Сомерсет Моэм

Время и книги

© The Royal Literary Fund

© Перевод. В. Бернацкая, 2013

© Школа перевода В. Баканова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Десять величайших романов человечества

Говорит мистер Моэм:

«…читатель должен получать от романа удовольствие. В противном случае роман ничего не стоит. Поэтому можно сказать, что каждый читатель сам себе лучший критик: ведь он один знает, что ему доставляет удовольствие, а что – нет…

Попробую определить, какие качества присущи хорошему роману. Его тема должна быть интересна большинству читателей… Сюжет должен быть ясным и убедительным, иметь начало, середину и конец, который логически вытекал бы из начала. Отдельным эпизодам следует быть правдоподобными и не только развивать тему, но и вырастать из нее. Созданные писателем образы должны обладать индивидуальностью, а их действия определяться характерами… И самое лучшее – если эти характеры будут интересными».

Десять величайших романов человечества

Мне хочется рассказать читателю, как случилось, что я написал эти эссе. Однажды, когда я еще находился в Соединенных Штатах, редактор «Редбук» попросил меня составить список романов, которые, на мой взгляд, были лучшими из лучших. Я выполнил его просьбу и больше об этом не думал.

В кратком пояснении к списку я написал: «Мудрый читатель получит огромное удовольствие от чтения этих книг, если он обладает полезным навыком пропускать лишнее». Через какое-то время американский издатель предложил мне переиздать эти романы, выпустив из них «лишние» куски, и снабдить каждый роман предисловием. Предложение меня заинтересовало, и я засел за работу. Большинство этих предисловий напечатали, некоторые появились в сокращенном виде в «Атлантик мантли», и так как оказалось, что читателей они заинтересовали, было решено удобства ради издать их в одной книге.

Первоначальный список претерпел одно изменение. Заканчивался список романом Марселя Пруста «В поисках утраченного времени», но по ряду причин в окончательный вариант он не вошел. Сожалений по этому поводу я не испытываю. Роман Пруста – величайший роман столетия – очень длинный, и даже при существенных сокращениях его невозможно привести к приемлемому объему.

Успех его был огромен, но пришел слишком быстро, и требуется время, чтобы потомки оценили роман по заслугам. Фанатичным поклонникам Пруста, к коим я причисляю и себя, интересно каждое его слово; однажды, прибегнув к гиперболе, я написал, что скорее предпочту заскучать над Прустом, чем стану приятно проводить время над книгой другого автора, однако теперь готов признать, что не все части романа равноценны. Мне представляется, что последующие поколения потеряют интерес к тем пространным описаниям, которые написаны Прустом под влиянием господствовавших в его время психологических и философских теорий. Некоторые из них уже признаны ошибочными. Думаю, тогда станет еще очевиднее, что он великий юморист и его талант создавать оригинальные, разнообразные и жизненные характеры ставят его на один уровень с Бальзаком, Диккенсом и Толстым. Конечно, могло случиться так, что в сокращенной версии романа опущенными оказались бы те места, которые со временем станут цениться меньше, а остались бы те, что являются сущностью произведения и представляют непреходящий интерес. «В поисках утраченного времени» по-прежнему был бы огромным романом, но и превосходным.

Окончательный список десяти лучших романов выглядит так:

«Том Джонс»,

«Гордость и предубеждение»,

«Красное и черное»,

«Отец Горио»,

«Дэвид Копперфилд»,

«Грозовой Перевал»,

«Госпожа Бовари»,

«Моби Дик»,

«Война и мир»,

«Братья Карамазовы».

Начнем с того, что признать существование десяти лучших романов человечества – явная нелепость. Нет десяти лучших романов. Не уверен, что можно говорить даже о сотне; если попросить пятьдесят человек, начитанных и культурных, выбрать сто лучших романов, то по меньшей мере двести или триста произведений будут упомянуты не один раз, и, думаю, что в этих пятидесяти списках, если их составят люди, говорящие на английском, найдут место и мои десять романов. Я делаю акцент на анг лоязычном читателе, потому что по крайней мере один из десяти романов – «Моби Дик» – мало известен образованной европейской публике, и у меня есть большие сомнения, что его знает в Германии, Испании или Франции кто-то, помимо студентов, изучающих английскую литературу. В восемнадцатом веке во Франции увлеченно читали английскую литературу, но с того времени вплоть до сегодняшнего дня французы перестали проявлять интерес к чему-либо, написанному за пределом их границы, и потому во французский список ста лучших романов войдут произведения или неизвестные в англоязычных странах, или малочитаемые.

Большой разброс мнений можно легко объяснить. Существует множество причин, по которым определенный роман может понравиться даже искушенному читателю, и тот отыщет в нем выдающиеся достоинства. Ведь он мог прочесть роман в определенный период своей жизни или при особых обстоятельствах, когда сочинение легко могло его растрогать или тема и место действия привлечь в результате личных склонностей или ассоциаций. Я допускаю, что страстный любитель музыки назвал бы «Мориса Геста» Генри Гендела Ричардсона[1] одним из десяти лучших романов, а уроженец «Пяти городов», восхищенный точностью, с какой Арнольд Беннетт[2] описал дух места и его обитателей, включил бы в список «Повесть о старых женщинах». Оба романа хороши, но я не думаю, что читатель с непредвзятым мнением назвал бы их среди десяти лучших. К некоторым книгам читателя влечет его национальность, по этой же причине он находит в них больше достоинств, чем остальная публика. В качестве примера скажу, что любой образованный француз, составляя подобный список, включил бы в него «Принцессу Клевскую» мадам де Лафайет, что было бы справедливо, ибо роман обладает выдающимися достоинствами. В литературе это первый психологический роман; сама история – трогательная и убедительная, характеры изображены тонко и изящно; роман написан с блеском и не затянут. Действие относится ко времени, хорошо известному каждому французскому школьнику – нравственное состояние общества знакомо ему по драмам Корнеля и Расина; ассоциации с наиболее великолепным периодом французской истории придают роману особый шарм, а сам он является весомым вкладом в этот золотой век французской литературы. Но английскому или американскому читателю герои могут показаться искусственными, их поведение – неестественным, а обостренное чувство чести, отношение к собственному достоинству – смешными. Я не говорю, что они правы, просто подобные читатели никогда не назвали бы этот роман в числе десяти лучших.

Но, как мне представляется, главной причиной такой разбросанности мнений по поводу достоинств разных романов является несовершенство самой романной формы. Не существует идеального романа. Во всех десяти, названных мною, есть к чему придраться, что я и собираюсь сделать в предисловиях к ним, потому что ничто не принесет больший вред читателю, чем неумеренная хвала, часто сопровождающая книги, обычно причисляемые к классике. Читатель видит, что тот и тот эпизоды совершенно неправдоподобны, вот эти характеры фальшивы, а некоторые описания скучны. Если он отличается вспыльчивым нравом, то станет кричать, что критики, заверившие его, что он прочтет шедевр, – сборище идиотов; если он человек скромный, то станет винить себя, решив, что роман выше его понимания; а если он упрямый и настойчивый, то добросовестно продолжит чтение, но удовольствия не получит. Однако от чтения читатель должен получать удовольствие. В противном случае роман ничего не стоит. Поэтому можно сказать, что каждый читатель сам себе лучший критик: ведь он один знает, что ему доставляет удовольствие, а что – нет. Никто не заставляет читать беллетристику. Критик может оказать помощь, указав, что, по его мнению (и в этом его важная функция), относится к достоинствам романа, который признан великим, и в чем его недостатки. Но, повторюсь, главное – предупредить читателя, что тому не следует искать в романе совершенства.

Перед тем как подробнее поговорить об этом, мне хочется сказать кое-что о читателях беллетристики. Романист имеет право требовать от них определенных вещей. Имеет право требовать определенного усердия, необходимого для прочтения книги в триста или четыреста страниц, и достаточного воображения, чтобы мысленно представить сцены, которыми писатель хочет их заинтересовать, и вдуматься в созданные образы. И наконец, романист имеет право ждать от своих читателей способности к сочувствию, иначе они не смогут сопереживать любви, печали, горестям, опасностям и приключениям героев романа. Если читатель не может отдать частицу себя, он не получит от романа то лучшее, что тот способен дать.

Сейчас я попробую определить, какие качества, на мой взгляд, присущи хорошему роману. Его тема должна быть интересна большинству читателей – не только определенному слою, будь то критики, профессора, интеллектуалы, водители грузовиков или посудомойки, – она должна быть интересной самым разным мужчинам и женщинам. Для ясности приведу пример: можно написать роман о системе Монтессори[3], чрезвычайно интересный педагогам, но я никогда не поверю, что он поднимется выше посредственного произведения. В хорошем романе сюжет должен быть ясным и убедительным, иметь начало, середину и конец, который логически вытекал бы из начала. Отдельным эпизодам следует быть правдоподобными и не только развивать тему, но и вырастать из нее. Созданные писателем герои должны обладать индивидуальностью, а их действия определяться характерами, чтобы читатель никогда не мог сказать: такой-то и такая-то никогда не поступили бы так, а напротив, сказал бы: как раз этого я и ждал от героев. И самое лучшее – если характеры героев будут интересными.

Флобер написал роман под названием «Воспитание чувств» – его превозносят многие замечательные критики, – сознательно сделав главным персонажем человека такого незначительного, такого невыразительного, что невозможно сопереживать ни тому, что он делает, ни тому, что с ним происходит; в результате, несмотря на неоспоримые достоинства книги, ее трудно читать. Думаю, мне следует объяснить, почему я утверждаю, что герои должны обладать индивидуальностью; от писателя трудно ожидать, чтобы он создал совершенно новые характеры: человеческая природа – вот материал, с которым он работает, и хотя существует множество типов людей самого разного общественного положения, все же эти типы не бесконечны, да и романы, рассказы, пьесы, эпопеи пишутся не одну сотню лет, и шанс, что писатель создаст принципиально новый характер, ничтожный. Окидывая беглым взглядом прош лую литературу, я вижу только один абсолютно оригинальный образ – Дон Кихота, но нисколько не удивлюсь, если какой-нибудь ученый критик отыщет в глубине веков его прототип. Можно считать, что автору повезло, если он сумел пропустить характеры через свою индивидуальность, – конечно, если та необычна, – и придать им обманчивый облик оригинальности.

Характер должен определять не только поведение, но и речь героя. Светская женщина должна говорить как светская женщина, проститутка – как проститутка, продавец мороженого – как продавец мороженого, адвокат – как адвокат. Диалогу не следует быть беспорядочным или выражать мысли самого автора; задача диалога – раскрыть характер говорящего и способствовать развитию действия. Описания должны быть живыми, относящимися к делу, и не длиннее, чем требуется для того, чтобы заинтересовать читателя, а ситуации, в которых действуют герои, – понятными и убедительными. Изложение – достаточно простым, чтобы роман мог с легкостью прочесть человек с рядовым образованием, а стиль – так подходить к содержанию, как хорошо сшитая туфелька – хорошенькой ножке. И конечно же, роман должен быть занимательным. Я заговорил об этом в конце, но это непременное качество, без которого все остальные теряют смысл. Никто, находясь в своем уме, не станет читать роман, чтобы чему-то научиться или получить назидание. Если читателю надо именно это, то он будет круглым дураком, если откроет роман, а не учебник или сборник проповедей.

Но даже если роман обладает всеми перечисленными качествами – а это весьма много, – в самой его форме, словно изъян в драгоценном камне, есть некий дефект, не позволяющий добиться совершенства. Жанр рассказа позволяет прочесть его – в зависимости от длины – за время от десяти минут до часа; в нем одна четкая тема – некое событие или несколько тесно связанных друг с другом событий, духовного или физического свойства, обретающих к финалу законченность. В идеале к рассказу нельзя ничего прибавить или от него убавить. Думаю, тут можно достичь совершенства, и более того, не сомневаюсь, что не составит труда собрать приличное количество рассказов, где это достигнуто. Но роман может быть любой длины – таким огромным, как «Война и мир», где на протяжении определенного времени происходят разные события и действует множество героев, или таким коротким, как «Кармен». И вот, чтобы повествование было правдоподобным, а характеры героев не казались фальшивыми, автор должен включать в текст некоторые факты, имеющие отношение к основной истории, но неинтересные сами по себе. События часто нужно отделять одно от другого временным отрезком, и автору приходится для равновесия придумывать в меру сил куски текста, которые заполнили бы лакуны. Такие куски называются вставками. Некоторые писатели стремятся обойтись без них и перескакивают, так сказать, от одного яркого события к другому, не менее яркому, но мне не приходит в голову ни один пример, когда такое решение привело бы к успеху. Большинство предпочитает вставки, добиваясь большего или меньшего успеха, однако очевидно, что в целом читать их будет утомительно.

Писатель – человек, у него есть свои увлечения и фантазии, а свободная форма романа – особенно если он написан на английском или русском языках, – дает возможность поговорить о том, что близко его сердцу, и редко у кого хватает силы духа или критического чутья понять: то, что интересно ему, не обязательно вставлять в роман, если в этом нет необходимости. Почти невероятно, чтобы писатель при его повышенной чувствительности не был подвержен модным влияниям своего времени, и потому он часто пишет о том, что при изменении моды теряет привлекательность. Позвольте привести пример: до девятнадцатого века романисты отводили пейзажу мало места – несколько слов, и все, но с приходом романтизма стало модным вводить в тест пространные описания ландшафта. Герой не мог пойти и купить в аптеке зубную щетку без того, чтобы автор не сообщил, как выглядели дома, мимо которых он проходил, и что продавалось в магазинах. Рассвет и закат, звездная ночь, безоблачное небо, растущая и убывающая луна, беспокойное море, снежные вершины гор, мрачные леса – все давало повод для бесконечных описаний. Многие из них были очень красивы, но совершенно излишни, и писатели не скоро поняли, что самый поэтический, великолепно написанный пейзаж выглядит неуместно, если в нем нет необходимости – то есть если он не способствует раскрытию сюжета и не рассказывает читателю нечто важное о героях. В этом еще одно несовершенство романной формы, но и оно не последнее – есть еще недостаток, которого не избежать. Так как роман – жанр, предполагающий достаточную длину произведения, он соответственно требует и определенного времени на написание – нескольких недель по меньшей мере, обычно нескольких месяцев, а иногда и лет. Невозможно находиться так долго под чарами вдохновения. Не люблю употреблять последнее слово. По отношению к прозе оно звучит несколько претенциозно, и я предпочел бы оставить его поэтам. Поэтическое искусство благороднее прозы, но у прозаиков есть компенсация: стихотворение, если оно не шедевр, остается неизвестным публике, а роман, даже не очень удачный, привлекает внимание. Но прозаик пишет под влиянием если не вдохновения, то того, что я, за неимением лучшего слова, назову подсознанием. Возможно, потому, что этот неопределенный термин, обозначающий нечто смутное, как нельзя лучше дает представление о писателе, который является активным деятелем, только пока не начал писать, ведь тогда он становится чем-то вроде пишущего под диктовку секретаря; он обнаруживает, что пишет о вещах, о которых даже не подозревал, что знает; к нему неизвестно откуда приходят удачные мысли, а неожиданные идеи сваливаются на него как нежданные гости. Не думаю, что тут замешана мистика: неожиданные идеи – несомненно, результат прошлого жизненного опыта; удачные мысли возникают от ассоциаций, а вещи, о которых он думал, что их не знает, хранились в тайниках памяти. Подсознание вынесло их на поверхность, и они спокойно потекли с пера на бумагу. Однако подсознание своевольно и несговорчиво, на него нельзя давить и его не разбудишь никаким усилием воли; оно похоже на ветер, который дует, куда хочет, и на дождь, который равно поливает и правого и виноватого. У опытного писателя есть разные способы добиться его помощи, но иногда подсознание упрямится. Предоставленному самому себе – а в такой затяжной работе, как написание романа, это случается часто, – писателю остается только положиться на упорство и трудолюбие и на свой опыт. Будет чудом, если при помощи только этих качеств ему удастся удержать внимание читателя.

Когда я прикинул, сколько препятствий приходится преодолевать прозаику, скольких ловушек избегать, меня перестало удивлять несовершенство даже великих романов. Напротив, меня удивляло, когда недостатков было не так много. В основном по этой причине невозможно отобрать десять романов и сказать, что именно они лучшие. Могу назвать еще десять, которые по-своему не хуже тех, что я отобрал: «Анна Каренина», «Преступление и наказание», «Кузина Бетти», «Пармская обитель», «Доводы рассудка», «Тристрам Шенди», «Ярмарка тщеславия», «Миддлмарч»[4], «Послы»[5], «Жиль Блаз». Я могу привести убедительные причины, почему отобрал первые десять, и не менее убедительные, почему отобрал только что названные. Мой выбор случаен.

В прошлом читатели предпочитали длинные романы и автору подчас приходилось готовить для печатного станка больше материала, чем того требовал сюжет. Но нашелся простой выход. Автор вставлял в текст романа отдельные истории, иногда настолько длинные, что они тянули на новеллы, – вставки не имели ничего общего с основной темой или в лучшем случае – самое отдаленное касательство. Ни один писатель не делал этого с большей беспечностью, чем Сервантес в «Дон Кихоте». К этим вставкам всегда относились как к бесполезным пустотам в бессмертном творении, сейчас их пробегают глазами в раздражении. Современники критиковали писателя за это, и во второй части романа он изжил эту дурную привычку, совершив то, что обычно считается невозможным: продолжение романа лучше первой части; однако это не помешало преуспевающим писателям (которые, несомненно, не читают критику) пользоваться привычным приемом, дающим им возможность передать книгопродавцам объемный том, подходящий для продажи. В девятнадцатом столетии новые способы публикации принесли писателям очередные искушения. Ежемесячные журналы, отводящие много места тому роду литературы, который пренебрежительно зовется «легким», стали процветать, давая авторам возможность представлять свою работу публике частями с выгодой для себя. Приблизительно в то же время издатели поняли, что имеет смысл издавать романы популярных писателей в ежемесячных выпусках. В обоих случаях авторы были обязаны предоставить к сроку определенное количество страниц. Подобная система располагала к нетребовательности к себе и многоречивости. Во Франции, где платили по строчкам, авторы не колеблясь писали их как можно больше. Таким образом они зарабатывали на жизнь, но даже в этом случае гонорары были невысоки. Однажды Бальзак, побывав в Италии и находясь под сильным впечатлением от увиденных картин (а кто бы остался равнодушным?), прервал сюжетную линию романа и вставил в текст ни больше ни меньше как статью об этих картинах. По признанию авторов таких сериалов, иногда даже лучшие из них – Диккенс, Теккерей, Троллоп – считали ненавистной обязанностью в срок сдать очередную главу. Неудивительно, что они раздували текст, перегружая его не относящимися к делу эпизодами. Однажды печатники предупредили за короткий срок Диккенса, что в очередном ежемесячнике ему отвели два листа, шестнадцать страниц, и ему пришлось сесть за работу и вымучивать из себя текст, стараясь, чтобы тот был как можно пристойнее. Диккенс уже изрядно поднаторел в такой работе, и совершенно очевидно, что первым делом он написал страницы, которые были важны для продолжения основной темы романа.

Но у читателя нет никаких причин мириться с недостатками романа – не важно, присущи они изначально его форме, проистекают от слабости писательского дара, или от моды, или от способа печати. Для нормального читателя чтение романа – не работа. Для него чтение – развлечение. Он хочет уйти от своих проблем и готов погрузиться в жизнь героев, увидеть, как они поведут себя в данных обстоятельствах и что с ними случится; он сочувствует их невзгодам и радуется успехам; он ставит себя на их место и в какой-то степени живет их жизнью. Их мировоззрение, отношение к важным вопросам человеческой мысли, высказанные в словах или показанные в действиях, вызывают в нем удивление, удовольствие или негодование. Однако он инстинктивно чувствует, что именно ему интересно, и выискивает это так же уверенно, как собака лисий след. Иногда из-за просчета автора он теряет след на какое-то время, пока вновь не нападает на него. Остальное приходится читать по диагонали.

Всем свойственно пропускать какие-то куски текста, но делать это без потерь трудно. Насколько мне известно, некоторые люди от природы обладают даром динамического чтения, но его можно обрести и тренировкой. Доктор Джонсон[6] мастерски им владел, и Босуэлл[7] рассказывает, что «у того была удивительная способность с первого взгляда понять, что есть главное в любой книге, не тратя времени на чтение ее с начала до конца». Но Босуэлл, несомненно, имел в виду научную литературу; что до романа, то если читать его трудно, лучше не читать вовсе. Однако, к сожалению, из-за несовершенства формы, присущего роману, из-за просчетов автора или способов публикации лишь небольшое число романов можно прочесть полностью с неослабевающим интересом. Перескакивать с одного места на другое – возможно, плохая привычка, но она навязана читателю. Впрочем, когда читатель начинает опускать то одно, то другое место, он может пропустить многое, что было бы интересно узнать.

Читатели прошлых времен, похоже, обладали большим терпением, чем нынешние. Развлечений было немного, и они могли читать длинные романы, что теперь делать довольно трудно. Прежних читателей не раздражали отступления и несоответствия, разбивавшие повествование. Но некоторые из романов с подобными недостатками – одни из лучших, что были написаны. Печально, что по этой причине их будут все реже читать.

Эта книга была задумана с тем, чтобы заставить читателей познакомиться с ними. Была предпринята попытка убрать из выбранных десяти романов то, что не относится непосредственно к истории, которую рассказывает автор, к его мыслям по этому поводу и раскрытию созданных образов. Некоторые изучающие литературу студенты, профессора и критики воскликнут: ужасно, когда калечат шедевр, его надо читать в том виде, в каком он написан. Но делают ли это они сами? Думаю, они прибегают к динамическому чтению, пропуская ненужное, – возможно, они отточили навыки такого чтения для своей пользы, но большинство людей не умеют этого, и будет лучше, если это сделает за них кто-то, обладающий вкусом и интуицией. Если он справится с этой работой, то подарит читателю роман, который тот прочтет, наслаждаясь каждым словом.

О «Дон Кихоте» Кольридж сказал, что роман надо один раз прочесть внимательно, а впоследствии только в него заглядывать, то есть косвенно подтвердил, что некоторые части в нем скучны и даже нелепы, и читать их снова – пустая трата времени. Это великий и значительный роман, и профессионально изучающий литературу студент должен, без сомнения, один раз прочесть его целиком (лично я прочел его от корки до корки три раза), но я убежден, что обычный читатель, читающий для своего удовольствия, ничего не потеряет, пропустив скучные места. Напротив, тем больше он насладится теми частями книги, где происходят приключения, а благородный рыцарь и его практичный оруженосец ведут между собой забавный и трогательный разговор. Есть еще один роман, тоже весьма значительный, хотя назвать его великим будет большой натяжкой. Это «Кларисса» Сэмюэла Ричардсона, справиться с объемом которого могут только самые стойкие приверженцы романа. Не думаю, что я когда-нибудь прочел бы его, если бы случайно не наткнулся на сокращенный вариант. Работа по сокращению романа была проделана очень искусно, и у меня не возникло чувства, что нечто важное упущено.

В сокращениях нет ничего предосудительного. Не сомневаюсь, что любая увидевшая сцену пьеса в процессе репетиций подвергалась большей или меньшей переработке.

Не вижу причин, почему с романом нельзя поступить так же. Ведь мы знаем, что в большинстве издательств есть штат редакторов, в чьи обязанности входит работа с рукописью, после чего книга обычно становится лучше. Если читатели начнут читать великие романы, которых не знали раньше, пока из них не выбросили куски, подобно тому, как с дерева спиливают сухие ветви, значит, усилия издателей и редакторов оправданны. Читатели не потеряли ничего важного – в книгах все сохранилось, и они получат полноценное интеллектуальное наслаждение.

Лев Толстой и «Война и мир»

Я считаю Бальзака величайшим романистом всех времен и народов, но самым великим романом – «Войну и мир» Толстого. Не было раньше и, по моему убеждению, не будет и впредь романа столь всеобъемлющего, действие которого – с огромным количеством героев – разворачивается в исключительно важный исторический период. Его справедливо называют эпопеей. Не знаю другого произведения, которое, не лукавя, можно было бы так же охарактеризовать. Страхов, друг Толстого и замечательный критик, выразил свое мнение в нескольких выразительных предложениях: «Полная картина человеческой жизни. Полная картина тогдашней России. Полная картина того, что можно назвать историей и борьбой народов. Полная картина всего, в чем люди полагают свое счастье и величие, горе и унижение. Вот что такое «Война и мир».

Когда Толстой начал писать роман, ему было тридцать шесть – возраст, когда творческая активность находится на самом пике, – закончил его только через шесть лет. Выбранное им время действия – наполеоновские войны, кульминация – вторжение Наполеона в Россию, пожар Москвы, отступление и разложение французского войска. В начале работы Толстой собирался написать роман из семейной жизни мелкопоместного дворянства, а исторические события должны были служить всего лишь фоном. Предполагалось, что герои романа, переживая испытания, духовно растут и в конце, очистившись после многих страданий, находят покой и счастье в лоне семьи. Однако во время работы Толстой стал уделять все больше внимания титанической битве противоборствующих сил и, основываясь на обширных знаниях, создал свою философию истории, о которой я вкратце скажу позже.

Считается, что в романе около пятисот персонажей. Все они четко охарактеризованы и ясны для читателя. Уже это большое достижение. Внимание автора сосредоточено не на двух или трех героях, как в большинстве романов, и даже не на одной группе, а на членах четырех аристократических семейств – Ростовых, Болконских, Курагиных и Безуховых. Трудность, которую всегда испытывает романист, если тема затрагивает судьбы больше чем одной группы людей, заключается в сложности мотивированного переключения действия из одной среды в другую, переключения естественного, чтобы его приняли. Тогда читатель понимает, что в течение некоторого времени ему рассказывали то, что необходимо знать об одной группе персонажей, и теперь готов выслушать, как обстоят дела у других, о судьбе которых он все это время ничего не знал. В целом Толстому удается делать это так органично, что кажется, будто нить повествования не прерывается.

Как и большинство писателей, Толстой создавал персонажей, используя черты людей, которых знал или о которых слышал; конечно, он использовал их только как типажи, и, как только включал воображение, они становились его творениями. По слухам, образ расточительного графа навеян дедом, Николая Ростова – отцом, а трогательной и пленительной княжны Марьи – матерью. Создавая образы двух мужчин, которых можно назвать главными героями романа, – Пьера Безухова и князя Андрея, – Толстой, по мнению многих, имел в виду себя; зная его противоречивую личность, предположить такое вовсе не странно: на примере этих полярных персонажей он хотел прояснить и постичь собственный характер. Пьер и князь Андрей сходны в том, что, как и Толстой, ищут внутренней гармонии, задаются вопросом, в чем тайна жизни и смерти, и не находят на него ответа; в остальном это совершенно разные люди. Князь Андрей – личность романтическая, он галантный кавалер, у него сильно выражено чувство собственного достоинства, он благороден и в то же время заносчив, деспотичен, нетерпим и безрассуден. Но, несмотря на все свои недостатки, он обладает притягательной силой, чего не скажешь о Пьере. Пьер – добрый, сентиментальный, щедрый, скромный, благородный и самоотверженный и одновременно слабый, нерешительный, доверчивый, его так легко обмануть, что это начинает раздражать. Его стремление творить добро, самому быть добрым вызывает сочувствие, но так ли необходимо делать его дураком? А главы, где в поисках ответа на мучающие его загадки бытия он присоединяется к «вольным каменщикам», одни из самых скучных в романе.

Они оба влюблены в Наташу, младшую дочь графа Ростова – самый пленительный образ юной девушки в литературе. Нет более трудной задачи, чем написать портрет девушки – обворожительной и в то же время интересной. В литературе такие девушки обычно бесцветны (Эмилия в «Ярмарке тщеславия»), самоуверенны (Фанни в «Мэнсфилд-парке»), слишком уж умны (Констанция Дарем в «Эгоисте») или слегка простоваты (Дора в «Дэвиде Копперфилде»), они или глупенькие кокетки, или невинны до умопомрачения. Вполне объяснимо, что писателю трудно дается такой характер: ведь в юном возрасте личность еще не сформировалась. Подобным образом и художник может сделать портрет значительным, только если превратности судьбы, размышления, любовь и страдания наложили на него свою печать. Рисуя юную девушку, самое большее, чего он может достичь, – это передать на холсте прелесть и красоту юности. Но Наташа совершенно естественна. Она мила, впечатлительна, полна сочувствия, своевольна, по-женски идеалистична, вспыльчива, сердечна, упряма, капризна – и всегда очаровательна. Толстой создал много женских образов, все они удивительно жизненны, однако ни одна так не пленяет сердце читателя, как Наташа.

В такой огромной книге, как «Война и мир», которая так долго создавалась, неизбежно найдутся места, написанные автором недостаточно ярко и живо. Я уже говорил, что скучна и затянута история взаимоотношений Пьера и масонов, а к концу романа, как мне кажется, Толстой несколько утратил интерес к своим героям. У него сложилась собственная философия истории, которую кратко можно изложить так: не великие люди оказывают влияние на течение событий, а некая заключенная в народах сила, подспудно ведущая их к победе или поражению. Александр, Цезарь, Наполеон – всего лишь подставные фигурки, символы несущей их силы, которую они не могут контролировать и которой не могут сопротивляться. Наполеон выигрывал сражения не благодаря своему стратегическому дару и большой численности войска, ведь его приказы не исполнялись, и не потому, что изменилась ситуация или ответный удар не нанесли во время, а потому, что враг был убежден: битва проиграна, и бежал с поля боя. Для Толстого герой войны – главнокомандующий Кутузов, потому что он ничего не делает, избегает решительной битвы и просто ждет, когда французская армия сама себя уничтожит. Возможно, здесь, как и во всех других теориях Толстого, изрядная доля истины перемешана с изрядной долей заблуждения – примером может служить его эстетический трактат «Что такое искусство», – но я не могу считать себя экспертом в этом вопросе. Допускаю, что именно для подтверждения своей теории он посвятил так много глав подробному описанию отступления французской армии из Москвы. С исторической точки зрения это, наверное, хорошо, но с литературной – не очень.

Но если художественная мощь Толстого убывает в последней части его великого романа, то она с лихвой возвращается к нему в эпилоге. Великолепная находка. И до него романисты обычно рассказывали читателю, что произошло с главными героями после того, как закончилась основная история. Ему сообщали, что герой и героиня жили счастливо и благополучно, информировали о количестве детей; главный же негодяй, если его не успели прикончить до конца романа, прозябал в нищете, женившись на ворчливой карге, – то есть получал по заслугам. Такой эпилог носил формальный характер, был не больше одной-двух страниц, оставляя у читателя впечатление, что автор снисходительно бросил ему на прощание кость. Толстой же написал по-настоящему важный эпилог. Прошло семь лет, и мы оказываемся в доме Николая Ростова, старшего сына графа, женатого на богатой женщине и имеющего детей; к ним приехали погостить Пьер и Наташа. Наташа замужем, и у нее тоже есть дети. Но их высокие стремления, жизненная активность сменились скучным, обеспеченным, спокойным существованием. Они любят друг друга, но ох какими неинтересными они стали, какими заурядными! После всех перипетий, после пережитых страданий и боли они превратились в самодовольных людей среднего возраста. Нежная, непредсказуемая, очаровательная Наташа стала рачительной матерью семейства. Отважный и благородный Николай Ростов – теперь самоуверенный хозяин поместья, а Пьер, все такой же толстый и добродушный, нисколько не поумнел. Счастливый конец – глубоко трагичен. Не думаю, чтобы Толстой писал эпилог, испытывая при этом горечь, просто он знал, что все к этому приходят, и говорил правду.

Толстой вышел из среды, где не часто рождаются известные писатели. Самый младший из пятерых детей графа Николая Толстого и княжны Марии Волконской родился в Ясной Поляне, родовом имении матери. Родители умерли, когда он был еще ребенком. Сначала он учился дома, потом в Казанском и Петербургском университетах. Студент он был плохой и диплома нигде не получил. Родственные связи открыли ему двери аристократических домов; он посещал балы, званые вечера и приемы – сначала в Казани, потом в Санкт-Петербурге и Москве. Служил на Кавказе и участвовал в Крымской войне.

В то время он много пил и играл в азартные игры; однажды, чтобы отдать карточный долг, ему пришлось продать дом в Ясной Поляне, доставшийся по наследству. Страстный по натуре, на Кавказе он зара зился гонореей. Из дневников видно, что после ночного кутежа, ночи за картами, или с женщинами, или пирушки с цыганами, – последнее, если судить по русской литературе, наивно считается, или считалось, отличным времяпрепровождением, – его мучили угрызения совести; однако, когда подворачивался случай, все повторялось. Физически крепкий, он мог без устали шагать весь день или провести десять – двенадцать часов в седле, но роста был небольшого и невзрачной наружности. «Я знал, что некрасив, – писал он. – Были минуты, когда меня охватывало отчаяние: я думал, что нельзя быть счастливым на земле человеку с таким широким носом, толстыми губами и маленькими серыми глазками; и я просил Бога совершить чудо и сделать меня красивым, за красивое лицо я отдал бы все, что у меня есть и что будет в будущем».

Он не знал, что нелюбимое им некрасивое лицо излучает духовную силу, делавшую его бесконечно привлекательным. Не видел своего взгляда, придававшего обаяние облику. В то время он элегантно одевался (надеясь, как бедняга Стендаль, что модная одежда компенсирует некрасивость), не забывая о своем высоком социальном положении. Один из студентов, учившихся с ним в Казанском университете, пишет: «Я избегал графа, который в нашу первую встречу вызвал у меня неприязнь холодным высокомерием, жесткой щетиной волос и пронзительным взглядом полуприкрытых глаз. Раньше я никогда не встречал молодого человека с таким холодным и – непонятным для меня – надменным и самодовольным видом… Он едва ответил на мое приветствие, словно желал показать, что у нас разное положение…» И в армии он смотрел на товарищей-офицеров со снисходительным презрением. «Сначала, – писал Толстой, – многое шокировало меня в обществе, но постепенно я привык, хотя и не сближался с этими господами. Я нашел золотую середину – ни высокомерия, ни фамильярности».

Служа на Кавказе и впоследствии в Севастополе, Толстой написал несколько очерков и рассказов, а также идеализированное описание своего детства и ранней юности; напечатанные в журнале, они вызвали у публики живой интерес, и когда он вернулся с войны, его тепло приняли в Петербурге. Однако ему не понравились люди, с которыми он познакомился. Да и он им не приглянулся. Убежденный в собственной искренности, Толстой всегда сомневался в искренности других, о чем без тени сомнения им сообщал. Мнение рождалось у него мгновенно – он его никогда не вынашивал. Он был несдержан, груб в возражениях и высокомерно безразличен к чувствам других людей. Тургенев говорил, что ничто не приводило его в такое замешательство, как инквизиторский взгляд Толстого, который вкупе с несколькими едкими словами мог привести человека в ярость. Толстой плохо переносил критику, и когда случайно прочитывал в печати неодобрительный отзыв о себе, сразу посылал автору вызов, и его друзьям стоило большого труда предотвратить дуэль по пустячному поводу.

В это время Россия переживала всплеск либерализма. На повестке дня стоял срочный вопрос об освобождении крестьян, и Толстой, проведя несколько месяцев в столице в легкомысленных забавах, вернулся в Ясную Поляну с твердым намерением освободить своих крепостных, но те, боясь подвоха, отказались. Тогда он открыл для крестьянских детей школу. Его методы были революционные. Ученики имели право не ходить в школу, а находясь в ней, не слушать учителя. Не существовало никакой дисциплины, отсутствовали наказания. Толстой проводил с детьми весь день – учил, а вечером играл с ними, рассказывал разные истории и пел песни.

Приблизительно в то же время у Толстого началась связь с женой его крепостного, в результате чего родился сын. В более поздние годы незаконнорожденный Тимофей служил кучером у одного из младших сыновей графа. Биографам этот факт представляется любопытным: у отца Толстого тоже был незаконнорожденный сын, который также служил кучером в семье Толстых. Лично мне это кажется своего рода моральной черствостью. Скорее можно было бы предположить, что Толстой, с его обостренной чувствительностью, с твердой решимостью вывести крепостных из их униженного положения, дать им образование, приучить к чистоте, порядочности, самоуважению, – что-то сделает и для собственного сына. У Тургенева тоже был незаконнорожденный ребенок, девочка, но он заботился о ней, нанял учителей, был серьезно озабочен ее благополучием. Неужели Толстой не испытывал смущения, видя на облучке родного сына, который везет брата, законного наследника?

Одна из особенностей толстовского темперамента – его способность страстно увлекаться новым делом, но со временем неизбежно остывать. Не ослабное упорство – не его добродетель. Два года он руководил школой в Ясной Поляне, но потом счел результаты своей деятельности неудовлетворительными и закрыл ее. Он устал, испытывал недовольство собой и плохо себя чувствовал. Позднее он писал, что мог впасть в отчаяние, если бы не оставалась еще одна, не исследованная им сторона жизни, позволявшая надеяться на счастье, – женитьба.

И Толстой решился на эксперимент. Ему тогда было тридцать четыре года. Он женился на Соне, восемнадцатилетней девушке, младшей из двух дочерей доктора Берса, известного московского врача и старого друга семьи. Молодые поселились в Ясной Поляне. За первые одиннадцать лет супружеской жизни графиня родила восемь детей и пять за последующие пятнадцать.

Толстой любил лошадей, хорошо ездил верхом, и еще он страстно любил охоту. Он навел порядок в хозяйстве и купил новые имения к востоку от Волги, став собственником шестнадцати тысяч акров земли. Жизнь протекала в обычном для его круга русле. В России многие дворяне в юные годы играли по крупной, пьянствовали и развратничали, потом женились, заводили детей и, остепенившись, уединялись в своих имениях, ездили верхом, охотились; довольно многие разделяли либеральные взгляды Толстого – их мучило невежество крестьян, чудовищная бедность и нищета, в какой те жили, и они искали пути улучшения положения своих крепостных. Толстой отличался от них только тем, что за это время написал два великих романа – «Войну и мир» и «Анну Каренину». Как такое могло случиться, покрыто тайной; это так же необъяснимо, как написание сыном и наследником ограниченного сассекского помещика «Оды западному ветру»[8].

В молодости Соня Толстая, по-видимому, была привлекательной девушкой. Грациозная фигура, красивые глаза, слегка крупноватый нос и темные, блестящие волосы. В ней была жизненная сила, задор, она обладала красивым голосом. Толстой долгие годы вел дневник, где писал не только о своих мыслях и надеждах, мольбах и самообвинениях, но также и о проступках – сексуального и прочего характера. Желая ничего не скрывать от будущей жены, он при обручении дал ей прочитать этот дневник. Чтение ее потрясло, но после проведенной в слезах бессонной ночи она вернула дневник со словами прощения. Она простила, но не забыла. Оба были невероятно эмоциональны – как говорится, с характером. Обычно под этим подразумевают, что такие люди обладают некоторыми неприятными чертами. Графиня была придирчивая, властная и ревнивая; Толстой – резкий и нетерпимый. Он настоял, чтобы жена сама кормила грудью детей, – она повиновалась с радостью, но однажды, когда при рождении одного из них груди ее воспалились, и пришлось взять кормилицу, муж несправедливо рассердился на нее. Супруги часто ссорились и бурно мирились. Они очень любили друг друга, и в целом их брак был счастливым. Толстой много работал и неустанно писал. У него был неразборчивый почерк, но графиня, переписывавшая все, что он писал, преуспела в его расшифровке, и даже понимала значение торопливых записей и незаконченных предложений. Говорят, что «Войну и мир» она переписала семь раз.

Профессор Симмонс так описал день писателя: «Вся семья собралась за завтраком, остроты и шутки хозяина оживляют беседу. Но вот он встает со словами: «Пора приниматься за работу», – и скрывается в кабинете, обычно захватив с собой стакан крепкого чаю. Никто не осмеливается его беспокоить. После полудня он выходит, чтобы размяться, – на пешую или конную прогулку. В пять возвращается – к обеду, жадно ест, а когда утолит голод, развлекает всех присутствующих живыми впечатлениями от сегодняшней прогулки. После обеда он снова удаляется в кабинет и читает там до восьми, а потом присоединяется к родным и гостям, пьющим чай в гостиной. Часто там звучит музыка, читают вслух или затевают разные игры для детей».

Это была деятельная, полезная и счастливая жизнь, и казалось, нет никаких причин, чтобы она не продолжалась еще много лет в таком же приятном и размеренном духе: Соня рожала детей, ухаживала за ними, вела дом, помогала мужу в работе, а Толстой ездил верхом, охотился, занимался хозяйством и писал книги. Он был на пороге пятидесятилетия – опасного возраста для мужчины. Молодость осталась позади, и, оглядываясь назад, спрашиваешь, чего стоила твоя жизнь, а глядя вперед, видишь приближение старости и никаких особых перспектив. И еще страх, преследовавший Толстого всю жизнь, – страх смерти. От смерти никто не уйдет, и большинство поступают разумно, вспоминая о ней только в моменты опасности или серьезной болезни. Но Толстой о ней никогда не забывал. Вот как он описывает в «Исповеди» свое умонастроение того времени: «Пять лет тому назад со мною стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: зачем? Ну а потом? Я чувствовал, что под моими ногами пропасть. То, чем я жил, больше не существовало, жить было незачем.

Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать – и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать, но жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным.

И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми – десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий.

Душевное состояние это выражалось для меня так: жизнь моя есть какая-то кем-то сыгранная надо мной глупая и злая шутка»[9].

Еще в детстве он перестал верить в Бога, но утрата веры сделала его несчастным и неудовлетворенным: ведь у него не было теории, которая помогла бы ему разгадать загадку жизни. Он спрашивал себя: «Почему я живу, и как мне следует жить?» Ответа не было. Теперь он вновь поверил в Бога, придя к вере рациональным путем, что довольно странно для такого эмоционального человека. «Если я существую, – писал Толстой, – значит, тому должна быть причина, и для всех причин тоже должна быть причина. И первопричина всего – то, что люди называют Богом». Это одно из старейших доказательств существования Бога. Толстой не верил в связь между Богом и отдельным человеком и тогда еще не верил в загробное существование, хотя позднее, когда он пришел к выводу, что Личность – часть Бесконечности, ему показалось невероятным, чтобы она умирала вместе с телом. На какое-то время он примкнул к Русской православной церкви, но его оттолкнуло то, что жизнь образованных людей не соответствовала исповедуемым ими принципам, и он понял, что не может верить всему, чего от него ждут. Он был готов принять только то, что было достоверно в простом, буквальном смысле, и стал присматриваться к верующим среди бедных, простых, неграмотных людей, и чем больше он узнавал их жизнь, тем больше убеждался, что, несмотря на суеверия и предрассудки, их вера истинна, потому что необходима: только она вносит смысл в их существование и дает силы жить.

Минули годы, пока Толстой окончательно не выработал свое мировоззрение, и эти годы прошли в мучительных размышлениях и исследованиях. Трудно кратко и точно изложить его взгляды, и я приступаю к такой попытке с большим сомнением. Толстой отвергает все таинства, утверждая, что о них ничего не говорится в учении Христа и они служат только для сокрытия истины; отвергает как очевидный абсурд и оскорбление человеческого разума богословскую систему, в которой излагается христианская доктрина, и приходит к убеждению, что истина кроется только в словах Христа. Он верит, что смысл Его учения лежит в правиле: не сопротивляйтесь злу; заповедь не давать клятв, он распространяет не только на часто повторяемые слова-паразиты, а на любые клятвы – при даче свидетельских показаний, при произнесении воинской присяги; а наказ любить врагов ваших, благословлять проклинающих вас, по его мнению, запрещает защищать страну от врагов или оказывать сопротивление при нападении. Для Толстого естественно жить согласно своим принципам: если он пришел к заключению, что смысл христианства в любви, смирении, самоотречении и воздаянии добром за зло – значит, он должен отказаться от радостей жизни, трудиться, смирять себя, страдать и быть милосердным.

Соня Толстая, благочестивая прихожанка православной церкви, настаивала, чтобы ее дети получили религиозное воспитание, и, как могла, исполняла в этой области свой долг, наложенный на нее Провидением. Она не обладала глубокой духовностью – у нее было слишком мало для этого времени: так много рожала она детей, вскармливала их грудью, следила за их воспитанием, и еще вела большое хозяйство. Она не понимала и не симпатизировала смене мировоззрения мужа, но относилась к этому терпимо. Однако ее стало раздражать, когда духовные перемены стали отражаться на его поведении, и она открыто это показывала. Теперь Толстой считал, что его долг – как можно меньше прибегать к услугам других: он топил печь, носил воду и сам чинил одежду. Чтобы зарабатывать на хлеб своими руками, он научился у сапожника тачать сапоги. В Ясной Поляне он трудился наравне с крестьянами – пахал, убирал сено и колол дрова; графиня всего этого не одобряла: она считала, что с утра до вечера он занимается вредной физической работой, какую даже у крестьян делают молодые люди.

«Ты, конечно, скажешь, – писала она мужу, – что такая жизнь соответствует твоим убеждениям и что тебе она нравится. Это другое дело, и я могу только сказать: получай удовольствие! Но в то же время меня огорчает, что такой могучий интеллект тратится на колку дров, разжигание самоваров и шитье обуви. Как отдых или смена деятельности – это прекрасно, но не как самостоятельное занятие». И в этом она права. Со стороны Толстого было непростительной глупостью думать, что физический труд благороднее умственного. Даже если он считал, что безнравственно писать романы для праздного чтения богатых людей, трудно поверить, что он не мог найти занятия, где требовалась бы большая сообразительность, чем в сапожном деле, – тем более что обувь у него получалась плохая, и люди, которым он ее дарил, не могли ее носить. Толстой стал одеваться как крестьянин, ходил неряшливый и неопрятный. Рассказывают, что однажды он пришел обедать после того, как грузил навоз, и от него так дурно пахло, что пришлось открыть все окна. Он перестал охотиться, хотя в прошлом был страстным охотником, и стал вегетарианцем, протестуя против убийства животных для еды. Толстой уже давно мало пил, а теперь совсем перестал и в конце концов после продолжительной борьбы бросил курить.

К этому времени подросли дети, и ради их образования, а также потому, что старшей дочери Тане пора было выезжать в свет, графиня настояла, чтобы семья провела зиму в Москве. В Москве Толстого потряс контраст между роскошью богачей и нищетой бедняков. «Я чувствовал, и чувствую, и не перестану чувствовать, – писал он, – что, пока у меня есть избыток пищи, а другие голодают, пока у меня два пальто, а у других ни одного, я участвую в постоянно возобновляемом преступлении». Тщетно говорили ему, что богатые и бедные всегда существовали и всегда будут существовать; он чувствовал, что это неправильно. После посещения ночлежки для бездомных он был так потрясен увиденным, что ему было стыдно идти домой и есть обед из пяти блюд, который подавали лакеи в ливреях, в белых бабочках и белых перчатках. Толстой пробовал раздавать деньги беднякам, обращавшимся за помощью в нужде, но пришел к выводу, что выпрашиваемые деньги приносят больше вред, чем добро. «Деньги – зло», – говорил он. – И дающий деньги творит зло». Отсюда один шаг до убеждения, что собственность безнравственна и обладание ею – тоже.

Для такого человека, как Толстой, следующий шаг очевиден: он решил освободиться от всего, чем владел; но на этом пути его ждал яростный конфликт с женой, у которой не было никакого желания становиться нищей и оставлять детей без копейки. Она грозила подать судебный иск о признании его недееспособным, и после долгих ожесточенных споров Толстой предложил перевести на нее все имущество. Жена отказалась, и тогда он разделил состояние между ней и детьми. Так как подобные споры не раз возобновлялись, он предпринял попытку покинуть дом и жить среди крестьян, но вернулся с пути, понимая, какую боль причинит жене его уход. Он продолжал жить в Ясной Поляне, страдая от окружавшего его умеренного комфорта, однако пользовался им. Разногласия продолжались. Толстой не одобрял традиционное образование, которое графиня давала детям, и не мог ей простить, что она помешала распорядиться собственностью, как ему хотелось.

После духовного переворота Толстой прожил еще тридцать лет, но у меня нет возможности подробно рассказывать об этом периоде. Приходится опустить многое, хотя это не лишено интереса. Толстой становится общественным деятелем и приобретает известность не только как великий русский писатель, но и как всемирно знаменитый романист, педагог и моралист. Люди, стремившиеся жить в соответствии с его взглядами, создавали колонии. Они терпели неудачи, когда пытались применить на практике теорию непротивления злу, и история их злоключений одновременно поучительна и комична.

Из-за подозрительности Толстого, резкости суждений, нетерпимости, нескрываемого убеждения, что несогласие с ним проистекает только из низких мотивов, у него осталось мало друзей, но по мере роста его славы в Ясную Поляну устремились студенты, паломники, приезжавшие поклониться святым местам России, туристы, поклонники и ученики, богатые и бедные, аристократы и обычные люди.

Как я уже говорил, Соня Толстая была ревнивая собственница, она всегда хотела единолично владеть мужем и возмущалась нашествием чужаков. Ее терпение подвергалось жестокому испытанию: «Познакомив людей со своими прекрасными мыслями, – писала она, – и пережив прилив сентиментальных чувств к себе, он продолжал вести прежнюю жизнь – любил вкусно поесть, катался на велосипеде, ездил верхом, испытывал вожделение». В другой раз она написала в дневнике: «Не могу удержаться от жалоб, потому что все эти вещи, которые он осуществляет на практике ради счастья человечества, так усложняют существование, что мне все труднее жить. Из-за его вегетарианства приходится готовить два обеда, что дороже и больше загружает прислугу. Его проповеди любви и добра оборачиваются равнодушием к собственной семье и вторжением в наш домашний круг разного сброда».

Одним из первых разделил взгляды Толстого молодой человек по фамилии Чертков. Этот богатый гвардейский капитан, поверив в принцип непротивления, вышел в отставку. Честный человек, идеалист и энтузиаст, он, однако, обладал властным характером и уникальной способностью подчинять людей своей воле; по словам Элмера Мода[10], все, кто вступал с ним в контакт, становились орудием в его руках, а те, кто спорил с ним, в конце концов уходили. Между ним и Толстым возникла сильная привязанность, конец которой положила смерть писателя; Чертков оказывал на Толстого сильное влияние, что приводило в ярость графиню.

Большинству друзей взгляды Толстого казались чересчур радикальными; Чертков же постоянно побуждал его идти дальше и применять свои принципы на практике более решительно. Поглощенный духовным совершенствованием, Толстой забросил управление имениями, и теперь они приносили не триста тысяч долларов, как раньше, а всего двадцать пять тысяч. Этого явно не хватало на ведение домашнего хозяйства и на образование кучи детей. Графиня убедила мужа передать ей права на все написанное им до 1881 года и на взятые в долг деньги развернула собственное дело по изданию книг мужа. Дело так процветало, что ей хватило на все. Это противоречило убеждению Толстого, согласно которому безнравственно владеть правами на его литературное творчество, и когда Чертков завоевал достаточное влияние, он вынудил писателя объявить, что все написанное им после 1881 года переходит в общественную собственность и может издаваться каждым. Уже этого было достаточно, чтобы вызвать гнев графини, но Толстой пошел дальше: он требовал, чтобы жена отказалась от прав на ранние книги, в числе которых были и самые известные романы, но она стояла на своем: эти книги давали возможность существовать ей и детям. Ожесточенные, длительные споры продолжались. Соня и Чертков не давали Толстому ни минуты покоя. Их требования разрывали его, и ни одно из них он не считал себя вправе отвергнуть.

В 1896 году Толстому было шестьдесят восемь. Он был женат тридцать четыре года, большинство детей выросло, вторая дочь готовилась выйти замуж, а в это время его жена, которой было пятьдесят два, влюбилась в композитора Танеева, мужчину много моложе себя. Толстой был шокирован, пристыжен и возмущен. Вот что он написал ей в письме: «Твоя близость с Танеевым отвратительна, я не могу спокойно к этому относиться. Если я буду продолжать жить с тобой, закрыв на все глаза, это только сократит и отравит мою жизнь. Уже год я не живу. Ты это знаешь. Я сказал тебе об этом в раздражении и с мольбой. Недавно я пробовал молчать. Что только я не перепробовал, и все без толку. Ваша близость не прекращается, и я вижу, что так может тянуться до бесконечности. Больше терпеть я не могу. Очевидно, что ты не можешь прекратить эту близость, значит, остается одно – расстаться. Я это твердо решил. Нужно только придумать, как это сделать. Думаю, лучше всего мне уехать за границу. Нам надо подумать, как поступить. Одно точно – так жить нельзя».

Но они не расстались и продолжали мучить друг друга. Графиня преследовала композитора со страстью влюбленной стареющей женщины; поначалу это льстило ему, но вскоре он устал от ее чувств, на которые не мог ответить взаимностью и которые делали из него посмешище. Наконец Соня поняла, что композитор избегает ее; дело кончилось тем, что он публично унизил графиню, чем глубоко ее оскорбил. Она пришла к выводу, что Танеев «толстокожий человек, грубый телом и духом», и бесславный роман пришел к концу.

К этому времени раздор между супругами приобрел широкую известность, и для Сони постоянным источником обиды было то, что ученики, теперь единственные друзья мужа, встали на его сторону, относясь к ней враждебно, ведь она мешала поступать ему по совести.

Пересмотр взглядов не принес Толстому счастья. Он потерял друзей, стал причиной распрей в семье и внес разлад в отношения с женой. Его последователи укоряли писателя, что тот по-прежнему живет в роскоши, и он находил справедливыми эти укоры. В дневнике он писал: «Итак, я на семидесятом году жизни всей душой жажду покоя и уединения, пусть не полной гармонии, но чего-то лучшего, чем это вопиющее несоответствие между моей жизнью и убеждениями».

Здоровье Толстого ухудшалось. В течение следующих десяти лет он несколько раз болел, причем одна болезнь была настолько серьезна, что он чуть не умер. Горький, который видел Толстого в этот период, пишет, что это был очень худой, маленький и седой человек с проницательными глазами и острым взглядом. Лицо в глубоких морщинах заканчивалось длинной седой клочковатой бородой. Он был уже восьмидесятилетний старец. Прошел год, прошел другой. Толстому исполнилось восемьдесят два. Он быстро угасал, и было ясно, что ему осталось жить несколько месяцев. Но и они были отравлены отвратительными ссорами. Чертков, который, очевидно, не совсем разделял толстовский взгляд о безнравственности собственности, купил имение по соседству с Ясной Поляной, что упростило их общение. Теперь он настаивал, чтобы Толстой добился исполнения своего желания – после его смерти все его произведения должны быть переданы в общественную собственность. Графиня была глубоко возмущена тем, что может потерять контроль над романами, переданными ей двадцать пять лет назад. Давняя вражда между ней и Чертковым перешла в открытую войну. Все дети, за исключением младшей дочери Александры, находившейся под сильным влиянием Черткова, были на стороне матери; они не собирались вести ту жизнь, какой ждал от них отец, и хотя он разделил между ними семейные владения, не видели причин, почему им следует отказываться от тех больших денег, которые приносили его сочинения. Вопреки семейному нажиму Толстой написал завещание, в котором передавал права на свои книги народу, и заявлял также, что все существующие на момент его смерти рукописи должны быть отданы Черткову для передачи тем, кто хотел бы их напечатать. Но такое завещание можно было оспорить, и Чертков уговорил Толстого составить еще одно завещание. Свидетелей тайком привели в дом, чтобы графиня не догадалась, в чем дело, и Толстой, уединившись в кабинете, своей рукой переписал документ. В новом завещании все права переходили к Александре, которую Чертков предложил в качестве номинального собственника, сдержанно объяснив впоследствии свой поступок: «Я не сомневался, что жене и детям Толстого не понравится, если официальным наследником станет не член семьи». Звучит правдоподобно, если учесть, что такое завещание лишало их главного источника существования. Но и это завещание не удовлетворило Черткова, и он составил еще одно, которое Толстой переписал, сидя на пне в лесу вблизи дома Черткова. По этому завещанию все рукописи отходили к Черткову.

Страсти кипели и вокруг дневников Толстого последних лет. Муж и жена в течение долгого времени вели дневники, и было заведено, что каждый имеет право читать дневник другого, когда захочет. Неудачное соглашение: ведь недовольство признаниями того, чей дневник читаешь, приводило к встречным контробвинениям. Ранние дневники хранились у Сони, но дневники последних десяти лет Толстой передал Черткову. Графиня вознамерилась вернуть дневники – частично потому, что их можно было выгодно издать, но больше из-за того, что Толстой откровенно рассказывал там об их разногласиях, и она не хотела, чтобы все об этом узнали. Она послала к Черткову человека с требованием вернуть дневники. Он отказался. Тогда она стала угрожать, что в случае их невозвращения отравится или утопится, и Толстой, потрясенный устроенной ей сценой, забрал дневники у Черткова и поместил в банк. Чертков написал ему письмо, о котором Толстой отозвался в дневнике так: «Я получил от Черткова письмо, полное упреков и обвинений. Они рвут меня на части. Иногда мне приходит в голову мысль уйти от них всех как можно дальше».

Чуть ли не с юности у Толстого возникло желание оставить суетный мир и уединиться в таком месте, где он мог бы в одиночестве заняться самоусовершенствованием; и как многие другие писатели, он вложил эту мечту в образы своих героев – Пьера в «Войне и мире» и Левина в «Анне Карениной», – в них много от него самого. А теперь жизненные обстоятельства сложились так, что это желание стало навязчивой идеей. Его жена, его дети причиняли ему боль. Мучило и неодобрение сторонников, считавших, что он должен воплотить свои принципы в жизнь. Многим причиняло боль то, что сам он не следует тому, что проповедует. Ежедневно он получал приносящие боль письма с обвинениями в лицемерии. Один рьяный ученик умолял его в письме раздать имущество родственникам и беднякам, остаться безо всего и бродить по свету как нищий. Толстой написал ему в ответ: «Ваше письмо глубоко тронуло меня. То, что вы советуете, – моя заветная мечта, но до сих пор у меня не было возможности ее осуществить. Тому много причин… но главная – мои действия не должны причинить боль другим». Люди часто загоняют в подсознание истинные мотивы своих поступков, и, исходя из этого, я думаю, что настоящая причина, почему Толстой не поступал так, как требовали ученики и его совесть, – в том, что он не слишком этого хотел. В писательской психологии есть одна отличительная черта, не помню, чтобы о ней кто-то упоминал, хотя она очевидна для всех, кто изучал биографии писателей. Каждое произведение творческого человека есть до какой-то степени сублимация его инстинктов, желаний, мечты – назовите это как угодно, – которые он по некой причине подавил, но, придав им литературную форму, освободился, выпустив их на свободу. Назвать это полным удовлетворением нельзя: у писателя остается чувство неполноценности сделанного. В этом источник прославления писателем человека действия и завистливого восхищения, какое он питает к нему. Вполне возможно, что для Толстого занятие физическим трудом было заменой отторгнутых инстинктов. Возможно также, что он нашел бы в себе силы делать то, что искренне считал правильным, но сочинительство сводило на нет его решимость.

Конечно, он был прирожденный писатель, и его природное чутье помогало ему излагать содержание наиболее эффектным, драматическим и интересным образом. Я предполагаю, что в своих нравоучительных сочинениях, стремясь сделать их суть более выразительной, он давал волю перу и излагал свои теории гораздо бескомпромисснее, чем если бы, задумавшись, осознал, к каким последствиям это приведет. Однажды он признал, что компромисс, недопустимый в теории, в практике неизбежен. Затем он, конечно, отказался от своих слов: ведь если компромисс в практике неизбежен, значит, что-то не в порядке с теорией. К несчастью для Толстого, его друзья, последователи, все те, кто толпами наезжали в Ясную Поляну, не могли примириться, что их идол унизится до компромисса. Есть нечто жестокое в той настойчивости, с какой они заставляли старика принести себя в жертву их понятию о драматическом соблюдении норм поведения. Он оказался узником собственной идеи. Его сочинения, оказанное ими на многих влияние, иногда – с катастрофическими последствиями, поклонение, уважение, любовь, питаемые к нему, ставили Толстого в положение, из которого был только один выход, но он не мог на это пойти.

И когда наконец Толстой покинул дом, отправившись в знаменитое, но гибельное путешествие, закончившееся его смертью, это произошло не потому, что он решился на шаг, который требовали от него совесть и друзья, – он просто бежал от жены. Непосредственная причина его ухода была случайна. Он пошел спать, но вскоре услышал, как в кабинете Соня роется в его бумагах. Тайное завещание не давало ему покоя, и он, возможно, подумал, что жена каким-то образом узнала о нем и теперь его ищет. Когда Соня покинула кабинет, он встал, собрал рукописи, взял немного из одежды, разбудил доктора, который последнее время жил в доме, и сказал, что уезжает. Разбудили Александру, подняли с постели кучера, запрягли лошадей, и Толстой поехал в сопровождении доктора на станцию. Было пять часов утра. Поезд был переполнен, и Толстому пришлось стоять на открытой площадке в конце вагона под дождем и холодным ветром. Первая остановка была в Шамардине, где в монастыре жила его сестра-монахиня; там к нему присоединилась Александра. Она сообщила последние новости: узнав о бегстве мужа, графиня пыталась покончить с собой. Это была не первая ее попытка самоубийства, но так как она не скрывала своих намерений, возможная трагедия оборачивалась суетой и беспокойными хлопотами. Александра настаивала на продолжении пути: ведь мать могла разведать, где он, и последовать за ним. Билеты взяли до Ростова-на-Дону. В пути Толстой сильно простудился; он чувствовал себя так плохо, что доктор постановил сойти на ближайшей станции. Место, где они остановились, называлось Астапово. Начальник станции, узнав, кто больной, предоставил в его распоряжение свой дом.

На следующий день Толстой послал телеграмму Черткову, а Александра вызвала старшего брата, поручив ему привезти врача из Москвы. Но Толстой был слишком крупной фигурой, чтобы его передвижения остались незамеченными, и в течение двадцати четырех часов графиня узнала от газетчиков, где находится ее муж. Вместе с детьми, которые жили в Ясной Поляне, она поспешила в Астапово, но Толстой находился в таком плохом состоянии, что приняли решение не сообщать ему о приезде жены, и ту не впустили в дом. Известие о болезни Толстого всколыхнуло весь мир. Всю неделю, что длилась болезнь, в Астапове толпились правительственные чиновники, полицейские, представители железной дороги, журналисты, фотографы и многие другие. Все эти люди жили в железнодорожных вагонах, поставленных на запасные пути, а местный телеграф с трудом справлялся с возросшим объемом работы. Толстой умирал на глазах всего мира. Приезжало много врачей, под конец с ним оставили пятерых. Больной часто впадал в бессознательное состояние, но в минуты просветления беспокоился о Соне, веря, что она находится дома и не знает, где он. Толстой сознавал, что умирает. Всю жизнь он боялся смерти, но сейчас страх отступил. «Мне конец, – сказал он, – но это не важно». Ему становилось все хуже. В бреду он выкрикивал: «Бежать! Бежать!» Наконец к нему впустили Соню. Он был без сознания. Она упала на колени и поцеловала его руку; он издал глубокий вздох, но никак не показал, что знает о ее приходе. Вскоре после шести утра в воскресенье седьмого ноября 1910 года Толстой скончался.

В работе над статьей я основательно использовал труд Элмера Мода «Жизнь Толстого» и его же перевод «Исповеди». У Мода преимущество над другими исследователями: он лично знал Толстого и его семью, и к тому же его книга легко читается. К сожалению, он рассказывает о себе и своих предпочтениях больше, чем обычно хотят знать читатели. Я также много почерпнул из полной, обстоятельной и убедительной биографии Толстого, написанной профессором Симмонсом. Там приводится много интересных фактов, которые Элмер Мод, по-видимому, из чистого благоразумия, опустил. Думаю, эта биография надолго останется лучшей биографией Толстого на английском языке.

Оноре де Бальзак и «Отец Горио»

Как я сказал в начале статьи о «Войне и мире», из всех великих романистов, внесших свою лепту в духовные сокровища человечества, Бальзак, на мой взгляд, величайший. Он гений. Есть писатели, которые прославились одной-двумя книгами; иногда потому, что из массы написанного ими только небольшая часть имеет непреходящую ценность; иногда потому, что вдохновение черпалось из необычного опыта или обусловливалось особенностями темперамента, что не способствовало созданию большого количества произведений. Они произнесли однажды все, что хотели сказать, и если продолжали писать, то повторялись. Плодовитость – достоинство в писателе, а плодовитость Бальзака поразительна. Его творчество охватывает все стороны жизни своего времени, все пространство своей страны. Он хорошо знает человека, но с некоторыми слоями общества знаком меньше, чем с другими: средний класс – доктора, юристы, клерки, журналисты, владельцы магазинов, сельские священники – ему ближе светского общества, круга городских рабочих или земледельцев. Как все романисты, порок он изображает с большим блеском, чем добро. Его наблюдения точны и обстоятельны. Изобретательность вызывает восхищение, а количество созданных персонажей ошеломляет.

Однако не думаю, что он был интересным человеком. В характерах его героев нет особой сложности, запутанных противоречий, утонченной изысканности. На самом деле он был обычным человеком, обладающим, однако, исключительной творческой мощью сродни природной – вроде бурной реки, которая, выйдя из берегов, сметает все на своем пути, или урагана, проносящегося по сельской местности или по улицам густонаселенных городов. При изображении общества его исключительный дар проявлялся в описании не только отношений между людьми – все романисты за исключением авторов чисто приключенческих романов это делают, – но и их связей с обществом, в котором они живут. Большинство писателей берут несколько персонажей, иногда не более двух-трех, и изображают их так, словно те отгорожены от жизни витриной. Это часто приводит к особой напряженности повествования, но, к сожалению, создает ощущение искусственности.

Люди живут не только своей жизнью, они участвуют в жизни других людей, в своей играют главную роль, в других – иногда значительную, а иногда совсем ничтожную. Идете вы, например, в парикмахерскую подстричься – для вас это рядовое событие, но оно может сыграть важную роль в жизни парикмахера. Понимая все это, Бальзак смог передать живое и волнующее впечатление от многообразия жизни, ее запутанности и противоречивости, показав отдаленные причины, приводящие к видимому результату. Я думаю, он первый романист, обративший внимание на влияние, какое экономика оказывает на жизнь каждого человека. Он не дошел до того, чтобы назвать деньги источником зла, считая, что страсть к деньгам, желание иметь их побуждает человека действовать. В его романах герои – один за другим – одержимы мыслью о деньгах, больших деньгах. Их цель – жить в роскоши, иметь красивые дома, превосходных лошадей, прекрасных женщин, и, чтобы получить это, для них хороши все средства. Вульгарная цель, но, думаю, в наши дни мало что изменилось.

Встретившись с Бальзаком, когда ему перевалило за тридцать – в то время он был уже успешным писателем, – вы увидели бы человека небольшого роста, начинавшего понемногу толстеть, с могучими плечами и широкой грудью, из-за них он не показался бы вам плюгавым; с бычьей шеей, белизна которой контрастировала с красным лицом и толстыми красными губами, так и стремящимися растянуться в улыбке. У него был крупный нос с широкими нозд рями, высокий лоб; густые, откинутые назад черные волосы вызывали представление о гриве льва. Карие глаза с золотыми крапинками горели жизнью и светом, они притягивали к себе, и вы уже не замечали неправильности и грубоватости черт. Веселое, открытое и добродушное выражение лица. Энергия била в нем ключом, и даже простое пребывание рядом наполняло бодростью. Затем вас могла поразить красота его рук. Он очень гордился ими – маленькими, белыми, мягкими, с розовыми ноготками, словно руки епископа. Вечером вы встретили бы его в синем пиджаке с позолоченными пуговицами, черных брюках, белом жилете, ажурных носках из черного шелка, кожаных лакированных туфлях, белоснежной рубашке и желтых перчатках. Зато днем вас поразили бы его потрепанный пиджак, заляпанные грязью брюки, нечищеные туфли и жуткая старая шляпа.

Современники дружно уверяют, что в то время Бальзак был наивным, ребячливым, добрым и общительным. Жорж Санд говорила, что он предельно искренний, вызывающе хвастливый, самоуверенный, экспансивный, очень добрый и совершенно сумасшедший, пьянеющий от воды, неудержимый в работе и равнодушный к другим страстям, обстоятельный и романтичный, доверчивый и скептический, приводящий в замешательство и упрямый.

Подлинная фамилия писателя Бальса, его предки были крестьянами, но его отец, чиновник органов юстиции, после революции пошел в гору, сменив фамилию на более звучную – Бальзак. Он женился на наследнице, и в 1799 году в Туре, где получил должность управляющего больницей, у его жены родился сын Оноре, старший из четырех детей. Оноре, проучившись несколько лет в школе, где слыл плохим и ленивым учеником, поступил на работу в одну из юридических контор Парижа, куда переехала семья; три года спустя, после того как Оноре сдал необходимые экзамены, ему предложили всерьез заняться юриспруденцией, но тут он взбунтовался. Он хотел стать писателем. Домашние яростно противились этому желанию. В конце концов, несмотря на продолжающееся сопротивление матери, суровой, практичной женщины, которую сын никогда не любил, отец согласился дать ему шанс. Оноре предстояло жить одному на деньги, которых хватало лишь на самые скромные нужды, и попробовать чего-то добиться.

Первым делом он написал трагедию о Кромвеле и прочитал ее перед семьей. Все дружно решили, что она никуда не годится. Сочинение показали одному профессору, который вынес следующий вердикт: пусть автор займется чем-то другим – писать ему противопоказано. Злой и разочарованный, Бальзак решил: если уж ему не суждено стать трагическим поэтом, надо попробовать стать романистом, и действительно написал два или три романа под влиянием Вальтера Скотта, Анны Рэдклифф и Байрона. Однако родные пришли к заключению, что эксперимент не удался, и потребовали, чтобы он возвращался домой с первым же дилижансом. Отец к этому времени ушел на пенсию, и семья жила недалеко от Парижа в местечке под названием Вильпарисис. Товарищ Оноре, литературный поденщик, навестил его и уговорил написать еще что-нибудь. Оноре засел за работу и написал под разными псевдонимами несколько плохих романов – иногда один, иногда с соавторами. Неизвестно, сколько книг вышло из-под его пера в промежутке между 1821 и 1825 годами. Некоторые компетентные специалисты называют число пятьдесят. По большей части он писал исторические романы, ведь тогда в зените славы был Вальтер Скотт, и романы были явным подражанием ему. Они никуда не годились, но работа над ними принесла Бальзаку пользу, научив его не затягивать действие, удерживать читателя в постоянном напряжении и писать о том, что для людей особенно важно, – о любви, богатстве, чести и самой жизни. Возможно, он понял, что надо принимать во внимание и собственные склонности – писателя должны волновать земные страсти, тогда его хочется читать. Страсть может быть низменной, тривиальной или противоестественной, но если она достаточно сильна, в ней всегда будет некоторое величие. Живя в Вильпарисисе с семьей, Бальзак свел знакомство с соседкой, мадам де Берни, дочерью немецкого музыканта, служившего у Марии Антуанетты, и одной из ее камеристок. Ей было сорок пять лет. Ее болезненный муж отличался ворчливым характером. У нее было восемь детей от него и один ребенок от любовника. Она стала Бальзаку сначала другом, потом любовницей, их дружба продолжалась на протяжении четырнадцати лет до ее смерти. То была необычная связь. Он любил в ней женщину, но кроме того, испытывал чувства, которые никогда не питал к матери. Она стала ему не только любовницей, но и преданным другом, чей совет, ободрение, помощь и бескорыстная любовь были всегда к его услугам. Однако об их скандальном романе узнали в поселке, и мадам Бальзак, естественно, не одобрила связь сына с женщиной, годившейся ему в матери. Кроме того, его сочинения приносили очень мало денег, и ее беспокоило его будущее. Один друг посоветовал Бальзаку заняться бизнесом, и эта мысль ему понравилась. Мадам де Берни вложила в дело сорок пять тысяч франков (девять тысяч долларов), теперь эта сумма была бы в три или четыре раза больше, и Бальзак, обзаведшись двумя партнерами, стал издателем и печатником. Но он не был бизнесменом и вел себя крайне экстравагантно, повесив на фирму свои личные расходы на портных, сапожников, ювелиров и даже прачек. В конце третьего года фирма разорилась, и матери пришлось заплатить кредиторам пятьдесят тысяч франков. Неудачный эксперимент, однако, расширил кругозор будущего романиста, внеся множество специальной информации, что впоследствии так пригодилось в творчестве.

После банкротства Бальзак поехал к друзьям в Бретань, где собрал материал для романа «Шуаны», первого серьезного произведения, под которым он впервые поставил свое имя. Тогда ему было тридцать лет. С тех пор он постоянно работал в сумасшедшем темпе до самой смерти, пришедшей к нему через двадцать один год. Количество созданных им произведений – крупной и малой формы – поражает. Каждый год он писал по большому роману, а то и по два, не считая повестей и рассказов. Кроме того, его перу принадлежат несколько пьес, некоторые из них никогда не были поставлены, а те, что увидели сцену, провалились все, кроме одной. Какое-то время он выпускал газету, выходившую дважды в неделю, большинство материалов в нее писал сам.

Бальзак прекрасно владел стенографией. Куда бы он ни шел, с ним всегда была его записная книжка, и если он видел то, что могло пригодиться в работе, или если ему или кому-то другому приходила в голову интересная мысль, он заносил это в книжку. По возможности Бальзак посещал места действий своих книг, а иногда предпринимал основательные поездки, чтобы воочию увидеть улицу или дом, которые собирался описать. Полагаю, как и у всех романистов, его героям изначально были присущи черты знакомых людей, но в процессе работы его воображение трансформировало их настолько, что они становились исключительно его творениями. Он прилагал много усилий, чтобы дать подходящие имена своим героям, считая, что имя должно соответствовать характеру и всему облику персонажа, носящего его.

Когда Бальзак работал, он вел строгую и размеренную жизнь. Вскоре после ужина он ложился спать, но в час ночи его будил слуга. Бальзак вставал, надевал белоснежный, без единого пятнышка, халат, потому что был уверен, что работать нужно в чистой одежде, и затем при свечах, подстегивая себя крепким кофе, писал пером из крыла ворона. В семь утра он откладывал перо, принимал ванну и ложился. Между восьмью и девятью часами приезжал издатель, привозил корректуру или забирал готовый текст; после его отъезда Бальзак опять вставал и писал до полудня, потом ел вареные яйца, пил воду и снова взбадривал себя кофе; так он работал до шести вечера, времени легкого ужина с бокалом сухого «Вувре». Иногда его навещал кто-нибудь из друзей, но после короткой беседы писатель шел спать.

Бальзак не принадлежал к тем романистам, которые с самого начала знают, о чем будут писать. Предварительно он делал черновой набросок, переписывал и правил его, менял порядок глав, что-то выбрасывал, что-то вставлял, вносил изменения; наконец он отправлял типографщикам рукопись, в которой было трудно разобраться. Набранный текст ему возвращали, и он обращался с ним как с черновым наброском будущего сочинения, вставляя не только новые слова, но и предложения, целые абзацы и даже главы. Когда ему приносили набор с внесенными изменениями и исправлениями, он вновь его правил. Только после этого Бальзак давал согласие на публикацию при условии, что в последующих изданиях ему будет дано право редактировать и улучшать книгу. Конечно, все это требовало больших затрат, и у него были постоянные конфликты с издателями.

История взаимоотношений писателя с редакторами и издателями долгая, утомительная и неприятная, и я расскажу о ней как можно короче и только потому, что она оказала влияние на его жизнь и творчество. Бальзак был более чем безалаберен. Он мог взять аванс, пообещав сдать книгу к определенному сроку, а потом, соблазнившись быстрыми деньгами, перестать работать и начать спешно писать для другого редактора или издателя новый роман или повесть. Нарушение контракта приводило к штрафным санкциям, и размеры этих выплат увеличивали его и так огромные долги. Ведь как только к Бальзаку пришел успех, принеся договоры на книги, которые он обязался написать (некоторые так и не написал), он сразу же перебрался в просторную квартиру, обставил ее с шиком, купил кабриолет и пару лошадей. Он один из первых почувствовал страсть к оформлению интерьера, и описание его квартир дает представление как об их великолепии, так и об отсутствии вкуса у хозяина. Бальзак нанял грума, кухарку и слугу, купил одежду для себя и ливрею для грума, а также приобрел посуду, украсив ее гербом старинного рода Бальзаков, который ему не принадлежал. Желая заставить всех поверить в свое дворянское происхождение, писатель поставил перед фамилией частицу «де». Чтобы оплатить всю эту роскошь, он занимал деньги у сестры, друзей, издателей, подписывал векселя, выплаты по которым регулярно задерживал. Долги росли, а он продолжал скупать фарфор, шкатулки, мебель стиля буль с инкрустацией из бронзы, и перламутра, картины, статуи, драгоценности; у его книг были великолепные сафьяновые переплеты, а одну из многочисленных тростей украшала бирюза. Для одного званого обеда он приказал полностью поменять мебель в столовой и заново ее декорировать. Замечу мимоходом, что, находясь в одиночестве, он ел умеренно, но в компании был ненасытен. Один из его издателей уверял, что видел, как Бальзак за столом проглотил сотню устриц, двенадцать котлет, утку, пару куропаток, камбалу, множество десертов и дюжину груш. Неудивительно, что со временем он растолстел, а живот его стал просто огромен.

Временами, когда кредиторы слишком уж его допекали, многое из имущества приходилось закладывать; иногда приходили оценщики, выносили мебель и продавали ее на аукционах. Но ничто не могло его излечить. До конца жизни Бальзак продолжал тратить деньги с легкомысленной экстравагантностью. Он без зазрения совести занимал деньги, но восхищение его гениальностью было так велико, что друзья ему редко отказывали. Женщины, как правило, не так легко расстаются с деньгами, но Бальзаку они уступали. С деликатностью дела у него обстояли плохо, и похоже, он не испытывал никаких угрызений совести, забирая у них деньги.

Надо помнить, что мать пожертвовала часть своего небольшого состояния на спасение его от банкротства; приданое дочерей еще больше его сократило, и в конце концов у нее остался только дом, который она арендовала. Пришло время такой острой нужды, что она написала письмо сыну, которое Андре Билли цитирует в своей книге «Жизнь Бальзака»:

«Последнее письмо от тебя я получила в ноябре 1834 года. В нем ты соглашался с апреля 1835 года выдавать мне ежеквартально двести франков, что пошло бы частично на оплату ренты и горничной. Ты понимаешь, что я не могу жить как нищая: твое имя слишком известно, как и роскошь, в которой ты живешь, и разница в нашем положении всех шокирует. Как я понимаю, данное тобой обещание – признание своего долга. Сейчас апрель 1837 года, а это означает, что ты должен деньги за два года. Из этих 1600 франков ты дал мне в прошлом декабре 500, и выглядело это как оскорбительное подаяние. Оноре, эти два года были для меня сплошным кошмаром, траты были огромные. Не сомневаюсь, что ты не мог помочь, но в результате занятые деньги снизили стоимость дома; теперь у меня ничего нет, все ценности в ломбарде; словом, наступил момент, когда мне приходится просить: «Хлеба, сын». В течение нескольких недель я питалась тем, что привозил мне добрый зять, но, Оноре, так больше продолжаться не может: ведь у тебя есть средства на долгие и дорогие путешествия; из-за них твоя репутация будет под угрозой: ведь ты нарушаешь срок договоров. Когда я думаю обо всем этом, у меня разрывается сердце! Сын мой, ты можешь позволить себе… любовниц, трости с украшениями, перстни, серебро, роскошную мебель, и потому мать, не боясь быть бестактной, просит тебя выполнить обещание. Она ждала до последнего момента, но вот он настал…» Бальзак ответил на письмо: «Думаю, тебе лучше приехать в Париж и часок поговорить со мной».

Что нам на это сказать? Его биограф пишет: гении живут по своим правилам, и нельзя судить Бальзака по обычным меркам. Но у каждого свой взгляд. Мне кажется, правильнее признать, что он чудовищный эгоист, неразборчивый в средствах и не слишком честный. Некоторым оправданием его непорядочности в денежном вопросе может служить то, что он со своим бодрым, жизнерадостным темпераментом никогда не сомневался, что его сочинения принесут ему много денег (какое-то время так и было); сказочных доходов он ждал и от спекуляций, в которые его втягивало необузданное воображение. Но всякий раз, когда он принимал в них участие, результат был плачевен, а долги только увеличивались. Однако будь он благоразумным, практичным и бережливым, ему бы никогда не стать именно таким писателем. Он был хвастлив, обожал роскошь и бросал деньги на ветер. Работал как негр, чтобы выполнить свои обязательства, но, к несчастью, рассчитавшись с неотложными долгами, сразу влезал в новые. Стоит упомянуть одну любопытную вещь. Он мог писать только под нажимом кредиторов. Тогда он работал до изнеможения, и именно в таких тяжелых обстоятельствах создал несколько лучших романов; когда же случалось чудо и он не находился в стесненном финансовом положении – его оставляли в покое кредиторы, не тревожили редакторы и издатели, – тогда, казалось, воображение покидало его, и он не мог заставить себя взять в руки перо.

Литературный успех, как это обычно бывает, принес Бальзаку много новых друзей, а неисчерпаемая жизнерадостность, блистательный юмор сделали его желанным гостем в лучших домах Парижа. Его слава покорила великосветскую даму, маркизу де Кастри, дочь одного герцога и племянницу другого, бывшего прямым потомком английского короля Якова Второго. Она написала Бальзаку письмо под вымышленным именем, он ответил, в следующем письме она открыла свое подлинное имя. Он пришел к ней с визитом, со временем они стали близкими друзьями, и он навещал ее каждый день. Она была нежной блондинкой, похожей на цветок. Бальзак влюбился в нее, она позволяла ему целовать свои аристократические руки, но дальше этого не шло. Он душился, каждый день надевал новые желтые перчатки – все бесполезно. Он стал нетерпеливым и раздражительным, подозревая, что маркиза играет с ним. Было очевидно, что она нуждалась в поклоннике, а не в возлюбленном. Ей льстило, что у ее ног был умный, уже знаменитый молодой человек, однако становиться его любовницей не собиралась. Развязка наступила в Женеве, которую они посетили в сопровождении ее дяди герцога Фитц-Джеймса на пути в Италию. Бальзак и маркиза отправились на экскурсию, откуда писатель вернулся с глазами, полными слез. Можно предположить, что Бальзак решительно объяснился с маркизой, а она отвергла чувства влюбленного в оскорбительной для его гордости форме. Уязвленный и злой Бальзак вернулся в Париж, чувствуя, что его подло использовали. Но как настоящий писатель, он находил применение каждому опыту, даже самому унизительному: в будущем маркизе де Кастри предстояло быть прототипом бездушной великосветской кокетки.

Еще во время бесперспективного ухаживания за дамой из высшего общества Бальзак получил письмо из Одессы за подписью: L’Etangere[11]. После разрыва с маркизой пришло второе письмо, подписанное так же. Писатель поместил объявление в единственную газету, которая продавалась в России: «М. де Б. получил адресованное ему сообщение; только сейчас ему удалось с помощью газеты подтвердить получение, и он сожалеет, что не знает, по какому адресу послать ответ». Письмо написала Эвелина Ганская, польская высокородная дворянка, обладательница несметного богатства. Тридцатидвухлетняя дама была замужем за человеком много старше ее. Она родила пятерых детей, но выжила только одна девочка. Объявление Бальзака попалось ей на глаза, и она договорилась, чтобы его письма приходили на адрес одесского книгопродавца. Завязалась переписка.

Так началась самая большая любовь Бальзака.

Их письма становились все более личными. В манере того времени, склонной к сильным преувеличениям, Бальзак открыл польской аристократке свое сердце, вызвав у нее сочувствие и жалость. Этой романтической особе наскучила монотонная семейная жизнь в большом замке на Украине, окруженном пятьюдесятью тысячами акров равнинных земель. Она восхищалась автором, он интересовал ее и как человек. Около двух лет они обменивались письмами, но потом Ганская с больным мужем, дочерью, гувернанткой и свитой слуг поехала в Невшатель в Швейцарию, куда пригласила и Бальзака. Существует романтическая, но не подкрепленная доказательствами легенда об их первой встрече. Бальзак гулял в парке, когда увидел сидевшую на скамейке даму с книгой в руках. Она уронила платок, и, поднимая его, писатель заметил, что дама читает его роман. Он заговорил с ней. Оказалось, что это именно та женщина, на встречу с которой он приехал. В те годы она была статной и очаровательной, с прекрасными, чуть косящими глазами, великолепными волосами и красиво очерченным ртом. Вначале ее, должно быть, поразил его вид: выходило, что лирические, страстные письма писал толстый мужчина с красным лицом, больше похожий на мясника, чем на поэта; но, если так и было, блеск его глаз с золотистыми крапинками, бьющая через край жизнерадостность заставили забыть первое впечатление, и вскоре он стал ее любовником. Спустя несколько недель он был вынужден вернуться в Париж, однако любовники договорились вновь встретиться в Женеве в начале зимы. На Рождество Бальзак приехал в Женеву и провел там шесть недель, написав за это время «Герцогиню де Ланже», где отомстил мадам де Кастри за унижение и страдание, которые она ему принесла.

Вернувшись в Париж, он познакомился с графиней Гвидобони-Висконти, белокурой, чувственной англичанкой, постоянно изменявшей своему легковерному мужу, и она моментально очаровала влюбчивого писателя. Слухи об их романе проникли на первые страницы газет, и мадам Ганская, жившая тогда в Вене, узнала, что любовник ей неверен. Она написала ему письмо, полное горьких упреков, и объявила, что возвращается на Украину. Это был удар. Бальзак рассчитывал жениться на Ганской после смерти мужа, полагая, что это событие не за горами, и вступить во владение ее состоянием. Заняв две тысячи франков, он поспешил в Вену для примирения. Он путешествовал под именем маркиза де Бальзака с гербами на багаже и личным слугой, что увеличило расходы, так как человеку в его положении было не к лицу торговаться в гостиницах и чаевые следовало давать в соответствии с заявленным рангом. В Париж он вернулся с пустыми карманами. Мадам Ганская осыпала его упреками, и Бальзаку пришлось наврать с три короба, чтобы усыпить ее подозрения. Через три недели она отбыла на Украину, и вновь они встретились только восемь лет спустя.

В Париже Бальзак возобновил отношения с графиней Гвидобони. Из-за нее он совершал еще более экстравагантные поступки, чем обычно. Его арестовали за долги, и графиня заплатила значительную сумму, чтобы его не посадили в тюрьму. Когда он попадал в тяжелое финансовое положение, она не раз приходила ему на помощь. В 1836 году, к величайшему горю Бальзака, скончалась его первая любовница, мадам де Берни, о ней он сказал, что она единственная женщина, которую он по-настоящему любил; злые языки переиначили эти слова, говоря, что она единственная женщина, любившая его.

В том же году белокурая графиня сообщила Бальзаку, что ждет от него ребенка. После рождения малыша снисходительный муж графини заметил: «Я знал, что жена хочет темноволосого ребенка. Вот она и получила желаемое». Мимоходом отметим, что в результате любовных историй великого романиста на свет появились от разных матерей три девочки и один мальчик. Похоже, он не проявлял к ним особого интереса. Из остальных его романов выделю один – с вдовой Элен де Валет, потому что он начался так же, как отношения с маркизой де Кастри и мадам Ганской – с письма поклонницы. Забавно, что три из пяти его самых серьезных любовных историй завязались подобным образом. Может, именно поэтому они оказались неудачными. Когда женщину привлекает знаменитый мужчина, она слишком много думает о том влиянии, какое обретет в знакомстве с ним, в этом нет благословенного бескорыстия истинной любви. Такая женщина – своего рода эксгибиционистка, не упускающая шанса удовлетворить свой инстинкт. Связь с Элен де Валет была недолгой и, видимо, пришла к концу из-за ссоры по поводу десяти тысяч франков, которые Бальзак у нее занял.

Но вот наступил долгожданный момент. В 1842 году умер господин Ганский. Мечты Бальзака должны были, наконец, сбыться. Теперь он будет богат. И разделается со своими незначительными буржуазными долгами. Но за письмом, в котором Эвелина писала о смерти мужа, последовало другое, где она сообщала, что не выйдет за него замуж. Она не могла простить ему измены, экстравагантные выходки, долги. Бальзак впал в отчаяние. В Вене она сказала, что не ждет от него физической верности, главное, чтобы сердце принадлежало ей. Но оно всегда было ее. Его возмутила такая несправедливость. Он пришел к выводу, что только личная встреча поможет вернуть любимую, и потому после напряженной переписки, невзирая на сопротивление Ганской, отправился в Санкт-Петербург, где в то время находилась она. Его расчет оказался верен; оба растолстели и состарились, ему было сорок три, ей сорок два, но, находясь рядом, она не смогла ему отказать. Они вновь стали любовниками, и вновь она обещала стать его женой. Но свое обещание она сдержала через семь лет. Биографы недоумевают, почему она так долго тянула, но причины этого ясны. Аристократка Ганская, гордая своим высоким происхождением, видела большую разницу между положением любовницы прославленного писателя и женой вульгарного выскочки. Семья, должно быть, сделала все, чтобы убедить ее не заключать такой неравный брак. У Ганской была дочь на выданье, которую следовало выдать замуж в соответствии с ее социальным и материальным положением. Бальзак был известный транжира, и Ганская боялась, что он пустит ее состояние на ветер. Ему всегда были нужны ее деньги. Он не просто запускал руку в кошелек, он выворачивал его наизнанку. Она была богата и тоже отличалась экстравагантностью, но одно дело тратить деньги на свои удовольствия, а другое – позволить кому-то еще ими пользоваться.

Удивительно не то, что Эвелина Ганская не торопилась выйти замуж за Бальзака, а то, что она все-таки на это решилась. В течение этих семи лет они несколько раз виделись, и в одну из встреч она забеременела. Бальзак был вне себя от радости. Ему казалось, что наступила долгожданная победа, он настаивал на немедленном браке; но Ганская, не желавшая выходить замуж только в силу обстоятельств, написала Бальзаку, что после родов намерена вернуться на Украину, где жизнь экономнее, и выйдет за него замуж позже. Ребенок родился мертвый. Это случилось в 1845-м или 1846 году. Замуж за Бальзака она вышла в 1850 году. Он провел зиму с ней на Украине, там и прошла брачная церемония.

Почему она все-таки уступила? Долгий каторжный труд в конце концов расшатал его могучий организм, здоровье Бальзака истощалось. Зимой он очень болел, и хотя он выздоровел, было видно, что жить ему осталось недолго. Возможно, ей стало жаль умирающего, который, несмотря на свои измены, любил ее так долго и преданно; а возможно, ее духовник – ведь она была набожная христианка – посоветовал привести в порядок эти нетрадиционные отношения. Как бы то ни было, она вышла за него замуж, и они уехали в Париж, где на деньги жены Бальзак купил и роскошно обставил большой дом. Но Ганская уже не была богатой женщиной. Она передала свое огромное состояние дочери, оставив себе скромную ежегодную ренту. Если Бальзак и был разочарован, он не показывал виду. Печально знать, что после всех напряженных ожиданий, когда наконец его надежды сбылись, брак оказался неудачным. Эвелина не сделала его счастливым. Бальзак вновь заболел, и на этот раз не выздоровел. 17 августа 1850 года он умер. Эвелина была убита горем, она писала в письме к подруге, что хочет лишь одного – поскорее присоединиться к мужу; однако она быстро утешилась, став любовницей художника Жана Жигу по прозвищу Пу-Гри (Серая Вошь), получившего такое прозвище из-за крайней уродливости. Художник он был, похоже, никакой.

Нелегко из громадного наследия Бальзака выбрать роман, который давал бы наиболее полное представление о его творчестве. Почти во всех романах есть по меньшей мере два или три характера, которые одержимы простыми, примитивными страстями и потому написаны особенно ярко. Именно в изображении таких героев видна его творческая мощь – более сложные характеры удавались ему хуже. Почти везде есть очень сильные сцены, а в некоторых романах – потрясающие истории. «Отца Горио» я выбрал по нескольким причинам. Рассказанная там история не теряет своего интереса на протяжении всего романа. В некоторых романах Бальзак прерывает повествование, отвлекаясь на темы, не относящиеся к делу, чего нет в «Отце Горио». Персонажи сами говорят о себе словами и поступками – объективно, в соответствии с собственными характерами. Хороша композиция «Отца Горио» с удачно переплетенными двумя линиями: самоотверженной любовью старика к неблагодарным дочерям и первыми шагами честолюбивого Растинь яка в многолюдном, развращенном Париже. Роман интересен еще и тем, что в нем Бальзак впервые прибегнул к приему использования повторяющихся персонажей. Трудность приема заключается в том, что нужно создать такие интересные характеры, о которых хочется знать больше. На этом пути Бальзака ждала удача; что до меня, то я читаю с особым интересом те романы, в которых узнаю, что происходит с рядом персонажей – например, с Растиньяком, чье будущее меня заинтересовало. Прием полезен и тем, что не нужно постоянно изобретать новых героев, хотя не думаю, что Бальзак с его неистощимым воображением прибегнул к нему по этой причине. Мне кажется, он считал, что так повествование становится правдоподобнее: ведь в жизни у каждого существуют постоянные контакты с достаточным количеством одних и тех же людей; и более того, я полагаю, его основной целью было придать своей работе цельный характер. Его задачей было не изображение группы людей, определенного круга, класса или даже общества, но изображение эпохи и цивилизации. Он разделял заблуждение многих соотечественников, что Франция, какие бы бедствия на нее ни обрушивались, всегда оставалась центром человечества; но, возможно, именно поэтому у него хватило самоуверенности создать многоцветный, разнообразный и объемный мир и силы наделить его убедительным биением жизни.

Но это относится в основном к «Человеческой комедии». Здесь же мы говорим лишь об «Отце Горио». Думаю, Бальзак – первый писатель, выбравший для действия романа пансион. После него этот прием использовался многократно: автору удобно собрать в одном месте разных персонажей с разными проблемами, но не думаю, чтобы кто-нибудь добился большего эффекта, чем Бальзак в «Отце Горио».

Бальзак медленно разворачивал действие своих романов. Обычно он детально воспроизводил место события. Описания явно доставляли ему удовольствие, и потому он часто говорит больше, чем вы хотите знать. Он так и не научился искусству говорить только необходимое, избегая лишнего. Потом он рассказывал вам, как выглядят его герои, какой у них характер, происхождение, привычки, мысли и недостатки; и только после этого приступал к самой истории. Персонажи находятся под влиянием его пылкого темперамента, их сущность не совсем подлинная; они написаны в контрастных основных тонах – ярких и иногда приукрашенных, – они интереснее обычных людей, но они живут и дышат, и вы верите им потому, что им истово верит сам Бальзак. В нескольких его романах упоминается умный и честный врач Бьяншон; находясь при смерти, Бальзак говорил: «Пошлите за Бьяншоном. Он меня вылечит».

«Отец Горио» достоин внимания еще и потому, что в нем впервые появляется Вотрен – один из самых захватывающих персонажей романов Бальзака. Герой подобного типа описывался в литературе тысячу раз, но никогда так ярко и живо, так убедительно и правдоподобно. Вотрен наделен острым умом, сильной волей и потрясающей энергией. Стоит обратить внимание, как искусно Бальзаку, не раскрывающему секрет до конца книги, удается внушить читателю, что в этом персонаже есть нечто зловещее. Вотрен общительный, щедрый и добродушный; он сильный, проницательный, сдержанный; вы не только восхищаетесь, но и симпатизируете ему, однако есть в нем что-то странное и пугающее. Он завораживает вас, как и Растиньяка, честолюбивого и родовитого молодого человека, приехавшего покорить Париж, хотя в его обществе вы, как и Растиньяк, чувствуете инстинктивное беспокойство. Возможно, Вотрен – фигура мелодраматическая, и тем не менее это замечательный образ.

По общему мнению, Бальзак писал плохо. Он был вульгарным человеком (но разве вульгарность не составная часть его гениальности?), и проза его вульгарна. Она многословна, претенциозна и часто неправильна. Эмиль Факе, выдающийся критик, в своей книге о Бальзаке посвящает целую главу погрешностям писателя во вкусе, стиле, синтаксисе и лексике. Действительно, некоторые из них так бросаются в глаза, что их замечаешь даже без глубокого знания французского. Они просто ужасны. Хотя надо признать, что Чарлз Диккенс неважно писал на английском, а образованные русские говорили мне, что Толстой и Достоевский тоже весьма посредственно писали на родном языке. Странно, что четыре величайших писателя так плохо справлялись с родным языком. Похоже, хорошее знание языка не является главным в писательской мастерской, уступая первенство силе и энергии, воображению, творческой мощи, наблюдательности, знанию человеческой природы, интересу и любви к ней, продуктивности и интеллекту. И все же лучше писать хорошо, чем плохо.

Генри Филдинг и «Том Джонс»

О Генри Филдинге писать трудно: о нем очень мало известно. Артур Мерфи, написавший в 1762 году, всего через восемь лет после смерти писателя, краткий очерк его жизни, ставший предисловием к собранию его сочинений, был, судя по всему, лично с ним не знаком, и чтобы как-то заполнить восемьдесят страниц эссе, он из-за недостатка материала пускался в долгие и нудные отступления. Он приводит небольшое количество фактического материала, но последующие изыскания показали, что они неточны. Те, кто писал о нем позже, приложили много усилий, чтобы показать: легенда о том, что Филдинг был беспутным повесой, не соответствует истине, но, к сожалению, представив его респектабельным джентльменом, они лишили его обаяния. Критики неодобрительно отнеслись к тому факту, что Филдинг был жизнерадостным, страстным по натуре человеком. Однако не стоит ожидать, что писатель, чьи книги приводят вас в восторг, обязан быть образцом нравственности. Высокие моральные качества не делают его книги ни лучше, ни хуже. Их тема – сама жизнь, и чтобы писать о ней честно, писатель должен принять участие во всех ее превратностях: он не много узнает, если станет изучать жизнь через замочную скважину. На самом деле нет нужды оправдывать Филдинга: его проступки человечески очень понятны и могут шокировать только чопорного, глупого ханжу.

Филдинг родился в дворянской семье. Его отец, армейский офицер, дослужившийся до генерала, был третьим сыном Джона Филдинга, каноника главного собора в Солсбери, который, в свою очередь, происходил от пятого сына графа Десмонда. Десмонды были младшей ветвью рода Денби, члены которого льстили себя надеждой, что их род ведет начало от Габсбургов. Гиббон[12], автор «Истории упадка и разрушения Римской империи», писал в автобиографии: «Потомки Карла V могут отказаться от своих английских братьев, однако роман «Том Джонс», эта великолепная картина человеческих нравов, переживет и Эскориал[13], и имперского орла Австрийского Дома». Замечательные слова, и жаль, что, как оказалось, претензии благородных лордов не имели под собой основания. Свою фамилию они писали как Feilding[14], и я где-то читал, что однажды тот представитель семейства, что был тогда графом, спросил у Генри Филдинга, как это могло случиться, на что он ответил: «Могу только предположить, что моя ветвь рода научилась писать раньше вашего».

Отец Филдинга женился на Саре, дочери сэра Генри Гулда, судьи при Суде королевской скамьи[15], и в его поместье наш автор родился в 1707 году. Спустя три года Филдинги, у которых к этому времени, помимо Генри, родились еще две дочери, переехали в Ист-Стаур в Дорсетшире, где семейство увеличилось еще на трех девочек и мальчика. Миссис Филдинг умерла в 1718 году, приблизительно в это время Генри поступил в Итонский колледж. Здесь Филдинг завязал полезные знакомства, и если он, как пишет Артур Мерфи, «не вышел оттуда юным знатоком греческих авторов и латинских классиков», однако узнал достаточно, чтобы впоследствии украшать свою прозу учеными цитатами. В восемнадцать лет, когда Филдинг, предположительно, закончил учебу, уже было видно, что из него выйдет. Случилось так, что он оказался в Лайм-Ред-жисе с преданным слугой, готовым за хозяина кого хочешь «поколотить, искалечить или убить», и там влюбился в Сару Эндрюс, чье внушительное состояние добавляло шарма ее красоте. Филдинг составил план ее покорения – если потребуется, насильственного, – с последующей свадьбой. Заговор был раскрыт, девушку поспешно увезли куда подальше и благополучно выдали замуж за более подходящего претендента.

Шел 1725 год. Филдинг имел привлекательную внешность, рост более шести футов, он был сильным и подвижным, с глубоко посаженными темными глазами, римским носом, иронически вздернутой короткой верхней губой и упрямо выступающим вперед подбородком. Крепкий и активный, он не знал удержу в наслаждениях, а его конституция позволяла ему предаваться излишествам. Как бы то ни было, следующие два или три года он провел в Лондоне, участвуя в городских развлечениях с таким азартом, какой только может себе позволить молодой человек из хорошей семьи с привлекательной наружностью и очаровательными манерами. В 1728 году Филдинг написал пьесу под названием «Любовь в семи сценках». Ее хорошо приняли. Можно представить, какие аргументы привел отец, чтобы убедить сына в том, что зарабатывать на жизнь надо не таким сомнительным образом, как сочинительство пьес, после чего тот поступил в Лейденский университет на юридический факультет. Но тут отец женился второй раз и то ли не захотел, то ли не смог продолжать платить за обучение, как обещал. Филдинг был вынужден вернуться в Англию. Он находился в таких стесненных обстоятельствах, что, как он беспечно признавал, у него не было выбора: надо было или наняться кучером, или пойти в сочинители.

Остин Добсон, написавший его биографию для справочника «Английские писатели», утверждает: «личные склонности и стечение обстоятельств – все вело его к сцене». У него был веселый нрав, чувство юмора, остроумные наблюдения из современной жизни, так нужные драматургу, а еще изобретательность и чувство формы. «Склонности», о которых говорит Остин Добсон, скорее всего означают экстравагантное поведение, отличавшее драматурга, и то, что он смотрел на сочинение пьес как на легкий способ заработать деньги; а «стечение обстоятельств» – деликатный намек на его красоту, жизнерадостность и на то, что он покорил воображение одной известной актрисы. Между 1730 и 1736 годами он писал ежегодно по две-три пьесы – фарсы или комедии. Последние две обличали политическую коррупцию того времени, и критика оказалась настолько острой, что послужила причиной принятия правительством лицензионного закона, обязывавшего хозяина театра получать у лорда-гофмейстера разрешение на постановку пьесы. Закон до сих пор действует на нервы английским драматургам. После этого Филдинг редко писал для театра и делал это только в том случае, если сильно нуждался.

Не стану притворяться, что внимательно читал его пьесы, но все же бегло их пролистал – диалог естественный и живой. Больше всего меня рассмешило описание одного персонажа; согласно правилам того времени, он дает его в списке действующих лиц в пьесе «Великий Мальчик-с-пальчик»: «женщина совершенно безупречная, если не считать того, что она изредка прикладывается к бутылке».

Обычно к пьесам Филдинга относятся снисходительно, и действительно, в них нет тех литературных достоинств, какие хотел бы видеть критик, читающий эти пьесы в своем кабинете двести лет спустя после написания. Но пьесы пишутся для того, чтобы их играли, а не читали; замечательно, конечно, если они обладают еще и литературным блеском, но не это делает их хорошими пьесами – напротив, может (часто так и бывает) даже помешать. Пьесы Филдинга утратили к нашему времени те замечательные качества, какие у них были, как бы то ни было, драма особенно зависит от реального времени, она почти так же недолговечна, как газета; но в свое время они, несомненно, были: ведь ни желание молодого человека писать пьесы, ни настойчивость ведущей актрисы не вынудят руководителей театра ставить пьесу за пьесой некоего автора, если она не доставляет удовольствие зрителям. Тут главный судья – публика. Если хозяин не подстроится под ее вкусы, он разорится. Достоинства пьес Филдинга хотя бы в том, что зрители на них ходили. Сам Филдинг не заблуждался относительно их ценности и заявил, что прекращает писать для сцены в то время, когда ему стоило как раз начать. Он писал ради денег и не очень-то заботился, что поймет или не поймет публика. «Когда он заключал договор на написание пьесы или фарса, – пишет Мерфи, – то, по словам многих еще живущих его друзей, возвращался из таверны довольно поздно и на следующее утро вручал актерам кусок текста, написанный на бумаге, в которую закручивал любимый табак».

Мерфи приводит еще один очаровательный анекдот, показывающий отношение Филдинга к публике. Во время репетиций комедии «День свадьбы» игравшему в ней Гаррику[16] не понравилась одна сцена, и он попросил Филдинга ее удалить. «Нет, черт подери, – ответил Филдинг, – если она плоха, пусть сами разберутся». Когда эта сцена игралась, зрительный зал громко выразил свое неодобрение; вернувшись в артистическое фойе, Гаррик застал там драматурга, который «потворствовал своему авторскому самолюбию, утешаясь шампанским. Он был основательно пьян и, подмигнув актеру, спросил, выпустив изо рта кольцо дыма: «Что там стряслось, Гаррик? Чего это они шикают?»

– Все из-за сцены, которую я просил вас убрать; было ясно, что она не пройдет. Они так меня напугали, что я ночь спать не буду.

– Да успокойся ты, – была реакция автора. – Главное – они разобрались, что к чему».

Если я останавливаюсь подробно на том, что было, в сущности, лишь эпизодом в карьере Филдинга, то только потому, что сочинение пьес сыграло роль в его становлении как романиста. Многие выдающиеся романисты пробовали писать пьесы, но мне трудно вспомнить, кому это удавалось. Дело в том, что техника письма в этих жанрах абсолютно разная, и владение прозой совсем не помогает в драматургической работе. У романиста сколько угодно времени для развития своей темы, он может, как хочет подробно, описывать персонажей и, передавая побуждения последних, делать для читателя понятным их поведение. Если он опытный мастер, то сумеет сделать невероятное правдоподобным; если у него дар рассказчика, он может постепенно достичь кульминации, которая из-за долгого подступа к ней станет еще выразительнее; ему не нужно изображать действие – достаточно лишь писать о нем; он может позволить персонажам рассказывать о себе в диалоге, растянув его на столько страниц, на сколько захочет. Но в пьесе главное – действие, под которым я не подразумеваю такие ужасные события, как падение в пропасть или подрыв на мине; передача стакана воды другому человеку может быть полна подлинного драматического напряжения. Власть над вниманием публики очень ограничена: действие следует заполнять непрерывной чередой событий, постоянно должно происходить что-то неожиданное; тему нужно заявить с самого начала, и ее развитие должно совершаться поступательно – без рывков и неуместных уходов в сторону; диалогу следует быть ясным и лаконичным – слушатель должен сразу понимать смысл реплики, а не терять время на раздумья; персонажи должны быть цельными и понятными, а сложность некоторых характеров необходимо мотивировать. В пьесе невозможны недомолвки; даже у самой легкой комедии должна быть крепкая основа и прочная композиция.

Когда драматург, применяющий на практике все эти принципы – без которых, по моему убеждению, не обойтись, если хочешь написать пьесу, которую зрители будут смотреть с удовольствием, – начинает писать романы, он обладает рядом преимуществ. Он уже научился писать кратко, ценить острые моменты, не затягивать действие, помнить о главном и вести основной сюжет; его персонажи сами рассказывают о себе словами и действиями без помощи описаний; так что, когда он начинает писать на большом полотне, что позволяет форма романа, он не только пользуется этим преимуществом – драматургический опыт дает ему возможность придать роману живость, стремительность развития и драматизм. Это великолепные качества, и не все хорошие романисты обладают ими. Поэтому я не считаю годы, проведенные Филдингом за сочинением пьес, потраченными зря; напротив, полагаю, что приобретенный опыт сослужил ему бесценную службу, когда он перешел к созданию романов.

Еще работая в театре, Филдинг женился на Шарлотте Крэдок, одной из трех сестер, живших в Солс бери; о ней ничего не известно, кроме того, что она была красива и мила. Филдинг изобразил ее как Софью, так что читатель «Тома Джонса» может получить точное представление, какой она виделась возлюбленному и мужу. Мужем Филдинг был нежным и страстным, хотя, учитывая его темперамент, возможно, не слишком верным. Без сомнения, он сокрушался из-за своих измен, но это не мешало ему влюбляться в каждую хорошенькую женщину. Женитьба на Шарлотте Крэдок принесла ему 1500 фунтов. Согласно одним источникам – как приданое, согласно другим – как наследство. В любом случае после перемен в театре он, имея деньги, поселился в небольшом имении в Ист-Стаур, где, как свидетельствует Артур Мерфи, держал открытый дом, свору собак и большой штат прислуги в «дорогих желтых ливреях». Более поздние биографы приложили немало усилий, чтобы доказать, насколько этот рассказ преувеличен, но одно точно: к 1736 году, через два года после заключения брака, деньги закончились, и Филдинг вернулся в Лондон, чтобы писать пьесы и руководить театром «Хеймаркет»[17].

Когда год спустя утвердили Лицензионный закон, положивший конец его начинаниям, он остался с женой и сыном на руках и небольшими накоплениями. Нужно было искать новый источник дохода. Филдинг поступил в «Мидл Темпл»[18] и, хотя «к нему иногда возвращалась прежняя тяга к удовольствиям и, подкрепляемая веселым характером и живостью натуры, вовлекала его в безудержные городские развлечения», он вскоре приступил к обязанностям адвоката. Филдинг старательно исполнял свои обязанности, но разгульная юность подкосила его здоровье, и он, как и многие в то время, страдал от подагры. Из-за болезни он мог работать в суде только время от времени. И Филдинг вновь взялся за перо. Он писал политические трактаты, пьесы – немного, одну или две, и статьи для газеты «Чампион». В 1742 году был создан «Джозеф Эндрус»[19]. Это первый опубликованный роман Филдинга, хотя первым написанным считается «Джонатан Уайльд»[20]. В мои планы не входит анализ всей литературной деятельности писателя – разве только в контексте того немногого, что известно о его жизни. Вскоре после выхода в свет «Джозефа Эндруса» его красавица жена умерла от лихорадки: она скончалась на руках у потрясенного горем Филдинга. За последующие несколько лет он не создал ничего значительного.

Филдинг писал для двух правительственных газет: «Тру патриот» и «Якобитс джорнал», когда же они прекратили существование, ему назначили пенсию. Но при своей расточительности и природной экстравагантности, Филдинг по-прежнему пребывал в стесненных обстоятельствах. Вот одна из типичных историй, рассказанных о нем: чтобы заплатить налог, он уговорил издателя Эндрю Миллера выдать ему аванс, но, возвращаясь домой, встретил друга, который был в еще более худшем финансовом положении, и Филдинг отдал ему последние деньги. Когда сборщик налогов пришел за долгом, хозяин попросил ему передать: «Дружба потребовала денег и получила их, пусть инспектор придет в другой раз».

После смерти жены прошло четыре года, и Филдинг женился на ее прислуге, Мери Дэниел. Это шокировало друзей, а кузина, леди Мери Уортли-Монтагю, писательница, отнеслась к событию с надменной презрительностью: ведь он «переживал восторги любви с кухаркой». Новобрачная не блистала красотой, но обладала хорошим характером, и муж всегда говорил о ней с любовью и уважением. Вторая миссис Филдинг отличалась благопристойностью, она хорошо ухаживала за мужем, а он как раз и нуждался в преданной жене и матери. Она родила ему двух сыновей и дочь.

Среди друзей Филдинга по Итону, с которыми он поддерживал отношения, был Джордж Литтлтон, член знаменитой политической династии (известной по сей день) и щедрый покровитель литературы. С 1744 по 1754 год он был лордом казначейства, и в 1748 году ему удалось сделать Филдинга мировым судьей в Вестминстере. Тот соответствовал этому посту и юридической подготовкой, и знанием жизни, и талантами и хорошо справлялся со своими обязанностями. Вскоре Филдинга избрали Председателем квартальных сессий, и он упрочил свое положение на Боу-стрит[21]. По словам Филдинга, до него это место приносило 500 фунтов вместе с нелегальными доходами, ему же оно давало не больше 300, но зато он не нарушал закон. В 1749 году был опубликован «Том Джонс», за которого автору заплатили 700 фунтов. Деньги в то время были дороже нынешних в четыре – шесть раз, так что полученная сумма колебалась от 3000 до 4000 фунтов[22]. Такой гонорар удовлетворил бы и нынешнего романиста.

Однако здоровье Филдинга ухудшалось. Участились приступы подагры, и ему для восстановления сил приходилось часто ездить в Бат или в свой коттедж под Лондоном. Но писать он не перестал. Из-под его пера выходили памфлеты, имевшие отношение к его работе, считается, что один – «Расследование причин недавних угроз грабителей» – помог отмене грабительского Спиртового закона[23]; тогда же он написал «Амелию», прототипом героини была все та же незабвенная Шарлотта. Это произошло в 1752 году, в том же году у него хватило энергии установить творческий контакт с третьей газетой – «Ковент-Гарден джорнал», который длился девять месяцев. Здоровье писателя становилось все хуже, и в 1754 году, покончив с «бандой головорезов и убийц», терроризировавших весь Лондон, он передал свою должность сводному брату Джону Филдингу. Казалось, единственной надеждой на выздоровление для него был переезд в теплый климат, и потому в июне того же 1754 года Филдинг покинул родину и направился в Лиссабон на «Королеве Португалии», хозяином которой был Ричард Вил. В августе он прибыл на место и спустя два месяца умер. Его похоронили на Английском кладбище Лиссабона.

Когда я думаю о жизни Филдинга, то, даже располагая недостаточным материалом, кратко представленным здесь, не могу отделаться от одного чувства. Он был мужчиной. Любил выпить, в нем было нечто от игрока, ему нравились женщины. Когда говорят о добродетели, почти всегда имеют в виду отношение к противоположному полу, но целомудрие – только небольшая ее часть и, возможно, не самая главная. Филдинг был человеком сильных страстей и без колебания уступал им. Он был способен и на глубокое чувство. Любовь – не привязанность – основана на сексуальном влечении, но может быть сексуальное желание и без любви. Отрицать это – лицемерие или невежество. Сексуальное желание – животный инстинкт, в нем нет ничего постыдного, как нет ничего постыдного в чувстве голода или в жажде, и удовлетворить его только естественно. Если считать Филдинга распутным, потому что он наслаждался, несколько беспорядочно, любовными утехами, то он, во всяком случае, не хуже прочих мужчин. Как большинство из нас, он раскаивался в своих грехах, но, когда подворачивался случай, грешил снова. Он был вспыльчивым, но добросердечным и щедрым и, несмотря на продажное время, честным; любящим мужем и отцом; отважным и правдивым; верным другом для друзей, которые до самой его смерти оставались ему преданы. Терпимый к чужим недостаткам, он, однако, ненавидел жестокость и лицемерие. Успех его не портил, а невзгоды он стойко переносил с помощью бутылки шампанского и цыпленка. Он принимал жизнь такой, какая она есть, и, находясь в хорошем, добродушном настроении, в полной мере получал от нее удовольствие.

На самом деле он очень похож на своего Тома Джонса. Хочу предупредить тех, кто собирается впервые прочесть великий роман Филдинга: если вы отличаетесь привередливостью, лучше не раскрывайте его. Хорошо сказал Остин Добсон: «Писатель не претендует на изображение образцов совершенства, а дает зарисовки обычной человеческой натуры – скорее грубоватой, чем утонченной, естественной, а не искусственной; его желание – писать как можно правдивее, не смягчая и не пряча пороки и недостатки». Действительно, Филдинг впервые в английской литературе описал обычного человека. В своих воспоминаниях Ханна Мор[24] пишет, что никогда доктор Джонсон так не сердился на нее, как в тот раз, когда она сослалась на один остроумный пассаж в «Томе Джонсе». «Я потрясен, услышав, что вы цитируете такую дурную книгу, – сказал он. – Сожалею, что вы ее вообще читали – ни одна добропорядочная дама не должна признаваться в этом. Я не знаю более порочной книги». Я же хочу сказать, что любая порядочная девушка перед замужеством поступит правильно, если прочитает эту книгу. Она откроет ей глаза на многое, что нужно знать о жизни и мужчинах, и это очень пригодится ей перед вступлением в новый, трудный жизненный этап. Что до доктора Джонсона, то никто не считал его свободным от предрассудков. Он не видел никаких достоинств в творчестве Филдинга и однажды назвал его дураком. На возражение Босуэлла он ответил: «Когда я называю его дураком, это означает, что он бессовестный плут». «Но, сэр, разве он не создал достоверные картины человеческой жизни?» – спросил Босуэлл. «Да, из жизни низших слоев общества. Как говорил Ричардсон[25], не знай он, кто такой Филдинг, решил бы, что книгу писал конюх».

Но теперь мы привыкли к описанию простой жизни, и в «Томе Джонсе» нет ничего, с чем бы нас ни познакомили современные романисты. Ханжески настроенные критики пытаются объяснить распущенными нравами того времени эпизод, который считается самым постыдным в карьере мистера Джонса: леди Белластон влюбляется в Тома и видит, что и он согласен удовлетворить ее желание; в тот момент у него нет ни цента, а она богата. Леди щедро вознаграждает его. Бесспорно, для мужчины постыдно брать деньги у женщины, и к тому же невыгодно: богатые дамы в таких обстоятельствах требуют гораздо больше, чем дают. С точки зрения нравственности, это ничем не хуже ситуации, когда деньги берет женщина, и только косное общественное мнение придерживается другого взгляда. Не будем забывать, что в наше время даже сочли необходимым придумать такое слово, как «жиголо», для обозначения мужчины, который использует личную привлекательность как источник заработка, так что отсутствие щепетильности у Тома, хоть это и достойно порицания, не является чем-то уникальным.

В любовных похождениях Тома есть один интересный момент, на котором стоит остановиться. Он искренне и глубоко любит прелестную Софью и при этом не испытывает никаких угрызений совести, предаваясь плотским утехам с любой хорошенькой и доступной женщиной. От этого он Софью любит не меньше. Филдинг не мог сделать своего героя целомудреннее обычного чувственного мужчины – для этого он был слишком умен. Он знал, что все были бы добродетельны, если бы ночью думали так, как утром.

У «Тома Джонса» отличная композиция, отдельные эпизоды следуют один за другим с большой изобретательностью. Филдинга так же мало беспокоила проблема внешнего правдоподобия событий, как и его предшественников, родоначальников «плутовского романа»: в романе происходят самые невероятные вещи, немыслимые совпадения сводят людей вместе, но автор так увлеченно об этом рассказывает, что у вас нет ни времени, ни желания оспаривать это его право. Характеры написаны контрастными красками, смелыми мазками, и если персонажам слегка не хватает утонченности, это с лихвой восполняется их живостью. Боюсь, мистер Олверти слишком уж идеален для человека из плоти и крови; тут Филдинг потерпел неудачу, как терпит ее любой романист, попытавшийся изобразить абсолютную добродетель. Опыт показывает, что невозможно создать такого персонажа, не сделав его несколько глуповатым. Разве не раздражает, когда человек настолько добр, что не замечает, когда его откровенно дурачат. Говорят, прототипом Олверти был Ральф Аллен из Прайор-Парк, о котором Поп писал:

Смиряйся, Аллен, с застенчивым стыдом

Твори добро украдкой и красней потом.

Если все так и есть и портрет действительно точен, то это доказывает одно: персонаж, взятый из жизни, никогда не выглядит убедительно в художественном произведении.

С другой стороны, Блайфил кажется слишком уж дурным, чтобы выглядеть правдоподобно. Филдинг ненавидел обман и лицемерие, и его отвращение к Блайфилу было таким сильным, что он непроизвольно написал его портрет одними черными красками. Однако Блайфил – подлый, низкий, своекорыстный, жестокий тип – не так уж редко встречается в жизни. Стать жуликом ему мешает только страх перед разоблачением. Но главный недостаток Блайфила – безжизненность, он манекен; я задавал себе вопрос: не чувствовал ли автор инстинктивно, что, придав этому персонажу больше активности, яркости, он сделает его более могущественной и зловещей фигурой и тем сместит акценты романа?

«Том Джонс» написан в очень приятной манере, его стиль легче и естественнее, чем у Джейн Остен, чей роман «Гордость и предубеждение» вышел в свет на пятьдесят лет позже. Я вижу причину этого в том, что Филдинг ориентировался на Аддисона и Стиля[26], а Джейн Остен находилась под влиянием, возможно, сама того не замечая, напыщенного стиля Джонсона, которым, как известно, она восхищалась, а также писателей своего времени, усвоивших эту манеру. Не помню, кто сказал, что хороший стиль напоминает разговор культурного человека. Именно это можно сказать о стиле Филдинга. Он беседует с читателем, рассказывая историю Тома Джонса, как если бы он рассказывал ее своим друзьям за обеденным столом за бутылкой вина. Подобно современным писателям, он не смягчает выражений своих персонажей. Прекрасная и добродетельная Софья, по всей видимости, привыкла к таким словам, как «шлюха», «ублюдок», «проститутка» и «сука», которое Филдинг, по непонятной причине, пишет как «с-ка». На самом деле были моменты, когда ее отец, сквайр Вестерн, сам так называл дочь.

Но разговорный стиль романа, когда автор, сделав вас поверенным, рассказывает все, что думает о героях и ситуациях, в которые они попадают, имеет свои недостатки. Автор постоянно рядом и препятствует вашему непосредственному контакту с персонажами. Иногда он раздражает вас нравоучениями, а иногда утомляет авторскими отступлениями. Вы не хотите знать, что он думает по тому или этому поводу, вы хотите, чтобы он продолжал рассказывать заинтересовавшую вас историю. Отступления Филдинга почти всегда разумны или забавны, единственный их недостаток в том, что без них можно обойтись. Но они кратки, и у автора достаточно такта, чтобы извиниться за них.

Однако Филдинг пошел еще дальше. Каждую из книг, на которые делится «Том Джонс», он предварил эссе. Некоторые критики в восхищении от них, считая, что те только усиливают впечатление от романа. Я могу объяснить это только тем, что они не заинтересованы в романе как истории. Эссеист берет какую-то тему и обсуждает ее. Если тема, положенная в основу эссе, вам неизвестна, он может рассказать нечто новое, чего вы не знали раньше, но новые предметы для дискуссий отыскать становится все труднее, и обычно вас пытаются заинтересовать новым подходом, своеобразным взглядом на предмет. То есть автор хочет заинтересовать вас собой. Но это последнее, что вам надо при чтении романа. Автор вас нисколько не интересует, ему нужно только рассказать историю и познакомить вас с героями. Я прочитал все эссе, которые открывают книги, потому что это моя работа, и хотя я не отрицаю их несомненные достоинства, при чтении меня не покидало нетерпение. Читатель хочет поскорее узнать, что происходит с заинтересовавшими его персонажами, и если он этого не узнает, то не видит смысла продолжать чтение. Ведь роман – никогда не перестану этого повторять – не инструкция и не нравоучение, это интеллектуальное развлечение.

Прочитав написанные страницы, я испугался, что у читателя может сложиться впечатление, что «Том Джонс» – грубая, непристойная книга, в которой описаны одни любовные похождения, доступные женщины и чернь. Но это не так. Просто Филдинг слишком хорошо знал жизнь, и опыт подсказывал ему, что личная заинтересованность – важная составляющая человеческой натуры. Полное бескорыстие прекрасно, но оно не от этого мира, и наивно ожидать встречи с ним. Однако Софья Вестерн – прелестный и нежный образ восхитительной молодой женщины, который трудно прев зойти в литературе. Она простодушная, но не глупышка, добродетельная, но не ханжа, у нее есть характер, решимость и мужество, а также любящее сердце и красота. Трогательно, что, создавая ее образ, Филдинг вспоминал свою любимую (и боюсь, многострадальную) жену.

Думаю, что лучше всего будет процитировать в конце этой статьи мудрые слова критика Джорджа Сейнтсбери:

«“Том Джонс” – эпопея, жизнь в которой представлена не серией возвышенных, исключительных и эмоциональных сцен, а событиями из обычного, нормального существования обычного, нормального человека – не безгрешного, не совершенного, а простого, естественного, какого прежде смог изобразить в этом фальшивом мире только один Шекспир».

Джейн Остен и «Гордость и предубеждение»

События жизни Джейн Остен можно изложить очень кратко. Остены – старинный род, в основе состояния которого, как и многих других известных английских семей, лежит торговля шерстью, бывшая одно время ключевой отраслью производства; сколотив состояние, Остены, так же как и более могущественные семейства, купили землю и таким образом влились в ряды поместного дворянства.

Джейн, младшая из семерых детей, родилась в 1775 году в Стивентоне, деревушке в Хэмпшире, где ее отец Джордж Остен был священником. Когда ей исполнилось шестнадцать, отец сменил место жительства и переехал в Бат с женой и двумя дочерьми, Кассандрой и Джейн, – взрослые сыновья уже жили отдельно. В 1805 году он умер, и вдова с дочерьми поселились в Саутгемптоне. Вскоре один из братьев Джейн унаследовал имения в Кенте и Хэмпшире и предложил матери поселиться в любом из них. Она предпочла жить в Чаутоне (Хэмпшир), переезд свершился в 1809 году, и там, ненадолго уезжая к друзьям и родственникам, Джейн оставалась до тех пор, пока болезнь не вынудила ее перебраться в Уинчестер, где она могла прибегнуть к помощи лучших, чем в деревне, докторов. Там она скончалась в 1817 году. Похоронили ее в соборе.

Говорят, что Джейн была очень привлекательной: «высокая, стройная, с легкой, уверенной походкой, она излучала здоровье и живость характера; шатенка с красивым оттенком волос, круглолицая, с небольшими, изящной формы ртом и носом, яркими карими глазами и природными кудряшками, обрамляющими лицо». На единственном портрете, который я видел, изображена молодая женщина с полноватым лицом, неопределенными чертами, большими круглыми глазами и выступающим вперед бюстом; но, возможно, художник отнесся к ней несправедливо. Джейн отличало редкое, специфическое чувство юмора, и, исходя из ее слов, будто ее разговор в точности отражение писем, а те полны остроумных, ироничных и едких замечаний, невозможно сомневаться в том, что писательница была блестящей собеседницей.

Большинство сохранившихся писем адресовано сестре Кассандре. Джейн была к ней очень привязана. И в детстве, и в зрелом возрасте они практически не расставались и вплоть до смерти Джейн разделяли одну спальню. Когда Кассандру отправили в школу, Джейн последовала за ней и, хотя была еще слишком мала, чтобы извлечь пользу из наставлений, внушаемых в школе юным леди, без сестры она просто не могла существовать. «Если б Кассандру приговорили к гильотине, то Джейн потребовала бы, чтоб и ей отрубили голову», – говорила мать. Кассандра была красивее Джейн, холоднее и спокойнее по темпераменту, не такая импульсивная и жизнерадостная; она обладала «искусством обуздывать себя, однако у Джейн был такой счастливый нрав, который не требовал обуздания». Многих искренних почитателей Джейн Остен разочаровали ее письма, в них она выглядела холодной и бесчувственной, а ее интересы казались мелкими. Меня это удивило. Тон писем естественный. Джейн Остен не могла представить, что кто-то, кроме Кассандры, прочтет их, и она писала именно о тех вещах, которые, она знала, будут интересны сестре. Она рассказывала ей, что носят люди, сколько она заплатила за муслин в цветочек, с кем познакомилась и с кем из старых друзей встречалась, а также пересказывала услышанные сплетни.

За последние годы вышло в свет несколько собраний писем известных людей, и что касается меня, то, читая их, я не мог отделаться от мысли, что где-то в подсознании все они подозревали, что когда-нибудь эти письма могут напечатать. У меня создавалось впечатление, что их прямо готовили для печати в литературном журнале. Чтобы не раздражать поклонников недавно ушедших писателей, не буду называть имена, но Диккенс умер давно, и это делает возможным говорить о нем откровенно, не опасаясь кого-то обидеть. Куда бы писатель ни ехал, он отовсюду писал длинные письма друзьям, в которых красочно описывал все увиденные достопримечательности, и эти письма, как справедливо замечает биограф, можно печатать, не меняя ни единого слова. В то время люди были более терпеливые, и все же можно почувствовать разочарование, когда друг подробно описывает горы и памятники, хотя вы горите желанием узнать, не встретил ли он какого-нибудь интересного человека, на каких был приемах, и удалось ли ему найти книги, или галстуки, или платки, которые вы ему заказали.

Вряд ли Джейн Остен написала хоть одно письмо, которое не заставило бы улыбнуться или посмеяться, и, чтобы доставить удовольствие читателю, я приведу несколько примеров, дающих представление о ее эпистолярной манере. Могу только сожалеть, что не имею возможности привести больше.

«Одинокие женщины имеют отвратительную привычку оставаться бедными, и это сильный аргумент в защиту брака».

«Подумать только! Миссис Холдер мертва! Бедняжка, она сделала единственно возможную вещь, чтобы ее перестали наконец ругать».

«Миссис Холл из Шерборна родила вчера преждевременно от испуга мертвого ребенка. Думаю, это оттого, что она случайно взглянула на своего мужа».

«Умерла миссис У. К., которую мы видели. Не знаю никого, кто бы ее любил, поэтому не испытывала сочувствия к оставшимся в живых, но теперь я полна жалости к ее мужу: уж лучше б он женился на мисс Шарп».

«Я уважаю миссис Чемберлен: она хорошо укладывает свои волосы, но других нежных чувств к ней не испытываю. Мисс Лэнгли ничем не отличается от других низкорослых девиц с широким носом, большим ртом, модным платьем и выставленной напоказ грудью. Адмирал Стэнхоуп похож на джентльмена, но его ноги слишком коротки, а фалды фрака слишком длинны».

Джейн Остен любила танцевать. Привожу несколько ее отзывов о балах, на которых она присутствовала.

«Было всего двенадцать танцев, из которых я танцевала девять, остальные пропустила только из-за отсутствия партнера».

«Там был один джентльмен, офицер из Чешира, очень привлекательный молодой человек, который, как говорили, хотел, чтобы его мне представили, но, видимо, хотел не очень сильно, ибо не приложил достаточных усилий, и мы так и не познакомились».

«Красавиц было мало, да и те выглядели не лучшим образом. Мисс Айрмонгер красотой не блистала, и только миссис Блант вызывала всеобщее восхищение. Она предстала в том же виде, что и в сентябре, – то же широкое лицо, бриллиантовая диадема, белые туфли, розовощекий муж и толстая шея».

«В четверг Чарлз Паулет устроил танцевальный вечер, к великому беспокойству всех соседей, которые, как тебе известно, живо интересуются его финансовым положением и живут надеждой на его скорое разорение. Зато его жена – глупая, злая и притом экстравагантная – полностью оправдала их ожидания».

«Миссис Ричард Харви собирается замуж, но это большой секрет, известный только половине местных жителей, так что держи язык за зубами».

«Доктор Холл в глубоком трауре – или его мать скончалась, или жена, или он сам».

Когда мисс Остен жила с матерью в Саутгемптоне, они наносили визиты, и вот что она написала Кассандре:

«Дома мы застали одну миссис Ланс, и, как она ни хвасталась, никакого потомства, кроме огромного рояля, мы не увидели… У них красивый и богатый дом, и видно, что ей нравится быть при деньгах; мы дали ей понять, что у нас самих другое положение, так что скоро до нее дойдет, что мы не заслуживаем знакомства с нею».

Одна из родственниц Джейн дала повод для сплетен из-за отношения к ней некоего доктора Манта, жена которого по этой причине уехала к своей матери. В связи с этим Джейн писала: «Однако М. – священник, и потому их взаимная привязанность, какой бы аморальной ни была, имеет благопристойный вид».

У нее был острый язычок и изумительное чувство юмора. Она любила посмеяться и любила рассмешить других. Ожидать, что такой человек – мужчина или женщина – ни с кем не поделится хорошей шуткой – требовать от него слишком многого. Но острота редко бывает удачной без щепотки злословия. В человеческой доброте нет изюминки. Острый глаз Джейн замечал глупость окружающих, их претенциозность, манерность и неискренность; к ее чести, это только смешило ее, а не раздражало. Она была слишком добра, чтобы говорить людям в лицо вещи, которые могли бы их огорчить, но не видела вреда в том, чтобы позабавиться за их счет с Кассандрой. Я не нахожу ничего злого даже в самых едких и насмешливых ее словах; в основе ее юмора, как и должно быть, лежит меткая наблюдательность и прямота.

Не раз отмечали следующее: хотя на протяжении ее жизни свершались такие судьбоносные события, как Французская революция, террор, возвышение и падение Наполеона, они не нашли никакого отражения в ее романах. За это ее обвиняли в непомерной отчужденности от реальности. Однако следует помнить, что в ее время интересоваться политикой было неприлично для женщины, политика считалась уделом мужчин; женщины даже не читали газет. И все же нет оснований считать, что если Джейн Остен не писала об этих событиях, значит, они не волновали ее. Она любила свою семью, два ее брата служили в военно-морских силах, их жизнь часто подвергалась опасности, и письма показывают, что она много о них думала. Но разве она не поступила благоразумно, не касаясь политических событий в своих книгах? Джейн Остен была слишком скромной и не предполагала, что ее романы будут еще долго читать после ее смерти, но если бы такая цель у нее была, она все равно не могла поступить мудрее, чем поступила, избегая углубляться в темы, имевшие с литературной точки зрения преходящее значение. Написанные в последние несколько лет романы о Первой мировой войне совсем не читаются. Такие романы преходящи как газеты, которые изо дня в день рассказывают нам, что происходит.

В книге Остена-Ли «Жизнь»[27] есть отрывок, который при небольшом воображении дает представление о той жизни, какую вела долгие тихие годы в деревне мисс Остен. «Можно считать обычным явлением, что большая часть работы или наблюдения за ее выполнением падала на плечи хозяев и хозяек, а меньшая оставалась слугам. Что касается хозяек, то, думаю, всем понятно: они принимали личное участие там, где дело касалось тонкой кулинарии, а также готовили домашние вина и делали отвары из трав для медицинских целей… Дамы не гнушались ткать полотно, из которого шили постельное белье. Некоторые хозяйки мыли своими руками после завтрака или чая любимый фарфор». Мисс Остен проявляла здоровый интерес к платьям, шляпкам и шарфикам; она прекрасно шила и вышивала. Ей, как и положено, нравились красивые молодые люди, и она не имела ничего против флирта с ними. Она увлекалась не только танцами, но и участием в любительских спектаклях, карточной игрой и другими нехитрыми развлечениями. Ей «удавалось все, что она делала руками. Никто из нас не мог кинуть бирюльки так ловко, что получался великолепный круг, или собрать их такой твердой рукой. Ее представления с чашкой и мячом были великолепными. В Чаутоне она показывала его непринужденно и легко – ловила мячик по сто раз подряд, пока не уставала рука». Неудивительно, что ее так любили дети, им нравилось, как естественно она себя с ними держит, и еще нравились длинные, обстоятельные истории.

Никто не назвал бы Джейн Остен «синим чулком» (этот типаж не вызывал у нее симпатии), но ясно, что она была образованная женщина. Р. У. Чэпмен, известный знаток ее творчества, составил список книг, про которые точно известно, что она их прочла, и он оказался весьма внушительным. Конечно, она читала романы Фанни Берни, Мери Эджуорт и миссис Рэдклифф («Тайны замка Удольфо»); читала она и романы, переведенные с французского и немецкого (среди них роман Гете «Страдания юного Вертера»); и многое другое, что она смогла взять из передвижных библиотек Бата и Саутгемптона. Она хорошо знала Шекспира, из современников читала Скотта и Байрона, но ее любимым поэтом оставался Коупер[28]. Нетрудно понять, почему Остен привлекал его холодный, элегантный и здравый стих. Она читала доктора Джонсона и Босуэлла, книги по истории и проповеди.

Это подводит меня к тому главному, что было в ее жизни, – к написанным ею книгам. Писать она начала рано. Со смертного одра в Винчестере она написала племяннице, пристрастившейся к сочинительству, письмо, в котором советовала ничего не писать до шестнадцати лет, признаваясь, что сама часто сожалела, что в эти годы (от двенадцати до шестнадцати) не старалась больше читать и меньше писать. В то время сочинительство считалось недостойным занятием для леди. Монк Льюис пишет: «Я чувствовал отвращение, жалость и презрение ко всем пишущим женщинам. Иголку – не перо – им следует держать в руках, это единственный инструмент, которым они ловко пользуются». Роман почитался тогда низкой формой, сама Джейн Остен была несколько шокирована, что почитаемый ею сэр Вальтер Скотт писал романы. Она «соблюдала осторожность, чтобы ее занятие не привлекло внимания слуг, или гостей, или любого человека не из их семьи. Она писала на маленьких листочках, которые можно было легко убрать или накрыть промокашкой. Между входной дверью и другими помещениями находилась вращающаяся дверь, она поскрипывала, когда ее открывали; Джейн возражала против устранения этого неполадка, с ним она всегда знала, что кто-то идет». Старший брат Джеймс никогда не говорил сыну-школьнику, что книги, которыми тот зачитывается, написала его тетка, а другой брат, Генри, оставил следующую запись в своих воспоминаниях: «Даже возросшая с годами слава, дождись ее сестра, не заставила бы ее поставить свое имя ни на одной книге, вышедшей из-под ее пера». Поэтому на титульной странице ее первой опубликованной книги «Чувство и чувствительность» автор именовался как некая Леди.

То не была первая книга Джейн Остен. Начало литературной деятельности положил роман «Первые впечатления». Джордж Остен, брат писательницы, обратился к издателю с предложением напечатать за счет автора или иным способом «рукописный роман в трех томах, приблизительно равный объемом “Эвелине” мисс Берни». Рукопись вернули по почте. «Первые впечатления» Остен начала писать зимой 1796 года, завершив роман в августе 1797 года; по общему убеждению, это был первый вариант книги, которая вышла в свет шестнадцать лет спустя под названием «Гордость и предубеждение». Затем довольно быстро были написаны «Чувство и чувствительность» и «Нортенгерское аббатство», но и их постигла та же судьба; впрочем, пять лет спустя некий Ричард Кросби купил последний роман, впоследствии переименованный в «Сьюзен», за 10 фунтов. Он так и не опубликовал роман и со временем вернул его за те же деньги. Так как произведения Джейн Остен издавались анонимно, он и понятия не имел, что автор романа, с которым он расстался за такую смехотворную сумму, тот же самый, что написал пользующуюся бешеным успехом книгу «Гордость и предубеждение».

Между 1798-м, когда Остен закончила «Нортенгерское аббатство», и 1809 годами она не создала ничего, кроме фрагмента романа под названием «Уотсоны». Это большой перерыв для такого одаренного писателя, и существует предположение, что тут не обошлось без любовной истории, которая захватила ее с такой силой, что исключила все другие интересы. Но это только догадка. В 1798 году Джейн Остен была молода – всего двадцать четыре года – и, вероятно, могла влюбиться, и даже не раз, но, учитывая ее требовательность, вероятно и то, что она вышла из состояния влюбленности без больших для себя потрясений. Однако наиболее правдоподобное объяснение ее затянувшегося молчания – неверие в возможность найти издателя. Родственники, которым она читала свои романы, приходили от них в восторг, но она была не только скромна, но и умна, и могла решить, что эти сочинения нравятся только любящим ее людям, догадывающимся, кто прототипы героев.

Как бы то ни было, но в 1809 году, когда Джейн Остен с матерью и сестрой поселилась в тихом Чаутоне, она стала редактировать старые рукописи, и в 1811 году был наконец опубликован роман «Чувство и чувствительность». К этому времени сочинительство уже не считалось для женщины зазорным. Профессор Сперджион, читая лекцию о творчестве Джейн Остен перед Королевским литературным обществом, цитирует отрывок из предисловия к «Подлинным письмам из Индии» Элизы Фей. Последняя хотела опубликовать их в 1782 году, но общественное мнение было так решительно настроено против «женского авторства», что она не осмелилась. Однако в 1816 году она писала: «С того времени в человеческих чувствах постепенно произошли большие изменения к лучшему; теперь у нас не несколько храбрых дам занимаются литературным трудом, являясь гордостью своего пола, но много обычных женщин, перестав бояться жестокой критики, прежде сопровождавшей тех, кто пустился в опасное плавание, осмелились направить свои корабли на простор океана, и эти корабли, благодаря остроумию авторов или их нравоучительному дару, найдут путь к читателю».

«Гордость и предубеждение» опубликовали в 1813 году. Джейн Остен продала права на роман за 10 фунтов.

Кроме уже упомянутых трех романов, она написала еще три: «Мэнсфилд-парк», «Эмма» и «Доводы рассудка». На этих немногочисленных книгах зиждется ее слава, и она прочная. Ей пришлось долго ждать выхода в свет своих книг, зато ее замечательный талант оценили быстро. Ею восхищались выдающиеся люди. Я процитирую только слова, сказанные сэром Вальтером Скоттом, который, как всегда, благороден: «У этой молодой леди талант описывать перипетии, чувства и характеры из обычной жизни, что мне представляется удивительным и редким даром. Я, как и прочие, могу изображать масштабные события, но мне не дается тонкий мазок, передающий простые вещи и характеры, которые становятся интересными, благодаря правдивости описания и чувства».

Странно, что Скотт забыл упомянуть о наиболее ценной стороне таланта молодой писательницы: у нее действительно проницательный взгляд и поучительные чувства, но именно юмор придает остроту ее наблюдательности и живость – поучению. Ее диапазон неширок. Во всех книгах она, по сути, пишет об одном и том же, и персонажи ее однообразны. Во многом они те же самые люди, увиденные в новых ракурсах. Джейн Остен обладала замечательным здравым смыслом и правильно оценивала свои возможности. Ее знание жизни ограничивалось узким кругом провинциального общества, и она довольствовалась его описанием.

Остен писала только о том, что хорошо знала; замечено, что она никогда не пыталась воспроизвести беседу мужчин, находящихся вне женского общества, что естественно: ведь она там никогда не присутствовала.

Она не шла наперекор общественному мнению своего времени и, насколько это можно понять из ее книг, была удовлетворена всем происходящим. У нее не было никаких сомнений в правильности социального устройства, она находила естественным деление людей на богатых и бедных. Младшего сына в дворянской семье должным образом готовили к сану священника и получению богатого прихода; молодые люди добивались продвижения на королевской службе благодаря влиятельным родственникам; уделом женщины было замужество – по любви, конечно, но при сопутствующем финансовом благополучии. Все это считалось в порядке вещей, и нет никаких оснований думать, что подобные правила вызывали у Джейн Остен внутреннее сопротивление. Ее семью связывали родственные узы и с духовенством, и с поместным дворянством, и в ее романах не было представителей других классов.

Трудно решить, какой из ее романов лучший, потому что все они хороши и каждый имеет своих верных и даже фанатичных поклонников. Маколей[29] считал высочайшим достижением писательницы «Мэнсфилд-парк»; другие критики, не менее знаменитые, предпочитали «Эмму»; Дизраэли[30] семнадцать раз читал «Гордость и предубеждение»; в наши дни многие находят, что «Доводы рассудка» – самый изысканный и совершенный роман. Большая часть читателей считает шедевром Остен «Гордость и предубеждение», и, думаю, мы можем присоединиться к их суждению. Книгу делают классикой не похвалы критиков, толкования профессоров или изучение ее в колледжах, а наслаждение и духовная польза, которые извлекает из нее огромное число читателей – поколение за поколением.

Мое скромное мнение таково: «Гордость и предубеждение» – в целом самый удачный ее роман. В «Эмме» меня раздражает снобизм героини; она слишком покровительственно относится к людям, которые занимают более низкое социальное положение, да и роман Фрэнка Черчилля и Джейн Ферфакс совсем мне неинтересен. Это единственный роман мисс Остен, который представляется мне скучным. Герой и героиня «Мэнсфилд-парка, Фанни и Эдмунд, – невозможные педанты, и все мои симпатии на стороне беспринципных, веселых и обаятельных Генри и Мери Кроуфорд. «Доводы рассудка» – произведение редкого очарования, и если бы не эпизод на моле Кобб в Лайм-Рид-жис, мне пришлось бы назвать его самым совершенным романом из шести. У Джейн Остен не было особого дара придумывать необычные ситуации, и этот эпизод кажется мне нелепой выдумкой. Луиза Мазгроув взбегает вверх по крутым ступеням и затем прыгает вниз, желая, чтобы поклонник, капитан Уэнтворт, ее подхватил. Но он не успевает, она падает, ударяется головой о камни и теряет сознание. Как нам известно, она проделывала так и раньше, и всегда он ее ловил; само расстояние не могло быть больше шести футов, и при падении она никак не могла упасть на голову. Луиза могла рухнуть только на крепкого моряка, пережить встряску, страх, но никак не удар о камни. Но тут она теряет сознание, и начинается невероятная суета. Похоже, все теряют рассудок. Капитан Уэнтворт, который многое повидал и обрел состояние от продажи судна, захваченного в бою, охвачен ужасом. Поведение всех присутствующих при этом событии граничит с идиотизмом, и трудно поверить, что мисс Остен, стойко переносившей болезни и смерти друзей и родственников, оно не кажется исключительно глупым.

Профессор Гаррод, образованный и умный критик, утверждал, что Джейн Остен не способна выдумать историю, объяснив, что под «историей» он подразумевает последовательность романтических или необычных событий. Но у Джейн Остен другой талант, и она совсем не старалась писать такие «истории». В ней было слишком много здравого смысла, да и чувства юмора предостаточно, чтобы быть романтиком, ее интересовали обычные вещи, а не из ряда вон выходящие. Необычность повествованию придавали ее острая наблюдательность, ирония и игривый юмор. Под «историей» многие из нас подразумевают связное и последовательное повествование с началом, серединой и концом. С самого начала роман «Гордость и предубеждение» развивается в правильном русле: появляются два молодых человека, и любовь одного из них к Элизабет Беннет, а другого – к ее сестре Джейн – главная тема романа, и конец его тоже закономерен – свадьба обеих пар. Традиционная счастливая развязка. Такой конец вызывает презрение у людей с изощренным вкусом; действительно, много – возможно, большинство – браков несчастливых, и более того, свадьба не подводит окончательного итога, она всего лишь переход на новый уровень существования. Многие писатели начинают повествование со сцены свадьбы, а дальше описывают последствия этого события. Это их право. Но я думаю, что надо принять во внимание и мнение простых людей, которым нравится, когда книга кончается свадьбой. Мне кажется, инстинктивно они чувствуют: соединяясь в браке, мужчина и женщина выполняют свое биологическое предназначение; и все, что встречается на пути, ведущему к такому завершению отношений: зарождение любви, всяческие преграды, размолвки, признания, – отступает перед конечным результатом – потомками, тем поколением, что последует за ними. В природе каждая пара – звено в цепи, ценность которого в том, что к нему можно прибавить еще звено. В этом оправдание счастливой концовки. В книгах Джейн Остен читатель вдвойне удовлетворен знанием, что у жениха солидный доход от поместья и что невесту он привезет в красивый дом, окруженный парком и обставленный элегантной и дорогой мебелью.

Композиция романа «Гордость и предубеждение» представляется мне отличной. Эпизоды следуют естественно, один за другим, нигде не нарушая правдоподобия. Возможно, несколько странно, что Элизабет и Джейн так хорошо воспитаны и великолепно держатся в обществе в то время, как их мать и три младшие сестры весьма заурядны, но это важно для истории, которую взялась рассказать мисс Остен. Я не раз задавался вопросом, почему она не убрала этот камень преткновения, сделав Элизабет и Джейн дочерьми мистера Беннета от первого брака, а миссис Беннет – его второй женой и матерью трех младших дочерей. Джейн Остен любила Элизабет больше всех своих героинь. «Должна признаться, – писала она, – что нахожу ее самым восхитительным литературным образом». Если, как некоторые считают, оригинал для портрета – сама писательница, а она, несомненно, подарила Элизабет свой веселый нрав, жизнерадостность и мужество, остроумие и находчивость, здравый смысл и справедливость, – тогда можно предположить, что в спокойной, доброй и красивой Джейн она изобразила сестру Кассандру. Дарси принято считать ужасным грубияном. Его первый грубый поступок – отказ танцевать с незнакомыми дамами, с которыми он и знаться-то не хочет, на публичном балу, куда он пришел с друзьями. Ничего особенно ужасного я тут не вижу. Правда, он делает предложение Элизабет с непростительным высокомерием, но ведь гордыня, порожденная высоким происхождением и богатством, – определяющая черта его характера, и без нее не было бы и самого романа. Более того, эта надменная манера дает Джейн Остен возможность написать самую драматичную сцену романа; ясно, что с обретенным опытом она в дальнейшем смогла дать представление о чувствах Дарси в его противостоянии Элизабет, не заставляя его произносить речи, которые могли бы шокировать читателя.

Возможно, в изображении леди Кэтрин и мистера Коллинза есть преувеличенная гротескность, но комедийная ситуация допускает такое. В комедии жизнь видится в более ярком, но холодном свете, и потому автор может позволить себе некоторое преувеличение, может внести элементы фарса, и это совсем не нанесет ущерба произведению. Разумное использование фарса, подобно крупицам сахара на ягодах земляники, сделает комедию более аппетитной. Что касается образа леди Кэтрин, следует не забывать, что во времена Джейн Остен высокое положение давало человеку, его занимавшего, чувство бесконечного превосходства над остальными, и тот не только ожидал особого к себе отношения, но и всегда его имел. Леди Кэтрин смотрела на Элизабет как на бедную оборванку, но, вспомним, что и Элизабет смотрела сверху вниз на тетушку Филипс, вышедшую замуж за стряпчего. В моей юности, сто лет спустя после написания романа, я встречал важных дам, преисполненных ощущения собственной значимости не меньше, чем леди Кэтрин, только у них это выглядело не так крикливо. А что до мистера Коллинза, разве мы не встречаем в наши дни мужчин, в которых сочетаются напыщенность и низкопоклонство?

Никто никогда не называл Джейн Остен великим стилистом. У нее была своеобразная орфография, часто хромала грамматика, но у нее было хорошее ухо. Думаю, в строении ее предложений можно уловить влияние доктора Джонсона. Она скорее применит слово латинского происхождения, чем исконно английское, предпочтет абстрактное – конкретному. Это придает фразе слегка формальный оттенок, что далеко не порок; напротив, такая особенность часто вносит пикантность в остроумную ремарку, а в злословии позволяет видеть всего лишь трезвый взгляд. Диалог у нее настолько естественен, насколько вообще может быть естественным диалог. Перенесенная на бумагу разговорная речь кажется скучной, ее нужно приводить в порядок. Так как многие диалоги составлены по тем же принципам, что действуют и в наши дни, мы можем предположить, что в конце восемнадцатого века юные девушки в разговоре выражались в манере, которая теперь кажется напыщенной. Так, Джейн Беннет, говоря о сестрах любимого человека, замечает: «Они, конечно, не были расположены к его знакомству со мной, и это неудивительно, ведь он мог бы сделать во многих отношениях более предпочтительный выбор». Я готов верить, что она именно так и говорила, хотя, признаю, верится в это с трудом.

Я еще не сказал ни слова о том, что, на мой взгляд, является величайшим достоинством этой замечательной книги: она легко и с удовольствием читается – с большим удовольствием, чем некоторые более значительные и знаменитые романы. Как сказал Скотт, мисс Остен пишет о простых вещах – перипетиях, чувствах и характерах из обычной жизни; в ее книгах ничего особенного не происходит, однако, дойдя до конца страницы, вы в нетерпении переворачиваете ее, желая знать, что будет дальше, там тоже нет ничего экстраординарного, но вы опять с тем же нетерпением переворачиваете страницу.

Когда это эссе уже было написано, мне случилось однажды вечером сидеть за ужином рядом с дамой, оказавшейся в родстве с потомком брата Джейн Остен. Как помнит читатель, этому брату его кузен оставил большую собственность в Кенте и Хэмпшире при условии, что он будет носить фамилию Найт. У кузена были одни дочери, одну из которых, Фанни, Джейн Остен особенно любила. Та выросла и по мужу стала леди Нэтчбул. Наш разговор за столом перешел на Джейн Остен, и моя соседка сказала, что у ее родственника есть неопубликованное письмо леди Нэтчбул к ее младшей сестре миссис Райс, где говорится о знаменитой тетке. Я загорелся желанием увидеть его, и вскоре любезная дама выслала мне копию письма. Это удивительное письмо так характерно для своего времени и так любопытно, что я счел его достойным опубликования. С разрешения лорда Брэбурна, прямого потомка леди Нэтчбул, я его здесь привожу. Курсив показывает подчеркнутые ею слова.

По тому, как начинается письмо, можно предположить, что миссис Райс смущали некоторые услышанные ею вещи относительно положения тети Джейн в обществе, и она интересовалась, была ли в этих слухах неприятная правда. Леди Нэтчбул в ответ написала следующее:

«Да, моя дорогая, это правда: у тети Джейн по разным причинам были не такие утонченные манеры, какие ей следовало иметь при ее таланте; живи она пятьдесят лет спустя, она бы больше пришлась ко двору. Семья была небогата, а происхождение людей, с которыми они преимущественно общались, было далеко не высоким, – короче говоря, весьма заурядным. Они, конечно, превосходили окружение по умственному развитию и воспитанию, но в манерах оставались на таком же уровне; однако, полагаю, в дальнейшем общение с миссис Найт (она их любила и всегда была к ним добра) послужило оттачиванию их манер, а тетя Джейн была настолько умна, что рассталась со всеми признаками «недостатка вкуса» (если такое выражение допустимо) и научилась вести себя как леди – во всяком случае, в общении с другими. Обе тети (Кассандра и Джейн) воспитывались в полном неведении относительно светского общества и царящих там нравов (я имею в виду манеры, моду и т. д.), и, если бы не женитьба папы, приведшая его в Кент, и не доброта миссис Найт, которая приглашала погостить то одну, то другую сестру, они остались бы, несмотря на весь их ум и добросердечие, значительно ниже стандартов, принятых в хорошем обществе. Прости, если тебе неприятно это читать, я всей душой чувствую твою грусть, но все-таки решила написать правду. А сейчас пора одеваться…

…Любящая тебя сестра

Ф. С. Н.»

Это письмо показывает, что можно иметь у своих ног весь мир и тем не менее не производить никакого впечатления на ближайших родственников.

Стендаль и «Красное и черное»

Невозможно на нескольких предоставленных мне страницах дать вразумительное представление о жизни Анри Бейля, известного миру как Стендаль. О его жизни нужно написать целую книгу, а чтобы она была понятной, придется углубиться в общественную и политическую историю его времени. К счастью, такая книга уже существует, и если читатель «Красного и черного» захочет узнать больше, чем я могу себе позволить, об авторе романа, ему лучше всего прочесть живо написанную и полную реалий того времени недавно вышедшую книгу Мэтью Джозефсона «Стендаль, или Поиски счастья». Я же ограничусь только фактами из жизни писателя.

Стендаль родился в Гренобле в 1783 году, отец его, адвокат, был богатым и влиятельным человеком. Мать, дочь главного городского врача, умерла, когда сыну было семь лет.

В 1789 году началась Французская революция. В 1792 году казнили Людовика XVI и Марию Антуанетту.

Стендаль подробно описал свое детство и отрочество, их интересно изучать, потому что именно тогда он вбил себе в голову предрассудки, которые сохранил до конца жизни. После смерти матери, которую, по его словам, он любил со страстью пылкого любовника, о нем заботились отец и сестра матери. Отец был серьезный, честный человек, тетка – требовательная и благочестивая. Мальчик их ненавидел. Принадлежа к среднему классу, они, однако, симпатизировали аристократии, и революция привела их в смятение. Стендаль уверяет, что у него было несчастное детство, но даже из его слов видно, что особенно жаловаться ему было не на что. Мальчик был умен, любил спорить и создавал взрослым проблемы. Когда террор докатился до Гренобля, отец Стендаля попал в список подозреваемых в сочувствии к роялистам; сам он считал, что этому способствовал его конкурент по фамилии Амар, который мечтал заполучить его практику. «Но Амар, – сказал умный мальчик, – внес тебя в лист, где находятся все те, кто не симпатизирует республике, а ты ведь действительно ей не симпатизируешь». Конечно, так и было, но не очень приятно слышать такое пожилому человеку от собственного сына, когда существует реальная угроза гильотины. Стендаль обвинял отца в скупости, но ему всегда удавалось при желании выпросить у того деньги. Ему запрещали читать некоторые книги, но он все равно их прочел. Такое случается с тысячами тысяч детей во всем мире с начала книгопечатания. Основное недовольство мальчика вызывало то, что ему не разрешали свободно общаться с другими детьми, однако жизнь его протекала не так одиноко, как он изображал: у него были две сестры, а на уроках с его наставником – иезуитским священником – присутствовали и другие мальчики. На самом деле Стендаля воспитывали точно так же, как и остальных детей из зажиточного среднего класса того времени. Как все дети, он видел в обычных ограничениях жестокую тиранию, и когда его засаживали за уроки и не разрешали делать то, что ему хотелось, считал себя жертвой чудовищной жестокости.

В этом Стендаль не отличался от большинства детей, но те, вырастая, обычно забывают все плохое. Он же был другим и в пятьдесят три года все еще пестовал старые обиды. Из-за ненависти к воспитателю-иезуиту он стал ярым антиклерикалом и до конца жизни не мог поверить, что религиозный человек может быть искренним. Его отец и тетка были преданными роялистами, и потому он стал страстным республиканцем. Но в одиннадцатилетнем возрасте, отправившись вечером тайно на революционный митинг, он испытал нечто вроде шока. Рабочие оказались сборищем грязных, дурно пахнущих и неграмотных людей. «Короче говоря, – писал Стендаль, – каким я был тогда, таким и остался. Я люблю простых людей, ненавижу их угнетателей, но жить среди них было бы для меня постоянной мукой… У меня были раньше и остались теперь в высшей степени аристократические вкусы; я готов сделать все для народного счастья, но скорее соглашусь проводить ежемесячно две недели в тюрьме, чем жить с лавочниками». Нельзя не улыбнуться при мысли о том, как этот взгляд типичен для бунтарски настроенных молодых людей, которых часто встречаешь в гостиных богачей.

Стендалю было шестнадцать, когда он впервые приехал в Париж. Отец дал ему рекомендательное письмо к своему родственнику месье Дарю, двое сыновей которого работали в Военном министерстве. Пьер, старший, возглавлял там отдел и вскоре назначил молодого кузена одним из своих многочисленных секретарей. Когда Наполеон начал вторую итальянскую кампанию, братья Дарю отправились с ним, а вскоре и Стендаль присоединился к ним в Милане. После нескольких месяцев его работы в канцелярии Пьер Дарю направил Стендаля в драгунский полк, но тот, наслаждаясь веселой жизнью в Милане, не торопился на новое место службы и, пользуясь отсутствием Дарю, уговорил некоего генерала Мишо взять его к себе адъютантом. Вернувшись, Пьер Дарю потребовал, чтобы Стендаль ехал в свой полк, тот под разными предлогами уклонялся от этого шесть месяцев, а когда наконец добрался до полка, то нашел жизнь там безумно скучной и, сказавшись больным, получил разрешение уйти в отставку. В военных действиях он не участвовал, что не мешало ему в последующие годы хвастаться якобы проявленной в бою удалью; действительно, в 1804 году он сам написал на себя характеристику (ее подписал генерал Мишо), где подтверждал проявленное им мужество в сражениях, в которых – и это доказано – он просто не мог участвовать.

Стендаль вернулся в Париж, где жил на небольшое, но вполне достаточное для жизни пособие, выплачиваемое отцом. У него были две цели. Первая – стать величайшим драматическим поэтом века. Он изучал руководство по драматургии и почти каждый день ходил в театр. В дневник он заносил названия всех увиденных пьес и свое мнение о них. И еще постоянно сообщал, какие бы изменения внес в ту или иную пьесу, если бы был ее автором. У него самого не было замыслов, и поэт он был никакой. Его вторая цель – стать великим любовником. Но тут природа не слишком щедро его одарила: некрасивый, маленького роста, полноватый юнец с крупным туловищем, короткими ногами и большой головой с густой шапкой черных волос; губы тонкие, нос массивный и выступающий вперед; однако карие глаза горели жадным огнем, ступни и руки были изя щными, а кожа нежной, как у женщины. Стендаль с гордостью говорил, что от шпаги его кожа на руке покрывается волдырями. Кроме того, он был робок и неуклюж. Благодаря кузену Марциалу Дарю, младшему брату Пьера, он мог регулярно посещать гостиные тех дам, чьи мужья разбогатели в революцию, но от робости не мог вымолвить ни слова. В голове у него рождались умные мысли, но ему не хватало храбрости произнести их вслух. Это мешало его успеху. Стендаль страдал из-за своего провинциального акцента и, возможно, чтобы избавиться от него, поступил в театральную школу. Там он познакомился с актрисой Мелани Гилберт, которая была старше его на два или три года, и после небольшого колебания решил в нее влюбиться. Колебался он частично из-за того, что не был уверен, равна ли она ему величием души, а частично из-за подозрений, что актриса больна венерической болезнью. Успокоив себя по обоим пунктам, он последовал за ней в Марсель, где ее ждали в театре, и там несколько месяцев работал в оптовой бакалейной лавке. В конце концов Стендаль пришел к выводу, что ни духовно, ни интеллектуально Мелани не является женщиной его мечты, и почувствовал большое облегчение, когда нужда в деньгах заставила ее вернуться в Париж.

У меня нет возможности рассказывать обо всех любовных историях Стендаля, остановлюсь лишь на двух или трех, проливающих свет на его характер. Он был озабочен сексуальными проблемами, однако не отличался особенной чувственностью; на самом деле, пока не обнаружились довольно откровенные письма одной из его поздних любовниц, подозревали, что он сексуально холоден. Его страсти являлись порождением ума, победа над женщиной тешила его тщеславие. Несмотря на высокопарные фразы, нет никаких свидетельств, что он мог быть нежным. Стендаль искренен, когда признает, что большинство его любовных связей были несчастны, и нетрудно догадаться почему. Ему мешала нерешительность. Как-то в Италии он спросил одного офицера, как надо себя вести, чтобы добиться женской «благосклонности», и торжественно записал полученный совет. Он вел атаку на женщин по всем правилам – точно так же как по всем правилам пытался писать пьесы; чувствовал себя оскорбленным, когда видел, что его находят смешным, и удивлялся, когда распознавали его неискренность. Хоть он и был умен, ему никогда не приходило в голову, что женщины лучше понимают язык сердца, а язык рассудка их не трогает. Он думал достичь хитростями и уловками того, что уступает только чувству. Спустя несколько месяцев после отъезда Мелани Гилберт Стендаль вернулся в Париж; благодаря влиянию Пьера Дарю он получил место в интендантстве и был направлен в Брауншвейг. Оставив мечту стать великим драматургом, он принял решение сделать карьеру чиновника. Он видел себя бароном Империи, кавалером ордена Почетного легиона и, наконец, главой департамента с огромным окладом. Хотя он был страстным республиканцем и видел в Наполеоне тирана, укравшего у Франции свободу, он, однако, написал отцу письмо с просьбой купить ему титул. Прибавив к фамилии частицу де, он стал зваться Анри де Бейль. Впрочем, он был компетентным и находчивым администратором, и в 1810 году, получив повышение, был отозван в Париж, где работал в канцелярии, располагавшейся в прекрасных апартаментах Дома инвалидов. Он купил кабриолет, завел пару лошадей, кучера и лакея. Поселил у себя хористку, но этого показалось ему недостаточно; он чувствовал необходимость в любовнице, которую мог любить и чье положение способствовало бы его весу в обществе. Александрин Дарю, по его мнению, подходила по всем статьям. Красавица жена Пьера Дарю, с недавних пор графа, была значительно моложе мужа, от которого родила четверых детей. Нет никаких свидетельств того, что Стендаля в его намерении останавливали доброта и долготерпение в обращении с ним кузена Пьера и мысль о том, что неразумно и неблагородно соблазнять жену человека, от которого зависели его продвижение по службе и карьера. Благодарность – неведомая ему добродетель.

Стендаль начал осаду, подключив весь арсенал любовных уловок, но проклятая робость, с которой ему никак не удавалось совладать, мешала. Он был поочередно то весел, то печален, то игрив, то холоден, то страстен, то равнодушен, но ничто не помогало: понять, любит или нет его графиня, было невозможно. Было унизительно подозревать, что за его спиной она смеялась над его нерешительностью. Наконец он рассказал одному старому другу о своих сомнениях, прося совета, какую избрать тактику. Они обсудили проблему со всех сторон. Друг задавал вопросы, Стендаль отвечал, а друг записывал ответы. Мэтью Джозефсон приводит ответы на вопрос: «В чем преимущества соблазнения мадам де Б.?» (Под мадам де Б. подразумевалась графиня Дарю.) «Вот они: он будет следовать наклонностям своего характера; для него это большое социальное продвижение; он продолжит изучение человеческих страстей; его честь и гордость будут удовлетворены». Примечание к документу сделал сам Стендаль: «Лучший совет. Атака! Атака! Атака!» Совет хорош, но им трудно воспользоваться, если природа наградила вас непреодолимой робостью. Несколько недель спустя его пригласили в Бешевиль, загородный дом Дарю; на следующее утро после бессонной ночи он вознамерился приступить к решительным действиям и надел лучшие брюки в полоску. Графиня Дарю похвалила их, когда они гуляли по саду, а сзади, метрах в двадцати, шли ее подруга, мать и дети. Так они ходили взад-вперед, и Стендаль, дрожащий, но полный решимости, наметил место, названное им А в отличие от В, где они в тот момент находились, и дал себе клятву открыться там графине или покончить с собой. Когда они подошли к означенному месту он заговорил, схватил ее руку и пытался ее поцеловать. Стендаль сказал, что любит ее уже восемнадцать месяцев, испробовал все – старался скрыть свое чувство, избегал ее, но больше не может терпеть эту муку. Графиня мягко ответила, что не испытывает к нему никаких чувств, кроме дружеских, и не хочет быть неверной супругой. Она позвала остальных присоединиться к ним. Стендаль проиграл то, что назвал «битвой при Бешевиле». Можно предположить, что его тщеславие пострадало больше, чем сердце.

Спустя два месяца, все еще страдая из-за обманутых надежд, он добился отпуска и уехал в Милан – город, пленивший его еще в первую поездку в Италию. Там десять лет назад его сердце покорила некая Джина Пьетрагруа, любовница его сослуживца; но тогда он был бедным младшим лейтенантом, и она не испытывала к нему никакого интереса. Ему захотелось ее повидать. Ее отец держал магазин, а она, еще совсем юной, вышла замуж за правительственного чиновника. Теперь ей было тридцать четыре года, а ее сыну шестнадцать. Встретившись с ней вновь, Стендаль увидел «высокую и роскошную женщину, в которой по-прежнему было нечто величественное – в глазах, выражении лица, очертании носа. Мне она показалась умнее прежнего, в ней было больше величавости и меньше сладострастной грации». Она действительно была умна, если на скромную зарплату мужа имела квартиру в Милане, загородный дом, держала слуг, экипаж и ложу в «Ла Скала».

Стендаль с горечью сознавал свою некрасивость и, чтобы как-то скрасить внешность, одевался модно и элегантно. Он всегда был склонен к полноте, а от хорошей жизни растолстел еще больше; но у него водились денежки, и одет он был как с картинки. Несомненно, теперь у него было больше шансов понравиться великолепной даме, чем в те времена, когда он был бедным драгуном. Он положил развлечься с ней во время короткого отпуска, но соблазнить ее оказалось труднее, чем он ожидал. Она водила его за нос и только накануне отъезда Стендаля согласилась рано утром принять его у себя. Не самое лучшее время для любовных утех. В тот день он написал в дневнике: «21 сентября, в половине двенадцатого, я одержал долгожданную победу». Это число он также написал на своих подтяжках. На нем были те же полосатые брюки, что и в день объяснения с графиней Дарю.

В 1812 году Стендаль, уговорив с большим трудом графа Дарю помочь ему сменить теплое местечко в Париже на активную службу в интендантстве, последовал за Наполеоном и его армией в злополучный поход в Россию и при отступлении из Москвы проявил себя хладнокровным, деятельным и храбрым офицером. В 1814 году император отрекся от престола, и служебная карьера Стендаля закончилась. По его словам, он отказался от предложенных ему важных постов, предпочтя изгнание службе Бурбонам, но факты говорят другое: он присягнул королю и сделал попытку вернуться на государственную службу. Ничего из этого не вышло, и он вернулся в Милан. У него по-прежнему хватало денег на хорошую квартиру, и в оперу он ездил, как хотел, часто; но все же у него не было того ранга, положения и наличных денег, как в былые дни. Джина держалась с ним холодно. Она сказала, что ее муж, узнав о его приезде, испытал прилив ревности, да и у остальных ее поклонников его возвращение вызвало подозрение. Джина умоляла Стендаля покинуть Милан. Было ясно, она решила с ним расстаться, но ее поведение еще больше разожгло его страсть, и наконец он решил, что есть только один способ вернуть ее любовь. Набрав три тысячи франков, Стендаль передал деньги Джине. Они отправились в Венецию в сопровождении матери Джины, ее сына и пожилого банкира. Для соблюдения благопристойности Джина настояла, чтобы Стендаль жил в другой гостинице, и к его досаде, банкир всякий раз присоединялся, когда они с Джиной обедали вдвоем. Стендаль не видел никакой необходимости в его присутствии. Вот отрывок из его дневника, написанный по-английски: «Она считает, что сделала мне большое одолжение, согласившись ехать в Венецию. Какой я дурак, что дал ей три тысячи франков на это путешествие». И десять дней спустя: «Я переспал с ней… но она подняла вопрос о наших финансовых договоренностях. Вчера утром все иллюзии рассеялись. Политическая деятельность убила во мне чувственность, направив всю нервную энергию в мозг».

16 июня 1815 года Наполеон потерпел поражение при Ватерлоо.

Осенью вся компания вернулась в Милан. Джина заставила Стендаля снять квартиру в отдаленном районе. Когда она назначала любовное свидание, он ехал туда темным вечером, по дороге для конспирации несколько раз менял экипаж, а в квартиру его впускала горничная. Однако горничная, поссорившись с хозяйкой или подкупленная Бейлем, сделала неожиданное признание: муж госпожи совсем не ревнив, а вся эта таинственность делается для того, чтобы месье Бейль не встретился с соперником или, точнее сказать, с одним из соперников, потому что их было много, и горничная согласилась это доказать. На следующий день она спрятала его в чуланчике, примыкающем к будуару Джины, и оттуда «он увидел в замочную скважину собственными глазами, как ему изменяют всего в трех футах от места, где он скрывался». «Думаете, я выскочил из чулана, чтобы пронзить кинжалом обоих? Ничего подобного, – пишет Бейль. – Темный чулан я покинул так же тихо, как и вошел, и, думая о забавной стороне этого приключения, смеялся про себя; одновременно я испытывал глубокое презрение к этой даме и радость от того, что наконец обрету свободу».

В 1821 году австрийская полиция потребовала от Стендаля покинуть Милан под предлогом его связи с итальянскими патриотами. Он обосновался в Париже и в течение следующих девяти лет по большей части жил там. За это время у него были одна или две довольно скучных любовных связи. Он посещал салоны, где ценились умные беседы. Стендаль уже не был робким юнцом, он стал остроумным, ироничным собеседником, лучше всего чувствующим себя в обществе восьми – десяти человек, но, как многие златоусты, обычно не давал говорить другим. Ему нравилось диктовать свои законы, и он не скрывал презрения к тем, кто не соглашался с ним. В своем стремлении шокировать окружающих Стендаль без стеснения сквернословил, и светские, острые на язык критики уверяли, что ради забавы или провокации он из кожи вон лезет, чтобы выдавить из себя очередную остроту.

Но вот разразилась революция 1830 года. Карл Х отправился в изгнание, а на трон сел Луи Филипп. К этому времени Стендаль истратил то немногое, что оставил ему отец, а его литературные опыты – ведь он вернулся к мысли стать известным писателем – не принесли ему ни денег, ни славы. Его эссе «О любви» было опубликовано в 1822 году, но за одиннадцать лет продали только семнадцать экземпляров. Тщетно пытался он поступить на государственную службу, и только со сменой режима его назначили сотрудником консульства в Триесте, но из-за либеральных симпатий Стендаля австрийские власти не согласились на его кандидатуру, и его перевели в Чевитавеккья в Папском государстве.

К своим обязанностям Стендаль относился легкомысленно и при каждом удобном случае отправлялся в увеселительные поездки. Он был заядлый турист и обожал осматривать достопримечательности. В Риме он обзавелся друзьями, которые носили его на руках. В Чивитавеккью ему было скучно и одиноко, и в пятьдесят один год Стендаль сделал предложение молодой девушке, дочери его прачки и мелкого служащего консульства. К огорчению Стендаля, ему отказали. В 1836 году он уговорил посланника дать ему небольшое поручение, которое позволило бы три года жить в Париже, с тем чтобы кто-нибудь другой исполнял тем временем его обязанности. Тогда он был уже очень тучным человеком, с красным лицом и длинными крашеными бакенбардами; лысину он скрывал под большим багрово-коричневым париком. Одевался Стендаль по последнему крику моды, как молодой человек, и страшно обижался, если делали замечания по поводу покроя его пиджака или брюк. Он по-прежнему заводил романы, но с меньшим успехом; по-прежнему посещал салоны и витийствовал. Наконец пришло время возвращаться в Чивитавеккью, и там спустя два года с ним случился удар. Выздоровев, Стендаль попросил отпуск, чтобы проконсультироваться со знаменитым врачом в Женеве. Оттуда он поехал в Париж и возобновил прежнюю жизнь. Мартовским днем 1842 года Стендаль был на официальном обеде в Министерстве иностранных дел, а вечером, когда он шел по бульвару, его настиг второй удар. Стендаля отвезли домой, а на следующий день он умер.

Сопоставляя приведенные мною факты, читатель должен заключить, что благодаря превратностям его жизни Стендаль приобрел исключительный и разнообразный опыт, которым может похвастаться не всякий романист. В период великих перемен он сталкивался с самыми разными людьми из всех классов общества, и потому познал человеческую натуру настолько глубоко, насколько позволяли индивидуальные особенности его характера. Ведь даже самый наблюдательный и умный знаток людей может изучить их только через собственную натуру. У Стендаля было много слабых мест. Он обладал и достоинствами: чувствительностью, эмоциональностью, застенчивостью, честностью, талантом, трудолюбием (если была работа), смелостью и исключительной оригинальностью. Он был хорошим другом. Но у него имелась и куча недостатков вроде нелепых предрассудков и недостойных целей. Он был недоверчив (и в то же время легко обманывался), нетерпим, жесток, не очень добросовестен, по-глупому тщеславен, хвастлив, сладострастен без утонченности и развратен без страсти. Но об этих пороках мы знаем только с его слов. Стендаль не был профессиональным писателем, его с трудом можно назвать литератором, но он непрерывно писал, и писал почти всегда о себе. В течение многих лет Стендаль вел дневник, из которого до нас дошли большие куски, и совершенно очевидно, что он никогда не думал о его публикации. Вскоре после пятидесятилетия он написал автобиографию (в 500 страниц), дойдя до семнадцати лет, – вот ее он предназначал для чтения, хотя смерть не оставила ему времени на редактирование. В ней Стендаль иногда изображает себя более влиятельным, чем был на самом деле, и утверждает, что совершал вещи, которые в действительности не совершал, хотя в целом автобиография правдива. Он не щадит себя, и, думаю, немногие прочтут книгу (что нелегко сделать, некоторые главы скучны, есть повторы), не задав себе вопрос, смогли бы они сделать это лучше, если бы, проявив такое же неразумие, раскрыли себя с той же искренностью.

На смерть Стендаля откликнулись только две парижские газеты. Все выглядело так, что его вот-вот забудут, и, возможно, это и случилось бы, если бы не усилия двух старых друзей, которым удалось убедить крупный издательский дом выпустить собрание его основных сочинений. Однако публика, несмотря на две статьи известного критика Сент-Бева[31], осталась равнодушной к произведениям Стендаля, и только следующее поколение проявило серьезный интерес к его книгам. Сам он никогда не сомневался, что час пробьет, и его творчество оценят по заслугам, но думал, что это случится к 1880-му или даже к 1900 году. Многие писатели, встречая пренебрежение современников, утешают себя тем, что потомки признают достоинства их книг, но это бывает нечасто. Потомки, занятые своими делами, невнимательны и, когда дело касается литературы былых времен, склонны читать тех, кто был популярен у своих современников. Редкий случай, когда умерший писатель извлекается из забвения, в котором пребывал в дни своей жизни. В случае со Стендалем один профессор, ничем особенно не знаменитый, на лекциях в Эколь нормаль[32] восторженно хвалил его книги, и так случилось, что среди студентов были умные молодые люди, которые впоследствии сами стали известными людьми. Они прочли рекомендованные произведения и стали фанатичными поклонниками Стендаля, уловив в его сочинениях дух, соответствующий новому времени. Самым талантливым среди молодых людей был Ипполит Тэн[33], и через много лет, став сам прославленным и влиятельным литератором, он написал знаменитую статью, в которой назвал Стендаля величайшим психологом всех времен. С тех пор о писателе написано море литературы, и, по общему мнению, он является одним из трех великих романистов, которых дала миру Франция в девятнадцатом веке.

Его слава зиждется на одном отрывке из эссе «О любви» и на двух романах. Из них наиболее приятно читать «Пармскую обитель», два характера в романе просто пленяют воображение. Описание битвы при Ватерлоо по праву считается великолепным. Но «Красное и черное» – роман более оригинальный и более значительный. Прочитав его, Золя назвал Стендаля отцом натурализма, а Бурже[34] и Андре Жид[35] провозгласили его (неверно) родоначальником психологического романа. Книга действительно порази тельная. Стендаля больше интересовал он сам, нежели окружающие, и в герои романов он всегда выбирал себя. Жульен из «Красного и черного» – тот тип мужчины, каким хотел быть Стендаль. Жульен нравится женщинам и легко добивается их преданной любви – Стендаль отдал бы все, чтобы быть на его месте, но ему не везло с женщинами. Жульен завоевывает их теми же методами, что изобрел романист, но у того они постоянно не срабатывали. Стендаль говорит о своем герое как о блестящем рассказчике, но поступает мудро, не приводя конкретных примеров.

Он награждает Жульена своей хорошей памятью, своей храбростью, своей робостью, своим комплексом неполноценности, своей амбицией, чувствительностью, расчетливостью, тщеславием, обидчивостью, беспринципностью и неблагодарностью. Думаю, ни один автор, наделяя героя своими чертами, не создал такой низкий, презренный, полный ненависти характер.

Любопытно, что за исключением описания битвы при Ватерлоо, где он не был, Стендаль мало использовал в литературе опыт, приобретенный им на службе у Наполеона. А ведь можно предположить, что грандиозные события, свидетелем которых он был, дадут ему тему, и та властно потребует своего воплощения в романе. Как помнит читатель, когда Стендаль хотел написать пьесу, он искал сюжет в других пьесах: похоже, у него не было дара выдумывать истории; сюжет «Красного и черного» он взял из газетного репортажа о процессе, который тогда приковал к себе всеобщее внимание. Я стараюсь не разглашать содержания романов, но в этом случае мне придется по крайней мере намекнуть на сюжет. В основу романа Стендаль положил следующий случай: молодой семинарист, Антуан Берте, был воспитателем в доме месье Мишу, а затем в доме месье де Кордона. Он пытался соблазнить или соблазнил жену первого хозяина и дочь второго. Его уволили. Берте пытался продолжить учебу в семинарии, но его не восстановили из-за плохой репутации. Он вбил себе в голову, что во всех его несчастьях повинно семейство Мишу; из чувства мести он застрелил мадам Мишу прямо в церкви, а затем выстрелил в себя. Его рана оказалась несмертельной, и Берте судили; он старался выгородить себя за счет несчастной женщины, но его приговорили к смертной казни.

Эта отвратительная, грязная история заинтересовала Стендаля; он счел поступок Берте «идеальным преступлением» (un beau crime), реакцией сильной, бунтарской натуры против существующего социального порядка. Повысив статус жертв Жюльена, он пытался придать величия действиям преступника, наградив его к тому же незаурядным умом, силой характера и отвагой – всем тем, чем в значительно меньшей степени обладал несчастный Берте. Но история все равно осталась отвратительной, а Жюльен – низкой личностью. Однако его характер – живой и естественный, и от романа невозможно оторваться. Жюльен – юноша из рабочего класса, разрушающий из зависти и мести жизни тех, кто родился в привилегированной среде, представитель того типа людей, которые встречаются в каждом поколении. Вот как Стендаль описывает Жюльена при первом появлении того на страницах романа: «У этого низкорослого юноши лет восемнадцати-девятнадца-ти, на вид слабосильного, были неправильные, но тонкие черты лица, нос с горбинкой. Когда ничто не беспокоило юношу, в его больших черных глазах видна была работа мысли, виден был огонь, но сейчас они выражали только дикую злобу. Темно-каштановые волосы закрывали ему почти весь лоб, и от этого, когда его что-то раздражало, лицо казалось свирепым… Стройный и гибкий стан юноши свидетельствовал о его ловкости, но не о силе». Не очень привлекательный портрет, но достоверный, ибо не располагает читателя в пользу Жюльена. Обычно герой романа естественным образом завоевывает читательскую симпатию, и Стендаль, взяв в герои негодяя, с самого начала позаботился, чтобы читатель не очень обольщался на его счет. С другой стороны, Жюльен должен вызывать интерес. Нельзя делать его слишком отвратительным, и потому Стендаль смягчает первое описание, несколько раз упоминая, какие красивые у него глаза, стройная фигура и изящные руки. Иногда он прямо называет его красавцем. Но не забывает время от времени привлекать внимание читателя к непонятному беспокойству, вызываемому у людей в присутствии этого юноши, и подозрительности, с какой на него смотрят все за исключением тех, которым как раз и надо быть настороже.

Образ мадам де Реналь, матери детей, которых Жюльен взялся учить, написан великолепно, хотя это задача не из легких. Она прекрасная жена, заботливая мать, добрая женщина, обворожительная, добродетельная, искренняя; и рассказ о ее возрастающей любви к Жюльену с чередованием страхов, колебаний и пламенной страсти написан мастерски. Ее образ – один из самых трогательных в литературе. Портрет аристократки Матильды де ля Моль неубедителен. Стендаль никогда не был своим в светском обществе и не знал, как себя ведут хорошо воспитанные люди. Только парвеню может считать, что особы благородного происхождения постоянно помнят о своей знатности. Жюльен думал, что пренебрежительное высокомерие мадемуазель де ля Моль говорит об аристократизме, но оно просто вульгарно. Ее поведение – сплетение нелепостей.

Стендаль терпеть не мог цветистый стиль, введенный в моду Шатобрианом, теперь этот стиль старательно копировали сотни менее талантливых писателей. Цель Стендаля – передать то, что он хочет сказать, как можно проще и точнее, без всяких ненужных излишеств – риторических украшений или живописного многословия. Он говорил (возможно, не совсем искренне), что, перед тем как писать, прочитывает страницу из римского права, чтобы облагородить язык. Избегал описания пейзажей и прочих украшательств, популярных в его время. Избранный им холодный, четкий, бесстрастный стиль только нагнетает ужас и добавляет интерес к этой захватывающей истории. Я не представляю, как можно лучше, чем это сделал Стендаль, описать жизнь Жюльена в семействе Реналь и в семинарии; однако, когда действие перемещается в Париж и в особняк де ля Моль, лично я отношусь к повествованию скептически. Мне предлагают принять больше неправдоподобных сцен, чем я могу стерпеть, и пытаются заинтересовать тем, что я нахожу бессмысленным. Стендаль старался следовать реалистической традиции, но тогда никто, как бы ни старался, не мог противостоять духовной атмосфере времени. Процветал романтизм. И Стендаль, несмотря на его восхищение здравомыслием и изысканной культурой восемнадцатого века, попал под его влияние. Его восхищали жестокие мужчины итальянского Ренессанса, которых никогда не мучили угрызения совести и которые без колебаний шли на преступления, чтобы добиться желаемого – удовлетворить похоть или отомстить за оскорбление. Он высоко ценил их силу воли, презрение к условностям и свободу духа. Именно из-за романтических пристрастий вторая половина романа так неубедительна.

Стендаль совершает, по моему мнению, огромную ошибку как раз в тот момент, когда Жюльен путем лицемерия, дипломатии и самоограничения почти достигает своей цели. Нам известно, что Жюльен умен и хитер, как лис, а он, рассказывая о себе будущему тестю, предлагает тому написать мадам де Реналь, честной женщине, которую он соблазнил, чтобы она дала ему характеристику. Неужели ему не пришло в голову, что она или ненавидит его за причиненное им зло, и тогда может отомстить, или продолжает его любить, и тогда ей вряд ли понравится, что он женится на другой? Нам известно, что мадам де Реналь честная женщина. Жюльен мог бы предположить, что она, возможно, сочтет своим долгом рассказать об отсутствии у него моральных принципов. Так она и поступает – пишет письмо, где открывает всю правду. И вместо того чтобы все отрицать, объяснив ее поступок местью отвергнутой женщины, он берет пистолет, едет туда, где она живет, и стреляет в нее. Жюльен ничего не объясняет. Он действует импульсивно, а мы знаем, что Стендаль безмерно восхищался импульсивными поступками, проявлениями страсти; но уже в самом начале романа нам показали, что сила Жюльена заключается главным образом в безграничном самоконтроле. Все его страсти, зависть, ненависть, гордыня, тщеславие никогда не брали над ним верх, и сластолюбие, сильнейшая страсть из всех, была, как и у самого Стендаля, не столько порождением страстного желания, сколько удовлетворением тщеславия. В кульминации Жюльен совершает роковой поступок: он выходит из образа.

Стендаль точно следовал истории Антуана Берте, и он, несомненно, собирался следовать ей и дальше – до самого конца; похоже, не заметив, что, во-первых, Жюльен очень отличался от шантажиста, послужившего прототипом, а во-вторых, Берте был убежден, что мадам Мишу уничтожила его шансы на карьеру. Берте нанесли ущерб, Жюльену нет. Если мадам де Реналь разрушила его честолюбивые планы, то ему следовало винить в этом только свою глупость, а ведь он далеко не глуп; и в руках держал, кроме того, козырные карты, которые могли нейтрализовать последствия его непонятной ошибки. Дело в том, что у Стендаля было плохо с воображением, и ему не удалось закончить книгу так, чтобы читатель счел ее правдоподобной. Но, как я уже говорил, нет совершенных романов, что частично связано с естественной неполноценностью формы, а частично – с недостатками тех, кто пишет романы. Тем не менее «Красное и черное» остается одним из самых замечательных романов человечества. Его чтение – уникальный опыт.

Эмили Бронте и «Грозовой перевал»

Патрик Пранти родился в графстве Даун (Северная Ирландия) в 1777 году. Его отец, фермер, имел всего несколько акров земли, на доход с которой должен был кормить семью с десятью детьми, так что Патрик довольно рано пошел работать – сначала ткачом, потом учителем в сельской школе и воспитателем в семье священника. Честолюбивый юноша стремился преуспеть в жизни, и с помощью священника, своего работодателя, ему удалось собрать достаточно денег, чтобы поступить в Кембридж. К этому времени ему исполнилось двадцать пять – многовато для поступления в университет; высокий и крепкий молодой человек был красив и знал об этом. Учась в колледже Св. Иоанна, он сменил свою плебейскую фамилию Пранти на Бронте ( название городка на Сицилии, который вместе с великолепным поместьем был незадолго до того подарен Нельсону Фердинандом IV). По завершении обучения Патрик Бронте был посвящен в духовный сан и, сменив несколько мест, осел в должности викария в Хартшеде. Здесь он женился на Марии Брэнуелл, дочери корнуоллского торговца. У них родились две дочери, Мария и Элизабет. Затем его перевели викарием в другой приход вблизи Бредфорда, где миссис Бронте родила еще четверых детей – Шарлотту, Патрика Брэнуелла, Эмили и Анну. В 1820 году преподобному Патрику Бронте дали собственный приход в йоркширской деревушке Хоуорт с небольшим доходом в 200 фунтов в год; и здесь он, удовлетворив, по-видимому, свои амбиции, оставался до самой смерти. В Ирландию он никогда не ездил и не видел оставленных там родителей, братьев и сестер.

В 1821 году скончалась его жена, и приблизительно через год, после двух или трех попыток снова жениться, он вынудил ее старшую сестру Элизабет Брэнуелл переехать к нему из Пензанса и ухаживать за детьми.

Небольшой каменный дом священника в Хоуорте стоял вблизи церкви на выступе крутого холма, под которым расположилась деревушка. Каменные полы и лестница были холодные и сырые, и мисс Брэнуелл из страха схватить простуду всегда ходила по дому в паттенах[36]. В доме на первом этаже была гостиная, кабинет хозяина, кухня и кладовая, на втором – четыре спальни и холл. Ковры стелили только в гостиной и кабинете, и никаких штор: мистер Бронте боялся пожара. В его кабинете стояли столы из красного дерева и стулья, набитые конским волосом, но остальные комнаты были скудно меблированы. Перед домом и позади него проходили узкие полоски сада, по бокам – кладбище. А вокруг, куда ни бросишь взгляд, одни унылые болота.

Мистер Бронте подолгу бродил по болотистой местности. Он был из тех людей, что избегают общества, и не проводил времени ни с кем, кроме священника из соседнего прихода, изредка его навещавшего, а ежедневно видел только церковного старосту и прихожан. Еще при жене он завел привычку есть в своем кабинете, сохранив ее до конца жизни. В восемь часов вечера он читал вечерние молитвы, а в девять запирал и закрывал на засов входную дверь. Проходя через комнату, где находились дети, отец приказывал им не засиживаться, а на середине лестницы останавливался, чтобы завести стенные часы. Он был вспыльчивым, эгоистичным, «угрюмым и властным» человеком. Женившись, он холодно и пренебрежительно обращался с супругой, детей не любил и раздражался, когда они отрывали его от работы; дети были болезненные, он же хотел видеть их крепкими и равнодушными к еде и одежде. Сам он не ел мяса и не позволял детям его есть, их кормили, как и его самого в детстве, почти одной картошкой. Сын бедного ирландского фермера не разрешал своим детям дружить с деревенскими сверстниками, и они были вынуждены проводить время в «детской» – холодной, маленькой комнате на втором этаже, – читая или тихо перешептываясь друг с другом, чтобы не мешать отцу, который в состоянии раздражения или недовольства хранил угрюмое молчание. По утрам он проводил с детьми уроки, а потом передавал их мисс Брэнуелл, которая учила их рукоделию и ведению домашнего хозяйства.

Дети развлекались прогулками вблизи болот, а также сочинительством пьес, стихотворений, очерков и романов. В 1824 году Марию и Элизабет, а затем Шарлотту и Эмили отправили в школу в Коуэн-Бридж, незадолго до того открытую для дочерей бедных священников. Климат там был нездоровый, еда плохая, руководство некомпетентное. Две старшие дочери умерли, а Шарлотту и Эмили, чье здоровье было тоже подорвано, хотя и с опозданием, забрали из школы. Дальнейшее обучение они получили у тетки. Девочки много читали, их знакомство с английской классикой было основательным – конечно, они знали Шекспира и Мильтона, Попа (который не приводил в восхищение Шарлотту), Скотта, Байрона и Вордсворта, а также Джонсона «Жизни поэтов» и Мора «Жизнь Байрона». Из беллетристики они читали только Скотта, потому что, как говорила Шарлотта, «после него писать романы бессмысленно».

Брэнуелла считали самым умным в семье, и отец относился к нему по-особому. Он не послал сына в школу, а сам занялся его образованием. У мальчика рано проявились способности, и его манеры были обворожительны. Его друг Ф. Х. Гранди так описывает Брэнуелла: «Он был небольшого роста и очень переживал по этому поводу. Густую рыжую шевелюру он зачесывал вверх – наверное, чтобы казаться выше. У него был большой, бугристый, чуть ли не вполовину лица лоб, говорящий о мощном интеллекте; маленькие, как у хорька, глаза, глубоко посаженные и почти скрытые под постоянно носимыми очками; выступающий вперед нос и безвольная нижняя часть лица. Его взор был почти постоянно потуплен, лишь в редкие моменты он бросал быстрый взгляд на собеседника. Маленький и худой, он на первый взгляд казался совсем не привлекательным». Сестры его обожали и ждали, что он многого достигнет в жизни. Брэнуелл обладал неистощимым красноречием, а от какого-то ирландского предка он унаследовал (отец ведь был мрачным, молчаливым человеком) поразительную контактность и непринужденную словоохотливость. Когда хозяин «Черного быка» видел, что остановившийся у него путник чувствует себя одиноко, он спрашивал: «Не хотите ли, сэр, чтобы кто-нибудь помог вам справиться с этой бутылкой? А то я могу послать за Патриком». Брэнуелл всегда был готов услужить.

Когда Шарлотте исполнилось шестнадцать, ее опять определили в школу – на этот раз в Роу-Хед, где ей понравилось, но через год вернули домой – учить двух младших сестер. Семья была бедная – девочкам не на что было рассчитывать: свои небольшие деньги мисс Брэнуелл завещала забавному племяннику, и потому они решили, что им остается только готовиться в гувернантки или учительницы. Брэнуеллу исполнилось восемнадцать лет, пришла пора задуматься, какое ремесло или какую профессию ему избрать. Как и сестры, он хорошо рисовал и горел желанием стать художником. Было решено, что он поедет в Лондон учиться в Королевской академии художеств. Непонятно, поехал он или нет, хотя в энциклопедии «Британика» говорится, что поехал и там «месяц потакал самым экстравагантным желаниям», а потом вернулся домой. «Занятия живописью какое-то время продолжались в Лидсе, но можно предположить, что никаких заказов не было, и тогда он устроился учителем к сыну мистера Постлетуейта в Барроуин-Фернесс. Через десять месяцев он уже работал кассиром на железнодорожном вокзале Совербай-Бридж, а позднее – в Ладденден-Фут». Его отовсюду выгоняли из-за полного пренебрежения к своим обязанностям.

Тем временем Шарлотта вернулась в Роу-Хед уже как учительница и привезла с собой Эмили в качестве ученицы. Но Эмили так отчаянно скучала по дому, что даже заболела, и ее пришлось отправить домой. На ее место приехала Анна, отличавшаяся более спокойным и покладистым нравом. Но после трех лет преподавания здоровье Шарлотты пошатнулось – как ни старался мистер Бронте сделать из детей крепышей, они оставались болезненными и хрупкими, – и она вернулась в Хоуорт.

В то время ей было двадцать два года. Брэнуелл не только превратился в источник постоянного беспокойства для домашних, но еще и постоянно тянул с них деньги; и Шарлотта, как только ей стало лучше, почувствовала, что обязана пойти в гувернантки. Эта работа ей не нравилась. Дело в том, что ни она, ни сестры не любили детей, как и их отец.

«Мне трудно противостоять грубой фамильярности детей», – писала Шарлотта близкой подруге. Ей также претило находиться в подчиненном положении, и она все время была настороже, ожидая оскорблений. Как можно судить по письмам, она ждала, что ее будут просить, как об одолжении, делать то, что работодатели считают нормой. Она продержалась в гувернантках только три месяца и вернулась домой, однако через два года повторила попытку. На новом месте она освоилась и чувствовала себя лучше, чем на предыдущем, но тем не менее жаловалась подруге: «Никто, кроме меня, не скажет, как тяжело дается мне жизнь гувернантки: ведь никто другой не знает, как протестуют мой разум и вся моя природа против работы по принуждению». Шарлотта и раньше вынашивала мысль открыть с двумя сестрами свою школу, теперь она снова вернулась к ней; работодатели, люди, по-видимому, приличные и добрые, поддерживали в ней это стремление, но считали, что для успеха предприятия ей нужна необходимая квалификация. Она читала, но не говорила на французском, не знала немецкого, и потому решила, что ей необходимо ехать за границу и учить языки. Тетушка субсидировала проект, и Шарлотта в сопровождении сестры Эмили отправилась в Брюссель, где поступила в школу-пансионат Эгера. После десятимесячной учебы их отозвали в Англию: тяжело заболела тетя. Вскоре она умерла, оставив те небольшие деньги, которыми владела, трем сестрам, лишив наследства Брэнуелла за недостойное поведение. Теперь денег хватало на то, чтобы привести в исполнение давно вынашиваемый план по открытию собственной школы, но у старика отца быстро падало зрение, и было решено открыть ее при церковном доме. Однако Шарлотта не считала себя хорошо подготовленной к новой роли, и потому приняла приглашение месье Эгера вернуться в Брюссель и преподавать в его школе английский язык. Анна работала гувернанткой, а Эмили осталась дома. Шарлотта провела в Брюсселе год, а по ее возвращении в Хоуорт три сестры подготовили рекламные проспекты будущей школы, и Шарлотта написала всем своим знакомым с просьбой рекомендовать их учебное заведение как можно большему числу людей. Но учеников не было.

Сестры с детства предавались литературным занятиям, и в 1846 году издали за свой счет книгу стихов под псевдонимами Каррер, Эллис и Экшен Белл. Издание обошлось им в 50 фунтов, но проданы были лишь две книги. Тогда каждая из сестер написала по роману: Шарлотта (Каррер Белл) – «Профессора», Эмили (Эллис Белл) – «Грозовой Перевал», Анна (Экшен Белл) – «Агнес Грей». Издательства, одно за другим, отвергали романы, лишь «Смит, Элдер и компания», возвращая Шарлотте рукопись «Профессора», приписали, что были бы рады рассмотреть другое ее произведение большего объема. Она как раз заканчивала новый роман и смогла выслать его еще до конца текущего месяца. Роман приняли. Он назывался «Джейн Эйр». К этому времени Эмили и Анна тоже нашли издателя по фамилии Ньюби, согласившегося напечатать их романы «на условиях, невыгодных для авторов», и они прочли корректуры еще до того, как Шарлотта отправила «Джейн Эйр» издательству «Смит, Элдер и компания». Несмотря на то что рецензии на «Джейн Эйр» были достаточно прохладные, читателям роман понравился; более того, он стал настоящим бестселлером. Тогда мистер Ньюби попробовал убедить публику, что «Грозовой Перевал» и «Агнес Грей», которые он издал вместе в трех томах, тоже написал автор «Джейн Эйр», но это не возымело никакого действия, а некоторые критики назвали эти произведения ранними и незрелыми пробами пера Каррера Белла.

Это было в 1848 году. А теперь вернемся в не столь далекое прошлое: в 1842 году Брэнуелла пригласили в качестве домашнего учителя в семью мистера Эдмунда Робинсона, богатого священнослужителя, у которого в свое время работала гувернанткой Анна. Жена мистера Робинсона, пожилого инвалида, была значительно моложе его, и Брэнуелл влюбился в эту женщину, старше его на семнадцать лет, и она ответила ему взаимностью. Об их отношениях пишут так деликатно, что невозможно понять, были или нет они любовниками. Но как бы там ни было, их разоблачили. Брэнуеллу отказали от дома, и мистер Робинсон приказал ему «никогда не пытаться впредь видеть мать его детей, не появляться в доме, никогда не писать и не говорить с ней». Брэнуелл «буйствовал, бесновался, клялся, что не может без нее жить; упрекал женщину в том, что она остается с мужем. Молился, чтобы больной муж поскорей умер и они все-таки были счастливы». Брэнуелл всегда много пил, а теперь еще стал принимать и опиум. Однако похоже на то, что ему удалось как-то связаться с миссис Робинсон, и после нескольких месяцев разлуки они встретились в Харрогейте. «Говорят, она хотела бежать с любимым, готовая лишиться всего, но именно Брэнуелл предложил еще немного потерпеть». Письмо с известием о смерти мистера Робинсона пришло совершенно неожиданно: «Как полоумный, он пустился в пляс по церковному двору – так он любил эту женщину», – рассказал кто-то биографу Эмили.

«На следующее утро Брэнуелл встал, тщательно оделся и приготовился к поездке, но не успел он покинуть Хоуорт, как в деревню поспешно въехали двое мужчин. Они послали за Брэнуеллом, и когда он пришел, находясь в состоянии крайнего волнения, один из всадников спешился и повел его в таверну «Черный бык». Мужчина привез письмо от вдовы, она умоляла Брэнуелла никогда больше не приближаться к ней, в противном случае она потеряет и состояние, и опеку над детьми. С тех пор Брэнуелл пил непрерывно до самой смерти. Почувствовав близкий конец, он захотел умереть стоя и настоял на своем. В постели он лежал только сутки. Шарлотта была в таком волнении, что ее пришлось увести, а оставшиеся – отец, Анна и Эмили – смотрели, как он поднялся и после двадцатиминутной агонии умер – как и хотел, стоя. Должен предупредить читателя, что этот рассказ о любви и смерти Брэнуелла приводится со слов людей, которые, можно предположить, знали факты; однако автор статьи о семействе Бронте в английском «Энциклопедическом словаре национальных биографий», написанной много лет спустя после всех этих событий, утверждает, что в этой информации нет ни слова правды. Возможно, обладай автор достаточным воображением и меньшей предвзятостью по отношению к Брэнуеллу, он не был бы столь категоричен.

Как бы то ни было, Брэнуелл умер, а Эмили после воскресенья, последовавшего за его кончиной, никогда больше не выходила из дома. Она была тяжело больна. «Ее сдержанность причиняет мне большое беспокойство, – писала Шарлотта подруге. – Расспрашивать ее бессмысленно – ответа не будет. Еще бессмысленнее предлагать лекарства – их отвергнут». Когда вызывали врача, Эмили отказывалась его видеть. Она никогда не жаловалась – ни сочувствие, ни помощь не были ей нужны. И никому не позволяла ухаживать за собой, а если кто-то пытался, сердилась. Однажды утром Эмили поднялась с постели, оделась и села за шитье; она задыхалась, глаза ее тускнели, но работу она не прекращала. Ей становилось все хуже, и в полдень послали за доктором. Но было поздно. В два часа она умерла. Через несколько месяцев умерла Анна.

В промежутке между смертью Брэнуелла и Эмили Шарлотта писала роман «Шерли», но отложила работу, чтобы ухаживать за Анной, и закончила его только после ее смерти. Она ездила в Лондон в 1849-м и в 1850 годах; и за это время с ней много чего случилось: ее представили Теккерею, а Джордж Ричмонд написал ее портрет. В 1852 году она написала «Виль етт», а в 1854 году вышла замуж. Она и раньше получала предложения руки и сердца – в основном от викариев отца: его ухудшающееся здоровье требовало помощи в приходе, но Эмили не одобряла претендентов (сестры называли ее «майором» за решительное с ними обхождение), отец тоже был против, и потому Шарлотта всем отказывала. Однако именно за викария отца она впоследствии вышла замуж. Он ухаживал за ней несколько лет, и после смерти Эмили и ухода отца на пенсию Шарлотта приняла его предложение. Они поженились в июне, а в марте следующего года она умерла от того, что стыдливо называют «осложнениями, сопутствующими родам».

Итак, преподобный Патрик Бронте, похоронив жену, ее сестру и шестерых детей, остался доживать свой век в одиночестве, которое так любил, он бродил по болотам, насколько позволяли угасавшие силы, читал книги, молился и заводил часы, когда шел спать. Существует фотография, на которой он глубокий старик. Бронте сидит в черной одежде с белоснежным стоячим воротничком вокруг шеи, седые волосы коротко подстрижены, открывая высокий лоб; нос крупный, прямой; губы плотно сжаты, а под очками сверкают злые глазки. Умер он в Хоуорте в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Собираясь писать о «Грозовом Перевале» Эмили Бронте, я сознательно подробно остановился на жизни ее отца, брата и сестры Шарлотты, потому что в книгах, написанных об этом семействе, говорят по большей части именно о них. Эмили и Анна плохо вписываются в картину. Анна была маленькой, хорошенькой девушкой, довольно незначительной, и талант у нее тоже был незначительный. Эмили очень отличалась от нее. Странная, таинственная, призрачная личность – ее не увидишь в упор, она словно отражается в лесном озере. Можно только догадываться, какой она была, по разным намекам и рассказанным случаям. Держалась она отчужденно, была резким, неудобным человеком, и когда слышишь, как иногда на прогулках она предавалась необузданной веселости, испытываешь что-то вроде неловкости. У Шарлотты были подруги, и у Анны тоже, а у Эмили их не было.

Мери Робинсон описывает ее в пятнадцать лет как «высокую девушку с длинными руками, полностью сформировавшуюся, с легкой, упругой поступью; в своих лучших платьях она смотрелась как королева, но, ступая по болотным кочкам и свистом подзывая собак, походила скорее на обычного мальчишку. Высокая, худощавая, подвижная девушка – не уродливая, но с неправильными чертами лица и бледной, болезненной кожей. От природы красивые черные волосы, небрежно собранные гребнем на затылке, выглядели эффектно; а вот в 1833 году Эмили причесывалась неподобающим образом, завивая тугие локоны и кудряшки. У нее были удивительно красивые карие глаза». Так же как отец, брат и сестры, Эмили носила очки. У нее был римский нос и крупный, выразительный рот. Одевалась она без оглядки на моду, носила платья с широкими, сильно сужающимися книзу рукавами, когда все уже давно перестали их носить, и хранила верность прямым длинным юбкам, обтягивающим ее худое тело. Вдали от дома она страдала. Брюссель ненавидела. Сокурсницы старались сделать что-нибудь приятное для двух сестер, их приглашали на воскресенье и праздники в гости, но мучительная робость мешала им принимать приглашения, и вскоре молодежь поняла, что гуманнее оставить девушек в покое. Робость была для них естественной чертой: ведь сестры воспитывались в изоляции и почти не имели опыта общения; однако робость – сложное состояние сознания, оно включает не только неуверенность в себе, но также и тщеславие, от которого Эмили по крайней мере не была свободна.

В школе, в часы отдыха, сестры всегда гуляли вместе и преимущественно молчали. Когда с ними заговаривали, Шарлотта отвечала. Эмили редко вступала в разговор. Месье Эгер считал ее умной, но слишком упрямой: когда дело касалось ее целей или убеждений, она не слышала доводов разума. Учитель считал ее самолюбивой, придирчивой, властной по отношению к Шарлотте, но в то же время понимал, что в девушке есть нечто необычное. Ей стоило родиться мужчиной, считал он: «Ее сильную, властную волю не сломают ни противостояние, ни трудности, только смерть укротит ее».

Когда после тетушкиной смерти Эмили вернулась в Хоуорт – то уже навсегда. Она никогда больше не покидала отчий дом.

Утром она вставала раньше всех и делала всю черную работу до того, как Тэбби, старая и болезненная прислуга, спустится вниз. Эмили гладила белье и готовила почти всю еду. Она пекла хлеб, и он получался отличный. Когда Эмили месила тесто, перед ней на подпорке лежала книга, в которую она поглядывала. «Приглашенные в помощь, когда было много дел, молодые девушки, работавшие с ней на кухне, вспоминают, что при Эмили всегда был клочок бумаги и карандаш, и если улучалась свободная минутка и можно было оторваться от готовки или глажки, она записывала пришедшую ей в голову мысль и потом возвращалась к работе. С помощницами она всегда держалась дружелюбно и непринужденно. «Всегда мила, а иногда весела и шаловлива, как мальчишка! Такая ласковая и добрая, слегка мужеподобная, – говорят мои информаторы, – но чрезвычайно робкая с незнакомыми людьми: если приходил мальчик от мясника или посыльный от булочника, она тут же, как птичка, вылетала из кухни и пряталась в коридоре или в гостиной, пока не слышала тяжелый стук ботинок удалявшихся по тропинке людей». Я думаю, непонятные для современников странности в ее поведении разгадал бы современный психиатр.

Кто-то сказал миссис Гаскелл, биографу Шарлотты Бронте, что Эмили «никогда не выказывала сочувствия людям, вся ее любовь сосредоточилась на животных». Их она любила страстно и преданно. Ей подарили бульдога по кличке Кипер, и в связи с ним миссис Гаскелл рассказывает любопытную историю. Привожу ее подлинные слова: «С дружески относившимися к нему людьми Кипер был сам ангел, но удар палкой или хлыстом пробуждал в нем необузданного и жестокого зверя, он вцеплялся обидчику в горло и не отпускал так долго, что тот уже прощался с жизнью. Был у него и еще один недостаток. Кипер любил, прокравшись на второй этаж, растянуться всем своим массивным, рыжим телом на удобной кровати, покрытой тонким белым покрывалом. В доме соблюдали идеальную чистоту, и эта привычка Кипера была так отвратительна домашним, что Эмили в ответ на жалобы Тэбби объявила, что, если такое еще раз повторится, она сама, несмотря на всем известную свирепость пса, изобьет его так сильно, что он никогда больше не захочет залезать на кровати. Однажды осенним вечером, когда сгущались сумерки, в комнату девушек вошла Тэбби и ликующим и одновременно дрожащим от гнева голосом объявила Эмили, что Кипер роскошествует в сонной дреме на лучшей постели. Шарлотта видела, как побледнело лицо и плотно сжались губы Эмили, но не осмелилась вмешаться; да и никто бы не осмелился, видя, как сверкают ее глаза на побелевшем лице, а губы словно окаменели. Эмили поднялась наверх, а Тэбби и Шарлотта стояли внизу в темной передней, которая казалась еще мрачней от густых сумерек. Показалась Эмили; спускаясь по лестнице, она тащила за шкирку сопротивлявшегося Кипера – тот изо всех сил упирался задними ногами и непрерывно злобно рычал. Женщины хотели было заговорить, но не отважились из страха, что тем привлекут внимание Эмили, и она отведет взгляд от разъяренного зверя. В темном углу у лестницы Эмили отпустила Кипера, и чтобы опередить его и не дать вцепиться себе в горло, не стала искать палку или прут, а просто крепко сжатым кулаком со всей силой ударила пса по налитым кровью, злобным глазам, преж де чем он успел прыгнуть; она «наказывала» его, пока глаза пса не опухли, и тогда повела почти ничего не видящее, остолбеневшее животное к подстилке, и там сама лечила его раздувшуюся голову, делала примочки и ухаживала, как могла».

Шарлотта писала о сестре: «Эмили – сильная и бескорыстная, и если она упрямая и не так легко поддается на уговоры, как мне хотелось бы, надо не забывать: совершенство не удел человека».

Очевидно, Шарлотта не знала, что думать о «Грозовом Перевале»: она не понимала, что сестра написала необыкновенно оригинальную книгу, в сравнении с которой ее собственные творения выглядят банальными. Она чувствовала, что обязана принести за это свои извинения. Когда предложили переиздать книгу сестры, Шарлотта вызвалась ее редактировать. «Можно сказать, что я заставила себя перечитать роман: ведь я первый раз открыла его после смерти сестры. Его мощь заново вызвала во мне восхищение, и все же я удручена: читатель вряд ли испытает вкус чистого наслаждения – солнечный луч здесь пробивается сквозь темные, мрачные тучи; каждая страница заряжена своего рода духовным электричеством; автор не осознавала всего этого – ничто не могло заставить ее это понять». И опять: «Если редактор книги, читая рукопись, содрогнулся бы от гнетущего присутствия таких жестоких, безжалостных персонажей – упавших и погибших душ; если пожаловался бы, что от одного прослушивания этих ярких и пугающих сцен пропадает ночной сон, а днем путается разум, Эллис Белл удивилась бы, не понимая, что это значит, и заподозрила бы жалобщика в притворстве. Продолжай она жить, ее разум рос бы вместе с ней, пока не превратился бы в могучее дерево – величественное, высокое и раскидистое, его созревшие плоды достигли бы сочной спелости, знойного аромата; только время и опыт могли бы воздействовать на ее сознание, не поддающееся влиянию другого интеллекта».

Складывается впечатление, что Шарлотта плохо знала сестру. «Грозовой Перевал» – необычная книга. Очень плохая. И одновременно превосходная. Безобразная – и полная красоты. Ужасная, мучительная, страстная книга. Некоторые считают невозможным, чтобы дочь священника, жившая в уединении, знавшая мало людей и совсем незнакомая с реальной жизнью, могла ее написать. Это мнение кажется мне нелепым. «Грозовой Перевал» – исключительно романтический роман, а романтизм избегает вдумчивой наблюдательности реализма, он наслаждается необузданным полетом фантазии и позволяет себе – иногда с удовольствием, иногда с унынием – погружаться в кошмары, тайны, роковые страсти и насильственные деяния. Это бегство от реальности. Исходя из характера Эмили Бронте, о котором я постарался дать некоторое представление, и подавленных ею собственных ярких страстях, «Грозовой Перевал» – именно та книга, автором которой она могла быть. Но если присмотреться внимательнее, роман мог скорее написать повеса Брэнуелл, и кое-кто уверил себя в этом, считая, что «Грозовой Перевал» – полностью или частично его авторства. Один из сторонников этой точки зрения, Фрэнсис Гранди, писал: «Патрик Бронте сказал мне, и его сестра подтвердила, что большую часть «Грозового Перевала» написал он… Необузданные фантазии больного гения, которыми он развлекал меня во время наших длинных бесед в Ладденденфуте, вновь оживают на страницах романа, и я склонен думать, что сам сюжет скорее выдуман им, чем сестрой». Однажды двое друзей Брэнуелла, Дирден и Лейленд, договорились встретиться с ним в гостинице на дороге в Кейли, чтобы прочесть друг другу свои поэтические излияния, и вот что двадцать лет спустя пишет в галифакской «Гардиан» об этой встрече Дирден: «Я прочел первое действие «Королевы демонов», а когда Брэнуелл запустил руку в шляпу – обычное хранилище его случайных записей, – куда, по его словам, он положил рукопись поэмы, то обнаружил, что по ошибке засунул туда несколько страниц из романа, на котором оттачивает свою «неумелую руку». Огорченный доставленной помехой, он уже хотел положить листки обратно в шляпу, когда оба друга стали просить его с неподдельной искренностью прочесть написанное, так им хотелось узнать, как владеет Брэнуелл пером романиста. После некоторого колебания он согласился удовлетворить эту просьбу и около часа удерживал наше внимание, складывая прочитанные страницы в шляпу. Рассказ оборвался на середине предложения, и тогда он viva voce[37] пересказал остальное, назвав нам подлинные имена прототипов героев, но так как некоторые из них еще живы, я воздержусь от упоминания их имен во всеуслышание. Брэнуелл сказал, что еще не придумал название для своего сочинения, и высказал опасения, что никогда не найдет издателя, который решился бы его напечатать. Прочитанный им отрывок и представленные в нем характеры были из «Грозового Перевала» – романа, который Шарлотта Бронте уверенно выдает за произведение сестры Эмили».

Все это или сплошная ложь, или правда. Шарлотта презирала и, насколько позволяла христианская мораль, ненавидела брата; но как мы знаем, христианская мораль всегда может допустить уступку, когда дело касается справедливой ненависти, и никем не подтвержденное слово Шарлотты нельзя принять. Как это часто случается с людьми, она легко верила в то, во что хотела верить. История рассказана слишком подробно, и было бы странно выдумывать ее безо всяких особенных причин. Какое объяснение можно этому дать? Да никакого. Существует предположение, что Брэнуелл написал первые четыре главы, а затем бросил, в очередной раз предавшись пьянству и наркотикам, и вот тогда Шарлотта продолжила и закончила роман. Приводится также аргумент, что первые главы написаны в высокопарном стиле и отличаются от остального романа. Я этого не вижу. Вся книга написана скверно, в псевдолитературной манере, к которой питают склонность новички. Когда новичок-любитель – не будем забывать, что Эмили Бронте никогда раньше не занималась литературным трудом, – садится писать книгу, ему кажется, что нужно употреблять возвышенные, а не обычные слова. Только с опытом приходит понимание, что нужно писать просто. Основная часть истории рассказана йоркширской служанкой, говорящей слогом, каким никто не изъясняется. Эмили Бронте, возможно, сознавала, что наделяет миссис Дин языком, какого она не может знать, и потому пытается объяснить это тем, что за время службы у той была возможность читать книги. Но даже учитывая это, претенциозность ее речей ужасна. Она никогда не пытается что-то сделать, а прилагает усилия или предпринимает попытку, никогда не выходит из комнаты, а покидает ее, никогда не встречается с кем-то, а неожиданно его обретает. Я хочу сказать: тот, кто написал первые главы, написал и последующие, и если в первых главах больше напыщенности, то я приписываю это не такой уж неудачной попытке Эмили показать глупость и самодовольство Локвуда.

Я встречал где-то предположение: если начало романа принадлежит Брэнуеллу, у него было намерение отвести Локвуду большую роль в повествовании. Там есть намек на то, что его привлекает младшая Кэтрин, и если бы он влюбился в нее, то интрига, несомненно, усложнилась. А так Локвуд скорее помеха. Композиция романа очень неуклюжая. Но что в этом удивительного? Эмили Бронте не писала раньше романов, а тут создала сложную историю, в которой рассказала о жизни двух поколений. Это всегда трудная задача: ведь автору приходится объ единять в одном повествовании два набора персонажей и два набора событий, и он должен соблюсти равновесие и следить, чтобы не предпочесть одну группу другой. Еще ему нужно ужать все годы, что длится действие, в такой временной отрезок, чтобы читатель мог окинуть его всеобъемлющим взглядом, как окидываешь одним взором огромную фреску. Не думаю, что Эмили Бронте сознательно обдумывала, как создать единое впечатление от такой широко раскинувшейся истории, но предполагаю, она размышляла, как сделать ее логически последовательной, и тогда ей пришло в голову, что лучше всего добиться этого, дав возможность одному персонажу пересказать другому всю долгую цепь событий. Это удачный прием, и не она его изобрела. Недостаток этого приема в том, что почти не удается сохранить разговорную манеру, когда рассказчику приходится передавать такие вещи, как, например, описание места действия – то, что в беседе не станет делать ни один разумный человек. И естественно, если у вас есть рассказчик (миссис Дин), у вас должен быть и слушатель (Локвуд). Возможно, что более опытный романист нашел бы лучший способ рассказать сюжет «Грозового Перевала», но я не верю, что Эмили Бронте прибегла к нему только потому, что легче строить роман на фундаменте, сложенном кем-то еще.

Более того, я думаю, что только такой метод и можно было ожидать от Эмили Бронте, если учесть ее странности – чрезмерную робость и замкнутость. А какой был выбор? Написать роман с объективной точки зрения, как, например, написаны «Миддл марч» и «Госпожа Бовари»? Думаю, было бы невыносимым испытанием для ее строгой, бескомпромиссной, добродетельной натуры рассказывать такую жестокую историю, не прибегая к роли постороннего человека, но если бы она на это решилась, ей пришлось бы говорить без утайки, что произошло с Хитклифом за те годы, что он провел вдали от Грозового Перевала, пока получал образование, а впоследствии сбивал капитал. Она не смогла бы этого сделать, потому что просто не знала, как он этого добился. Читателю трудно поверить в такое превращение Хитклифа, и Эмили удовлетворилась тем, что сообщила об этом и больше на эту тему не говорила. Был еще один вариант: миссис Дин могла рассказать историю Грозового Перевала ей, Эмили Бронте, рассказать от первого лица, но, по моему мнению, даже этот вариант не устраивал Эмили: близость к читателю была слишком тяжела для такой чувствительной натуры. То, что начало истории рассказал Локвуд, а затем она обросла подробностями со слов миссис Дин, позволило Эмили укрыться сразу под двумя масками. Преподобный Патрик Бронте поведал миссис Гаскелл один случай, который в этой связи приобретает особое значение. Когда его дети были малы, он, желая узнать кое-что о некоторых чертах их характеров, скрываемых по робости от него, заставлял всех поочередно надевать старую маску, под прикрытием которой они свободнее отвечали на вопросы. Когда он спросил Шарлотту о том, какая книга в мире самая лучшая, то получил ответ: Библия, а когда задал вопрос Эмили, как поступить с ее непослушным братом Брэнуеллом, она ответила: «Постараться урезонить его, а если не получится, выпороть».

Но почему Эмили так необходимо было за кого-то спрятаться, когда она писала эту яркую и ужасную книгу? Мне кажется, она раскрыла в ней свои глубочайшие инстинкты. Заглянув в свое одинокое сердце, она увидела там мучительные тайны, от которых, однако, писательский дар позволил ей освободиться. Говорят, ее воображение разожгли таинственные истории, рассказанные отцом об Ирландии времен его юности, и произведения Гофмана, с которыми она познакомилась в бельгийской школе и которые, как говорят, продолжала читать дома, сидя на коврике перед камином и обнимая за шею Кипера. Шарлотта приложила большие усилия, чтобы доказать: Эмили могла что-то узнать со стороны – ведь в доме ее окружали люди, ничем не напоминавшие героев романа. Я склонен этому верить, как склонен верить и тому, что ее страстной натуре нравились рассказы немецких романтиков, полные тайн и ужаса; но, думаю, образы Хитклифа и Кэтрин Эрншо она извлекла из глубин собственной души. Возможно, во второстепенных персонажах – Линтоне и его сестре, жене Эрншо и Хитклифа – объектах ее презрения из-за их слабости и моральной неустойчивости были кое-какие намеки на характеры знакомых, и хотя читатели редко доверяют плодам воображения автора, очень похоже, что эти характеры созданы именно ее властным и презрительным воображением. Что касается дикой, необузданной и страстной Кэтрин Эрншо, то это она сама, и Хитклиф – тоже она, я убежден.

Разве странно, что она укрылась в двух главных персонажах романа? Совсем нет. Никто из нас не является цельной личностью – в нас всегда живет больше чем один человек, и часто наши внутренние «я» находятся в конфликте друг с другом; однако особенность писателя в том, что в его власти наделить индивидуальностью те разные характеры, которые уживаются в нем. Но, к несчастью автора, он не может оживить те образы – даже очень необходимые для повествования, – в которых нет частички его самого. Для автора, пишущего первый роман, как в случае с «Грозовым Перевалом», нет ничего необычного в том, чтобы сделать себя главным героем; более того, его затаенные желания реализуются в основной теме произведения. Роман становится исповедью грез, которые посещают автора на одиноких прогулках или в ночные часы, когда воображаешь себя святым или грешником, величайшим любовником или государственным деятелем, храбрым генералом или хладнокровным убийцей; то, что в первых романах большинства писателей много бессмыслицы, объясняется той сумятицей, что царит в мечтах людей. Думаю, «Грозовой Перевал» – такая же исповедь.

Мне кажется, Эмили Бронте вложила всю себя в образ Хитклифа. Она отдала ему свои приступы гнева, свою сексуальность – мощную, но нереализованную, – неудовлетворенную любовную страсть, ревность, ненависть и презрение к человечеству, жестокость и садизм. Вспомним случай, когда без особой, веской причины она кулаком била по морде собаку, которую любила больше, чем кого-либо из людей. Еще один любопытный случай рассказала Эллен Насси, подруга Шарлотты: «Она обожала водить Шарлотту в места, куда та не осмеливалась ходить по своей воле. Шарлотта испытывала смертельный ужас перед чужими животными, и Эмили доставляло удовольствие подводить ее к ним близко, а потом рассказывать, как та себя вела, весело смеясь над ее испугом». Думаю, Эмили любила Кэтрин Эрншо мужской, чисто животной любовью Хитклифа и смеялась так же, как смеялась над страхами Шарлотты, когда в образе Хитклифа била ногами и топтала Эрншо, бьющегося головой о каменные плиты; думаю, она смеялась – и опять же в образе Хитклифа, – когда дала пощечину юной Кэтрин и осыпала ее оскорблениями. Наверное, угрожая своим персонажам, браня и наводя на них страх, она испытывала приятное возбуждение: ведь в реальной жизни в компании сверстников она вела себя тише воды, ниже травы. В ее второй роли – Кэтрин – она хоть и боролась с Хитклифом, и презирала его, и знала о нем много плохого, но тем не менее любила его душой и телом, наслаждалась властью над ним, чувствуя, что они родня (так оно и есть, если я прав в своем предположении, что они оба Эмили Бронте), и так как в садисте часто есть немного и от мазохиста, ее пленяли его сила, жестокость и дикая, не поддающаяся дрессировке натура.

Сказано достаточно. «Грозовой Перевал» не та книга, о которой нужно много говорить, ее нужно читать. В романе нетрудно найти недостатки, она далеко не совершенна, и все же в ней есть то, чего мало у других романистов, – энергия. Я не знаю другого романа, где боль, экстаз, жестокость, одержимость любовью были бы так великолепно описаны. «Грозовой Перевал» вызывает в моей памяти одну из величайших картин Эль Греко, где на фоне мрачного, пустынного пейзажа под темными грозовыми тучами удлиненные, истощенные фигуры в скрюченных позах, завороженные неземными эмоциями, терпеливо чего-то ждут. Вспышка молнии, разорвавшая свинцовое небо, придает завершающий, таинственный и ужасный штрих всей сцене.

Гюстав Флобер и «Госпожа Бовари»

Гюстав Флобер был очень необычный человек. Французы считают его гением. Но гений – слово, вольно используемое в наши дни. Оксфордский словарь определяет его как инстинктивную и неординарную способность к художественному творчеству, оригинальным мыслям, изобретениям или открытиям; если сравнивать его с талантом, то гений достигает результата скорее интуитивным прозрением и спонтанной деятельностью, чем работой, предусматривающей предварительный анализ. Если следовать такому стандарту, то каждое столетие порождает три-четыре гения – не больше, и мы только дискредитируем понятие, если станем называть гениями создателей легкой музыки, авторов комедий или очаровательных картин. Они могут быть по-своему очень хороши, их авторы могут обладать талантом – отличной и достаточно редкой вещью, но гений – это нечто другое. Если бы меня настоятельно просили назвать гениев двадцатого столетия, то, наверное, мне пришло бы на ум только одно имя – Альберта Эйнштейна. Девятнадцатый век богаче на гениев, но можно ли назвать Флобера в числе тех, кто обладал таким специфическим даром, пусть, зная определение Оксфордского словаря, решает сам читатель.

Одно несомненно: Флобер – родоначальник современного реалистического романа и прямо или косвенно повлиял на всех последующих прозаиков. Томас Манн в «Будденброках», Арнольд Беннетт в «Повести о старых женщинах», Теодор Драйзер в «Сестре Керри» шли по пути, проложенному Флобером. Ни один из известных писателей не был так бесконечно предан литературе, ни один не работал с такой страстью, с таким неукротимым усердием. Для него литература не была, как для большинства писателей, просто основным делом, она заменяла и прочие виды деятельности, которые дают отдохнуть мозгу, освежают тело, обогащают опыт. Он не считал, что цель жизни – сама жизнь, для него целью жизни был писательский труд: ни один монах, ведущий затворническое существование в келье, не приносит с большей радостью жизненные удовольствия в жертву своей любви к Богу, чем Флобер, отказавшийся от полноты и разнообразия жизни ради одной цели – творчества.

То, какие книги выходят из-под пера писателя, зависит от того, что он за человек, и потому, если писатель хороший, неплохо знать по возможности историю его жизни. В случае с Флобером это особенно интересно.

Родился он в Руане в 1821 году. Отец его был директором больницы и жил при ней с женой и детьми. Семья была счастливая, уважаемая и богатая. Флобера воспитывали как обычного мальчика его сословия – он ходил в школу, дружил с другими мальчишками, мало занимался, но много читал. Он был эмоциональным подростком, наделенным богатым воображением, и, как многие дети, страдал от душевного одиночества, которое особенно чувствительные натуры проносят до самого конца жизни.

«Я пошел в школу, когда мне было всего десять лет, – писал он, – и очень скоро проникся глубоким отвращением к человеческому роду». И это не пустой сарказм, он действительно так думал. Он был пессимистом с ранней юности. Тогда процветал романтизм, принесший моду на пессимизм; один юноша из школы, где учился Флобер, выстрелил себе в голову, другой повесился на галстуке; но трудно понять, почему Флобер, выросший в прекрасных условиях, имевший любящих, нежных родителей, обожавшую его сестру и друзей, которых пылко любил, считал жизнь такой невыносимой, а людей отвратительными. Он был здоров, силен и хорошо воспитан. Его ранние рассказы, написанные в юношеском возрасте, – беспорядочное нагромождение худших приемов романтизма, а на пессимизм, которым они пронизаны, разумнее всего было бы смотреть как на литературную аффектацию. Но у Флобера пессимизм не показной, его даже нельзя списать на иностранное влияние. Он был пессимистом по натуре, и, задавшись вопросом, почему так случилось, надо иметь в виду его необычное телосложение.

В пятнадцать лет произошло событие, повлиявшее на всю его жизнь. Летом он поехал с семьей в Трувиль – в то время небольшую деревушку на берегу моря, где была всего одна гостиница; там же в это время жил музыкальный издатель и в какой-то степени искатель приключений Морис Шлезингер с женой. Стоит привести ее словесный портрет, набросанный Флобером позднее: «Это была высокая брюнетка – великолепные черные волосы длинными локонами ниспадали на плечи; у нее был греческий нос, горящие глаза, красиво очерченные, дугообразные брови; ее кожа отливала золотом; она была стройная и изящная, на ее бронзово-пурпурной шее вилась голубая жилка. В придачу нежный пушок над верхней губой, придававший лицу мужественное и энергичное выражение, оно одно отодвигало всех прекрасных блондинок на задний план. Говорила она неспешно, ее голос звучал нежно и мелодично». Я колебался, переводить ли pourpre как «пурпурный» – звучит не очень-то соблазнительно, но перевод есть перевод, и, мне кажется, Флобер написал так, вспомнив знаменитое стихотворение Ронсара, не подумав, какое впечатление произведет этот эпитет при описании женской шеи.

Флобер безумно в нее влюбился. Ей было два дцать шесть, она кормила грудью ребенка. Учитывая робость Флобера, он вряд ли заговорил бы с ней, если бы не веселый, общительный характер мужа, с которым было легко сдружиться. Морис Шлезингер брал с собой юношу на конную прогулку, а однажды они втроем ходили под парусом. Флобер и Элиза Шлезингер сидели рядом, их плечи соприкасались, ее платье лежало на его руке; она говорила тихим, нежным голосом, а он так волновался, что не понимал ни слова. Лето кончилось, Шлезингеры уехали, семейство Флобер вернулось в Руан, и Гюстав пошел в школу. Так зародилась большая и долгая страсть его жизни. Два года спустя он вновь поехал в Трувиль, где узнал, что она была там и уехала. Ему исполнилось семнадцать. Флобер полагал, что преж де был слишком зажатый и не мог любить женщину в полную силу; теперь он любил ее иначе, испытывая мужское желание, и ее отсутствие только подогревало страсть. Вернувшись домой, он продолжил писать начатую ранее повесть «Мемуары безумца», рассказав в ней о том лете, когда полюбил Элизу Шлезингер.

В девятнадцать лет в качестве награды за успешное окончание лицея отец отправил его с неким доктором Клоке в путешествие по Пиренеям и Корсике. Теперь он был совсем взрослый. Современники описывают его как великана, но в нем было всего пять футов восемь дюймов росту, и в Калифорнии или Техасе такого человека сочли бы невысоким. Флобер был худощавым и привлекательным, черные ресницы прикрывали огромные зеленые глаза, длинные, тонкие волосы доходили до плеч. Знавшие его женщины говорили сорок лет спустя, что он был прекрасен, как греческий бог. Возвращаясь с Корсики, путешественники остановились в Марселе, и однажды утром, возвращаясь после купания, Флобер обратил внимание на женщину, сидевшую во дворе гостиницы. Она была молода, а ее томная чувственность возбуждала. Флобер обратился к ней, и они разговорились. Ее звали Евлалия Фоко, и она дожидалась приезда мужа, чиновника из Французской Гвианы. Флобер и Евлалия провели ночь вместе – ночь, которая, по его словам, была полна пламенной страсти, прекрасная, как заход солнца в снегах. Наутро он покинул Марсель и никогда больше ее не видел. Первый любовный опыт произвел на него неизгладимое впечатление.

Вскоре после этого события он поехал в Париж изучать право – не то чтобы он мечтал стать юристом, просто ему хотелось получить профессию. Однако в Париже он заскучал, книги по юриспруденции его не увлекали, университетская жизнь была не по нраву, сокурсников он презирал за серость, позерство и буржуазные вкусы. Именно тогда появился рассказ «Ноябрь», где он описал свое любовное приключение с Евлалией Фоко. Но он наградил ее глазами, сияющими под дугами бровей, темным пушком на верхней губе и круглой шейкой Элизы Шлезингер.

Навестив издателя в его офисе, Флобер вновь вступил в контакт с супругами. Шлезингер пригласил Флобера на один из обедов, которые давал у себя по средам. Элиза была все так же прекрасна. Когда она видела Флобера в последний раз, он был неуклюжим подростком, теперь перед ней стоял энергичный, страстный и красивый мужчина. Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: он в нее влюблен. Вскоре Флобер так сблизился с супругами, что обедал у них каждую среду. Вместе они совершали небольшие поездки. Но Флобер был по-прежнему робок, долгое время у него недоставало мужества открыться Элизе. Когда он наконец признался ей в любви, она не рассердилась на него, чего он так боялся, но отказалась стать его любовницей. Ее история была не обычной. Когда в 1836 году Флобер впервые увидел Элизу, он, как и все, думал, что она жена Мориса Шлезингера; но это было не так, она была замужем за неким Эмилем Юде, попавшим в беду; его спас от судебного преследования Шлезингер, давший ему денег при условии, что тот покинет Францию и оставит жену. Тот так и поступил. Тогда во Франции разводов не было; Шлезингер и Элиза жили в гражданском браке до смерти Юде в 1840 году, после чего они смогли пожениться. Говорят, что, несмотря на отъезд и последующую смерть бывшего мужа, Элиза продолжала его любить; возможно, эта старая любовь и чувство признательности к мужчине, давшему ей дом и ребенка, помешали ей уступить желаниям Флобера. Но он проявил настойчивость и уговорил ее прийти к нему домой; он ждал ее с лихорадочным беспокойством; казалось, его наконец вознаградят за столь долгое обожание. Но она не пришла.

Затем, в 1844 году, произошло событие, имевшее серьезные последствия для Флобера. Он и брат возвращались в Руан после поездки в имение матери. Брат, девятью годами старше Гюстава, пошел по стопам отца и стал врачом. Внезапно, не сказав ни слова, Флобер «почувствовал, что его уносит огненный поток, и камнем рухнул на пол». Когда он пришел в себя, то был в крови. Брат перенес его в ближайший дом и пустил кровь. Флобера довезли до Руана, где отец еще раз сделал сыну кровопускание, дал валерь янку и индиго, а также наложил на шею повязку; ему запретили курить, пить и есть мясо. Сильные припадки продолжались еще какое-то время, сопровождаясь зрительными и слуховыми галлюцинациями, после чего следовали судороги и потеря сознания. Когда припадок заканчивался, он чувствовал себя опустошенным, при этом нервы его были напряжены до предела. Доктора исследовали эту загадочную болезнь и приходили к разным точкам зрения. Некоторые прямо заявляли, что это эпилепсия, так думали и друзья; его племянница в своих воспоминаниях эту тему обходит молчанием. М. Рене Дюмснил, сам врач и автор значительной работы о Флобере, уверяет, что у того была не настоящая эпилепсия, а то, что он называет истерической эпилепсией. Мне кажется, Дюмснил считал, что признание того факта, что прославленный писатель был эпилептиком, может снизить оценку его творчества.

Возможно, приступ болезни не был полной не ожиданностью для семьи. Флобер рассказывал Мопассану, что впервые испытал слуховые и зрительные галлюцинации в двенадцать лет; в девятнадцать его отправили в путешествие с врачом, и так как отец прописал ему после лечения смену обстановки, возможно, у него и раньше были нервные приступы. Флобер и в детстве никогда не чувствовал, что он такой же, как те, с кем вступал в контакт. Возможно, причина непонятного пессимизма его юных лет таилась в неизвестной болезни, которая уже тогда подтачивала его нервную систему. Во всяком случае, теперь не было никаких сомнений: у него тяжелое заболевание, приступы которого заранее предсказать нельзя. Следовало изменить весь образ жизни. Флобер принял решение отказаться от юриспруденции (что далось ему, думается, без труда) и никогда не жениться.

В 1845 году скончался отец, а через два месяца умерла в родах, оставив крошечную дочку, обожаемая Гюставом сестра Каролина. В детстве они были неразлучны, и до замужества она оставалась его самым близким и дорогим другом.

Незадолго до смерти отец купил на берегу Сены имение Круассе с прекрасным каменным домом, которому было уже двести лет, пристроенной террасой и беседкой, смотрящей на реку. Здесь и поселилась вдова с сыном Гюставом и дочуркой покойной Каролины; старший женатый сын Ахилл, бывший, как и отец, хирургом, возглавил руанскую больницу. Круассе оставалось для Флобера домом до конца его дней. С ранних лет он все время что-то сочинял, и теперь, отрезанный от обычной жизни, принял решение целиком посвятить себя литературе. На первом этаже у него был большой кабинет с окнами, выходящими в сад и на реку. У него сложился четкий режим. Он вставал около десяти, просматривал газеты и почту, в одиннадцать легко завтракал и до часу бездельничал на террасе или читал в беседке. В час садился за работу и писал до обеда, который подавали в семь часов, затем совершал прогулку по саду и возвращался к работе, длившейся допоздна. Он никого не видел, кроме одного-двух друзей, которых иногда приглашал в имение на несколько дней, чтобы обсудить свою работу. Никакого другого отдыха он не признавал.

Однако Флобер понимал, что для работы ему необходимы жизненные впечатления, – писателю нельзя вести жизнь отшельника. И он принял решение каждый год жить в Париже три-четыре месяца. Флобер уже был достаточно известен, и за это время успел перезнакомиться со всеми известными интеллектуалами. Позволю себе предположить, что им больше восхищались, чем любили. Его находили болезненно чувствительным и раздражительным собеседником. Флобер не выносил никаких возражений, и потому ему старались не перечить, в противном случае гнев его был страшен. Сам он был суровым критиком чужих произведений и разделял заблуждение многих авторов, считая: то, что не дается ему, ничего не стоит. С другой стороны, его бесила любая критика его творчества, и он приписывал ее зависти, злобе или глупости. В этом Флобер также походил на других выдающихся мастеров. Он не понимал писателей, которые хотели жить на деньги от издания своих произведений или как-то старались рекламировать себя. Флобер считал, что таким образом они унижают себя. Конечно, ему было легко занимать такую бескорыстную позицию, так как в это время у него было достаточно денег.

Но случилось нечто, что можно было предвидеть. В 1846 году, когда Флобер в очередной раз приехал в Париж, он познакомился в студии скульптора Прадье с поэтессой Луизой Коле. Ее муж Ипполит Коле был преподавателем музыки; ее любовник Виктор Кузен – философом. Она принадлежала к тем писательницам, которые считают, что пробивная сила не уступает таланту, а если этому еще сопутствует красота, то вполне можно преуспеть в литературных кругах. У нее был свой салон, который посещали знаменитости, называвшие ее Музой. Белокурые волосы она завивала в локоны, обрамлявшие ее круглое лицо; у нее был страстный, трепетный и нежный голос. Не прошло и месяца, как Флобер стал ее любовником, не потеснив при этом философа, который официально занимал это место; когда я говорю, что он стал ее любовником, то опережаю события: к его стыду, волнение или робость сделали на какое-то время невозможным доведение их отношений до логичного завершения.

Вернувшись в Круассе, он написал Луизе Коле первое из многих самых необычных любовных посланий, которые когда-либо влюбленный писал своей возлюбленной. Муза любила Флобера, но в отличие от него была требовательной и ревнивой. Думаю, можно предположить, что Флобер гордился ролью любовника красивой и известной женщины, но он жил воображением и, подобно прочим мечтателям, не мог не ощутить, что реализация мечты уступает ее предвосхищению. Он открыл для себя, что, находясь в Круассе, любит Музу больше, чем в Париже, о чем и сообщил ей. Она настаивала, чтобы Флобер перебрался в Париж, он отговаривался тем, что не может оставить мать; тогда она попросила его чаще приезжать в Париж или в Мант, где они изредка встречались; на это он ответил, что для его отъезда из имения должен быть серьезный предлог. Последовала сердитая реакция: «Выходит, за тобой следят, как за девушкой?» Луиза не возражала сама приехать в Круассе, но этого он никак не мог ей позволить.

«Твоя любовь не может называться любовью, – писала она. – Во всяком случае, она немного значит в твоей жизни». На это он ответил: «Ты хочешь знать, люблю ли я тебя? Да, люблю, насколько могу; ведь для меня любовь находится не на первом месте, а на втором». Флобер был весьма бестактен: как-то он попросил Луизу узнать у ее друга, живущего в Кайенне, как дела у Евлалии Фоко, с которой у него было любовное приключение в Марселе, и даже просил передать ей письмо. Его удивило, что Луиза согласилась выполнить эту просьбу с явным неудовольствием. Он дошел до того, что рассказал ей о своих свиданиях с проститутками, к которым, по его собственному признанию, питал склонность и часто ее удовлетворял. Однако ни о чем мужчины не лгут так много, как о своей сексуальной жизни, и, возможно, такое признание было продиктовано желанием прихвастнуть половой мощью, которой у него недоставало. Никто не знает, как часто его мучили припадки, после которых он испытывал слабость и депрессию, но седативные препараты он пил постоянно, и потому, возможно, так редко виделся с Луизой Коле – а ведь ему еще не было тридцати, – что сексуальные желания у него были подавлены.

В таком виде роман продолжался девять месяцев. В 1849 году Флобер и Максим дю Камп отправились в путешествие по Ближнему Востоку. Друзья посетили Египет, Палестину, Сирию и Грецию и весной 1851 года вернулись во Францию. Флобер возобновил отношения с Луизой Коле и вновь вступил с ней в переписку, которая становилась все более колкой. Луиза продолжала настаивать на его переезде в Париж или хотя бы на ее визите в Круассе, он же всякий раз находил предлог, чтобы не ехать в столицу, и не разрешал ей навещать его в Круассе. Наконец в 1854 году он отправил Луизе письмо, в котором сообщал, что не хочет ее больше видеть. Та поспешила в Круассе, но ее решительно оттуда выпроводили. Так закончился последний серьезный роман Флобера. В романе было больше литературы, чем жизни, больше театральной игры, чем страсти. В своей жизни Флобер искренне и преданно любил только одну женщину – Элизу Шлезингер. Биржевые спекуляции ее мужа привели к краху, и Шлезингеры вместе с детьми уехали жить в Баден. Он не видел ее двадцать лет. За это время оба очень изменились. Она исхудала, кожа утратила теплые краски, волосы поседели; он растолстел, отрастил огромные усы и, чтобы скрыть лысину, носил черную шапочку. Они встретились – и расстались. В 1871 году Морис Шлезингер умер, и Флобер, после тридцатипятилетней преданной любви, написал вдове первое любовное послание: вместо своего обычного «Дорогая мадам» он начал его словами: «Моя старая любовь, любовь всей моей жизни». Они встретились в Круассе, у них была встреча в Париже. После, насколько известно, они больше не виделись.

Путешествуя по Востоку, Флобер обдумывал идею романа, который обещал быть для него качественно новым литературным опытом. Речь идет о «Госпоже Бовари». Любопытно знать, как пришла ему в голову эта мысль. В Италии Флобер увидел в Генуе картину Брейгеля «Искушение святого Антония», она произвела на него сильное впечатление, а по возвращении во Францию он купил гравюру Калло на тот же сюжет. Изучив все относящиеся к делу материалы и набрав достаточно информации, он решил, что напишет книгу, навеянную двумя произведениями искусства. Закончив работу, он пригласил в Круассе двух ближайших друзей, чтобы ознакомить их с произведением. Он читал его четыре дня – четыре часа днем и четыре – вечером. Договорились, что до конца рукописи никто не выскажет своего мнения. Флобер закончил чтение к концу четвертого дня и ровно в полночь стукнул кулаком по столу со словами: «Ну, что скажете?» Один из друзей ответил: «Мы думаем, тебе стоит бросить рукопись в огонь и позабыть о ней». Для писателя такая оценка была тяжелым ударом. На следующий день тот же друг, желая смягчить впечатление от своих слов, сказал Флоберу: «А почему бы тебе не описать историю Деламара?» Флобер вздрогнул, лицо его просветлело, и он отозвался: «А почему бы и нет?» История Деламара, бывшего в свое время интерном в руанской больнице, была широко известна. У него была практика в небольшом городке недалеко от Руана; после смерти первой жены, которая была намного старше его, Деламар женился на хорошенькой юной дочери местного фермера, претенциозной и экстравагантной. Ей быстро надоел скучный муж, и она стала менять любовников. На наряды она потратила больше денег, чем могла позволить, и погрязла в долгах. В результате она отравилась. Флобер с завидной точностью воспроизвел эту неприятную историю.

Когда он приступил к работе над романом «Госпожа Бовари», ему было тридцать лет и он еще ничего не опубликовал. За исключением «Искушения святого Антония», все его чего-нибудь стоящие ранние вещи были очень личными; на самом деле они просто художественно воспроизводили его любовные приключения. Теперь цель состояла в том, чтобы писать не только реалистически, но и объективно. Флобер был полон решимости говорить правду без предвзятости или предрассудков и ни в коем случае не выступать от своего имени. Он хотел показать голые факты, а характеры персонажей изобразить как они есть, без собственных комментариев – не хваля их и не осуждая; если он кому-то одному симпатизировал, показывать это было нельзя, если глупость другого его раздражала, а злоба третьего злила, даже словечком нельзя было это проявить. Так он и поступил, и, возможно, поэтому многие читатели сочли его роман холодным. В этой просчитанной, упрямой отчужденности нет теплоты. Может быть, в этом наша слабость, но мы, читатели, находим утешение в сознании, что автор разделяет наши чувства, которые сам вызвал.

Но попытка подобной безучастности не удалась Флоберу, как не удается она и другим романистам: полная беспристрастность невозможна. Хорошо, когда романист позволяет персонажам самим раскрывать свои характеры и, насколько возможно, показывает, как действие вытекает из самих характеров, и, напротив, автор легко превращается в помеху, когда заостряет внимание на очаровании героини или на злобности негодяя, когда он морализирует или ни с того ни с сего отклоняется от темы и, по сути, сам претендует на роль в рассказываемой им истории; это особый прием, и некоторые хорошие романисты его использовали, сейчас он вышел из моды, но это не значит, что он плох. Тот писатель, который избегает его, хоть и не участвует конкретно в действии, тем не менее все равно дает о себе знать – выбором сюжета, выбором персонажей и тем, как он их преподносит. Мы знаем, что Флобер был пессимистом. Глупость он не выносил. Его раздражало все буржуазное, банальное, обыденное. Он не знал жалости. Ему было чуждо милосердие. Всю свою сознательную жизнь он болел, испытывая чувство унижения от этой болезни. Нервы его были в постоянном расстройстве. Этот романтик страшился своего романтизма. Он бросился с головой в грязную историю госпожи Бовари, проявив энергию человека, решившего отомстить жизни, вывалявшись в грязи, потому что та отвергла его стремление к идеалу. Решив описать случай Деламара, Флобер не отстранился от этой истории, а, напротив, проявил интерес, как проявил он его и в подборе персонажей. Роман в пятьсот страниц знакомит нас со многими героями и, за исключением не играющего большой роли в действии доктора Ларивьера, ни один из них не наделен привлекательными чертами. Все они приземленные, недалекие, глупые, посредственные и вульгарные. Таких действительно много, но есть и другие; невероятно, чтобы – пусть и в небольшом городке – не нашлось двух-трех человек здравомыслящих, добросердечных, готовых прийти на помощь.

Флобер намеренно выбрал ничем не примечательных персонажей и заставил их выполнять действия, неизбежно вытекающие из их характеров и обстоятельств, в которых они находятся; но он не отрицал того, что такие примитивные герои никому не будут интересны, да и жизнь их покажется читателю скучной. Позже я остановлюсь на том, как он решил эту проблему. Но прежде мне хочется п осмотреть, как он справился с первоначальной задачей.

Первым делом я должен сказать, что персонажи подобраны превосходно. Мы верим в их существование. При их появлении сразу видишь в них живых людей, живущих по своим законам в известном нам мире. Мы воспринимаем их как нечто само собой разумеющееся, вроде водопроводчика, или бакалейщика, или доктора. Они не похожи на персонажей в романе. Например, Оме – комическая фигура, под стать мистеру Микоберу[38]. Для слуха французов Оме так же привычен, как мистер Микобер для англичан. Мы верим в его существование, как никогда до конца не поверим в существование мистера Микобера, и в отличие от последнего Оме никогда не выходит из образа.

Но убедить себя в том, что Эмма Бовари заурядная дочка фермера, я не могу. Однако есть в ней нечто, что есть в любой женщине и любом мужчине. Когда Флобера спросили, кто был ее прототипом, он ответил: «Госпожа Бовари – это я». Все мы предаемся экстравагантным и нелепым мечтам, в которых видим себя богатыми, красивыми, успешными, героями или героинями романтических приключений, но большинство из нас слишком благоразумно, слишком боязливо или слишком заурядно, чтобы позволить этим мечтаниям серьезно влиять на нашу жизнь. Госпожа Бовари – исключение: она старалась воплотить мечту в жизнь, и еще – она была исключительно красива. И события не были так неотвратимы, как хотел того Флобер. Когда Эмму Бовари бросает ее первый любовник, у нее начинается воспаление мозга; болезнь продолжается сорок три дня, она от нее чуть не умирает. Теперь воспаление мозга, болезнь, столь любимая в течение долгого времени романистами, хотевшими на какое-то время избавиться от персонажа, признана несуществующей, и если Флобер заставил свою героиню перенести ее в такой тяжелой форме, то, полагаю, это было сделано потому, что он хотел, чтобы болезнь была долгой и лечение стоило дорого. Этот эпизод не вызывает доверия, как не вызывает доверия и смерть Бовари: он умирает только потому, что Флобер хотел закончить книгу.

Как известно, автора и издателя «Госпожи Бовари» преследовали в судебном порядке, сочтя книгу аморальной. Я ознакомился с речами общественного обвинителя и защитника. Обвинитель зачитал несколько отрывков из книги, назвав их порнографическими; сейчас эти эпизоды вызвали бы только улыбку, так приличны они по сравнению с описаниями любовных сцен, к которым нас приучили современные писатели; и все же трудно поверить, что даже тогда (в 1857 году) они могли шокировать обвинителя. Защитник заявил, что эпизоды необходимы, а сама книга высокоморальна: ведь госпожа Бовари понесла наказание за свое дурное поведение. Судья принял во внимание этот довод, и обвиняемых оправдали. В то время никому не пришло в голову, что трагический конец героини связан не с адюльтером, а с тем, что она наделала много долгов и не имела денег, чтобы расплатиться. Если, по словам автора, у нее была расчетливость французской крестьянки, непонятно, почему она не меняла любовников без риска для себя.

Надеюсь, читатель не подумает, что я въедливо выискиваю мелкие недочеты в великой книге; мне просто хочется обратить внимание на то, что Флоберу не все удалось из задуманного, ведь осуществить это невозможно. Художественное произведение – это компоновка эпизодов, размещенных таким образом, чтобы показать персонажей в действии и заинтересовать читателя. Это не копирование реальной жизни. Разговоры в романе не соответствуют тем, что ведутся в обычной жизни, в них воспроизводятся только важные моменты речи; выразительные и лаконичные, они нетипичны для рядовой беседы. Фактам также приходится претерпевать некоторые изменения, чтобы привести к соответствию авторский замысел и интерес читателя. Не относящиеся к делу эпизоды выбрасываются, повторы убираются, а ведь все знают: жизнь полна повторов; не связанные между собой происшествия и случаи, которые в реальной жизни разделяются значительными отрезками времени, в романе могут соседствовать. Ни один роман не свободен от неправдоподобных сцен, и некоторые из них, особенно часто встречающиеся, читатель принимает как нечто само собой разумеющееся. Романист не может дать непосредственную картину жизни, но если он реалист, то постарается сделать свое повествование как можно более правдоподобным, и если ему веришь, значит, он добился своего.

Флобер своего добился. От «Госпожи Бовари» остается впечатление полной достоверности, и, мне кажется, это связано не только с удивительно живыми характерами, но и с его тонкой наблюдательностью: каждую важную для его цели деталь он описывает предельно точно. Композиция романа безукоризненная. Некоторые критики считают ошибкой, что роман, в котором центральный персонаж Эмма, начинается с описания ранней юности Бовари, его первой женитьбы и заканчивается распадом его личности и смертью. Но мне кажется, Флобер хотел вложить историю Эммы в жизнь мужа – как картину вставляют в раму. Должно быть, он чувствовал, что, округлив так повествование, добьется цельности произведения искусства. Если таким было его намерение, оно стало бы более наглядным, не будь конец романа таким поспешным и произвольным.

Я хотел бы привлечь внимание читателя к одной части романа – критики ее не заметили, – а это замечательный пример композиционного искусства Флобера. Первые месяцы замужества Эммы прошли в деревне под названием Тост; она там ужасно скучала, но для равновесия романа этот период Флобер описал в том же темпе и подробностях, как и остальные. Очень трудно передать ощущение скуки, чтобы не заскучал читатель, однако этот длинный кусок читается с интересом; мне стало любопытно, как это сделано, и я перечитал его еще раз. Выяснилось, что Флобер написал длинную серию эпизодов на банальные темы, совершенно разных, ни один не повторял другого; читателю не становилось скучно, потому что он всякий раз читал что-то новое, однако тривиальные, монотонные, лишенные эмоционального накала события давали яркое представление о той мертвящей скуке, которую переживала Эмма. Там есть картина Ионвиля, небольшого городка, куда Бовари переехали из Тоста, но это единственное подробное описание места, остальные картины сельской местности или города – все великолепно написанные – удачно вплетены в повествование. Они служат единственной цели, как и все подобные описания, – расширить рамки романа. Флобер представляет своих персонажей в действии, и мы постепенно – от случая к случаю – складываем впечатление об их внешности, образе жизни, – так и происходит в реальной жизни.

На предыдущих страницах я писал, что Флобер понимал: принимаясь за роман о заурядных людях, он рискует написать скучное произведение. Но он намеревался создать настоящее произведение искусства и знал, что преодолеть трудности, связанные с низкой темой и вульгарными героями можно только красотой стиля. Не знаю, существуют ли в природе прирожденные стилисты, но Флобер, во всяком случае, к ним не принадлежит; в его ранних вещах, не опубликованных при жизни, много риторики и лишних слов, а его письма, написанные на плохом французском, не дают понять, что он чувствует изящество и величие родного языка. Но, создав «Госпожу Бовари», он стал одним из величайших французских стилистов. Об этом трудно судить иностранцу, даже если он хорошо знает язык, – тонкости ускользнут от него; что до перевода, то в нем будут утрачены музыка, изящество, точность и ритм оригинала. Тем не менее, мне кажется, будет полезно рассказать читателю, какую цель ставил перед собою Флобер и что сделал, чтобы ее достичь, ведь из его теории и практики можно узнать многое, что пригодится писателю любой страны.

Флобер разделял максиму Бюффона[39]: чтобы хорошо писать, надо в то же время хорошо себя чувствовать, хорошо думать и хорошо говорить. Он придерживался мнения, что не существует двух способов выразить одну вещь – только один, и слова должны облегать мысль, как перчатка – руку. Его сокровенным желанием было писать связную, точную, незатянутую и разнообразную прозу. И в добавление сделать ее ритмической, звучной и музыкальной, как поэзия, не теряющей при этом качества прозы. Он был готов пользоваться словами из каждодневной жизни, прибегать, если нужно, к вульгаризмам, если с их помощью получится достичь эффекта прекрасного.

Все это, конечно, замечательно. Но можно предположить, что иногда он перегибал палку. «Когда я нахожу в своей фразе диссонанс или повторения, – говорил он, – то понимаю, что в чем-то сфальшивил». Флобер не позволял себе использовать одно и то же слово дважды на одной странице. Такая позиция кажется нелепой; если какое-то слово прекрасно подходит и там, и тут, зачем прибегать к синониму или перифразе? Флобер проявлял осторожность, не позволяя себе подпасть под власть ритма (как Джордж Мур в его последних произведениях), и прилагал все усилия, чтобы менять его. Он необыкновенно искус но подбирал слова и звуки, передающие ощущение скорости или безжизненности, апатии или энергичности, он мог передать любое нужное ему состояние. У меня нет возможности, даже если бы я располагал этим знанием, рассматривать подробнее особенности стиля Флобера, но мне хотелось бы сказать несколько слов о том, как ему удалось стать таким мастером слова.

Прежде всего он много работал. Прежде чем приступить к написанию книги, Флобер прочитывал все, что имело хоть какое-то отношение к ее теме. Во время работы он набрасывал вчерне то, что хотел сказать, а потом усердно над этим трудился – что-то улучшал, что-то сокращал или переписывал, пока не получал нужный результат. Тогда он выходил на террасу и выкрикивал написанные фразы, дабы убедиться, что они хорошо звучат и их легко произносить, – в противном случае Флобер знал, что в стиле кроется ошибка и требуется переработка. Тогда он возобновлял работу и не прекращал ее, пока не был уверен, что добился своего. В одном из писем Флобер писал: «Понедельник и вторник ушли на написание двух строк». Естественно, он обычно не писал две строки за два дня, за это время он мог написать десять или двенадцать страниц; это просто означает, что при всем своем усердии он долгое время не мог создать такие строки, какие ему были нужны. Неудивительно, что «Госпожу Бовари» Флобер писал пятьдесят пять месяцев.

Я приближаюсь к концу. После «Госпожи Бовари» он написал «Саламбо» (книгу принято считать его неудачей) и новую редакцию «Воспитания чувств», романа, который много лет назад разочаровал своего создателя; в последнем варианте Флобер вновь описывает свою любовь к Элизе Шлезингер. Многие известные французские критики назвали роман шедевром. Иностранцу, должно быть, трудно его читать: многие страницы романа посвящены событиям, которые в наши дни не могут представлять для него интереса. Потом Флобер в третий раз берется за «Искушения святого Антония». Странно, что у такого большого писателя было так мало идей для новых книг как раз в то время, когда он научился хорошо писать. Ему явно нравилось вновь и вновь браться за старые сюжеты, которые захватили его в юности, словно он не мог освободиться от них, пока не найдет им соответствующую форму.

Время шло, и племянница Каролина вышла замуж. Флобер и мать остались одни. Потом умерла мать. После поражения Франции в 1870 году муж племянницы попал в затруднительное финансовое положение, и тогда, чтобы спасти его от банкротства, Флобер перевел на него все состояние. Себе он оставил только старый дом, с которым у него не было сил расстаться. Пока он был богат, он с изрядной долей презрения относился к деньгам, но когда после своего бескорыстного поступка он стал почти бедняком, зародившаяся в душе тревога вновь вызвала припадки, которые вот уже несколько лет почти не беспокоили его; теперь, всякий раз, когда он бывал в Париже, Ги де Мопассан брал за труд отвезти его на обед и доставить благополучно домой. Его личную жизнь трудно назвать счастливой, но зато у него всегда было несколько преданных, верных и любящих друзей. Но они умирали один за другим, и последние годы Флобер провел в одиночестве. Он редко покидал Круассе. Постоянно курил. И пил много кальвадоса.

В последнюю изданную им книгу вошли три рассказа. Он работал над романом «Бувар и Пекюше», в котором намеревался окончательно развенчать человеческую глупость; с обычной скрупулезностью он просмотрел полторы тысячи книг, чтобы получить необходимый, как он считал, материал. Предполагалось, что роман будет в двух томах, и Флобер почти закончил первый. Утром 8 мая 1880 года служанка принесла ему завтрак в библиотеку. Она увидела, что он лежит на диване и бормочет что-то невразумительное. Она побежала за доктором и вернулась вместе с ним. Но было уже поздно. Не прошло и часу, как Гюстав Флобер скончался…

Спустя год его старый друг Максим дю Камп проводил лето в Бадене, и однажды, выехав на охоту, он оказался поблизости от психиатрической лечебницы в Илленау. Из открытых ворот обитатели лечебницы выходили по двое на дневную прогулку. Среди них была женщина, которая кивнула ему. Он узнал в ней Элизу Шлезингер, женщину, которую Флобер любил так долго и так безнадежно.

Чарлз Диккенс и «Дэвид Копперфилд»

Чарлз Диккенс был небольшого роста, но внешности довольно привлекательной. Существует его портрет, написанный Маклизом[40], когда писателю было двадцать семь лет; сейчас портрет находится в Национальной портретной галерее в Лондоне. Диккенс сидит в огромном кресле за письменным столом, маленькая рука изящной формы лежит на рукописи. Он элегантно одет, на шее – атласный платок. Роскошные каштановые кудри ниспадают на плечи. Удлиненное, бледное лицо, выразительные глаза, задумчивое выражение – как раз то, чего ждала публика от преуспевающего молодого писателя. Он всегда был немного франтом и в юности отдавал предпочтение бархатным пиджакам, ярким жилетам, цветным шейным платкам и белым шляпам, но никогда не добивался желаемого эффекта: публику удивляла и шокировала его одежда, ее считали небрежной и вульгарной.

Его дед, Уильям Диккенс, начинал жизнь лакеем, женился на горничной и со временем стал управляющим в Кру-Холле, поместье Джона Кру, члена парламента от Честера. У него было двое сыновей, Уильям и Джон, но речь пойдет только о Джоне: во-первых, он отец величайшего романиста Англии, а во-вторых, послужил прототипом для самого знаменитого персонажа, созданного сыном, – мистера Микобера. Отец умер вскоре после рождения Джона, а его вдова осталась экономкой в Кру-Холле еще на тридцать пять лет. Потом ей назначили пенсию. Хозяева, семейство Кру, дали образование сыновьям управляющего и обеспечили их будущее. Они помогли Джону получить место в финансовом отделе морского ведомства, где он свел дружбу с молодым чиновником и со временем женился на его сестре Элизабет Барроу. Судя по отзывам, Джон Диккенс был щеголем, всегда прекрасно одевался и постоянно теребил связку печатей, прикрепленных к его часам. Похоже, он знал толк в хорошем вине: когда его арестовали за долги во второй раз, иск подала винодельческая фирма. С самого начала семейной жизни он испытывал финансовые трудности и всегда был готов взять в долг деньги, если находился какой-нибудь простак, который шел на это.

Чарлз, второй сын Джона и Элизабет Диккенс, родился в 1812 году в Портси, но уже через два года отца перевели в Лондон, а еще через три – в Чатэм. Здесь мальчика определили в школу, и он начал читать книги. У отца была небольшая библиотека: «Том Джонс», «Векфилдский священник»[41], «Жиль Блаз»[42], «Дон Кихот», «Родрик Рэндом» и «Перигрин Пикль»[43]. Чарлз читал и перечитывал эти книги, и его собственные романы показывают, какое большое влияние они на него оказали. В 1822 году Джон Диккенс, к тому времени отец пятерых детей, вернулся в Лондон; Чарлза оставили в Чатэме, он продолжал учиться и воссоединился с семьей только через несколько месяцев. Они поселились в Кэмден-Тауне, пригороде Лондона, в доме, который впоследствии Диккенс опишет как дом Микобера. Джон Диккенс, хоть и зарабатывал больше трехсот фунтов в год (что, примерно, соответствует теперешним пяти тысячам долларов), был в стесненных обстоятельствах более обычного, денег не хватило даже на то, чтобы определить маленького Чарлза в школу. К его неудовольствию, ему поручили следить за малышами, чистить одежду и обувь и помогать по хозяйству. В свободное время он слонялся по Кэмден-Тауну, «унылому местечку, окруженному полями и канавами», и по соседним районам – Сомерс-Таун и Кентиш-Таун; со временем, осваивая отдаленные районы, он познакомился с Сохо и Лаймхаусом.

Дела шли так плохо, что миссис Диккенс решила открыть школу для детей, чьи родители жили в Индии: она взяла деньги в долг, чтобы арендовать помещение, и напечатала приглашения, которые дети опускали в почтовые ящики в дома по соседству. Но ни один ученик не пришел. Долги душили семью, и Чарлза посылали отдавать в залог все, за что можно получить хоть какие-нибудь деньги; а книги, драгоценные книги, так много значившие для него, продали букинисту. Потом Джеймс Ламберт, пасынок сестры миссис Диккенс, предложил Чарлзу работать за шесть-семь шиллингов в неделю на фабрике ваксы, совладельцем которой он был. Родители с благодарностью приняли предложение, а Чарлз впал в отчаяние. Мальчика задела за живое их радость, что они могут сбыть его с рук. Ему исполнилось двенадцать лет, он был ловкий, энергичный и смышленый, и его не оставляло «острое чувство покинутости».

Вскоре пришла давно ожидаемая расплата: Джона Диккенса арестовали за долги и посадили в «Маршалси»; позже, заложив последнее, что осталось, к нему присоединились жена и дети. «Маршалси» и «Флит» – лондонские долговые тюрьмы. Обе грязные, антисанитарные, тесные, ведь там обитали не только заключенные, но при желании могли жить и их семьи. Трудно сказать, почему остальные члены семьи на это шли: то ли хотели облегчить узнику трудности заключения, то ли этим несчастным просто некуда было податься. Если у должника оставались деньги, утрата свободы была единственным неудобством, а в некоторых случаях могла даже смягчаться: таким заключенным разрешалось при соблюдении некоторых условий временно находиться вне тюремных стен. Но должнику без средств приходилось туго. Возможно, американским читателям будет интересно узнать, что именно генерал Оглторп[44] первый предпринял попытку улучшить ужасающие условия содержания заключенных. Случилось так, что посадили его знакомого, у того не было денег платить тюремному надзирателю, и потому его поместили в то здание, где свирепствовала оспа; мужчина заразился и умер. Генерал Оглторп добился, чтобы парламентская комиссия провела расследование, в результате которой выяснилось, что этот тюремный надзиратель постоянно вымогал деньги у заключенных и в обращении с ними часто проявлял чудовищную жестокость. С вопиющими злоупотреблениями покончили, и к тому времени, когда в тюрьму посадили Джона Диккенса, он мог там существовать с относительным комфортом. Миссис Диккенс привела с собой юную служанку, которая ночевала дома, а днем приходила помогать с детьми и готовить еду. Джон Диккенс по-прежнему получал причитающееся ему жалованье в размере шести фунтов в неделю, но не предпринимал никаких попыток вернуть долг, и можно предположить, что, находясь в недосягаемости для кредиторов, он совсем не рвался на волю. Биографы озадачены, как в таких обстоятельствах он умудрялся получать жалованье. Похоже, единственное объяснение в том, что государственные служащие назначались сверху, и факт заточения за долги не считался слишком серьезной провинностью, чтобы за это прибегать к такой суровой мере, как лишение жалованья. А может быть, деньги выдавал другой отдел, а не тот, что пользовался услугами Джона Диккенса, и там понятия не имели, что он не выполняет работу, за которую ему платят.

Какое-то время после заключения отца в тюрьму Чарлз жил в Кэмден-Тауне, но до фабрики, находившейся в Хангерфорд-Стейрсе (Чаринг-Кросс), было далеко ездить, и юноша перебрался в Саутвак, откуда ходил завтракать и ужинать к семье в «Маршалси». Работа была нетрудная – мыть бутылки, наклеивать этикетки и протирать их. Вечерами Чарлз бродил по Лондону, натыкаясь на необычные и таинственные места вдоль берега Темзы, – так он впитывал романтику большого города, которую сохранил на всю жизнь. В апреле 1824 года умерла миссис Уильям Диккенс, старая экономка семейства Кру, оставив двум сыновьям свои небольшие сбережения. Долг Джона Диккенса был уплачен (его братом), и он обрел свободу. Он вновь поселился с семьей в Кэмден-Тауне и вернулся на работу в морское ведомство. Какое-то время Чарлз продолжал мыть бутылки на фабрике, но потом его уволили из-за письма, посланного отцом Джеймсу Ламберту. После увольнения он вернулся домой, «чувствуя такое огромное облегчение, что оно было сродни подавленности», как Диккенс писал много лет спустя; мать пыталась сгладить разногласия родственников, с тем чтобы Чарлз мог возобновить работу и приносить еженедельно шесть шиллингов, в которых она, безусловно, нуждалась, – вот этого сын ей никогда не простил. «Я не забыл, никогда не забуду и не могу забыть, что моя мать хотела, чтобы меня снова послали на фабрику», – говорил он. Но Джон Диккенс даже слышать об этом не хотел и определил сына в школу.

Трудно сказать, сколько времени мальчик работал на фабрике по изготовлению ваксы: он поступил туда в начале февраля 1824 года, а к июню уже опять жил в семье, так что не мог работать на фабрике больше четырех месяцев. Леди Уна Поуп-Хеннесси в своей блестящей книге о Чарлзе Диккенсе утверждает, что он не мог там находиться больше шести недель. Однако пребывание на фабрике произвело на мальчика неизгладимое впечатление; этот опыт он считал таким унизительным, что ему было больно о нем вспоминать. Когда его биограф Джон Фостер случайно коснулся этой темы, Диккенс сказал, что тот затронул больное место, какое «и теперь (а разговор происходил двадцать пять лет спустя) продолжает саднить – я все помню».

Мы привыкли, что влиятельные политики и крупные промышленники хвастаются тем, как в годы юности мыли посуду или продавали газеты, и нам трудно понять, почему Чарлз Диккенс считал, что родители нанесли ему большой ущерб, отправив работать на фабрику; это казалось ему таким позорным фактом биографии, что он предпочитал его скрывать. Он был веселым, озорным, проворным мальчуганом, но уже кое-что знал об изнанке жизни. Его родители были людьми скромного происхождения, и Диккенс с юных лет видел, к каким бедам приводит семью беспечность отца. В Кэмден-Тауне ему приходилось выполнять всю грязную работу, его посылали отдавать в залог вещи, чтобы купить еды; и, как все мальчики, он играл на улице с детьми из таких же семей. Трудно понять, почему он считал позором водить компанию с мальчиками, работавшими на фабрике. В таком возрасте еще не придают большого значения социальным различиям. Я предполагаю, что переживать по этому поводу он начал позже, когда стал знаменитым и уважаемым человеком, крупной светской и общественной фигурой. Диккенс жил в такое время, когда низкооплачиваемый труд считался унизительным, а его самого слишком часто обвиняли в вульгарности, чтобы он не испытывал горечи, вспоминая свое прошлое. Тогда быть джентльменом означало быть Божьим избранником.

Еще находясь в «Маршалси», Джон Диккенс имел дерзость просить начальника отдела, взявшего его на работу, о назначении ему пенсии по состоянию здоровья; и в конечном счете, учитывая его двадцатилетнюю службу и наличие шестерых детей, просьбу удовлетворили «из сострадания», и он стал получать сто сорок пять фунтов в год. Для большой семьи это было не так много, и Джону Диккенсу пришлось искать дополнительные возможности пополнить семейный бюджет. По предположению леди Уны, он еще в тюрьме изучил стенографию и с помощью шурина, имевшего связи с прессой, получил работу парламентского репортера. Чарлз учился в школе до пятнадцати лет, потом устроился посыльным в контору адвоката; там он работал несколько недель, после чего отцу удалось устроить его клерком в другую адвокатскую контору на пятнадцать шиллингов в неделю. В свободное время Чарлз изучал стенографию и через восемнадцать месяцев был готов приступить к работе репортера в консисторском суде коллегии юристов Лондона. К двадцати годам он достиг квалификации парламентского репортера и вошел в штат газеты, публикующей речи членов палаты общин. Вскоре Диккенс приобрел репутацию «самого шустрого и дотошного представителя прессы».

Тем временем он успел влюбиться в Марию Беднелл, дочь управляющего банком, кокетливую молодую особу, и его ухаживания поощрялись. Возможно, существовала даже секретная помолвка, но даже если и так, девушка не воспринимала ее серьезно. Ее забавляло и льстило тщеславию, что в нее влюблены, но Чарлз был беден, и она не собиралась выходить за него. Когда спустя два года платонический роман закончился и молодые люди в духе истинно романтической традиции вернули друг другу подарки, Чарлз думал, что его сердце разбито. После выхода в свет «Дэвида Копперфилда», где он изобразил ее как Дору, одна подруга спросила его, действительно ли он любил Марию «так сильно», на что Диккенс ответил: «Ни одна женщина в мире и мало кто из мужчин могут понять, насколько сильно». Много лет спустя они встретились, и Мария Беднелл, давно уже замужняя женщина, отобедала в обществе знаменитого мистера Диккенса и его жены; и он вдруг увидел, что она толстая, заурядная и глупая. Впоследствии он вывел ее в романе «Крошка Доррит» как Флору Финчинг.

В двадцатидвухлетнем возрасте Чарлз Диккенс зарабатывал пять гиней в неделю. Чтобы жить ближе к редакции, он снял жилье на одной из примыкавших к Стрэнду грязных улочек, но, сочтя такой район неподходящим, арендовал немеблированные комнаты в гостинице «Фернивэл». Не успел он их обставить, как отца вновь арестовали за долги, и Диккенсу пришлось платить деньги за его содержание в доме предварительного заключения. Было похоже, что отца какое-то время будут держать в заключении, и тогда Чарлз снял недорогое жилье для семьи, а сам временно поселился с братом Фредериком, которого взял под свою опеку, в скромных апартаментах в гостинице «Фернивэл». «Он был добрый и щедрый; казалось, он легко справлялся с трудностями, и потому в его семье, а потом и в семье жены считалось, что он всегда может достать деньги, мебель и все прочее, – так безвольные люди садятся на шею кормильца»[45].

Еще работая в «галерее прессы» при палате общин, Диккенс начал писать серию очерков о лондонской жизни; первые были напечатаны в «Мантли мэгэзин», а последующие – в «Морнинг кроникл»; денег он за них не получил, зато привлек к себе внимание. В те дни существовала мода на романы, состоящие из серии забавных анекдотов, они выходили частями, с комическими рисунками, по шиллингу за экземпляр, и к этой работе издатели привлекали известных писателей. Эти издания – прообраз современных комиксов и пользовались такой же бешеной популярностью. Однажды сотрудник издательства «Чапман энд Холл» предложил Диккенсу написать что-нибудь о клубе спортсменов-любителей, текст был нужен как своего рода сопровождение к иллюстрациям известного художника. Диккенсу предложили четырнадцать фунтов в месяц и потиражные вдобавок. Диккенс запротестовал было, говоря, что ничего не понимает в спорте, и не уверен, что может писать по заказу, но «искушение хорошо заработать победило». Не надо говорить, что результатом стали «Посмертные записки Пиквикского клуба»; никогда еще шедевр не создавался в таких условиях. Первые пять номеров не имели большого успеха, но с появлением Сэма Уэллера тираж взлетел. Ко времени книжной публикации романа двадцатипятилетний Чарлз Диккенс был уже знаменитостью. Хотя у критиков, как и положено, были претензии к автору, его слава окрепла. Имеет смысл воспроизвести слова о Диккенсе из «Квортерли ревью»: «Не надо иметь пророческий дар, чтобы предсказать его судьбу – он взлетел, как ракета, и упадет, как камень». И действительно, в течение всей писательской судьбы Диккенса публика жадно поглощала его книги, а критики постоянно придирались. В этом вся узость современной критики. В 1836 году за пару дней до выхода первого номера «Пиквикского клуба» Чарлз Диккенс женился на Кэт, старшей дочери Джорджа Хогарта, коллеги по газете, где Диккенс тогда работал. У Джорджа Хогарта было шесть сыновей и восемь дочерей. Все дочери были небольшого роста, пухленькие, свежие и голубоглазые. Пока только Кэт достигла зрелого возраста. Похоже, именно поэтому он на ней и женился. После недолгого медового месяца молодые поселились в гостинице «Фернивэл» и предложили жить у них шестнадцатилетней Мери Хогарт, хорошенькой сестре Кэт. Чарлз привязался к ней, и когда Кэт, забеременев, не могла повсюду сопровождать мужа, Мери стала его постоянной компаньонкой. Диккенс заключил договор еще на один роман – «Оливер Твист» – и приступил к его написанию, еще не закончив «Пиквикский клуб». Второй роман тоже выходил частями и ежемесячно, и Диккенс две недели посвящал одному роману, две – другому. Большинство романистов так увлечены своими героями, которые во время работы над произведением занимают все их внимание, что прочие литературные задумки без всякого насилия с их стороны уходят в подсознание; и то, что Диккенс так легко перескакивал с одного сюжета на другой, говорит о поразительном мастерстве.

У Кэт родился ребенок, и так как она могла родить еще нескольких, семейство переехало из гостиницы в дом на Даути-стрит. Мери с каждым днем становилась все обворожительнее. Одним майским вечером Диккенс повез Кэт и Мери в театр; все получили большое удовольствие и вернулись домой в приподнятом настроении. Неожиданно Мери почувствовала себя плохо. Послали за доктором. Через несколько часов она умерла. Диккенс снял с ее пальца кольцо и надел на свой. Он носил это кольцо всю жизнь. Горе его было огромным. Вскоре после трагедии он написал в дневнике: «Если б она была сейчас с нами, такая же обаятельная, счастливая, дружелюбная, одобряющая все мои мысли и чувства больше, чем кто-либо другой, я хотел бы только одного – чтобы это счастье длилось как можно дольше. Но она ушла, и я молюсь, чтобы когда-нибудь я мог воссо единиться с ней». Диккенс распорядился, чтобы в случае смерти его похоронили рядом с Мери.

Из-за шока, вызванного смертью сестры, у Кэт случился выкидыш, и, когда здоровью жены уже ничего не угрожало, Чарлз ненадолго поехал с ней за границу, чтобы восстановить там подорванные душевные силы. Но к лету он настолько восстановился, что даже затеял бурный флирт с некой Элеонорой П.

Жизнь успешного литератора, как правило, не очень богата событиями. Она довольно однообразна. Профессия заставляет его уделять определенное количество часов в день работе, и он должен найти для себя оптимальный режим. Ему нужно общаться с известными людьми – в литературных, художественных и политических кругах. Ему покровительствуют светские дамы. Он ходит на приемы и сам их устраивает. Он должен появляться на публике. Такова в общих чертах и была жизнь Диккенса. Он достиг редкого для писателя успеха. Театр всегда приводил его в восторг, и какое-то время он всерьез задумывался о карьере актера; он учил наизусть роли, брал уроки дикции у некоего актера, репетировал перед зеркалом, как входить в комнату, садиться на стул, отдавать поклоны. Эти уроки пошли ему на пользу, когда он стал вхож в светские салоны. Придирчивые критики находили его слегка вульгарным, а стиль в одежде крикливым, но все искупали его привлекательная внешность, блеск глаз, веселость, живость и радостный смех. Его удивляла лесть, которая лилась на него со всех сторон, но она не вскружила ему голову. Диккенс оставался скромным человеком.

Странно, учитывая необыкновенную наблюдательность Диккенса и дружеские отношения, которые со временем сложились у него с представителями верхов общества, ему так и не удалось создать в романах их достоверные образы. Священники и врачи тоже не получались такими убедительными, как адвокаты и клерки из юридических контор, которых он знал с того времени, когда сам работал в такой конторе и был репортером при коллегии юристов, или бедняки, рядом с которыми прошло его детство. Похоже, что любой писатель может с успехом использовать в качестве прототипов только тех людей, которых хорошо знает и с которыми был тесно связан в юном возрасте. Год жизни ребенка, год жизни мальчика намного длиннее года взрослого, ему как бы дается столько времени, сколько требуется, чтобы понять особенности людей, составляющих его окружение. Он познает их изнутри, тех же людей, которых встречает позже, в зрелом возрасте, познает только снаружи и потому упускает черты, которые могли бы превратить персонажей в подобие живых людей. Обратная сторона успеха в том, что он может перенести автора в мир, не похожий на тот, где он вырос, в мир, который ему никогда не узнать так хорошо, как тем, кто родился и вырос здесь; он может даже лишиться родной почвы – истинного источника вдохновения. Диккенсу повезло: благодаря тому, что с детства его окружали самые разные люди, он всегда мог в поздние годы выбрать из встречавшихся на его пути мужчин и женщин тех, кто подходил его литературным целям и художественной манере.

Диккенс был неутомимый труженик и в течение нескольких лет начинал писать новую книгу задолго до того, как завершал предыдущую. Он писал, стараясь принести удовольствие публике, и внимательно следил за реакцией на ежемесячники, в которых выходили почти все его романы. К примеру, у него не было намерения посылать Мартина Чезлвита в Америку, но снижение продаж показало, что последние номера уже не пользуются таким успехом, как предыдущие. Диккенс не принадлежал к тем авторам, которые считают, что популярности стоит стыдиться. Энергия его казалась неистощимой. За свою жизнь он был создателем и издателем трех еженедельников. Диккенс все делал с азартом. Ему ничего не стоило пройти за день двадцать миль, он ездил верхом, танцевал и с удовольствием дурачился; забавлял своих детей, показывая фокусы; играл в любительских спектаклях; посещал банкеты; читал лекции; был хлебосольным хозяином.

Как только позволили обстоятельства, Диккенсы переехали в новый дом, расположенный в престижном районе, и заказали у солидных фирм гарнитуры для гостиных и спален. Полы покрывали толстые ворсистые ковры, на окнах висели шторы с фестонами. Супруги наняли хорошую кухарку, трех горничных и лакея. Приобрели экипаж. Устраивали обеды, на которые приходили благородные и известные люди. Такая расточительность шокировала жену Томаса Карлейля[46], а лорд Джеффри[47] написал своему другу лорду Кокберну[48], что он присутствовал в новом доме на «обеде, весьма шикарном для человека, обремененного семьей и только недавно разбогатевшего». Все это стоило писателю немалых денег, а ведь у него были и другие расходы: он поддерживал отца и всю его семью, которые продолжали тянуть из него деньги. Помимо всего прочего, стареющий щеголь ставил в неудобное положение знаменитого сына тем, что занимал под его имя деньги и продавал его автографы и отдельные страницы рукописей. Тогда Диккенс решил, что не обретет покоя, пока не выселит семейство отца из Лондона; поэтому он, к их вящему недовольству, приобрел дом в Алфингтоне, неподалеку от Эксетера, и переселил всех туда. Свой первый журнал «Часы мистера Хамфри» Диккенс создал во многом для того, чтобы покрыть большие расходы, и, желая получить хорошие отзывы, стал печатать в нем «Лавку древностей». Успех превзошел все ожидания. Дэвид О’Коннелл, Сара Кольридж, лорд Джеффри, Карлейль были тронуты пафосом книги. Собравшиеся на причале Нью-Йорка толпы людей кричали навстречу прибывающему кораблю: «Малышка Нелли умерла?»

В 1842 году мистер и миссис Диккенс, оставив четырех детей на попечение Джорджине Хогарт, сестре Кэт, отправились в Америку. Диккенса принимали с таким почетом, как ни одну знаменитость до него или после. Но поездка не была сплошным триумфом. Сто лет тому назад американцы, хотя сами могли с удовольствием поругивать европейцев, были чрезвычайно чувствительны к критике в свой адрес. Сто лет назад американская пресса безжалостно вторгалась в личную жизнь каждого несчастного, который оказывался «новой сенсацией». Сто лет назад в Штатах ищущие свежего материала репортеры видели в знаменитом иностранце посланный им Богом шанс и называли того самодовольным снобом, если он не хотел, чтобы с ним обращались, как с обезь янкой в клетке. Сто лет назад Соединенные Штаты были страной, где свобода слова существовала, пока не задевала чувств и не влияла на интересы других людей, и где каждый мог иметь право на собственное мнение, пока оно совпадало с другими. Ничего этого Диккенс не знал и потому совершал грубые ошибки. Отсутствие международного авторского права не только лишало английских авторов гонораров от продажи их книг в Соединенных Штатах («Будет справедливо, – сказал Вашингтон Ирвинг, – если увенчанным лаврами людям разрешат пощипывать с них молодые побеги»), но и вредило американским писателям: книгопродавцы, естественно, предпочитали публиковать англичан, которым не надо было платить, а не печатать американцев, которым платить приходилось.

Но со стороны Чарлза Диккенса было несколько бестактно поднимать этот вопрос в речах, произносимых им на банкетах в его честь. Последовала бурная реакция, журналисты писали, что он «не джентльмен, а корыстный жлоб». Хотя его постоянно окружала толпа поклонников – в Филадельфии толпа два часа не отпускала великого человека, каждый хотел пожать его руку, а любители сувениров чуть не разорвали на кусочки его меховую шубу, – но успех был не абсолютный: действительно, многих очаровала его молодость, красота, веселость, но другие сочли его внешность немужественной, кольца и бриллиантовые запонки вульгарными, а манеры простоватыми. Однако там он завел хороших друзей, с которыми сохранил теплые отношения до самой смерти.

Диккенсы вернулись в Англию, проведя в Штатах четыре плодотворных, но утомительных месяца. За это время дети очень привыкли к тете Джорджине, и измученные путешественники попросили ее пожить у них. Джорджине было шестнадцать лет – столько же было Мери, когда она приехала в гостиницу «Фернивэл»; Джорджина и внешне была на нее похожа, особенно издали. Кэт опять ждала ребенка. У хорошенькой, обаятельной и скромной Джорджи Хогарт был имитаторский талант, и, передразнивая других людей, она заставляла Диккенса покатываться со смеху. Прошло не так много времени, и он, «думая о Мери, как части себя, навсегда поселившейся в его сердце», стал прозревать ее дух в Джорджине и считать, что прошлое вернулось «и теперь его не отделить от настоящего»[49].

Диккенс слишком долго был беден, и теперь ему нравилось жить с размахом, но в результате приблизительно в это время он вдруг осознал, что погряз в долгах. Приняв решение сдать дом в аренду, он уехал в Италию, где можно было жить скромнее. Там Диккенс провел год – в основном в Генуе, знакомясь с достопримечательностями Италии, однако он был слишком «островным» и плохо образованным человеком, чтобы увиденное произвело на него высокодуховное впечатление. Он оставался типичным английским туристом. Еще он подружился с миссис де ла Рю, женой швейцарского банкира, жившей в Генуе. Как выяснилось, ее мучили галлюцинации, и Диккенс, который изучал гипноз, не сомневался, что может излечить женщину. Эта пара встречалась каждый день, иногда даже два раза на дню, чтобы лечение подействовало. Кэт испытывала беспокойство. Семейство Рю сопровождало Диккенсов во всех экскурсиях, и лечение Чарлза было настолько эффективным, что миссис де ла Рю выздоровела. Но Кэт успокоилась, только когда они вернулись в Англию.

У жены Диккенса был спокойный, меланхоличный темперамент. Кэт с трудом приспосабливалась к новому, ей не нравились путешествия, в которые ее втягивал муж, она не любила ходить с ним в гости или принимать гостей у себя. Она была бесцветной и могла показаться глуповатой, так что вполне вероятно, что знаменитые и влиятельные люди, мечтавшие наслаждаться обществом прославленного писателя, считали досадной помехой общество его недалекой жены. Некоторые, к недовольству Кэт, ее просто не замечали. Нелегко быть женой известного человека. Особенно трудно, если не обладаешь тактом и не искришься юмором. За неимением всего этого она должна хотя бы любить его. Но Кэт, по-видимому, даже не была влюблена в мужа. Существует письмо, которое Диккенс написал во время помолвки, где он укоряет невесту в холодности. Возможно, она вышла за него замуж, потому что в то время замужество было единственным занятием, где женщина могла себя реализовать, а может, родители давили на нее, старшую из восьми дочерей, уговаривая принять предложение, обеспечивающее ее будущее. Добрая, милая, спокойная девушка не могла, однако, соответствовать требованиям, возлагаемым на нее как на жену выдающегося писателя.

Тем временем Джорджи заняла место, которое прежде принадлежало Мери. Постепенно Диккенс все больше полагался на нее. Они подолгу гуляли вместе, и он посвящал ее в свои литературные планы. Она выступала в роли личного секретаря. Узнав, как приятно (и экономно) жить за границей, Диккенс стал проводить много времени в Европе. Джорджи как член семьи ездила с ними в Италию, потом в Лозанну, Булонь и Париж. Однажды, когда семейство собралось на продолжительное время поселиться в Париже, она поехала туда вдвоем с Чарлзом, чтобы подыскать квартиру, а Кэт осталась в Англии и ждала, когда они устроят для нее гнездышко. Во время беременностей Кэт Джорджи сопровождала Диккенса во время прогулок, которые он очень любил, ездила с ним на приемы и часто сидела за столом на месте хозяйки. Такая ситуация должна была бы раздражать Кэт, но по ней этого не было заметно.

Шли годы. В 1857 году Чарлзу Диккенсу исполнилось сорок пять, и он был самым известным английским писателем с репутацией социального реформатора в придачу; Диккенс всегда находился в центре внимания, что льстило его артистической натуре. Дети выросли. И тут произошло непредвиденное событие. Диккенс всегда любил сцену и иногда выступал как актер в любительских спектаклях с благотворительными целями. На этот раз Диккенса попросили участвовать в манчестерской постановке пьесы «Замерзшая глубина», написанной Уилки Коллинзом с его помощью; пьесу уже высоко оценили королева, принц-консорт и король Бельгии. Для роли самоотверженного арктического исследователя Диккенс отрастил бороду, роль нравилась ему, и он играл с таким пафосом, что все рыдали. Но согласившись выступить в Манчестере, Диккенс решил, что дочерей, игравших женские роли, не будет слышно в большом театре, где надо использовать профессионалов. На одну из ролей пригласили молодую актрису Эллен Тернан. Диккенс видел ее несколько месяцев назад в пьесе «Аталанта», после спектакля он зашел к ней в уборную и застал актрису в слезах: во время игры ей пришлось слегка приоткрыть ножку. Писателя очаровала ее скромность.

Невысокой, белокурой и голубоглазой Эллен Тернан было восемнадцать лет. Репетиции проходили в доме Диккенса, писатель сам ставил спектакль. Ему льстило восхищение Эллен и страх не угодить. Еще до окончания репетиций он был страстно влюблен в актрису. Он подарил ей браслет, который по ошибке передали жене, и та, естественно, устроила ему сцену ревности, но Чарлз разыграл оскорбленную невинность – роль, которую в такой неловкой ситуации любой муж считает самой выигрышной. Пьесу поставили, и игра Диккенса держала в напряжении зрительный зал.

Кэт не дала ему того, чего он от нее ждал, и теперь, влюбленный в Эллен Тернан, он стал еще нетерпимее к недостаткам жены: «Она доброжелательная и покладистая, – писал Диккенс, – но она никогда не поймет меня». Он пришел к мысли, что жена никогда ему не подходила. Джону Форстеру он сказал: «Суть в том, что жениться молодым – ошибка, и с годами легче не становится». Он развивался, а она оставалась на прежнем уровне. Диккенс был убежден, что ему не в чем себя упрекнуть. Когда он верил, что был хорошим отцом и сделал все, что мог, для своих детей, в нем просыпался Пекснифф. Хотя Диккенса никогда не радовало количество тех, кого приходилось кормить (похоже, он считал, что тут вина одной Кэт), он любил детей, пока они были маленькими, но как только они выросли, потерял к ним интерес и отправил сыновей в отдаленные части света по достижении ими подходящего возраста.

В то время он был неуравновешенный, беспокойный и раздражительный и не срывался только на Джорджи. Наконец Диккенс пришел к заключению, что не может больше жить с Кэт, но, как публичная фигура, он боялся скандала, который мог спровоцировать полный разрыв. Его беспокойство понятно. В течение многих лет он ратовал за тепло домашнего очага и сделал больше, чем кто-либо, для превращения Рождества в символический праздник, чествующий семейные добродетели, красоту единой и счастливой семейной жизни. Рассматривались разные варианты. Согласно одному, Кэт жила на своей половине дома, но на приемах выступала как хозяйка и сопровождала мужа на все публичные церемонии. Согласно другому варианту, ей предписывалось жить в Лондоне в то время, когда он находился в Гэдсхилле (доме в Кенте, купленном им незадолго до этого), и жить в Гэдсхилле, когда он приезжал в Лондон. Было еще одно предложение – отправить жену за границу. Но все эти варианты Кэт категорически отвергла, и наконец супруги приняли решение – окончательно расстаться. Кэт поселилась в небольшом домике на границе Кэмден-Тауна, ее годовой доход составлял шестьсот фунтов. Вскоре Чарли, старший сын, присоединился к ней.

Странное соглашение. Нельзя не удивляться, почему Кэт позволила выставить себя из дома и почему согласилась оставить детей. Она знала о влюбленности Чарли в Эллен Тернан и, имея такой козырь в руках, могла бы диктовать любые условия. Пусть она была спокойная и, возможно, недалекая, но единственное объяснение такой покорности, по-видимому, кроется в таинственном намеке Диккенса на наличие у нее расстройства умственной деятельности, «которое заставляло жену думать, что ей лучше жить одной». Не знаю, на каком основании, но делались предположения, что это тактичный намек на то, что Кэт пила. Если она превратилась в законченную алкоголичку, это объясняет, почему Джорджи занималась хозяйством, присматривала за детьми, почему их оставили с отцом, когда мать переехала в новый дом, и почему Джорджи написала следующее: «Неспособность бедняжки Кэт заниматься детьми ни для кого не была секретом». Возможно, сына Чарли попросили с ней жить, чтобы мать не так сильно злоупотребляла спиртным.

Диккенс был слишком знаменитым человеком, и потому его личные дела всегда давали повод для сплетен. Многие из его друзей считали, что в данном случае он поступает плохо, и тем самым вызывали в нем глубокую враждебность. Скандальные слухи распространялись не о его связи с Эллен Тернан, как можно предположить, а о его отношениях с Джорджи. Диккенс был в ярости и, полагая, что эти слухи исходят от родителей Кэт и Джорджи, заставил их – под угрозой оставить Кэт без дома и денег – подписать заявление, что они не верят в предосудительные отношения зятя и его свояченицы. Семейство Хогарт две недели сопротивлялось такому шантажу. Родители должны были знать: если он выполнит свою угрозу, Кэт может обратиться в суд – правда на ее стороне; и если они не осмеливались дать ход делу, значит, у Кэт было рыльце в пушку, и им не хотелось предавать это гласности.

В этой истории Джорджи выглядит загадочной фигурой. Сплетни так разрослись, что Диккенс почувствовал необходимость рассказать публике свою версию разрыва с женой. В письме, опубликованном сначала в «Нью-Йорк трибьюн», а затем в английских газетах, он пишет о Джорджи: «Клянусь честью, на свете нет более добродетельного и безупречного существа». Тем самым он отрицал, что у него были с ней сексуальные отношения. Вполне вероятно, что Диккенс говорил правду. Джорджи, наверное, его любила и ревновала к Кэт настолько, что после смерти Чарлза, редактируя собрание его писем, вычерк нула из текста все добрые слова о жене; однако церковь и государство видело налет инцеста в браке с сестрой даже умершей жены, так что Джорджи в голову не приходила мысль, что у нее может быть что-то, кроме нежной сестринской дружбы, с мужчиной, в чьем доме она прожила пятнадцать лет. Кроме того, Чарлз был страстно влюблен в Эллен Тернан. Возможно, Джорджи довольствовалась ролью преданного друга великого человека и тем, что имела над ним неограниченную власть. Странно, но она радушно принимала Эллен Тернан в Гэдсхилле и даже с ней подружилась.

Диккенс под именем Чарлза Тринэма снял для Эллен дом в Пекхэме, и не так давно посетителям стали показывать дерево, под которым любил сидеть мистер Тринэм, писатель. Здесь Эллен жила до смерти Диккенса, и здесь она родила ему сына. Расстояние от Гэдсхилла до Пекхэма было невелико, и Диккенс оставался у Эллен на две, а иногда и на три ночи. Однажды они вдвоем ездили в Париж.

Приблизительно во время разрыва Диккенс стал сам читать свои произведения, много разъезжал по Англии и вновь отправился в Америку. Его актерский дар пришелся как нельзя кстати, и он имел оглушительный успех. Но огромное напряжение и постоянные поездки измотали его, и окружающие стали замечать, что, хотя ему еще нет пятидесяти, он выглядит стариком. Однако его деятельность не сводилась только к этим выступлениям: за двенадцать лет – от разрыва с женой и до смерти – он написал три больших романа и одновременно руководил очень популярным журналом «Круглый год». Неудивительно, что его здоровье пошатнулось. Врачи предупреждали Диккенса, что ему следует позаботиться о себе, но восторженные приемы публики, аплодисменты окрыляли его, и он настоял на еще одном туре. В поездке ему стало так плохо, что ее пришлось прервать. Вернувшись в Гэдсхилл, он засел за роман «Тайна Эдвина Друда». Но чтобы рассчитаться с устроителями гастролей, которые пришлось так резко оборвать, Диккенс согласился дать еще двенадцать выступлений в Лондоне. Это было в январе 1870 года. «Зал в Сент-Джеймс-холл был переполнен, зрители вставали и аплодировали при каждом появлении писателя или его уходе»[50]. Приехав в Гэдсхилл, Диккенс возобновил работу над «Эдвином Друдом». Однажды в июне Джорджи, которая жила вместе с ним, заметила за обедом, что он плохо выглядит. «Пойди приляг», – сказала она. «Да, пожалуй», – ответил Диккенс. Это были его последние слова. Она не смогла его удержать, и он рухнул на пол. Джорджи послала за его двумя дочерьми, находившимися в Лондоне, и на следующий день одну из них, Кэти, находчивая и предприимчивая женщина отправила сообщить это известие его жене. Кэти вернулась в Гэдсхилл с Эллен Тернан. Диккенс умер на следующий день, девятого июня 1870 года. Его похоронили в Вестминстерском аббатстве.

В этом кратком обзоре жизни Диккенса я ничего не сказал о его стойком и живом интересе к социальным реформам и страстной борьбе за права бедных и угнетенных. Я ограничил себя рамками его личной жизни, так как мне казалось, что от этого выиграет книга, с которой я предлагаю читателю познакомиться. «Дэвид Копперфилд» – во многом автобиографический роман; и хотя Диккенс писал не автобиографию, а роман, он взял достаточно материала из собственной жизни и переделал его в своих целях. В остальном сработало его богатое воображение. Прототипами мистера Микобера и Доры, как я уже говорил, были отец писателя и его первая любовь, Мария Беднелл; Агнес частично олицетворяла идеализированные воспоминания Диккенса о Мери Хогарт и частично передавала его впечатления от ее сестры Джорджи. Дэвида Копперфилда в десять лет заставил работать злой отчим, как Диккенса – собственный отец, и он так же страдал от «деградации», так как ему приходилось общаться с мальчиками своего возраста, которых не считал ровней себе.

Дэвид Копперфилд сам рассказывает свою историю. Этот прием романисты часто используют. У него есть преимущества и недостатки. Одно из преимуществ в том, что автор должен придерживаться нити повествования; он может рассказывать только о том, что сам видел, слышал или сделал. Это шло Диккенсу на пользу – обычно его сюжеты сложны и запутанны, и читательский интерес иногда переключается на персонажи и события, не влияющие на суть истории. В «Дэвиде Копперфилде» – только одно такое отступление: рассказ о взаимоотношениях доктора Стронга с женой, тещей и кузеном жены; с Дэвидом Копперфилдом рассказ никак не связан и сам по себе скучен. Этот прием имеет еще одно преимущество: он делает историю более правдоподобной и завоевывает симпатию читателя. Вы можете одобрять рассказчика или не одобрять, но он концентрирует ваше внимание на себе и потому овладевает вашей симпатией.

А недостаток приема в том, что рассказчик, он же герой, не может, не пойдя против скромности, сказать вам, что он красив и привлекателен; он кажется хвастливым, когда рассказывает о своих мужественных поступках, и глупым, когда не понимает того, что давно ясно читателю, а именно – что героиня его любит. Но еще больший недостаток, от которого не могут полностью избавиться авторы подобных романов, заключается в том, что герой-рассказчик кажется менее интересным по сравнению с теми персонажами, с которыми вступает в контакт. Я задавался вопросом: почему так происходит? И вот единственное, что приходит на ум: автор видит героя изнутри, субъективно, – ведь он сам им является, – и наделяет его смятением, слабостью, нерешительностью – тем, что чувствует в самом себе; в то время как других он видит снаружи, объективно, посредством воображения; и если это писатель, наделенный присущим Диккенсу особым даром, он вкладывает в эти образы драматическую мощь, безошибочное чувство комического и экстравагантного и тем самым делает их поразительно живыми и затмевающими собственный образ.

Диккенс сделал все, что мог, чтобы вызвать у читателя сострадание к своему герою; но во время знаменитого путешествия в Дувр, куда тот бежит, ища покровительства у своей тетки Бетси Тротвуд, замечательной личности, он ведет себя довольно странно. Нельзя не удивляться тому, что мальчик может быть таким простофилей: каждый, кто ему встречается по дороге, грабит и обманывает его. А ведь он несколько месяцев работал на фабрике и в любое время суток ходил по Лондону; жил с семейством Микобер, относил в заклад их вещи, а потом навещал бедолаг в «Маршалси»; и тогда в голову приходит мысль: если он такой умный мальчик, как о нем говорят, то даже в таком юном возрасте можно обрести кое-какое знание жизни и сообразительность, чтобы уметь постоять за себя. Но Дэвид Копперфилд демонстрирует печальную несостоятельность. Его продолжают грабить и обманывать. Похоже, он не способен справляться с трудностями. Он проявляет слабость в отношениях с Дорой, отсутствие здравого смысла при решении обычных проблем домашней жизни превышает у него пределы разумного; и он до того бестолков, что не догадывается о любви к нему Агнес. Мне трудно поверить, что в конце концов он, как нас уверяют, становится преуспевающим писателем. Если он пишет романы, то, подозреваю, они больше похожи на романы миссис Генри Вуд, чем на романы Чарлза Диккенса. Удивительно, что писатель не дал своему герою собственной энергии, жизнеспособности, плодовитости. У стройного и привлекательного Дэвида был шарм, иначе он не вызывал бы симпатию почти у всех, с кем сводила его судьба; он честный, приятный и добросовестный, но, признаться, несколько глуповатый. В книге он самый неинтересный персонаж.

Но это не имеет значения: книга пестрит поразительно разнообразными характерами – живыми и оригинальными. Они не реалистические и вместе с тем полны жизни. Никогда не было таких людей, как Микоберы, Пегготи и Баркис, Трэдлс, Бетси Тротвуд и мистер Дик, Урия Ги п и его мать. Это фантастические порождения безудержного воображения Диккенса, но в них столько мощи, естественности, они написаны так правдоподобно, так убедительно, что им веришь. Они экстравагантны, но не карикатурны, и, познакомившись с ними, их никогда не забудешь. Самый замечательный из них – конечно, мистер Микобер. Он никогда не обманет ваших ожиданий. Диккенса упрекали (по-моему, несправедливо) за то, что в конце тот становится уважаемым судьей в Австралии; некоторые критики считали, что он должен оставаться недальновидным и беспечным до конца книги. Австралия – малонаселенная страна; мистер Микобер – мужчина представительный, не без образования и весьма речистый. Не вижу оснований, чтобы в таком окружении и с такими преимуществами он не мог занять официальный пост. Я скорее не поверю, что он смог держать язык за зубами и проявил достаточно находчивости, чтобы разоблачить злодеяния Урии Гипа.

Диккенс без колебаний прибегал, если это требовалось по ходу действия, к случайным совпадениям, и не считал, как современные романисты, что все происходящее в романе должно быть не только правдоподобным, но и предопределенным. В те времена читатели доверчиво принимали самые невероятные повороты событий, а сила и искусство Диккенса как рассказчика так велики, что мы и сегодня готовы всему верить. «Дэвид Копперфилд» изобилует совпадениями. Когда корабль, на котором Стирфорд возвращается в Англию, терпит кораблекрушение у побережья Ярмута, кто, как не Дэвид, случайно оказывается на месте трагедии. У Диккенса было достаточно мастерства, чтобы избежать такой исключительно неправдоподобной ситуации, но он сознательно ее создал, чтобы добиться эффектной и сильной сцены.

Хотя в «Дэвиде Копперфилде» меньше мелодраматических эпизодов, чем в других романах, нужно признать, что на некоторых персонажах лежит налет того, что называют дешевым мелодраматизмом. Например, на Урии Гипе; но при всем том он остается прекрасно изображенной, яркой, устрашающей фигурой; от зловещей таинственности менее значительного персонажа, слуги Стирфорда, мурашки бегут по спине. На мой взгляд, самая загадочная персона – Роза Дартл. Ее принято считать неудавшимся персонажем. Думаю, Диккенс собирался отвести ей более значительную роль в действии, чем в результате получилось, и даже подозреваю (без всяких оснований), что не сделал он этого потому, что боялся оскорбить чувства читателей. Я задаюсь вопросом, не был ли в прошлом Стирфорд ее любовником и не примешивается ли к ее ненависти страстное, ревнивое чувство. Иначе непонятно, что заставляет ее так жестоко обращаться с малышкой Эмли (театральной героиней, получившей, на мой взгляд, то, что она хотела).

Диккенс писал: «Эту книгу я люблю больше всех остальных; как у многих нежных родителей, у меня есть любимый ребенок, его зовут Дэвид Копперфилд». Автор не всегда лучший судья своим произведениям, но в этом случае отзыв Диккенса надежен. Мэтью Арнольд[51] и Раскин[52] тоже считали «Дэвида Копперфилда» лучшим романом Диккенса, и, думаю, мы согласимся с ними. В этом случае мы окажемся в отличной компании.

Федор Достоевский и «Братья Карамазовы»

Федор Достоевский родился в 1821 году. Его отец, хирург в московской Мариинской больнице, был дворянином; этому статусу романист придавал большое значение; по приговору суда он был лишен дворянского звания и после выхода из заключения, прибегнув к помощи влиятельных друзей, постарался его восстановить. Дворянство в России отличалось от привилегированных сословий других европейских стран; его можно было получить, достигнув определенного ранга на государственной службе, ценность его заключалась лишь в том, что возвышала дворянина над крестьянским и купеческим сословиями и позволяла считать себя человеком знатного происхождения. На самом деле семья Достоевских принадлежала к классу небогатых служащих. Отец был суровым человеком. Чтобы дать семерым детям хорошее образование, он отказывал себе не только в предметах роскоши, но даже в элементарном комфорте, и с младых лет учил детей преодолевать препятствия и трудности, подготавливая к исполнению долга и обязательств, накладываемых жизнью. Жили они скученно, занимая две или три комнаты, отводимые врачу при больнице. Детям не разрешалось выходить одним из дома, им не давали карманных денег, у них не было друзей. У отца, помимо работы в больнице, была частная практика, позволившая ему со временем приобрести небольшое имение в нескольких сотнях миль от Москвы, где дети проводили с матерью лето. Здесь они впервые почувствовали вкус свободы.

Когда Достоевскому исполнилось шестнадцать, умерла мать и отец отвез двух старших сыновей, Михаила и Федора, в Санкт-Петербург для учебы в Военно-инженерной академии. Михаила, старшего сына, отклонили по причине слабой конституции, и таким образом Федор расстался с единственным человеком, которого любил. Он чувствовал себя одиноким и несчастным. Отец не мог или не хотел посылать ему деньги, и потому он нуждался в самом необходимом – книгах, ботинках и даже не мог вносить регулярную плату за учебу. Отец, пристроив старших сыновей и отдав троих детей на воспитание московской тетке, оставил практику и поселился с двумя младшими дочками в деревне. Он пристрастился к спиртному. С детьми был строг, с крепостными жесток, и в конце концов они его убили.

Это случилось в 1839 году. Федор занимался хорошо, хотя и без энтузиазма, и, закончив учебу в академии, был назначен на работу в инженерный отдел Министерства обороны. Теперь с частью денег от отцовского имения и зарплатой его годовой доход составлял пять тысяч рублей. Достоевский снял квартиру, увлекся дорогой игрой на бильярде, швырял деньги направо и налево, и когда через год подал в отставку (служба в инженерном отделе ему опостылела), он был по уши в долгах, и до конца жизни из них не вылезал. Он был неисправимый мот. Это мотовство доводило его до отчаяния, но ему никогда не удавалось взять себя в руки и не потакать своим прихотям. Один из его биографов предположил, что привычка сорить деньгами возникла частично из-за неуверенности в себе, ведь она давала временное ощущение силы и потакала его тщеславию. Позднее этот прискорбный недостаток принес ему много бед.

Еще находясь в академии, Достоевский начал писать роман и теперь, решив зарабатывать на жизнь сочинительством, закончил его. Назывался роман «Бедные люди». Достоевский никого не знал в литературном мире, но один из его знакомых по фамилии Григорович знал Некрасова, который намеревался создать свой журнал и согласился прочитать роман. Однажды Достоевский поздно пришел домой. Он провел вечер за чтением романа другу и последующим его обсуждением. Домой он вернулся в четыре утра. Чувствуя, что не заснет, Достоевский сел у открытого окна, глядя в темноту. Раздался не ожиданный звонок в дверь; Достоевский вздрогнул. «Это были Григорович и Некрасов! Они ворвались в комнату взволнованные, чуть ли не в слезах, и обнимали меня снова и снова».

Друзья сели читать рукопись вместе – вслух по очереди и, когда закончили, решили, хоть было и поздно, идти к Достоевскому. «Ничего, если спит, – говорили они друг другу, – разбудим. Это выше сна». На следующий день Некрасов отнес рукопись Белинскому, самому влиятельному критику того времени, и он воспринял роман с таким же энтузиазмом. Роман напечатали, и Достоевский стал знаменит.

Он плохо переносил успех. Госпожа Панаева (Головачева) описывает произведенное им впечатление, когда его впервые привели к ней домой: «С первого взгляда на Достоевского видно было, что это страшно нервный и впечатлительный молодой человек. Он был худенький, маленький, белокурый, с болезненным цветом лица; небольшие серые глаза его как-то тревожно переходили с предмета на предмет, а бледные губы нервно передергивались. Почти все присутствующие тогда уже были ему знакомы, но он, видимо, был сконфужен и не вмешивался в общий разговор. Все старались занять его, чтобы уничтожить его застенчивость и показать ему, что он член кружка. С этого вечера Достоевский часто приходил вечером к нам. Застенчивость его прошла, он даже выказывал какую-то задорность, со всеми заводил споры, очевидно, из одного упрямства противоречил другим. По молодости и нервности, он не умел владеть собой и слишком явно выказывал свое авторское самолюбие и высокое мнение о своем писательском таланте. Ошеломленный неожиданным блистательным первым своим шагом на литературном поприще и засыпанный похвалами компетентных людей в литературе, он, как впечатлительный человек, не мог скрыть своей гордости перед другими молодыми литераторами, которые скромно вступили на это поприще со своими произведениями. С появлением в кружке молодых литераторов беда была попасть им на зубок, а Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своею раздражительностью и высокомерным тоном, что он несравненно выше их по своему таланту… Достоевский заподозрил всех в зависти к его таланту и почти в каждом слове, сказанном без всякого умысла, находил, что желают умалить его произведение, нанести ему обиду. Он приходил к нам с уже накипевшей злобой, придирался к словам, чтобы излить на завистников всю желчь, душившую его»[53].

Непростой гость и характер нелегкий. На волне успеха он подписал контракт на роман и цикл рассказов. На полученные авансы он стал вести такую рассеянную жизнь, что пришлось вмешаться друзьям. Достоевский рассорился с ними – даже с Белинским, так много для него сделавшим: по его словам, он не был уверен в «искренности его восхищения». Достоевский убедил себя в том, что он гений и величайший русский писатель. Долги его росли, и приходилось работать в большой спешке. Он давно уже страдал непонятным нервным расстройством и теперь, чувствуя себя плохо, боялся, что сходит с ума или заболевает чахоткой. Написанные в таком состоянии рассказы никуда не годились, а роман было невозможно читать. Люди, превозносившие Достоевского до небес, теперь отчаянно его ругали; сложилось мнение, что он исписался.

Но тут его литературная карьера неожиданно оборвалась. Он вступил в общество молодых людей, разделявших социалистические идеи, популярные тогда в Западной Европе, и склонявшихся к тому, что и в России необходимы реформы, в частности, освобождение крестьян и отмена цензуры; деятельность кружка была совершенно безобидна, его члены всего лишь собирались раз в неделю и делились мыслями; но полиция установила за ними наблюдение, и однажды всех членов кружка арестовали и доставили в Петропавловскую крепость. Их судили и приговорили к расстрелу. Зимним утром молодых людей привезли на место казни, но пока солдаты готовились к исполнению приговора, появился курьер с сообщением, что расстрел заменяется ссылкой в Сибирь. Достоевского приговорили к четырем годам тюремного заключения в Омске, а потом к службе рядовым солдатом. Возвращенный в Петропавловскую крепость, он написал брату Михаилу следующее письмо: «Сегодня, 22 декабря, нас отвезли на Семеновский плац. Там всем нам прочли смертный приговор, дали приложиться к кресту, переломили над головою шпаги и устроили наш предсмертный туалет (белые рубахи). Затем троих поставили к столбу для исполнения казни. Я стоял шестым, вызывали по трое, следовательно, я был во второй очереди, и жить мне оставалось не более минуты. Я вспомнил тебя, брат, всех твоих; в последнюю минуту ты, только один ты, был в уме моем, я тут только узнал, как люблю тебя, брат мой милый! Я успел тоже обнять Плещеева, Дурова, которые были возле, и проститься с ними. Наконец ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что его императорское величество дарует нам жизнь. Затем последовали настоящие приговоры. Один Пальм прощен. Его тем же чином в армию»[54].

В одной из своих лучших книг[55] Достоевский описывает ужасы тюремной жизни. Одно место заслуживает упоминания. Писатель замечает, что уже через два часа по прибытии в острог новичок чувствует себя как дома и становится таким же, как все, и те тоже считают его за своего. «Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь он справедлив, добр, умен, его целые годы будут ненавидеть и презирать все, целой массой; его не поймут, а главное – не поверят ему. Он не друг и не товарищ, и хоть и достигнет он, наконец, с годами, того, что его обижать не будут, но все-таки он будет не свой и вечно, мучительно будет сознавать свое отчуждение и одиночество»[56].

Но Достоевского трудно причислить к таким благородным особам: его происхождение скромно, как и его жизнь, и, если не считать краткого периода славы, он всегда был беден. Его друга и товарища по заключению Дурова все любили. Очень может быть, что одиночество Достоевского и страдания по этому поводу были, по крайней мере частично, обусловлены неприятными чертами его характера – тщеславием, эгоизмом, подозрительностью и раздражительностью. Но это одиночество – среди сотен товарищей по несчастью – возвращало его к себе: «Из-за духовной изоляции, – писал Достоевский, – у меня появилась возможность пересмотреть прошлую жизнь, проанализировать ее до малейшей подробности, исследовать все, что было прежде, и со всей строгостью осудить себя»[57]. Ему разрешалось иметь при себе только Новый Завет, и он постоянно его читал. Книга оказала на него огромное влияние. С тех пор он проповедовал и (насколько позволяла его своенравная натура) практиковал смирение и необходимость подавлять свойственные нормальным людям желания. «Перед тем как почувствовать унижение, – писал он, – оцените свою прошлую жизнь, взвесьте, что вы можете совершить в будущем и сколько низости, мерзости и порока таится на дне вашей души»[58]. Тюрьма смирила его гордый, надменный дух. Из тюрьмы вышел не прежний революционер, а твердый приверженец монархии и установленного порядка. И вдобавок – эпилептик.

Когда тюремный срок закончился, Достоевского направили рядовым в небольшой гарнизон в Сибири отбывать второй этап наказания. Это было тяжелое испытание, но он принимал его как расплату за содеянное преступление, придя за прошедшее время к заключению, что его умеренная реформаторская деятельность была грехом; об этом он писал брату: «Я не ропщу, это мой крест, и я его заслужил». В 1856 году через посредничество одного старого друга его перевели из рядовых в офицеры, и жизнь стала более сносной. Достоевский завел друзей и влюбился. Объектом его нежных чувств была некая Мария Дмитриевна Исаева, жена политического ссыльного, умиравшего от пьянства и туберкулеза, и мать маленького сына; по описаниям, она была хорошенькой блондинкой среднего роста, очень худенькая, пылкая и exaltee[59]. О ней известно мало, кроме того, что она, как и Достоевский, была подозрительна, ревнива и имела склонность к самоедству. Достоевский стал ее любовником. Но через некоторое время Исаева, ее мужа, перевели из поселка, где служил Достоевский, на другую пограничную заставу за четыреста миль от прежнего места, где он и умер. Достоевский сделал вдове письменное предложение руки и сердца. Женщина колебалась: во-первых, они оба были бедны, а во-вторых, она увлеклась «благородным и внешне привлекательным» молодым учителем по фамилии Вергунов и стала его любовницей. Безумно влюбленный Достоевский сходил с ума от ревности, но из-за своей страсти мучить себя, а также из-за писательской склонности видеть себя героем романа он совершил характерный поступок. Заявив, что Вергунов ему ближе родного брата, он умолил одного из своих друзей послать тому деньги, чтобы Мария Исаева могла выйти замуж за своего любовника.

Однако он мог без серьезных последствий играть роль мужчины с разбитым сердцем, который ради счастья любимой женщины приносит себя в жертву, ведь вдова не отличалась бескорыстием. «Благородный и привлекательный» Вергунов был беден как церковная мышь, в то время как Достоевского повысили в офицеры, не за горами было его освобождение и возможность вновь писать приносящие успех книги. Они поженились в 1857 году. Денег не хватало, и Достоевский продолжал брать в долг, пока было у кого. Он снова занялся сочинительством, но ему, как бывшему заключенному, следовало получить разрешение на издание своих произведений, а добиться этого было нелегко. Семейная жизнь тоже не ладилась. Достоевский объяснял это подозрительной, болезненно мнительной натурой жены. Ему не приходило в голову, что он сам так же нетерпелив, раздражен, невротичен и не уверен в себе, как в первую волну своего успеха. Он начинал писать то одно, то другое, бросал, принимался за новое, и в конце концов то немногое, что ему удалось сделать, было неинтересно.

В 1859 году в результате его многочисленных прошений и помощи влиятельных друзей ему удалось вернуться в Санкт-Петербург. Эрнест Симмонс в книге о Достоевском справедливо замечает, что средства, используемые писателем для получения свободы, говорили о малодушии: «Он писал патриотические стихи, одно – на день рождения вдовствующей императрицы Александры, другое – на коронацию Александра II и погребальный плач – на смерть Николая I. Умоляющие письма посылались высокопоставленным людям и самому молодому царю. В них он торжественно заявлял, что горячо любит юного монарха, которого называл солнцем, равно льющим свой свет на праведных и грешных, и говорил, что готов отдать за него жизнь. Достоевский с готовностью признавал, что справедливо осужден за совершенное преступление, но утверждал, что искренне раскаялся и теперь страдает за взгляды, которые не разделяет».

Достоевский обосновался в столице с женой и пасынком и совместно с братом Михаилом создал новый литературный журнал. Он назывался «Время», и в нем Достоевский напечатал «Записки из Мертвого дома» и «Униженные и оскорбленные». Новые сочинения принесли успех, и последующие два года дела писателя шли хорошо. В 1862 году, оставив журнал на брата, Достоевский поехал в Европу. Однако там ему не понравилось. Париж показался ему «самым скучным городом», а его жители ограниченными стяжателями. Нищета лондонских бедняков и лицемерная респектабельность состоятельных людей повергли его в шок. Достоевский отправился в Италию, но искусство его не интересовало, и он провел во Флоренции неделю, читая четыре тома «Отверженных» Виктора Гюго. Не увидев ни Рима, ни Венеции, он вернулся в Россию. Его жена заболела туберкулезом и была теперь хронической больной.

За несколько месяцев до поездки за границу Достоевский, которому тогда было сорок лет, познакомился с молодой женщиной – она принесла в журнал свой рассказ. Ее звали Полина Суслова. Красивая двадцатилетняя девушка была девственницей, и, желая идти в ногу со временем, коротко стриглась и носила темные очки. После возвращения Достоевского в Санкт-Петербург они стали любовниками. Затем из-за одной неудачной статьи, написанной сотрудником редакции, журнал закрыли, и Достоевский решил вновь поехать за границу. Свое решение он объяснял необходимостью лечить эпилепсию, которая все больше его мучила, но это был только повод; он стремился в Висбаден, чтобы играть: ему казалось, он изобрел систему, чтобы сорвать банк, и еще он договорился встретиться в Париже с Полиной Сусловой. Взяв деньги в Фонде для нуждающихся писателей, он отправился в путь.

В Висбадене он проиграл большую часть денег и прекратил игру только потому, что страсть к Сусловой перевесила страсть к игре. Они договорились поехать вместе в Рим, но в ожидании Достоевского эмансипированная девушка завязала короткий роман с испанским студентом-медиком; она была в отчаянии, когда он ее бросил, – такой поступок женщины не способны хладнокровно перенести, – и отказалась возобновить отношения с Достоевским. Он смирился с ситуацией и предложил ей поехать в Италию «как брат и сестра», на что Суслова, оставшись не у дел, согласилась. Соглашение осложнялось тем, что у них было мало денег, пришлось даже закладывать дорогие безделушки, и после нескольких мучительных недель они расстались. Достоевский вернулся в Россию. Он застал жену умирающей. Спустя шесть месяцев она умерла. Вот что он написал тогда другу:

«Другое существо, любившее меня и которое я любил без меры, жена моя, умерла в Москве, куда переехала за год до смерти своей от чахотки. Я переехал вслед за нею и не отходил от ее постели всю зиму… О, друг мой, она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо. Все расскажу Вам при свидании – теперь же скажу только то, что, несмотря на то, что мы были с ней положительно несчастны вместе, мы не могли перестать любить друг друга; даже, чем несчастнее были, тем более привязывались друг к другу. Как ни странно это, а это было так. Это была самая честнейшая, самая благороднейшая и великодушнейшая женщина из всех, которых я знал за всю жизнь…»[60]

Достоевский слегка преувеличил свою привязанность. За зиму он дважды ездил в Петербург по делам нового журнала, который он основал с братом. Этот журнал не был столь либерален, как «Время», и не имел успеха. Михаил скончался после короткой болезни, оставив двадцать пять тысяч рублей долга, и Достоевский счел себя обязанным взять на себя заботу о вдове и детях, а также о его любовнице и ее ребенке. Он занял десять тысяч рублей у богатой тетки, и все же в 1865 году ему пришлось объявить себя банкротом. Его долг составлял шестнадцать тысяч рублей по распискам и пять тысяч, данных под честное слово. Кредиторы преследовали его, и, чтобы от них отделаться, он снова взял ссуду в Фонде для нуждающихся писателей и получил аванс на роман, который, согласно контракту, должен был сдать к определенной дате. Получив деньги, он по ехал в Висбаден, чтобы еще раз испытать удачу и встретиться с Полиной Сусловой. Он предложил ей стать его женой, но та любовь, которую она испытывала к нему, обратилась в ненависть. Можно предположить, что она стала его любовницей, потому что он был известным писателем и редактором журнала и мог быть ей полезен. Но журнал теперь не существовал. Красотой Достоевский никогда не блистал, а сейчас ему стукнуло уже сорок пять, он был лысоват и страдал эпилепсией. Понятно, что его сексуальные притязания выводили Суслову из себя: ничто так не раздражает женщину, как домогательства мужчины, который ее физически не привлекает. Оставив его, она уехала в Париж. А Достоевский проиграл все деньги и вынужден был заложить часы. Ему приходилось тихо сидеть в номере, чтобы смирять аппетит, который нечем было удовлетворить. Он начал писать еще одну книгу – по его словам, срочно и по необходимости. Без гроша в кармане, больной и несчастный, он приступил к созданию «Преступления и наказания».

В отчаянных попытках достать денег он обращался ко всем знакомым, даже к Тургеневу, с которым был в ссоре и которого терпеть не мог и презирал; однако ж деньги от того взял и на них вернулся в Россию. Но, работая над «Преступлением и наказанием», он вдруг вспомнил, что приближается срок сдачи рукописи по договору. Условия договора были чудовищные: если Достоевский не сдаст рукопись в срок, издатель имеет право публиковать все, что он напишет в последующие девять лет, не платя ему ни копейки. Чья-то светлая голова надоумила писателя нанять стенографистку; так он и поступил и за двадцать шесть дней написал «Игрока». Двадцатилетняя стенографистка была довольно невзрачная особа, зато умелая, практичная, терпеливая, преданная и обожающая его; и в начале 1867 года они поженились. Его родные, боясь, что теперь он не станет помогать им в прежнем объеме, проявили недовольство и так скверно повели себя с молодой женой, что она уговорила мужа опять покинуть Россию. Тот снова был по уши в долгах.

В этот раз Достоевский провел за границей четыре года. Вначале Анна Григорьевна – так звали его жену – сочла жизнь с прославленным писателем весьма трудной. Эпилепсия все чаще давала о себе знать. Он был раздражительный, невнимательный и тщеславный. Возобновил переписку с Полиной Сусловой, что не давало покоя бедной Анне, однако молодая женщина была наделена недюжинным здравым смыслом и не проявляла недовольства вслух. Они приехали в Баден-Баден, где Достоевского вновь потянуло к игорному столу. Он снова проиграл все, что имел, и, как обычно стал писать всем подряд, прося денег и еще денег, а получая, тут же просаживал их за игорным столом. Супруги заложили все ценные вещи, переехали в самые дешевые номера, иногда им нечего было есть. Анна Григорьевна ждала ребенка. Вот отрывок из письма Достоевского, когда он только что выиграл четыре тысячи франков:

«Анна Григорьевна умоляла меня удовольствоваться четырьмя тысячами франков и тотчас уехать. Но ведь такая легкая возможность поправить все! А примеры-то? Кроме собственного выигрыша ежедневно видишь, как другие берут по 20 000, 30 000 франков. (Проигравшихся не видишь.) Чем они святые? Мне деньги нужнее их. Я рискнул дальше и проиграл. Стал свои последние проигрывать, раздражаясь до лихорадки, – проиграл. Стал закладывать платье. Анна Григорьевна все свое заложила, последние вещицы (что за ангел! Как утешала она меня, как скучала в треклятом Бадене, в наших двух комнатках над кузницей, куда мы переехали). Наконец, довольно, все было проиграно. (О, как подлы при этом немцы, какие все до единого ростовщики, мерзавцы и надувалы! Хозяйка квартиры, понимая, что нам покамест, до получения денег, некуда ехать, набавила цену!) Наконец, надо было спасаться, уезжать из Бадена»[61].

Первый ребенок Достоевского родился в Женеве, и отец был вне себя от радости. Но играть он не бросил, хотя горько раскаивался в этом, понимая, что его дурное пристрастие отнимает деньги у жены и ребенка, лишая их самого необходимого. Однако раскаяние не мешало ему возвращаться к игорному столу всякий раз, как в его кармане заводилось несколько франков. Через три месяца, к его глубокому горю, ребенок умер. Анна Григорьевна была снова беременна, но Достоевский чувствовал, что никогда не полюбит другого ребенка с такой силой, как маленькую девочку, которую потерял.

Роман «Преступление и наказание» произвел сенсацию, и Достоевский сразу же засел за новую книгу, назвав ее «Идиот». Издатель высылал ему ежемесячно двести рублей, но и это не помогало выбраться из нужды, и писатель постоянно просил все новых авансов. «Идиота» приняли прохладно, и он принялся за повесть «Вечный муж», а потом перешел к большому роману «Бесы».

Согласно обстоятельствам, то есть когда кончались деньги, Достоевский, жена и ребенок перебирались на новое место. Но они уже тосковали по родине. Достоевский никогда так и не преодолел свою неприязнь к Европе. Его не трогали красота и неповторимость Парижа, gemütlichkeit[62], музыка Германии, великолепие Альп, глубокие и живописные озера Швейцарии, мягкая красота Тосканы и сокровищница искусств – Флоренция. Западная цивилизация казалась ему буржуазной, декадентской и безнравственной, и он верил в ее скорую гибель. «Здесь я тупею и становлюсь ограниченным, – писал Достоевский из Милана, – от России отстаю. Русского воздуха нет, и людей нет»[63]. Он чувствовал, что не закончит «Бесов» вне России. Анна тоже тосковала по дому. Но денег не было, а издатель уже выслал больше авансов, чем ждал прибыли от книги. В отчаянии Достоевский снова написал ему. Роман уже начал печататься в двух номерах, и издатель, опасаясь, что продолжения может не последовать, выслал деньги на проезд. И Достоевские вернулись в Санкт-Петербург.

Шел 1871 год. Достоевскому было пятьдесят, ему оставалось еще десять лет жизни.

Он стал страстным славянофилом и видел в России спасительницу мира. Принятые одобрительно «Бесы» и атака в романе на молодых радикалов принесла писателю друзей из реакционного лагеря. Те думали, что автор книги окажет пользу в сопротивлении правительства реформам, и предложили ему хорошо оплачиваемую работу редактора газеты «Гражданин», которую поддерживали официальные круги. Достоевский занимал этот пост в течение года, но потом ушел, не согласившись на предложение издателя, которое, несмотря на сближение с реакционерами, он не мог принять. Но к этому времени умная и практичная Анна открыла свой издательский бизнес и печатала книги мужа с такой прибылью, что он не терпел больше нужды до конца своих дней. О его последних годах можно рассказать очень кратко. Он написал ряд очерков на разные темы, объединив их в «Дневнике писателя». Очерки получили большую известность, и Достоевский стал видеть в себе учителя и пророка. От этой роли мало кто из писателей откажется. Им были написаны романы «Подросток» и в конце жизни «Братья Карамазовы». Его слава непрерывно росла, и когда в 1881 году он умер, довольно неожиданно, многие называли его величайшим писателем своего времени. Говорят, его похороны послужили поводом для «одного из самых потрясающих выражений народного чувства, которые когда-либо были в русской столице».

Я старался передать основные вехи жизни Достоевского без собственных комментариев. В результате складывается впечатление, что у писателя характер был не из легких. Тщеславие – порок, присущий художникам, будь то писатели, живописцы, музыканты или актеры, но у Достоевского он принимал чудовищные размеры. Ему никогда не приходило в голову, что кому-то могут наскучить его разговоры о себе и своем творчестве. К этому присоединялась – может быть, неизбежно – неуверенность в себе, которую теперь называют комплексом неполноценности. Возможно, по этой причине Достоевский так открыто презирал других писателей. Человек с убеждениями вряд ли после тюремного заключения пришел бы к такой смиренной покорности; но, хотя он принял приговор как наказание за совершенный грех – сопротивление властям, это не помешало ему сделать все, чтобы смягчить наказание. Нелогично. Я уже говорил, до каких глубин самоуничижения доходил он в своих петициях на имя влиятельных людей. Достоевский совершенно не мог владеть собой, но причиной могла быть эпилепсия, от которой он мучительно страдал, и в таком случае, то была не его вина. Ни благоразумие, ни обычная порядочность не действовали, когда он попадал под власть страсти. Когда жена умирала, он бросил ее, чтобы последовать за Полиной Сусловой в Париж, и вернулся домой только после того, как эмансипированная молодая женщина его бросила. Но нигде так не видна его слабохарактерность, как в маниакальной страсти к игре. Время от времени эта страсть доводила его до страшной нужды. В Женеве ему приходилось занимать по пять и десять франков, чтобы купить еду для себя и жены.

Читатель, наверное, помнит, как для выполнения контракта ему пришлось написать небольшой роман под названием «Игрок». Это не лучшая его вещь, но любопытно, что в героине, Полине Александровне, угадывается Полина Суслова; этот образ предвосхищает тип женщины, в которой любовь соединена с ненавистью, – он будет подробно разработан в поздних романах. Дополнительный интерес роман вызывает тем, что в нем Достоевский очень точно описывает хорошо знакомые ему чувства несчастной жертвы, пристрастившейся к игре; после прочтения романа понимаешь, почему, несмотря на все унижения, на нужд у, в которую он вовлекал не только себя, но и близких, на недостойные поступки (взятые из фонда деньги предназначались для работы, а не для игры), постоянную необходимость клянчить деньги у друзей, потерявших терпение от нескончаемых обращений, – почему, несмотря на все это, он не мог противостоять искушению. Все люди, наделенные творческим инстинктом, в большей или меньшей степени эксгибиционисты, и Достоевский тут не исключение; он живо описывает, как полоса удач может вознаградить за постыдные поступки. Зеваки, сгрудившись у стола, не сводят глаз со счастливого игрока, словно он божество. Они в изумлении и восхищении. Он центр всеобщего внимания. Это бальзам для несчастного, страдающего от жуткой застенчивости. Выигрывая, он испытывает пьянящее чувство могущества; он чувствует себя хозяином своей судьбы, ведь его ум, интуиция настолько безошибочны, что он может контролировать игру.

«Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить», – говорит писатель устами своего «игрока». «Главное – характер. Вспомнить только, что было со мною в этом роде семь месяцев назад в Рулетенбурге, перед окончательным моим проигрышем. О, это был замечательный случай решимости: я проиграл тогда все, все… Выхожу из воксала, смотрю – в жилетном кармане шевелится у меня еще один гульден: «А, стало быть, будет на что пообедать!» – подумал я, но, пройдя шагов сто, я передумал и воротился. Я поставил этот гульден… и, право, есть что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, далеко от родины, от друзей и не зная, что сегодня будешь есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний! Я выиграл и через двадцать минут вышел из воксала, имея сто семьдесят гульденов в кармане. Это факт-с! Вот что может иногда значить последний гульден! А что, если б я тогда упал духом, если б не посмел решиться?»[64]

Страхов, старый друг Достоевского, описал его жизнь и в связи с этой работой послал письмо Толстому, которое Элмер Мод приводит в своей биографии писателя и которое я хочу, немного сократив, процитировать:

«Все время писания я был в борьбе, я боролся с поднимавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство…

Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком. Он был зол, завистлив, развратен, он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким и делали б смешным, если б он не был при этом так зол и так умен… По случаю биографии я живо вспомнил эти черты. В Швейцарии при мне он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: «Я ведь тоже человек». Помню, как тогда мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о нравах человека.

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости… всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился. Висковатов рассказывал мне, как он похвалялся, что совершил насилие над юной девушкой в купальне, куда ту привезла гувернантка…

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сентиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания – его направление, его литературная муза и дороги. В сущности, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости…»[65]

Действительно, его сентиментальность была слащавой, а гуманизм бесплодным. Он плохо знал «народ», с которым (а не с интеллигенцией) связывал надежды на возрождение России, и мало сочувствовал его тяжелой и горькой жизни. И резко нападал на радикалов, искавших пути облегчить народную участь. Лекарство, предлагаемое им для лечения страшной нищеты народа, заключалось в «идеализации его страданий и вырабатывании из него образа жизни. Вместо практических реформ он предлагал религиозное и мистическое утешение»[66].

Рассказ о насилии над девочкой причинял боль поклонникам Достоевского, и они не верили этому. Слова Страхова основывались на слухах; но существует еще одна версия – якобы, мучимый угрызениями совести, Достоевский рассказал все старому другу, посоветовавшему ему в качестве наказания поведать о случившемся человеку, которого тот ненавидит больше всех, и потому Достоевский открылся Тургеневу. Но все это может быть неправдой. Однако подобная тема неоднократно всплывает в его книгах, и, говорят, что в запрещенной главе из «Бесов» речь шла о том же. Но и это не доказывает, что он в действительности содеял этот ужасный поступок. Эпилепсия могла вызвать галлюцинацию такой силы, что она породила в нем чувство вины; или, может быть, он, подобно многим романистам, заставил своего персонажа совершить преступление, к которому имел противоестественное влечение, но сам пойти на него не мог.

Достоевский был тщеславным, недоверчивым, вздорным, раздражительным, эгоистичным, хвастливым, ненадежным, безрассудным, ограниченным и невыносимым. Но это еще не все. На каторге он узнал, что люди могут быть убийцами, насильниками, ворами и в то же время могут совершать смелые, великодушные и добрые поступки по отношению к сокамерникам. Он узнал, что человек – не цельное существо, в нем соседствуют благородство и низость, порок и добродетель. В Достоевском не было склонности осуждать людей. Он был щедрым человеком. Никогда не отказывался помочь деньгами – ни нищему, ни другу. Даже терпя нужду, умудрялся что-то наскрести и выслать невестке, любовнице брата, никчемному пасынку и погрязшему в пьянстве младшему брату Андрею. Они вымогали у него деньги, как он вымогал у других, и это не вызывало в нем возмущения; напротив, он только жалел, что не может сделать для них больше. Он любил и уважал жену Анну, восхищался ею и ставил выше себя; в течение четырех лет, что они провели за границей, его самым трогательным образом мучил страх, что ей может быть скучно проводить время только в его обществе. У него было любящее сердце, и он жаждал быть любимым. Он с трудом поверил, что наконец нашел кого-то, кто, несмотря на все недостатки, которые он хорошо знал в себе, преданно любит его. С Анной он провел лучшие годы своей жизни.

Такой он был человек. Но только человек. Внутри личности существует разделение на человека и писателя, и я думаю, ни в ком оно не было выражено ярче, чем в Достоевском. Это раздвоение, наверное, существует у всех творческих людей, но больше заметно у писателей, потому что они работают со словом, и противоречие между их поведением и тем, что они пишут, сразу бросается в глаза. Сопоставьте прекрасный идеализм Шелли, его страсть к свободе, ненависть к несправедливости и его холодный эгоизм, бесчувственное равнодушие к вызванной им боли. Не сомневаюсь, что многие композиторы и художники были столь же эгоистичны и черствы, как Шелли, но красота их музыки и картин доставляет наслаждение, и нас не раздражает противоречие между их творчеством и поведением. Возможно, творческий дар, обычный для всех детей и подростков, в более позднем возрасте становится болезнью и может приносить плоды только за счет нормальных человеческих свойств; он подобен дыне, которая становится слаще, если растет на навозе, процветает на почве, унавоженной пороками.

Достоевский был не просто тщеславным, раздражительным, слабым эготистом, каким изображают его биографы. Этот человек создал Алешу – возможно, самый пленительный, нежный и благородный образ в мировой литературе. Этот человек создал праведного отца Зосиму. Алеше предназначалось стать центральной фигурой «Братьев Карамазовых», что ясно показано в первом предложении романа: «Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и теперь еще у нас припоминаемого) по трагической и темной кончине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о которой сообщу в своем месте».

Достоевский был слишком опытным писателем, чтобы без затаенной цели начать роман с заявления, которое выдвигает Алешу на первый план. Но в известной книге он играет второстепенную роль по сравнению с братьями – Дмитрием и Иваном. Он появляется и исчезает на страницах романа, не оказывая большого влияния на его персонажей. Его собственная активность связана с группой школьников, чьи действия никак не пересекаются с основной линией романа и только способствуют раскрытию обаяния и доброты Алеши.

Объяснение заключается в том, что 838-страничный перевод «Братьев Карамазовых», выполненный миссис Гарнет, – всего лишь часть задуманного писателем романа. В дальнейших томах он предполагал показать развитие Алеши, проведя его через испытания, в которых тот познает много греха и, наконец, через страдания спасется. Смерть помешала писателю выполнить свое намерение, и «Братья Карамазовы» так и остались незаконченными. Тем не менее это великий роман, венчающий небольшую группу самых замечательных произведений литературы; он стоит особняком от других романов, тоже по-своему великих; в эту группу входят также такие захватывающие книги, как «Грозовой Перевал» и «Моби Дик». «Братья Карамазовы» – глубокий роман, и будет несправедливо говорить о нем упрощенно. Достоевский много размышлял над ним и потратил на этот роман больше усилий, чем позволяли его финансовые трудности; он вложил в него все свои мучительные сомнения, страстное желание поверить в то, что отрицал разум, болезненные поиски смысла жизни. Я только скажу читателю, чего ему не следует ждать, ведь у него нет права требовать от автора того, что тот не в силах ему дать или у него нет такого намерения. Этот роман не реалистический. Достоевский не отличался наблюдательностью и не добивался правдоподобия. Поведение персонажей нельзя оценивать исходя из обычных норм поведения. Их действия совершенно непредсказуемы, а мотивы действий нелогичны. Вы не узнаете их с той же легкостью, как персонажей Джейн Остен или Флобера; они персонификации страстей – гордыни, похоти, сладострастия, ненависти. Его персонажи не взяты из жизни и не доведены талантом автора до более значительного уровня, чем их прототипы; они эманация страдающей, искаженной, больной души писателя. Но в этих нереальных героях бьется жизнь.

«Братья Карамазовы» страдают многословием; Достоевский знал об этом своем недостатке, который есть и в других произведениях, но избавиться от него не мог. Даже в переводе это чувствуется. Достоевский – великий романист, но слабый художник. У него примитивное чувство юмора, и госпожа Хохлакова, вносящая комическую струю, довольно утомительна. Три молодые женщины, Лиза, Катерина Ивановна и Грушенька, почти лишены индивидуальности; все трое истеричны, язвительны и недоброжелательны. Они хотят доминировать в отношениях, заставить страдать любимого мужчину и в то же время покориться ему и принять от него муки. Их поступки необъяснимы. В кратком описании жизни Достоевского я не упомянул еще о двух женщинах, с которыми у него были достаточно интимные отношения: они не оказали на его жизнь заметного влияния, но дали материал для творчества. Достоевский был чувственным человеком, даже гиперсексуальным, но не думаю, что он много знал о женщинах. Похоже, он грубо делил их на две категории: кротких, самоотверженных женщин, запуганных и униженных, и гордых, властных самок – страстных, жестоких и мстительных. Возможно, в последнем случае он подразумевал Полину Суслову, которую любил, потому что приносимые страдания, унижения, которым она подвергала мужчину, были необходимым стимулом для его мазохизма.

Образы мужчин написаны твердой рукой. Старик Карамазов, влюбленный шут, изображен великолепно; его внебрачный сын, Смердяков, – гениальное изображение злодейства; об Алеше я уже вкратце говорил. У старого распутника было еще два сына. Дмитрия уместнее всего назвать врагом самому себе, он грубиян, пьяница, хвастун, безрассудно экстравагантен и неразборчив в средствах добывания денег, которые тратит глупейшим образом; его идея устроить кутеж отдает школярством, а описание пирушки с Грушенькой наивно до глупости. Его болтовня о чести просто отвратительна. Дмитрий в своем роде – центральный персонаж книги, и, на мой взгляд, это просчет: он такой никчемный человек, что вам все равно, что с ним станет. Предполагается, что он нравится женщинам, такие мужчины их иногда притягивают, но Достоевский не показывает, в чем именно его притягательная сила. В его поведении есть один момент, который всегда казался мне существенным. Он отдает деньги, те самые, которые украл, горячо любимой Грушеньке, чтобы та могла выйти замуж за мужчину, который в девичестве ее соблазнил. Это вызывает в памяти то время, когда Достоевский сам пытался достать деньги, чтобы помолвленная с ним Мария Исаева могла выйти замуж за «благородного и внешне привлекательного» учителя, который был ее любовником. Дмитрия он сделал таким же безжалостным эготистом и мазохистом, каким был сам. Не является ли мазохизм каким-то странным образом окончательным утверждением своего «я»?

До сих пор я только и делал, что выискивал в романе недостатки, и читатель вправе спросить: почему, если у меня столько возражений, я заявляю, что «Братья Карамазовы» – один из величайших романов человечества. Н у, во-первых, от него невозможно оторваться. Достоевский не только великий романист, но и умелый рассказчик, что не всегда сопутствует одно другому; у него потрясающий дар эффектно драматизировать ситуацию. Наверное, стоит остановиться на его излюбленном приеме, который Достоевский использует, чтобы вызвать у читателя нервное волнение. Он сводит вместе главных персонажей для обсуждения какого-то поступка, настолько странного, что понять его невозможно, а затем приводит читателя к разгадке со всем мастерством Габорио[67], раскручивающего загадочное преступление. Эти долгие разговоры будоражат воображение, писатель нагнетает обстановку хитроумными художественными приемами; возбуждение героев не соответствует произносимому тексту; автор пишет, что их сотрясают эмоции, что они позеленели или пугающе побледнели; по необъяснимым для читателя причинам самым обычным репликам придается особое значение; и через какое-то время читатель уже так взволнован этим экстравагантным поведением, нервы его так напряжены, что он готов испытать шок от того, что в обычном состоянии не произвело бы на него никакого впечатления.

Но это всего лишь вопрос техники: величие «Братьев Карамазовых» зависит от величия темы. Многие критики видят в ней поиск Бога; мне же кажется, это, скорее, проблема зла. И тут я подхожу к Ивану, второму сыну старика Карамазова, – самому интересному, хотя, возможно, самому непривлекательному персонажу романа. Возможно, как не раз говорилось, что в его уста Достоевский вкладывает свои выношенные убеждения. Они обсуждаются в книгах «Pro и contra» и «Русский инок», которые Достоевский считал кульминацией романа. Из них наиболее важна «Pro и contra». В ней Иван говорит о проблеме зла, которая человеческому разуму кажется несовместимой с существованием всемогущего и всеблагого Бога. В качестве примера он берет незаслуженные страдания детей. То, что людям приходится страдать за грехи, кажется понятным, но сердце и разум противятся тому, чтобы страдали невинные детки. Ивану все равно – Бог создал человека или человек Бога; ему хочется верить, что Бог существует, но он не может принять жестокость мира, созданного Им. Иван настаивает, что невинные не должны страдать за грехи виновных, а если они страдают, значит, или Бог – зло, или Его вообще нет. Больше я ничего не скажу: читатель сам может ознакомиться с «Pro и сontra». Достоевский никогда не писал с большей силой. Но, написав, испугался того, что сделал. Аргумент был неоспоримый, но вывод противоречил его собственной вере в то, что мир, несмотря на все зло и страдания, прекрасен, потому что он творение Бога. «Если любишь все живое в мире, эта любовь оправдывает страдания, и все разделят общую вину. Страдания за грехи других станет моральным долгом каждого истинного христианина». Вот во что хотел верить Достоевский. И после «Pro и contra» он поспешил написать опровержение. Никто лучше его не понимал, что он не добился, чего хотел. Эта часть скучна, и опровержение неубедительно.

Проблема зла по-прежнему ждет разрешения, и вызов, брошенный Иваном Карамазовым, пока остается без ответа.

Герман Мелвилл и «Моби Дик»

Я прочел книги Раймонда Уивера «Герман Мелвилл, моряк и мистик», Льюиса Мамфорда «Герман Мелвилл», Чарлза Робертса Андерсона «Мелвилл в южной части Тихого океана» и Уильяма Эллери Седвика «Герман Мелвилл: трагедия сознания». И не думаю, что стал знать о нем больше, чем знал раньше.

Согласно Раймонду Уиверу, «некий неосмотрительный критик во время столетнего юбилея Мелвилла в 1919 году» написал: «Вследствие какого-то странного психического переживания, так никогда точно и не определенного, его стиль, его мировоззрение совершенно изменились». Я не совсем понимаю, почему этот неизвестный критик назван «неосмотрительным». Он заострил проблему, которая должна озадачить каждого, кто интересуется Мелвиллом. Именно поэтому так пристально изучаются известные факты из его жизни, внимательно читаются его письма и книги (некоторые из них можно прочесть только при исключительном напряжении воли), – все для того, чтобы уловить хоть намек, который помог бы проникнуть в эту тайну.

Но прежде всего обратимся к фактам, которые собрали для нас биографы. На первый взгляд, но только на первый взгляд, они довольно обычны.

Герман Мелвилл родился в 1819 году. Его отец Аллен Мелвилл и мать Мария Гансворт происходили из благородных семей. Аллен был культурным, повидавшим свет человеком, Мария – элегантной, хорошо воспитанной и набожной женщиной. Первые пять лет после женитьбы они провели в Олбани, потом перебрались в Нью-Йорк, где бизнес Аллена – он импортировал французские ткани – поначалу процветал. Там, в Нью-Йорке, и родился Герман, третий из восьмерых детей семейства. Но в 1830 году для Аллена Мелвилла наступили тяжелые времена, и он вернулся в Олбани, где через два года умер банкротом и, по слухам, не в здравом уме. Семью он оставил без гроша. Герман посещал классическую школу в Олбани и после ее окончания в 1834 году устроился клерком в Нью-Йоркский государственный банк. В 1835 году он работал в меховом магазине брата, а следующий год провел на ферме дяди в Питсфилде. В течение одного семестра он преподавал в школе в районе Сайк. В семнадцать связал жизнь с морем. Много писали по этому поводу, хотя я не понимаю, почему нужно искать другие объяснения, кроме тех, которые дает он сам: «Горькое разочарование в некоторых планах, которые я наметил на будущее; необходимость чем-то занять себя, склонность к кочевой жизни, – все это, соединившись, подтолкнуло меня пойти в море матросом». Он безуспешно пробовал себя на разных поприщах, и то, что нам известно о его матери, дает возможность предполагать, что она открыто говорила, насколько им недовольна. Как и многие юноши до него, он пошел служить во флот, так как был несчастлив дома. Мелвилл – необычный человек, и тем не менее не стоит искать скрытых причин в абсолютно естественном поступке.

Он приехал в Нью-Йорк насквозь промокший, в заплатанных брюках и охотничьей куртке, без пенни в кармане, но с охотничьим ружьем, которое дал на продажу брат Гансворт. Пройдя через весь город, он дошел до дома приятеля брата, где провел ночь, а на следующий день отправился с этим приятелем в порт. После недолгих поисков они наткнулись на корабль, отплывавший в Ливерпуль, и Мелвилл устроился на него юнгой за три доллара в месяц. Двенадцать лет спустя он описал в повести «Редберн» это путешествие туда и обратно и пребывание в Ливерпуле. Мелвилл смотрел на эту работу как на халтуру, но книга получилась живая и интересная, написана она с привлечением староанглийского языка – простого, непосредственного, ясного и подлинного. Из всех его произведений она лучше всего читается.

О последующих трех годах его жизни известно мало. Принято считать, что все это время он преподавал в разных школах; так, в одной, в Гринбуше (Нью-Йорк), он получал шесть долларов в квартал и питание; и еще писал статьи в провинциальные газеты. Одну или две статьи удалось найти. Они не лишены интереса, говорят о бессистемном чтении автора и демонстрируют манерность стиля, которую он не смог изжить до конца своих дней; так, он без всяких на то особенных причин ссылается на античных богов, на исторических и романтических героев и на самых разных писателей. Как точно замечает Раймонд Уивер: «Он рассыпал по страницам имена Бертона, Шекспира, Байрона, Мильтона, Кольриджа и Честерфилда рядом с Прометеем и Золушкой, Магометом и Клеопатрой, Мадонной и гуриями, Медичи и мусульманами».

Но в Мелвилле жил авантюрист, и можно предположить, что он не мог долго выносить скучную жизнь, к какой его приговорили обстоятельства. Хотя ему не нравилось служить простым матросом, он все же решил вновь пуститься в плавание, и в 1841 году вышел в море из Нью-Бедфорда на китобойном судне «Акушнет», направлявшемся в Тихий океан. Все мужчины в кубрике были грубые, жестокие и необразованные за исключением семнадцатилетнего юноши, которого звали Ричард Тобиас Грин. Вот как Мелвилл его описывает: «Природа одарила Тоби исключительно приятной внешностью. В голубой тельняшке и парусиновых брюках он выглядел лучше любого матроса, когда-либо ступавшего на палубу судна; он был небольшого роста, худенький и очень гибкий. Смуглый от природы, он еще больше почернел под тропическим солнцем; густые черные кудри вились у висков и отбрасывали тень на большие черные глаза».

После пятнадцати месяцев плавания «Акушнет» бросил якорь у Никахивы, одного из Маркизских островов. Юноши не могли больше мириться с тяготами жизни на китобое и жестокостью капитана и потому решили сбежать. Они захватили с собой, сколько смогли, табака, галет и ситца (для туземцев) и укрылись в глубине острова. После нескольких дней, полных разных приключений, они набрели на долину, заселенную племенем тайпи, члены которого гостеприимно их приняли. Вскоре после этой встречи Тоби покинул племя под предлогом доставки медикаментов: Мелвилл в дороге основательно повредил ногу и передвигался с болью, – на самом же деле чтобы организовать их побег. О тайпи ходили слухи, что они людоеды, и простая предусмотрительность требовала, чтобы юноши были осторожнее и не полагались слишком долго на их расположение. Тоби не вернулся; как впоследствии выяснилось, его увидели в гавани и силой доставили на судно. По словам Мелвилла, он провел в долине четыре месяца. С ним хорошо обращались. Мелвилл подружился с девушкой по имени Фейавей, они вместе плавали, катались на лодке и, если бы не страх быть съеденным, он был бы вполне счастлив.

Но случилось так, что капитан одного китобойного судна, остановившись в Никахиве, услышал, что тайпи держат у себя матроса. С его корабля часть экипажа сбежала, и он, нуждаясь в пополнении, послал за пленником лодку с заколдованными «табу» туземцами. Как рассказывает Мелвилл, он уговорил тайпи отпустить его на берег, и после стычки, в которой он убил туземца багром, удрал.

Жизнь на «Джулии», новом корабле, была еще тягостнее, чем на «Акушнете», и по прибытии в Папеэте команда взбунтовалась. Матросов продержали пять дней в кандалах на французском военном корабле и после трибунала заключили в местную тюрьму. «Джулия» отчалила с новой командой, а заключенных вскоре выпустили на свободу. Мелвилл и еще один член прежнего экипажа, опустившийся врач, которого юноша называл Доктором Призраком, отплыли на соседний остров Эймео, где нанялись к двум фермерам копать картофель. Мелвиллу не нравилось заниматься сельским хозяйством еще в те времена, когда он работал у дяди в Массачусетсе, а под тропическим солнцем Полинезии не нравилось еще больше. Вместе с Доктором Призраком он стал вести бродячий образ жизни, они перебивались чем попало у местного населения, а потом Мелвилл, бросив врача, уговорил капитана китобойного судна, которое тот называл «Левиафаном», взять его на работу. На этом судне Мелвилл добрался до Гонолулу. Непонятно, чем он там занимался. Предположительно, работал клерком. Потом он устроился простым матросом на американский фрегат «Соединенные Штаты» и, проплавав на нем год, уволился, когда тот вернулся на родину.

Мы подходим к 1844 году. Мелвиллу двадцать пять лет. До нас не дошел ни один его юношеский портрет, но, если судить по его облику в зрелом возрасте, можно представить, что в двадцать – и чуть больше – лет, он был высоким, хорошо сложенным мужчиной, сильным и энергичным, с маленькими глазами, прямым носом, свежим цветом лица и кудрявой головой.

Вернувшись домой, он узнал, что мать и сестры поселились в Лэнсингберге, пригороде Олбани. Старший брат Гансворт оставил меховой магазин и занимался теперь юридической деятельностью и политикой; второй брат Аллен тоже стал юристом и жил в Нью-Йорке; а младший Том, которому еще не было двадцати, собирался последовать примеру Германа и пойти в моряки. Герман оказался сразу в центре внимания как «человек, живший среди каннибалов»; когда он рассказывал историю своих приключений жадно внимавшим слушателям, те умоляли его написать обо всем книгу, и он незамедлительно последовал их совету.

Мелвилл и раньше пробовал писать, хотя и без большого успеха, но теперь ему надо было зарабатывать деньги. Когда он закончил работу над «Тайпи», где описывалось его пребывание на острове Никахива, Гансворт Мелвилл, который ездил в Лондон в качестве секретаря американского посланника, показал рукопись Джону Мюррею[68], и тот ее опубликовал; позже книгу издали «Уайли и Патнам» в Америке. Она была хорошо принята, и ободренный Мелвилл написал продолжение своих тихоокеанских приключений под названием «Ому».

Книга вышла в 1847 году, и в том же году Мелвилл женился на Элизабет, единственной дочери главного судьи Шоу, их семьи были давно знакомы. Переехав в Нью-Йорк, молодожены поселились у Аллена Мелвилла в доме 10 на Четвертой авеню – вместе с Августой, Фанни и Хелен, сестрами Германа и Аллена. Нигде не говорится, почему молодые женщины оставили мать и уехали из Лэнсингберга. Герман остепенился и занялся литературной работой. В 1849 году, через два года после женитьбы и несколько месяцев спустя после рождения первенца, названного Малколмом, Мелвилл вновь пересек Атлантический океан, на этот раз как пассажир, чтобы встретиться с издателями и договориться о публикации «Белого бушлата» – книги, в которой он описал свою жизнь на борту фрегата «Соединенные Штаты». Из Лондона он отправился в Париж, Брюссель, совершил плавание вверх по Рейну. В малоинтересных воспоминаниях его жены читаем: «Лето 1849 года мы провели в Нью-Йорке. Он писал “Редберна” и “Белый бушлат”. Осенью поехал в Англию, чтобы там их издать. Большого удовольствия не получил, так как скучал по дому, и заторопился назад, отказавшись от заманчивых приглашений именитых людей – одно исходило от герцога Ратлендширского, приглашавшего его провести неделю в замке Белвуар. Летом 1850 года мы отдыхали в Питсфилде. Осенью, в октябре, перебрались в Эрроухед».

Эрроухед – название, данное Мелвиллом ферме в Питтсвилле, купленной на деньги, ссуженные ему главным судьей; там он поселился с женой, сыном и сестрами. Миссис Мелвилл сообщает в своей обычной манере: «Писал роман “Моби Дик, или Белый кит” в неблагоприятных обстоятельствах – сидел за письменным столом до четырех часов, не притрагиваясь к бумаге, затем в темноте ездил верхом в деревню, поднимался рано и до завтрака гулял, иногда для разминки колол дрова. Весной 1853 года мы все беспокоились, как бы нервное напряжение не сказалось на его здоровье».

Обосновавшись в Эрроухеде, Мелвилл узнал, что по соседству живет Готорн. К старшему писателю он испытывал нечто похожее на страсть школьницы, страсть, которая, возможно, смущала этого сдержанного, эгоцентричного и не склонного демонстрировать свои чувства человека. Письма, которые слал Мелвилл, были полны пламенных чувств: «Теперь я покину мир счастливым, потому что знал Вас», – писал он в одном из них. «Знакомство с Вами убеждает меня больше, чем Библия, в нашем бессмертии». По вечерам Мелвилл часто ездил в Ред-Хаус в Леноксе, чтобы поговорить (недолго из-за быстрой утомляемости Готорна) о «судьбе, будущем и обо всем том, что лежит за пределами человеческого знания». Пока два писателя беседовали, миссис Готорн занималась рукоделием; в письме к матери она так описала Мелвилла: «Не уверена, что не считаю его великим человеком… У него чистое, доброе сердце, душа, ум; он живой до кончиков пальцев, серьезный, искренний и почтительный, очень нежный и скромный… И очень проницательный – просто удивительно, что его глаза небольшие и неглубокие. Кажется, он все вокруг замечает – как он это делает с такими маленькими глазками, не могу тебе объяснить. Зрение у него к тому же неострое, и вообще глаза самые непримечательные. Нос прямой и довольно красивый, рот выдает чувствительность и эмоциональность. Он высокий, стройный, вид у него свободного, отважного и мужественного человека. В разговоре он много жестикулирует, говорит пылко, ничего не замечая вокруг. Ни лоска, ни изысканности. Иногда его воодушевление угасает, и в глазах, которые я раскритиковала, воцаряется покой; затуманенный взгляд устремлен внутрь и в то же время заставляет тебя почувствовать, что в этот момент он прозревает все, что ждет его впереди. Странный, плывущий взгляд, но в нем удивительная власть. Он не проникает в тебя, а напротив, втягивает в себя»[69].

Готорны уехали из Ленокса, и дружба – пылкая и глубокая со стороны Мелвилла и спокойная со стороны несколько растерянного Готорна – пришла к концу. «Моби Дика» Мелвилл посвятил Готорну. До нас не дошло письмо Готорна, написанное после прочтения книги, но из ответа Мелвилла видно, что автор догадывается о негативном отношении старшего друга. Ни читатели, ни критики роман не приняли, а последовавшего за ним «Пьера» оценили еще хуже. Отзывы были уничижительные. Мелвилл почти ничего не заработал на этих книгах, а ведь на его руках, кроме жены, были два сына, две дочери и, по-видимому, три сестры. Мелвилл, судя по его письмам, не испытывал никакого желания хозяйствовать на своей земле, как не любил он убирать сено на ферме дядюшки в Питсфилде или выкапывать картофель на Эймео. Правда заключается в том, что ему никогда не нравился физический труд: «Видел бы ты мои руки! Четыре волдыря на ладони от мотыги и молотков за последние несколько дней. Сегодня дождливое утро, поэтому я в доме, и вся работа временно прекращена. Я в хорошем расположении духа…» Фермер с такими нежными руками вряд ли может рассчитывать на успех.

Его тесть, главный судья, время от времени оказывал семейству финансовую поддержку, и, будучи человеком разумным, помимо того, что был явно очень добрым, думается, именно он посоветовал Мелвиллу поискать другую возможность зарабатывать на жизнь. Чтобы добиться для него места консула, были пущены в ход все связи, но из этого ничего не вышло, и Мелвиллу оставалось только продолжать писать. Он чувствовал себя больным, и тут главный судья опять пришел на помощь: в 1856 году Мелвилл снова отправился за границу – на этот раз в Константинополь, Палестину, Грецию и Италию. По возвращении ему удалось кое-что заработать, читая лекции. В 1860 году он пустился в свое последнее плавание. Его младший брат Том командовал клипером «Метеор», участвующим в торговле с Китаем; на этом судне Мелвилл доплыл до Сан-Франциско; можно было ожидать, что былой дух авантюризма проснется в нем и не даст упустить возможность побывать на Дальнем Востоке, но по какой-то неизвестной причине – то ли он устал от брата, то ли брат – от него, но Мелвилл сошел с корабля в Сан-Франциско и поехал домой.

Главный судья умер. Несколько лет семья Мелвилла жила в большой бедности, и, наконец, в 1863 году, супруги решили покинуть Эрроухед. Они купили дом в Нью-Йорке у Аллена, преуспевающего брата Германа, а Эрроухед через систему частичных платежей перешел к брату. В доме 104 на 26-й улице Мелвилл прожил остаток своей жизни.

В то время, как пишет Раймонд Уивер, Мелвилл считал год удачным, если переводили сто долларов авторских отчислений за книги; в 1866 году ему, однако, удалось получить место инспектора в таможенном управлении, и дела семьи наладились. На следующий год старший сын Малколм застрелился у себя в комнате; так и осталось неизвестно, был ли это осознанный поступок или несчастный случай. Второй сын, Стэнвик, сбежал из дому и больше не давал о себе знать. Мелвилл двадцать лет занимал скромную должность в таможенном управлении, но потом его жена унаследовала деньги брата Сэмюеля, и он вышел в отставку. В 1878 году он напечатал за счет дядюшки Гансворта поэму в двадцать тысяч строк под названием «Кларель». Незадолго до своей кончины он написал или переписал небольшую повесть «Билли Бадд». В 1891 году он умер, всеми забытый. Ему было семьдесят два года.

Такова в кратком изложении жизнь Мелвилла, рассказанная его биографами, хотя очевидно, о многом они не говорят. Они обходят вниманием смерть Малколма и бегство из дома Стэнвика, как будто это несущественные события. Нет сомнений, когда восемнадцатилетний юноша застрелился, между миссис Мелвилл и ее братьями должна была идти переписка; можно только предположить, что семейное несчастье замалчивалось; да, к 1867 году о Мелвилле потихоньку забывали, но подобная трагедия должна была всколыхнуть память о нем, и какое-то упоминание появилось бы в газетах. И разве не проводили расследование обстоятельств его смерти? Если это самоубийство, то в чем причина? И почему Стэнвик сбежал из дому? Какова была домашняя жизнь, если он предпринял такой шаг, и почему в дальнейшем о нем ничего не слышно? Если исходить из факта, что на похоронах Мелвилла присутствовали только вдова и две ее дочери, единственные, как уверяют, оставшиеся в живых члены семьи, то можно заключить, что Стэнвик тоже умер. Миссис Мелвилл, насколько нам известно, была доброй и любящей матерью; странно, что она не предприняла никаких шагов, чтобы вступить в контакт с единственным оставшимся в живых сыном.

Согласно свидетельствам, Мелвилл в старости любил внуков, но его чувства к собственным детям были неоднозначны. Льюис Мамфорд, написавший здравую и вызывающую доверие биографию Мелвилла, дает мрачную картину его отношений с детьми. В ней писатель выглядит грубым, раздражительным человеком, зло высмеивающим детей. «Одна из дочерей не могла вызвать в памяти образ отца, чтобы не испытать при этом болезненное отвращение… Но разве можно удивляться таким мрачным воспоминаниям, когда знаешь, что он мог купить произведение искусства, гравюру или статуэтку за десять долларов, когда в доме не было хлеба?» У него было своеобразное чувство юмора, которое детям не нравилось, и некоторые намеки рождают подозрение, что иногда он приходил домой пьяный. Но тороплюсь добавить, что прямых свидетельств этому нет. О характере Мелвилла мало что известно наверняка, и, говоря, что он был эгоистичный, ленивый и бездеятельный, мы всего лишь высказываем свое предположение.

Что способствовало перерождению человека, написавшего «Тайпи» и «Ому», в того, кто создал «Моби Дика» и «Пьера», а чуть перевалив за тридцать, вконец исписался? «Ому» мне кажется более интересной книгой. Это откровенный рассказ Мелвилла о том, что он пережил на острове Эймео, и в целом является правдой; с другой стороны, «Тайпи» – сочетание правды и вымысла. По словам Чарлза Робертса Андерсона, на острове Никахива Мелвилл провел только один месяц, а не четыре, как он утверждает, и его приключения на пути к долине Тайпи были далеко не такими уж необыкновенными; предположительное пристрастие туземцев к людоедству также не таило столько опасностей, от которых он бежал, да и сам побег в его изображении совершенно неправдоподобен: «… вся сцена освобождения романтически-нереальна и написана явно второпях, с одной целью – представить персонажа героем вопреки логике и драматическому изяществу». Не будем судить за это Мелвилла; нам известно, сколько раз ему приходилось рассказывать о своих приключениях нетерпеливым слушателям, и каждый знает, как трудно сопротивляться искушению немного приукрасить историю, сделать ее всякий раз более захватывающей. Думается, он испытал смущение, когда решил перенести эту историю на бумагу, чтобы передать не такие уж захватывающие события, которые в его бесконечных рассказах обрастали романтическими подробностями. На самом деле «Тайпи» – компиляция фактов, найденных Мелвиллом в книгах о путешествиях того времени, в сочетании с яркой версией его собственных приключений. Дотошный мистер Андерсон показал, что иногда писатель не только повторяет ошибки, допущенные в этих книгах, но в некоторых случаях точно воспроизводит слова автора. Думаю, как раз это и создает некоторую тяжеловесность изложения, которую видит читатель. Тем не менее «Тайпи» и «Ому» написаны хорошим, идиоматичным языком того времени. Впрочем, Мелвилл предпочитал слова книжные, а не обыденные; так, например, он называет «дом» «зданием»; хижина не стоит «рядом» с другой и даже не расположена «по соседству», а находится «в окрестностях»; он склонен быть «утомленным», а не «уставшим», как остальные люди; и «демонстрирует», а не «показывает» чувства.

Однако облик автора ясно вырисовывается из книг, и не нужно обладать богатым воображением, чтобы представить крепкого, смелого, решительного молодого человека, жизнерадостного, остроумного, не рвущегося работать, но и не лентяя; веселого, привлекательного, дружелюбного и беспечного. Его очаровала красота полинезийских девушек, как очаровала бы она любого молодого человека его возраста, и было бы странно, если бы он отказался от знаков внимания, которые они охотно ему дарили. Если и было что-то необычное в нем, так это пылкое восхищение красотой окружающего мира, к которой юнцы обычно равнодушны; он вносит особую экзальтацию в восторженные описания моря, и неба, и зеленых гор. Возможно, единственное, что существенно отличало его от обычного двадцатитрехлетнего матроса, это склонность к размышлению и осознание этого. «У меня созерцательный ум, – писал он позднее, – и в море я часто по ночам залезал на мачту, устраивался на верхней рее, подкладывал под себя бушлат и отдавался раздумьям».

Как объяснить превращение явно нормального молодого человека в отчаянного пессимиста, написавшего «Пьера»? Как мог обычный, ничем не примечательный автор «Тайпи» вдруг стать наделенным мрачным воображением, мощным, вдохновенным и красноречивым создателем «Моби Дика»? В наш век сексуального просвещения, чтобы объяснить непонятные вещи, мы ищем причины сексуального характера.

«Тайпи» и «Ому» созданы до женитьбы Мелвилла на Элизабет Шоу. В первый год супружества он написал «Марди». Это сочинение вначале продолжает рассказ о его морских приключениях, но затем принимает фантастический характер. На мой взгляд, это скучное и утомительное повествование. Я не могу определить его тему лучше, чем это сделал Раймонд Уивер: «Марди» – это поиск полного, абсолютного обладания той божественной и мистической радостью, какую испытал Мелвилл в период жениховства; радостью, какую он чувствовал в мучительной любви к матери; радостью, которая ослепила его в любви к Элизабет Шоу… И «Марди» – странствие за утраченным волшебством, поиск Иллы, девушки из Орулии, Острова Наслаждения. Ее ищут в цивилизованном мире, и хотя персонажи романа находят возможность обсудить международную политику и множество других тем, но Иллу они так и не находят».

Если кому-то нравится строить догадки, он может счесть подобную историю первым признаком разочарования в семейной жизни. Можно только догадываться, какой была Элизабет Шоу, она же миссис Мелвилл, по тем немногим дошедшим до нас письмам. Она не достигла большой искусности в эпистолярном жанре, хотя, может быть, была в жизни значительнее, чем проявила себя в письмах; но те по крайней мере показывают, что она любила мужа и была благоразумной, доброй, практичной женщиной, впрочем, возможно, обыкновенной и ограниченной. Она не жаловалась на бедность. Ее, несомненно, озадачили перемены в муже и то, что он теряет репутацию и популярность, которые ему принесли «Тайпи» и «Ому», но она продолжала верить в мужа и восхищалась им до конца. Элизабет не была умной женщиной, но она была хорошей, терпеливой и любящей женой.

Любил ли он ее? Письма, которые он, должно быть, писал во время ухаживания, не сохранились. Он женился на ней. Но мужчины женятся не только по любви. Ему могла надоесть бродячая жизнь, захотелось обрести свой дом; одна из странностей в этом необычном человеке, сказавшем во всеуслышание о своей «склонности к кочевой жизни», – та, что после первого путешествия в юности в Ливерпуль и трех лет плавания в южных морях, его страсть к путешествиям иссякла. Более поздние путешествия – всего лишь туристические поездки. Мелвилл мог жениться, потому что родные и друзья считали, что ему пришла пора остепениться, или он сам принял такое решение, чтобы побороть пугавшие его наклонности. Кто знает? Льюис Мамфорд пишет, что «он никогда не был полностью счастлив в обществе Элизабет, но и вдали от нее тоже не был», и предполагает, что он чувствовал к ней не простую привязанность: «в долгих отлучках в нем накапливалась страсть», которая быстро насыщалась. Мелвилл не первый из мужчин обнаружил, что больше любит жену, когда находится с ней в разлуке, и что предвкушение близости волнует больше, чем сама близость. Мне кажется возможным, что Мелвилла тяготили семейные узы; могло случиться, что жена давала ему меньше, чем он надеялся, но их супружеские отношения сохранялись достаточно долго, и жена подарила ему четырех детей. Насколько известно, он хранил ей верность.

В этом очерке я не говорю о «Пьере». Это абсурдная книга. Конечно, в ней есть содержательные высказывания: Мелвилл писал ее, испытывая сильные душевные переживания, и взрывы чувств иногда порождали мощные и яркие страницы; но события в книге неправдоподобные, мотивы неубедительные, а диалоги напыщенные. «Пьер» мог быть выдумкой четырнадцатилетней школьницы, питающей свое невротическое сознание худшими произведениями романтической литературы. Действительно, создается впечатление, что произведение написано в состоянии приступа неврастении. Книга – находка для психоаналитиков, им я и передаю ее с радостью.

Мне интересно также мнение психоаналитиков о лекциях Мелвилла о скульптуре после возвращения из Палестины и Италии, в которых он особо выделил греко-римскую статую Аполлона Бельведерского. Произведение скучное, созданное без вдохновения; его единственное достоинство в том, что оно изображает очень красивого юношу. Мелвилл разбирался в мужской красоте. Я уже описывал впечатление, произведенное на него Тоби, юноши, с которым он бежал с «Акушнета»; в «Тайпи» он не раз говорит о физическом совершенстве молодых мужчин, с которыми общается. Как мы помним, в семнадцать лет он сел на корабль до Ливерпуля. Там он свел знакомство с юношей, которого звали Гарри Болтон. Вот как Мелвилл описывает его в «Редберне»: «Он был одним из тех небольших, но идеально сложенных существ, с кудрявыми волосами и гладкими мускулами, которые словно вышли из коконов. Цвет лица у него был смуглый, с румянцем, как у девушки; маленькие ступни, очень белые руки и большие, черные глаза с мягким взглядом; голос его – и это не поэтическое сравнение – был подобен звукам арфы».

Внезапная поездка двух юношей в Лондон вызывает сомнение и выглядит неубедительной, как и само существование такого персонажа, как Гарри Болтон; и даже если Мелвилл выдумал его, чтобы сделать книгу интереснее, странно, что такой мужественный парень, как он, создал персонажа с явной гомосексуальной ориентацией.

На фрегате «Соединенные Штаты» самым большим другом Мелвилла был английский матрос Джейк Чейз, «рослый и хорошо сложенный, с ясным, открытым взглядом, красивым, высоким лбом и густой коричневатой бородкой». «Благоразумие этого человека и его доброжелательность бросались в глаза, – писал Мелвилл в «Белом бушлате», – так что тот, кому он не нравился, должен был во всеуслышание объявить себя плутом»; и дальше: «Куда бы ни несли тебя сейчас синие волны, дорогой Джек, пусть пребудет с тобой моя любовь, и да благословит тебя Господь на твоем пути». Такая нежность редко встречается у Мелвилла! Этот матрос произвел такое глубокое впечатление на Мелвилла, что тот посвятил ему повесть «Билли Бадд», которую закончил за три месяца до смерти, случившейся пятьдесят лет спустя. Главное в повести – потрясающая красота героя, заставлявшая всех на корабле его любить, и это косвенным образом приводит того к трагическому концу.

Я подробно остановился на этой черте характера Мелвилла, потому что, возможно, тут кроется его недовольство семейной жизнью, и перемена, озадачившая всех, кто проявлял к нему интерес, связана с сексуальной неудовлетворенностью. Я думаю, вероятнее всего, что он был высоконравственным человеком, но кто знает, какие инстинкты, – возможно, даже неосознанные, а если осознанные, то гневно подавляемые и никуда, кроме воображения, не допускаемые, – кто знает, повторюсь я, какие инстинк ты могут поселиться в душе человека и насколько сокрушительно могут они повлиять на его личность?

Были предположения, что эксцентричные изменения в характере Мелвилла, превратившие автора «Тайпи» в автора «Моби Дика», связаны с приступами безумия. Но поклонники яростно это отрицают, словно в таких вещах есть что-то постыдное; хотя психические расстройства не постыднее приступов желтухи. Во всяком случае, насколько я знаю, никто не видел заключений о подобном заболевании у Мелвилла, даже если они существуют. Есть также мнение, что на него глубоко подействовало интенсивное чтение после переезда из Лэнсингберга в Нью-Йорк, подействовало так сильно, что он стал другим человеком; однако мысль о том, что сэр Томас Браун[70] свел его с ума, подобно тому, как рыцарские романы свели с ума Дон Кихота, совершенно неубедительна. Слишком уж она наивна. Возможно, тайна раскроется, если отыщутся новые документы, но пока она не разгадана. Каким-то непостижимым образом в заурядном писателе проснулась гениальность.

Мелвилл всегда читал много, хотя и беспорядочно. Его явно тянуло к поэтам и прозаикам семнадцатого века; можно предположить, что он находил в них то, что больше всего соответствовало его смятенному разуму. Начальное образование он получил слабое и, как часто бывает в таких случаях, не до конца усвоил культуру, приобретенную в более поздние годы. Культура – не готовое платье, которое можно натянуть на себя, она скорее пища, которую постепенно поглощаешь, чтобы вырастить свою личность, подобно тому, как из еды формируется тело растущего мальчика. Культура – не украшение, декорирующее фразу, не повод похвастаться знаниями, это с трудом обретаемое средство обогатить душу.

Роберт Луис Стивенсон утверждал, что у Мелвилла нет слуха. Я же настаиваю на том, что, напротив, у него было чуткое ухо. Хотя его слог не всегда ровен и иногда хромает грамматика, но он обладает изумительным чувством ритма, и его предложения, какими бы длинными ни были, прекрасно уравновешены. Он любил возвышенные фразы, и величественная лексика, которую он использовал, помогала ему часто достигать подлинной красоты. Иногда подобная склонность приводит к тавтологии, вроде сочетания «тенистый полумрак», который значит то же самое, что и «тенистая тень»; но нельзя отрицать, что звучит это красиво. Иногда взор читателя останавливается на такой тавтологии, как «торопливая поспешность», только чтобы потом с благоговением обнаружить, что Мильтон писал: «Туда торопились они с радостной поспешностью». Иногда Мелвилл употребляет привычные слова неожиданным образом и часто добивается этим приемом приятного эффекта новизны; но даже, когда кажется, что он употребил их в неправильном значении, не стоит «с торопливой поспешностью» его упрекать, потому что у него, возможно, было полное право так поступить. Когда он говорит об излишних волосах, можно подумать, что речь идет о верхней губке девушки, где они и правда неуместны, а не о голове молодого человека, но посмотрите в словарь, и тогда вы увидите второе значение слова – не только «излишний», но и «обильный», и Мильтон (опять Мильтон!) писал о «роскошных локонах».

Я меньше симпатизирую пристрастию Мелвилла к архаизмам и словам сугубо поэтическим; o’er вместо over[71], nigh вместо near[72], anon[73] и eftsoons[74] придают старомодный, нарочито велеречивый оттенок крепкой и мужественной прозе. Его пристрастию ко второму лицу единственного числа я нахожу больше оправданий. Это довольно неуклюжая форма речи, и, видимо, поэтому ее не употребляют, но я верю, что Мелвилл прибегает к ней, чтобы добиться определенной цели; должно быть, он чувствует, что тем самым задает жреческий тон письму и поэтический аромат самим словам.

Но это мелочи. Несмотря на все замечания, Мелвилл писал на превосходном английском языке. Его стиль достигает совершенства в «Моби Дике». Конечно, иногда избранная манера приводит его к экстравагантной риторике, но в лучших проявлениях этого стиля есть великолепие, звучность, величие, красноречие, которых, насколько я знаю, не достиг ни один современный писатель. В памяти действительно всплывает величественный язык сэра Томаса Брауна и яркие образы Мильтона. Под конец не могу не привлечь внимания читателя к мастерству, с каким Мелвилл вплетает в замысловатый узор своей прозы обычные морские термины, которые употребляют моряки во время ежедневной работы. Это вносит реалистические детали, а также ощущение свежего, соленого морского ветра в мрачную симфонию уникального романа «Моби Дик».

Никто из тех, кто что-нибудь читал из того, что мною написано, не ждет, что я буду говорить о «Моби Дике» – великом достижении Мелвилла и единственной книге, с которой он вошел в ряд величайших мировых писателей, – с позиций эзотерики и аллегории. Это читателям надо искать в другом месте. Я могу подходить только со своей позиции не совсем неопытного романиста. Но так как некоторые весьма умные люди видят в «Моби Дике» аллегорию, будет правильно, если я коснусь этой проблемы. Собственное замечание Мелвилла рассматривается ими как ироническое; он писал, что опасается, как бы книгу не приняли за «ужасный миф или, еще хуже, – за отвратительную и невыносимую аллегорию». Разве не разумно считать, что когда опытный писатель что-то говорит, то делает это вполне сознательно и знает о себе больше, чем его комментаторы? Правда, в письме к Готорну Мелвилл замечает, что в работе над романом у него возникала «некая смутная мысль, что книга допускает аллегорическое истолкование», но это слабое свидетельство в пользу того, что он замышлял написать аллегорию. Разве не может такое толкование быть допустимым по чисто случайным причинам, а, если судить по письму к Готорну, оно явилось сюрпризом и для самого автора. Я не знаю, как критики пишут романы, но имею некоторое представление, как их пишут романисты. Они не ставят во главу угла некое общее суждение, вроде «честность – лучшее правило» или «не все то золото, что блестит», и не говорят: а не написать ли аллегорию на эту тему? Их воображение захвачено несколькими персонажами, обычно имеющими прототипов среди знакомых людей, а вскоре или через какое-то время событие или череда событий, пережитых лично или услышанных или выдуманных, сваливаются на писателя как гром среди ясного неба, заставляя использовать их нужным образом в соединении с персонажами. У Мелвилла не было склонности к фантазии, или, точнее, когда он пытался фантазировать, как в «Марди», то терпел поражение. Для того чтобы в полную силу разыгралось его воображение, требовалась прочная основа в виде факта. Когда, как в «Пьере», он дал волю воображению, лишившись этой основы, ничего хорошего не вышло. По натуре человек «думающий», Мелвилл с годами все глубже погружался в метафизику, которую Раймонд Уивер называл «страданием, растворенным в мысли». Довольно узкое определение: вряд ли существует предмет более достойный внимания, ведь он имеет дело с величайшими проблемами человеческой души – истинными ценностями, Богом, бессмертием и смыслом жизни. Ко всем этим вопросам Мелвилл подходил не интеллектуально, но эмоционально: в основе его поступков лежали чувства, хотя это не мешало многим его мыслям отличаться глубиной. «Le coeur a ses raisons que la raison ne connaît point»[75]. Думается, для сознательного написания аллегории требуется интеллектуальное отчуждение, на которое Мелвилл не был способен.

Никто не пошел дальше Эллери Седгвика в символической интерпретации «Моби Дика». Его вывод: именно символизм делает роман великим. Согласно его толкованию, Ахав – «Человек» – человек разумный, любознательный, целеустремленный, религиозный, поднявшийся во весь рост навстречу бесконечной тайне создания. Его антагонист, Моби Дик, и есть эта бесконечная тайна. Он не ее творец, но идентичен вызывающей гнев бесстрастности законов и беззакония вселенной, которые Исайя благочестиво возложил на Создателя».

Мне трудно в это поверить. Более правдоподобную трактовку предлагает Льюис Мамфорд в своей биографии Мелвилла. Если я правильно его понимаю, он видит в Моби Дике символ Зла, а в конфликте с ним Ахава – борьбу Добра и Зла, где Добро в конечном счете терпит поражение, что согласуется с мрачным пессимизмом Мелвилла. Но аллегории – такие неуклюжие животные, их можно брать за голову или за хвост; вот и я предлагаю еще одну трактовку, которая не менее правдоподобна.

Почему комментаторы предположили, что Моби Дик символ зла? «Чистое зло», о котором говорит профессор Мамфорд, всего лишь защищается, когда на него нападают.

«Cet animal est très méchant,

Quand on l’attaque, il se défend»[76].

Стоит вспомнить, что в «Тайпи» прославляется благородный дикарь, не испорченный пороками цивилизации. Естественный человек признавался Мелвиллом хорошим. Почему тогда Белый кит не представляет скорее добро, чем зло? Прекрасный, огромный, сильный, он свободно плавает в океане. А капитан Ахав с безумной гордыней – безжалостный, грубый, жестокий и мстительный; это он – Зло; и когда наступает последняя встреча, Ахав с командой, состоящей из «вероотступников, изгоев и каннибалов», уничтожены. Белый кит невозмутимо, с сознанием восстановленной справедливости продолжает свой таинственный путь; зло повержено, и добро наконец восторжествовало. Если хотите, можно предложить еще одну интерпретацию в том же духе: злобный и мрачный Ахав – воплощение сатаны, а Белый кит – его Создателя. Когда Бог, хотя и смертельно раненный, уничтожает Зло, – человек Измаил остается плавать на «спокойной, траурной поверхности океана», ему теперь не на кого надеяться, нечего бояться, он остался один на один со своей непокоренной душой.

К счастью, роман можно читать и читать увлеченно, с неослабевающим интересом, не думая ни о каких аллегориях. Я не перестаю повторять, что роман читается не для того, чтобы получать наставления или назидания, а для интеллектуального наслаждения, и если этого нет, лучше отложите книгу в сторону. Однако нужно признать, что Мелвилл, похоже, старался мешать читателю получать удовольствие от чтения. «Нельзя писать, что хочется, – признавался он в одном из писем. – За это не заплатят. А писать по заказу я не могу». Мелвилл был упрямец, и, возможно, невнимание публики, злобные нападки критиков и отсутствие понимания со стороны близких только укрепили его в решимости писать так, как он хочет. Монтгомери Белджион в дельном предисловии к недавнему изданию «Моби Дика» предположил, что роман – история о преследовании, и, так как конец преследования должен постоянно откладываться, Мелвилл написал главы, в которых приводится естественная история этого кита, его размер, особенности скелета и тому подобное. Я так не думаю. Если бы он имел такое намерение, то с большим эффектом вставил бы в роман достаточно занятные случаи и истории, которые накопились у него за те три года, что он провел на Тихом океане. Я не сомневаюсь, что Мелвилл написал эти главы по одной простой причине: он не мог сопротивляться желанию внести в роман информацию, интересную для него самого. Что до меня, то я читаю их с большим интересом, кроме той, где рассказывается о белой окраске кита. Мне это кажется нелепостью. Впрочем, нельзя отрицать, что эти главы – отступление от основной темы, замедляющие действие. Есть еще одно обстоятельство, которое может раздражать читателя: Мелвилл подробно описывает персонажа, а потом вдруг перестает о нем говорить; вы же тем временем успели увлечься его характером, хотите знать о нем больше, но так и остаетесь ни с чем. Мелвилл не обладал тем, что французы называют l’esprit de suite[77], и было бы глупо утверждать, что у «Моби Дика» прекрасная композиция. Если он построил роман таким образом, значит, именно этого он хотел. Принимайте или нет – ваша воля. Он не первый романист, который говорит: «Возможно, книга получилась бы лучше, если бы я учел то или другое, или третье ваше пожелание; вы абсолютно правы, но так мне нравится больше, и поэтому я стану писать как хочу, а если другим это не по вкусу, ничем не могу помочь, и скажу больше – плевать мне на это».

Некоторые критики считают, что Мелвиллу недостает изобретательности, но я с этим не согласен. Действительно, он сочинял более убедительно, когда у него была опора в виде опыта, но так обстоят дела у большинства романистов; и когда эта опора была, воображение Мелвилла обретало свободу и мощь.

Я хочу добавить еще немногое. Вряд ли стоит об этом говорить, потому что даже самый невнимательный читатель не мог не заметить, что, когда Мелвилл описывает какое-то действие, он делает это изумительно, с огромной силой, а его несколько формальная манера письма преображается, усиливается, становится захватывающей. Первые главы, где действие развертывается в Нью-Бедфорде, в высшей степени реалистичны и в то же время завораживающе романтичны. Они великолепно настраивают сознание на будущие события. Но конечно, зловещая и гигантская фигура капитана Ахава заполняет книгу, придавая ей мощный эмоциональный накал. Не вижу другого подобного образа в литературе. Нужно обратиться к греческим драматургам в поисках той роковой обреченности, которая сопутствует ему, или к Шекспиру, чтобы найти образы такой потрясающей мощи. Несмотря на все возможные замечания, одно то, что Герман Мелвилл создал подобного героя, делает «Моби Дика» великим, величайшим романом.

Постскриптум

Все очерки в этой книге написаны с одной целью – рассказать читателю кое-что о конкретном романе, который ему рекомендуют прочесть, а так как знать, что за люди писали подобные книги, – желание естественное, я добавил некоторые сведения о самих авторах. Я жестко ограничил себя в размерах очерков и, рассказывая о жизни и особенностях личности каждого писателя, упомянул только то, что представлялось мне наиболее значительным. Я также назвал книги, из которых черпал информацию, и выражаю тем авторам, которые еще живы, свою благодарность за консультации и доставленное удовольствие от прочитанного.

Более года я провел, перечитывая романы, для которых предназначались мои очерки, и изучая жизненные обстоятельства написавших их писателей, и за это время меня посетили разные мысли, касающиеся общих характеристик авторов и их книг. Я не мог не задать себе вопроса: что привело этих великих писателей к тому, кем они стали, и что заставляет их книги оставаться источником постоянного интереса для многих поколений читателей? Мои заключения и ответы на поставленные вопросы носят гипотетический характер, и я прошу читателя так их и воспринимать. Я могу только обобщать, а никакое обобщение не заменит, пусть частичную, истину. Тем более что в данном случае мои обобщения строятся на небольшом числе примеров.

Все рассматриваемые книги – бестселлеры. Правда, три из них, а именно «Красное и черное», «Грозовой Перевал» и «Моби Дик», не имели успеха, когда впервые вышли в свет. Редкие критики ничего хорошего о них не написали. Читатели их не заметили. Это легко понять. Романы были очень необычные. Человечество вообще не знает, как относиться ко всему оригинальному; оно выходит за пределы удобных привычек, и первая реакция на него – раздражение. Требуется время и руководство проницательных истолкователей, прежде чем большинство людей преодолеет инстинктивное отторжение и привыкнет к новому. Возьмем, к примеру, школу импрессионистов, наиболее значительные представители которой – Моне, Мане и Ренуар. Кажется невероятным, что их первые картины стали объектами злобной ругани. Теперь мы не видим в них ничего вызывающего и только удивляемся, как первые зрители не сумели разглядеть такую явную для нас красоту. Нам говорят, что те художники с трудом продавали свои работы за несколько сотен франков, тогда как в наши дни они стоят многие тысячи долларов, и мы думаем, какой же шанс упущен: живи мы тогда, могли бы за бесценок купить картины, которыми владели бы с гордостью. Но, конечно, такого бы не было. Как и все остальные, мы сочли бы картины нелепыми. Требуются долгие годы знакомства с ними, чтобы наконец принять новый взгляд на природу, который открыли и перенесли на холст эти художники.

То же самое случилось и с упомянутыми тремя книгами. Не будем забывать, что, когда Стендаль хотел переиздать свои сочинения, его лучший друг, образованный и культурный человек, умолял не включать в собрание «Красное и черное». Шарлотта Бронте при переиздании романа сестры «Грозовой Перевал», предпринятого главным образом из-за популярности самой Шарлотты, почувствовала необходимость извиниться за него. Очевидно, что «Моби Дик» привел в замешательство Готорна, несмотря на дружбу с Мелвиллом и восхищение его характером.

Но время все изменило. Выдающиеся достоинства этих трех романов давно уже всеми признаны. Они стали бестселлерами. Что касается остальных романов, о которых я писал, читатели сразу их приняли. Со дня публикации они стали бестселлерами и остаются ими по сей день.

Я заострил на этом внимание, чтобы показать, как неумно со стороны определенного сорта критиков и, к несчастью, части читателей, причисляющей себя к интеллигенции, признавать книгу негодной только на том основании, что она бестселлер. Абсурд но полагать, что книга, которую многие хотят прочесть и потому покупают, непременно хуже той, которую хотят прочесть немногие и потому ее покупают мало. Логан Пирсал Смит, составивший неплохое состояние на доходах от бутылочной фабрики и принадлежавшего семье кладбища, сказал: «Писатель, работающий ради денег, не мой писатель»[78]. Глупое замечание, говорящее о плохом знании истории литературы. Доктор Джонсон, написавший один из миниатюрных шедевров английской литературы, чтобы заработать деньги на похороны матери, сказал: «Только дурак будет писать не за деньги». Бальзак и Диккенс не стыдились получать деньги за свою работу. Дело критика оценивать книгу по ее достоинствам. Мотивы, по которым автор ее написал, его не касаются, как и количество проданных экземпляров. Но если он вдумчивый критик, ему будет любопытно проследить разнообразие мотивов, в результате приведших к созданию произведения искусства, и задаться вопросом, какие качества делают книгу интересной большому количеству людей разной степени культуры и просвещения. В этой связи ему будет полезно сопоставить «Дэвида Копперфилда» и «Унесенных ветром», «Войну и мир» и «Хижину дяди Тома».

Конечно, я не утверждаю, что каждый бестселлер обязательно – хорошая книга. Она может быть очень плохой. Книга может стать бестселлером, потому что затронутая в ней тема в этот момент интересна публике, и ее будут читать, несмотря на все недостатки. Как только эта тема перестанет занимать читателей, книгу забудут. В бестселлеры попадает и порнография: всегда есть любители непристойностей, а если издателю и автору повезет и им предъявят государственное обвинение, то число продаж резко взлетит.

Книга может стать бестселлером, если удовлетворит желание многих людей испытать приключения и романтические чувства, которых они в результате разных обстоятельств лишены в жизни. Неблагородно отнимать у них единственную возможность уйти от однообразия и одиночества. В последние годы в Америке интенсивная реклама значительно увеличила число продаваемой литературы – и беллетристики, и документальной; рекламируют и литературу невысокого качества, но, думаю, все издатели согласятся: сколько денег ни вкладывай в рекламу, если в книге нет чего-то, что интересно публике, она не будет хорошо продаваться. Все, что может реклама, – это привлечь внимание читателей к тем книгам, которые могут доставить им удовольствие.

Для этого книга должна быть интересна, и тогда ей простят и неуклюжую композицию, и плохой язык, банальность, претенциозность, сентиментальность и неправдоподобие. Она должна затрагивать некую общую для всего человечества струну. Это значит, что по крайней мере какие-то достоинства в ней есть. Нет никакого толку внушать людям, что им не должна нравиться книга с недостатками. Она им нравится; а к недостаткам они равнодушны, потому что их забирает за живое нечто, что присутствует в этой книге. Было бы хорошо, если бы критики объяснили, что это такое. Так они проинструктировали бы нас.

Когда я стал размышлять, какие общие свойства есть у выбранных мною десяти романов, делающие их постоянно популярными, то прежде всего натолкнулся на факт, что все они очень разные. У всех свои достоинства и свои недостатки. Некоторые неряшливо написаны, у других скверная композиция, некоторые малоправдоподобны, другие затянуты, один по крайней мере – сентиментален, еще один – жесток. Но одно у всех общее – от них не оторвешься. Вам хочется знать, как будут дальше развиваться события; вы этого хотите, потому что вам интересны созданные автором персонажи. А интересны они вам, потому что вы видите в них живых людей, пусть и не похожих на ваших знакомых, и верите им – даже таким, как мистер Микобер, ведь авторы живо представляли своих героев и наделили их оригинальными чертами. Они вдохнули в них свою жизненную силу. И разрабатываемые этими писателями темы представляют вечный интерес для человечества – Бог, любовь и ненависть, смерть, деньги, честолюбие, зависть, гордость, добро и зло. Короче говоря, те страсти, инстинкты и желания, с которыми все мы знакомы. Они искренне стремятся рассказать правду, но видят ее сквозь искажающие линзы собственных необычных натур. Они пишут о вещах, интересующих людей от века к веку, от поколения к поколению; и оттого, что они видят жизнь, оценивают ее и описывают с позиций своих оригинальных героев, их книги обретают особые черты, неповторимую индивидуальность, что продолжает властно притягивать читателей. В конечном счете, каждый автор раскрывает в романе себя, а так как все эти писатели наделены самобытной и мощной индивидуальностью, их книги, несмотря на ход времени, которое меняет привычки и мировоззрение, продолжают привлекать нас.

У всех этих писателей есть еще одна общая черта, на которую, думаю, стоит обратить внимание. Они рассказывают свои истории в прямой и искренней манере; передают события, докапываются до мотивов и описывают чувства, не прибегая к неким «литературным» приемам, которые делают многие современные романы такими утомительными. Не заметно, чтобы они старались поразить читателя утонченностью или оригинальностью. Как личности все они достаточно сложные, но как писатели поразительно доходчивы. Проницательность и оригинальность дается им так же легко, как месье Журдену разговор прозой.

Меня терзало любопытство: есть ли нечто общее у этих писателей – ведь, ответив на этот вопрос, я узнал бы, какие именно качества дают возможность создавать книги, которые всеми квалифицированными специалистами согласно признаются великими. О Филдинге, Джейн Остен или Эмили Бронте мало что известно, но что касается остальных, материала для такого исследования предостаточно. Стендаль и Толстой писали о себе книгу за книгой; личная корреспонденция Флобера весьма обширна; о других писателях оставили воспоминания друзья и родственники, есть жизнеописания, сделанные биографами.

Конечно, в каждом из нас заложен творческий импульс. Для ребенка естественно баловаться с цветными карандашами, рисовать акварелью; а затем, научившись читать и писать, сочинять короткие стишки и рассказики. Так как на первый взгляд сочинительство кажется более легким занятием, чем рисование, ребенок с возрастом больше склоняется к первому. Конечно, придумывать интереснее, чем копировать. Я убежден, что наивысшего расцвета творческий импульс достигает на третьем десятке, а затем, если это было только временным, детским увлечением, или из-за жизненных обстоятельств необходимостью зарабатывать на жизнь, или из-за отсутствия времени, он ослабевает и погибает. Но многих людей – их больше, чем мы знаем, – он продолжает тревожить или очаровывать. Они становятся писателями из-за невозможности ему сопротивляться. Но к несчастью, можно иметь сильный творческий импульс и не быть в силах создать что-то, заслуживающее внимания.

Так что же, помимо творческого инстинкта, необходимо иметь писателю, чтобы создать интересное произведение? Думаю, быть личностью. Индивидуальность дает ему возможность видеть мир по-своему. Личность может быть приятной и неприятной. Это не важно. Также не важно, если его видение мира отличается от общепринятого. Важно только, чтобы у него был свой, специфический, взгляд на вещи. Вам может не понравиться его взгляд на мир – каким смотрели на него, например, Стендаль или Флобер, – и тогда сочинение вызовет у вас неприязнь (хотя все равно потрясет силой воображения); а может, напротив, вам придется он по душе, – таким взглядом смотрят на мир Филдинг, Джейн Остен и Диккенс, и вы примете писателя в свое сердце. Все зависит от вашего темперамента. И никак не связано со значением романа.

Думаю, все, кто прочел мои заметки о десяти писателях, обратили внимание, что каждый из них обладал яркой и специфической индивидуальностью. Несомненно, у всех был исключительно развит творческий инстинкт, и всех обуревала страсть к сочинительству. Если судить по этим примерам, можно с уверенностью сказать: не много найдется писателей, которые бы ненавидели свое ремесло. Но это не значит, что они считают его легким занятием. Писать хорошо – нелегко. Никто не пишет так хорошо, как хотел бы; каждый пишет в меру своих сил. Флобер, как помнит читатель, никогда не был доволен своей работой, а Толстой и Бальзак писали, а потом бесконечно переписывали и редактировали текст. И все же литература была их страстью. Не только делом жизни, а насущной потребностью, вроде необходимости есть или пить.

Никто из них не был блестяще образован. Флобер и Толстой много читали, но главным образом, чтобы найти материал для своих сочинений; остальные читали не больше, чем средний представитель их класса. Похоже, что и другие искусства их занимали мало. Толстой любил музыку и играл на фортепьяно, Стендаль имел пристрастие к опере – музыкальное мероприятие для людей, не любящих музыку. Я не выяснил, что она значила для остальных. То же относится и к изобразительным искусствам. Ссылки в их книгах на живопись или скульптуру указывают на удручающе традиционный вкус. Они не блистают и особым умом. Я не хочу сказать, что они глупы: чтобы написать хороший роман, ум необходим – но не очень высокого порядка. Наивность, с какой они говорят об общих вещах, просто поражает. Писателей устраивает банальное мировоззрение, принятое в их время, а когда они пытаются применить его в своих книгах, результат редко бывает удачным. Короче говоря, идеи не их конек, и их интерес к ним, применение на деле – чисто эмоциональные. Концептуальное мышление не для них. Их интересуют не суждения, а примеры – то есть конкретное. Они останутся равнодушными к заявлению, что все люди смертны, но добавьте, что Сократ – человек, и тогда они заинтересуются и проявят внимание. Но если разум не самая сильная их черта, они компенсируют его другими, нужными им вещами. Они сильно и даже пылко чувствуют, у них хорошо развито воображение, они наблюдательны, легко могут понять психологию придуманных персонажей, радуются их радостью и печалятся их печалями; и наконец, они обладают способностью придать облик тому, что видят, чувствуют и воображают. Ведь все это они делают с необыкновенной силой и четкостью.

Здесь я хочу прерваться, чтобы поговорить об особых обстоятельствах в случае Эмили Бронте и Достоевского. Необычно, чтобы творческий инстинкт овладевал человеком после тридцати лет; исходя из этого, все вышеназванные писатели представляют собой отклонение от нормы; однако такое отклонение естественно для их дарований; ненормальность же Эмили Бронте и Достоевского – результат дополнительных обстоятельств. Эмили Бронте страдала от патологической робости и, как я предполагаю, от неосознанных сексуальных предпочтений; Достоевский же был эпилептиком. Флобер тоже страдал от этой болезни, но гораздо реже – иногда она не давала о себе знать годами, а ее влияние на его характер смягчалось сильной волей и природным здравым смыслом. Это наводит на мысль, что физическая ущербность или несчастливое детство провоцируют зарождение творческого инстинкта. Так, Байрон никогда не стал бы поэтом, если бы не изуродованная ступня, и Диккенс не писал бы романы, если бы не провел несколько недель на фабрике ваксы. Но это бред. Множество детей рождается с поврежденными конечностями, еще больше тех, кто выполняет работу, которую считает унизительной, но они за всю жизнь не написали и десяти прозаических или поэтических строк. Творческий инстинкт присущ всем людям; но у немногих избранных он сильный и неизменный; ни Байрон с хромой ногой, ни Достоевский с эпилепсией, ни Диккенс с его несчастливым опытом на фабрике ваксы не стали бы писателями, если бы творческий порыв не исходил из самых глубин их существа. Тот же порыв испытывал здоровый Генри Филдинг, здоровая Джейн Остен и здоровый Толстой. Несомненно, физическая или духовная немощь писателя (у Диккенса это просто вульгарный снобизм) влияет на характер его творчества. В какой-то степени это отдаляет его от остальных людей, делает болезненно сосредоточенным на себе, настраивает на определенный лад; он видит мир, жизнь, своих близких часто с неоправданно пессимистической точки зрения; более того, болезнь примешивает его интровертное сознание к творческому инстинкту, который всегда ассоциируется с открытостью. Не сомневаюсь, если бы Достоевский не страдал эпилепсией, он не написал бы именно таких книг, но я также не сомневаюсь, что его плодовитость от этого не уменьшилась бы.

Но переключимся на другое: мне кажется, нас особенно должно поражать в таких людях их исключительное жизнелюбие.

Ошибочно думать, что творческий человек предпочитает ютиться в мансарде. Совсем нет. В его натуре есть жажда жизни, и она хочет, чтобы о ней знали. Он получает удовольствие от роскоши. Он любит хорошо проводить время. Вспомним Филдинга, его охотничьих собак и лакеев в ярких ливреях; Стендаля, его элегантные наряды, кабриолет и грума; Бальзака с грандиозными пирушками, великолепным домом и экипажем, запряженным парой лошадей. В них не было ничего аскетического. Они умели получать удовольствие, любили радости жизни. Хотели разбогатеть, но не для того, чтобы копить деньги, а проматывать их, и не всегда приобретали их честным путем. Но будучи экстравагантными, также были щедрыми; деньги брали там, где могли получить, и отдавали любому, кто в них нуждался. Обладали мощной нервной энергией. Были компанейскими людьми и прекрасными рассказчиками, каждый, кто вступал с ними в контакт, попадал под их обаяние.

Некоторые из них умерли молодыми. Эмили Бронте от туберкулеза – бича всей семьи; Джейн Остен – от женской болезни, которую в наши дни могли бы вылечить; Филдинг – из-за разгульной жизни в молодости; Бальзак – из-за непомерного труда и нездорового образа жизни. Но и за это скупо отведенное им время они – за исключением Эмили Бронте, написавшей только один роман и несколько стихотворений – создали очень много. Вспомним, что творческий период Джейн Остен продолжался меньше десяти лет. Они усердно работали, и, по дошедшим до нас сведениям, делали это с методичным тщанием. Заявление представителя богемы, что он пишет, только «когда в настроении» или «когда дух пробуждается в нем», не имеет к ним никакого отношения; какой бы разгульной, чуждой условности ни была их жизнь, но, когда наступало время работы, они садились за письменный стол с точностью офисного клерка. Их трудолюбию можно только удивляться.

Но не все качества этих писателей достойны похвалы. Они в высшей степени эгоцентричны. Работа для них важнее всего, ради нее они могут принести в жертву не моргнув глазом каждого, кто оказывается рядом. К окружающим они невнимательны – эгоистичные и упрямые. Никакого самообладания – им и в голову не приходит, что их прихоть может причинить боль другим. Они не склонны обременять себя браком, но если женятся, то по причине врожденной раздражительности или непостоянства не приносят супругам счастья. Мне кажется, в браке они ищут спасения от внутренней сумятицы чувств – вот угомонятся и обретут мир и покой; им кажется, что семья – якорь, бросив который, они спасут себя от грозных волн бурного мира. Но спасение, мир, покой, безопасность – не для их темперамента. Супружество – постоянный компромисс, а как они могут идти на компромисс, если эгоизм – сущность их природы? У них случаются любовные увлечения, но они не приносят удовлетворения ни им самим, ни объектам их мимолетной влюбленности. И это понятно: настоящая любовь уступает, она бескорыстна и нежна. Но нежность, бескорыстие и самопожертвование – не их добродетели. За исключением психически устойчивого Филдинга и страстного Толстого, никто из них не был одарен в сексуальном плане. Есть мнение, что любовная связь скорее тешила их тщеславие или должна была доказать мужественность, чем говорила о безумном увлечении. Рискну предположить, что, добившись победы, они с облегчением возвращались к работе.

Но будем считать все сказанное черновой работой. Я оставил без внимания окружение и господствующие представления в той среде, где жили писатели, хотя понятно, что это не могло не оказать на них влияния. За исключением «Тома Джонса» все рассмотренные мною романы относятся к девятнадцатому столетию. Это период социальных, промышленных и политических революций, когда менялся образ жизни, менялось мировоззрение, не претерпевшее больших изменений за жизнь предыдущих поколений. Возможно, такой период, когда старые принципы не принимаются безоговорочно, когда в обществе происходит брожение, а жизнь превращается в новое, волнующее приключение, приводит к созданию необыкновенных героев и необыкновенных романов; но у меня нет ни места, ни необходимых знаний, чтобы уделить внимание этому сложному вопросу.

Я выбрал нескольких авторов, о которых что-то знал, и сделал несколько обобщений по их поводу, которые в том или другом случае могут показаться безосновательными. Нам мало что известно о Джейн Остен, но из того, что мы знаем, можно сделать вывод, что она обладала всеми женскими добродетелями, не будучи идеальным образцом, с которым никому не хотелось иметь дело. Я прекрасно понимаю, что не сумел ни на ее примере, ни на примере остальных показать, что именно сделало их великими писателями. Все они, кроме Толстого, принадлежали к среднему классу, и я ничего не нашел в их предках, в их происхождении, что объясняло бы наличие у них этого бесценного дара. Откуда он происходит, из чего состоит, как проявляется – все необъяснимо. Это чудо природы. Похоже, многое зависит от личности, а личность состоит из достойных уважения качеств и больших недостатков. Прожив с такими разными личностями долгое время – посредством их книг, чтения биографий и писем, должен признать, что в целом они не были приятными людьми. С ними хотелось бы познакомиться, потому что, повторюсь, кроме Эмили Бронте, с ее патологической застенчивостью, все они были замечательными собеседниками. Но жить с ними никому не пожелаешь.

Я хочу закончить этот постскриптум несколькими выдержками из одной книги Уайтхеда, которую как раз перечитывал, когда писал эти строки. Мне кажется, они подводят итог тем размышлениям, которые приходили мне на ум во время работы над книгой.

«Людям требуется нечто, что заняло бы их на время, вырвало из привычной рутины. Великое искусство – больше, чем недолгая передышка. Оно способствует духовным приобретениям, проявляя себя тем, что дарит непосредственное наслаждение и одновременно просвещает внутренний мир. Это просвещение неотделимо от наслаждения и свершается через него. Оно преображает душу, настраивая ее на постоянное осмысление ценностей, лежащих за пределами предыдущего “я”».

А последнюю фразу можно применить как к авторам упомянутых книг, так и к самим книгам:

«Мы не должны, однако, ждать только одних достоинств. Следует довольствоваться даже просто чем-то настолько необычным, что нам становится интересно».

Точки зрения

Автор выражает благодарность издательству «Рутледж и Кеган Пол» за разрешение цитировать произведение профессора Дж. Робертсона «Жизнь и труд Гете», «Меркюр де Франс» – за разрешение цитировать «Письма к матери» Поля Леото, а также издательству «Джонатан Кейп» – за цитату из автобиографии Джона Марри «Меж двух миров».

Три романа, сочиненные поэтом

1

Думаю, следует объяснить читателю, почему именно теперь, когда все, что можно сказать о Гете, давно уже сказано, я решил писать эссе о его романах. Исключительно для собственного удовольствия; если и существуют причины более уважительные, мне они неизвестны.

В детстве я говорил по-французски лучше, чем по-английски. В юности провел год в Германии и слушал лекции в университете, учил немецкий. Читал стихи, но лишь по программе. Лирика Гете – первые стихи, прочитанные для души, и, наверное, поэтому, возвращаясь к ним теперь, я ощущаю тот же восторг, что и больше полувека назад. Я вижу не просто строки, но и мою юность в Гейдельберге: древний замок, дощатую тропу на Кёнигштуль, прекрасную долину Неккара, коньки зимой, катание на лодках летом; я вспоминаю бесконечные разговоры об искусстве и литературе, свободе воли и детерминизме, вспоминаю первую любовь, хотя, видит Бог, тогда не понимал, что это была она.

Именно в то время читал я романы Гете. А перечел снова лишь несколько лет назад, когда после долгого перерыва стал бывать в Германии.

Гете написал три романа: «Страдания юного Вертера», «Годы учения Вильгельма Мейстера» с продолжением и «Избирательное сродство». Самый значительный из них и самый интересный – «Годы учения Вильгельма Мейстера». Думаю, в Англии его теперь читают только студенты. Собственно, и причин-то читать немного. Вот разве что книга яркая и увлекательная, полная реализма и одновременно романтики; персонажи удивительные, совершенно живые и энергично выписанные, в романе немало великолепно сделанных сцен и даже две комические, что у Гете редкость. Страницы «Вильгельма Мейстера» пересыпаны стихами – прекрасными и трогательными, как и вся лирика автора, да еще там есть рассуждения о Гамлете, которые многие выдающиеся критики признали весьма тонким анализом неоднозначного характера принца датского… Ну и тема романа представляет несомненный интерес. Если вопреки всем достоинствам роман в целом неудачный, то лишь оттого, что автору, несмотря на его гений, мощь ума и знание жизни, недоставало особого дара, чтобы стать не только великим поэтом, но и великим романистом.

Если меня спросят, что это за особый дар, ответить я не смогу. Очевидно, романисту следует быть в некоторой степени экстравертом, иначе у него не появится стремления выразить себя; а умственных способностей ему потребно не более чем, скажем, хорошему врачу или юристу. Он должен излагать материал достаточно эффектно, чтобы удерживать внимание читателя. Автор не обязан любить своих персонажей (нельзя так много от него требовать!), но обязан испытывать к ним глубочайший интерес. У него также должен быть дар сопереживания, который позволит ему поставить себя на их место, думать их мыслями, чувствовать их чувствами. Вероятно, страшный эгоист Гете потерпел поражение именно потому, что ему недоставало перечисленных качеств.

Здесь я не намерен излагать целиком биографию Гете, но, поскольку он заявил, что почти во всех сочинениях, кроме научных трудов, тем или иным образом раскрывает самого себя, упомяну кое-какие события из его жизни.

Едва Гете исполнилось двадцать, он поступил в Страсбургский университет изучать юриспруденцию – специальность, навязанную ему отцом.

Юный Гете был весьма хорош собой – настолько хорош, что люди, знакомясь с ним, буквально терялись. Стройный, ростом чуть больше среднего, он казался еще выше благодаря прекрасной осанке. Смуглая кожа, густые, вьющиеся от природы волосы, прямой, довольно крупный нос, красивые полные губы; особенно поражали его волшебные карие глаза с необычайно большими зрачками. Очень живой, неотразимо обаятельный. Дети его обожали, он же мог часами с ними возиться и рассказывать сказки.

Когда Гете прожил в Страсбурге несколько месяцев, приятель-студент пригласил его на два-три дня к своему хорошему знакомому, пастору Бриону, который с женой и двумя дочерьми проживал в двадцати милях от Страсбурга в Зезенгейме. Гете согласился; приняли их там хорошо. Одну из дочерей пастора звали Фридерика. Гете влюбился в нее с первого же взгляда. Она тоже – разве могла она устоять? Ей не доводилось встречать никого столь красивого, обаятельного, столь изящного. В Страсбурге лет десять как вошел в обиход новомодный танец вальс, полностью вытеснивший менуэт и гавот. Гете умел его танцевать и смог научить Фридерику, чем еще больше ее пленил. Ему же в девушке нравилось все: светлые волосы и голубые глаза, простое обращение, домовитость, крестьянское платье, которое так ей шло… Сорок лет спустя, когда Гете, диктуя мемуары, описывал этот роман, голос его дрожал.

Какое-то время влюбленные упивались счастьем. Гете посвятил Фридерике несколько стихотворений; многие из них утеряны, зато сохранившиеся дают полное представление о степени его страсти. Неизвестно, сколь далеко зашли их отношения. Утверждают, что мысль о женитьбе Гете даже не посещала. Возможно, это правда. Уже тогда в юноше было развито чувство сословных различий, очень характерное для него в зрелые годы. Он принадлежал к состоятельному и уважаемому семейству, и, конечно же, отец, от которого он полностью зависел, человек суровый и важный, никогда не позволил бы ему жениться на дочери бедного деревенского священника. Однако Иоганн был молод и влюблен. Мужчина, как известно, под влиянием страсти дает обещания, о которых склонен потом, когда страсть утихнет, забывать. И удивляется, если женщина принимает их всерьез и помнит. Гете, вероятно, говорил Фридерике слова, давшие ей основание думать, будто он намерен жениться.

В конце концов случай напомнил Гете, что Фридерика, несмотря на все ее очарование, – лишь простая деревенская девушка. У Брионов были в Страсбурге родственники, о которых Гете довольно снисходительно упоминает как о «почтенных семьях с хорошей репутацией»[79]. Фридерика и ее сестра Оливия приехали к ним погостить. Девушкам оказалось нелегко привыкнуть к городскому образу жизни. Они, словно служанки, ходили в крестьянских платьях, а их кузины, которые одевались по французской моде и, видимо, стеснялись бедных родственниц, ничем не пытались им помочь. Фридерика принимала неловкую ситуацию довольно спокойно, а вот Оливия была глубоко оскорблена. Визит получился крайне неудачный.

«Наконец они уехали, – писал Гете, – и у меня точно камень свалился с сердца, потому что мое состояние было среднее между состоянием Фридерики и Оливии; я не был так страстно взволнован, как последняя, но и не чувствовал себя так приятно, как первая».

История не слишком веселая, зато вполне поучительная. Если Гете и думал о женитьбе, этот случай показал ему: о браке не может быть и речи.

Он решил, что им следует расстаться. Подготовка к экзаменам стала удобным предлогом посещать Зезенгейм не так часто. Получив степень, Гете через три недели отправился домой. Однако он не устоял и поехал в последний раз повидаться с Фридерикой. Прощание вышло тяжелое. «Когда, сидя верхом, протянул ей на прощание руку, у нее слезы стояли в глазах, и у меня самого было очень тяжело на душе». Расставание, по словам Гете, едва не стоило ей жизни, а ему, по-видимому, не хватило смелости объявить, что расстаются они навсегда. Он отважился сказать это лишь в письме. Ответ Фридерики, пишет Гете, разорвал ему сердце. «Только теперь понял я, какую потерю она понесла, и не видел никакой возможности возместить или хотя бы смягчить эту потерю».

Довольно кисло он прибавляет, что если девушка в такой ситуации порвет с возлюбленным, то ее можно оправдать, мужчине же оправдания нет. «Я глубоко ранил прекраснейшее сердце, и вот наступила эпоха мрачного раскаяния, которая, при недостатке привычной, освежающей любви, была в высшей степени мучительна, даже невыносима. Но человек хочет жить; и потому я стал принимать искреннее участие в других…»

В молодости чужие страдания переносишь с изрядной стойкостью; Гете же повезло вдвойне: когда совесть твердила ему, что он заставил Фридерику страдать, он находил утешение в поэзии: «Я продолжал обычную поэтическую исповедь, чтобы путем этого самобичевания удостоиться внутреннего отпущения грехов. Обе Марии в «Геце фон Берлихингене» и в «Клавиго»[80] являются результатом таких покаянных размышлений».

Соблазнил ли Гете Фридерику? Мы уже не узнаем. Можно предполагать, что, не будь у них ничего более серьезного, чем неистовый флирт, совесть не терзала бы его столь упорно. Вероятно, Гете думал о муках Фридерики, когда написал прекрасную и трогательную песню, начинающуюся со строк: «Meine Ruh’ ist hin, Mein Herz ist schwer»[81]. Возможно, именно мучительные угрызения совести помогли ему, столь восприимчивому и чувствительному, придать впоследствии бессмертной трагической истории Гретхен такую выразительность. Впрочем, об истоках этого величайшего произведения строили немало догадок.

Вскоре Гете мог сказать, что сердце его свободно и никому не принадлежит.

2

Роман «Страдания юного Вертера» родился из другой влюбленности Гете. Примерно через шесть месяцев после отъезда из Страсбурга и разрыва с Фридерикой он отправился в Вецлар – завершить свое юридическое образование. Там ему довелось танцевать на балу с девушкой по имени Шарлотта Буфф. Она была просватана за некоего Иоганна Христиана Кестнера. Гете сразу в нее влюбился. На следующий день он нанес ей визит, и скоро они стали видеться ежедневно. Они вместе совершали прогулки; Кестнер в свободное от работы время их сопровождал. Это был очень порядочный молодой человек, довольно практичный и необычайно терпеливый, однако понятно, что порой, несмотря на все добродушие, внимание Гете к его суженой вызывало у него досаду. Он писал в дневнике: «Когда я заканчиваю работать и иду к своей невесте, всякий раз вижу там доктора Гете. Он влюблен в нее, и хотя он и философ, и мой хороший приятель, ему явно не нравится, что я прихожу приятно провести время в обществе моей девушки. А я – хоть тоже его хороший приятель – недоволен, что он развлекает ее и остается с ней наедине». Несколько недель спустя: «Гете получил от Лоттхен выговор. Она сказала ему, что он может рассчитывать исключительно на ее дружбу. Он был очень бледен и подавлен. И вышел пройтись».

Гете пробыл в Вецларе все лето; он искал в себе силы расстаться с Лоттой, но так и не решился; лишь осенью он собрался с духом. Последний вечер в Вецларе он провел с Лоттой и Кестнером, не сообщая им о намерении уехать, а наутро отбыл. Лотте он написал отчаянное письмо, заставившее ее пролить слезы.

Гете вернулся во Франкфурт и там несколько недель спустя узнал новость: его вецларский знакомый по фамилии Иерузалем покончил с собой из-за несчастной любви. Гете немедля написал Кестнеру и попросил сообщить все подробности, которые потом тщательно записал.

«Тут сразу нашелся план для Вертера, – пишет он в автобиографии, – целое со всех сторон собралось воедино и образовало твердую массу, подобно тому, как вода в сосуде, стоящая на точке замерзания, от малейшего сотрясения моментально превращается в твердый лед. Удержать это неожиданное приобретение, представить себе произведение столь значительного и разнообразного содержания и выполнить его во всех частях, все это было для меня теперь особенно важно, потому что я опять попал в мучительное положение, которое подавало мне еще менее надежды на улучшение, чем в первый раз, и не предвещало ничего, кроме недовольства и даже неприятностей. – Это сказано по поводу его очередной влюбленности. Дальше Гете пишет: – Весьма приятное ощущение, когда в нас начинает пробуждаться новая страсть, в то время как старая еще не угасла.

Так при закате солнца мы с удовольствием видим на противоположной стороне неба восходящую луну и радуемся двойному блеску обоих небесных светил».

Молодая женщина, давшая повод для столь поэтичного сравнения, звалась Максимилианой фон Ларош. Гете писал ее матери: «Пока я жив, мне нужна будет Макс, и мне достанет дерзости ее любить». Однако девушку уже просватали за некоего Петера Брентано, торговца сельдью, маслом и сыром, жившего во Франкфурте и бывшего на много лет старше невесты. Неравный брак состоялся. Гете много часов проводил в обществе Максимилианы. Правда, Петер Брентано оказался не столь покладистым, как Иоганн Кестнер, и вскоре Гете перестали принимать.

По словам поэта, весть о трагической кончине Иерузалема и дала ту искру, от которой вспыхнуло его воображение, и он написал «Страдания юного Вертера». Гете быстро понял: несчастная любовь к Лотте Буфф, самоубийство Иерузалема вместе с тем, что его вызвало, – вот готовый материал для романа.

Гете и сам порой заигрывал с мыслью о самоубийстве. «Заигрывал» – это слово употребил в книге «Жизнь Гете» Джордж Генри Льюис (даже теперь, спустя сто лет, книга читается с интересом), и, я бы сказал, употребил верно. Правда, в автобиографии, написанной пятьдесят лет спустя, Гете заявил, что испытывал настоящие муки и страшное искушение покончить с собой; никто не знал, скольких усилий ему стоило не поддаться. Рискну предположить, что, как и все люди, в том числе и выдающиеся, вспоминая прошлое, он вполне мог преувеличивать. Молодой Гете был силен духом, отличался живостью и добродушием нрава, но, как многие другие, расплачивался за то периодами депрессии. Одно время он клал у изголовья кинжал и подумывал о том, как вонзит его себе в сердце.

Конечно, подобные фантазии посещают многих молодых людей в минуты уныния. Гете слишком любил жизнь, чтобы с ней расстаться. А чувства, которые им то и дело овладевали, можно было с успехом использовать для описания переживаний своего героя. Наконец он начал писать роман и прибег к эпистолярному жанру, ставшему популярным благодаря произведениям Ричардсона и «Новой Элоизе» Руссо. Начинающему беллетристу легче всего писать именно так. Теперь этот жанр не в моде, но у него есть свои достоинства, из которых не последнее – убедительность излагаемых фактов в глазах читателя.

Сюжет «Вертера» можно рассказать в нескольких строках. Молодой человек приезжает в некий город (разумеется, Вецлар) и на сельской вечеринке знакомится с красивой барышней. Он влюбляется, узнает, что она уже просватана, и все же любит ее до безумия и с трудом заставляет себя уехать. Через некоторое время возвращается, влекомый чувством, и обнаруживает, что она замужем и счастлива. Страсть не уменьшилась, напротив, лишь усилилась и поглотила его полностью: теперь ничто в мире, кроме нее, не имеет значения. Наконец, поскольку надеяться ему стало не на что, а жизнь без возлюбленной сделалась невыносимой, он застрелился. Роман, хотя и достаточно короткий (его можно прочитать за пару часов), состоит из двух частей. Книга первая завершается отъездом Вертера, а вторая начинается с возвращения и оканчивается смертью.

Первая книга, как увидит читатель, прочтя мой рассказ о пребывании Гете в Вецларе, довольно точно описывает реальные события. Гете наделил Вертера собственным обаянием, веселостью, чувством юмора, восприимчивостью, простотой обращения и любовью к природе. По сути, то был очень привлекательный автопортрет. Гете сочинил идиллию, проникнутую поэзией долгих летних дней и лунных ночей в прекрасной сельской местности. Вы понимаете, как добры и честны ее простые обитатели; у вас возникает ощущение Gemütlichkeit[82], присущего старинной Германии. Вы сочувствуете Лотте (Гете дал своей героине имя Шарлотты Буфф) – такой доброй, нежной, милой и такой прекрасной хозяйке. Вы сочувствуете ее терпеливому и спокойному нареченному, которого Гете назвал Альбертом, и сочувствуете Вертеру с его безнадежной любовью.

Первая книга восхитительна. Она явно автобиографична. Вообще автобиографическое повествование, написано ли оно от первого лица, или от третьего, искажено неисцелимой фальшью. Фальшь не в том, что автор старается вывести себя более умным, смелым и привлекательным, чем в действительности, более одаренным или красивым; это его право, ведь он пишет беллетристику, а не исторический очерк. Фальшь в том, что он опускает одну из важнейших черт, определяющих его личность, – свои творческие способности. Дэвид Копперфилд, например, стал писателем, притом успешным, но это не главный элемент повествования, а случайное стечение обстоятельств. Несмотря на место, которое оно занимает в истории, рассказанной Диккенсом, Дэвид мог вполне стать чиновником или учителем. Известно, что, когда Гете был в плачевных обстоятельствах, или чувствовал себя несчастным, или его мучила совесть, за утешением он обращался к поэзии. Иоганн имел склонность безумно влюбляться в любую очаровательную девушку, однако его ум занимали пьесы и стихи, и, думаю, для его сердца они значили больше, чем бурные, но эфемерные страсти. Может, он даже слегка досадовал на вмешательство любви в то, что считал главным своим занятием, – творчество.

Вертер, выведенный в первой книге, не испытывает побуждений к самоубийству. Он человек общительный, приятный, но довольно поверхностный. Когда он наконец заставляет себя покинуть Вецлар и Лотту, то ищет утешения у друзей, в писании стихов и в новой любви. То есть делает именно то, что и сам Гете.

Вторая книга – чистый вымысел. Вертер уже не тот, каким мы его знали. Он совершенно другой человек. Когда я это заметил, то решил, что сделал интересное открытие, и был весьма доволен собой. Однако как-то я случайно прочел рассказ о визите Крэбба Робинсона к матери Гете. В ходе разговора она упомянула, что Вертер из первой книги – сам Гете, а Вертер из второй – нет. О прославленном романе много писали и наверняка рассматривали этот очевидный факт. Откровенно говоря, он просто бросается в глаза. Гете, конечно, с самого начала решил, что Вертер покончит с собой, и, дабы подготовить читателя, заранее выводит сцену, где Вертер, Лотта и Альберт обсуждают оправданность самоубийства. Лотту и Альберта ужасает сама мысль о таком поступке, зато Вертер доказывает, что, когда жизнь становится невыносимой, смерть – единственный выход. По его мнению, при определенных обстоятельствах это неизбежный и смелый поступок, который следует не осуждать, но восхищаться им.

Интуиция Гете, несомненно, подсказала ему, что выведенный им в первой книге герой, которого он наделил собственным жизнелюбием, вряд ли прибегнет к самоубийству. Следовало создать такого, который склонится к самоубийству неизбежно. Так автор и поступил. Вертеру из второй книги предстояло стать совершенно не таким, как Вертер из первой.

Вскоре после отъезда из Вецлара Вертер по настоянию друзей решает занять должность секретаря посольства при некоей судебной палате. Теперь нам показывают другого героя – раздражительного, нетерпимого, высокомерного и весьма обидчивого. Его начальник желает, чтобы Вертер составлял письма так, как хочется ему, начальнику, и когда Вертер пишет, как сам считает нужным, посланник возвращает письма и, к сильнейшему негодованию секретаря, требует переписать. В то время у образованной молодежи была своего рода идея фикс – использование инверсии; это как бы добавляло стилю изящества. Вполне логично, что посланник, опытный в делах муж, полагал инверсию в официальных документах неуместной и желал, чтобы они составлялись согласно канцелярским штампам, к коим он привык, а не на языке изящной прозы. Вскоре отношения между начальником и подчиненным совершенно портятся.

Затем происходит инцидент, имеющий несчастные последствия. Вертер сводит знакомство с неким высокопоставленным чиновником, и чиновник приглашает его на обед. В тот вечер он дает прием для местной знати и после обеда отправляется встречать гостей. Вертер его сопровождает. Как человек незнатный, он не получил приглашения на прием. Вот начинают прибывать гости – принцы, графы, бароны с супругами, и Вертер сразу замечает, что на него смотрят с удивлением. Его присутствие на этом сборище избранных уже вызывает толки, однако с удивительным отсутствием такта он остается на месте. Через некоторое время одна из самых высокопоставленных дам выражает хозяину недовольство; тот достаточно деликатно просит Вертера удалиться. Нам такое может показаться вопиюще оскорбительным, однако следует помнить, сколь велика была в тогдашней Германии бездна меж средним классом и аристократией. По городу быстро расходится слух, что Вертер проявил неслыханную наглость и что хозяин дома его выставил. Вертер жестоко унижен и неделю спустя подает в отставку.

Некий князь, принимавший участие в судьбе молодого человека, проникается к нему жалостью и приглашает в свое поместье – провести там всю весну. Вертер так и поступает, но через несколько недель приходит к выводу, что у него с князем нет ничего общего. «Ему нельзя отказать в уме, но уме весьма заурядном. Его общество занимает меня не больше, чем чтение хорошо написанной книги». Высокомерный юнец!

Вертер решает уехать и направляется в город, где живут Лотта и Альберт, теперь уже супруги. Альберт не слишком рад его появлению. Дела вынуждают его то и дело покидать жену; хотя открыто он не возражает, ему не хочется, чтобы Вертер проводил с Лоттой много времени. Гете очень тонко описывает чувства Лотты. Она понимает: Альберту не нравятся визиты Вертера, и будет лучше, если молодой человек оставит их в покое, но отослать его прочь ей не хватает решимости. Лотта любит и уважает мужа, однако неравнодушна к Вертеру.

Приближается Рождество. Альберт опять в отъезде. Лотта заставила Вертера дать слово, что в отсутствие Альберта он не будет искать ее общества. Когда он все же приходит, то получает суровый выговор. Наступает вечер; не желая оставаться с гостем наедине, Лотта посылает неким знакомым записку с приглашением. Они заняты и прийти не могут. Вертер принес с собой книги, и Лотта предлагает ему почитать вслух. Он читает свои переводы из Оссиана. Растроганная его чтением, Лотта плачет. Ее слезы потрясают Вертера, и он, рыдая, хватает ее в объятия и страстно целует. Обуреваемая и гневом, и любовью, Лотта отталкивает его. «Это не повторится! – восклицает она. – Вы больше меня не увидите, Вертер!»

И, бросив на несчастного взгляд, исполненный любви, она удаляется и запирается в соседней комнате.

На следующий день Вертер пишет Лотте душераздирающее письмо, в котором рассказывает о намерении покончить с собой. Теперь он наконец знает, что Лотта его любит. «Она моя! Да, Лотта, ты моя навеки». Узнав от слуги о возвращении Альберта, Вертер посылает ему записку с просьбой одолжить пистолеты, поскольку намерен отправиться в путешествие. У Альберта, как легко предположить, эта новость вызвала облегчение. Он отослал пистолеты, а ночью Вертер застрелился. Среди его бумаг нашли письмо к Лотте.

Таков кратко сюжет «Страданий юного Вертера». Последние страницы романа трогают даже современного читателя.

Книга была издана и имела успех, какого не имел, наверное, никакой другой роман. Ее повсюду читали, повсюду обсуждали и повсюду ей подражали. «Вертера» перевели на десятки языков. Единственные, кто принял книгу довольно холодно, были Кестнер и Лотта. Никто не сомневался, что именно они стали прототипами героев. Кестнер справедливо почувствовал себя обиженным: его вывели как простоватого, не слишком умного малого, недостойного своей очаровательной жены, которая, как оставалось предположить, влюблена в Гете. Многих интересовало, сколько в книге правды и сколько вымысла. Кестнер написал автору возмущенное письмо. Гете ответил высокомерно: «Если бы вы могли чувствовать хотя бы тысячную долю того, что мой «Вертер» принес тысячам сердец, вы бы не стали подсчитывать, во что он обошелся вам».

Современному читателю трудно понять, отчего книга вызвала такую сенсацию. Думаю, она просто соответствовала тогдашнему, как теперь говорят, общественному настроению. В атмосфере уже витал романтизм. Труды Руссо переводились на разные языки и читались запоем. Влияние их было огромно. Немецкой молодежи претили узкие приземленные рамки века Просвещения и черствость ортодоксальной религии, ничего не дающей сердцу, жаждущему необъятного. Руссо предложил молодым как раз то, к чему они стремились. Они были готовы вслед за ним уверовать, что чувство важнее рассудка, и ставили побуждения сердца превыше колебаний разума. Они взращивали в себе сентиментальность – это считалось признаком высокой души. Они презирали здравый смысл – он показывал отсутствие чувств. Их эмоции были неуправляемы; и мужчины, и женщины по малейшему поводу проливали потоки слез. Письма – даже люди постарше – писали до крайности слащавые. Виланд, поэт и ученый, на пятом уже десятке начинает письмо к Лафатеру, называя его ангелом Божиим, и заканчивает так: «Если бы я мог провести с вами три недели! Но я заранее чувствую, что вы станете мне слишком дороги. Я могу буквально заболеть от любви к вам и умереть, если мне придется снова вас покинуть». Немецкий комментатор этих излияний сухо замечает, что Виланд часто навещал друзей и покидал их, отнюдь не болея от любви и не умирая.

Таковы были тогдашние настроения; неудивительно, что «Страдания юного Вертера» столь увлекли читателей. Их трогала безнадежность молодой страсти; то, что Вертер, измученный узостью земной юдоли, вынужден искать освобождения в смерти, наполняло их нежные сердца восхищением и трепетом. Вертер прославил своего создателя, и еще немало лет Гете, который продолжал много писать, был в первую очередь известен как автор этой книги. Он прожил долгую жизнь, но никогда больше не видел такого невероятного успеха.

3

Роман «Страдания юного Вертера» вышел осенью 1774 года. Как-то раз к Гете пришел некий майор Кнебель – воспитатель двух юных веймарских принцев. Он принес послание от своих воспитанников, желавших познакомиться с прославленным писателем. Знакомство состоялось, и два мальчика, старшему из которых не исполнилось и восемнадцати, были очарованы.

Вскоре после этого один знакомый пригласил Гете на прием, который давала некая фрау Шенеман, вдова богатого банкира. У нее был единственный ребенок, дочь – светловолосая, голубоглазая; когда Гете вошел в комнату, девушка играла на пианино. По своему обычаю, он тут же влюбился. Она тоже его полюбила. Их взаимное увлечение не нравилось ни ее семье, ни его. Лили Шенеман принадлежала к верхушке франкфуртского общества, и ей как богатой наследнице надлежало заключить более выгодную партию. Дед Гете был портным; он женился на вдове трактирщика и всю оставшуюся жизнь занимался прибыльным ремеслом своего предшественника. Его сын, отец Иоганна, изучал право и получил почетную должность имперского советника, благодаря которой и приобрел положение в обществе, но недостаточно высокое, чтобы попасть во франкфуртский высший свет. Суровый и черствый, он категорически возражал против того, чтобы сын в качестве молодой жены привел в дом светскую модницу.

Лили шел семнадцатый год – естественно, ей хотелось наслаждаться всеми радостями своего возраста. Она любила танцевать, ей нравились приемы и пикники. Гете отчасти осознавал, что такая развеселая жизнь не для него, но любовь застилала ему глаза. Он писал Лили стихи – едва ли не лучшие в своей жизни; в них, однако, не слышалось той юношеской порывистости, что в стихах, посвященных Фридерике. Они говорят скорее о нерешительности. Гете не был уверен в себе – и в Лили. Несмотря на возражения обеих семей, они все же объявили о помолвке. Однако уже тогда Гете начал беспокоиться. Ему было двадцать шесть, он отлично понимал свои возможности, и его интерес к жизни был огромен. Гете не желал остепениться.

И вот, после тревожных, надо полагать, размышлений, и если он подумал о чувствах Лили, то и угрызений совести Гете решил отказаться от этой любви. Исполнить решение, как он сам считал, помог счастливый случай. Во Франкфурт прибыли двое знатных молодых людей – графы Штольберги, ярые поклонники поэта. Они направлялись в Швейцарию и пригласили с собой Гете. Он согласился. Они выехали, надев костюмы, какие всегда носил Вертер и в каком просил себя похоронить: синий фрак, желтые панталоны и жилет, ботфорты, серые круглые шляпы, сапоги.

Гете пустился в путь, не предупредив Лили, не сказав ей ни единого слова прощания; и девушка, и ее близкие были, разумеется, возмущены. Поступок по меньшей мере невежливый. В том, как Гете обращался с людьми, иногда проглядывала жестокость. Удивительно, но он не чувствовал, какую боль причиняет другим.

Молодые люди прибыли в Швейцарию и любовались тамошними красотами, однако Гете не удалось забыть Лили. Из тех трогательных строк, что он написал, мы видим, как страстно он ее жаждет. В этом отношении поездка не удалась.

Он вернулся во Франкфурт. Из сохранившихся свидетельств не ясно, считали ли Иоганн и Лили себя помолвленными. Встречались они довольно часто и все еще были влюблены. Следовало что-то делать; отец Гете, желая окончательно разорвать их отношения, предложил сыну отправиться в длительную поездку по Италии. Гете давно об этом мечтал и охотно принял предложение. Пока он готовился к путешествию, молодой герцог Веймарский, который только что женился на принцессе Гессен-Дармштадтской, вместе с супругой проезжал через Франкфурт по пути домой. Он сердечно пригласил Гете провести в Веймаре несколько недель. Соблазн оказался велик, и вопреки протестам отца, не желавшего, чтобы его сын водился с коронованными особами, приглашение было принято и назначен день отъезда. Неизвестно, хватило ли Гете учтивости предупредить Лили об отъезде на этот раз. О ее чувствах мы можем судить по эпизоду, описанному Гете в автобиографии. Однажды ночью, незадолго до отъезда, он гулял по улицам и забрел под окна Лили. Она играла на пианино и пела песню, которую он сам сочинил для нее меньше года назад.

«Мне показалось, что она пела ее выразительнее, чем когда-нибудь, – писал он. – …Когда она допела до конца, я заметил по тени, которая падала на шторы, что она встала и начала ходить по комнате; но напрасно старался я уловить через плотную ткань очертания ее милого существа. Только твердое решение удалиться, не тяготить ее своим присутствием, действительно отречься от нее… могло побудить меня уйти от ее очаровательной близости».

Полтора года спустя Лили удачно вышла замуж за богатого банкира.

Гете приехал в Веймар с намерением пробыть там не больше месяца или двух; если не считать нескольких поездок, он провел там всю оставшуюся жизнь. Молодой герцог был в восторге от поэта, и они сделались неразлучны. Они вместе пили, вместе охотились, волочились за хорошенькими крестьянками. Приближенные герцога, видя, как беспутный поэт сбивает с толку их господина, в душе желали Гете убраться. Герцог же и подумать не мог о расставании. Чтобы удержать приятеля, он предложил ему занять государственную должность, к которой, разумеется, прилагалось жалованье и еще дом на берегу реки.

Герцог поступил умно, убедив Гете поселиться в Веймаре: тот был человек энергичный, сведущий и изобретательный. Со временем у него появлялось все больше обязанностей, и справлялся он с ними на редкость хорошо. Принято считать, что Гете, поддавшись на уговоры герцога, совершил роковую ошибку. Ему, великому поэту, пришлось выполнять работу, которую мог бы делать любой хорошо образованный чиновник. Так-то оно так, однако не следует забывать о его тогдашних обстоятельствах. Гете шел двадцать седьмой год, у него была невероятная тяга к развлечениям, и ему хотелось получать от жизни все. Он осознавал свое скромное место в обществе – так не будем осуждать его слишком сурово за то, что ему льстило внимание особ столь высокого ранга. Разумеется, ему захотелось вступить в мир, в корне отличный от франкфуртского бюргерского мирка. Отец лишил его содержания. Тогда, как и теперь, прокормиться сочинением стихов было невозможно. Литераторы шли в наставники к отпрыскам знатных семейств или занимали низкооплачиваемые должности в университетах. Шиллеру на пике популярности, чтобы заработать на жизнь, приходилось переводить с французского.

Не знаю, какой жизненный путь уготовили бы для Гете люди, сурово осуждавшие его за то, что он опустился до службы у какого-то немецкого князька. Лично я не перестану повторять: ни один писатель не мечтает голодать в мансарде.

Гете, как и положено, продвигался по службе и вскоре после того, как ему исполнилось тридцать, фактически возглавил правительство герцогства. Герцог испросил для него у императора дворянский титул. Отныне поэт именовался господин тайный советник фон Гете.

Прожив в Веймаре несколько месяцев, Гете опять влюбился. На сей раз объектом страсти поэта стала дама семью годами старше его – баронесса Шарлотта фон Штейн, супруга герцогского обершталмейстера. Она уже родила семерых детей; правда, только трое из них выжили.

Шарлотта была не красавица, зато стройна, изящна и умна. Гете радовался, что встретил человека, с которым мог говорить на любые интересующие его темы и в котором обрел внимательного слушателя. Поэт, как всегда, был полон страсти и нетерпения, но фрау фон Штейн более нуждалась в друге, чем в любовнике, и целых четыре года не поддавалась на его ухаживания.

Как-то раз Гете уговорил герцога пригласить в веймарский театр знаменитую актрису Корону Шретер. Он написал пьесу «Ифигения». Когда пьесу играли при дворе, роль Ифигении исполняла Корона Шретер, а роль Ореста – сам Гете. По мнению публики, столь эффектной пары на сцене еще не бывало. Фрау фон Штейн, видимо, решила, что красивая и умная актриса может увести у нее поклонника, и, желая удержать Гете, стала его любовницей. Следующие четыре или пять лет пара наслаждалась счастьем.

4

Сценой Гете увлекался с ранней юности. Бабушка устроила для него кукольный театр, и мальчик исполнял перед восхищенной детворой и взрослыми пьесы собственного сочинения. В Веймаре в моду вошли любительские спектакли. Гете был отличным приобретением для герцогского театра. В труппу входили члены герцогского семейства, несколько способных придворных и одна-две профессиональные актрисы. Труппа выступала не только в Веймаре, но и в усадьбах соседей-вельмож. Декорации и реквизит грузили на мулов, актеры ехали верхом. За представлением – на открытом воздухе или в зале дворца – следовал ужин, а потом актеры отправлялись домой. Наверное, эти волнующие поездки, веселая суета напомнили Гете о намерении создать роман, который он, как говорят, начал писать еще во Франкфурте. В дневнике он впервые упоминается в 1779 году. Роман должен был называться «Театральное призвание Вильгельма Мейстера». Писать его Гете начал лишь два года спустя. Схема, которую он избрал, довольно стара – думаю, ровесница «Сатирикона» Петрония – и популярна. В Европе она вошла в моду благодаря испанскому плутовскому роману. Ею успешно пользовались Лесаж в романе «Жиль Блаз», Генри Филдинг в «Истории Тома Джонса», Смоллетт в «Путешествии Хамфри Клинкера». Суть ее в том, чтобы выгнать героя из дому и заставить бродить по градам и весям, переживая превратности судьбы, а под конец женить на красивой девушке с хорошим приданым. Преимущество такой схемы состоит в том, что автору легко вводить новых персонажей, подвергать героев более или менее опасным приключениям и благодаря множеству событий привлекать и удерживать внимание читателя. Роман задумывался в двенадцати книгах. Гете написал первую, затем, после двухлетнего перерыва, вторую и третью. Дальше из-под его пера выходило по книге в год – и так до шестой. Странный способ писать романы. Большинство авторов, сочиняя беллетристическое произведение, так погружаются в работу, что ни о чем другом думать не способны, и если приходится от усталости отложить на сегодня перо, им невтерпеж дожидаться следующего дня, чтобы снова приняться за дело – ведь время уходит! Гете же явно умел после годового перерыва не потерять нить повествования, словно он оторвался от работы всего несколько часов назад. И вот глава идет за главой плавным чередом, и кажется, будто вся история уже давно у автора в голове и, чтобы ее извлечь, нужны лишь усилия памяти.

Большинство театров в Германии в те времена были придворными. Для угождения публике, жаждущей одних только развлечений, управляющим приходилось добывать оперы, фарсы и драмы. Когда Гете взялся писать роман, он имел в виду одну мысль, очень в то время популярную: театр должен служить средством просвещения народа и потому важен для немецкой культуры. Главному герою книги Вильгельму Мейстеру после всяческих превратностей судьбы предстояло стать во главе театра и в качестве актера и драматурга создавать прекрасный национальный театр и писать пьесы, которые вознесут драматическое искусство его родины на одну ступень с английской и французской драмой.

Через какое-то время Гете начал тяготиться своим положением. Придворные церемонии и визиты с герцогом к другим правителям потеряли для него тот блеск, которым раньше их наделяли его мечты.

Светский круг Веймара, казавшийся молодому Гете столь блестящим, побуждавший его к умственной деятельности, теперь виделся убогим и провинциальным. Служебные обязанности стали обузой. Гете полюбил Шарлотту тридцатитрехлетней; теперь ей было за сорок, сорок три, если говорить точно. Это уже не романтическая связь с великосветской дамой, а лишь привычка, о которой все знают и с которой все смирились, привычка с пресным вкусом семейной жизни. Во фрау Штейн было что-то от наставницы. Она отшлифовала манеры Гете, ввела его в новый для него мир. Сделала из поэта придворного кавалера. Стихи, которые он ей писал, полны нежности и ласки, но говорят скорее об уважении и восхищении, нежели о бурной страсти.

Настал миг, когда Гете понял: нужно уехать, чего бы это ни стоило. Однажды в три часа ночи с ранцем и дорожной сумкой, в сопровождении слуги Гете под именем Иоганна Филиппа Мюллера, лейпцигского торговца, выехал в Италию. Шарлотте он не сказал ни слова.

Отсутствовал он почти два года.

По мнению некоторых, Шарлотта не была его любовницей. Так это или нет, теперь уже не важно. Думаю, все же была; недаром он скрыл от нее, что собирается уехать на неопределенный срок. Будь Шарлотта просто хорошим другом, человеком, которому он читал стихи, которому написал множество писем, с которым советовался, будучи в затруднении, чье мнение ценил, он непременно обсудил бы с ней свои планы. Она, вероятно, расстроилась бы, но поняла, что отъезд необходим для его духовного роста, для дальнейшего творчества. А вот любовнице вряд ли могло понравиться, что он ради блага своей души покинет ее на несколько месяцев, а то и больше. Вероятно, Гете боялся неприятной сцены и решил просто поставить Шарлотту перед фактом. Как я уже упоминал, поэт был довольно равнодушен к чувствам других. Более того, будь у них чисто платонические отношения, зачем ей встречать его по возвращении с подчеркнутой холодностью? Шарлотта не хотела слушать восторженных рассказов об Италии. Осыпала поэта упреками: как он мог оставить ее так надолго?! Напрасно Гете твердил, что вернулся только ради нее. Казалось, она совершенно не рада его видеть. К такому обращению Гете не привык. Он писал Шарлотте: «Откровенно признаюсь, что не могу более сносить такое обхожденье. Когда я был разговорчив, вы заставляли меня умолкнуть, когда я хранил молчание, упрекали в равнодушии, когда я был весел с друзьями – обвиняли в холодности и пренебрежении к вам. Вы следили за всяким моим взглядом, порицали мои жесты, мои манеры и постоянно заставляли меня чувствовать mal а mon aise[83]. О каком доверии и искренности может идти речь, если вы намеренно меня отталкивали?»

Все тщетно. Шарлотта так и не сменила гнев на милость, и с тех пор они встречались только на приемах.

Перед отъездом из Веймара Гете взялся за седьмую книгу романа, однако, хотя думал о ней постоянно – и в Италии, и после возвращения в Веймар, – писать не спешил. Рискну предположить, что он просто не знал, как продолжать. Он написал более половины книги, и конец был не за горами. Вильгельм уже управлял театром, и Гете наверняка понимал: помимо счастливого конца, типичного для авантюрного романа, ему нечего прибавить к сказанному.

Наверное, он оставил бы роман незаконченным, не посети его совершенно новая мысль, сулившая придать роману глубину, которой не было в первоначальном плане.

За восемь лет, минувших после бегства поэта в Италию, случилось много событий. Произошла Французская революция. Людовик XVI и его прекрасная супруга встретили смерть на эшафоте. Войска молодой Республики разбросали поднявших на них оружие австрийцев и захватили Рейнскую область. По-видимому, Гете догадывался, что человек будущего станет совсем не таким, как человек прошлого. Ему придется жить в другом, измененном мире. Когда в 1794 году Гете опять взялся за работу над романом, цель его была уже иной. Он хотел показать, какое развитие претерпевает личность героя под влиянием разных обстоятельств, прежде чем он, вооруженный силами, что даровала ему природа, посвятит себя благу своих собратьев. Темой романа стало не театральное искусство, а искусство жизни. Не уверен, что таковое существует, однако слова эти не кажутся мне бессмысленными. В других видах искусства, например, в живописи, среда накладывает ограничения, но жизнь ограничена только смертью; с нею она просто прекращается. В других видах искусства люди добиваются мастерства, а в жизни лучшее, что можно сделать, – хорошо выполнить плохую работу. Искусство – результат замысла, в жизни же почти всегда правит случай, и ее можно считать сплошной импровизацией.

Гете некоторое время перекраивал, переписывал и подправлял части старой рукописи, а потом опубликовал роман, но уже под другим названием: «Годы учения Вильгельма Мейстера».

5

Сюжет романа весьма сложен, и я могу поведать читателю лишь самую суть. Но сначала напомню: в восемнадцатом веке читателей интересовало в повествовании прежде всего действие. Они хотели удивляться неожиданным поворотам и не очень-то замечали, что повороты эти совершенно неправдоподобны. Чтобы вызвать неприятие, совпадения должны были быть уж совсем немыслимыми. Правдоподобие ввели писатели-реалисты девятнадцатого столетия; по их мнению, происходящее должно быть не просто вероятно, но неизбежно. Современный читатель – детерминист, а читатель восемнадцатого века не сомневался во всесилии Случая.

Вильгельм Мейстер – сын торговца, у которого есть партнер по имени Вернер. Предполагается, что Вильгельм и сын Вернера вместе пойдут по стопам отцов. В начале романа Вильгельм состоит в связи с хорошенькой актрисой Марианой, приехавшей во Франкфурт со странствующей труппой. Ему претит мысль продолжать отцовскую торговлю. Он очарован театром и сильно влюблен. Вильгельм мечтает жениться на Мариане и пойти на сцену, однако у него мало денег. У Марианы же имеется богатый покровитель, от милости которого она зависит. Узнав об этом, Вильгельм жестоко страдает и даже заболевает. По выздоровлении, возненавидев театр, он решает больше не иметь с ним ничего общего. Три года Вильгельм прилежно занимается коммерцией. Его отец вместе с партнером отправляют его собрать деньги с должников. Несколько дней он проводит в некоем городе и встречает актера Лаэрта и актрису Филину – они задержались там из-за отсутствия денег, потому что их труппа распалась. В город приезжает труппа акробатов и дает представление. Среди них девочка по имени Миньона. Именно для нее Гете написал самые известные свои стихи – «Kennst du das Land, wo die Zitronen blühеn»[84].

Вильгельм, видя, как Миньону избивает хозяин труппы, вступается за нее, дает негодяю взбучку и выкупает у него девочку за тридцать талеров. Акробаты уезжают; вскоре в городе появляется актерская чета, знакомые Вильгельма. Они намеревались присоединиться к труппе Лаэрта и Филины и теперь расстроены, узнав, что она распалась. Встреча с актерами возрождает в Вильгельме страсть к театру, и он решает дать им денег для покупки костюмов и реквизита, оставшихся от прежних владельцев. Однако эти деньги принадлежат предприятию отца, так что со стороны Вильгельма не очень-то честно ими распоряжаться.

К труппе постепенно прибиваются и другие актеры. Появляется таинственный арфист – худой седобородый старец, кутающийся в темное одеяние. Вильгельм, очарованный его игрой и песнями, просит арфиста вступить в труппу. Затем в трактир входит некий конюший, чтобы заказать комнаты для своего хозяина-графа с супругой, которые вот-вот прибудут. Они направляются в свой замок, где будут принимать князя, прославленного полководца – он намерен расположить ставку неподалеку от замка. И вот приезжают граф и графиня. Они приглашают актеров к себе, с тем чтобы развлечь высокого гостя театральным представлением. Вильгельма представляют графине, и он потрясен ее красотой, изяществом и благородством. Начинаются приготовления; Вильгельм решает сопровождать актеров в замок, отчасти ради прекрасной графини, отчасти желая поближе сойтись со знатными людьми. Он, как и Гете в свое время, считает, что только среди знати можно набраться культуры и хороших манер.

Нынче аристократия, доведенная до нищеты и утратившая власть, изо всех сил старается не пыжиться, а если у кого-либо из ее представителей хватает глупости напускать на себя важность, он становится посмешищем. Осмелюсь напомнить читателю, что во времена Гете по всей Европе и особенно Германии между дворянством и простонародьем лежала настоящая пропасть. Это были разные биологические виды. Дворянин не только ждал от низших уважения; он его и получал. Во всяком случае, формально он имел образование и лоск, а простолюдин в сравнении с ним был неотесанным мужланом.

Из уже знакомых нам персонажей самый интересный Филина. Это восхитительное создание – совершенно аморальное, но благородное, добросердечное и милое. Она ветреница, готова отдаться любому, кто ей приглянется, или тому, кто пощедрей. Она настоящая потаскушка, и автор ее осуждает и все равно не может не любить – столь она обворожительна. Он к ней нежен и снисходителен. Наверное, Гете понимал, что, несмотря на распущенность, она безгрешна. Филина с первого взгляда влюбляется в Вильгельма, однако он, молодой человек с высокими устремлениями, не обращает внимания на ее заигрывания.

Зато другой молодой человек, по имени Фридрих, поклонник Филины, совершенно ею покорен. После ссоры она его выгоняет, но через несколько дней, не в силах жить без своей чаровницы, Фридрих возвращается. К тому времени Вильгельм, не совсем все же равнодушный к кокетничанью Филины, готов поддаться соблазну, однако узнает, что она успела пленить графского конюшего и они намерены вместе поужинать. Вильгельм ревнует и злится – его обошли – и решает облить Филину презрением. Не без удовлетворения он узнает: Фридрих, который прислуживал за ужином, принеся рагу, вместо того чтобы поставить его на стол, вывалил на Филину и ее кавалера.

Актеры прибывают в замок под проливным дождем. Их размещают в заброшенном помещении без всякой мебели. Только Филина благодаря протекции конюшего получает комнату в замке. Ей удается втереться в доверие к графине, и та уже не может без нее обходиться. Именно благодаря Филине Вильгельм становится вхож к знатной госпоже. Графине импонируют его приятная внешность, обаяние, его способности. Вильгельм читает ей вслух, декламирует свои стихи. Такой же чувствительный, как и сам Гете, Вильгельм начинает влюбляться и склонен полагать, что и дама к нему неравнодушна. Филина все подмечает зорким глазом и, хоть и сама пыталась его завоевать, теперь изо всех сил старается свести этих двоих. Замечательная молодая женщина!

Прибывает князь с приближенными, все готовятся к празднествам. События описываются с живостью и юмором. Есть, например, прекрасное описание приема у графини, которое Гофмансталь очень успешно использовал в либретто к «Кавалеру роз». В замке Вильгельм знакомится с неким Ярно, приближенным князя. Он человек бывалый и умный. Ярно дает Вильгельму томик с пьесами Шекспира – для того это настоящее откровение.

Вдруг, казалось бы неожиданно, начинается война, и обитатели замка вынуждены его покинуть. Актеры получают вознаграждение и отправляются в путь. Ночью накануне отъезда Филина ведет Вильгельма к графине попрощаться и оставляет их наедине. Графиня дарит ему перстень, в котором спрятана прядь ее волос. Сами не понимая как, они вдруг оказываются в объятиях друг друга. Графиня вырывается с возгласом: «Если любите меня – бегите прочь!» И он бежит.

Актеры, надеясь получить ангажемент, направляются в богатый Гамбург, но по дороге на них нападают разбойники и отбирают все имущество. Вильгельм отважно сражается; его ранят выстрелом. Он теряет сознание, потом приходит в себя – голова его лежит на коленях Филины. Мимо проезжают пожилой господин и молодая женщина в сопровождении свиты. Увидев раненого, они останавливаются; женщина спешит оказать несчастному помощь, отдает ему плащ своего спутника. Даже тяжело раненный, Вильгельм потрясен ее красотой и растроган ее милосердием. Он сразу влюбляется, и с этой минуты Прекрасная Амазонка, как он ее называет, постоянно в его мыслях. Вильгельма доставляют в трактир в соседней деревушке, где, как оказывается, уже устроились прочие актеры. Филина уберегла свое имущество и все подарки графини, попросту говоря, ублажив главаря шайки. Это, разумеется, злит остальных, потерявших все, кроме того, что было на них надето. Обвиняют в случившемся Вильгельма (ведь именно он уговорил всех отправиться более короткой – и опасной – дорогой) и бросают его. С ним остаются арфист, Миньона и Филина. Филина самоотверженно ухаживает за раненым, и скоро тот начинает поправляться. Однажды утром он видит ее уснувшей в ногах его постели. Видя, что она просыпается, Вильгельм сам притворился спящим. Через день или два Филина, не сказав ни слова, уезжает.

Как ни печально, когда одинокий молодой человек отвергает заигрывания красивой, соблазнительной и притом не слишком добродетельной женщины, публика в большой восторг не приходит.

Гете говорил, что Вильгельм – яркий и любимый портрет его самого, но называл своего героя простаком. С ним соглашались и современники, и потомки. Карлейль, переводивший роман на английский, назвал Вильгельма тряпкой. Слово это незаслуженно обидное. Вильгельм добр и щедр, страдания других трогают его сердце. Он берет на себя заботу о Миньоне, с которой дурно обращался хозяин, и о беспомощном полубезумном арфисте. Он делает все посильное, чтобы облегчить страдания несчастной, но, следует признать, довольно надоедливой Аврелии – с ней читатель познакомится чуть позже.

Молодой и неопытный, Вильгельм дает себя обмануть презренным людям, которым, когда они нуждались, помогал деньгами. Его щедрость подкупает. Он еще и отважен: когда на актеров напали, Вильгельм храбро сражался, пока его не ранили. Многие герои романов завоевали сердца читателей, обладая куда меньшими добродетелями. Вольно же Карлейлю так порицать его за сдержанность.

Гете уже задолго до того вывел свой портрет в первой книге «Страданий юного Вертера», а также в двух пьесах – «Гец фон Берлихинген» и «Клавиго». Всем трем персонажам, как и Вильгельму, недостает силы воли. Они слабохарактерны, они рабы своих чувств. Остается заключить, что эти пороки Гете видел в самом себе. Он наделил Вильгельма собственными стремлениями, мыслями, чувствами и привычками. Гете любил декламировать свои стихи – любит и Вильгельм. Гете имел обыкновение глубоко изучать заинтересовавшие его предметы – таков же и герой. Гете дал ему свой темперамент, свои идеалы, свое желание совершенствоваться, любовь к искусству, свой поэтический дар и уязвимость перед женскими чарами. Вильгельм так же непостоянен, ему так же недостает упорства, он подвержен влиянию всех и каждого. Нельзя не признать, что порой с Вильгельмом нужно немалое терпение, чтобы не выйти из себя. И, как очень часто бывает, если автор – сам герой произведения, действует не столько он, сколько окружающие, в результате он остается в тени других персонажей, выписанных более объективно.

6

Вильгельм наконец выздоравливает и, все еще желая стать актером, направляется вместе с Миньоной и арфистом с Гамбург, где его приятель Зерло управляет театром. В Гамбурге Вильгельм получает письмо от Вернера-младшего, из которого узнает о смерти отца.

Вернер предлагает Вильгельму вложить деньги в общее дело, которым бы тот управлял. Мейстер отказывается. Его ответное письмо вызывает у Вернера определенное беспокойство. Я процитирую наиболее важные места.

«Достичь полного развития самого себя, такого, каков я есть, – вот что с юных лет было моей целью, моей смутной мечтой. Не знаю, как в других странах, но в Германии только дворянину доступно некое всестороннее, я сказал бы, всецело личное развитие. Бюргер может приобрести заслуги и в лучшем случае образовать свой ум; но личность свою он утрачивает, как бы он ни исхищрялся. Дворянин, поскольку он общается со знатнейшими вельможами, сам усваивает вельможные манеры, а так как перед ним распахнуты все двери, манеры эти входят у него в плоть и кровь, а так как осанка и вся его персона отличают его при дворе и в армии, то немудрено, что он кичится ими и не скрывает этого. Своего рода величавая грация в обыденных делах, беспечное изящество в делах серьезных и важных вполне пристали ему, показывая, что он нигде и никогда не теряет равновесия. Он – лицо общественное, и чем лучше выработаны его жесты, чем звучнее голос, чем рассчитаннее и ровнее все его поведение, тем совершеннее он сам. Если же он одинаков с высшими и с низшими, с друзьями и родными, то упрекнуть его не в чем, и желать, чтобы он был другим, не приходится. Пускай он холоден, зато рассудителен; пускай неискренен, зато умен. Раз в любую минуту он способен владеть собой, значит, больше нечего от него и требовать, а все прочие способности, талант, богатство только лишь добавления».

Я опущу три абзаца. Далее в письме говорится: «А непреодолимо влечет меня именно к тому гармоническому развитию моих природных свойств, в котором мне отказано рождением. После того как мы с тобой расстались, я немалого добился путем телесных упражнений, в значительной степени поборол свою обычную застенчивость и умею держать себя с достаточным достоинством. Точно так же усовершенствовал я свой голос и свою речь и могу, не хвалясь, сказать, что встречаю одобрение в обществе. И наконец, не стану скрывать, что во мне день ото дня растет желание быть лицом общественным, действовать и преуспевать на широком поприще. Сюда относится тяготение мое к стихотворству и ко всему, с ним связанному, а также потребность развить свой ум и вкус, дабы, наслаждаясь тем, без чего я не могу обойтись, мало-помалу научиться находить хорошим лишь по-настоящему хорошее и прекрасным – по-настоящему прекрасное. Теперь ты видишь, что обрести все это для меня возможно только на театре и что единственно в этой стихии дано мне свободно вращаться и развиваться. На сцене человек образованный – такая же полноценная личность, как и представитель высшего класса; дух и тело при всяком труде должны идти нога в ногу, и здесь я так же могу и быть и казаться, как в любом другом месте».

Иными словами, посвящая себя сцене, бюргер, играющий роли великих и благородных особ, способен приобрести культуру и манеры, присущие знатным людям от рождения. Но это может означать и большее: поскольку мы существуем в мире, который есть лишь видимость реальности, для нас непостижимой, то нет разницы – играть ли роли на подмостках театра или же на сцене, которую мы столь нелепо называем настоящей жизнью.

Теперь у Вильгельма есть деньги, и он собирается вместе с Зерло ставить пьесы. Зерло неохотно соглашается нанять странствующую труппу, с которой раньше путешествовал Вильгельм. Филина тоже с ними. Именно тогда она и говорит Вильгельму слова, вошедшие как минимум в один сборник цитат: «А коли я люблю тебя, что тебе до того?» На это Вильгельму нечего ответить. Филина становится любовницей Зерло. Первая пьеса, которую партнеры намерены поставить, – «Гамлет», и Вильгельму предстоит сыграть самого принца. Юмор у Гете ближе к сарказму, чем к веселью; в юности у него было пристрастие к розыгрышам.

Описывая постановку «Гамлета», Гете создал сцену высокой комедии, хотя, вероятно, такой задачи себе не ставил.

Вот и генеральная репетиция. После нее Вильгельм уходит к себе, начинает раздеваться и вдруг, к своему изумлению, видит у кровати пару женских туфель, принадлежащих, видимо, Филине. Тут он обращает внимание на слегка сдвинутый полог и делает вывод, что за ним прячется Филина.

– Встаньте, Филина! – кричит он. – Что это значит? Куда девались ваша рассудительность и благопристойность? Вам хочется, чтобы завтра мы стали притчей для всего дома?

Тишина.

– Я не шучу, – продолжает он, – таким шалостям я не пособник.

Ни звука, ни движения. Он отдергивает полог, а кровать пуста! Вильгельму неприятно, что противная девчонка его одурачила.

На следующий вечер состоится премьера. Публика в восторге от игры Вильгельма. После спектакля актеры устраивают вечеринку. Потом Вильгельм отправляется к себе, раздевается, гасит свет и ложится в постель. Услышав какой-то шорох, резко садится. Его обнимают две нежные ручки, его осыпают страстными поцелуями, он чувствует прикосновение пышной груди, и у него не хватает решимости оттолкнуть незнакомку. Утром он оказывается в постели один и даже не знает, с кем делил ложе. Догадливый читатель, конечно, понимает, что это Филина. И она, по-видимому, разочаровалась в своих ожиданиях, ибо вскоре опять исчезает. Больше мы ее не увидим, но в конце книги узнаем о ее дальнейшей судьбе.

На предыдущих страницах упоминал Аврелию. Она актриса, сестра Зерло; в пьесе она исполняет роль Офелии. Ранее ее соблазнил местный дворянин Лотарио и бросил вместе с сыном по имени Феликс. Сердце Аврелии разбито, и она неизлечимо больна. На смертном одре она пишет письмо и берет с Вильгельма клятву отнести письмо ее обидчику. Жалостливый Вильгельм намерен сурово отчитать Лотарио за его скверный поступок и объяснить, что тот повинен в смерти несчастной девушки. Оставив Миньону и арфиста, Вильгельм отправляется в замок Лотарио. Арфист уже окончательно сошел с ума, и его отдали на попечение некоего доброго пастора.

Отношения между Вильгельмом и Зерло испортились. По настоянию Вильгельма они ставят не те пьесы, которые развлекают публику, а такие, которые облагораживают душу. Публика идет в театр все неохотнее, и Зерло не прочь избавиться от столь взыскательного партнера.

По дороге в замок Вильгельм репетирует обличительную речь, которую намерен произнести перед Лотарио. Вот он приходит в замок, и после проволочек его наконец проводят к хозяину. Вильгельм отдает ему письмо, и тот читает его в соседней комнате. Потом выходит и совершенно спокойно заявляет, что теперь ему некогда беседовать с Вильгельмом, и просит некоего аббата найти гостю комнату на ночь.

Дальше повествование становится все более запутанным и все менее правдоподобным. В начале одной из глав Гете высказывает мысль, что в романе в отличие от пьесы допустима игра случая. В его словах есть некоторая правда, но лишь некоторая – зависит от того, о какой пьесе и каком романе речь. В этой части «Вильгельма Мейстера» Гете идет на подтасовки. У него происходят самые невероятные вещи, самые неправдоподобные совпадения. Повествование, до сих пор реалистическое, теперь становится совершенно романтическим. Задача у Гете была, разумеется, непростая. Он желал показать, что Вильгельм получил всестороннее развитие – чего и добивался с самого начала, без связи с театром, – и, значит, переходит к более высокой форме искусства – жизни. Для воплощения замысла автор выбрал неудачный способ. Как раз в то время в Германии в моде было масонство; и сам Гете, и герцог, и многие придворные являлись масонами. Те, кого Вильгельм встретил в замке, – Лотарио, аббат и уже известный ему Ярно – все люди знатные – организовали тайное общество, цель которого – установить всеобщее братство. И для Вильгельма опять наступает время учения, учения не искусству, а жизни. И жизнь, которой он учится, имеет смысл, только если посвящена трудам на пользу человечества. Нельзя не признать, что вся затея с тайным обществом, его таинственной башней, обрядами и ритуалами отдает детством. И члены общества неубедительны: они бесконечно говорят, а их речи, хотя и поучительные, нередко утомляют. Оказывается, эти люди давно приметили Вильгельма и следили за его жизнью. Однако совершенно непонятно, почему молодые дворяне пожелали, чтобы к ним присоединился сын незнатного франкфуртского торговца.

На следующий день после прибытия Вильгельма Лотарио предстоит сразиться на дуэли. Он соблазнил и бросил замужнюю женщину, и ее супруг, желая отомстить за оскорбление, послал ему вызов. На дуэли Лотарио ранят, и Вильгельму приходится отложить дело, ради которого он прибыл. Он остается в замке. Но когда наконец он бросает Лотарио упреки в соблазнении Аврелии, тот отмахивается со словами, против которых возразить нечего: «Она не была привлекательна, когда увлекалась, а это величайшая беда, какая только может постигнуть женщину». Вильгельм умолкает, потом начинает укорять Лотарио, что тот бросил ребенка, Феликса. Лотарио отвечает, что если у Аврелии и был ребенок, то не от него. Вильгельм начинает понимать свою ошибку.

Лотарио провел много времени в Америке, затем, придя к выводу, что сумеет применить свои способности и на родине, вернулся в Германию. Его фраза «Здесь или нигде моя Америка!» стала крылатой. Ныне он занят управлением принадлежащих ему поместий. Лотарио следует принципу, в то время революционному, что трудящийся должен получать ту долю богатства, какую создает своим трудом. Лотарио пользуется всеобщей любовью, уважением и восхищением. Он приветлив с равными, добр к низшим, он радушен, вежлив, умен, человечен – у него все качества вождя. Думаю, Гете желал вывести портрет великого человека и безупречного дворянина; получился портрет просто богатого и знатного человека, разумно относящегося к своим обязанностям. Не знаю, правда, похвально ли то, что он такой неисправимый ловелас.

В замке живет любовница Лотарио, которая ему уже надоела, простая девушка по имени Лидия. Лотарио поручает Вильгельму отвезти ее к некоей Терезе. Тереза – молодая женщина, деловитая, очень практичная и прекрасная хозяйка. К тому же она хороша собой, и Вильгельм, хоть и мечтает еще о Прекрасной Амазонке, постепенно увлекается. Он проводит у Терезы несколько дней, и она рассказывает ему о своей жизни. Ранее Терезу просватали за Лотарио; тот, обнаружив, что не так давно имел любовную связь с ее матерью, в ужасе разорвал помолвку. Почему он так поступил – непонятно; подобные вещи происходят в самых лучших домах и препятствием к браку не считаются.

Вильгельм возвращается в замок, и ему предлагают привезти туда Миньону и маленького Феликса. Он едет за ними в Гамбург и окончательно порывает отношения с Зерло. Далее Вильгельм узнает, что Феликс не сын Аврелии, как он считал, а его собственный. Оказывается, когда он бросил Мариану, она была беременна, и умерла в родах.

По возвращении Вильгельма в замок происходят разнообразные удивительные события. Закончив обучаться искусству жизни, он становится членом тайного братства. Лотарио наследует состояние и намерен приобрести для всех членов братства земельные владения по соседству. Однако за этими владениями охотится некий торговец из Франкфурта, и Лотарио, желая как-то с ним договориться, приглашает его к себе. Тот является, и – удивительно! – оказывается, что это старый друг Вильгельма Вернер.

Вильгельм, глубоко потрясенный открытием, что Феликс – его сын, остро чувствует ответственность за него и желает, чтобы у мальчика была и мать. Он пишет Терезе и просит стать его женой. Он не влюблен, но глубоко ее уважает и уверен: она полюбит его сына, как своего собственного. В ожидании ответа Вильгельм решает навестить сестру Лотарио, Наталию, которая заботится о больной Миньоне. К его удивлению – но не к нашему, – оказывается, она и есть та самая Прекрасная Амазонка, девушка его грез. Вильгельму достаточно увидеть ее наяву, чтобы понять, как глубоко он ее любит. Наталия передает Вильгельму письмо от Терезы. Тереза приняла его предложение. Вильгельм, можно сказать, попал в переплет. К счастью, Лотарио узнает, что Тереза не дочь его бывшей любовницы, а незаконная дочь ее супруга, и значит, их союзу ничто не препятствует. Это освобождает Вильгельма от необходимости жениться и, как он уже благородно замыслил, подавить в себе страсть к Наталии.

В замке появляется новый персонаж – итальянский маркиз, путешествующий по Германии. Арфист тем временем выздоровел рассудком; он сбрил бороду и одевается, как подобает дворянину. Маркиз узнает в нем давно потерянного брата. Миньона, которая какое-то время болела, умерла, и тело ее забальзамировали. Маркиз по неким знакам на руке девочки понимает, что она – его племянница, плод кровосмесительной связи его брата арфиста – тогда монаха – с их сестрой. Арфист, узнав об этом, перерезает себе горло.

Появляется повеса Фридрих – оказывается, он младший брат Лотарио! Они с Филиной живут вместе, но с собой он ее не привез: она беременна и не желает выезжать. В довершение всего в замок прибывают граф и графиня, которых мы уже знаем, причем графиня – тоже сестра Лотарио!

В конце концов выясняется, что Наталия, Прекрасная Амазонка, отвечает Вильгельму взаимностью, и они готовятся к свадьбе. Для полноты картины Ярно объявляет о намерении жениться на Лидии, брошенной любовнице Лотарио!

Работая над романом, Гете посылал каждую книгу Шиллеру с просьбой высказать свое мнение. Удивительно, но Шиллер счел неправдоподобным только одно – что сразу три особы дворянского происхождения вступили в брак с простыми людьми.

Гете, видимо, считал, что привел повествование к удовлетворительному концу: в самом финале он заставляет Фридриха сказать Вильгельму: «Ты напоминаешь мне Саула, сына Кисова, который пошел искать ослиц отца своего и нашел царство». Комментаторы придают этим словам большое значение. Почему – не понимаю. На мой взгляд, Вильгельм не нашел ничего, кроме брака с аристократкой и хорошего приданого. Еще больше озадачивает меня допущение, которое герой слепо принимает: что реальная жизнь (в данном случае жизнь благородного земледельца, ибо Вильгельм явно намерен провести остаток жизни, управляя своим имением), несомненно, предпочтительнее жизни актера, поэта или ученого. По мне, очевидно, что лучшая жизнь – та, которая позволяет человеку применить качества и склонности, данные ему природой.

Мне жаль, что Гете не смог завершить роман на той же ноте, на какой начал. Вряд ли получилась бы великая книга, но уж точно очень хорошая и сравнимая с лучшими авантюрными романами.

Тем не менее, если в целом книга – Гете ее в конце концов опубликовал – и не удалась, она куда сильнее повлияла на развитие литературы, чем любой роман, хороший сам по себе. «Вильгельм Мейстер» породил целый жанр, так называемый Bildungsroman, в котором более или менее успешно работала целая череда немецких писателей. Самый яркий пример, конечно, «Волшебная гора» Томаса Манна. Я не знаю хорошего перевода для слова Bildungsroman; принятый перевод – «воспитательный роман», «роман воспитания» – кажется мне на редкость непривлекательным. В таких романах рассказывается о том, как молодой человек учится жизни. Ошибка считать, подобно некоторым, что это чисто немецкий продукт; в конце концов, «Дэвид Копперфилд» и «Пенденнис» – произведения того же типа, равно как и «Воспитание чувств». Они дают писателю возможность выразить свои взгляды на различные проблемы, с которыми люди сталкиваются в неразберихе жизни, и если он, позабыв, что философию лучше бы оставить философам, желает помудрствовать – почему бы и нет.

Данному жанру присуща любопытная особенность, и как ее объяснить, я не знаю. Состоит она в том, что герои перечисленных романов – от «Вильгельма Мейстера» до «Волшебной горы» – люди достаточно слабохарактерные и нас скорее раздражают, чем вызывают сочувствие.

7

Гете долго вынашивал мысль написать продолжение романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», и, к сожалению, Шиллер эту мысль одобрил. Прошло, однако, немало лет, прежде чем Гете взялся за работу. Книгу он назвал «Годы странствий Вильгельма Мейстера». Когда книгу издали, то, по словам Эккермана, секретаря Гете, никто не знал, как ее понимать. Роман вышел путаный, бессвязный и страшно нудный. Следует добавить, что читатель найдет в нем огромное количество умных замечаний о религии, образовании и общественном устройстве, но их с тем же успехом можно прочесть в разнообразных сборниках афоризмов Гете.

Мы добрались до 1808 года. Еще по возвращении из Италии Гете освободили от служебных обязанностей; он, однако, оставался советником герцога. Кроме дома на берегу реки, герцог подарил ему красивый городской особняк; здесь писателя навещали его поклонники, здесь он принимал и развлекал друзей. Это был уже не тот стройный молодой человек с бьющей через край энергией и обаянием, пленявшим каждого, кто с ним встречался. Гете шел шестидесятый год. Он стал дородным, обзавелся двойным подбородком, красивые черты слегка расплылись. В его поведении всегда была некая чопорность, словно поэт не желал, чтобы по отношению к нему допускали вольности, и с возрастом эта манера стала еще заметнее. Он сделался значительной фигурой. Шиллер, с которым Гете после небольших колебаний свел близкое знакомство, писал о нем приятелю: «Частое пребывание в его обществе сделало бы меня несчастным, даже с ближайшими друзьями он не допускает излияний, он ни перед кем не раскрывается. Думаю, он необычайно эгоистичен. Он обладает даром притягивать людей, привязывать к себе, даря небольшие – или большие – знаки внимания, но сам остается свободным. Он проявляет себя в добрых делах; при этом, подобно Господу, не отдает ни единой частицы себя».

Крэбб Робинсон, которого привезли познакомиться с поэтом и который справедливо считал его гением, увидел человека страшно гордого, со всепроницающим и невыносимым взглядом и крепко сжатыми губами. «Мой спутник, – писал он, – говорил о бедствиях и удивительных приключениях своей молодости. Гете улыбался ласково и снисходительно. Затем нас отпустили, я вышел на воздух. С меня словно сняли огромную тяжесть, и я воскликнул: “Слава Богу!”».

Гейне, не признававший никаких авторитетов, собираясь нанести Гете визит, заранее подготовил умные и глубокие высказывания, но в присутствии поэта ощутил сильнейший трепет и не нашелся что сказать, только похвалил замечательно вкусные сливы, росшие вдоль дороги в Веймар.

В этих описаниях предстает внушающий благоговение великий муж; в неприятном ему обществе Гете и вправду становился холоден и замкнут, но когда его окружали люди, ему симпатичные, мог быть простым, веселым и разговорчивым. Одно время, сильно наскучив провинциальной жизнью Веймара, Гете взял в привычку подолгу бывать в соседнем университетском городке Иене. Там он познакомился с образованным книготорговцем по имени Фроман. С его семьей и друзьями Гете с удовольствием обсуждал искусство и литературу. Ранее Фроман и его жена удочерили десятилетнюю девочку по имени Минна Герцлиб, которая стала любимицей поэта. Она выросла. В восемнадцать лет она была необычайно хороша. Гете влюбился, и, как обычно, его страсть отразилась в стихах. Он написал несколько восхитительных сонетов. Фроманы, однако, отнеслись к его влюбленности отрицательно. Поэт был мало что старше Минны на сорок лет, так еще и женат.

Как-то раз вскоре после возвращения из Италии Гете прогуливался в веймарском парке. К нему подошла девушка и протянула записку с просьбой устроить ее брата на должность в Иене. Кристиана Вульпиус родилась в семье мелкого государственного служащего. После смерти отца ей пришлось работать на фабрике. Девушка была простой, но Гете залюбовался ее прекрасными волосами, веселыми глазами, стройной фигуркой. Кристиана очаровала поэта, и вскоре они стали любовниками. Прошло несколько месяцев, и оказалось, что Кристиана ждет ребенка; тогда Гете взял ее жить к себе. В должный срок она родила сына, которого назвали Августом в честь герцога. Герцог был крестным отцом, а обряд совершил придворный проповедник, известный богослов Гердер. Позднее Кристиана родила еще троих детей, но один из них умер в младенчестве, двое других – во время родов. Гете женился на Кристиане в 1806 году. Свидетелями на свадьбе были секретарь Гете и сын – Август фон Гете, которому к тому времени исполнилось семнадцать.

Привязанность Гете к Минне побудила родителей ненадолго отослать девушку из дома, и поэт после тяжелой внутренней борьбы решил, что из невыносимого положения есть только один выход: он вернется в Веймар, к Кристиане. Как мы уже знаем, он привык искать утешения в поэзии; на сей раз Гете обратился к прозе и написал роман «Избирательное сродство». Он говорил, что в нем нет ни одной не прочувствованной им строки и что ни в одну книгу он не вложил столько себя. К досаде Гете, читающая публика приняла книгу холодно, хоть критики ее и хвалили. Ничего удивительного: недостатки романа буквально режут глаза. Как многие писатели, Гете остро подмечал огрехи в книгах своих собратьев, но упрямо не видел собственных. С присущей ему величавостью он заявил, что лишь тот имеет право судить об этом романе, кто прочел его не менее трех раз.

Основную мысль романа очень хорошо выразил покойный профессор Робертсон в книге «Жизнь и творчество Гете». Мне остается только процитировать его:

«В начале романа один из героев объясняет, что субстанция имеет свойство притяжения – капли воды сливаются в единый поток, но вещества имеют также тенденцию притягивать или отталкивать другие вещества. Субстанции могут смешиваться легко, как, например, вино смешивается с водой, или же с помощью третьего вещества, как вода с маслом смешивается при помощи щелочи. Это свойство притяжения (или сродства) между двумя элементами бывает столь сильным, что они, соединяясь, рождают новые субстанции. Серная кислота, соединяясь с мелом, образует два новых вещества – угольную кислоту и гипс. Существуют разные степени этого сродства, оно может быть двойным или перекрестным. Предположим, элементы в парах А – В и С – D крепко связаны, но если соединить все четыре, то A может оторваться от B и соединиться с D, а B тем временем соединится с C. То есть Гете уже в начале объясняет свой замысел: он рассмотрит отношения между людьми, как отношения между A, B, C и D».

Как хорошо известно, великие писатели девятнадцатого века искали персонажей для своих произведений среди знакомых. Некоторые, к примеру, Тургенев, прямо признавали, что не берутся создать характер, если для него нет настоящей живой модели. Писатель переделывает модель таким образом, чтобы та соответствовала его целям, и в конце концов у персонажа почти не остается сходства с прототипом. Однако прототип был непременно, и если бы не та или иная его характерная черта – порой это лишь печальная улыбка, лукавый взгляд или бурный смех, – выдуманный персонаж получился бы совсем другим. Вполне вероятно, что именно эта черта иногда и помогает писателю создать персонаж более убедительный, чем любой характер из реальной жизни.

Вряд ли кому-нибудь, кроме Гете, приходила в голову столь оригинальная мысль – использовать в качестве прототипов химические вещества.

Сюжет «Избирательного сродства» прост. Богатый барон Эдуард живет в замке вместе с женой Шарлоттой. Они любили друг друга еще с юности, но под давлением родителей каждый вступил в брак по расчету. Позже их супруги умерли, и они смогли пожениться. Как давно это произошло, неизвестно, но в начале повествования оба в расцвете лет. Супруги занимаются поместьем, обустраивают парк. Эдуард желает пригласить в замок своего друга, которому многим обязан и который может помочь им управлять имением. Этого друга называют капитаном, имя его не упоминается. Шарлотте бы сказать: «Отличная мысль! Конечно же, пригласи его, если хочешь», – однако она отвечает мужу: «Все нужно тщательно взвесить и обдумать со всех сторон». После долгих уговоров Шарлотта соглашается пригласить капитана, а заодно зовет в гости свою племянницу Оттилию. Гости прибывают. Оттилии восемнадцать лет, она скромна и красива. Капитан тоже хорош собой. Эдуарда и Оттилию влечет друг к другу; то же самое происходит с Шарлоттой и капитаном. Затем происходит странная вещь. Эдуард сохранил юношеские армейские дневники и решается переработать их и издать книгу. Оттилию просят их переписать. Эдуард читает ее рукопись и, к своему изумлению, вдруг замечает, что первые страницы написаны девичьим почерком Оттилии, а последние – словно его собственной рукой. «Ты любишь меня!» – восклицает он и заключает ее в объятия. Между тем Шарлотта и капитан уже поняли, что глубоко любят друг друга, и капитан видит только один выход – уехать из замка. Так он и делает. Шарлотта, уверившись в любви мужа к Оттилии, желает вернуть ее в пансион. Эдуард и слышать об этом не хочет и намерен сам уехать. Он обещает, пока Оттилия в замке, не видеться с ней и не писать ей писем. Эдуард переезжает в другое поместье. Через знакомого он передает письмо Шарлотте с просьбой о разводе, каковой в протестантской Германии получить нетрудно; после же он сможет жениться на Оттилии, а Шарлотта – выйти за капитана.

Посланец возвращается с известием, что Шарлотта беременна: Эдуард, уже будучи влюблен в Оттилию, как-то раз провел ночь с супругой. Казалось бы, известие должно взволновать барона – ведь, владея многими землями, он мог бы радоваться появлению наследника, и потом, когда-то он так любил Шарлотту. Естественнее всего, правильнее, честнее было бы вернуться в замок и вести себя так, как любой другой на его месте. Не тут-то было! По непонятной причине Эдуард решает, что у него теперь одна дорога – в армию, на войну, и пусть его там убьют. Рождается ребенок; к всеобщему удивлению, у него глаза Оттилии и черты капитана. Еще бы тут не удивиться! Мысль автора состоит в том, что в ночь зачатия Эдуарда снедала страсть к Оттилии, а Шарлотту – страсть к капитану, и потому получилось такое дитя. Полная бессмыслица.

И вот война выиграна. Эдуард возвращается туда, где жил раньше. К нему присоединяется капитан, и барон посылает его к Шарлотте за согласием на развод. В ожидании ответа он прогуливается по парку и встречает Оттилию, которая гуляет там же с сыном Шарлотты. Эдуард рассказывает ей о данном капитану поручении, и она обещает выйти за него замуж, если Шарлотта согласится на развод. Они расстаются, и Оттилия усаживается в лодку, чтобы плыть через озеро. В волнении она роняет весло, тянется за ним, а ребенок падает в воду и тонет. Все четверо – Эдуард с Оттилией и Шарлотта с капитаном – собираются в замке.

Шарлотта теперь, когда ее сын мертв, дает согласие на развод. Все как будто завершилось к всеобщему удовлетворению. Однако Оттилия не может простить себе гибели мальчика. Она считает ее наказанием за преступную любовь и отказывается выйти за Эдуарда. Девушка начинает странно себя вести: она не разговаривает, не ест и в конце концов умирает. Эдуард, не в силах пережить потерю, тоже умирает. С согласия Шарлотты его хоронят рядом с Оттилией.

Таков вкратце сюжет романа. Невероятным событиям, равно как и поступкам, там несть числа. Сильно портят роман и отступления. Гете еще в молодости привык надиктовывать рукопись – такая практика сгубила не одного выдающегося писателя, – и когда он отвлекался и начинал говорить на какую-нибудь тему, интересную для него, но не имеющую отношения к сюжету, остановиться уже не мог. Гете сильно увлекался садово-парковым искусством и в «Избирательном сродстве» невыносимо долго описывает, какие улучшения Шарлотта и капитан сделали в парке. Самое длинное отступление занимает много страниц между отъездом Эдуарда на войну и его возвращением. Люциана, дочь Шарлотты от первого брака, оставив пансион, живет почему-то не с матерью, а у двоюродной бабушки. Девушка просватана за молодого человека, и оба они в сопровождении целой толпы друзей и родственников прибывают к Шарлотте. Стоит зима, и вся компания то и дело ездит на санях или катается на коньках. Гости играют на разных музыкальных инструментах, поют, танцуют и декламируют стихи. Они устраивают «живые картины», и каждую Гете описывает с утомительными подробностями. Все это, конечно, не лишено интереса, поскольку дает читателю ясное представление о том, как в конце восемнадцатого века развлекались немецкие аристократы, чем занимались во время многонедельных визитов к своим благородным собратьям. Однако к повествованию это не имеет никакого отношения и потому попросту надоедает.

Персонажи, о которых идет речь, сами по себе неинтересны, и читателя не волнует, что с ними происходит. Индивидуальности в них не больше, чем в буквах алфавита, они лишь марионетки, которых автор дергает за веревочки, чтобы доказать какую-нибудь абстрактную теорию. Им недостает дыхания жизни. Профессор Робертсон очень верно подметил: «Они обязаны существованием не интуиции или воображению, но лишь резонерству». Фатальная ошибка писателя! Наибольший недостаток «Избирательного сродства» в самой его идее. Внезапная страсть, вспыхнувшая между Эдуардом и Оттилией и одновременно между Шарлоттой и капитаном, не то чтобы невероятна, но как-то надуманна, неестественна и всерьез не воспринимается. Такой сюжет годится скорее для комедии, а не для драмы. О положении этих четверых мог бы написать пьесу Мариво – легкую и изящную – или Шоу – остроумную и полную сарказма. Трагический исход романа не вызывает ни трепета, ни сочувствия.

8

В этом эссе я больше, чем намеревался, говорил о жизни Гете. Не знаю, какое впечатление вынес читатель о нем как о человеке, но думаю, что неполное, а стало быть, ошибочное.

В одной сказке братьев Гримм говорится о некоем юноше, пришедшем в замок, где в ожидании избавителя сидела заколдованная принцесса. Увидев ее, он был потрясен: морщинистое лицо, глубоко запавшие глаза, рыжие волосы.

– Ты и есть королевская дочь, о чьей красоте всюду идет молва?

– Мой истинный облик не таков, – ответила она. – Глаза смертных видят меня лишь в этом отвратительном обличье, но если желаешь знать правду – посмотри в зеркало, которое не умеет лгать. В нем отразится мое настоящее лицо.

И принц увидел в зеркале девушку, прекрасней которой нет на свете.

Таков и Гете. Он самолюбив и эгоцентричен, упрям и неуступчив, нетерпим к критике, он преклоняется перед знатью, не слишком чувствителен к страданиям ближнего. По словам злого и острого на язык Гейне, Гете не умел ценить талантливых собратьев и приберегал одобрение для посредственных, и потому похвалу от Гете следует считать показателем заурядности.

Гете был самим собой, лишь когда писал стихи. В зеркале его прекрасных стихотворений, в его великих одах отразилось истинное лицо поэта. Как-то он сказал, что великий человек таков же, как все, просто у него сильнее и пороки, и добродетели. Если он имел в виду себя, то был отчасти прав. Но его пороки с возрастом сгладились. О последних годах поэта мы знаем из книги Эккермана «Разговоры с Гете». Это одна из тех увлекательных книг, которые можно читать с любой страницы. Правда, Эккерман делал непомерной длины вставки в разговоры. Так поступал и Хэзлитт, записывая свои беседы с Норткотом, но секретарь Гете был не столь блестящим писателем, как Хэзлитт.

Эккерман родился в бедной многодетной крестьянской семье; благодаря упорству и тяжкому труду получил хорошее образование. В юности он выпустил сборник стихов и критических эссе, в которых воздал должное Гете. Он послал их поэту, и тот был польщен и пожелал познакомиться с автором. Встреча состоялась, и Гете сразу понял, что молодой почитатель может ему пригодиться. Поскольку поэт уезжал на воды в Мариенбад, они договорились встретиться в Иене, когда Гете закончит лечиться.

Гете уже исполнилось семьдесят четыре. Он теперь приветливей, чем в среднем возрасте, более благодушен и сердечен. Если судить по портретам, он не столь тучен, как был на шестом десятке. Он сохранил привлекательность. Волосы – седые и вьющиеся – еще густы. Глаза проницательны, а губы, как и всегда, сурово поджаты. Однако он не утратил прежнего шарма и умения очаровывать собеседников. Кристиана умерла несколько лет назад. Она была поэту хорошей женой. В последние годы его подруга пристрастилась к выпивке, но она вела хозяйство, и Гете с ней жилось легко. Он глубоко переживал ее потерю.

В Мариенбаде Гете повстречался с семнадцатилетней Ульрикой фон Левенцов, с которой познакомился два года назад. Она была обаятельна и мила. Она нравилась Гете и раньше; понравилась и теперь. Неисправимо влюбчивый, он, конечно же, воспылал к ней страстным чувством. Ульрике льстило внимание великого и известного человека, она тоже была им очарована. Гете сделал ей предложение, и она его, по-видимому, не отвергла, потому что, к смятению своих родных, поэт написал им о предстоящей женитьбе. Однако мать Ульрики не согласилась на брак, который справедливо должна была счесть верхом безумства. Гете был унижен, несчастен и глубоко оскорблен. Он уехал из Мариенбада.

По дороге домой он сочинил «Элегию», в которой описал свои чувства – любовь к Ульрике и страстное сожаление о потере. Стихотворение великолепное, только ему недостает непосредственности, присущей ранним стихам, подобным крику души, столь же естественным, как пение птиц; «Элегия» написана в стихах словно по случайности. В ней неподдельное чувство, но поэт может говорить о нем достаточно спокойно и даже использует изысканные приемы.

Разница между ранними стихами и «Элегией» такова же, как между полевыми цветами, расцветающими по весне в предгорьях Альп, – лютиками, горечавкой, сон-травой – и пепельником и цикламенами, которые в нашем северном краю выращивают в теплицах.

Я нахожу очень трогательным эпиграф к стихотворению:

Und wenn der Mensch in seiner qual verstummt,

Gab mir ein Gott, zu sagen was ich leide[85].

До Иены Гете добрался вполне оправившимся от переживаний, так что приступил к выполнению замысла – взять Эккермана к себе, и для того уговорил его переселиться в Веймар. Гете нарисовал ему заманчивую картину – как полезно для молодого человека вращаться в культурном и образованном обществе, где он сможет развиваться и совершенствовать свои поэтические дарования. Эккерман, ослепленный и польщенный, проглотил и наживку, и крючок заодно с грузилом и леской и две недели спустя последовал за Гете в Веймар. Гете засадил его за работу на целых девять лет. Несколько раз Эккерман порывался от него уйти, но Гете не отпускал. С характерным для него бессердечием он не давал бедняге развивать литературные способности. Они, видимо, были невелики, так что особого значения это не имело; в любом случае Эккерман все-таки достиг, хоть и не таким образом, как хотел, скромного бессмертия.

Эккерман часто обедал вместе с Гете – иногда вдвоем, иногда в компании. Гете всегда любил принимать гостей. Роль хозяйки исполняла Оттилия, жена его сына Августа. Она была женщиной веселой, и Гете ей симпатизировал. Он очень любил двух своих внуков. Эккерман записывал интересные мысли, которые Гете высказывал во время их совместных прогулок, и в те часы, когда они сидели в рабочем кабинете, и за столом, когда у Гете собирались известные люди. В одном случае Эккерман замечает, что беседа искрилась остроумием. Остается лишь пожалеть, что он не счел нужным записать ее всю, но серьезного молодого человека интересовали в основном изречения самого Гете. А поэт весьма любил морализировать – только успевай записывать.

Тем временем умирали друзья Гете. Умер Шиллер; с ним, по словам Гете, ушла половина его самого. Умерла и Фридерика Брион.

Во время поездки в Страсбург я заехал и в Зезенгейм – посмотреть, что осталось от дома, в котором жил священник со счастливым семейством, и от церкви, в которой он проповедовал. Местность изменилась, но не слишком. Все так же зеленели поля, по которым гуляли Гете и Фридерика. Я пошел на кладбище – решил отыскать ее могилу. Могилы я не нашел, зато на обратном пути увидел двенадцать могил летчиков, погибших на войне, – чистенькие, белые надгробия. На одиннадцати – имена и возраст погибших. Всем им было чуть за двадцать. А на двенадцатом – наверное, останки не смогли опознать – написали: «Британский летчик», и чуть ниже: «Имя знает Господь». Грустно.

Умерли Лотта Буфф и Лили Шенеман. Умерла фрау фон Штейн. Умер герцог. Умер Август фон Гете. Говорят, когда Гете сообщили о смерти сына, он сказал: «Я и не думал, что произвел на свет бессмертного». Это стоическое замечание очень для него характерно. Но против человеческой природы не пойдешь. Гете переживал потерю сына куда сильнее, чем желал показать. Через день или два с ним случился удар. Поэт выздоровел и смог вернуться к работе; лишь через два года его настигла болезнь, от которой он уже не оправился. Он слег. Утром двадцать второго марта 1832 года он вдруг почувствовал себя лучше, поднялся и сел в кресло. Сознание у него помутилось, мыслями поэт будто бы обратился к Шиллеру. День прошел, в комнате стало темно. Гете велел слуге: «Открой ставни, чтобы стало светлее». Таковы его предсмертные слова. Однако последующим поколениям эта фраза показалась недостаточно эффектной; было решено, что гению, прожившему долгую жизнь, полную возвышенных стремлений, пристала иная предсмертная фраза: «Больше света!»

Давным-давно, когда они еще были молоды, веселы и неукротимы, герцог построил на вершине горы охотничий домик, на стене которого Гете написал карандашом стихи:

Ueber allen Gipfeln

Ist Ruh

In allen Wipfeln

Spürest du

Kaum einen Hauch,

Die Vögelein schweigen im Walde;

Warte nur, balde

Ruhest du Auch[86].

В последние годы жизни Гете побывал на горе и, прочтя строки, которые написал полвека назад, разрыдался. Старость тяжела не из-за упадка сил – умственных или физических, – но из-за груза воспоминаний.

Индийский святой

1

В 1936 году я приехал в Индию, намереваясь провести как можно больше времени в туземных княжествах. Мне посчастливилось получить от моего старого друга Ага Хана рекомендательные письма к нескольким магараджам. Они приглашали меня пожить у них и устраивали роскошные развлечения. Магараджи приятно удивлялись, узнав, что я прибыл не затем, чтобы убить тигра, или что-то продать, или посмотреть на Тадж-Махал, пещеры Аджанты или мадурайский храм, а чтобы встретиться с учеными, писателями, людьми искусства, духовными учителями и их последователями. Для них это было неожиданно. Им захотелось не просто оказать мне обычное гостеприимство, но и помочь в столь похвальных намерениях. Так я смог познакомиться с несколькими людьми, которые меня чрезвычайно интересовали.

В моей библиотеке есть пятнадцать томов издания «Жития святых» Баринга-Гоулда. Время от времени я беру один из томов и читаю о каком-нибудь святом, по той или иной причине возбудившем мое любопытство. Я прочел автобиографию святой Терезы и жития святого Франциска Ассизского, святой Екатерины Сиенской и Игнатия Лойолы, составленные людьми, знавшими их при жизни. Однако же я никогда не думал, что мне посчастливится увидеть святого во плоти. Но именно это и произошло. В Мадрасе у меня спросили, как я провожу время в Индии. Я рассказал о праведных людях, терпеливо сносивших мои визиты, и мне немедля предложили посетить некоего свами, очень известного и уважаемого в Индии. Почитатели называют его Махарши[87]. Отовсюду к нему идут паломники – за советом, наставлением, утешением в беде. «Свами» в переводе с хинди – духовный учитель, однако так называют и просто аскетов. Этот проживал в нескольких часах езды на машине от Мадраса, в городке под названием Тируваннамалай, и его ашрам, то есть жилище отшельника, находился у подножия горы Аруначалы. Аруначалу считают священной горой, потому что он («Аруначала» на хинди мужского рода) – воплощение бога Шивы; в его честь там каждый год устраивают празднества, на которые стекаются тысячи людей.

Я без колебаний принял приглашение, и как-то утром, несколько дней спустя, мы двинулись в путь. После утомительной езды по пыльной ухабистой дороге – так ее разбили тяжелые колеса запряженных буйволами повозок – мы добрались до ашрама. Нам сказали, что Махарши примет нас чуть позже. Мы, согласно принятому там обычаю, передали ему в качестве подарка корзину фруктов и сели перекусить – завтрак догадались прихватить с собой. Совершенно неожиданно я потерял сознание. Меня перенесли в хижину и уложили на дощатое ложе. Не знаю, как долго я пролежал без чувств, но когда пришел в себя, не сразу смог двигаться. Махарши сообщили о происшествии и сказали, что я не в силах дойти до павильона, в котором он принимает паломников. Вскоре он пришел ко мне в хижину в сопровождении двух или трех учеников.

О случившемся дальше я записал сразу, как только вернулся в Мадрас.

Махарши был среднего роста, с темной золотистой кожей, с коротко стриженными седыми волосами и бородой; сложения крепкого, но не полный. Одетый лишь в набедренную повязку, которую его биограф довольно неизящно именует гульфиком, он казался очень опрятным, чистым, почти ухоженным. Ходил он медленно, прихрамывая, и опирался на палку. Довольно большой рот с полными губами, розоватые белки глаз. Держался Махарши просто, но с достоинством. Живой, улыбчивый, вежливый – похож не на духовного учителя, а скорее на старого добродушного крестьянина. Он сердечно меня приветствовал и уселся на земляной пол рядом с ложем.

Несколько минут Махарши приветливо смотрел на меня, потом уставил внимательный взгляд в какую-то точку у меня за плечом. Тело его было совершенно неподвижно, только иногда он постукивал по полу ногой. Так прошло около четверти часа. Позже мне объяснили, что Махарши сосредоточился и возносил за меня молитвы. Затем он, если можно так выразиться, пришел в себя и опять стал на меня смотреть. Спросил, не хочу ли я о чем-нибудь поговорить или задать ему вопрос. Я сказал, что у меня нет сил; Махарши улыбнулся и ответил:

– Молчание – тоже разговор.

Он отвернулся чуть в сторону и продолжил медитировать, глядя мне за плечо. Все молчали. Прочие, бывшие в хижине, стояли в дверях, не отводя от него глаз. Прошло еще с четверть часа, и он поднялся, поклонился и улыбнулся на прощание. Опираясь на палку и прихрамывая, Махарши медленно вышел, а за ним и его ученики.

Помог ли мне отдых, или же медитация свами, но мне стало гораздо лучше. Немного погодя я смог дойти до павильона, где свами сидел днем и спал ночью. Это было длинное пустое помещение футов пятьдесят в длину и примерно двадцать пять в ширину с многочисленными окнами. Нависающая крыша почти не пропускала свет.

Свами сидел на тигриной шкуре, разостланной на невысоком помосте; перед ним стояла курильница. Время от времени к ней подходил кто-нибудь из учеников и зажигал благовонную палочку. Запах был приятный.

На полу, скрестив ноги, сидели ученики, жители ашрама и гости. Некоторые читали, другие медитировали. Вошли двое паломников-индусов; они поднесли учителю корзину фруктов и простерлись перед помостом. Свами легким кивком поблагодарил и жестом велел ученику унести корзину. Он ласково заговорил с паломниками, а потом опять же кивком отпустил их. Они снова простерлись перед ним, затем уселись среди других почитателей. Свами же вновь вернулся в блаженное состояние самадхи, то есть созерцания Бесконечности. Присутствующие, казалось, слегка затрепетали. Воцарилось напряженное и выразительное молчание. Возникло ощущение, что происходит нечто необычное, и хотелось затаить дыхание. Немного погодя я на цыпочках вышел из зала.

Мой обморок, как я узнал позже, породил самые фантастические слухи. Весть о нем разнеслась по всей Индии. Объясняли его трепетом, который я испытал от предстоящей встречи со святым. Еще говорили, что воздействие Махарши – даже до того как я его увидел – ненадолго погрузило меня в Бесконечность. Когда меня расспрашивали, я лишь улыбался и пожимал плечами. Признаться, я в тот день потерял сознание не в первый и не в последний раз. Доктора объясняют это возбудимостью солнечного сплетения: оно прижимает диафрагму к сердцу, – и порой такое состояние проходит не сразу. Мне становится нехорошо, но я уже знаю, что делать, – я зажимаю голову между коленями. Много лет назад, когда я проходил практику в больнице Святого Фомы и работал в амбулатории, именно к такому приему мы советовали прибегать нервным женщинам, когда они чувствовали приближение обморока. Мне самому это, правда, не помогает. На меня опускается тьма, и я ничего не чувствую, пока не приду в себя. В один прекрасный день я в себя не приду.

С тех пор индийцы приходят посмотреть на меня – человека, который благодаря особой милости Махарши погрузился в Бесконечность; так же соседи Германа Мелвилла приходили посмотреть на него – человека, побывавшего среди каннибалов. Я объясняю им, что это мое скверное свойство – всего лишь результат телесных особенностей и никаких последствий не имеет, вот только нервирует окружающих. Они недоверчиво качают головами. Откуда мне знать, спрашивают они, что я не погрузился в Бесконечность? Мне нечего ответить, я могу только сказать – но не говорю, боясь их обидеть, – что если я и погрузился в эту самую Бесконечность, то там совершенно пусто. Однако их предположение не так уж нелепо, как может показаться; согласно их вере, даже в глубоком бессознательном сне сознание бодрствует, и душа объединяется с бесконечной реальностью, которая есть Брахман (душа мира). К этому я еще вернусь.

Интерес к моей особе, вызванный происшествием, для меня самого пустяковым, но важным в глазах последователей Махарши, заставил их послать мне массу материалов – рассказы о его жизни, о каждодневной деятельности, о разговорах с ним, изложение его учения и все такое прочее. Я прочел большую часть. Меня впечатлила необычайность этого человека, и на следующих страницах я хочу рассказать читателю то, что узнал из публикаций, присланных мне неизвестными индийскими друзьями.

История Махарши необычна и трогательна, и я намерен изложить ее как можно проще, ничего не комментируя, не осуждая поступки, которые западному читателю покажутся нелепыми, изложить так же безыскусно и кратко, как монахи пишут жития святых. Прежде чем начать, я должен дать читателю некоторое представление о религиозных взглядах Махарши, потому что иначе трудно понять его поведение, мотивы поступков и образ жизни. Я приступаю к рассказу не без трепета, ибо речь пойдет о материях, с которыми я знаком весьма поверхностно. Все свои знания об этом предмете я почерпнул из книг. Самые важные из них – «Индуизм и буддизм» сэра Чарльза Эллиота, «История индийской философии» Радхакришнана и его же перевод Упанишад, «Веданта, или Учение о реальности» Айера Кришнасвами, «Познание Брахмы» профессора Бартнетта, «Вивекачудамани» Шанкары. Я цитирую тексты перечисленных авторов, просто решил не загружать страницы эссе кавычками и сносками. Индуизм не только религия, это также и философия; и более того – образ жизни. Если принять его основные принципы, остальные следуют неизбежно, подобно тому как в силлогизме за посылками следует вывод. Индуизм представляет собой сплав верований дравидов – древнейшего народа Индии с религией ариев, вторгшихся в страну во втором тысячелетии до нашей эры; когда индуизм сформировался, на что потребовалась не одна тысяча лет, его концепции изложили авторы Упанишад. Сам факт древности религии не означает ее истинности, зато свидетельствует, что уже много веков ее принципы удовлетворяют духовные запросы верующих.

2

Чуть выше я уже говорил о самадхи. Поскольку мне придется упоминать о нем довольно часто, поясню на всякий случай, что это такое. Самадхи обычно, хотя и не обязательно, достигается путем долгой медитации. Медитация – сосредоточение сознания на определенном объекте. В отличие от самадхи при медитации не происходит полного отключения от внешнего мира. Когда в ашраме ученики Махарши в определенные часы декламировали стихи или читали вслух, то, стоило им произнести неверное слово или неточно процитировать стих, учитель, погруженный в медитацию, тут же их поправлял. Так опытный музыкант, заслушавшись каким-нибудь великим произведением, заметит фальшивую ноту и мысленно, хотя и бессознательно, ее поправит, продолжая тем временем наслаждаться музыкой. Самадхи – состояние, подобное трансу, глубокое погружение в бесконечную реальность, которая есть Брахман; в ней посвященный составляет единое целое с Абсолютом и наслаждается существованием, знанием и блаженствует. Знающий может сам войти в такое состояние и не чувствовать окружающего мира. Приведу пример.

В Калькутте я познакомился с одним довольно известным индийским биологом, женатым на американке. Он был глубоко религиозный человек и каждый день час или два уделял медитации. Мы заговорили о самадхи. Его жена рассказала, как однажды, чтобы попасть на научную конференцию, им пришлось ночью ехать в поезде. Прилечь в переполненном вагоне было негде. Поезд тронулся, и ее муж вошел в состояние самадхи и вышел только на следующее утро, когда они прибыли к месту назначения. Другие пассажиры всю ночь болтали, жевали. Деревянные скамьи были жесткие и неудобные, бедная женщина не сомкнула глаз. К утру у нее раскалывалась голова, все тело ломило, а муж был свежим и отдохнувшим. Добравшись до гостиницы, она сразу рухнула на кровать, а он успешно работал весь день, бодрый, словно всю ночь спал в своей постели.

3

Упанишады – собрание трактатов в прозе и стихах; на протяжении долгого времени их писали мудрецы, ищущие истины. Считается, что трактаты эти написаны по божественному повелению и являют собой высшее и чистейшее выражение индийской философской мысли. Их цель не столько узнать истину, сколько принести мир и свободу мятущемуся человеческому духу. Упанишады непонятны и трудны для восприятия. Их толковали многие комментаторы, в основном ради подтверждения собственных доктрин, и, наверное, самый выдающийся среди них – Шанкара.

Шанкара, как предполагают, родился на юге Индии в конце восьмого века нашей эры и прожил всего тридцать два года. Это был человек огромного ума, поэт, философ и великий духовный учитель. Самое большое его достижение – то, что он на основе Упанишад создал собственную религиозную систему, известную под названием «адвайта». Она абсолютно монистична, или, как предпочитают говорить индийские религиозные философы, недуалистична. Притом, если я верно понимаю, у нее два основных понятия, и связаны они неразрывно – я бы сказал, как двойные звезды, удерживаемые вместе таинственной силой притяжения. Эти понятия – Брахман и Атман. Брахман – единственная реальность. Брахман в отличие от Бога христиан и мусульман безличен и беспол; в санскрите «Брахман» – среднего рода. Брахман – бытие, сознание и блаженство. Он единый, он бесформенный, бездеятельный, бесстрастный и не ведает ни страданий, ни смерти. Это дух – единственный, называемый «одно без второго», бесконечный и неизменный. Он непознаваем, ибо познать его можно лишь через него самого. Всемогущий и всеведущий, первооснова всех основ; из него происходят все вещи, им они поддерживаются и в нем растворяются. Он – единственный источник жизни. Из всех богов, созданных страхом и чаяниями человека, он, возможно, самый непостижимый и самый ошеломляющий.

Материальный мир – проявление Брахмана. Мир существует, реально или воображаемо, от вечности до вечности, но возникает вопрос – зачем Брахману, который бесконечен и не имеет желаний, как-то себя проявлять? На этот счет есть две главные теории. Первая: его проявление есть выражение радости и мощи. Однако когда вспомнишь, сколько в мире бед и страданий, невольно подумаешь, что лучше бы Брахману не проявляться. По другой теории, более привлекательной, мир – спонтанное излияние сути Брахмана. Он не может не выплескиваться, как не может ньютоново яблоко не упасть на землю. Создатели Упанишад ничего не знали о скоплениях галактик в миллионах световых лет от нас. Они ничего не знали о мириадах звезд Млечного Пути, об их планетах, на которых тоже, вероятно, существует жизнь. Человеческому разуму трудно представить создателя такого масштаба. По сравнению с этим вселенная Упанишад с ее четырнадцатью мирами, существующими в едином пространстве и времени, населенная разнообразными существами, совсем маленькая.

Проявляя себя в материальном мире, Брахман выступает в ипостаси, называемой Ишвара. Ишвара – бог-творец. Он высший дух, всеведущий, всемогущий и совершенный. Он – первопричина, создатель, хранитель и разрушитель мира. Мир происходит от Ишвары и возвращается в него. Ишвара создает его с помощью майи – силы самовыражения. Понятие майи очень трудно определить. Обычно оно переводится словом «иллюзия» и передает обманчивый характер мира. Про мир нельзя сказать, что он реален или что он нереален. Мир – отражение Брахмана, и реальность его состоит в том, что он отражает реальность.

Мир иллюзорен с позиции реальности, но он не иллюзия. Он реален с позиции сознания. Индийские мудрецы любят приводить следующий пример: ночью в темноте вы замечаете нечто, принимаемое вами за змею, и убегаете. Утром оказывается, что это всего лишь веревка. Змея – ваша иллюзия, но веревка-то была. Веревка реальна, вы можете привязать ею вола или лодку – или же повеситься. Понятие майи неразрывно связано с понятием авидьи. «Авидья» переводится как «неведение» или «ложное знание». Именно благодаря авидье мы принимаем веревку за змею. И благодаря авидье мы считаем иллюзорный мир и свое индивидуальное «я» реальностью Брахмана.

Почему же всемогущий и добрый Бог создал мир, в котором так много горя? Может ли он быть творцом мира, где одним хорошо, а другим плохо? Если Бог дает своим созданиям столь разную судьбу, он, наверное, жесток и несправедлив.

Тот, кто читал «Братьев Карамазовых», не забудет страшную историю, рассказанную Иваном, когда он обсуждал с Алешей природу зла. Иван согласен веровать в Бога, карающего грешников, но почему же должны страдать невинные дети? Речь шла о некоем генерале, который, когда крепостной мальчик нечаянно зашиб ногу его охотничьей собаке, велел раздеть ребенка и затравил собаками на глазах у матери. Если Бог такое дозволяет, говорит Иван, то это злой Бог, и в такого он верить не желает. Проблема зла, как известно, всегда была для монистических религий камнем преткновения. Индуисты мирились с ней благодаря вере в реинкарнацию и понятию кармы. Когда наступает смерть, тело умирает, но нечто, что индуисты называют тонким телом, остается и попадает в другое временное обиталище. Кажется, никто не знает, как идея реинкарнации проникла в индуизм. Предполагается, что она призвана объяснить, почему в мире, созданном всемогущим божеством, существует неравенство человеческих судеб, почему одним уготован счастливый жребий, другим несчастный, одни рождены для радостей, другие для бедствий. Такое объяснение оправдывает существующие религиозные понятия, но не открывает причины их зарождения. Арии вполне могли перенять идею реинкарнации у анимистических племен Индии, веривших, что после смерти человека душа его поселяется в дереве или камне. Сказать, что индус верит в реинкарнацию, – значит ничего не сказать. Это понятие для него родное, впитанное с материнским молоком, он уверен в нем так же, как мы уверены, что, сунув руку в огонь, обожжемся. Карма – сила, которая определяет природу и судьбу человека как результат его поведения в предыдущих воплощениях. Последующие жизни тоже определяются поступками, совершенными в предыдущих жизнях и в жизни настоящей. Если наши собратья страдают от незаслуженных, на наш взгляд, ударов судьбы, если от рождения у них телесные изъяны, или с ними происходят несчастные случаи, или они мучаются от наследственных заболеваний – все их беды объясняются не злым роком, но их собственными проступками и грехами, совершенными в прошлых жизнях. Будь Алеша индуистом, он ответил бы Ивану, что в этой ужасной истории ничто не умаляет милость Господа. Ребенок пострадал из-за грехов, совершенных им в прошлых рождениях. Справедливость восторжествовала, он за них расплатился и теперь возродится, чтобы прожить более счастливую жизнь. Насколько мне известно, лучшего объяснения для существования в мире зла человеческий разум еще не изобрел.

Когда индуист умирает, то, что называется грубым телом – туловище, конечности, внутренности, – сжигается; но тонкое тело – чувства, разум, его «я» – нематериально и в огне не погибает.

Тонкое тело, подобно Христианину в «Пути паломника»[88], несет бремя грехов, совершенных в прошлых жизнях, бремя, которое следует за душой, когда после перерыва – короткого или долгого – она переселяется в другое обиталище. Словом «душа» переводчики обозначают понятие, называемое на санскрите «Атман». Однако Атман – нечто большее, чем душа, потому что, например, в христианстве душа рождается вместе с человеком, Атман же существует на протяжении вечности. Это реальная сущность, «самость» всякого человека. Она неизменной проходит череду рождений, на нее не влияют события жизни. Атман – индивидуальное «я» живого существа, в котором он обитает. Он не меняется с возрастом, не знает радостей или печалей. Он – бесстрастный наблюдатель. Он не больше горчичного зернышка и не меньше бесконечности. Атман не часть Брахмана, ибо Брахман не имеет частей – на то он и Брахман.

Как все это странно, как удивительно и даже страшно… и как сильно изменилось бы наше отношение к собратьям, если бы мы верили – нет, точно знали, – что в каждом из нас, не только в умных и добрых, но и в убийцах, ворах, мошенниках, лжецах, лицемерах, притворщиках, занудах, дураках – живет Бог!

Ишвара создает мир, через некоторое время вбирает его в себя, а потом создает его вновь. В перерывах души, которые подвержены наказанию рождения и перерождения, находятся в состоянии спячки. Возникает естественный вопрос: зачем Ишвара создает мир снова и снова? Ответ таков: нужно дать душам возможность искупить прошлые ошибки, и процесс этот бесконечен, потому что у него нет начала. Мир существует от вечности к вечности. Но если вы спросите, почему Ишвара, всемогущий и добрый, не создал людей безгрешными, то напрашивается единственное объяснение: как искры рождаются, чтобы устремляться вверх, так человек рождается, чтобы грешить[89].

Как не может человек быть человеком, не имея сердца, легких и прочих органов, так не может он быть человеком, не нося в себе зла. Зло – обязательная его составляющая, как (да простят мне столь легкомысленное сравнение) вермут в «Сухом мартини». Без вермута делаются «Сайдкар», «Буравчик», «Белая дама», «Розовый джин», но «Сухой мартини» не получится.

Благочестивый индус стремится постичь Брахмана. Он должен жить так, чтобы преодолеть зло, которое в себе носит, и таким образом освободиться от длинной череды перерождений. Он должен подавлять свои страсти. Он должен очистить разум, должен избавиться от плотских желаний. Ему следует быть милосердным и отказаться от эгоистических устремлений. Он не должен проявлять раздражения, лени, нетерпения, растерянности. Хорошо, если он молится каким-нибудь богам по своему выбору, например, Шиве или Вишну, но ему нужно помнить, что эти боги лишь проявления Брахмана. (Говорят, Шанкара на смертном одре просил у Брахмана прощения за то, что молился в храмах, посвященных другим богам.) Он должен учиться медитировать над «одним без второго». Когда же человек наконец понимает, что слился с Брахманом, причем не путем размышления, а интуитивно, благодаря милости Брахмана, он спасен и больше не подвергнется перерождению. Остаток дней он живет, искупая лишь ошибки теперешней жизни, на него более не давит бремя греховных мыслей или поступков, которые он совершил в прежних рождениях. Когда жизнь подходит к концу, его душа соединяется с вечной самостью. Сохраняет ли он свою индивидуальность? Нет. Зачем ему, если эго – источник страданий и греха и цель жизни – избавиться от него?

Я привел это краткое и не очень точное изложение доктрины Шанкары, чтобы читатель лучше понял описание жизни Махарши. Его биография была издана под названием «Самопознание», автор – Нарасимха Свами.

4

Родился Махарши в 1879 году в небольшом селении, милях в тридцати от крупного города Мадурая. Мальчику дали имя Венкатараман. Его отец Сундарам Айяр был адвокатом без диплома в местном суде – нечто вроде стряпчего – и пользовался среди односельчан уважением. Был он человек верующий, но не фанатик. «Священник в его доме регулярно молился перед изображениями богов, делал им подношения; только потом кушанья подавали членам семьи». Сундарам славился радушием, и, как говорили, любой пришедший мог рассчитывать на угощение. В семье были свои отшельники. Однажды какой-то странствующий аскет попросил в их доме приюта, но к нему отнеслись без должного уважения, даже не накормили, и он проклял семью: в каждом поколении кто-нибудь из членов семейства покинет дом и будет искать пропитания у чужих людей. В самом деле, дядя и старший брат Сундарама Айяра облачились в шафранно-желтые рубища аскетов и ушли навсегда.

Когда Венкатараману исполнилось двенадцать, умер его отец. Мать вместе с тремя сыновьями и дочерью переехала в Мадурай и поселилась с семьей деверя. Двое старших братьев пошли в школу. Венкатараман рос самым обычным мальчишкой, куда больше любил играть, чем учить уроки, и близкие уже тревожились из-за его склонности лениться. В шестнадцатилетнем возрасте он пережил нечто необычное. В Мадурай приехал один родственник, и когда мальчик спросил гостя, откуда тот прибыл, тот ответил: «С Аруначалы». Упоминание святого места, которое считается одним из восьми воплощений Бога, неожиданно потрясло мальчика, повергло его в какой-то радостный трепет. Потом впечатление изгладилось, и Венкатараман, казалось, обо всем забыл. Однако вскоре ему попалась книга, которую его дядя взял у кого-то почитать, – жития тамильских святых. Книга глубоко тронула Венкатарамана, но ни к каким последствиям это не привело – он вел ту же жизнь, как и раньше: играл в футбол, бегал, занимался борьбой и боксом. Он был сильный, подвижный и красивый юноша. Кризис наступил несколько месяцев спустя.

Его ученики передавали его собственные слова: «За шесть недель до отъезда из Мадурая в моей жизни случилась очень важная перемена. Я сидел в доме дяди на первом этаже. Я был совершенно здоров… Вдруг меня неожиданно охватил страх смерти. Я почувствовал, что умру. Никакой причины, например, плохого самочувствия, тому не было, и я сам никак не мог объяснить, да и не пытался понять, обоснован ли мой страх. Я просто почувствовал, что умру, и сразу стал думать, как быть. Мне не пришло в голову обратиться к врачу, или посоветоваться со старшими, или хотя бы рассказать друзьям. Я чувствовал, что должен решить все сам, сразу и на месте.

Потрясение от пережитого страха заставило меня задуматься, обратиться мыслями к самому себе. Мысленно я сказал: «Вот пришла смерть. Что это значит? Что именно умирает? Умирает тело». Я представил себе, как умираю. Вытянул и напряг конечности, имитируя окоченение. Для чистоты эксперимента я притворился трупом. Задержал дыхание, сжал губы, стараясь не издать ни звука. «Не произнесу ни слова – ни «я», ни какого-либо еще».

«Ну вот, – сказал я себе. – Тело умерло. Его унесут на погребальный костер, сожгут, превратят в пепел. Со смертью тела умру ли «я»? Разве тело – «я»? Оно недвижно и безмолвно. Но ведь я полностью ощущаю свою личность, даже слово «я», которое мысленно произношу. Значит, «я» – дух, существующий независимо от тела. Оно умирает, но духа смерть не затрагивает. «Я» – это бессмертный дух».

В то время Венкатараман не знал, что подобное состояние философы называют просветлением. Читал он мало и, как ни странно, никогда не слышал о Брахмане, о Едином, о бесконечной череде рождений и смертей. Не знал он и жизни, не знал, что она полна горестей. В результате пережитого потрясения Венкатараман окончательно потерял интерес к учебе, стал безразличен к друзьям и родным. Юноша предпочитал сидеть в одиночестве в позе для медитации и, закрыв глаза, погружаться в себя. Почти каждый вечер он ходил в храм, стоял там перед изображениями богов, и на него волнами накатывали чувства. Он плакал – не от радости или горя, просто от избытка эмоций, переполнявших его душу. Иногда он молился Ишваре, повелителю вселенной и человеческих судеб, просил, чтобы снизошедшая на него благодать осталась с ним навсегда. Тогда он еще не знал о понятии безличной реальности, лежащей в основе всего, и о том, что и Ишвара, проявление этой реальности, и сам он тождественны этой реальности. Часто юноша вообще не молился, а просто позволял бесконечности внутри себя сливаться с бесконечностью, существующей вне его.

Разумеется, дяде такое поведение не нравилось, сердился и брат. Школьный учитель тоже терял терпение, потому что мальчик постоянно пренебрегал учебой. Увещеваний он не слушал, к выговорам оставался совершенно глух. Однажды утром – имеется точная дата: суббота, двадцать девятое августа 1896 года, – он не выполнил задания по английскому языку, и учитель велел ему трижды переписать упражнение из учебника грамматики. Венкатараман переписал заданное два раза, начал было писать в третий, но вдруг отшвырнул учебник и тетрадь, принял позу для медитации, закрыл глаза и погрузился в себя. Брат, бывший рядом, воскликнул: «Для чего же человеку, который так поступает, все это?» Он имел в виду – зачем человек, который учебе, домашним и общественным обязанностям предпочитает самосозерцание, живет в доме и делает вид, будто учится? Такие вещи Венкатараману говорили и раньше, но он не придавал им значения. Теперь же он вдруг проникся и сказал себе: «Брат совершенно прав. Что мне здесь делать?»

Венкатараман вспомнил об Аруначале, мысль о котором так потрясла его несколько месяцев назад. Юношу охватило неодолимое желание отправиться туда. Аруначала звал его, и то был зов Бога.

Добираться до горы следовало тайно от родных, иначе они могли вернуть беглеца домой. Венкатараман заявил брату, что идет на дополнительные занятия. Брат сказал: «Возьми в шкатулке внизу пять рупий и заплати за меня в колледже». Венкатараман почувствовал, что ему помогают высшие силы. С деньгами он сможет добраться до Тируваннамалая, неподалеку от которого и был храм Аруначалы. Он посмотрел дорогу по старому атласу и решил, что ему хватит трех рупий. Тетя дала пять рупий, и Венкатараман оставил брату две рупии и записку:

«Ухожу на поиски отца моего и по его велению. Дело это благое, и потому не стоит горевать и тратить деньги на поиски.

Вот так».

В качестве постскриптума было приписано: «Деньги за колледж не уплачены. Две рупии приложены».

Подписав письмо вместо имени черточками, Венкатараман хотел показать, что он более не личность, а дух, слившийся с Бесконечным. С того момента он никогда не пользовался местоимением «я» и всегда говорил о себе в третьем лице. Так же он говорил, рассказывая ученикам о своем обращении; биограф Махарши, излагая эти события, заставил его говорить в первом лице только для удобства читателя.

Венкатараман пришел на станцию. За билет он отдал две рупии и тринадцать анна[90].

На закате поезд остановился в Тричинополи. Венкатараман успел проголодаться и купил себе две груши. Однако, откусив, почувствовал, что не хочет есть. Он удивился: аппетит у него всегда был хороший, и обычно он два раза в день основательно подкреплялся, не считая утреннего риса и легкого полдника.

В Виллупураме нужно было пересаживаться. Поезд прибыл туда в три часа ночи. Венкатараман бродил по улицам, а поздним утром пришел на постоялый двор и попросил поесть. Хозяин сказал, что придется подождать до обеда. Юноша сел и погрузился в медитацию. В полдень его накормили, и он в качестве платы протянул хозяину пару анна.

– И много у тебя денег? – спросил тот.

– Две с половиной анна.

– Ну и оставь себе.

Венкатараман вернулся на станцию и купил билет – денег хватило только до местечка Мамбалапатти, а оттуда он пошел пешком. Идти пришлось долго, по пути юноша набрел на какой-то храм. Он подождал, пока храм откроют, вошел и предался медитации. Вдруг зал с колоннами наполнился слепящим светом. Потом свет исчез, и юноша погрузился в самадхи. Когда пришло время закрывать храм, его окликнул священник. Венкатараман попросил какой-нибудь еды, но ему отказали. Он попросил разрешения остаться в храме – ему и этого не позволили.

Священник вместе со служкой направлялись в другой храм; кто-то сказал Венкатараману, что там его могут покормить, и он последовал за ними. Священник опять провел службу, но поесть юноше так и не дал. Тогда храмовый барабанщик отдал ему свою еду – миску вареного риса – и отвел в соседний дом, чтобы его там напоили. Пока Венкатараман ждал воды, он уснул и спал до утра. На рассвете он отправился в Тируваннамалай, в окрестностях которого, у священной горы, стоял великий храм Аруначалы.

До храма оставалось двадцать миль, а юноша проголодался и страшно устал. Следовало где-то раздобыть еды и денег на проезд. У Венкатарамана были золотые серьги с рубинами, стоившие двадцать рупий. Он зашел в какой-то дом, где сердобольная хозяйка накормила его, а ее муж ссудил под залог серег четыре рупии и выдал расписку. Потом хозяева накормили гостя еще раз и отправили на станцию, дав ему на дорогу пакетик сластей. Выкупать серьги Венкатараман не собирался и расписку выбросил. Спал он на станции, а на следующий день сел на поезд до Тируваннамалая. Там он уже издали увидел башни храма и немедля двинулся в путь.

Ворота храма оказались открыты, кругом – ни души. Венкатараман прошел во внутреннее святилище, где находился лингам – символ Шивы, и там посвятил себя Богу. Возвращаясь в город, он выбросил подаренный ему пакет со сладостями, сказав: «Зачем мне кормить эту обузу?» Под обузой подразумевалось тело. Вскоре какой-то человек предложил ему обрить голову и повел к цирюльнику. У Венкатарамана были прекрасные длинные черные волосы; от цирюльника он вышел обритый наголо, как и полагалось аскету. Обритая голова означала, что человек отрекся от мирских сует. Венкатараман оторвал от одежды узкую полосу, из которой сделал набедренную повязку, а остальное выбросил вместе с остатками денег. Он снял с себя и священный шнур. Такой шнур, сплетенный из трех нитей, брахман получает на торжественной церемонии в восьмилетнем возрасте; шнур вешается на левое плечо и продевается под правой рукой. Это знак второго рождения. Сняв с себя шнур, Венкатараман тем самым отрекся от принадлежности к высшей касте и от своего тела. После бритья головы он не сделал ритуального омовения: «Для чего мне мыть эту обузу?» Однако прежде чем он вступил в тысячеколонный зал, чтобы погрузиться в медитацию, словно по волшебству, пошел сильный дождь и омыл его.

Несколько недель Венкатараман, соблюдая обет молчания, оставался в зале, время от времени погружаясь в блаженное самадхи. Одна женщина, тронутая его молодостью и благочестием, приносила ему еду; ел он совсем мало. Правда, жизнь ему отравляли местные мальчишки – их задевало, что юнец, почти не старше их самих, избрал путь аскета. Они развлекались, швыряя в него камни и черепки.

Чтобы от них отделаться, Венкатараман ушел в подземелье, где хранились священные изображения. Там было темно, сыро и очень грязно; внутри не убирали и не зажигали свет. Когда юный Венкатараман погружался в медитацию, на него набрасывались всевозможные насекомые: осы, москиты, муравьи. От многочисленных укусов ноги у него покрылись язвами. Он же ничего не чувствовал.

Однажды некий человек пришел, чтобы прогнать озорничавших на территории храма мальчишек, и спустился в подземелье. Когда глаза его привыкли к темноте, он разглядел в глубине юное лицо Венкатарамана. Потрясенный, он пошел в храмовый сад, где сидел один свами с учениками, рассказал им об увиденном, и все спустились в подземелье. Они вынесли оттуда молодого аскета и поместили его в соседнем святилище. Венкатараман, погруженный в самадхи, с закрытыми глазами, не чувствовал, что с ним происходит.

Он оставался там, куда его принесли, несколько недель; и за ним присматривал и кормил живший там свами. Юноша подолгу не выходил из медитации – по восемь – десять часов, – и еду приходилось вкладывать ему в рот. Позднее Венкатараман перешел в сад и сидел там под деревом.

Паломники стекались к храму, чтобы посмотреть на него. Некий преданный (то есть преданный Богу, учению, учителю) по имени Найянар стал почитателем юноши и прислуживал ему. Найянар, посвятивший себя духовным занятиям, читал Венкатараману труды по адвайте. Этой доктрины Венкатараман еще не знал, ведь, кроме школы в Мадурае, он нигде не учился. Однако Найянар не мог быть с ним постоянно, а в его отсутствие молодому аскету очень досаждали любопытные и мальчишки-хулиганы, которые считали его сумасшедшим и издевались над ним. Случилось так, что некий свами, будучи под глубоким впечатлением от религиозного рвения Венкатарамана и чистоты его сердца, пригласил его в святилище неподалеку от Тируваннамалая, где ему никто не помешает медитировать. Венкатараман согласился и провел там полтора года.

В это время аскет по имени Паламисвами, которому посоветовали навестить Венкатарамана, увидев его, сразу понял, что нашел своего духовного спасителя, и решил остаться и служить ему. Он ограждал аскета от любопытных, принимал от его имени подношения. В полдень тот съедал чашку риса, остальное же возвращалось жертвователям.

Венкатараман продолжал умерщвлять плоть. Он страшно похудел. Он не мылся, и тело его покрылось слоем грязи, волосы отросли и сбились в сплошную массу, ногти стали такие длинные, что он ничего не мог делать. Неделями подвижник сидел на полу в состоянии глубокого самадхи, не чувствуя, как его кусают тысячи муравьев. Чтобы принять правильную позу для медитации, он прислонялся спиной к стене, и еще много лет потом на стене оставался отпечаток. Слава юного аскета росла, от любопытных паломников уже некуда было деваться, и тогда с помощью верного Паламисвами Венкатараман перебрался в манговую рощу, куда без разрешения владельца никого не пускали. Там аскет оставался полгода. Паламисвами ходил в городскую библиотеку и приносил тамильские книги по веданте. Венкатараман читал их и объяснял своему верному служителю.

Сам свами, подчеркивает биограф, в книгах не нуждался; он уже достиг познания и читал для того, чтобы отвечать на вопросы приходивших к нему искателей истины. Видимо, ради этого он отказался от обета молчания. Венкатараман хранил его три года и потом, в течение оставшейся жизни, время от времени к нему прибегал.

По какой-то причине свами оставил рощу и перебрался в соседний храм. Он хотел проверить, сможет ли обходиться без помощи верного Паламисвами, и предложил ему: «Иди добывать себе пищу своим путем, а я сам стану просить для себя милостыни. Давай не будем больше жить вместе». Бедняга ушел, но через день вернулся. «Куда же я пойду, – сказал он, – ведь только у тебя я могу учиться». Венкатараман позволил ему остаться, и еще двадцать лет – до конца жизни – Паламисвами служил учителю.

В поисках места, где его медитациям не помешали бы почитатели, свами поселился у отрогов Аруначалы. Там были источник, пещера и храм Ишвары. Он привык медитировать в храме, а когда Паламисвами отлучался, брал чашу для подаяний и сам спускался в город за милостыней.

5

Когда Венкатараман ушел из дому, расстроенные родные тщетно пытались его найти. Целых два года они ничего о нем не знали. Потом один знакомый услышал, как некий набожный человек с большим почтением отзывался о молодом святом, живущем в Тируваннамалае. Наведя справки, этот знакомый уверился, что речь идет о беглеце. Он сообщил об услышанном семье Венкатарамана, и его дядя отправился в Тируваннамалай. Когда он приехал, свами сидел в манговой роще. Дядя пошел туда, но хозяин рощи его не впустил, однако передал свами записку. Венкатараман, прочитав записку, согласился принять гостя. Дядя уговаривал юношу вернуться домой, обещал, что семья не станет вмешиваться в его жизнь, все будет как он пожелает, лишь бы он жил с ними. Венкатараман выслушал, но не ответил ни словом, ни жестом. Дядя ушел ни с чем.

Дома он рассказал о своих напрасных усилиях матери юноши, Алагаммаль. Женщина еще надеялась уговорить сына. Дождавшись, пока ее старший сын, государственный служащий, сможет взять отпуск, она вместе с ним отправилась в Тируваннамалай. Там они поднялись на гору и нашли Венкатарамана лежащим на камнях; к тому времени он ушел из манговой рощи. Алагаммаль потряс его вид: спутанные волосы, немытое тело, длинные ногти, грязная набедренная повязка. Она умоляла сына вернуться домой. Он молчал. День за днем она приходила к нему, приносила разные яства, упрашивала пожалеть ее. Венкатараман не произнес ни слова, сидел словно каменный. Наконец Алагаммаль осыпала его упреками в равнодушии и бессердечии. Этого он не вынес, поднялся и ушел. Мать снова его отыскала, снова стала плакать и умолять. Он не шелохнулся; она будто говорила со стеной. Тогда Алагаммаль обратилась к его почитателям и попросила замолвить за нее слово. Один из них, тронутый ее горем, обратился к свами: «Мать плачет и молится. Почему бы не ответить, просто сказать «да» или «нет»? Свами незачем прерывать молчание. Вот бумага и карандаш. Свами может написать то, что хочет сказать матери».

Как уже упоминалось, Венкатараман никогда не называл себя «я»; следует добавить, что никто не обращался к нему во втором лице.

Свами взял бумагу и написал по-тамильски: «Предопределяющий решает участь каждой души в зависимости от ее прошлых деяний. То, что не суждено – не случится, как ни старайся. То, что суждено – случится непременно, даже если попытаешься предотвратить. Это несомненно. И потому лучше всего хранить молчание».

Отпуск старшего сына кончился, ему нужно было возвращаться на службу. Несчастной матери тоже пришлось уехать. Вскоре Венкатараман опять сменил место обитания и отправился на Аруначалу. Несколько лет он жил в разных пещерах. Они называются пещерами, да это и есть пещеры, но, судя по фотографиям, они хоть отчасти приспособлены для жизни.

Венкатараман уже обрел большую славу, и толпы почитателей несли ему еду: лепешки, молоко, фрукты. Но поскольку и самих паломников следовало кормить, Паламисвами и другим преданным приходилось брать чаши для подаяния и идти в город, дуть в раковины и просить милосердных о помощи. Свами вел обычный образ жизни, часто медитировал. Как говорится в одном стихотворении на санскрите: «Тот, кто обрел радость и удовлетворение в высшей духовной сущности, свободен от всяких обязанностей»[91].

Иногда ему пытались давать деньги, но их он неизменно отказывался принимать. Временами посетители приносили книги, в которых чего-то не понимали, и свами читал их и разъяснял. Читая книги и слушая стихи, Венкатараман все больше узнавал индийскую философию; память у него, говорят, была такова, что, прочитав один раз книгу, он мог повторить ее слово в слово. Однако обычно он соблюдал обет молчания.

Неизвестно, когда свами начал следить за своим телом; на более поздних фотографиях мы видим его в чистой набедренной повязке с короткими волосами и бородой. Он стал каждый месяц брить голову. Во время нашей встречи он, как я уже говорил, был чистым и опрятным.

Люди к нему приходили самые разные. Некоторые просили еды, другие просили помочь в беде, третьи искали духовного наставления у человека, достигшего свободы. Иногда случались странные вещи. Некто по имени Пиллай, чиновник из финансового управления, то есть человек, наверное, неглупый и ответственный, сидя рядом с Венкатараманом, увидел вокруг него сияние: все тело светилось, словно восходящее солнце. Молодая женщина по имени Эчаммаль потеряла мужа и детей и никак не могла справиться со своим несчастьем. Отец отпустил ее служить святым в Бомбейском округе в надежде, что так она скорее забудет о тяжком горе. Однако никто не мог ей помочь. Она вернулась к себе в деревню, и ей сказали, что на горе Аруначала есть молодой святой аскет, давший обет молчания и помогший уже многим людям. Женщина пошла к нему, поднялась на гору и увидела свами. Он сидел неподвижно и молчал. Около часа простояла Эчаммаль рядом с ним и вдруг почувствовала, что давившая на ее сердце тяжесть ослабла. С того дня она много лет готовила пищу и ему, и его ученикам. В своем доме в Тируваннамалае она всегда радушно принимала паломников и преданных. Однажды Эчаммаль несла Венкатараману пищу и, поднимаясь по горе, прошла мимо какой-то пещеры, в которой был свами с незнакомцем, и услышала, как свами сказал: «Если он здесь (имея в виду себя), зачем идти дальше?» Эчаммаль обернулась – но никого не было. Дойдя до пещеры свами, она увидела его на обычном месте – он сидел, скрестив ноги, и беседовал с тем самым незнакомцем.

Среди тех, кто попадал под магическое воздействие личности свами, наиболее примечателен Ганапати Шастри. Специалист по санскриту, ученый и поэт, он десять лет странствовал по разным святым местам и предавался самой суровой аскезе. Он собрал группу учеников. В конце концов, неудовлетворенный, ибо так и не обрел мира, он поднялся на священную гору и простерся на земле у ног свами. Советы, которые тот ему дал, наполнили Ганапати радостью, и он стал часто приходить к свами. Желая быть ближе к учителю, он семь лет жил в Тируваннамалае. Их отношения – доказательство удивительного могущества свами: Шастри был не юнец, привлеченный мудростью старшего, они с Венкатараманом были ровесники. Шастри имел славу выдающегося ученого и поэта. Ученые и поэты обычно о себе высокого мнения, да и Шастри отличался своеволием и не любил подчиняться. Однако он заставил своих учеников поклоняться свами и стал его самым ревностным преданным. Именно он в восхваляющем свами гимне переделал имя Венкатараман на Рамана и велел собственным почитателям называть того Бхагаван Махарши. Далее я тоже использую это имя.

Биограф описывает следующий случай. Однажды Шастри отправился в город Тирувотияр неподалеку от Мадраса, чтобы совершить аскезу. Там был храм Ганеши; Шастри, выполнявший обет восемнадцатидневного молчания, погрузился в медитацию. На восемнадцатый день, выйдя из транса, он вдруг увидел сидящего рядом Махарши. Он удивился, хотел подняться, но гость, положив руку ему на лоб, заставил его лечь. У Шастри возникло странное чувство, будто благодать водила рукой Махарши. Он знал, что Махарши никогда не покидал Тируваннамалай и никогда не бывал в Тирувотияре. Много времени спустя Шастри пересказал этот случай Махарши, и тот ответил: «Однажды, несколько лет назад, я лежал, но не погружался в самадхи. Вдруг я почувствовал, как мое тело поднимается все выше, и вскоре все исчезло, и меня окружал только белый свет. Потом я опустился, и начали появляться предметы. Мне пришло в голову, что я у Тирувотияра, на какой-то дороге; и я двинулся по ней. Чуть поодаль я увидал храм Ганеши. Я вошел, поговорил, но что говорил и делал – не помню. Вдруг я проснулся и увидел, что лежу в пещере».

И Махарши дал точное описание местности у храма Ганеши, где Шастри совершал аскезу.

Шло время. Алагаммаль, мать Махарши, иногда его навещала. Ее старший сын и деверь умерли, оставив семью в большой бедности. Алагаммаль решила, что рядом с сыном ей будет легче, и некоторое время жила в доме Эчаммаль. Потом Махарши переселился в пещеру Скандашрам. Хотя он никогда не принимал денег от приходящих, многие оставляли деньги его почитателям – для нужд учителя. Со временем денег набралось на домик, в котором поселилась Алагаммаль и стала готовить еду для всей общины. Она вызвала к себе овдовевшего младшего сына, чтобы оставшиеся ей годы прожить вместе. Он облачился в желтое рубище аскета и стал преданным своего брата. Алагаммаль притязала на сыновние чувства Махарши и требовала к себе особого отношения, он же, хотя и говорил с Эчаммаль, никогда не обращался к матери. Если она его упрекала, он отвечал, что все женщины – его матери, не только она. Махарши хотел, чтобы она отрешилась от мирских соблазнов и обрела свободу. Для Алагаммаль это было тяжело, но постепенно она все поняла. В 1922 году, когда Алагаммаль умерла, Махарши не выказывал горя, скорее облегчение: по его словам, она добрыми деяниями искупила многие ошибки прежних жизней, и потому ее душа на некоторое время вознесется к богам, а позже вселится в живое существо, дабы продолжить искупление грехов. Если кто-то упоминал о том, что Алагаммаль умерла, Махарши поправлял: «Не умерла, а погрузилась». Для него смерть не имела значения – всего лишь слово, означающее переход к новой жизни с новым названием.

Похоронили Алагаммаль у подножия горы, недалеко от дороги, на могиле воздвигли надгробие, а позднее там выстроили храм.

Полгода Махарши почти каждый день приходил к могиле, а однажды оставался там довольно долго. Сначала никакого укрытия в том месте не было, только небольшой навес над лингамом, символом Шивы, потом выстроили тростниковые хижины. Когда же стало ясно, что подвижник намерен находиться там постоянно, его почитатели собрали деньги и выстроили павильон, где Махарши мог сидеть днем и спать ночью.

Слава его продолжала расти, народу приходило все больше. В обычные дни число посетителей достигало пятидесяти, а в особых случаях, например, в день рождения Махарши, они шли сотнями. Люди несли подарки, но он принимал только то, что мог разделить с другими. Если приносили еду, Махарши брал себе совсем чуть-чуть, а остальное отдавал.

Впрочем, была у его славы и обратная сторона: некоторые считали его богатым, и однажды к нему вломились грабители. Махарши, как обычно, сидел на помосте в павильоне, а у окон спали четверо его учеников. Бхагаван сказал разбойникам, что красть у него нечего, и разрешил забрать все, что найдут. Ученики рвались сразиться, однако Бхагаван не позволил. «Пусть они делают свое дело, а мы будем делать свое. Наше дело – терпеть и воздерживаться». Он сказал грабителям, что вместе с учениками уйдет из павильона, а они могут взять, что им понравится. Те согласились, но сильно всех избили. Махарши получил удар по ноге. «Если вам этого мало, – предложил он бандитам, – можете ударить и по другой ноге». В поисках денег разбойники взломали все ящики, ничего, разумеется, не нашли и удалились с какой-то жалкой добычей. В сутолоке одному из учеников удалось ускользнуть, и он побежал за помощью. Когда он вернулся вместе с полицией, Махарши сидел под навесом и, совершенно спокойный, беседовал с учениками на духовные темы.

О повседневной жизни в ашраме написано немало. Вставал Махарши между тремя и четырьмя часами утра и, совершив омовение, садился на помост. Ученики начинали день с песнопений в честь Махарши или декламировали его стихи, восхваляющие Аруначалу. Затем наступало время медитации. В шестом часу начинали приходить посетители. Они простирались перед Махарши, рассказывали ему о своих бедах. Затем был небольшой завтрак – рис или манка, – после которого Махарши опять усаживался в павильоне, а ученики брались за дела. Кто-то плел цветочные гирлянды, кто-то молился у могилы Алагаммаль, прочие занимались литературными трудами: составляли, переводили, переписывали труды Махарши, который к тому времени написал несколько сочинений, или других святых. Кто-то готовил еду для членов общины и паломников. Махарши часто им помогал – резал и перемешивал овощи. Когда у него не было литературной работы, он полировал посохи, чинил посуду, сшивал листья, на которых подавалась еда. Он переписывал бумаги, переплетал книги и читал письма.

Между одиннадцатью и двенадцатью был обед, потом работа, потом отдых. Около трех в ашраме полдничали, после чего опять принимали посетителей. Затем Махарши возобновлял медитацию – до вечерней трапезы. В девять все ложились спать. Иногда, однако, всю ночь читались стихи и распевались сочиненные Махарши гимны.

Теперь Махарши называли Бхагаваном, и сам он себя тоже так называл. Слово это означает «благословенный», или «божественный»; верующие обращаются так к Богу. Люди, приходя к Махарши, простирались перед ним ниц. Он милостиво выслушивал стихи, написанные в его честь. На первый взгляд все это может показаться нескромным, но не следует забывать, что Махарши смотрел на себя не как на личность, а как на дух; его тело было всего лишь материальной оболочкой, призванной помочь ему выполнить кармическую задачу в нынешнем существовании. И потому посетители простирались не перед ним, Махарши, не ему пели гимны, но Брахману, с которым давно слился Атман Махарши.

Бхагаван любил животных и обладал над ними удивительной властью. Брамины обычно считают собак нечистыми животными и стараются к ним не прикасаться. Бхагаван же обращался с собаками как со своими собратьями-аскетами, желающими рядом с ним искупить грехи прежних жизней. Он требовал, чтобы за ними ухаживали, и ласково называл их детьми ашрама. Махарши с ними разговаривал, обращался с просьбами, а собаки понимали их и выполняли.

Еще в ашраме жила телочка, которую он очень любил. Махарши верил, что в ней воплотилась душа женщины, которая, когда Махарши впервые поднялся на священную гору, собирала и готовила для него травы и коренья.

В пещерах водились змеи, но он не позволял их выгнать: «Мы пришли в их жилище, и у нас нет права их беспокоить». К нему в пещеру заходили белки с детенышами и брали пищу из его рук.

На горе обитало множество обезьян. Махарши научился понимать их крики. Если у обезьян случались ссоры, они приходили к нему, и он их мирил. Когда умер вожак стаи, Махарши велел принести его в ашрам и похоронить с почестями, подобающими отшельнику.

Несколько раз в году Махарши со своими почитателями совершал ритуальный обход священной горы. Дорога проходила в тени красивых деревьев, поблизости были каналы, храмы и гробницы. Иногда обход начинали после ужина и возвращались на рассвете. Иногда выходили на рассвете и возвращались через день или два. Пройти нужно было всего восемь миль – хватило бы и нескольких часов, но Махарши, который часто шел, погруженный в самадхи, проходил за час не больше мили и после каждой мили отдыхал. Однажды, в очень жаркий день, все сильно устали и проголодались; тогда обезьяны взобрались на придорожные деревья и натрясли плодов, но сами есть не стали. Путники с удовольствием утолили голод. Так обезьяны отплатили Махарши за доброе отношение. В другой раз, однако, ему повезло меньше. Он наступил на шершневое гнездо, и через секунду оттуда вылетел весь рой. Шершни жалили ногу, наступившую на гнездо, а Махарши сказал: «Да, моя нога перед вами провинилась, пусть ей будет больно». И не отгонял их, терпел мучительную боль, подчиняясь своей карме.

С каждым годом в ашрам приходило все больше посетителей. То были люди самых разных сословий. Однажды вечером Махарши сидел в павильоне с одним из своих преданных и услышал, как кто-то зовет снаружи. Преданный вышел и увидел у ворот целую семью паломников. Они просили позволения встретиться с Махарши, дабы на них снизошла его милость. Просьба удивила преданного – ведь Махарши принимал всех желающих. «Мы – неприкасаемые», – объяснил отец семейства.

Поскольку для Махарши кастовые различия не имели значения, преданный не стал у него даже спрашивать и пригласил паломников к нему. Люди вошли и простерлись ниц перед Махарши. Минут десять он не сводил с них глаз, и они почувствовали, как на них снизошла благодать. Преданный позже рассказывал, что видел у ног Махарши многих богатых и знатных людей, но никто из них не удостоился такой милости. Позволю себе пояснить, что используемое биографами тамильское слово, которое переводят как «благодать», означает еще и «благословение». Благословение нечто вроде магического ритуала; данное раз, благословение нельзя отнять. Когда Исаак обнаружил, что вместо Исава благословил Иакова, ему оставалось только рыдать и рвать на себе одежды. Благодать же словарь определяет как силу, даруемую человеку свыше для спасения и преодоления соблазнов.

Говорил Махарши редко. Большую часть времени он проводил в созерцании, однако уже его присутствие помогало людям забыть о своих горестях и обрести мир. Иногда вокруг Махарши появлялся слепящий свет, но когда ему об этом говорили, он только отмахивался, как от пустяка. Если ему задавали пустые вопросы, он хранил молчание, если же видел, что дело серьезное, давал спрашивавшему хороший совет. Некоторым казалось, будто Бхагаван умеет читать мысли: порой он отвечал даже на вопросы, задать которые ему не решались. Многие, воодушевленные его примером, оставляли свои дома и приходили в ашрам, чтобы вести жизнь аскетов и в конце концов добиться просветления, то есть блаженного слияния с Бесконечным. Людей, обремененных обязательствами, – например, необходимостью содержать мать или жену, Махарши отговаривал от такого шага. Часто его спрашивали, можно ли добиться очищения ума, выполняя повседневные обязанности. На это Бхагаван отвечал: «Выполнять все жизненные обязательства можно, отрешившись от них умом, считая реальным только свое «я». Неверно думать, будто тот, кто погружен в Атман, не в состоянии должным образом заниматься делами. Представьте себе актера. Он одет, как некий персонаж, так же себя ведет и переживает те же чувства, однако знает, что в реальной жизни он некто другой. Так почему же вас беспокоит сознание своего тела или ощущение «я – тело», если вы знаете, что вы не тело, но «я»? Ничто из того, что делает тело, не отвлекает вас от пребывания в себе. Пребывание в себе не мешает телу правильно и успешно выполнять обязанности, как актеру не мешает справляться с ролью осознание своей истинной личности».

Я коснусь очень кратко тех убеждений, которые со временем стал исповедовать Махарши и которым подчинялась его жизнь. Они основаны на доктрине веданты, провозглашенной великим Шанкара; о нем я, как мог, рассказал в начале эссе. Доктрина эта безрадостна. Говорю не в осуждение. Опрометчиво осуждать взгляды, коих с начала писаной истории придерживались мудрецы, поэты и просто люди искушенные. Доктрина объявляет, что мир, жизнь и доля человеческая – зло. Человек обречен проходить от рождения к смерти и от смерти к жизни сотни, нет, тысячи раз, пока по милости Брахмана не получит освобождение и не сольется с Бесконечным. Для Махарши мир – место боли и страданий. Радости же ничтожны, ибо преходящи. Непостоянное не может быть вечным, а ценно только вечное. Однако причина страданий в нас самих. Причина – наше неведение. Тем, кто приходил к Махарши, чтобы разрешить сомнения, излить горести, он советовал заглянуть в себя, в свое истинное «я», и таким образом обрести блаженство.

«Я» помещается в сердце, но не в том сердце, которое изучают анатомы, а в том, о котором говорят любящие. Это Бесконечная Реальность. Однажды к Бхагавану пришел посланец от Ганди и, уходя, спросил, что передать махатме, Махарши ответил: «Зачем передавать, если сердце говорит с сердцем?» Человек, учил Бхагаван, только тогда освободится от бремени рождений и перерождений, когда распутает узел, связующий Атман и эго.

Спрашивавшим, как достичь этого блаженного состояния, он предлагал спросить себя: «Кто я?» Махарши старался довести до них, что человек не тело, в котором он лишь временно обитает, а «самость», Атман, который вечен. Именно на нем и следует сконцентрироваться. Ученики жаловались, что, когда они пытаются медитировать, им мешают посторонние мысли. Не беда, говорил Махарши. Нужно отогнать их и снова попытаться сосредоточиться на «я», и со временем все будет получаться легко.

Бхагаван очень терпимо относился к человеческим слабостям и говорил, что все способы медитации хороши, нужно лишь выбирать тот, который наиболее подходит для вашего темперамента и который легче освоить. Некоторым проще всего сосредоточиться, сконцентрировавшись на точке между бровями или на кончике носа. Это методы йоги, и Махарши относился к ним с осторожностью. По его мнению, лучше занять разум поклонением Шиве или Вишну. Однако даже и это не более чем способ помочь постигающему сосредоточить ум на искомом предмете, то есть на «я». Познание достигается не путем приобретения знаний, но вдохновением. Когда постигающий сам осознает, что он не физическое тело (органы), и не сознание (которое есть лишь совокупность его мыслей), и поймет, что его разум – инструмент познания объекта, а не сам объект; когда он, говоря кратко, уничтожит свое эго и останется только «я», тогда он по милости Брахмана достигнет просветления. И хотя шаги к просветлению можно описать, собственно просветление можно только почувствовать.

Махарши был фаталистом. Философы бесконечно обсуждают проблему свободной воли и детерминизма, но, как я понимаю, так и не пришли к приемлемому в духовном плане выводу. Они полагают, что мы способны выбирать путь, которым следовать, но, выбрав его, мы уже не можем от него отказаться. Представим, что мы подошли к развилке и, не зная, куда свернуть, подбрасываем монету. Орел – идем направо, решка – налево. Было ли предопределено, как упадет монета, обуславливая наш выбор?

Когда мы – не философы, а обычные люди – оглядываемся на свою жизнь, многое, повлиявшее на наш выбор, кажется нам просто случайностью. Думаю, Махарши сказал бы, что все это лишь иллюзия.

Люди постоянно приходили к нему за наставлением. Одни хотели знать, следует ли им принимать активное участие в борьбе за освобождение Индии от чужеземного ига, другие, в отчаянии от ужасающей нищеты народа, спрашивали, стоит ли им поступить на государственную службу, чтобы хоть как-то облегчить участь простого люда. Махарши советовал в первую очередь постичь свое «я», ибо это самое важное; а потом человек может делать все, что хочет. Однако поскольку ничего не происходит без божественного промысла, на события никак нельзя повлиять. «Если тебе предопределено быть без работы, ты ее не получишь, как бы ты ее ни искал. Если тебе предопределена работа – ты не избежишь ее. Так что оставь все высшей власти, все равно по своей воле ты ничего не обретешь и ничего не лишишься».

Естественно, ему задавали вопрос: «Если предопределенное непременно произойдет, какой прок в молитвах и усердии?» На мой взгляд, Махарши не дал ответа. «Есть два пути побороть судьбу и не зависеть от нее, – говорил он. – Первый: спросить – для кого эта судьба, и понять, что судьбой связано лишь эго, но не «я» и что эго не существует. Другой путь: уничтожить эго, полностью подчинившись божественной воле, понять свое ничтожество и повторять: «Не я, а ты, о Господь!» Отказаться от всякого «я» и «сам» и отдаться на волю Бога… Настоящее смирение – это любовь к Богу ради любви, и только – даже не ради спасения».

6

Махарши старел. Возраст его приближался к семидесяти. Он давно уже страдал от ревматизма; по-видимому, сказалось многолетнее сидение в пещерах. Испортилось и зрение. В конце 1948 года на локте у Махарши появилось небольшое уплотнение, которое переросло в болезненную опухоль, и пришлось делать операцию. Вскоре, однако, опять образовалась опухоль и, как выяснилось, – злокачественная; и опять нужна была операция. Врачи решили, что единственное спасение – ампутировать руку, но Махарши отказался. С улыбкой возразил: «Нечего тревожиться. Тело уже само по себе болезнь. Зачем его еще калечить?» Для лечения испробовали самые разные средства, и Махарши почувствовал себя лучше, правда, лишь ненадолго. Потом опять сделали операцию, а вскоре под мышкой появилась вторая опухоль и стала быстро расти. Теперь врачи ничем не могли помочь, разве что облегчить боль. Махарши испытывал сильные муки, но, казалось, был к ним безразличен. Он относился к своей болезни равнодушно; порой он соглашался на какое-то лечение, только чтобы успокоить преданных. «Если спросите меня, – говорил он, – скажу то же, что говорил с самого начала: никакого лечения не нужно. Пусть все идет, как идет».

Как-то раз Махарши спросил у одного своего почитателя: «Закончив трапезу, разве мы сохраняем лист, с которого ели?» В другой раз он сказал, что поскольку обладает знанием, то даже рад освободиться от тела, как радуется работник, когда донес куда-то тяжкую ношу и может отдохнуть.

Два года тянулась его смертельная болезнь, но Махарши старался вести привычный образ жизни. За час до рассвета он совершал омовение; в назначенное время принимал и благословлял паломников. Весть о болезни Махарши облетела всю страну, и люди стекались в ашрам сотнями. Его семьдесят четвертый день рождения отметили обычными ритуалами, он слушал посвященные ему гимны. Пришел храмовый слон и преклонил перед ним колени, немного постоял, коснулся его ног хоботом и ушел.

Жить Бхагавану осталось недолго. У него образовался застой крови в легких, но когда в очередной раз пришел врач, он только отмахнулся: делать, мол, ничего не нужно и скоро все будет хорошо. Служителей он тоже отослал, пожелал остаться один. В последний свой вечер, лежа в постели, Махарши дал благословение огромному числу преданных. На закате он попросил усадить его в позу для медитации. Несколько учеников, сидя неподалеку от его комнатки, исполняли гимны Аруначале, которые давным-давно сочинил Махарши. Глаза у него были открыты, по щекам катились слезы блаженства. Потом сердце остановилось. Махарши слился с «одним без второго». В миг его смерти по небу пролетела комета и скрылась за священной горой. Комету видели многие; ее появление связывают с уходом Махарши – великой души.

Доктор Тиллотсон и литературный стиль

1

С неудовольствием взирал я на тоненькую бандероль, лежавшую на столике вместе с пришедшими в тот день письмами, и гадал, что же в ней. Как и многие писатели, достигшие определенной известности, я получаю рукописи от незнакомых людей, которые просят высказаться об их произведениях или употребить связи, чтобы их напечатать. Издатели присылают романы, порой страшно длинные, с просьбой прочесть и сообщить мое мнение, которое они могли бы использовать для рекламы. Представители самых разнообразных религий шлют нравоучительные сочинения, дабы обратить меня, отчасти скептика, в свою веру. Приходят мне какие-то трактаты, созданные, как правило, отставными чиновниками или военными, трактаты на непонятные темы – только специалист и разберется. Поэты отправляют тоненькие книжечки, явно изданные на собственные деньги. Я смотрю на них не без душевной боли. Сколько надежд возлагает каждый поэт на свой изящно и скупо оформленный томик! А критики уделят ему в лучшем случае две-три строки мимоходом, да и друзья, которым автор его послал, пролистают и бросят.

Просто невозможно прочитать все книги, которые мне присылают, а многие того и не стоят. Мне только и остается писать авторам благодарственные письма и прибавлять, слегка кривя душой, что я с нетерпением жду, когда дела позволят мне отвлечься и прочитать их произведение.

Бандероль я вскрыл лишь после того, как прочел всю почту, и вскрыл, понятное дело, без всякого нетерпения. Как я и подозревал, там оказалась книга, но совершенно не такого рода, как можно было ожидать. Тонкая тетрадь в одну восьмую листа, потертый опойковый переплет хорошей выделки. Титульный лист гласил:

Максимы и рассуждения о духовном и божественном Отобрано из сочинений архиепископа Тиллотсона

Отпечатано по заказу Дж. Тонсона в «Шекспирз Хед» на Стрэнде, напротив Кэтрин-стрит, 1719 год

Далее шло посвящение:

«Самой замечательной, самой благочестивой и благодетельной даме – графине Кассандре Карнарвон, известной своей родовитостью и положением, а еще более своими достоинствами и добродетелями, кои являются украшением ее сословия и образцом для ее пола – эти избранные страницы из трудов архиепископа Тиллотсона (чьи сочинения достойны внимания самых совершенных особ) – со смирением, благодарностью и почтением, надписал самый преданный, скромный и верный слуга – Лоуренс Эчард».

В конце книги шел перечень изданий Джейкоба Тонсона, из которого можно узнать, что Лоуренс Эчард, архидьякон Стоу, был автором «Истории Англии» в трех томах инфолио и «Общей истории христианства от Рождества Спасителя до принятия христианства императором Константином Великим».

Сам список впечатляет. Есть там и итальянские заметки Джозефа Аддисона 1701, 1702 и 1703 годов, труды Уильяма Конгрива в трех томах, собрание пьес Фрэнсиса Бомона и Джона Флетчера в семи томах с гравюрами.

Джейкоб Тонсон был выдающимся представителем своей уважаемой профессии и, как известно, выкупил у некоего Эйлмера половину прав на «Потерянный рай» Джона Мильтона, которые Эйлмер приобрел за пять фунтов.

Не знаю, как выглядела книжная лавка начала восемнадцатого века; думаю, она представляла собой тесное полутемное помещение, набитое книгами. В задней комнате стоял печатный станок.

Джейкоб Тонсон, разбогатев, купил дом в деревне Барнс, но, вероятно, его племянник и партнер – тоже Джейкоб Тонсон – жил вместе с семьей над магазином.

Наверное, тогда, как и в современном книжном супермаркете, в лавке топтались книгочеи, разглядывая тома на полках. Мне хочется думать, что среди них мог оказаться некий молодой выпускник Оксфорда, недавно посвященный в духовный сан и следующий через Лондон в деревню – обучать знатного отпрыска. Быть может, на глаза ему попались «Поэтические труды» мистера Джона Мильтона в двух томах, и вот он, одолеваемый любопытством, пересилил предубеждение и раскрывает один из них. Как тори и выпускник Оксфорда, он, конечно, не может думать о бывшем секретаре узурпатора без отвращения, и нелегко ему признать, что строки, на которые он случайно натолкнулся, – великая поэзия. Он быстро кладет том на место; а перед лавкой уже останавливается экипаж. Входит изысканно одетая дама и спрашивает «Искусство любви» Овидия в трех томах и его же «Средства от любви».

Пока фантазия моя резвилась по всему списку публикаций Тонсона, я вдруг сообразил, почему мне прислали эту книгу. В одном произведении мне случилось использовать небольшую цитату из Тиллотсона. Кажется, я наткнулся на нее в какой-то антологии английской прозы, и она мне понравилась.

2

В предисловии, которое архидьякон написал к «Максимам и размышлениям», отобранным из наставлений архиепископа, он замечает, что сочинения такого рода считаются полезными и приятными для любого возраста; притом, по его мнению, в этом жанре любой нации далеко до наших соседей-французов. Среди авторов подобных произведений «никто не прославился более, чем герцог Рошфуко и мсье Брюйер (он подразумевает Ларошфуко и Лабрюйера); они глубоко проникли в человеческую душу и разглядели ее скрытые пружины, однако слишком часто поднимали наружу не только богатства и сокровища нашей натуры, но и мутную грязь».

Архидьякон выражает сожаление, что в Англии этих прекрасных сочинений выходило мало, и даже это малое ценилось невысоко – за исключением работ известного покойного маркиза Галифакса, который в «знаниях и проницательности ничуть не уступает как иностранным, так и английским писателям».

Далее Эчард говорит: «Я давно полагал, что из произведений английских писателей легко отобрать множество интересных высказываний, мудрых мыслей и лаконичных суждений, столь же полезных и занимательных, как и у французских авторов; в частности, в трудах архиепископа Тиллотсона можно найти несколько мест, достойных упомянутых ранее Рошфуко и Брюйера».

Здесь, боюсь, архидьякон заблуждался.

Эчард признает, что они (Ларошфуко и Лабрюйер) «были порой более искусны в стиле, коему французы выучились и довели почти до жеманности; Тиллотсону же присущи простота и величие, более согласные с английским вкусом».

Архидьякон стремился сделать подборку «самой полезной и благотворной, равно как приятной и занимательной для всех, кто имеет истинный вкус к слову изящному и точному».

Лучше бы ему не упоминать двух французских писателей, потому что в читателе это рождает ожидание, которое не сбывается.

Книгу он разделил на две части. В первой говорится «О сущности и природе Господа и Его почитании, а также о религии». Во второй – «О том, что непосредственно касается человека, его природных склонностей, равно как и общественных добродетелей и пороков». Именно вторую часть я нашел весьма занятной и, надеясь заинтересовать читателя, предложу его вниманию несколько цитат.

Думаю, Лоуренс Эчард сделал ошибку, озаглавив свой сборник «Максимы и рассуждения о духовном и божественном». Рассуждение подразумевает обстоятельное исследование некоего предмета, а максима предполагает высказывание правды в короткой и содержательной фразе. Тексты, относящиеся к религии в целом, а также к природе и сущности Бога, как правило, занимают у Тиллотсона менее страницы, а максимы очень далеки от краткости. Это достаточно здравые наблюдения человека искушенного, но нет среди них таких, которые, раз прочитав, никогда не забудешь, как, например, невеселое замечание французского герцога: «Entre deux amants il y a un qui aime et un qui se laisse aimer»[92].

Зато Тиллотсон высказывает свои мысли просто и ясно.

Вот несколько примеров:

«Ранняя привычка к добродетели столь же хороша в честном и правильно развитом уме, сколь нарядная одежда на статной фигуре, и столь же его красит».

«По общей ошибке бесстыдство принимается за остроумие, коварство – за мудрость, хотя на деле они никак не сродни друг другу, а так же далеки, как порок и добродетель».

«Остроумие – похвальное качество, но человек мудрый держит его в узде. Оружие это опасно, если им не владеть должным образом, ибо склонно к проказам. Назначение его – украсить разговор, показать достойного в самом выгодном свете; высмеивать же следует лишь то, что само по себе смешно, – людские пороки и безрассудства».

«Уменье хорошо похвалить – лучшее доказательство остроумия, чем уменье разбранить».

Доктор Тиллотсон понимал: хвалить нелегко.

«Когда люди берутся кого-то осуждать, изобретательность их подобна неиссякаемому источнику – этот вид остроумия столь же мало легок, сколь мало допустим. Его охотно принимают и рукоплещут; каждый веселится, когда осуждают других, и не задумывается, как скоро настанет его очередь стать мишенью».

И еще:

«Все наши земные радости отравлены суетностью. Удовольствия телесные даются ценой некоторого страдания, или же сопряжены с ним, или им кончаются. Высокого положения не добыть без усилий; ему сопутствует страх, а потеря его – несчастье. Почет людям только досаждает: для обладающих им он – нелегкое бремя, для тех, кто его лишен, – предмет зависти».

Мне хотелось бы, чтобы читатель обратил внимание на то, как современно звучат эти высказывания. Сочинения архиепископа мало отличаются от того, что написал бы нынешний образованный человек.

Маколей отзывался о его языке как о правильном, понятном, но не блестящем. Слово «блестящий» применительно к стилю меня смущает. Оно предполагает некоторую эффектную изощренность, которая не всегда хороша. Стиль Карлейля, к примеру, полвека тому назад назвали бы блестящим, а поколение спустя таковым считался стиль Мередита и Киплинга. Однако с течением времени их манера писать стала казаться невозможной.

Вероятно, Маколей считал блестящим собственный стиль, и не без оснований. Критики говорят, что он учился у доктора Джонсона. Только вместо длинных джонсоновских периодов Маколей использовал короткие емкие фразы и обильно применял антитезы, которые в восемнадцатом веке были весьма популярны. Писал он драматично, стремительно, убедительно и в высшей степени увлекательно. Пусть в общем его манера слегка однообразна и порой напоминает поезд, выскочивший на полной скорости на скверно проложенный путь, но она хорошо иллюстрирует высказывание доктора Джонсона, что, если человек выработал определенный стиль, ему редко удается писать иначе.

В последней четверти семнадцатого века в английском литературном стиле произошли значительные изменения; чтобы оценить их масштаб, достаточно сравнить Гоббса с Джоном Локком или Мильтона с Аддисоном. Язык Гоббса – богатый и живой, однако сумбурный. У Локка речь очень точная, не слишком увлекательная, зато лаконичная и внятная.

Мильтон выражается эффектно, ярко и пышно, но громоздко, Аддисон – изящно, просто и изысканно.

Говорят – не знаю, насколько справедливо, – будто эта перемена случилась отчасти из-за того, что роялисты, которые не могли более защищать своего несчастного короля, уехали во Францию и там, читая французских авторов, обрели вкус к свойственной тем ясности и лаконичности. После Реставрации англичане завели привычку сидеть в кофейнях и предаваться бесконечным беседам. Берясь за перо, они пользовались тем же языком, что и в спорах, ибо он казался им убедительней. Так или иначе, письменный английский стал более прозрачным, простым и естественным.

«Мало кому известны все качества и тонкости английского языка, – писал Драйден. – Даже умный не сможет ими овладеть без широкого гуманитарного образования, без чтения и анализа наших немногочисленных стоящих авторов, без свободы и привычки вести беседу в лучшем обществе мужчин и женщин; еще ему следует очистить ум от ржавчины, коей он покрылся в процессе учения».

Мудрые слова.

Томас Берч в «Жизни Джона Тиллотсона, архиепископа Кентерберийского» пишет: «Мистер Драйден часто и охотно признает, что если он и владеет пером – а владеет он им, следует признать, великолепно, – то обязан тем чтению сочинений его преподобия. А доктор Свифт, чьи высказывания обычно излишней любезностью не отличались, говорит (в письме некоему недавно рукоположенному молодому человеку) о его преподобии с восторгом.

Далее Берч добавляет: «Мистер Аддисон считал его сочинения наилучшим образцом английского стиля и потому помечал отдельные фразы в проповедях, опубликованных при жизни его преподобия, для работы над составлением словаря, задуманного этим прекрасным писателем, когда он, в правление королевы Анны, не занимался государственной деятельностью».

Английским языком эти три выдающихся писателя – Драйден, Свифт и Аддисон – владели как никто другой, и если они и вправду учились у Тиллотсона и брали в пример его сочинения, то фигура архиепископа приобретает для нас совершенно иную значимость.

Можно даже предположить, что теперь мы пишем так, как пишем, именно потому, что архиепископ писал так, как писал.

Существует два способа писать по-английски: просто и выспренне. Величайшие примеры выспреннего стиля в нашей литературе – сэр Томас Браун и Джереми Тейлор в «Праведной смерти». Было бы глупо отрицать красоту их языка. Описывать его как блестящий – значит принижать его. Можно назвать еще двоих писателей, в ином роде: доктора Джонсона и Гиббона. Здесь мнения разделились; впрочем, эти двое нравятся многим людям с весьма взыскательным вкусом. Правда в том, что их книги – как зелье, и, распробовав его, вы уже без него не обойдетесь, как наркоман без наркотика. Несмотря на витиеватость и искусственность стиля, читаются они с нарастающим интересом и восхищением.

Нельзя сказать, что какой-то из этих двух стилей – простой или выспренний – лучше другого. Здесь не может быть мнения верного или неверного. Здесь лишь вопрос вкуса. По-моему, для практических целей простой стиль подходит лучше. Если вы озабочены предметом вашего размышления, его «солью», а не «сахаром», то, избегая красот, вы добьетесь большей убедительности. В качестве доказательства попрошу читателя сравнить «Свободу вероисповедания» Тейлора и его же «Праведную смерть». «Праведная смерть» замечательна своими ослепительными изысками и роскошью образов. «Свобода вероисповедания», хотя и выдержана в принятой тогда манере, написана просто и прямо, словно отчет морского ведомства. Здесь Джереми Тейлор имел дело с темой, которая волновала его лично. Безбедному существованию пришел конец: владения у него отобрали, дом разграбили, и он с семьей оказался на улице. После долгих мытарств он нашел приют в Южном Уэльсе, где некий местный вельможа, граф Карбери, принял его вместе с женой и детьми. Граф сделал Тейлора своим капелланом, но платил мало и, вероятно, нерегулярно. Именно в таких тяжелых обстоятельствах Тейлор писал «Свободу вероисповедания». Он перенес много страданий. Впереди была неопределенность, сам он зависел от сиюминутной прихоти покровителя; неудивительно, что в книге отсутствовало «богатство воображения, – я цитирую Эдмунда Госса, – характерное для его лучших работ».

Книга написана просто и ясно, хотя немного суховато. Ее основную идею можно выразить в нескольких словах, с чем прекрасно справился наш историк[93], специалист по эпохе Стюартов: «Разум – главный судья в религии и других делах, а поскольку разум у каждого свой, то могут существовать разные мнения. Ни один человек не может быть уверен, что его мнение правильнее или лучше мнения других, а значит, нельзя подвергать гонениям неортодоксальные взгляды, ибо нет убедительных доказательств их неверности». Разве можно сказать лучше?

«Свобода вероисповедания» написана в 1646 году, «Праведная смерть» – в 1651-м. Когда Тейлор жил в Голден-Гроув – имении графа Карбери, – его духовной опорой была жена графа, женщина добрая, умная и смелая. На четырнадцатом году супружества, измученная постоянными беременностями, она умерла во время своих десятых родов. Шел 1650 год. Еще через год скончалась жена Тейлора. Естественно предположить, что именно эти события побудили священника-литератора написать «Праведную смерть» – по общему мнению, лучшую из его книг. Критики наперебой восхваляли красоту и неиссякаемое разнообразие языка, удивительное богатство образов. Стиль книги весьма отличается от стиля «Свободы вероисповедания». Работая над «Свободой вероисповедания», Тейлор думал о собственных бедах и писал не ради поучения, но чтобы убеждать. В «Праведной смерти» он дал волю своим талантам. Тейлор, несомненно, искренне переживал и уход доброй графини, и смерть любящей супруги. «Праведная смерть» стала не только вечным памятником этим женщинам; быть может, автор находил утешение в искусно выписанных образах, создаваемых его богатой фантазией, в стройных фразах, выходящих из-под пера. Ибо такова бесценная привилегия искусного художника – получать в творчестве облегчение от страданий.

Из двух стилей простой, по-моему, надежнее. Стиль выспренний требует совершенства, которого очень трудно достичь, и во всей нашей литературе, насколько мне известно, это удалось лишь двум авторам, мною здесь упомянутым. Менее одаренные писатели тоже к нему прибегали, но время обошлось с ними безжалостно. Томаса Де Квинси компетентные критики середины прошлого века считали лучшим среди мастеров английской прозы. Они восхваляли его как не знающего равных во владении всем богатством и тончайшими оттенками английского языка. Я же нахожу его манеру жеманной и напыщенной.

Несколько лет назад Ричард Олдингтон опубликовал антологию прозы и стихов девятнадцатого века, которую озаглавил «Религия прекрасного». Поэтические произведения не утратили своей первоначальной прелести, но проза – Джорджа Мередита, Уолтера Патера, Макса Бирбома – безнадежно устарела. С трудом читается очаровательная сцена встречи Фердинанда и Миранды в «Испытании Ричарда Февереля». Отрывок из «Эстетической поэзии» Уолтера Патера сухой и бездушный – чувствуется, что сочинялось без вдохновения, писалось без усилий. В этом интересном томе только те произведения и читаешь с удовольствием, в которых, как в отрывке из Артура Симонса про бедного Эрнеста Доусона, автор не старается писать «совершенно», а пишет на простом хорошем английском.

3

Чтобы доказать правдивость изречения Бюффона: «Le style est l’homme même»[94], вряд ли найдется лучший пример, чем доктор Тиллотсон.

Расскажу, по возможности кратко, о его жизни.

Хотя жил Тиллотсон в непростое время – гражданская война, протекторат Кромвеля, Реставрация, война с Нидерландами, чума, Большой пожар в Лондоне, «Славная революция», – жизнь его, как ни странно, отнюдь не пестрела событиями. Он был хороший человек, а, как известно, написать интересно о хорошем человеке труднее, чем о плохом. В Национальной галерее есть портрет Тиллотсона. Немолодой, с добродушным полноватым лицом, приятный, симпатичный. Если бы не церковное облачение, я принял бы его скорее за преуспевающего трактирщика. С возрастом он поправился, в молодости, говорят, был строен, пригож и взгляд имел очень выразительный. Видимо, Тиллотсон в немалой степени обладал качеством, которое, насколько мне известно, в семнадцатом веке не имело такого значения, как ныне, – обаянием. Вообще-то достоинство сомнительное, ибо часто присуще пустым людям, и с ним нужно быть настороже; а если оно сочетается с талантом, честностью и высокой нравственностью, то его счастливый обладатель поистине непобедим.

Тиллотсон родился в 1630 году в Сауэрбери, в Йоркшире. Отец его происходил из древнего графского рода, по профессии же был суконщиком. В те времена младшие сыновья дворян, даже самых знатных, не брезговали заниматься торговлей. Если судить по романам Джейн Остен, только в конце восемнадцатого века это стало считаться унизительным; подобное отношение к вопросу достигло кульминации в правление королевы Виктории, и лишь после двух страшных войн взгляды изменились.

Суконщики занимались тем, что скупали овечью шерсть, раздавали ее местным крестьянам для изготовления пряжи и полотна, которое потом с прибылью продавали.

Отец Тиллотсона был ревностным пуританином, и мальчика воспитывали весьма строго. В семнадцать лет, успешно окончив школу, Джон отправился в Кембридж. Там он прочел «бессмертный труд Чиллингворта»[95] и познакомился с кембриджскими неоплатониками.

Как пишет его биограф Томас Берч, приверженец государственной церкви, именно в Кембридже Тиллотсон «освободился от ранних заблуждений, однако все равно склонялся к строгому образу жизни, в коем был воспитан, и сохранил высокие принципы и совестливость, свойственные пуританам».

В должный срок Тиллотсон получил степень и в возрасте двадцати одного года стал преподавателем колледжа. Его наставник мистер Кларксон передал ему своих учеников. Один из них, Джон Бердмор, оставил воспоминания о том, как Тиллотсон исполнял обязанности преподавателя: «Он был очень хороший ученый – замечательный логик и философ, прекрасный полемист, с твердыми суждениями; он отлично соответствовал возложенному на него долгу и обязанностям. Когда мы собирались у него для вечерней молитвы, он заставлял нас сперва перевести или пересказать на латыни какую-нибудь главу из греческого Нового Завета, а после предлагал кому-нибудь рассказать о прочитанном за день. Говорили мы на латыни. Не припомню, чтобы он хоть слово сказал по-английски или позволил кому-либо из нас».

Как пресвитерианин, Тиллотсон молился не по писаному тексту; молитвы его были, что называется, импровизированными.

По будним дням, когда ученики уходили, он оставлял кого-нибудь одного и ласково с ним разговаривал, старался поддержать его интерес к учению, усердие и прилежание или говорил «о провинностях, кои за тем водились; и того, кто заслуживал, отчитывал весьма сурово. Он заботился о хорошем поведении и нравах учеников, любил тех из нас, кто хорошо себя держал, выказывал к ним уважение, но проявлял суровость к тем, кто составлял им противоположность». Джон Бердмор добавляет также, что их наставник был человеком «ума острого и проницательного, приятным в разговоре, однако для своих лет излишне строгим и серьезным». Напомню читателю: Тиллотсону тогда не исполнилось и двадцати пяти.

В 1656 году Тиллотсон оставил Кембридж, чтобы стать наставником сына Эдмунда Придо, тогдашнего генерального прокурора. Молодой клирик, занимающий такое положение в семействе столь высокопоставленного лица, мог рассчитывать на самую быструю карьеру; после Реставрации это был почти верный путь к получению пребенды, должности декана или даже епархии. Тиллотсон стал и домашним капелланом Придо. Сан он получил позже – ведь рукоположить его мог только пресвитерианский священник. В 1658 году умер Оливер Кромвель; Тиллотсон признал «Закон о единообразии» и стал служителем государственной церкви. Рукоположил его епископ Галлоуэйский, который «в то время имел много подобных просьб о помощи». По словам Джона Бердмора, епископ рукополагал всех приходивших к нему английских клириков, не требуя ни клятвы, ни подписи. Считается, что он делал это исключительно ради денег, получаемых за свидетельства о рукоположении, ибо был беден.

Первой церковной должностью Тиллотсона стала должность младшего священника в Чешанте – в Хертфордшире, совсем недалеко от Лондона, так что он часто навещал тамошних друзей; он завоевал репутацию хорошего проповедника, и его часто приглашали выступать с разных столичных кафедр. В 1663-м Тиллотсону дали приход в Кеттоне, в Суффолке; прежнего священника оттуда убрали, поскольку тот не принадлежал к государственной церкви. Доход от места составлял двести фунтов в год. По наивному утверждению Томаса Берча, изгнанный священник утешился тем, что его преемником стал человек выдающихся способностей, достоинств и скромности.

Однажды Тиллотсону предложили выступить с проповедью в коллегии адвокатов «Линкольнз инн» вместо их обычного проповедника. Проповедь так понравилась одному из старшин, мистеру Аткинсу, что «он пришел к Тиллотсону в ризницу и предложил ему место проповедника корпорации, которое вскоре должно было освободиться». Тиллотсона назначили на эту должность «на условиях его предшественника: сто фунтов, которые равными суммами выплачиваются в конце каждого семестра, причем первая выплата будет произведена в конце следующего семестра, и еще двадцать пять фунтов денежного довольствия на время каникул – для него и его слуги, а также стол для него и слуги во время семестра и помещение. Пятеро старшин сообщат ему о назначении и уведомят о его обязанностях: дважды читать проповедь всякий воскресный день во время семестра и всякий воскресный день перед семестром и после, а также проповедовать каждое воскресенье во время каникул и дополнительно, когда потребуется, а также каждую сессию и в каникулы совершать вместе с капелланом таинство вечери Господней, и постоянно проживать при коллегии и не отлучаться без дозволения господ старшин».

Следует признать, что старшины «Линкольнз инн» за эту плату требовали хорошей службы. Однако условия Тиллотсону понравились, и он решил поселиться в Лондоне. Недавно он женился – на племяннице Оливера Кромвеля. О ней известно мало, только что она родила двух дочерей и пережила супруга.

Если позволить себе строить догадки, можно предположить, что Тиллотсон познакомился с ней, будучи домашним капелланом у генерального прокурора, и, вероятно, между молодыми людьми возникла симпатия. В тогдашнем своем положении он жениться не мог, а такой брак сулил немалые выгоды. Когда же Тиллотсон благодаря получаемому в Кеттоне жалованью вступил в брак, с его стороны это было жестом благородным: останки Кромвеля уже извлекли из могилы и повесили на Тайбернском холме, а родственники узурпатора считались неблагонадежными.

Жалованья, получаемого в «Линкольнз инн», едва хватало, а теперь приходилось содержать еще и жену, и Тиллотсон весьма нуждался в дополнительном доходе, который и давала служба в Кеттоне.

Обязанный проводить большую часть года в Лондоне, Тиллотсон вполне мог поступить так же, как без всякого смущения поступали многие священники, не проживавшие в своих приходах: нанять помощника, который за какие-то двадцать фунтов в год исполнял бы все его обязанности. Тиллотсон, однако, сделать так не захотел и отказался от прихода. Возможно, он при этом даже испытал облегчение, потому что пастве – пуританам и пресвитерианам – не очень-то нравились его проповеди. По счастью, они очень нравились в «Линкольнз инн», и не прошло и года, как Тиллотсона пригласили читать проповеди в церкви Святого Лаврентия в Лондоне. Там его «слушала многочисленная публика, стекавшаяся из разных частей столицы, а также многие священнослужители, приходившие, дабы развить собственные способности».

Многие, слышавшие воскресную проповедь Тиллотсона в «Линкольнз инн», желая услышать ее еще раз, шли во вторник в церковь Святого Лаврентия.

Проповеди пользовались тогда огромным спросом. Столь велико было их влияние, что государственные деятели эпохи Реставрации старались держать их под контролем. Проповедникам надлежало рассуждать о нравственном долге граждан и не вдаваться в теологические проблемы. «Спасение верой» и предопределение следовало обходить стороной. Проповеди были длинные, порой чрезмерно длинные, и говорят, что церковные служки Вестминстерского аббатства приказывали играть на органе, когда Исааку Барроу, главе Тринити-колледжа, пора было, по их мнению, заканчивать речи. Как-то раз он говорил о милосердии целых три с половиной часа. Наверное, одна из причин популярности Тиллотсона заключалась в том, что он «знал меру – как вычурности языка, так и длине проповеди». Биограф описывает его стиль как солидный, но живой, серьезный, но притом изящный. Тиллотсон не пользовался длинными цветистыми фразами. Предложения у него простые и короткие, и вся речь выдержана в едином духе – ясная и незамысловатая. Очень скоро Тиллотсона стали считать лучшим проповедником своего времени.

Через два года после того, как Тиллотсон поселился в Лондоне, разразилась Великая чума. Многие священники, как служители официальной церкви, так и диссентеры, бежали из города. Не таков был Тиллотсон. Он не уехал из столицы, причащал больных, отпевал.

Его заслуги не остались без награды. Со временем он получил пребенду в Кентербери, а также приход и пребенду от собора Святого Павла. На случай, если читателю неизвестно, что такое пребенда, поясняю – это земли, доход и имущество, предоставляемое в распоряжение каноника собора. Карл II назначил Тиллотсона своим капелланом. В 1672 году Тиллотсон стал деканом Кентерберийского собора.

Однажды его неожиданно позвали читать проповедь перед королем. По окончании проповеди к монарху, крепко все это время спавшему, приблизился некий вельможа и сказал: «Какая жалость, ваше величество, что вы спали, проповедник самого Гоббса превзошел». «Подумать только! Пусть тогда его проповедь напечатают», – ответил король и немедленно послал за лордом-камергером, которому и приказал напечатать проповедь декана.

Доктрина Гоббса, если кто не помнит, состоит в том, что власть монарха должна быть абсолютной; неограниченная власть государства зиждется на полном повиновении подданных. Правитель может быть деспотом, но деспотизм лучше анархии. Власть самодержца ограничена лишь в одном: подданные имеют право на самозащиту, причем самозащиту даже против монарха.

Приказ короля имел неприятные последствия. На проповедь обиделись и лояльные священнослужители, и диссентеры. Одно место, в частности, вызвало яростную критику. Там говорилось: «Не соглашусь, пока мне не докажут – к чему я всегда готов, – что любое притязание на совесть дает право унижать государственную религию, даже если бы она была и неверной, и вопреки закону отвращать от нее людей. Все, на что могут обоснованно претендовать люди иных вероисповеданий, это пользоваться личной свободой и следовать своей совести и религии – и за то должны быть благодарны и воздерживаться от открытого обращения других в свою веру (даже будучи полностью уверены в своей правоте), разве что у них будут особые полномочия от Господа, или же им откроет путь само Провидение через посредство государственной власти».

Сегодня это звучит весьма разумно, но тогда вовсю кипели страсти, и декан Кентерберийского собора подвергся яростным нападкам. Доктор Патрик, впоследствии епископ Ильский, требовал, чтобы Тиллотсон отрекся от своих слов, или же, мол, его без всякой жалости следует выгнать из христианской церкви. Мистер Хоув, ученый священник из инакомыслящих, в ходе долгого спора с деканом заявил, что сильно опечален, ибо в проповеди против папства тот отстаивает папистские методы борьбы с реформаторами. «Декан разрыдался и сказал, что это самое большое несчастье, какое на него обрушилось, и он теперь понял свое заблуждение». Такое признание ему только навредило. Когда о нем стало известно, декана обвинили в потворстве диссентерам и нежелании искупить обиду, нанесенную братьям по церкви.

Положение усугублялось тем, что Тиллотсон, выросший среди пуритан, всегда оставался в хороших отношениях со своими друзьями-нонконформистами. Однако он искренне признал «Закон о единообразии». Принципы англиканской церкви, которая отвергала как сектантскую суровость, так и католический догматизм, вполне соответствовали натуре Тиллотсона – мягкой, чувствительной и искренней. Вероятно, он не воспринимал всерьез различия между разными протестантскими толками. Он желал, чтобы каждая сторона пошла на уступки, желал вернуть в лоно церкви хотя бы наименее яростных диссидентов. Однако в его умеренности видели не добродетель, а порок.

В мои цели не входит рассматривать религиозные распри, от которых во время правления Карла II было столько бед. Нам они могут показаться банальными. Так ли уж важно для священника носить облачение? Должен ли причащающийся преклонять колени перед алтарем или же сидеть на скамье? Это вопросы внешней обрядности, а не веры.

В результате принятия «Закона о единообразии» около двух тысяч священников лишились приходов. А «Закон о пяти милях», который запрещал изгнанникам подходить ближе чем на пять миль к месту, где они ранее проповедовали, весьма затруднил им добывание хлеба насущного. Многие впали в бедность и вынуждены были работать за гроши. Согласно «Закону о присяге», на любую государственную службу – как гражданскую, так и военную – принимали только тех, кто признавал главенство короля над церковью, соглашался принять причастие по англиканскому обряду и отрекался от веры в пресуществление. Это ставило нонконформистов и католиков в одинаково невыгодное положение. Следует добавить, что присяга подразумевала признание короля законным и полноправным сувереном и отвергала папский тезис, согласно которому безбожного и отлученного от церкви правителя можно низложить и казнить. Большинство англичан смотрело на католиков как на изменников: многие приписывали Большой пожар 1666 года их злому умыслу. Даже Мильтон считал, что ради государственных интересов по отношению к ним не стоит проявлять терпимость.

4

В 1683 году произошло событие, сильно изменившее жизнь доктора Тиллотсона. Речь идет о разоблачении заговора против короля. По версии Бернета, некий анабаптист Килинг, торговец оливковым маслом и солью, чья торговля пришла в упадок, начал подумывать, что ремесло доносчика будет, пожалуй, поприбыльнее. Он отправился к лорду Дартмуту, который тогда занимал должность при дворе, и поведал ему о заговоре против короля и герцога Йоркского. Дартмут послал его к сэру Леолайну Дженкинсу, государственному секретарю и горячему роялисту, а тот поставил в известность о деле кабинет министров. Вскоре новость просочилась наружу.

Рамси и Уэст, двое заговорщиков, названных Килингом, служили в парламентских войсках и, согласно Бернету, наболтали о своих замыслах лишнего. Однако, «понимая, что, доверившись слишком многим, они рискуют быть разоблаченными, эти двое приготовили убедительную историю, которую выучили так хорошо, что ни в чем друг другу не противоречили». Они решили вместе повиниться, и не просто спасти свою жизнь, но и с выгодой для себя разоблачить «многочисленных посланников сатаны, благоденствующих в Англии».

Уэст заявил, что заговорщики решили убить короля и герцога Йоркского по дороге в Лондон из Ньюмаркета, куда те часто ездили на скачки. Для нападения выбрали поместье, принадлежавшее некоему Рамболду, одному из заговорщиков. Он сам предложил напасть именно в этом месте, так как королевская карета проезжала там по узкой дороге между насыпями – ее легко было остановить и захватить короля.

Король и его брат выехали из Ньюмаркета на неделю раньше, чем намеревались, поскольку там случился пожар, в котором сгорело почти полгорода, и потому заговор не удался. Уэст обвинял в участии Монмута, лорда Рассела, графа Эссекса, Алджернона Сидни и лорда Говарда Эскрика. Всех, за исключением Монмута, арестовали. Лорд Рассел, сын и наследник графа Бедфордского, был предводителем «партии страны», которую позднее стали называть партией вигов. Он мог покинуть Англию, но предпочел предстать перед обвинителями. Его заключили в Тауэр и судили по обвинению в государственной измене.

Лорда Говарда, бесславного носителя славного имени, после долгих поисков обнаружили в дымоходе. Он расплакался и, желая спастись, стал давать показания. Он поклялся, что в прошлом году велись разговоры о восстании. Это была правда. Шефтсбери, Ахитофел Драйдена[96] – «догадлив, смел и страстного ума» – был арестован, но потом отпущен на поруки и, опасаясь за свою жизнь, поспешил уехать. У него в Уоппинге собирались герцог Монмут, лорд Эссекс, лорд Рассел и другие, не столь важные особы, и обсуждали возможность восстания; по различным причинам это ни к чему не привело. Шефтсбери утратил мужество и, переодевшись пресвитерианским священником, бежал в Голландию, где вскоре умер.

На суде Рамси показал, что на собрании в доме виноторговца по имени Шеперд, которому заговорщики полностью доверяли, – среди прочих там присутствовал и лорд Рассел – прозвучало предложение напасть на королевскую стражу. В заключительной речи главный судья заявил, что подобная затея могла кончиться только убийством короля. Когда Шеперд со свидетельского места все подтвердил, лорд Рассел признал, что был в доме Шеперда, но добавил, что по приглашению герцога Монмута поехал туда попробовать херес. Там он слышал какие-то разговоры, хотя сам в них не участвовал и вскоре уехал. Но не могли же присяжные поверить, что герцог назначил Расселу встречу и отправился с ним к виноторговцу исключительно для того, чтобы попробовать вино. К несчастью для лорда Рассела, лорд Эссекс, по причинам вполне понятным сильно встревоженный арестом первого, покончил с собой, причем в тот самый день, когда начался процесс. Его поступок был признанием вины и весьма повредил подсудимому. Свидетели друг другу не противоречили; показания лорда Говарда оказались решающими, и присяжные признали лорда Рассела виновным в государственной измене. Его приговорили к смерти.

Предпринимались попытки его спасти. Лорд Бедфорд предложил пятьдесят тысяч фунтов, потом сто, если его сына помилуют. Предложение отвергли. Рассел знал: надеяться бессмысленно. Однако, чтобы его жена, которую он очень любил, не осталась жить с чувством, что он ничего не сделал для своего спасения, он написал прошение на имя короля и герцога Йоркского. Рассел обещал уехать за границу и никогда более не вмешиваться в дела Англии.

Леди Рассел была дочерью графа Саутгемптона; ранее она состояла в браке с лордом Воганом, потом овдовела. Женщины ее типа нередко встречаются в истории Англии – верная жена, любящая мать, умная, образованная, отважная и решительная, преданная своему долгу, – натура благородная не только по рождению, но по душевным качествам. Даже при дворе, где самые высокие лица не стыдились брать взятки, где женское целомудрие вызывало насмешки, леди Рассел уважали, любили и ценили.

Прошение о помиловании ничего не дало. Король и герцог были настроены по отношению к Расселу крайне враждебно: некогда он очень активно поддержал билль, который лишал герцога Йоркского, католика, права наследовать престол после смерти брата.

Уже осужденный, Рассел пожелал увидеться с Тиллотсоном и Бернетом. Тиллотсон, давний друг Рассела, присутствовал на суде и давал показания в его пользу. Оба священника уговаривали Рассела отречься от своих взглядов, признать противодействие суверену незаконным – тогда, возможно, удалось бы склонить короля к помилованию. Бернету показалось, будто Рассел начал поддаваться на уговоры, и он попросил Тиллотсона отправиться к лорду Галифаксу и все ему рассказать – с тем чтобы тот, в свою очередь, поговорил с королем. Галифакс поговорил и сообщил декану, что новость воздействовала на короля более всех прочих просьб. На следующий день Тиллотсон, придя к Расселу весьма довольный, заявил ему, что дело, кажется, удалось уладить и обстоятельства могут измениться в его, Рассела, пользу. Увы, пленник решительно возражал. «Он не отказался от взглядов, что власть короля ограничена законом, и когда суверен переходит границы, подданные могут обуздать его и защитить себя».

Поскольку приговоренному предстояло еще попрощаться с семьей, времени для беседы наедине могло не найтись, и Тиллотсон написал письмо, которое передал Расселу вместе с требованием непременно прочитать и обдумать. Написал он следующее:

«Милорд!

Сегодня утром я был сердечно рад видеть Вас во время причастия в спокойном и религиозном расположении духа. Однако спокойствие ума, если оно беспочвенно, стоит малого. Поскольку краткие разговоры, ввиду нехватки времени на обдумывание, ничего не дают, то я, сострадая Вашему положению и руководствуясь самыми добрыми чувствами, которые один человек может питать к другому, смею предложить на рассмотрение Вашей светлости следующие аргументы, касающиеся вопросов сопротивления против насилия над нашими правами и верой, ибо именно так Вы смотрите на Ваше дело. Из слов доктора Бернета я понял, что Вы решили пойти на уступки, и весьма огорчился, узнав обратное.

Во-первых, христианская религия прямо запрещает сопротивление властям.

Во-вторых, хотя наша религия установлена законом (что, по словам Вашей светлости, отличает наше положение от положения первых христиан), тот же самый закон, который установил нашу религию, запрещает «под каким бы то ни было предлогом поднимать оружие». Помимо того есть еще и особый закон, гласящий, что власть над ополчением принадлежит исключительно королю. И это связывает подданным руки, пусть даже законы природы и общие законы Писания дают нам свободу, хотя, думаю, они ее не дают, ибо и правительство, и общественный порядок не могли бы толком существовать при таких условиях.

В-третьих, убеждение Вашей светлости идет вразрез с объявленной доктриной всех протестантских церквей. И хотя отдельные особы думают иначе, им противостоит и их осуждает большинство протестантов. Молю Вашу светлость задуматься – не абсурдно ли во имя протестантской религии перечить основным доктринам протестантизма.

Моя задача – показать, как велико и опасно заблуждение Вашей светлости, и хотя позволительно приписать его неведению, оно может предстать как нечто куда более злостное, каковым и является, и взывает к глубочайшему покаянию. И если Ваша светлость искренне к нему прибегнет и признает перед Богом и людьми свою ошибку, то не только получит прощение Господа, но и избавит от поношения реформатскую веру.

Мне весьма неприятно доставлять Вашей светлости неудовольствие в тех тяжелых обстоятельствах, в коих Вы находитесь и коими я от всего сердца удручен, но еще более неприятно мне, что Вы можете покинуть сей мир в заблуждении и ложном спокойствии, ибо это лишило бы Вас вечного блаженства.

Искренне молюсь за Вашу светлость и заверяю в своем неподдельном участии.

Самый преданный и опечаленный слуга Вашей светлости

Джон Тиллотсон».

Письмо хорошего, сердечного человека, но какая жестокость может невольно таиться в добрых намерениях!

Лорда Рассела Тиллотсон застал в обществе супруги и отдал ему письмо. Рассел вышел в соседнюю комнату, а вернувшись, сказал, что «прочитал письмо и был бы рад согласиться, но не может. Сейчас не время думать о политике, но, будучи в искреннем заблуждении и желая от него избавиться, он питает надежду, что Господь его простит!».

Рассел вернул письмо Тиллотсону, который отнес его лорду Галифаксу – с тем чтобы его собственная позиция сомнений не вызывала.

Позволю себе процитировать рассказ Бернета о последних часах Рассела:

«За день до смерти он с большим воодушевлением принял причастие от Тиллотсона. Я произнес две небольшие проповеди, а он слушал весьма внимательно. Мы сидели с ним до самого вечера. Потом он отпустил от себя своих малых детей и немногих друзей, в которых черпал силу духа; отцом он был очень любящим.

С леди Рассел он расстался в спокойном молчании, после ее ухода поведал мне, сколь горько ему умирать, ибо он любит и ценит супругу так, что не выразить никакими словами, – как она того и заслуживает. Она хорошо владела собой; при расставании даже не выказала супругу своего горя. В полночь он ушел в спальню, а я всю ночь оставался в соседней комнате и задремал до четырех, когда, согласно его приказу, мы его позвали. Он быстро оделся, но не стал тратить время на бритье, сказав, что нынче ему все равно, как он выглядит».

Казнили Рассела перед зданием «Линкольнз инн» в присутствии огромной молчаливой толпы. Некоторые считали его мучеником и мочили в его крови носовые платки. Тиллотсон был рядом с ним на эшафоте и молился. Обращаясь к толпе, он произнес следующие слова: «Нам, живущим, должно помнить свой долг перед Богом и королем».

Рассел не обладал выдающимися способностями, но отличался удивительной честностью. В Национальной галерее есть его портрет в молодости кисти неизвестного художника. На Расселе длинный парик, кружевное жабо. У него ясные глаза, прямой энергичный нос; несмотря на зарождающийся второй подбородок, вид у него романтический. Не знаю, почему считается, что это изображение именно Рассела; оно ничем не напоминает портрет, написанный Питером Лели и хранящийся в Вобурне. На портрете работы Лели мы видим человека более зрелого возраста, с невыразительными чертами полного лица и хитринкой в глазах. Глядя на него, никак не скажешь, что это муж высоких душевных качеств, ставящих его в один ряд с героями римской античности.

При дворе были настолько возмущены Бернетом и Тиллотсоном – из-за данного Расселу причастия и проповедей, – что Галифаксу, дабы их оправдать, пришлось предъявить королю письмо Тиллотсона. Декана вызвали на заседание кабинета и тщательно допросили. Ему удалось доказать, что в его действиях, как и в действиях Бернета, не было преступления, и когда герцог Йоркский продолжил его обвинять, сам король сказал: «Брат мой, декан говорит как честный человек, не станем же более оказывать на него давление».

Широкая публика сурово осудила обоих священников за то, что они уговаривали Рассела спастись ценой отказа от продиктованных совестью убеждений.

Бернет счел за лучшее отправиться в Голландию и вернулся только после Славной революции. Биограф Тиллотсона, который писал много позже того, как Вильгельм Оранский высадился с войском в порту Торбэй, а Яков II бежал из страны, заявляет: «Вероятно, никто из них (подразумеваются Бернет и Тиллотсон) не обдумал сей вопрос с должным вниманием и тщанием; дальнейшее поведение правительства, а также многие поступки следующего правительства наверняка заставили обоих иначе взглянуть на свое тогдашнее поведение». Другими словами, многое зависит от обстоятельств. При таких правителях, как Вильгельм и его жена Мария, было разумнее отказаться от убеждения, что «надлежащие средства для сохранения религии – вера и терпимость, а Евангелие велит сносить гонения, а не противиться им».

Следующие несколько лет Тиллотсон вел жизнь спокойную, насколько ему позволяло занимаемое положение. Он купил дом в городке под названием Эдмонтон, который позже войдет в историю английской литературы[97], и жил там большую часть года, выезжая лишь для того, чтобы читать проповеди в «Линкольнз инн». В 1685 году Карл II умер и на престол взошел Яков II.

В 1687 году Тиллотсон перенес удар. Он поправился, но, чтобы восстановить здоровье, ему пришлось ехать в Танбридж-Уэллс на воды. Там он познакомился с принцессой Анной, младшей дочерью Якова II, которая отдыхала в Танбридж-Уэллс вместе с супругом, принцем Датским Георгом. Тиллотсон часто с нею беседовал, а в сентябре 1688 года выступил перед ней с проповедью. Два месяца спустя в Англию прибыл принц Оранский. Дальнейшие события вошли в английскую историю. Замечу, что, завоевав расположение принцессы Анны, Тиллотсон смог совершить поступок, который отвел и ему место в истории. Он убедил Анну дать согласие на то, чтобы Вильгельм Оранский после смерти супруги Марии унаследовал английскую корону. Ранее Анна упрямо от этого отказывалась, поскольку таким образом сама лишалась права на престол.

5

Вильгельма и Марию короновали. Тиллотсон «снискал величайшее расположение и доверие короля и королевы»: его назначили личным духовником короля. Новое назначение требовало частого присутствия в столице. Место декана в соборе Святого Павла освободилось, и Тиллотсон, которому было удобнее жить неподалеку от Уайтхолла, занял эту должность, отказавшись от деканства в Кентербери. Доходы его значительно уменьшились. Не желая совмещать две выгодные должности, он счел себя обязанным отказаться от прихода в соборе Святого Павла.

У последующих поколений личность Вильгельма интереса не вызывает. В целом его описывают как человека сурового, несимпатичного, порой жестокого и беспощадного, который, будучи королем Англии, защищал не интересы страны, а собственные интересы на континенте; его заслуги история признает неохотно.

Маколей вывел полный портрет Вильгельма, да так, что лучше не сделаешь. Он выписал короля живо и ярко. Перед нами предстает человек холодный, замкнутый, лишенный обычных человеческих чувств, зато наделенный упорством и храбростью, искусный в политике, не падающий духом при поражениях. Вильгельм отлично разбирался в людях и сразу разглядел искренность Тиллотсона, его бескорыстие и доброту.

Вильгельм всегда относился к Тиллотсону с уважением и предупредительностью, несвойственными для человека его склада. Когда без главы осталось несколько епархий, король, естественно, пожелал отдать одну из них Тиллотсону. Тот отговаривался возрастом и немощью. В письме к королевскому фавориту и доверенному лицу, недавно пожалованному титулом графа Портлендского, он писал: «Благодарю Господа, что дожил до того дня, когда исполнилось последнее мое в сем мире чаяние – эта революция. И ныне я ничего более не желаю, как только видеть ее упрочившейся. Я открыто выражал и всегда буду выражать свои чувства по поводу столь великого избавления и потому не боюсь, что меня заподозрят в недовольстве своими должностями».

Через десять дней после коронации парламент принял акт, согласно которому все лица, занимающие должности – военные, гражданские или духовные, – должны были принести присягу.

«Следовало принести присягу их величествам и отречься от папских и иностранных законов; акт гласил также, что не только те, кому отныне даются какие-либо церковные должности или титулы, но и те, кто таковыми уже обладает, обязаны дать названную присягу до первого августа под угрозой отстранения от должности на шесть следующих месяцев, и если по прошествии шести месяцев они по-прежнему будут упорствовать и не давать присяги, то будут лишены должности ipso facto[98]».

Доктор Санкрофт, архиепископ Кентерберийский, отказался присягнуть и был отрешен от должности. Он не стал наносить визит королю и королеве после их прибытия и не подчинился требованию явиться в палату лордов. В день провозглашения Вильгельма и Марии монархами Мария послала двух своих капелланов к архиепископу в Ламбет – просить благословения. Его собственный капеллан Уортон спросил, как поступить. Архиепископ оставил это на его усмотрение, и тот, решив подчиниться власти, данной Провидением, открыто молился за короля Вильгельма и королеву Марию. В тот же вечер его преподобие послал за Уортоном и в великом волнении, vehementer excandescens[99], сказал, что либо капеллан перестанет поминать в молитвах нового короля и королеву, либо не будет более молиться в его часовне, ибо они (то есть король с королевой) не могут считаться таковыми, покуда жив король Яков.

Поскольку доктор Санкрофт отказался принести присягу, по истечении шести оговоренных месяцев он лишился сана. Следовало подумать о его преемнике, и выбор короля пал на доктора Тиллотсона. Приведу цитату из письма Тиллотсона леди Рассел:

«После того как я приложился к руке короля и почтительнейше поблагодарил его величество за назначение меня деканом собора Святого Павла, я сказал ему, что он даровал мне покой до конца моих дней. Он ответил: «Ничего подобного, уверяю вас», и прямо заговорил о высочайшем месте, о коем я страшусь и думать, и объявил о намерении вверить его моим заботам. Тут короля пригласили к ужину, и я успел лишь ответить, что когда у его величества будет время, я надеюсь убедительно разъяснить, что принесу более пользы, служа на том месте, куда он меня уже определил. Отныне я в немалом стеснении. С одной стороны – трудно противоречить желанию его величества, и еще труднее устоять перед милостью, которую он мне оказывает. С другой стороны – должность сия никак не согласуется с моими взглядами и наклонностями. Всем этим я обязан епископу Солсберийскому (речь о Бернете) – моему самому лучшему и самому худшему другу. Лучшему – ибо он всегда обо мне исключительно доброго мнения; худшему – ибо именно он посоветовал королю так поступить. Может показаться, будто мы с его преподобием сговорились; не знаю, как выпутаться из этого страшного недоразумения: я хотел бежать от сана епископа, а меня желают сделать архиепископом. Я словно заблудился в колючих зарослях и без милости его величества не выберусь, не исцарапав лица. А теперь я поведаю вашей светлости то, что таится в глубине моего сердца. Я очень долго – и благодарю за то Господа – посвящал себя службе, не требуя никаких наград, и старался, как мог, делать все наилучшим образом. Господу было угодно весьма сурово, но с большой милостью ко мне отлучить меня от любви к сему миру, и потому мирское величие меня не только не привлекает, но и отталкивает. Я искренне верю, что могу принести не меньше, а то и больше добра в моем теперешнем положении и пользоваться ничуть не меньшим авторитетом и влиянием, ибо люди скорее полюбят человека, который больше трудится, будучи в меньших чинах. Если же я себя пересилю и займу столь высокое место, предвижу, что согнусь под тяжким бременем, сникну духом, стану человеком никчемным и через некоторое время умру совершенным глупцом».

Вильгельм III Оранский был не из тех, кого можно отговорить от задуманного. Несколько месяцев он наседал на декана, убеждая принять пост, который для него определил. Тиллотсон понимал, что многие священнослужители отнесутся к этому назначению с яростным негодованием. Они видели в Тиллотсоне «врага церкви, а не ее опору». Когда слухи о назначении Тиллотсона просочились за границу, говорили, что «настал конец государственной религии». Дабы порицание звучало совсем уж убийственно, его изрекали на латыни: «Actum est de Ecclesia Anglicana». Были и такие, кто считал, что их заслуги перед церковью, как до, так и после революции, дают им право притязать на высокий пост архиепископа. Как и многие другие, Тиллотсон по горькому опыту знал: успех порождает зависть, ненависть и злобу людей, которые его не добились. Его, такого доброго и мягкого, это приводило в уныние. И как человек глубоко порядочный он не хотел заступать место того, кто пострадал за свои убеждения.

Король отметал все доводы Тиллотсона. Как писал декан в другом письме к леди Рассел, король не любил повторять просьбы и не любил отказов. Тиллотсон очень полагался на суждение этой женщины и, находясь в расстройстве духа, написал ей еще раз, прося совета. Леди Рассел ответила, что его долг принести жертву – благородную жертву, писала она, – и не перечить долее желанию монарха. Декан сдался. Он попросил короля об аудиенции и сообщил о своей готовности принять сан архиепископа. Король «весьма милостиво сказал, что давно не получал столь приятных известий».

По просьбе Тиллотсона о назначении объявили только полгода спустя. В тот день он отправился в Ламбетский дворец – навестить смещенного архиепископа. Однако Санкрофт его не принял, и Тиллотсону пришлось отправиться восвояси. Королева потребовала, чтобы доктор Санкрофт покинул резиденцию, но тот решил не трогаться с места, пока его не выдворят по закону. После соответствующих юридических процедур смещенный архиепископ в сопровождении своего камергера и главы канцелярии сел в лодку и отправился в частный дом в Темпле.

Во дворец, чтобы вступить во владение, явился посланец генерального прокурора, но мажордом, имея приказ передать дворец только официальному представителю закона, не подчинился. Послали за помощником шерифа, и дворец был передан под его власть. Доктор Санкрофт вскоре уехал к себе на родину во Фрессингфилд – деревню в Суффолке, где спустя два года умер. Бернет описывает его как ученого мужа с величественными манерами, угрюмым взглядом и по-монашески строгого, настолько сухого, холодного, замкнутого и упрямого, что никто его не любил и мало кто уважал. Такого отношения Санкрофт не заслуживал. Он был скромный, сдержанный, задумчивый человек. Жизнь он вел простую и умеренную. Свифт в ответ на слова Бернета, обвинявшего Санкрофта в скупости, написал: «Дьявольская ложь». За много лет до события, о котором идет речь, Санкрофт оставил Кембридж, потому что не хотел нарушать присягу, данную Карлу I. Он обнаружил немалую храбрость, отказавшись читать в церкви «Декларацию о веротерпимости» короля Якова, приостанавливавшую действие законов против диссентеров. Тогда вместе с другими епископами, не подчинившимися королевской воле, его заключили в Тауэр и судили, и он был торжественно оправдан.

Кроме Санкрофта, принести присягу Вильгельму Оранскому и его супруге отказались семь епископов, отдельные главы и преподаватели колледжей и несколько приходских священников; все они тоже лишились должностей.

Маколей к таким людям ничего, кроме презрения, не испытывал. «Едва ли отыщется хоть один, – писал он, – способный обсуждать серьезные духовные или политические вопросы, едва ли отыщется хоть один, чьи писания не показывают крайней степени бессилия или крайней скудости ума». Возможно, он и прав, в конце концов, те, кто не присягал, искренне верили в права короля. Король – помазанник Божий и не бывает не прав. Да, Яков нарушил английские законы. Да, Яков подвергал преследованиям государственную церковь и хотел восстановить власть Рима, и потому долгом верных служителей церкви было подвергнуться гонениям, оказать вопреки святым заповедям своей религии сопротивление воле суверена. Именно за это приговорили к смерти лорда Рассела и Алджернона Сидни; многие верующие и ученые люди считали, что приговорили их справедливо. В утверждении, что Яков, бежав из страны, тем самым отказался от права на корону, не-присягнувшие видели лишь уловку. Ведь когда Карла I обезглавили, королем стал Карл II, который перед этим тоже бежал из Англии. Пока Яков жив – он и есть король, а Вильгельм и Мария – узурпаторы. Маколей мог бы проявить хоть немного снисхождения к людям, готовым ради своих принципов отказаться от почетных и выгодных должностей, а порой даже лишиться пристанища и добывать свой хлеб в поте лица.

Тиллотсон, разумеется, принес присягу, и можно не сомневаться, совершенно искренне. За несколько лет до того он произнес проповедь о допустимости клятвы и налагаемых ею обязательствах, в которой утверждал: «Несомненно виновен в клятвопреступлении тот, кто, давая клятву, имеет намерение ее исполнить, а после ею пренебрегает», – и еще добавлял, что клятвопреступление – самый отвратительный грех. Однако со своим британским здравым смыслом, который иностранцы часто принимают за двуличность, Тиллотсон полагал, что едва ли клятва связывает человека, если он по принуждению поклялся в том, в чем ни за что не поклялся бы по доброй воле («Папизм и его неизбежный спутник – деспотическая власть»).

В «Благодарственной проповеди по случаю нашего спасения принцем Оранским», которую Тиллотсон произнес перед старшинами «Линкольнз инн», он говорил о том, с какой легкостью свершилась революция – «без битв и почти без крови»: то был, без сомнения, Божий промысел. «И вслед за псалмопевцем мы можем сказать: это – от Господа, и есть дивно в очах наших»[100]. Старшины, надо полагать, его речь вполне одобрили.

После доктора Санкрофта дворец остался в плохом состоянии, и пока его приводили в порядок, Тиллотсон жил в резиденции декана. Когда все было готово, он переехал в Ламбет.

Партия неприсягнувших преследовала его с неослабевающей яростью. После казни несчастного лорда Рассела письмо, в котором Тиллотсон умолял того признать ошибки, напечатали, а теперь переиздали. В письме Тиллотсон недвусмысленно высказывал, что сопротивление королю есть грех, наказуемый как в том мире, так и в этом. Неприсягнувшие священнослужители спрашивали: как же его прежние взгляды согласуются с тем, что он подчиняется власти человека, которого все разумные люди считают узурпатором? На него стали писать жестокие пасквили. Авторов арестовали, и Тиллотсон отправился на прием к генеральному прокурору и искренне просил, чтобы никого не наказывали. Однажды архиепископу, когда у него находился знакомый, пришедший поздравить его с назначением, принесли какой-то пакет. В нем оказалась маска. «Архиепископ, не выказывая никаких чувств, беззаботно бросил ее на стол. Гость выразил крайнее удивление и возмущение подобным афронтом. Его преподобие только улыбнулся и, указывая на бумаги у себя на столе, сказал, что по сравнению с написанным пером это сущие пустяки». После смерти архиепископа среди его документов нашли связку бумаг, на которой он написал: «Пасквили. Господь да простит авторов. Я же простил».

6

Одним из самых упорных врагов архиепископа был человек довольно необычный, и о нем, хоть это и отступление от темы, мне хочется рассказать. Звали его Сэмюэль Джонсон.

Когда я впервые наткнулся на упоминание о нем, даже растерялся: для большинства образованных людей существует один-единственный Сэмюэль Джонсон, и нам в голову не приходит, что кто-то еще смеет носить такое же имя. Понятно, за многие века в Англии – и до, и после нашего замечательного лексикографа Джонсона – были сотни Сэмюэлей Джонсонов, но именно он известен больше, чем любой литературный персонаж или историческое лицо. Поклонники доктора любят его не только за личные качества – ум, здравый смысл и доброту; они любят Джонсона в том числе за недостатки и не желали бы видеть его менее деспотичным в разговоре или более умеренным в еде, а его стиль – не столь высокопарным, напыщенным и тяжеловесным.

Интересно, что Джонсон, о котором я хочу рассказать, обладал отдельными чертами того, известного Джонсона – такой же нетерпимостью, храбростью, грубостью, упрямством. Английский склад характера иногда порождает людей подобной закалки, людей, не желающих видеть, что у медали есть две стороны; будучи всегда убеждены в своей правоте, они пойдут на любые невзгоды, разорение, претерпят травлю, тюрьму, но не уступят.

Наш Джонсон родился в 1649 году, учился в школе Святого Павла, затем в Тринити-колледже в Кембридже, потом был посвящен в духовный сан. Он не стал жить в данном ему приходе, поскольку считал, что тамошний климат вреден его здоровью, и переложил все обязанности на младшего священника. Поселился Джонсон в Лондоне, и лорд Рассел сделал его своим капелланом. В 1682 году Джонсон опубликовал сочинение под названием «Юлиан Отступник», в котором яростно критиковал доктрину непротивления и пассивного подчинения. В то время делать подобные вещи было опасно. Название книги в оскорбительной форме намекало на герцога Йоркского, отринувшего веру отцов и присоединившегося к Римской церкви. За это сочинение, признанное клеветническим и подстрекательским памфлетом, Джонсон подвергся судебному преследованию. Его приговорили к крупному штрафу с заключением в тюрьму до выплаты. Книгу сжег палач. Поскольку Джонсон не мог уплатить штраф, он, как сказано в Национальном биографическом словаре, оставался в тюрьме почти до 1685 года. Там он написал агрессивную статью под внушительным названием: «Скромное и сердечное обращение ко всем английским протестантам в армии». С помощью товарища по заключению, у которого имелись связи с внешним миром, Джонсону удалось передать рукопись на волю. В 1686 году, когда Яков II унаследовал престол после своего обаятельного и бестолкового братца, книгу напечатали и стали распространять – и в особенности усердно среди солдат. Джонсон не мог не предвидеть тяжелых последствий; остается предположить, что в силу своего жесточайшего фанатизма он был готов на все. Его опять судили и на сей раз приговорили к стоянию у позорного столба в Вестминстере, на Чаринг-Кросс и у Королевской биржи, к уплате штрафа и битью кнутом по дороге от Ньюгейта до Тайберна. Бичевание он перенес с редкой стойкостью. Перед наказанием Джонсона отвели в собор Святого Павла, где в помещении капитула три епископа и несколько священников провели церемонию лишения сана. Освободили его уже после революции: приговор объявили недействительным, лишение сана отменили.

Сэмюэль Джонсон обладал твердостью ума и был человеком способным и ученым, но притом необузданным, нетерпимым к возражениям, деспотичным, заносчивым; мало того что он переоценивал свои достоинства, так еще имел привычку недооценивать чужие. Честолюбие Джонсона не знало границ.

Леди Рассел, которую заботила его судьба, поскольку он служил некогда ее несчастному супругу, и попросила Тиллотсона, тогда декана собора Святого Павла, ходатайствовать за Джонсона перед королем. Так как Тиллотсон долго дружил с семьей лорда Рассела, он и семейный капеллан Джонсон наверняка часто виделись. Трудно представить более разных людей. Один – грубый, непримиримый и самоуверенный, а другой – терпеливый, добрый и мягкий. Во время заключения Джонсона Тиллотсон послал ему денег. Тот с презрением, но принял подарок: обстоятельства вынуждали. Тиллотсон и дальше помогал бедняге, только теперь уже старался, чтобы тот не узнал, от кого получает помощь. Несмотря на нападки Джонсона, в основном за пресловутое письмо лорду Расселу, Тиллотсон не умел стоять в стороне, если мог облегчить страдания ближнего. Он обратился к королю. Вильгельм согласился что-нибудь сделать, однако из-за непростого характера Джонсона никак не мог решить, что именно. Излишней тактичностью Джонсон никогда не страдал, даже при дворе упражнялся в сарказмах. Как-то раз он заявил, что коль скоро короли несут ответ перед одним лишь Господом, то «охвостье» Долгого парламента совершенно справедливо отправило к нему Карла I.

Наконец Джонсону предложили должность декана богатого Даремского собора, но он, не желая ничего ниже епархии, высокомерно отказался. Он стал требовать от короля пенсии, а Тиллотсон уговаривал короля согласиться. Вильгельм не пожелал это обсуждать. Галифакс, лорд-хранитель малой печати, позже сообщил декану, что король, по его собственным словам, раздавая церковные должности, не может еще и выплачивать пенсии из своего кармана. Галифакс также добавил, что Джонсон весьма нелестно отзывается о самом декане. Вполне в его духе – поносить единственного человека, имеющего желание ему помогать. Король был согласен подобрать Джонсону хорошую епархию в Ирландии; по мнению архиепископа, Джонсона это могло устроить. Не тут-то было. Джонсон не соглашался: подавай ему епархию в Англии, или не нужно ничего. Ему дали неплохую пенсию, и более о нем ничего не известно.

Любить такого невозможно… но нельзя не уважать.

7

Тиллотсон недолго занимал высочайшую должность, которую принял так неохотно и которая не принесла ему радости. Оскорбительные нападки не прекращались. Из-за одной его проповеди поднялся страшный шум. Архиепископ произнес ее перед королевой; речь шла об адских муках. Он утверждал, что представление о вечных терзаниях в аду не согласуется с Господней справедливостью и милосердием; несмотря на Его угрозы, «если обречение грешников на вечные муки противоречит справедливости или доброте, кои Ему известны лучше, чем нам, Он так не сделает».

Враги Тиллотсона разгневанно кричали, что он отвергает вечные адские муки для того лишь, чтобы утешить королеву, которая тогда «была в отчаянии из-за своего поступка по отношению к отцу, Якову Второму».

Все нападки Тиллотсон сносил с терпением и смирением.

Сановные церковнослужители обычно держали открытый дом, и у Тиллотсона всегда был богатый и роскошный стол. По словам Джона Бердмора, «он был очень славный человек, доброжелательный и любезный, и если друзья обращались к нему за помощью, он неизменно предоставлял в их распоряжение все свое влияние и власть». В разговоре, пишет Бердмор, архиепископ выказывал веселость и остроумие. Приведенные примеры, однако, не впечатляют. Некий сэр Джон Тревор, бывший спикер палаты общин, отставленный за взяточничество, проходя в палате лордов мимо архиепископа, громко произнес: «Терпеть не могу фанатиков в батистовых рукавах!» – на что архиепископ ответил: «А я не люблю плутов в любых рукавах». Доктор Саут написал книгу, в которой пренебрежительно отозвался об архиепископе, и просил своего друга узнать мнение на этот счет самого Тиллотсона. Тиллотсон, довольно еще мягко, сказал, что доктор Саут пишет, как человек, зато кусает, как собака. Саут, узнав о словах архиепископа, ответил, что лучше кусаться, как собака, чем как собака ластиться. Тогда архиепископ заявил, что предпочел бы быть ласковым спаниелем, чем злобной дворняжкой. Оба не блещут находчивостью.

В один воскресный день 1694 года в часовне Уайтхолла у Тиллотсона внезапно случился приступ болезни, но он, не желая прерывать службу, выдержал до конца. Спустя четыре дня, на шестьдесят пятом году жизни, он скончался. Из-за своего великодушия и щедрости умер он без гроша. Кроме прав на неизданные рукописи, Тиллотсон ничего не оставил семье, состоявшей из жены, зятя и внуков; обе дочери уже умерли. Права были проданы за баснословную по тем временам цену – две с половиной тысячи фунтов.

Королева очень переживала смерть Тиллотсона, а Вильгельм, известный своей грубостью и бесчувственностью, сказал, что не встречал людей лучше и не имел друга вернее. Вдове он пожаловал четыреста фунтов ежегодной ренты, к которым позже прибавил еще двести. Король так заботился о своевременной выплате пособия, что ежеквартально требовал эти деньги и сам отправлял ей. Обычно сильные мира сего смотрят на оказываемые им услуги как на должное и не стоящее благодарности и редко думают о тех, от кого им больше нет пользы; потому поведение Вильгельма не просто похвально, но даже трогательно.

Проповеди, которые Тиллотсон издавал при жизни, переводились на голландский и французский. После выхода первого тома проповедей мсье Бернар в своем «Nouvelles de la republique des letters» заметил, что простота стиля «с точки зрения англичан – не самое последнее достоинство Тиллотсона; многие из тех, кто и не думает о религии, читают эти проповеди просто из-за красоты языка».

«Следует сказать, – добавляет он, – что англичанам не нравится вычурный стиль, когда все слова расставлены и расположены столь же продуманно, как статуи святых в нишах. Видя такую изобретательность, они начинают опасаться обмана. Они думают, что искусно пошитое платье может скрыть или исказить облик истины. Жеманному витийству, которое многочисленные чужеземные изыски скорее испортили, чем украсили, они предпочитают красоту языка естественного и простого». Вот такой приятный и, хочется думать, заслуженный комплимент сделал нам мсье Бернар.

Здесь не помешало бы процитировать одну из проповедей Тиллотсона, чтобы читатель сам увидел, какой именно стиль вызывал у людей такое восхищение. Это не так легко. Если бы я писал, скажем, о сэре Томасе Брауне или Берке, ничего не было бы проще. Абзац из «Погребения в урнах», начинающийся со слов «О чем поют сирены», даст любому отличное представление о богатом и изысканном языке Брауна. Что касается Берка, то в «Письме к благородному лорду» есть множество мест, говорящих о том, что равных ему нет. Я не назову Тиллотсона великим мастером. Он отнюдь не гений. Как я уже неоднократно говорил, Тиллотсон был человек честный, добрый, бескорыстный, набожный и скромный. Если биографы бессовестно нас не обманывают, это не качества гения. Стиль Тиллотсона будничный; стиль сэра Томаса Брауна или Джереми Тейлора в «Праведной смерти» – никак не для повседневного использования. Он подобен хрустальным кубкам, золоченым, изукрашенным резьбой, какие делали нюрнбергские мастера семнадцатого века. Эти кубки столь роскошны, столь изысканны, столь редкостны, что место им исключительно за стеклянной дверцей. Ими приятно любоваться, но пить удобнее из обычного бокала.

Проповеди Тиллотсона предназначались для чтения с кафедры. Писал он просто и естественно, так, чтобы было понятно всем и каждому. Он избегал пышности, избегал высокопарных выражений и цветистых фраз, а также модных тогда причудливых образов, сравнений и метафор, отвлекающих слушателя от сути дела. Речь его была речью человека образованного, знающего, что он хочет сказать, и поставившего себе целью сказать это правильно и понятно. Любите ли вы стиль разговорной речи – дело вкуса: Флобер, к примеру, его не терпел. Некоторые полагали, что высокий стиль возвеличивает произведение, и старались (часто успешно), применяя разнообразные приемы, придать своим сочинениям пышность и изящество. И действительно, может показаться, будто в сравнении с ними вещи, написанные в разговорном стиле, проигрывают.

Не без колебания процитирую размышления Тиллотсона, стенографически записанные в его книге для заметок; публиковать их он не собирался. Процитирую не только ради стиля, но из-за содержания. Думаю, читая их, любой проникнется сочувствием к этому славному оклеветанному человеку.

«Можно удивляться, что Неемия числит среди своих заслуг, за которые просит у Бога награды, большое число гостей у него за столом и немалые расходы. Однако по зрелом размышлении становится ясно: кроме щедрости и иногда милосердия, широко всех угощая, он (если угощал не по тщеславию и не ради хвастовства) проявил еще две добродетели: воздержанность и самоотречение, ибо человек ради других настолько пренебрегал собой, что каждый день садился за стол вместе с толпой гостей и почти никогда в одиночестве, а ведь, как правило, большая часть окружения любого человека состоит из людей, без которых он охотно бы обошелся. Какой, верно, плачевный итог жизни: прогреметь на весь свет, прославиться в ближних и дальних пределах, но никогда не принадлежать самому себе. Странно и удивительно так жить – постоянно быть вне семьи, быть почти чужим в собственном доме.

Конечно же, нелегко постоянно быть начеку и все время за собой следить – как бы не обронить неосторожного слова, не принять небрежной позы; все на тебя смотрят, все тебя судят.

Людям порой кажется, что занимающие высокое положение и наделенные властью имеют больше свободы говорить и делать что вздумается. Совершенно напротив: у них меньше всего такой свободы, ведь они у всех на виду. Это наблюдение не мое личное, а человека куда более мудрого (я говорю о Томасе Тулли): «In maxima quaque fortuna minimum licere». Те, кто имеет больше власти, пользуются наименьшей свободой.

Человеку положения скромного достанет обычного ума. Он может позволить себе маленькие прихоти и ошибки, и мало кто обратит внимание. Но тот, кого все знают, постоянно выставлен на всеобщий суд.

Нам следует радоваться, если люди, способные властвовать и наделенные властью, берутся нести это бремя. Они заслуживают огромной благодарности за то, что они в вечных заботах, что им хватает терпения править и жить публично. Счастье для мира, что кто-то рожден и взращен для власти, и привычка облегчает ему сию тяготу. Куда проще подчиняться справедливому и мудрому правительству (я едва не сказал – любому правительству), чем править справедливо и мудро.

Я не думаю упрекать тех, кто отдает себя служению обществу. Они поступают хорошо, и мы перед ними в долгу. Некоторые люди могут прекрасно послужить Богу и государству, ибо в силу своего воспитания и образования более прочих способны вершить великие дела; и тот, кто за это берется, вдвойне заслуживает почета.

Преимущество людей, ведущих праведную, уединенную и созерцательную жизнь, заключается в том, что им не на что отвлекаться. Их ум и интересы сосредоточены на чем-то одном, и вся сила их устремлений направлена в одну сторону. Их мысли и усилия слиты воедино, и потому они живут цельной жизнью и находятся в согласии с собой.

Ничто не вознаградит человека в полной мере за труды и волнения, связанные с государственной и общественной деятельностью, лишь необходимость или надежда (а скромный человек вряд ли лелеет такую надежду) сделать больше добра, чем может частное лицо».

Чтобы не утомлять читателя, я опустил несколько абзацев. Конец же записи таков:

«Способность и возможность сделать больше добра – благовидный предлог, прикрывающий стремление к власти и величию. И если мне скажут, что человеку, дабы не быть глупцом, потребно некоторое честолюбие, я справедливо и без намерения оскорбить отвечу: в отказе от величия ничуть не меньше честолюбия, чем в погоне за ним, только это честолюбие редкого сорта и менее опасно, ибо незаразительно».

Этот кусок написан, очевидно, au courant de la plume[101], и думаю, если бы архиепископ перечитал его, он поменял бы какое-нибудь слово или предложение, подчистил бы; и все равно это вполне удачный пример его простого и незамысловатого стиля.

Вполне вероятно, что, прочитав цитату, вы скажете себе: «Ничего особенного, всякий может так писать». В Музее современного искусства в Нью-Йорке есть картина голландского художника Мондриана; она состоит из нескольких черных полос и одной красной – эти полосы делят полотно на квадраты и прямоугольники. Непонятно почему – стоит один раз увидеть картину, ее уже не забудешь. Есть в ней что-то странно навязчивое. Смысла в ней никакого, непонятно, чем она так волнует и одновременно радует. Кажется, стоит взять линейку, тюбик черной краски, тюбик красной – и сам такую напишешь. Что ж, попробуйте.

О жанре рассказа

1

Много лет назад издатель большой энциклопедии предложил мне написать статью о жанре рассказа. Я был польщен, но предложение отклонил. Поскольку я и сам пишу малую прозу, то решил, что не смогу раскрыть эту тему достаточно объективно. Любой автор создает рассказы именно так, как, по его мнению, следует; в противном случае он писал бы иначе. Писать можно по-разному, и каждый выбирает тот способ, который наиболее соответствует его индивидуальности.

Мне подумалось, что с такой статьей хорошо справился бы писатель, который сам никогда рассказов не сочинял. Ему ничто не помешает рассуждать непредвзято. Возьмем, к примеру, рассказы Генри Джеймса. Он написал их множество; ими восхищается взыскательная публика, чье мнение нельзя не уважать. Думаю, тот, кто знает Генри Джеймса во плоти, не сможет читать его рассказы равнодушно. В каждой строке звучит голос автора, и мы принимаем вычурный стиль его произведений, извилистый и манерный, потому что он неотделим от личности Джеймса, от знакомого нам шарма, добродушия и забавной важности. Все это так, но меня его рассказы совершенно не устраивают. Я им не верю. Тот, кто представляет себе умирающего от дифтерии ребенка, не поверит, что мать охотнее даст ему погибнуть, чем позволит вырасти и прочесть книги отца. Так происходит в рассказе «Писатель из Бельтраффио». Думаю, Генри Джеймс просто не знал, как ведут себя обычные люди. У его персонажей нет внутренностей, нет половых органов. Он написал несколько рассказов о сочинителях и, говорят, в ответ на чье-то замечание, что писатели вовсе не такие, заявил: «Тем хуже для них». Вероятно, он не считал себя реалистом. Подозреваю, что роман «Госпожа Бовари» приводил его в ужас. Однажды Матисс показал некоей даме свою картину с обнаженной женщиной, и дама воскликнула: «Но ведь таких женщин не бывает!» – а художник ответил: «Это не женщина, мадам, это картина». Думаю, если кто-нибудь отважился бы заявить, что рассказы Джеймса не похожи на настоящую жизнь, он сказал бы: «Это не жизнь, а литература».

Свою позицию по данному вопросу Генри Джеймс изложил в авторском предисловии к сборнику рассказов под названием «Уроки мастера». Вещь непростая, и я, хоть и прочел ее три раза, не уверен, что понял. Суть ее, предполагаю, такова: столкнувшись с «совершенной тщетой и невзгодами жизни», автор, вполне естественно, «ищет какой-нибудь яркий пример реакции – противостояния или бегства» и если не находит подходящих событий в настоящей жизни, то, чтобы проиллюстрировать свои мысли, должен извлечь эти события из собственного сознания. Проблема, думается мне, в том, что Джеймс невольно наделяет персонажей некоторыми реальными человеческими свойствами, и они плохо уживаются с теми чертами, которые он дает героям намеренно. В результате образы выходят неубедительные. Это мое личное впечатление, я никому его не навязываю.

Когда у меня на Ривьере гостил Десмонд Маккарти, мы много обсуждали рассказы Генри Джеймса. Память у людей нынче короткая; напомню читателю, что Десмонд Маккарти был не только замечательным собеседником, но и очень хорошим критиком. Помимо начитанности он обладал еще одним преимуществом, которое есть не у каждого критика, – большим жизненным опытом. Суждения Маккарти в определенных рамках (он довольно равнодушно относился к пластическому искусству и музыке) были основательными, ибо эрудиция у него сочеталась с глубоким знанием жизни.

Как-то раз мы сидели после обеда в гостиной, и в разговоре я заметил, что многие рассказы Генри Джеймса, несмотря на всю их сложность, весьма тривиальны. Десмонд, страстный поклонник Джеймса, стал яростно протестовать; желая подразнить его, я под влиянием момента сочинил то, что назвал типичным джеймсовским рассказом. Насколько я помню, сюжет был такой:

«Полковник Блимп вместе с супругой проживает в Лондоне, в прекрасном доме на Лоундес-сквер. Зимой Блимпы побывали на Ривьере и подружились с богатой американской четой; главу семьи звали – имя я придумал не сразу – Брементон Фишер. Фишеры мило развлекали Блимпов, устраивали поездки на мыс Ла Мортола, в Экс и Авиньон и за все платили. Когда Блимпы собрались возвращаться в Англию, они заставили своих любезных друзей пообещать, что как только те приедут в Лондон, непременно им сообщат. И вот как-то утром миссис Блимп прочитала в «Морнинг пост», что мистер и миссис Брементон Фишер остановились в Браунс-отеле. Понятное дело, Блимпам следовало бы как-то отплатить за щедрое гостеприимство, оказанное им в свое время Фишерами. Пока они решали, как быть, к ним заглянул на чашку чаю один их друг, эмигрант из Америки по имени Говард, который уже долго питал платоническую страсть к миссис Блимп. Она, разумеется, и не думала отвечать на его ухаживания, отнюдь, впрочем, не навязчивые, однако отношения были красивые. Говард принадлежал к тем американцам, которые, прожив в Англии лет двадцать, больше походят на англичан, чем сами англичане. Он всех знал и, как говорится, был всюду вхож. Миссис Блимп обрисовала ему положение. Ее супруг предложил устроить для иностранных гостей обед. Миссис Блимп сомневалась. Она знала, что совершенно очаровательные люди, с которыми знакомишься за границей, в Лондоне могут показаться совсем другими. Ее хорошие друзья – а все друзья у нее хорошие – найдут Фишеров чертовски скучными. Говард с ней согласился. Он на собственном печальном опыте знал, что такие вечеринки почти всегда кончаются провалом. «Почему бы просто не пообедать с ними?» – предложил полковник. Миссис Блимп возразила, что получится, будто они стыдятся показать Фишеров друзьям или у них нет приличных друзей. Тогда полковник предложил сводить их в театр, а потом поужинать в «Савое». Тоже не лучшая мысль. «Нужно что-то делать», – сказал он. «Конечно, нужно», – согласилась миссис Блимп. Ей вообще не нравилось вмешательство супруга. У него имелись все качества образцового полковника гвардии; ведь не просто так он получил орден «За выдающиеся заслуги», но когда речь заходила о делах светских, мистер Блимп был просто безнадежен. Этот вопрос, чувствовала миссис Блимп, нужно решать вдвоем с Говардом. На следующее утро так ничего и не придумалось, и она ему протелефонировала и попросила заглянуть часиков в шесть, когда полковник обычно играет в бридж у себя в клубе.

Говард пришел и потом приходил каждый вечер. Неделю за неделей он и миссис Блимп взвешивали разные «за» и «против». Они рассматривали вопрос под разными углами и с различных точек зрения. Каждый аспект изучался с неслыханным тщанием. Кто бы мог представить, что решение найдет именно полковник? Он случайно услышал, как миссис Блимп и Говард, уже почти отчаявшись, обсуждают неразрешимую ситуацию. «Почему бы просто не послать им визитки?» – предложил он. «Великолепно!» – воскликнул Говард. Миссис Блимп от радостного удивления даже всхлипнула и бросила на Говарда гордый взгляд. Она-то знала, что он считает полковника напыщенным ослом, совершенно ее недостойным. Глаза ее говорили: «Вот, вот кто настоящий англичанин. Пусть он не блещет умом, пусть скучен, зато в критический момент не подведет, сделает то, что нужно».

Миссис Блимп была не из тех, кто колеблется, когда путь уже ясен. Она позвонила и велела дворецкому немедля заложить экипаж. В честь Фишеров она нарядилась в лучшее платье и новую шляпу. Взяв футляр для визитных карточек, она отправилась в Браунс-отель – и там узнала, что утром Фишеры уехали в Ливерпуль, где сядут на лайнер и отправятся в Нью-Йорк».

Десмонд выслушал мою пародию с кислым видом, потом ухмыльнулся.

– Ты лишь одно упустил, бедный мой Вилли, – сказал он. – А именно: Генри Джеймс придал бы своему рассказу классическую величавость собора Святого Павла, зловещую угрюмость вокзала Сент-Панкрас и великолепие обветшалых залов Вобурнского аббатства.

Мы оба расхохотались; я налил ему еще виски с содовой, и вскоре, довольные собой, мы разошлись по спальням.

2

Двадцать с лишним лет назад я написал для американских читателей длинное предисловие к составленной мной антологии рассказа девятнадцатого века. Лет десять спустя я повторил кое-что из тогдашних замечаний в лекции о жанре рассказа, которую читал для членов Королевского литературного общества. В Англии моя антология не публиковалась, а в Америке давно уже распродана, и хотя лекция была напечатана в ежегодном сборнике общества, она была доступна лишь его членам. Прочитав не так давно эти два своих опуса, я обнаружил, что по некоторым вопросам мое мнение изменилось, а кое-какие мои пророчества не сбылись. Теперь – поскольку я вынужден повторить немалую часть того, что говорил ранее, и порой теми же словами, ибо не умею сказать лучше, – предлагаю вниманию читателя свои размышления, как они есть, о литературном жанре, в котором и сам некогда не без усердия трудился.

Делиться историями – занятие совершенно естественное. Наверное, искусство рассказа зародилось еще на заре времен, когда какой-нибудь охотник у костра забавлял насытившихся собратьев изложением невероятных происшествий, о которых ему довелось слышать. И сегодня в ином восточном городе можно увидеть на рыночной площади рассказчика, окруженного внимающей ему публикой, и услышать небылицы, сохранившиеся с незапамятных времен. Однако, наверное, только в девятнадцатом веке рассказ приобрел такую популярность, что стал серьезным литературным жанром. Конечно, нечто подобное писали и раньше – и вовсю читали; были древнегреческие мифы, были средневековые нравоучительные повести, были бессмертные сказки «Тысяча и одна ночь». В эпоху Возрождения в Италии и Испании, Франции и Англии пользовался успехом короткий сюжет. Бессмертные памятники этого жанра – «Декамерон» Боккаччо и «Назидательные новеллы» Сервантеса. С развитием романа мода на короткий сюжет прошла. Книгопродавцы уже не так щедро платили за сборники новелл, и авторы пренебрегали жанром, не приносившим ни прибыли, ни известности. Время от времени, задумав сюжет, который можно было развить, не слишком растягивая, они писали небольшой рассказ, но и сами не знали, куда его девать. Чтобы не потерять, его вставляли, порой весьма неуклюже, в какой-нибудь роман.

В начале девятнадцатого века читающая публика познакомилась с новым типом издания, который вскоре завоевал неслыханную популярность. Это был литературный ежегодник. Возник он, кажется, в Германии и представлял собой сборник прозы и стихов; говорят, «Орлеанская дева» Шиллера и «Герман и Доротея» Гете впервые были опубликованы именно в подобных периодических изданиях. Когда английские издатели решили подхватить успешное немецкое начинание, они стали печатать в основном рассказы, чтобы привлечь побольше читателей и сделать новое предприятие более выгодным.

Сейчас уместно будет поведать о сочинительстве то, о чем, насколько мне известно, не потрудились сообщить критики, чей долг – вести и наставлять читателя. Писатель хочет творить, но, кроме того, хочет показать публике результат своего труда. Есть у него еще одно желание, вполне безобидное (и читателя оно не касается) – заработать себе на кусок хлеба с маслом. В целом автору удается направлять свои творческие способности на достижение этих скромных целей. Рискуя шокировать читателя, который думает, будто писательское вдохновение неподвластно мелочной корысти, замечу: писатели совершенно свободно находят в себе призвание писать именно то, на что имеется спрос. Удивляться тут нечему: они ведь не только авторы, но и читатели, а значит – часть публики и подвержены влиянию общественного вкуса. Когда пьеса в стихах могла принести сочинителю если не богатство, то хоть славу, у каждого молодого человека с литературными наклонностями в письменном столе лежала пятиактная трагедия. Нынче мало кому придет в голову писать такие вещи. Теперь сочиняют пьесы в прозе, романы, рассказы. В наше время стихотворные драмы тоже порой имеют успех, однако, судя по тому, что я наблюдал, публика согласна мириться с виршами, но не умеет ими наслаждаться. Актеры это, как правило, чувствуют и делают все, чтобы не затруднять зрителей; они произносят стихи так, словно это проза.

Возможность публикации, требования издательств, а точнее, их представления о читательских вкусах – вот что определяет жанр. Когда хорошо продаются журналы, в которых умещаются произведения значительного объема, писатели сочиняют романы; если газеты печатают беллетристику, но места под нее отводят совсем немного, пишутся небольшие рассказы. Ничего зазорного в этом нет. Опытный автор сумеет сочинить творение объемом и в полторы тысячи слов, и в десять тысяч, как с разными сюжетами, так и с одним, но по-разному переработанным.

Ги де Мопассан дважды прибегал к одному из своих самых известных сюжетов – «Наследство». Он написал небольшой, в несколько сотен слов рассказ для газеты, а потом – новеллу в несколько тысяч слов для журнала.

Оба варианта продолжают издаваться в собраниях сочинений, и думаю, каждый, их прочитавший, согласится, что к первому нельзя прибавить ни единого слова, во втором же нет ни одного лишнего. Сказать же я хочу следующее: соус, под которым подает себя автор, – лишь дань условности, и, как правило, он с ней справляется, не изменяя себе.

Итак, в начале девятнадцатого века альманахи и подарочные издания дали писателям возможность подать себя публике посредством небольшого рассказа. Короткие сюжеты теперь служили не только для того, чтобы подогреть интерес читателя в ходе долгого повествования, и рассказов писалось гораздо больше. Немало критики выпало на долю альманахов и дамских подарочных изданий и еще больше – на долю журналов, которые пришли им на смен у, но вряд ли можно отрицать, что небывалый расцвет рассказа в девятнадцатом веке произошел именно благодаря периодике. В Америке она породила целую школу блестящих и плодовитых писателей; невежды даже объявили литературный рассказ американским изобретением. Это, конечно же, не так, однако следует признать: ни в одной европейской стране рассказ не культивируется столь усердно, как в Соединенных Штатах, и нигде так тщательно не изучаются его техника, приемы и возможности.

Составляя антологию, я прочел множество рассказов, написанных в девятнадцатом веке, и довольно хорошо изучил эту форму. Теперь хочу напомнить читателю, что автор, как я уже говорил, не в состоянии объективно судить об искусстве, которым занимается. Он – и это совершенно естественно – считает лучшей именно свою манеру. Всякий литератор пишет как умеет и как должен, потому что он таков, каков есть. У него определенные способности и определенный темперамент; он видит вещи в определенном свете и облекает свое видение в форму, продиктованную его собственной природой. И чтобы благожелательно рассматривать книги, идущие вразрез с личными подсознательными убеждениями, нужно обладать недюжинным умом.

Когда читаешь, к примеру, отзыв романиста о романе другого писателя, следует быть начеку. Такой критик склонен считать прекрасным то, к чему стремится сам, и не видит особого достоинства в качествах, коими не обладает. Одна из лучших книг, которую я читал об искусстве романа, написана замечательным автором, ни разу в жизни не придумавшим убедительного сюжета. Я ничуть не удивлен, что он невысоко ценит романистов, наделенных великим даром придавать описываемым событиям потрясающую художественную достоверность. И я его за это не виню. Терпимость – прекрасное человеческое качество, и будь ее в мире больше, жить было бы куда проще; только я не уверен, что она хороша для писателя. Ибо что в конечном итоге он может нам предложить? Самого себя, не более. Хорошо, если он обладает широким кругозором, ведь его сфера деятельности – жизнь во всех ее проявлениях, но видит он ее лишь собственными глазами, постигает своим сердцем, своей головой, своим нутром – и знания у него неполные, хотя весьма четкие, потому что это именно он и никто другой. Позиция у писателя недвусмысленная и типичная для него. Тот, кто умеет уважать чужую точку зрения, вряд ли сможет энергично отстаивать собственную и выразить ее убедительно.

Прекрасно, если человек понимает, что у проблемы две стороны, но писатель, когда он лицом к лицу со своим искусством (в котором непременно отражено его понимание жизни), способен видеть вторую сторону лишь благодаря логике, а в душе все равно чувствует: истина не где-то посередине, истина на его чаше весов – и только. Хорошо, что нас, писателей, тысячи – будь нас мало, или обладай один таким авторитетом, что мог бы убедить всех, подобная необъективность была бы прискорбной. А так каждый дает читателю какую-то крупицу, а читатель выбирает то, что ему по душе.

Итак, почву для дальнейшего я подготовил. Больше всего мне нравятся рассказы наподобие тех, какие сочиняю я сам. В подобном стиле успешно писали многие, но никто не сравнится с Мопассаном. Что представляет собой этот стиль, лучше всего показать на примере одного из самых известных его произведений – «Ожерелья». Историю такого рода можно поведать и в гостях за столом, и в курительном салоне лайнера – интерес слушателей вам обеспечен. Сюжет основан на удивительном, но отнюдь не невероятном происшествии. Место действия прописано сжато, как и требует жанр, зато вполне четко. И действующие лица, и то, как они живут, как постепенно приходит в упадок семья, – все обрисовано ясно, и деталей дается ровно столько, сколько нужно; нам сообщают то, что следует знать о персонажах. На тот случай, если читатель не помнит рассказа, кратко передам суть.

Матильда – жена мелкого служащего в министерстве образования. Министр приглашает обоих супругов на прием, и Матильда, поскольку своих украшений у нее нет, одалживает ожерелье с бриллиантами у богатой подруги. И теряет его. Ожерелье нужно вернуть, и Матильда с мужем занимают под грабительские проценты огромную для них сумму – тридцать четыре тысячи франков и покупают точно такое же. Из-за необходимости выплачивать огромный долг они живут в нищете, и когда наконец с долгом покончено (а прошло уже десять тяжких лет), Матильда встречает ту самую подругу и рассказывает ей правду. «Но, милая моя, – восклицает подруга, – мое ожерелье было из поддельных камней и стоило от силы пятьсот франков!»

С точки зрения придирчивого критика, вещь, возможно, написана небезупречно, потому что таким произведениям полагается иметь начало, середину и конец; когда повествование окончено, рассказано должно быть все и у читателя не должно остаться вопросов. Кроссворд разгадан полностью. Однако Мопассану вполне хватило и такой – ироничной и эффектной – концовки. Конечно, искушенный читатель непременно задумается: «А что же дальше?» Да, несчастные супруги потеряли даром молодость, они провели много безотрадных лет, выплачивая долг; зато, когда ошибка обнаружилась, им предстоит получить обратно ожерелье и стать обладателями небольшого капитальца. В том плачевном состоянии духа, в каком они оказались, такой сюрприз может стать неплохой компенсацией за жертву. Более того, достань у бедной Матильды ума сразу рассказать подруге правду – а скрывать ее не было никакой нужды, – рассказа не получилось бы. И то, что лишь немногие читатели пускаются в подобные рассуждения, следует отнести за счет мастерства автора. Такой писатель, как Мопассан, не пересказывает события, он преображает их, чтобы они волновали и поражали. Его цель не просто показать жизнь, но драматизировать ее. Он намеренно жертвует достоверностью в угоду эффекту – в этом и состоит испытание мастерства: если автор не смог выстроить события и вылепить героев так, чтобы читатель не чувствовал в их поступках принуждения, значит, попытка не удалась. Однако подобные провалы не аргумент против метода вообще. Порой, когда в моде реализм, читатели ищут близкого сходства с жизнью, как они ее понимают. Временами, безразличные к правде, они требуют удивительного, необычного, чудесного и тогда уж не дают воли своему скепсису. Правдоподобие вообще понятие относительное, оно зависит от веяний времени; правдоподобно то, на что готов клюнуть читатель. Практически в любом жанре беллетристики принимаются какие-то допущения, ибо это простое и часто необходимое средство, помогающее автору избежать ненужных длиннот.

Каноны жанра, о котором я сейчас говорю, точно, как никто другой, установил Эдгар Аллан По. Не стану цитировать целиком его рецензию на «Дважды рассказанные истории» Готорна, в которой есть все, что можно сказать по данному вопросу. Ограничусь небольшим отрывком.

«Вот опытный писатель сочинил рассказ. Он не подгонял свои мысли под описываемые события. Сначала он тщательно рассчитал, какой именно неповторимый эффект должен произвести в итоге его рассказ, потом придумал события и такие их последствия, которые наилучшим образом помогают достигнуть желаемого эффекта. Если первая же фраза не направлена на его достижение, значит, автор с самого начала потерпел неудачу. Во всем произведении не должно быть ни единого слова, не служащего прямо или косвенно выполнению поставленной цели. Вот так, благодаря умению и старанию, создается картина, рождающая у того, кто, в свою очередь, владеет искусством видеть, чувство полного удовлетворения. Главная мысль рассказа выражена безупречно, ибо ничем не замутнена».

3

Нетрудно понять, как именно По представлял себе хороший рассказ: это литературное произведение, повествующее об отдельно взятом событии в сфере материальной или духовной, произведение, которое читается в один присест; оно яркое, оно волнует и будоражит, оно обладает единством эффекта. Действие в нем развивается по прямой от завязки до концовки. Написать рассказ, следуя перечисленным принципам, не так просто, как может показаться, ибо требует ума, пусть не очень глубокого, зато особого склада, а также чувства формы и немалой изобретательности. В Англии лучше всех с этим справлялся Редьярд Киплинг. Из английских авторов, сочинявших рассказы, только он и сравним с французскими и русскими мастерами. Сейчас он несправедливо забыт, что, впрочем, неудивительно. Когда умирает знаменитый писатель, в газетах появляются некрологи, и каждый, кто имел к нему хоть какое-то отношение, пусть даже просто пил с ним чай за одним столом, спешит написать об этом в «Таймс». Через пару недель известие о смерти теряет новизну; постепенно его предают забвению. Позже, если повезет, лет через несколько – может, мало, а может, много, в зависимости от причин, далеких от литературы, – о писателе вдруг вспомнят, к нему возродится всеобщий интерес. Самый яркий тому пример, конечно же, Антони Троллоп. Целое поколение о нем забыло, а потом в Англии произошли перемены, и его романы вдруг обрели ностальгический шарм, покоривший немало читателей.

Хотя Редьярд Киплинг с самого начала завоевал симпатии многих и продолжал их удерживать, просвещенная публика похваливала его с некоторым снисхождением. Отдельные особенности его стиля разборчивым читателям пришлись не по вкусу. Творчество Киплинга определяли как идеологию империализма, который у людей разумных и тогда вызывал неприятие, а ныне рождает чувство вины. Киплинг был прекрасный, изобретательный и оригинальный рассказчик. Он обладал развитым воображением и большим даром подавать события с удивительным драматизмом. Были у него и недостатки, как у каждого писателя; своими он, наверное, обязан воспитанию и окружению, собственному характеру и характеру эпохи. Киплинг оказал огромное влияние на своих собратьев-писателей, но еще большее – на тех, кто так или иначе вел жизнь, о которой он писал. Стоило отправиться на Восток – и оставалось только удивляться, как много народу подражает его персонажам. Говорят, бальзаковские герои больше походят не на то поколение, которое он описывал, а на следующее за ним. Я хорошо знаю, что через двадцать лет после выхода самых известных рассказов Киплинга во всех концах империи можно было встретить людей, никогда не ставших бы тем, чем они стали, не будь этого писателя. Он не просто создавал персонажей, он ваял характеры живых людей. Честные и смелые, они добросовестно несли службу; жаль, что по известным причинам они оставили о себе недобрую память. Принято считать, будто Редьярд Киплинг внушал читателю империалистические взгляды, но здесь я не желаю говорить о политике. Для моих теперешних целей важно другое: открыв жанр так называемого экзотического рассказа, он подарил писателям новую благодатную почву. Действие такого рассказа происходит в какой-нибудь стране, мало известной большинству читателей. В нем говорится о том, как влияет на белого человека пребывание вдали от отечества и общение с людьми другой расы.

Последующие писатели по-разному раскрывали эту тему, но Киплинг первым проложил путь через неизведанные земли, и никто не окутал их такой романтической дымкой, никто не рисовал их столь живо и столь богатыми красками, как он. Придет время, когда английское владычество в Индии отойдет в далекое прошлое, и потеря этой великой колонии будет вызывать не больше горечи и сожаления, чем утраченные несколько веков назад Нормандия и Аквитания. Тогда и поймут, что индийские рассказы Киплинга, и «Книга джунглей», и «Ким» достойны занять почетное место в нашей великой литературе.

Людям надоедает даже хорошее. Им хочется нового. Возьмем пример из другого искусства: английская георгианская архитектура достигла редкого совершенства; дома были и на вид хороши, и удобны для проживания. Комнаты в них просторные, отличных пропорций. Казалось бы, людям до скончания веков будут нравиться такие дома. Но нет. Наступил век романтизма: всем подавай необычное, причудливое, живописное; и архитекторы с готовностью построили то, что требовалось.

Нелегко сочинять в духе Эдгара По, и даже он сам, хоть написал не так уж много, порой повторялся. В подобных рассказах применяются соответствующие приемы; когда журналы завоевали популярность и спрос на такие сочинения повысился, авторы мигом этим приемам обучились. Желая сделать свои рассказы эффектнее, они навязывали повествованию определенную схему и так далеко отклонялись от правдоподобия, что читатели вознегодовали. Людям надоели историйки, состряпанные по привычному шаблону. Читатели стали говорить, что в реальности события не происходят как по заказу, что настоящая жизнь полна разорванных нитей и потерянных концов, и плести из них гладкие узоры – профанация. Они возжаждали реализма.

Однако копировать жизнь не есть ремесло художника. Очень хорошо выразил это сэр Кеннет Кларк в книге «Нагота в искусстве». Он показал, что великие скульпторы Древней Греции не пытались изобразить модели с абсолютным реализмом, но использовали их как средство для достижения своего идеала красоты. Если вы взглянете на картины и скульптуры прошлого, вы удивитесь, поняв, сколь мало великие художники заботились о точной передаче действительности. Принято считать, что искажения, которые пластические художники допускают с материалом (наилучший тому пример – кубисты), – веяние нашего времени. Ничего подобного. Просто мы настолько привыкли к искажениям в искусстве прошлого, что принимаем его как точную передачу действительности. С самого зарождения европейской живописи художники жертвовали правдоподобием ради желаемого эффекта. То же самое и в литературе. Не будем далеко ходить, возьмем того же По. Не думал ведь он, в самом деле, что в жизни люди говорят, как его герои. Если он вкладывал в их уста совершенно невероятные реплики, то лишь потому, что эти реплики, по его мнению, органично входили в повествование и способствовали достижению задуманного эффекта.

Художник прибегает к реализму, только если понимает, что ушел далеко от жизни и пора возвращаться; тогда он начинает копировать ее как можно точнее; но это копирование не самоцель, а скорее спасительная епитимья.

В девятнадцатом веке, когда романтизм несколько приелся, в новеллистике вошел в моду натурализм. Один за другим авторы стали изображать жизнь с неукоснительной правдивостью. «Я никогда не раболепствовал, – говорил Норрис, – никогда не снимал перед модой шляпу и не протягивал ее за подачкой. Господи! Я говорил им правду; нравится им это или нет, меня не волновало. Я говорил правду, я считал это правдой раньше, считаю и теперь».

Смелые слова, но кто знает, что есть Правда? Она вовсе не обязательно противоположность лжи. Писатели этой школы менее тенденциозны, чем их предшественники. Они и не столь слащавы, и не столь оптимистичны: они более страстные, более непосредственные, диалоги у них живые, и персонажи у них принадлежат к среде, которой писатели-беллетристы после Дефо слегка пренебрегали; и все же ничего нового в технику они не внесли. В том, что касается сути рассказа, они довольствовались старыми шаблонами. Авторы стремились к тому же, к чему стремился По. Они пользовались его формулой. Их успехи доказывают ее верность; их неудачи доказывают ее слабость.

4

Была, однако, страна, где формула не очень-то работала. В России уже не одно поколение авторов писало рассказы совсем иного рода.

Когда у нас и читатели, и беллетристы заметили, что жанр, столь долго пользовавшийся спросом, стал нудно-механистическим, тогда и обратили внимание на писателей далекой страны, которые сделали из рассказа нечто совершенно новое.

Удивительно, как так долго этот вид новеллистики не мог достичь Запада.

Разумеется, уже переводились на французский рассказы Тургенева. Он был принят у Гонкуров, у Флобера и вообще в интеллектуальных кругах: как же – русский аристократ, богатый и такой представительный. Однако рассказы его принимали с восторгом довольно умеренным, как обычно французы встречают труды иностранных авторов. Их отношение напоминает высказывание доктора Джонсона о проповедях, сочиненных некой женщиной: «Сделано так себе, но удивительно, что вообще сделано».

Лишь в 1886 году, когда вышла книга Эжена Мелькиора де Вогюэ «Русский роман», русская словесность стала оказывать влияние на литературный мир Парижа. Позднее, где-то около 1905 года, на французский перевели несколько рассказов Чехова, и они имели успех. В Англии Чехова знали мало. Когда в 1904 году Чехов умер, в России он считался лучшим писателем своего поколения; в одиннадцатом издании «Британской энциклопедии», вышедшем в 1911 году, о Чехове сказано лишь, что он «показал себя неплохим мастером рассказа». Такая вот скупая похвала. Только когда миссис Гарнетт выпустила тринадцать небольших томиков избранных произведений из громадного наследия Чехова, английские читатели им заинтересовались. С того времени репутация русских писателей вообще и Чехова в особенности невероятно возросла. Русская литература в немалой степени изменила и нашу манеру сочинения, и само отношение к жанру. Разборчивый читатель безразлично отвернется от рассказа, который, что называется, сделан технично, а писатели, творящие такие рассказы широкой публике на потребу, не очень-то в чести.

Биографию Чехова написал Дэвид Магаршак. Это история восхождения к успеху вопреки страшным трудностям – бедности, долгам, отвратительному окружению и испорченному здоровью. Именно из интересной и основанной на авторитетных источниках книги Магаршака я узнал следующее.

Чехов родился в 1860 году. Дед его, крепостной крестьянин, накопил денег и купил «вольную» себе и трем сыновьям. Один из них, Павел, позже открыл бакалейную лавку в Таганроге – городке на Азовском море, женился и произвел на свет пятерых сыновей и дочь. Антон был третьим сыном. Павел Чехов не имел образования, был неумным, тщеславным, грубым и очень верующим. Много лет спустя Чехов о нем писал: «Я помню, отец начал учить меня, или, попросту говоря, бить, когда мне не было еще пяти лет. Он сек меня розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь, каждое утро думал прежде всего: будут ли сегодня драть меня? Играть и шалить мне воспрещалось. Мы должны были ходить к утрене и ранней обедне, целовать попам и монахам руки, читать дома акафист…»

С восьми лет Антона заставили служить в отцовской лавке, быть на побегушках; здоровье его страдало, били мальчика почти каждый день. Потом его отправили в гимназию; учился он до обеда, а после сидел в лавке.

Когда Антону исполнилось шестнадцать, его отец, спасаясь от долговой тюрьмы, бежал в Москву; там учились в университете его старшие сыновья – Александр и Николай. Антона оставили в Таганроге – доучиваться. На жизнь он зарабатывал тем, что давал уроки отстающим ученикам.

Три года спустя он окончил гимназию, выхлопотал стипендию – двадцать пять рублей – и отправился в Москву к родителям. Антон решил стать врачом и поступил на медицинский факультет. Был он высокий – под два метра – юноша, темноволосый, кареглазый, с полными, хорошо очерченными губами.

Жили Чеховы в полуподвальном помещении, в квартале публичных домов. Антон привел в качестве жильцов двух бывших товарищей по гимназии. Они платили семье сорок рублей в месяц, еще двадцать платил третий жилец; вместе со стипендией Антона это составляло восемьдесят пять рублей, на которые приходилось содержать девять человек и оплачивать жилье. Позднее семья переехала в большую квартиру – в той же трущобе. В одной комнате жили двое столовников, во второй – другой квартирант, в третьей – Антон вместе с двумя младшими братьями, еще в одной комнате ютились мать и сестра, а последняя, пятая, служила общей столовой, гостиной, а также спальней для старших братьев – Александра и Николая. Отец, Павел Чехов, наконец-то нашел работу за тридцать рублей в месяц на каком-то складе, там же ему приходилось и ночевать, так что семья на время избавилась от этого деспотичного глупца, с которым жилось очень нелегко.

Антон славился талантом выдумывать разные забавные истории, от которых его друзья катались со смеху. Поскольку семья пребывала в стесненных обстоятельствах, он решил попробовать эти истории записывать. Одну из них он отослал в петербургский журнал «Стрекоза». Как-то январским вечером, возвращаясь из университета, Антон купил номер «Стрекозы» и увидел там свой рассказ. Ему причиталось получить по пять копеек за строчку. Напомню, что в рубле сто копеек, и тогда он равнялся двум шиллингам; получается, плата составляла примерно пенни за строку.

После этого Чехов почти каждую неделю посылал в «Стрекозу» рассказы; правда, печатались лишь некоторые.

Он отправлял их и в московские газеты, но там платили мало: газеты едва удерживались на плаву, и порой авторам, чтобы получить свои гроши, приходилось дожидаться, пока мальчишки-газетчики принесут жалкую выручку. Первый серьезный шанс Чехову дал издатель петербургского журнала «Осколки» Лейкин. Он еженедельно печатал чеховские рассказы на сто строк по восемь копеек за строку. Журнал был юмористический, и когда Чехов присылал серьезный рассказ, Лейкин ворчал, что его читателям это не нужно.

Чеховские рассказы многим нравились и вскоре принесли ему известность, но его раздражали рамки, в которых приходилось работать, – определенная длина и содержание произведения. Лейкин, человек, по-видимому, умный и добрый, устроил Чехову договор с «Петербургской газетой», и там стали еженедельно печатать его рассказы – большего объема и в ином жанре, за те же восемь копеек строка. С 1880 по 1885 год Чехов написал триста рассказов!

Все это была так называемая халтура, то есть работа, выполняемая исключительно ради заработка. Из лексикона литераторов этот термин следовало бы исключить. Молодой автор, испытывающий тягу к сочинительству (а откуда она берется – вопрос столь же сложный, как, скажем, загадка полов), вероятно, мечтает о славе, но наверняка мало думает о деньгах – и правильно делает, потому что сразу богатства не обретет. А вот когда он принимает решение стать писателем профессиональным, зарабатывать писательством на жизнь, он вынужден думать о плате, которую получает за свое искусство. Что именно движет автором, читателя не касается.

Пока Чехов строчил бесчисленные рассказы, он продолжал учиться на медицинском факультете, чтобы получить диплом врача. Писать он мог только ночью, после тяжелого дня в больнице. Жильцов Чеховы уже не держали, переехали в меньшую квартиру, но условий для работы не было. «В соседней комнате, – писал Чехов Лейкину, – кричит детеныш приехавшего погостить родича (его брата Александра), в другой комнате отец читает матери вслух «Запечатленного ангела»… Кто-то завел шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»… Постель моя занята приехавшим сродственником, который то и дело подходит ко мне и заводит речь о медицине… Ревет детеныш! Даю себе честное слово не иметь никогда детей… Французы имеют мало детей, вероятно, потому, что они кабинетные люди и в «Amusant» рассказы пишут».

Чуть позднее в письме младшему брату Ивану: «Зарабатываю больше любого из ваших поручиков, а нет ни денег, ни порядочных харчей, ни угла, где бы я мог сесть за работу… В настоящее время денег у меня ни гроша. С замиранием сердца жду 1-го числа, когда получу из Питера. Получу рублей 60 и тотчас же их ухну».

В 1884 году у Чехова открылось кровохарканье. Он, конечно, догадывался, в чем дело – в семье болели туберкулезом, – но, боясь подтверждения, к врачам обратиться не пожелал. Чтобы успокоить перепуганную мать, он сказал ей, что у него в горле лопнул сосуд и ни о какой чахотке нет и речи. В конце года Чехов сдал экзамены и стал дипломированным врачом. Несколько месяцев спустя он скопил денег для первой поездки в Петербург.

К своим рассказам Чехов никогда не относился серьезно: писались они ради денег, и, по его словам, на рассказ уходило не больше дня. В Петербурге же он вдруг с удивлением обнаружил, что знаменит. В его рассказах, таких, казалось бы, пустяковых, читатели Петербурга, тогдашнего культурного центра России, увидели и свежесть, и живость, и оригинальность. Чехов стал важной персоной. Его воспринимали как одного из самых одаренных писателей современности. Издатели журналов наперебой предлагали более высокие, чем раньше, гонорары. Один известный русский литератор уговаривал его бросить легкие рассказы и взяться за серьезную беллетристику.

Чехова все это впечатлило, но он никогда не намеревался стать профессиональным сочинителем. «Медицина, – говорил он, – моя законная жена, а литература – только любовница». Возвращаясь в Москву, Чехов намеревался зарабатывать на жизнь медициной. Правда, нужно признать, что он не старался обзавестись хорошей практикой. Многочисленные друзья присылали к нему в качестве пациентов своих знакомых, но те редко платили за визиты. Веселый, обаятельный, со звонким заразительным смехом, Чехов был желанным и частым гостем в богемных кругах. Он любил ходить на вечеринки и любил сам их устраивать. Любил и выпить, но лишнего себе не позволял, разве что на свадьбах, именинах или церковных праздниках. Женщинам он нравился, у него нередко случались романы.

Со временем Чехов стал чаще выбираться в Петербург и путешествовать по России. Каждую весну, предоставив немногочисленных пациентов самим себе, Чехов отвозил всю семью в деревню, где и оставался до конца лета. Стоило местным жителям узнать, что он доктор, к нему начинали толпами валить пациенты, с которых он ничего не брал. Ради заработка приходилось сочинять рассказы. Они были все лучше и лучше, и платили за них хорошо, вот только не умел Чехов жить по средствам. В одном из писем Лейкину он писал: «Вы спрашиваете, куда я деньги деваю… Не кучу, не франчу, долгов нет, я не трачусь даже на содержание любовницы (любовь достается мне gratis[102]), и при всем при том у меня из трехсот рублей, полученных от Вас и от Суворина перед Пасхой, осталось только сорок, из коих ровно сорок я должен отдать завтра. Черт знает, куда они деваются!»

Чехов переехал с семьей на другую квартиру, где у него была своя комната, но чтобы платить за новое жилье, приходилось выпрашивать у Лейкина авансы.

В 1886 году у Чехова опять открылось кровохарканье. Ему следовало отправиться в теплый Крым; туда ездили лечиться больные туберкулезом, как европейцы ездили на французскую Ривьеру и в Португалию – и благополучно умирали. Однако на поездку у него не было ни гроша. В 1889 году умер от туберкулеза брат Николай, довольно способный художник. Для Чехова это был сильный удар и одновременно предупреждение. К 1892 году здоровье его настолько ухудшилось, что он побоялся остаться на зиму в Москве. Он занял денег и купил небольшую усадьбу недалеко от Москвы в деревне Мелихово и, по обыкновению, взял туда всю семью: грубияна отца, мать, сестру и брата Михаила. Он накупил уйму лекарств; как всегда, к нему толпой пошли пациенты. Он лечил их, как мог, и, тоже как всегда, не брал ни копейки.

В Мелихове Чехов провел с перерывами пять лет, и то были счастливые годы. Там он написал свои лучшие рассказы, за которые платили очень щедро – сорок копеек за строку. Он занимался земскими делами, добился прокладки новой дороги, строил за свой счет школы для крестьянских детей. Приезжал к нему в гости вместе с женой и детьми брат Александр – законченный пьяница. Приезжали, порой на несколько дней, друзья, и Чехов, хоть и жаловался, что ему не дают работать, жить без этой кутерьмы не мог. Даже больной он оставался веселым, сердечным, любил смеяться и смешить. Иногда он ездил в Москву – развеяться. В 1897 году во время такой поездки у Чехова открылось горловое кровотечение. Он попал в больницу и несколько дней был на волосок от смерти. Раньше он не желал верить, что у него туберкулез, теперь доктора сказали, что у него поражены верхушки легких, и если он не хочет умереть, следует переменить образ жизни. Чехов вернулся в Мелихово, но жить там зимой уже не мог. Пришлось отказаться и от медицинской практики. Чехов отправился в Биарриц, потом в Ниццу, а потом в Крым, в Ялту. Доктора советовали ему там поселиться, и он, взяв у своего друга, издателя Суворина, аванс, построил себе дом. С деньгами у него, как всегда, было туго.

Необходимость бросить практику стала для Чехова тяжелым ударом. Не знаю, какой он был врач. Получив диплом, он лишь месяца три проработал в больнице, и, думаю, лечил без всяких затей. Однако он обладал здравым смыслом и умел жалеть людей, и если даже просто давал природе взять свое, то тем самым помогал пациентам не меньше иного весьма сведущего в медицине доктора. Из общения с больными Чехов извлекал полезный опыт. У меня есть причины полагать, что медицинская практика вообще очень полезна писателю. Благодаря ей он приобретает бесценное знание человеческой натуры. Он видит как худшие ее проявления, так и лучшие. Когда человек болен и боится, он, как правило, сбрасывает привычную маску. Доктор видит его как есть, видит его эгоизм, жадность, трусость, но видит и отвагу, благородство и доброту. И добродетели человека помогают мириться с его пороками.

В Ялте Чехову жилось скучно; правда, здоровье ненадолго поправилось. Я еще не упоминал, что, помимо огромного количества рассказов, Чехов написал – без особого успеха – две или три пьесы. Благодаря этому он познакомился с молодой актрисой Ольгой Книппер. Он влюбился и в 1901 году, несмотря на сильное недовольство родных, которым, впрочем, никогда не отказывал в поддержке, женился. Было решено, что Ольга не оставит театра, и потому виделись они, только когда Чехов приезжал в Москву или же она, не будучи занята в спектаклях, приезжала к нему в Ялту. Сохранились его к ней письма, нежные и трогательные.

Болезнь отступила лишь на время, и вскоре Чехов стал очень плох. Он сильно кашлял и почти не спал. Потом, к его большому горю, у жены случился выкидыш.

Ольга долго упрашивала Чехова сочинить легкую комедию, из тех, что нравятся публике, и он, думаю, исключительно ей в угоду, взялся за работу. Комедию он назвал «Вишневый сад» и обещал Ольге хорошую роль. «Пишу только по четыре строки в день, – жаловался он, – но и от этого страдаю невыносимо». Пьеса была закончена и поставлена в 1904 году. В июне того же года Чехов по совету врача отправился на немецкий курорт Баденвейлер. Перед самым отъездом его навестил один молодой русский писатель. Он так описывает встречу:

«На диване, обложенный подушками, не то в пальто, не то в халате, с пледом на ногах, сидел тоненький, как будто маленький, человек с узкими плечами, с узким бескровным лицом – до того был худ, изнурен и неузнаваем Чехов. Никогда не поверил бы, что можно так измениться. А он протягивает слабую восковую руку, на которую страшно взглянуть, смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит:

– Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать.

Он сказал другое, не это слово, более жесткое, чем «умирать», которое не хотелось бы сейчас повторить.

– Умирать еду, – настоятельно говорил он. – Поклонитесь от меня товарищам вашим… Скажите им, что я их помню и некоторых очень люблю… Пожелайте им от меня счастья и успехов. Больше мы уже не встретимся».

В Баденвейлере Чехову поначалу стало гораздо лучше, и он даже собрался ехать в Италию. Как-то вечером, ложась в постель, он настоял, чтобы Ольга, просидевшая с ним целый день, вышла прогуляться в парке. Потом она вернулась; гонга к ужину еще не было, и Чехов, коротая время, взялся сочинять смешную историю про некий курорт, кишащий модной публикой – толстые банкиры-американцы, спортсмены-англичане. Вот они возвращаются в гостиницу в предвкушении вкусного обеда, а обеда нет – повар сбежал. Чехов описывал жестокий удар, постигший избалованную публику, так смешно, что Ольга громко хохотала. После ужина она вернулась в номер. Антон Павлович спокойно отдыхал. Вдруг ему неожиданно сделалось плохо и пришлось послать за доктором. Доктор сделал все возможное, но спасти больного не смог. Чехов умер. Последние слова он произнес по-немецки: «Ich Sterbe»[103]. Ему было сорок четыре.

Александр Куприн в воспоминаниях о Чехове пишет так:

«Думается, что он никому не раскрывал и не отдавал своего сердца вполне… но ко всем относился благодушно, безразлично в смысле дружбы и в то же время с большим, может быть бессознательным, интересом».

Эти неожиданные слова больше говорят о характере Чехова, чем любые факты из его биографии, которую я здесь коротко изложил.

5

Ранние чеховские рассказы были по большей части юмористическими. Писал он их, по его же словам, легко, как птица поет, и всерьез не принимал. Отношение это изменилось только после первой поездки в Петербург, когда стало ясно, что в нем видят способного и многообещающего писателя. Он взялся совершенствовать мастерство. Однажды кто-то из приятелей увидел, как Чехов переписывает рассказ Толстого, и спросил, чем это он занят. «Правлю», – ответил Чехов. Приятеля поразила такая бесцеремонность по отношению к классику, но Чехов пояснил, что просто упражняется. Сам он полагал (и, думаю, совершенно верно), что так скорее изучит технику любимых писателей и выработает собственный стиль. Старания Чехова явно не пропали даром. В сочинении рассказов он поднялся до высочайшего мастерства. Его повесть «Мужики» написана не менее изящно, чем «Госпожа Бовари» Флобера. Чехов учился писать просто, ясно и выразительно и, как говорят, выработал совершенный стиль. Нам, читающим его в переводе, остается принять это на веру, поскольку даже самый лучший перевод не может полностью передать все оттенки, чувства, все особенности звучания оригинала.

Чехов много занимался техникой рассказа и говорил о ней весьма интересные вещи. В рассказе, считал он, не место лишнему. «Все, что не имеет прямого отношения к рассказу, все надо беспощадно выбрасывать. Если вы говорите в первой главе, что на стене висит ружье, во второй или третьей главе оно непременно должно выстрелить». Мысль вполне здравая, как и та, что описания природы должны быть краткими и по существу дела. Сам Чехов умел одним-двумя словами дать живую картину летней ночи, когда заливаются соловьи, или залитых холодным светом снежных равнин. Замечательный талант. Некоторые сомнения вызывает у меня его критика антропоморфизма. «Море смеялось, – пишет он в одном письме. – Вы, конечно, в восторге. А ведь это – дешевка, лубок… Море не смеется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает… Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит, птички поют… Никто не рыдает и не смеется. А ведь это и есть самое главное – простота».

Справедливо, конечно, однако мы с начала времен настолько привыкли персонифицировать природу, что с трудом избегаем таких приемов. Чехову и самому не всегда это удавалось. В повести «Дуэль» он пишет: «…выглянула одна звезда и робко заморгала своим одним глазом». И ничего предосудительного я тут не вижу, мне даже нравится. Своему брату Александру, тоже писавшему рассказы, но неудачные, Чехов говорил, что автору не следует описывать чувства, которых он сам не пережил. По-моему, это чересчур. Чтобы убедительно передать чувства убийцы, вовсе не обязательно самому убивать. В конце концов, у писателя есть воображение, и потом хороший писатель наделен даром сопереживания и может понять чувства своего героя. Решительнее всего Чехов требовал, чтобы автор вымарывал начало и конец рассказа. Сам он именно так и поступал, притом совершенно безжалостно; по словам друзей, рукопись у него следовало бы отбирать, а то он того и гляди ничего не оставит, кроме «герои были молоды, полюбили друг друга, женились и были несчастливы». Чехов же говорил, что в жизни так оно и случается.

Образцом для себя Чехов считал рассказы Мопассана. Не скажи он это сам, я бы ни за что так не подумал, ибо и цели, и методы у них совершенно разные. Мопассан старался придать своим рассказам драматизм и для этого, как я уже говорил, мог пожертвовать правдоподобием. Я склонен думать, что Чехов намеренно избегал всякого драматизма. Он описывал обычных людей, живущих обычной жизнью. «Люди не ездят на Северный полюс и не падают там с айсбергов, – писал он. – Они ездят на службу, бранятся с женами и едят щи». Можно справедливо возразить: люди как раз ездят на полюс и хоть не падают там с айсбергов, но переживают другие весьма опасные приключения, и ничто не мешает написать об этом хороший рассказ. Того, что человек ходит на службу и ест щи, для рассказа явно недостаточно; думаю, Чехов и сам так думал. Чтобы получился рассказ, человек должен подворовывать деньги из кассы либо брать взятки, бить или обманывать жену, и даже щи есть не просто так, а со смыслом. Щи могут символизировать семейный уют, а могут – тоску по загубленной жизни.

Медицинская практика Чехова, пусть и нерегулярная, позволяла ему общаться с самыми разными людьми – крестьянами и рабочими, владельцами фабрик, купцами, мелкими и средними чиновниками, разорявшими народ, помещиками, впавшими в бедность из-за отмены крепостного права. С аристократами он, похоже, не сталкивался совсем; я знаю только один рассказ, где говорится о представительнице высшего общества – тяжелый рассказ под названием «Княгиня». С беспощадной прямотой Чехов говорит о никчемных бездельниках-помещиках, запустивших свои имения, о живущих впроголодь рабочих, которые трудятся по двенадцать часов в сутки, а их наниматели меж тем богатеют день ото дня, о грубых и жадных лавочниках. Он рассказывает о пьянстве, жестокости, невежестве и лености всеми обираемых крестьян, ютящихся в грязных, кишащих тараканами лачугах.

Чехов умел придать описываемым событиям удивительную достоверность. Все, что он говорит, воспринимаешь как слова надежного очевидца. Но конечно, Чехов не просто очевидец. Он наблюдает, выбирает, угадывает, комбинирует.

Котелянский писал: «В своей удивительной объективности, стоя выше частных горестей и радостей, он все знал и видел… Он мог быть добрым и щедрым не любя, ласковым и участливым – без привязанности, благодетелем – не рассчитывая на благодарность»[104].

Из-за этой чеховской невозмутимости многие писатели-современники приходили в ярость и подвергали его злобным нападкам. Обвиняли в явном безразличии к политическим и общественным проблемам. Интеллигенция ждала от литераторов решения социальных вопросов, Чехов же утверждал, что дело автора – передать факты, а читателя – решать, что с ними делать. Нельзя требовать от писателя решения конкретных проблем, на то есть специалисты; им и рассуждать на темы общества, о судьбах капитализма, о пьянстве. Вполне логично. Но поскольку этот вопрос нынче стал довольно часто обсуждаться в литературном мире, позволю себе процитировать кое-какие места из лекции, прочитанной мной перед Национальной книжной лигой.

Однажды я в очередной раз просматривал страницу одного из лучших английских еженедельников, посвященную современной литературе. Обозреватель начал статью о недавно вышедшей книге следующим образом: «Мистер такой-то не просто рассказчик». Слова «не просто» застряли у меня в горле, и дальше я не прочел, уподобившись Паоло и Франческе, хотя и по другой причине. Этот обозреватель и сам прекрасный романист, и, пусть мне не посчастливилось прочесть его книги, я не сомневаюсь, что они восхитительны. Однако, если судить по приведенной фразе, романисту, по его мнению, недостаточно быть романистом. Видимо, этот писатель, как и многие его коллеги, склонен думать, что в нашем непростом мире слишком легкомысленно сочинять романы, предназначенные исключительно для развлечения читателя. Такие книги пренебрежительно называют эскапистскими. Это словечко, как и слово «халтура», следует исключить из словаря критика. Любое искусство эскапизм – и симфонии Моцарта, и пейзажи Констебля. Разве сонеты Шекспира или оды Китса мы читаем не просто ради наслаждения? С какой стати от сочинителя романов требовать большего, чем от поэта, композитора, художника? Что ни говори, нет такого понятия, как «просто рассказ». Работая над произведением, писатель, порой лишь с целью сделать его интереснее, невольно раскрывает свои взгляды на жизнь. Когда Редьярд Киплинг в «Простых рассказах с гор» описывал колониальных чиновников, офицеров, играющих в поло, и их жен, он демонстрировал наивное восхищение молодого человека из небогатой семьи, ослепленного тем, что ему кажется блеском. Поразительно, но никто тогда не увидел в этих рассказах безжалостного приговора правящей верхушке. Их нельзя читать без чувства, что рано или поздно британцы неизбежно выпустят из рук Индию. Так и с Чеховым. Он старается быть объективным и лишь правдиво описывать жизнь, и все же, читая его рассказы, понимаешь: жестокость и невежество, моральное разложение, нищета и убожество бедных и беспечность богатых неизбежно приведут к кровавому бунту.

Думаю, большинство из нас читает беллетристику просто от нечего делать. Мы читаем ради развлечения, что вполне нормально, но разные люди получают от чтения совершенно разное удовольствие. Одних влечет прелесть узнавания. Современники Троллопа, например, полюбили «Барсетширские хроники», потому что там рассказывается именно о той жизни, которую они вели. Его читатели по большей части принадлежали к зажиточному слою, и им было вполне уютно с его зажиточными персонажами. Их согревало то же приятное чувство самоуспокоенности, какое они испытывали от строк славного мистера Браунинга: «Бог в своих небесах – и в порядке мир»[105]. Со временем книги Троллопа обрели дополнительный колорит. Они кажутся нам занятными и довольно трогательными (как хорош был мир, где так легко жилось обеспеченным людям и все всегда хорошо кончалось!) – у них та же притягательность, как у жанровых картинок середины девятнадцатого века: бородатые джентльмены в сюртуках и цилиндрах и хорошенькие дамы в капорах и кринолинах.

Другие читатели ждут от книг чего-то нового и необычного. Спрос на экзотические рассказы никогда не прекращался. Люди по большей части ведут на редкость скучное существование; погружаясь в мир опасностей и рискованных приключений, они спасаются от унылости повседневной жизни. Подозреваю, что русские современники Чехова получали от его рассказов удовольствие совсем иного рода, чем читатели западные. Слишком хорошо они знали жизнь, которую он так ярко описывает. Английские читатели находят в его рассказах нечто для себя новое и удивительное – страшное, иногда гнетущее, но поданное правдиво; и потому чтение это впечатляющее, увлекательное и даже романтичное.

Только самые наивные готовы поверить, будто художественное произведение даст нам верные ответы на вопросы о том, как жить. По самой природе своего творческого дара сочинитель не может решать подобные задачи. Его дело не рассуждать – почему, но чувствовать, воображать, придумывать. Он пристрастен. Темы, которые выбирает писатель, герои, которых он создает, и его к ним отношение обусловлены его пристрастностью. То, что он пишет, есть выражение его личности и проявление его инстинктов, чувств, его интуиции и опыта. Он мечет карты и порой сам не знает, куда какая ляжет, а порой знает преотлично – и тогда использует все свое мастерство, чтобы читатель его не раскусил.

По утверждению Генри Джеймса, писатель должен драматизировать. Говоря яснее, автору, чтобы привлечь и удержать внимание читателя, следует жонглировать фактами. Сам Джеймс так и делал. Однако книги научные или познавательные пишутся совершенно иначе. Если читатели озабочены злободневными проблемами, им следует, как советовал Чехов, читать не романы или рассказы, а сочинения, напрямую касающиеся этих проблем. Ведь цель писателя-беллетриста не учить жизни, а развлекать.

Писателей не узнают на улицах. Их не зовут на банкеты к лорду-мэру. Им не присваивают почетное гражданство. Писателей не приглашают разбить бутылку шампанского о борт спускаемого на воду океанского лайнера. За ними в отличие от кинозвезд не гоняются толпы поклонников, жаждущих полюбоваться, как они выходят из гостиницы и садятся в «роллс-ройс». Писатели не открывают благотворительных базаров в пользу бедствующих дам благородного звания, не вручают перед радостной толпой серебряный кубок победителю Уимблдонского турнира. У них есть иные радости. С доисторических времен существуют люди, наделенные творческим даром; своими произведениями они вносят красоту в нашу унылую повседневную жизнь. Всякий, побывавший, скажем, на Крите, может увидеть, что еще в древности чаши, вазы и кувшины украшались рисунками – не для удобства, а чтобы они радовали глаз. На протяжении веков художники получали удовлетворение от самого процесса творчества. Если писатель-беллетрист такое удовлетворение получает, большего и требовать нельзя. Непозволительно превращать роман в подмостки для оратора.

6

Думаю, было бы несправедливо закончить это несвязное эссе, не упомянув о талантливой писательнице, чьими рассказами зачитывалась публика между двумя войнами. Я говорю о Кэтрин Мэнсфилд. Если современный английский рассказ отличается от рассказа века девятнадцатого, то этим, как я думаю, мы хотя бы в некоторой степени обязаны ее влиянию. Здесь не место для подробной биографии Мэнсфилд, но, поскольку ее рассказы по большей части очень личные, немного расскажу о ее жизни.

Кэтрин родилась в 1888 году в Новой Зеландии. В юном возрасте она написала несколько удачных вещиц, и в ее душе созрело желание стать писательницей. На родине Кэтрин жилось скучно и тоскливо, и она попросила отца отпустить ее в Англию, где уже проучилась два года вместе с сестрами. Родители Кэтрин, люди респектабельные, узнав, что у нее была связь с неким молодым человеком, пришли в ужас – вероятно, потому они и согласились ее отпустить. Отец определил ей содержание сто фунтов в год. В те времена молодая девушка при известной экономии вполне могла прожить на такие деньги. В Лондоне Кэтрин возобновила знакомство с некоторыми из новозеландских друзей. Среди них был Арнольд Трауэлл, известный виолончелист. Еще в Новой Зеландии Кэтрин безумно в него влюбилась, а теперь перенесла свои чувства на его брата, скрипача. Они стали любовниками.

За комнату и стол в пансионе для одиноких женщин Кэтрин платила двадцать пять шиллингов в неделю, значит, на одежду и развлечения ей оставалось пятнадцать шиллингов. Ей надоело во всем себе отказывать, и когда некий Джордж Бауден, учитель пения, на десять лет старше ее, предложил выйти за него замуж, она согласилась. Замуж она выходила в черном платье; на церемонии присутствовала только одна подруга – в качестве свидетеля. Молодожены отправились в гостиницу; новобрачная отказала мужу в том, что он считал своим законным правом, и на следующий день ушла от него. Позже Кэтрин безжалостно выведет его портрет в рассказе под названием «День мистера Реджинальда Пикока». Теперь же она отправилась к любовнику, который играл на скрипке в Ливерпуле, в оркестре передвижной музыкальной труппы, и, говорят, некоторое время выступала в качестве хористки. Кэтрин уже была беременна, но неизвестно, знала ли она об этом до замужества. Она отправила родителям две телеграммы: в первой сообщала о предстоящем браке, во второй – о том, что бросила мужа. Мать, желая во всем разобраться, приехала в Англию, и в какой же она, наверное, пришла ужас, когда обнаружила, что ее дочь, как выражались в Викторианскую эпоху, «в интересном положении». Кэтрин отправили жить в Баварию, на курорт Верисхофен, пока не родится ребенок.

В Баварии она читала рассказы Чехова, вероятно, в немецком переводе, и сама написала несколько рассказов, которые позже вышли в сборнике под названием «В немецком пансионе». Из-за несчастного случая у нее начались преждевременные роды, и ребенок появился на свет мертвым. После выздоровления Кэтрин вернулась в Англию.

Ее рассказы напечатали в «Нью эйдж», журнале, который издавал А. Орадж, и они принесли ей определенную известность. У нее появились знакомства в писательских кругах.

В 1911 году Кэтрин встретилась с издателем Миддлтоном Марри. Еще будучи студентом, он основал журнал «Ритм»; для этого журнала Кэтрин написала по его просьбе рассказ под названием «Женщина в магазине».

Марри был из очень небогатой семьи, но благодаря счастливому сочетанию ума и трудолюбия он, окончив сначала начальную, а потом полную среднюю школу, поступил учиться в колледж при больнице Иисуса Христа – со стипендией – и затем – тоже со стипендией – в Оксфорд. Он был хорош собой и обаятелен. Если верить французскому поэту Франсису Карко, с которым Марри подружился во время одной из поездок в Париж, он был настолько красив, что монмартрские шлюшки наперебой тащили его в постель, не требуя платы.

Марри влюбился в Кэтрин. Это заставило его окончательно решиться на шаг, который он давно обдумывал: бросить Оксфорд, где ему прочили степень бакалавра с отличием, и, поскольку никаких особых способностей, кроме как хорошо сдавать экзамены, он не имел, зарабатывать на жизнь писательством. В учебе Марри успел разочароваться: все, что мог, от Оксфорда он уже получил. Мистер Фокс, бывший его наставник, познакомил Марри со Спендером, издателем «Вестминстер газетт», и тот согласился взять молодого человека на работу.

Марри стал искать жилье в Лондоне; однажды за обедом Кэтрин предложила ему снять комнату за семь с половиной шиллингов в квартире, которую сама снимала. Он согласился. Целыми днями оба были заняты – Кэтрин писала рассказы, Миддлтон работал в «Вестминстер газетт» – и виделись только по вечерам. Они много разговаривали; думаю, как и все молодые, преимущественно о себе, и расходились далеко за полночь. Однажды во время такого разговора Кэтрин спросила: «Почему вы не просите меня стать вашей любовницей?» «О нет, – ответил Марри, – это бы все испортило – вы не находите?» «Нахожу». Позже Марри с удивлением узнал, что его ответ жестоко оскорбил Кэтрин. Некоторое время спустя они все же стали любовниками, и, как сказано в автобиографии Марри «Меж двух миров», будь Кэтрин свободна, они тогда же поженились бы. Джордж Бауден, вероятно, из-за оскорбленного самолюбия, дать развод не желал. Кэтрин и Миддлтон устроили себе нечто вроде медового месяца. Они поехали в Париж: Марри хотел познакомить ее со своим лучшим другом Франсисом Карко. Вернувшись в Англию, они жили то в Лондоне, то в деревне. Стоило им где-нибудь поселиться, как Кэтрин мигом там надоедало, и приходилось переезжать. За два года они меняли жилье тринадцать раз. В конце концов решили осесть в Париже. К тому времени Марри состоялся как журналист и мог откладывать кое-какие деньги. Он договорился со Спендером и Ричмондом, издававшим литературное приложение к «Таймс», что будет писать статьи о современной французской литературе. Этого заработка вкупе с его сбережениями и содержанием Кэтрин должно было хватить на жизнь.

В Париже они сняли квартиру; перевозка мебели из Англии обошлась в немалую сумму. Они часто виделись с Франсисом Карко. Кэтрин он нравился – живой, веселый; вполне вероятно, у них было то, что французы называют «un petit brin de cour»[106].

К сожалению, ни в «Вестминстер газетт», ни в приложении к «Таймс» не захотели печатать статьи Марри. Деньги кончились. Карко помочь не мог, более того, он и сам нуждался. Положение было отчаянное. Потом Марри получил письмо от Спендера. Тот предлагал ему место литературного критика в «Газетт». И Марри с Кэтрин неохотно вернулись в Англию. Шел март 1914 года. Они опять то и дело переезжали. В августе разразилась война, и работе Марри в качестве литературного критика пришел конец. Пара поселилась в Чолсбери, в Бакингемшире, чтобы быть поближе к супругам Лоуренсам, с которыми они подружились. Ничего хорошего из переезда не вышло. Кэтрин любила городскую жизнь, Марри терпеть не мог. Кэтрин страдала от артрита и не могла писать. Им приходилось туго. Она жаловалась, что Марри просто не хочет зарабатывать. А ему негде было зарабатывать. Они совершенно друг друга измучили, и к Рождеству стало ясно: лучше расстаться. После отъезда из Парижа Кэтрин постоянно переписывалась с Франсисом Карко. Она принимала его письма чересчур серьезно и, кажется, думала, что он в нее влюблен. Любила ли она его – кто знает. Карко ей нравился, к тому же так хотелось уйти от Марри. Кэтрин надеялась обрести с Карко то счастье, которого Марри ей уже не давал. Марри, знавший своего друга гораздо лучше, понимал, что Кэтрин себя обманывает, но развеять ее иллюзии не пытался.

Вскоре в Англию приехал брат Кэтрин Лесли, чтобы записаться на военную службу. Он дал ей денег на дорогу до Парижа. Пятнадцатого февраля Кэтрин и Марри отправились в Лондон, а через два-три дня она уехала из Англии.

Карко был на военной службе и находился в местечке под названием Грэй. Женщин в эту зону не пускали, и Кэтрин попала туда с большим трудом. Карко встретил ее на вокзале и привел в небольшой домишко, где его разместили. Она пробыла у него три дня и вернулась в Париж жестоко разочарованная. Почему – можно только догадываться. Марри неожиданно получил от Кэтрин телеграмму: она возвращается и будет на вокзале Виктория завтра в восемь утра. При встрече Кэтрин заявила (не слишком, нужно сказать, любезно), что вернулась не к нему, а просто ей больше некуда деться. И они опять жили вместе. Как выразился Марри, наступило тоскливое перемирие. У Кэтрин благодаря ее выходке появился материал для рассказа, который она назвала «Je ne рarle pas Français»[107]. В нем она довольно едко, но не совсем справедливо высмеяла Карко и изобразила Марри в весьма гнусном виде. Кэтрин дала ему прочитать текст, и он был сильно обижен, чего она и добивалась.

О последних годах Мэнсфилд расскажу очень кратко. В 1918 году Бауден наконец дал ей развод, и они с Марри смогли пожениться. Здоровье у нее совсем испортилось. Кэтрин уже перенесла несколько тяжелых болезней и как минимум одну серьезную операцию, а теперь страдала от туберкулеза. Ее лечили разные врачи, потом Марри убедил жену обратиться к специалисту. Тот пришел. Кэтрин лежала в постели. Марри внизу ждал результата осмотра. Доктор спустился и сказал, что единственный шанс выжить – немедленно поехать в санаторий. Если она не поедет – проживет не больше двух-трех лет, в лучшем случае четыре. Приведу строки из автобиографии Марри.

«Я поблагодарил его (доктора), проводил и поднялся к Кэтрин.

– Он говорит – мне нужно ехать в санаторий, – сообщила она. – Санаторий меня убьет. – Она метнула на меня испуганный взгляд. – Ты хочешь, чтобы я поехала?

– Нет, – вяло ответил я. – Какой смысл?

– Я там умру – ты согласен?

– Согласен.

– А ты веришь, что я смогу поправиться?

– Да, – сказал я».

Мне кажется странным, что ни доктор, ни Марри не догадались предложить ей поехать на месяц и посмотреть, как там. Есть неплохой санаторий в Банкори, в Шотландии; думаю, ей бы там понравилось, и уж наверняка она нашла бы материал для рассказа. Пациенты в Банкори были самые разные. Некоторые жили в санатории годами, потому что только там и могли выжить. Другие излечивались и уезжали. Некоторые умирали – тихо и, кажется, без сожаления. Я знаю, о чем говорю, потому что мне довелось побывать в Банкори, причем как раз тогда, когда туда могла бы приехать и Кэтрин. Мы бы там встретились. Она, разумеется, сразу прониклась бы ко мне неприязнью, но теперь это уже не важно…

Потом, отчаянно пытаясь поправить здоровье, Кэтрин жила за границей со своей подругой Идой Бейкер, которая за ней ухаживала. Ида, ровесница Кэтрин, отдала ей не один год жизни. Кэтрин обращалась с ней хуже, чем с собакой; угрожала, ругала, злилась и порой была готова ее убить, но притом эксплуатировала нещадно. А Ида оставалась верной, любящей рабыней. Кэтрин была неслыханно эгоистичной, склонной к вспышкам ярости, дико нетерпимой, требовательной, резкой, заносчивой и деспотичной. Не слишком располагающие качества, но Кэтрин отличалась удивительным обаянием. Клайв Белл, водивший с ней знакомство, рассказывал мне, что она буквально очаровывала. У нее был острый ум; когда она хотела, становилась забавной.

Работа Марри удерживала его в Лондоне, и он лишь изредка навещал Кэтрин. Они много писали друг другу. После смерти Кэтрин Марри опубликовал ее письма, а свои, естественно, не стал, поэтому можно только гадать, какие у них были отношения. Порой она писала ласковые письма, а когда сердилась – злобные. Отец Кэтрин постепенно увеличивал ей содержание; теперь она получала уже двести пятьдесят фунтов в год, но очень часто сидела без денег. Однажды она написала Марри, что у нее возникли непредвиденные расходы, а следом отправила гневное письмо с упреками: он, мол, не прислал ей немедля деньги, заставил унизиться до просьб. Марри оплачивал счета от докторов, лекарства. Он был кругом в долгах. «Если у тебя так туго с деньгами, – писала она, – для чего же ты купил себе зеркало?» А ведь бедняге нужно было бриться. Когда Марри назначили редактором «Атенеума» с жалованьем восемьсот фунтов в год, Кэтрин категорически потребовала, чтобы он каждый месяц высылал ей по десять фунтов. Впрочем, Марри и сам мог бы догадаться. Возможно, он и вправду был несколько прижимист. Примечательный факт: Кэтрин, отправляя ему для перепечатки рукопись какого-то рассказа, оговорила, что заплатит сама. Это было намеренное оскорбление.

Они совершенно друг другу не подходили. Марри, хотя и более деликатный, так же как и Кэтрин, думал в основном о себе. У него, видимо, почти отсутствовало чувство юмора, однако он был добрый, спокойный и удивительно терпеливый. Как известно, даже если нет любви, ревность может стать пыткой; пусть Марри и разлюбил Кэтрин, но когда она бросила его ради другого мужчины, он почувствовал себя униженным. А потом, разочаровавшись в Карко, она вернулась – и Марри принял ее обратно. Поступок великодушный, благородный. Притом не похоже, чтобы Кэтрин его оценила. Она все принимала как должное. Пусть Марри звезд с неба не хватал, но отнюдь не был ничтожеством. Он стал очень хорошим критиком, и его замечания по поводу рассказов Кэтрин весьма ей пригодились. Позднее он написал биографию Свифта – лучшее, по общему мнению, из всего сказанного об этом невыносимом человеке и превосходном стилисте.

Прогноз врача оказался верным. Он дал Кэтрин самое большее четыре года. Прожив некоторое время на итальянской Ривьере, потом на французской, потом в Швейцарии, Кэтрин в качестве последнего средства отправилась в «Институт гармоничного развития человека» Гурджиева. Там в начале 1923 года она умерла. Было ей тридцать четыре.

Принято считать, что на творчество Кэтрин большое влияние оказал Чехов. Миддлтон Марри это отрицал. По его мнению, Кэтрин писала бы рассказы точно так же, даже если бы не читала Чехова. Думаю, здесь он ошибался. Рассказы она, конечно, писала бы, это было у нее в крови, но писала бы совершенно иначе, не прочти она чеховских. Рассказы Кэтрин Мэнсфилд – излияния одинокой, впечатлительной, нервной и больной женщины, так и не сумевшей прижиться в Европе, которую она выбрала своим домом. Это по сути; формой же она обязана Чехову.

Раньше рассказы строились по одной простой схеме. Пункт первый – декорация, пункт второй – ввод персонажей, пункт третий – поступки персонажей и происходящие с ними события и пункт четвертый – развязка.

Повествование шло неспешно, и автор мог растягивать его, насколько вздумается, но когда рассказы начали печатать в газетах, объем их стал строго ограничен. Чтобы уместить произведение в заданные рамки, автору приходилось менять технику и оставлять лишь самое существенное. Пункт первый – декорация – нужен, чтобы создать у читателя соответствующий настрой или придать рассказу достоверности. Этот пункт легко опустить; теперь в основном так и делают. Отдать на волю воображения публики пункт четвертый – ход рискованный. Читатель заинтересовался происходящим, и если ему не рассказать о развязке, он почувствует себя одураченным. Однако очевидную концовку тоже можно опустить – так и эффектнее, и интригует. Прекрасный тому пример – чеховская «Дама с собачкой». Пункты второй и третий необходимы, ведь без них не будет рассказа. Ясно, что, если сразу поместить читателя в гущу событий, это поддержит его интерес и добавит повествованию драматизма. Чехов написал таким манером несколько сотен рассказов и когда, обретя популярность, мог писать для журналов вещи более объемные, все равно часто пользовался той же схемой.

В эту схему вполне ложились и темперамент Мэнсфилд, и ее возможности. У нее был скромный, но изящный писательский дар. Думаю, поклонники Кэтрин оказали ей медвежью услугу, делая заявления, которые ее книги едва ли оправдывают. Ей недоставало изобретательности. Изобретательность – любопытное свойство. Оно присуще молодости и с возрастом проходит, что вполне естественно, ибо таков результат опыта. С прошествием лет события теряют новизну, они уже не так волнуют и постепенно перестают побуждать автора к самовыражению. У Кэтрин не было большого жизненного опыта; она и сама это знала. Марри не без осуждения говорил, что «она мечтала о деньгах, роскоши, приключениях, о городской жизни». Конечно, мечтала, ведь только так она могла найти материал для рассказов. Писатель-беллетрист, чтобы писать правду, как он ее видит, должен играть свою роль в мирской суете. Если принять определение словаря, что рассказ – повествование о событиях, которые произошли или могли произойти, следует признать: у Мэнсфилд особого дара к повествованию не было. Ее талант другого рода. Она могла взять ситуацию и выжать из нее всю до капли иронию, горечь, пафос и страдание. В качестве примера можно упомянуть рассказ, который она назвала «Психология». Мэнсфилд писала и объективные рассказы: «Дочери покойного полковника» и «Картины» – хорошие рассказы, но такие мог бы создать любой владеющий пером писатель; самые же характерные ее произведения – те, где важнее всего атмосфера. Я спрашивал у многих своих друзей-литераторов, что означает в этом контексте «атмосфера», но они не могли или не хотели ответить вразумительно. И словарь не помог. Помимо основных значений он выдал: «В переносном смысле – окружающие условия, моральная обстановка, настрой». Видимо, под этим словом здесь следует понимать антураж, который украшает повествование, сотканное столь тонко, что только на подобном украшении и держится. Вот в чем заключаются мастерство и шарм Мэнсфилд.

У нее был поистине замечательный талант наблюдателя, и она описывала явления природы, запахи, дождь и ветер, море и небо, деревья, фрукты и цветы с редкостным изяществом. Не самая маловажная из ее способностей – умение показать, какая трагедия кроется за обычной беседой, скажем, за чашкой чаю. А это, видит Бог, не так просто. Писала Мэнсфилд в легком разговорном стиле; даже самые незначительные ее рассказы читаешь с удовольствием. Они не застревают в памяти, как, например, мопассановская «Пышка» или чеховская «Палата № 6», потому, наверное, что факты запоминаются легче, чем настроения. Человек запомнит, как упал и растянул лодыжку, куда отчетливей, чем свои любовные переживания. Однако считать ли достоинством рассказа то, что он запоминается, – судить не берусь.

Пока Кэтрин жила в Новой Зеландии, ей там не нравилось, зато потом, когда она не получила от Англии того, чего ждала, когда здоровье у нее испортилось, ее мысли стали возвращаться к юным годам. Порой она даже жалела, что уехала. Та, давняя жизнь теперь казалась интересной, насыщенной и прекрасной, о ней Кэтрин и писала. Первый рассказ назывался «Прелюдия». Кэтрин сочинила его, когда они с Марри жили на французской Ривьере и были счастливы вместе, как никогда раньше и никогда потом. Она хотела озаглавить рассказ «Алоэ», но Марри предложил название «Прелюдия». Думаю, он понимал, что это не рассказ, а только декорация для рассказа. Кэтрин поначалу задумала его как роман, и оттого повествование вышло слегка размытым. Затем она написала еще несколько рассказов на новозеландские мотивы – «Путешествие», «У залива», «Вечеринка в саду» и другие. В «Путешествии» описывается плавание маленькой девочки и ее бабушки из одного новозеландского порта в другой. Трудно придумать что-нибудь более нежное и очаровательное. Другие рассказы посвящены родителям Кэтрин, сестрам, брату, родственникам и соседям. Произведения получились яркие, живые, естественные. Кэтрин всегда уделяла работе много времени, но кажется, будто рассказы написаны на одном дыхании. В отличие от многих других ее сочинений нет в них ни горечи, ни разочарования, ни пафоса. На мой взгляд, это лучшие ее произведения.

Говорят, нынче рассказы Мэнсфилд ценятся не столь высоко, как в двадцатые годы. Жаль, если ее забудут; хотя такое вряд ли случится. В конце концов, именно личность автора придает изюминку произведению, благодаря чему оно и получается либо чуточку абсурдным, как у Генри Джеймса, либо слегка вульгарным, как у Мопассана, либо кричаще-цветистым, как у Киплинга. И если автор умеет выразить себя – единственного и неповторимого, то книга его будет жить. Кэтрин Мэнсфилд это прекрасно умела.

Три дневника и их авторы

1

Три автора, о которых я хочу рассказать на следующих страницах, – это братья Гонкуры (о них я буду говорить, как об одном, раз уж они всегда сами на том настаивали), Жюль Ренар и Поль Леото. Объединяет их то, что все они вели дневники.

Словари говорят нам, что дневник – книга для записи событий и наблюдений. Хотя, подобно мемуарам, дневник может быть автобиографичен, он отличается от них и по форме, и по содержанию.

Мемуары, согласно опять же словарю, – записанные воспоминания о собственной жизни, о других людях и отношениях с ними. Это определение в точности подходит, например, к мемуарам Сен-Симона. Они носят очень личный характер, но затрагивают и дела государственные, такие, как смерть дофина, лишение герцога Менского прав на престолонаследие. Чарльз Гревиль оставил мемуары, которые стоит почитать, если вас интересует его исторический период. Он был слишком джентльмен (употребляю это слово не в нынешнем пренебрежительном смысле, а в том, в котором оно употреблялось в девятнадцатом веке), чтобы позволять себе сплетничать и злословить, и потому его мемуарам недостает пикантности.

Итак, дневник – это ежедневные записи о событиях, касающихся лично автора или событий, которым он стал свидетелем. Дневник предназначен более для записи фактов, чем размышлений и переживаний (во Франции чаще бывает наоборот). Думаю, все согласятся, что величайший из когда-либо написанных дневников – дневник Пипса. Это яркий портрет эпохи и прекрасный автопортрет. Написанный с большой непосредственностью и откровенностью, он гораздо ближе к дневникам французов, чем другие подобные труды англичан (например, Джона Ивлина).

Первые опубликованные тома «Дневника» Гонкуров произвели сенсацию. Другие писатели просто не могли не последовать примеру братьев. Я уже упоминал Жюля Ренара и Поля Леото. Вели дневник и Андре Жид, Шарль Дю Бос, вел дневник Морис Баррес. Недавно я узнал, что собираются издать записки Поля Валери в тридцати двух томах. И есть другие, о которых мне просто не довелось слышать.

Когда читаешь подобные дневники, в глаза бросается ужасный эгоизм автора. Да и все мы эгоисты. Для нас естественно любые вопросы рассматривать применительно к себе. Однако в жизни мы неизбежно сталкиваемся с эгоизмом наших собратьев, и приходится как-то справляться. Если подавлять или хотя бы скрывать собственный эгоизм – это окупается. Давным-давно князь Кропоткин написал книгу, в которой доказывал, что многие животные способны проявлять сочувствие. Думаю, иногда на это способны и люди. Когда испытываешь сочувствие, а тем более любовь, жертвовать собой ради других только приятно. Получается, что альтруизм – странный результат нашего врожденного эгоизма. Впрочем, не все столь удачно устроены. Авторы рассматриваемых дневников не таковы. Жюль Ренар как-то раз сказал жене: «Ты говоришь, что я эгоист. Не будь я эгоист, это был бы не я». Поль Леото заявлял: «Меня никто, кроме меня самого, не интересует». Так же могли бы сказать и другие, будь они достаточно откровенны. И еще он добавлял: «Когда я не думаю о себе, я вообще ни о ком не думаю».

Три литератора, о которых я собираюсь рассказать, сочиняли среди прочего и романы, и все же романистами я бы их не назвал. Скорее людьми, владеющими пером. Романист, конечно, тоже может владеть пером, но для него это не главное. Он может писать плохо, может быть не слишком образован, ему может недоставать общей культуры, однако если у него есть особый дар, он все же способен создать очень хороший роман. Романы Гонкуров – изложение тщательно собранных фактов. Романы Ренара и Леото чисто автобиографические. Сравнивая их романы с дневниками, а в случае Ренара еще и с письмами, удивляешься, сколь мало они прибегали к вымыслу.

Беллетристика Андре Жида более изящна, но она тоже в основном рассказывает о его личных переживаниях. Однажды, завтракая вместе с Роже Мартеном дю Гаром, близким другом Жида, я завел о нем разговор и, в частности, заметил, что Жид редко писал о ком-либо, кроме себя. Мартен дю Гар кивнул и сказал, что как-то даже упрекнул его за это, а Жид ответил, что начал новый роман и очень старается не показать в нем себя. Назывался роман «Фальшивомонетчики». Дописав его, Жид пригласил Мартена дю Гара, чтобы прочесть ему вслух. Слушая роман, гость буквально трясся от смеха. Несколько раздраженный, Жид поинтересовался, в чем дело. «Ты же хотел, чтобы тебя в романе не было. А сам еще ни в одной книге так явно себя не проявлял».

Это верно. «Фальшивомонетчики» – роман не очень сильный, но интереснее многих хороших, потому что Андре Жид, человек умный и образованный, вывел в нем весьма привлекательный портрет самого себя.

Его дневники гораздо интереснее тех, о которых пойдет речь. Жид талантливее их авторов и шире образован. Для француза он довольно много путешествовал и много читал зарубежных писателей. Он любил музыку и хорошо играл на фортепьяно.

В самом первом эссе я рискнул выдвинуть мысль, что эгоизм, доведенный до высшей степени, бывает губителен для романиста, а потом другую – что автору нечего предложить читателю, кроме самого себя. На первый взгляд эти два высказывания плохо согласуются. Если писатель сверхэгоист и его интерес к другим ограничивается тем, какое влияние он на них оказывает, он никогда не узнает людей настолько, чтобы самому создавать живых существ. Если же автор способен интересоваться людьми ради них самих и чутьем понимает, что может вставить их в книгу, то ему, вероятно, посчастливится создать героев даже более живых, чем их прототипы. Прекрасный тому пример – мистер Микобер. Автор остается эгоистом, а результат достигнут.

Для писателя эгоизм неудобен, ибо суживает круг его интересов. Жюль Ренар и Поль Леото никакими искусствами не интересовались, их увлекала только литература. Леото, хоть и прожил всю жизнь в Париже, ни разу не побывал в Лувре (и если упоминает о «Лувре», то спешит заметить, что речь не о картинной галерее, а о магазине), и когда однажды он оказался в Люксембургском дворце, где выставлялись ранние импрессионисты, то увидел лишь скверную мазню. Не припомню также, чтобы Жюль Ренар в своем «Дневнике» хотя бы раз упоминал картины. У Гонкуров – и они этого никогда не скрывали – музыка ничего, кроме раздражения и отвращения, не вызывала, и слушать они могли только военный оркестр. Они, правда, любили изобразительное искусство. Андре Бильи, их замечательный биограф, пишет об их безупречном вкусе; на самом деле вкус у них был довольно своеобразный. Они ставили Перуджино выше Рафаэля, а про Микеланджело писали: «Скульптор, но не художник». Интересно, доводилось ли им видеть своды Сикстинской капеллы? В похвалу братьям следует упомянуть, что они были в восторге от Тернера и очень восхищались Констеблем. Делакруа и Энгра они называли художниками, не умеющими писать. Курбе их бесил. «Безобразное и только безобразное. Причем безобразное без всякого характера, безобразное без прекрасного». Гонкуры хвалили Теодора Руссо, зато о Мане, Моне и Дега всегда говорили с усмешкой.

Гонкуры начали вести дневник в 1851 году. Поль Леото начал свой в 1893-м; четвертый из напечатанных томов повествует о 1924 годе; Леото дожил до старости и дневник вел до самой смерти, так что издадут еще не один том. Жюль Ренар умер в 1910 году. Жид вел дневник до 1949 года. В целом их дневники описывают почти столетний период литературной жизни. Франция второй половины девятнадцатого века была богата писателями как ни одна другая страна. Гонкуры водили знакомство с Сент-Бевом, Тэном, Ренаном, Мишле, Флобером, Анатолем Франсом и Мопассаном. Они были современниками Бодлера, Верлена, Рембо и Малларме. Впечатляющий список.

2

Эдмон Гонкур родился в 1822 году, а его брат Жюль в 1830-м. Они были преданы друг другу, как мало кто из братьев. Они одинаково мыслили, имели одинаковые стремления, радости и горести. Их прадед, носивший плебейское имя Антуан Гюо, был поверенным – профессия, которая в девятнадцатом веке никакого престижа не имела. Можно только догадываться, как именно он накопил денег, чтобы приобрести в 1789 году, за три года до революции, небольшое поместье в Гонкуре и получить дворян ский патент за подписью Людовика XVI вместе с правом называться Гю о де Гонкур. Облагородившись таким образом, он изготовил себе герб. Его внук, отец Эдмона и Жюля, служил с отличием в наполеоновской армии и во время русской кампании был тяжело ранен.

Эдмон и Жюль Гонкуры своим дворянством очень гордились. Когда они получили достаточную известность, в некоем справочнике их назвали «Эдмон и Жюль Гюо, именуемые де Гонкур», то есть выходило, что «Де Гонкур» – nom de plume[108]. Гонкуры яростно протестовали и требовали опровержения в четырех ведущих газетах. В 1860 году некий Амбруаз Жакобе получил от государства право именоваться Жакобе де Гонкур, и они затеяли против него тяжбу. Судебные власти указали на тот факт, что предки Жакобе, как и предки Эдмона и Жюля, купили поместье под названием Гонкур, только в другом департаменте. Гонкурам пришлось отозвать иск.

Отец братьев умер, оставив семью в довольно стесненных обстоятельствах. Вдова и сыновья жили в Париже. Младший, Жюль, учился в школе. Ему приходилось туго с одноклассниками; по версии Эдмона – из-за ненависти черни к аристократии. Хотя какие уж Гонкуры аристократы.

В девятнадцать лет Эдмон устроился на службу в адвокатскую контору, несколько лет спустя стал чиновником в казначействе с жалованьем тысяча двести франков в год.

В 1848 году умерла мать Гонкуров. Сыновья получили наследство: четыре тысячи франков наличными и несколько ферм, приносивших некоторый доход. Эдмону было двадцать шесть, Жюлю – восемнадцать. Эдмон какое-то время проучился в художественной школе; у Жюля обнаружились способности к рисованию, и братья решили стать художниками. Запасшись необходимым снаряжением, они пешком отправились на юг Франции. Бродя с места на место, они делали эскизы, писали акварелью. Потом побывали в Алжире. Братья вели заметки, все более и более обширные, о том, что видели, и, по словам Эдмона, именно это сделало их писателями. Вернувшись в Париж, они поселились на улице Сен-Жорж. Поскольку в доме проживали в основном женщины легкого поведения, квартира была дешевая.

Трудно сказать, когда Гонкуры решили бросить живопись и стать писателями. Они сочинили три или четыре пьесы, но постановщика не нашлось. В 1851 году братья написали первый роман – «В 18… году» – и опубликовали за свой счет. Напечатали тысячу экземпляров, а продано было шестьдесят. Андре Бильи называет роман невразумительным, жеманным, претенциозным и бессвязным. Наверное, тогда-то Гонкурам и пришло в голову писать псевдоисторические пикантные романчики о восемнадцатом веке. Братья отличались прилежанием и к 1854 году закончили книгу почти в пятьсот страниц, которую назвали «История французского общества эпохи революции». И снова издали за свой счет. В те времена авторы сами заботились о том, чтобы получить отзывы на произведения, и Гонкуры наносили критикам визиты, рассылали свою книгу. Результат получился обнадеживающий, и они немедленно взялись за другой труд – о французском обществе эпохи Директории – объемом четыреста пятьдесят страниц. Критики его проигнорировали. Гонкуры не пали духом и в 1856 году выпустили сочинение в двух томах под названием «Портреты XVIII века» и продали издателю за триста франков. Пожалуй, они первые стали писать псевдоисторические книги, взяв за основу обывательские сплетни; жанр, пользующийся нынче у публики большим спросом. Не стану утверждать, что прочел все эти книги, но несколько прочел. Они скучны. Гонкуры не слишком-то умели отбирать факты и снова и снова повторяли одно и то же. Они вдавались в излишние подробности. Будь их книги в два раза короче, они были бы в два раза лучше. В 1858 году братья написали биографию Марии Антуанетты и впервые имели у публики некоторый успех.

Литературные труды приносили мало денег, но Гонкуры и не гнались за прибылью: на жизнь хватало доходов от ферм. Авторов огорчало другое – они так и не добились признания, которого, по их мнению, заслуживали. Чтобы поквитаться с критиками за весьма кислые отзывы, братья написали роман под названием «Шарль Демайи». В этой сатире на литературный мир они довольно злобно вывели портреты современных им писателей и журналистов. Разумеется, жертвы роман изругали.

В последующие несколько лет братья написали еще три романа. Один назывался «Жермини Ласерте». В семье Гонкуров четверть века прослужила некая Роза. Она нянчила братьев младенцами, ухаживала за их умирающей матерью. Гонкуры любили ее и всецело ей доверяли. Потом она заболела и умерла. И тогда выяснилось, что Роза вела двойную жизнь. Она была помешана на мужчинах и, чтобы завлечь кавалеров, таскала для них у хозяев деньги, вино и еду. У нее был возлюбленный, молодой парень, боксер; Роза заработала плеврит, когда ночью, под дождем, пыталась выследить, с кем он ей изменяет.

И такую отвратительную историю Гонкуры взяли за основу романа. Вещь потрясла и читателей, и критиков. Авторы объявили, что этой книгой они создали реалистический роман и еще (довольно странная мысль) что такие книги могут писать только аристократы. Эдмон позднее объяснил, чем его привлек подобный сюжет: «Я – писатель благородного происхождения, и простонародье, чернь, если угодно, имеет для меня притягательность диких неизвестных племен, нечто вроде экзотики, которую путешественники ценой немалых лишений находят в далеких странах».

Гонкуры были трудолюбивы, но им не хватало воображения и чувства формы. Они вбили себе в голову, что предметы столь же важны, как люди, и в результате описания мест, домов, обстановки, произведений искусства получались у них длинными и нудными. В «Манетт Саломон», наиболее интересном их романе, студия художника Кориола нарисована куда живее и ярче, чем он сам. Роман посвящен жизни художников, и поскольку Гонкуры всегда тщательно изучали материал, то можно не сомневаться, что жизнь эта изображена верно. «Манетт Саломон» – история талантливого художника, загубленного натурщицей-еврейкой, его любовницей, на которой он в конце концов женится. Но сначала нужно одолеть сто пятьдесят страниц, заполненных описаниями студенческих гулянок, пикников, школярских розыгрышей. Думаю, беда Гонкуров как писателей в том, что они брались за роман не потому, что их увлекали тема или характеры персонажей, а ради успеха и славы. Славу, по их мнению, они вполне заслуживали – талантом и самобытностью. Однако, хотя романы получались плохие, Гонкуры были люди умные и наблюдательные, и у них попадаются места, которые очень хорошо смотрелись бы в очерках или небольших эссе. В романах же они мешают, так как прерывают течение повествования. Пальмерстону приписывают фразу: «Грязь – это нечто не на своем месте». Не мешало бы и писателям так же думать.

Более всего Гонкуры дорожили красотой и необычностью своего стиля. Они изобрели манеру письма, которую назвали l’ecriture artiste[109].

Альбер Тибоде в замечательной истории французской литературы девятнадцатого века характеризует их стиль как невнятный, путаный и жеманный. По его словам, это самостоятельный язык, им еще нужно овладеть, а жизнь и так коротка. С годами у Эдмона появилось неприятное чувство, что стиль, который они с братом так тщательно разрабатывали, нехорош. Он пришел к весьма разумному выводу, что лучший стиль – тот, которого не замечаешь. Однако, на мой взгляд, самый большой недостаток Гонкуров – неумение сказать о чем-то один раз; они повторяли ту же мысль другими словами и дважды, и трижды…

После напряженного рабочего дня Гонкурам, конечно, хотелось как-нибудь развлечься. Несмотря на высокое происхождение, они вращались в самом разношерстном обществе. Состояло оно из журналистов, актеров, драматургов и их подружек, а также всяких прихлебателей. Похоже, что со светскими женщинами Гонкурам общаться не доводилось.

Эдмон был красив, но довольно чопорный и молчаливый. Жюль – меньше ростом, с золотистыми вьющимися волосами, выразительными глазами и чувственным ртом. Всегда веселый, задорный, смешливый. Из двоих он был более одаренным. У него случались любовные интрижки, но ничем серьезным они не кончались. Эдмона подобные вещи интересовали мало. Ни один из них по-настоящему не влюблялся. Наверное, они себе просто не позволяли – ведь долгая привязанность могла помешать литературному творчеству. В своем стремлении сделаться знаменитыми писателями они готовы были на любые жертвы. Таким образом они лишили себя важного жизненного опыта. Их телесные потребности удовлетворяла молодая женщина по имени Мария. Тринадцати лет от роду она, кем-то соблазненная, ступила на путь разврата, а позже стала акушеркой. Гонкурам она нравилась, потому что была веселая и беззаботная. Светловолосая, голубоглазая, плотного сложения, Мария напоминала рубенсовских женщин. Она согласилась взять в любовники, если только это слово здесь уместно, сразу обоих; очень удобное соглашение (позволяет даже экономить на плате за проезд!), и просто ханжество с моей стороны считать его отвратительным. Гонкуров увлекали истории из жизни акушерки, и они их тщательно записывали. В «Дневнике» говорится: «Таким, как мы, мужчинам нужна женщина малокультурная, необразованная, женщина, обладающая лишь живостью и природной веселостью; именно такая может нравиться и приносить удовольствие – словно красивое животное, к которому мы привязались. А если в любовнице есть некая порода, если она понимает искусство, понимает литературу и желает быть с нами на равных, разделять наши мысли, наше чувство прекрасного, наши вкусы, претендует на то, чтобы принимать участие в работе, она делается столь же невыносима, как расстроенное пианино – и очень скоро начинает вызывать отвращение».

В 1862 году принцесса Матильда, племянница Наполеона I, любившая окружать себя художниками и литераторами, попросила знакомого привести к ней Гонкуров. Ей понравилась их книга о Марии Антуанетте. Принцесса жила со своим любовником и фрейлиной то в Париже, то «у себя» в Сен-Гратьене, неподалеку от столицы. Принцессе тогда было сорок два; не слишком стройная, она еще сохраняла некоторую миловидность. При первом знакомстве Матильда произвела на Гонкуров не слишком хорошее впечатление, однако в следующий их визит понравилась им больше. Они сочли ее любезной, обаятельной, притом вспыльчивой, но остроумной. Гонкуры были бы не Гонкуры, не запиши они своих впечатлений: «В ней нет никакой утонченности, никакой деликатности, изящества, никакого красноречия или ума. В ней есть все, чтоб очаровать толпу, и ничего, чтоб очаровать человека. Она не ценит вежливости, внимания, дружелюбия; ей лишь хочется воображать, будто вы увлечены ею как женщиной и желаете ее».

Гонкуры стали часто обедать у принцессы и гостить у нее в Сен-Гратьене. Постепенно они оставили своих беспутных дружков.

В первый год знакомства с принцессой, по предложению Поля Гаварни, которого братья любили и которым восхищались, и с одобрения Сент-Бева они стали устраивать свои знаменитые субботние обеды в ресторане Маньи. Несколько писателей обедали у них дважды в месяц. В начале в эту группу входили Тэн, Ренан, Тургенев, Флобер и Готье. Время от времени приглашались и другие. Хотя за столом обсуждали и любовные страсти, причем порой довольно откровенно, и религию, разговор, естественно, в основном крутился вокруг искусства и литературы.

Мнения разнились, возникали споры. Временами доходило до ругани, но расставались всегда мирно. Откуда гостям было знать, что, когда Гонкуры приходили домой, Жюль, порой под диктовку Эдмона, записывал в дневник все их разговоры. Поскольку братья любили точность, можно не сомневаться, что беседы их блестящих и ученых сотрапезников записаны правдиво. И нужно заметить, эти беседы разочаровывают. За обедом, после двух-трех бокалов вина, какая-нибудь многозначительная банальность порой звучит весьма эффектно, однако на бумаге она, увы, теряет свою искрометность. И вы тщетно перечитываете разговоры в поисках блестящих острот и находчивых реплик.

Вначале обеды казались Гонкурам веселыми, приятными и занимательными, но года через два-три им все надоело. Они писали в дневнике: «Обеды у Маньи вызывают у нас негодование и отвращение! Это-то лучшие умы Франции! Конечно, наши сотрапезники от Готье до Сент-Бева люди по большей части способные, но сколь мало у них мыслей и мнений, рожденных собственным сердцем, собственными чувствами! Какое отсутствие индивидуальности и смелости!»

Старшим в компании был Сент-Бев, самый прославленный и самый влиятельный. Гонкуры ему нравились, и он писал о них с симпатией. Более того, он говорил, что они самые приятные на свете люди, и если перестанут посещать обеды у Маньи, то он тоже не станет туда ходить. Братья Сент-Бева терпеть не могли. Они осуждали его за холодность стиля, за непростой характер, за лицемерие, узость взглядов и любовь к банальностям. Как-то раз они его навестили, а потом риторически вопрошали себя: как могут они, люди искусства, аристократы, водить дружбу с человеком, который одевается как привратник и дом которого напоминает жилье простолюдина? Однако это не помешало им в самых любезных и приятных выражениях просить Сент-Бева и далее посещать обеды.

Ходили туда и Готье с Флобером и вели беседу о лесбиянстве и абстрактном гомосексуализме – уж не знаю, что это означает.

Вероятно, с Флобером Гонкуры познакомились в 1857 году, но близко узнали его лишь через несколько лет. Удивительно, как Флобер, такой искренний, открытый, чувствительный, не завоевал их симпатий. Хотя братья писали ему восхищенные письма, относились к нему несколько враждебно. В их обществе Флобер, не догадываясь, что Гонкуры придирчиво за ним наблюдают, держался по обыкновению экстравагантно, вполне раскованно. Они писали: «Мы поняли, чего не хватает у Флобера, – этот изъян мы долго искали (курсив мой. – С.М.): в его романе недостает сердца, и недостает души в его описаниях». Они находили, что он вульгарен и совершенно лишен вкуса и художественного чутья. Окончательный приговор был таков: Флобер – доморощенный гений и как человек гораздо хуже своих книг.

Когда роман «Манетт Саломон» вышел из печати, Гонкуры послали экземпляр Тэну. В ответном письме философ похвалил то, что ему понравилось в романе, но раскритиковал стиль. По его мнению, роман получился не для широкой публики, а для писателей вроде них самих; он указал также на кое-какие ошибки. Гонкуры и раньше-то не слишком его жаловали, а теперь и вовсе стали презирать.

Ренана они не любили сначала за отталкивающую внешность, затем порицали его за скверный вкус и скрытность, но, узнав получше, поняли что он, хоть и некрасив, человек приятный и обходительный. Потом они с ним поссорились.

В 1868 году Жюля поразил какой-то недуг: у него пропал аппетит и сон, он стал очень чувствителен к шуму. Братья жили в том же доме, где поселились с самого начала, и теперь решили продать одну из своих ферм и найти место поспокойнее. Они переехали в Отейль – в двадцати минутах от центра Парижа, – и тогда обнаружилось, что там невыносимо шумно. Жюлю стало хуже. Он ослаб рассудком и ничем не интересовался, часами уныло сидел под деревом, надвинув на глаза шляпу. Казалось, ему не стало никакого дела до брата, ранее горячо любимого. Жюль не помнил названия романов, которые они вместе написали. Не мог произносить некоторые звуки, точнее, по-детски их коверкал. Как-то раз Эдмон, отчаявшись, хотел даже застрелить брата и застрелиться сам. Он боялся, что умрет первым, и тогда Жюля поместят в сумасшедший дом. Очень тяжело читать историю постепенной деградации Жюля, изложенную Эдмоном в дневнике. Удивительно, как он вообще заставил себя об этом писать.

С Жюлем произошло то, что доктора называют «впасть в детство». Однажды в ресторане он опрокинул полоскательную чашку, и Эдмон сказал: «Будь осторожней, а то мы не сможем никуда ходить». Жюль разразился слезами. «Я не виноват, – рыдал он, – я не виноват!» Дрожащей рукой он уцепился за руку брата, и они плакали вдвоем.

Наступил конец. Эдмон записал в дневнике: «Он умирает; умер. Благодарение Богу! Умер, вздохнув два или три раза, – легко, словно засыпающее дитя».

Эдмон убедил себя, что Жюль умер из-за страсти к литературе, из-за непрестанных усилий наиболее полно раскрыть возможности французского языка.

На самом деле Жюль умер от прогрессивного паралича – ужасный результат сифилиса в последней стадии. Жюль заразился двадцать лет назад, в Гавре, во время увеселительной поездки.

Эдмона во время похорон пришлось держать под руки, потому что он от слез ничего не видел. Он был совершенно поглощен скорбью. По счастью, время излечивает даже самые тяжкие горести.

Началась франко-прусская война, завершившаяся установлением Третьей республики. Потекла привычная жизнь. Принцесса Матильда вернулась из Брюсселя в Париж. Эдмон продолжал вести дневник. Он жил один. Ему недавно перевалило за пятьдесят, и друзья уговаривали его жениться. Две молодые женщины были явно не прочь выйти за Эдмона. Одна из них, фрейлина принцессы, сама сделала ему предложение. Она была очень хороша собой и нравилась Эдмону, но он так и не женился – по причине, о которой я сейчас расскажу.

С самого детства Эдмон был страстным коллекционером. Все свободное время он ходил по лавкам старьевщиков, посещал распродажи. В те времена порой удавалось за гроши покупать всякую всячину. Просто зависть разбирает, когда читаешь, как кому-то посчастливилось за бесценок получить работы старых мастеров. На одной распродаже несколько пастелей Латура ушли по пять франков за штуку.

В Париж везли и предметы японского искусства, от которых Эдмон был в восторге. Он утверждал, что они столь же прекрасны, как творения греков. Он покупал гравюры Утамаро, свитки с картинами и каллиграфией, лакированные шкатулки, доспехи, костюмы. Коллекция росла. Эдмон покупал мебель, инкрустированную слоновой костью, столики, зеркала, подставки, декоративные ткани, ковры. Позднее он утверждал, что ежегодно тратил на свою коллекцию восемьдесят тысяч франков. Поскольку от ферм Гонкуры получали не больше двенадцати тысяч франков в год, а книги, можно сказать, никакой прибыли не приносили, непонятно, откуда он брал деньги. Наверное, зарабатывал как-то еще. Так или иначе, к семидесятым годам благодаря тому, что подобные предметы резко подскочили к цене, у Гонкуров оказалось кругленькое по тем временам состояние. Братья уже долго вынашивали мысль основать академию – позднее она стала называться Академией Гонкуров – не ради соперничества с Французской академией, которую они презирали, но в знак протеста против ее укоренившихся предрассудков, ограниченности и косности, равнодушия к молодым талантам и ненависти к новизне. Замысел братьев заключался в том, чтобы выбрать десять талантливых писателей, не слишком избалованных вниманием публики, и выплачивать им ежегодно по шесть тысяч франков, с тем чтобы они могли без помех посвятить себя литературе. Раз в месяц им следовало обедать вместе и каждый год выплачивать премию в размере пяти тысяч франков автору лучшего произведения в прозе. Для воплощения этого замысла требовалось все состояние Эдмона, и потому он оставил мысли о женитьбе.

Эдмон пережил брата на двадцать семь лет. Нет смысла вдаваться в подробности его дальнейшей литературной деятельности. Она не принесла ему ни денег, ни славы. Он продолжал прилежно вести дневник. Приведу одну фразу, которая оказалась для меня неожиданной, – от двадцать второго мая 1892 года: «Déjeuner chez Raffaelli, avec le beau Proust»[110]. Эдмон не мог знать, что в один прекрасный день его симпатичный сотрапезник поднимет в литературном мире настоящий переполох, написав разгромную, но забавную пародию на прославленный «Дневник».

В тот же период Эдмон близко подружился с Альфонсом и Жюли Доде. Он обедал или завтракал с ними два-три раза в неделю и каждое лето гостил в их загородном доме в Шанпросе.

Кажется, Альфонса Доде теперь мало читают, а книги у него интересные. Живой слог, простой и естественный. Его лучшая книга – «Сафо». Тема примерно та же, что в «Манетт Саломон», но роман получился лучше, чем у Гонкуров, и более правдоподобный. Доде пользовался известностью и одно время много зарабатывал. Он, верно, был человек на редкость симпатичный и обаятельный, коль скоро придирчивый и брюзгливый Эдмон простил ему его успех.

В июле 1883 года Эдмон читал обедавшим у него в Отейле супругам Доде отрывки из своего дневника. Они заинтересовались и пожелали услышать еще, и Гонкур, бывая у них летом в Шанпросе, читал им отдельные места. Возможно, их интерес и подал Эдмону мысль издать несколько томов. Он составил две рукописи. В той, что предназначалась для прижизненной публикации, Гонкур удалил высказывания, которые могли оскорбить тех, кто был жив. Опубликовать дневник целиком предстояло через двадцать лет после его смерти, когда, как он предполагал, не останется в живых никого из людей, о которых он сам или его брат высказывались неодобрительно. Именно эту версию и стали печатать после нескольких судебных процессов в государстве Монако. К настоящему времени вышло девятнадцать томов – по 1894 год; говорят, издание продолжается.

Первый том прижизненного издания вышел в 1887 году. В последующие годы опубликовали еще восемь и последний том – в 1896 году. В литературном мире Парижа «Дневник» произвел сенсацию. Авторов бранили за нескромность, отсутствие милосердия, грубость, наглость, излишнее самомнение. Один критик назвал первый том шедевром ограниченности и чванства. Тэн возмущенно писал Гонкуру: «Прошу не включать в следующий том того, что имеет отношение ко мне. В наших разговорах я высказывался, как выражался бедняга Сент-Бев, sub rosa[111]… Я отвечаю лишь за написанное – за то, что я писал, тщательно обдумывая и рассчитывая на публикацию».

Гонкур и в ус не дул. Он был убежден, что потомство увидит в «Дневниках» самое живое и самое правдивое отображение людей и событий его времени.

Второй том критика приняла более благосклонно, вероятно, под влиянием статьи Доде, опубликованной в «Фигаро». Однако многие продолжали возмущаться.

Гонкура навестила принцесса Матильда, и хотя в «Дневнике» о ней говорилось немало, даже не упомянула о нем. «Это и не важно, – писал Эдмон. – Принцессы, в том числе самые умные, глупы чрезвычайно, и мы настоящие идиоты, раз даруем им бессмертие, которого, не будь нас, им бы вовек не видать».

В четвертый том Эдмон вставил записи разговоров Ренана во время обедов у Маньи. Ренан пришел в ярость. В широко разошедшейся статье он писал: «Все россказни мсье де Гонкура о наших обедах, коих он стал самозваным историком, – полное искажение истины. Он ничего не понимал и приписывает нам то, что только и смог вместить его разум, закрытый для любых абстрактных идей. Что касается меня, то я решительно возмущен его передачей событий. Нельзя верить всякому вздору, который мелют глупцы, – таков мой принцип». В одном интервью Ренан среди прочего сказал, что «у мсье де Гонкура начисто отсутствуют разум и моральные ориентиры».

Эдмон на это надменно заметил: «Он здорово-таки разозлился, наш расстрига».

Супруги Доде, встревоженные тем, что благодаря «Дневнику» Гонкур нажил себе немало врагов, посоветовали не публиковать том, относящийся к 1877 году. По мнению Эдмона, они просто-напросто были недовольны, что там он весьма сдержанно отозвался о способностях Жюли Доде, которая намеревалась стать писательницей. «Право, – писал он, – эта милая дама очаровательна, но слишком уж требовательна».

После выхода пятого тома критики писали, что современную литературную элиту – Готье, Сент-Бева, Ренана, Тэна, Флобера – братьям удалось изобразить лишь в гротескном и часто отталкивающем виде. Это верно и не делает Гонкурам чести.

Кроме четы Доде, у Гонкура почти не осталось близких друзей; казалось бы, если не привязанность и благодарность, то хоть благоразумие помешает Эдмону писать о них обидные вещи. В отрывках из седьмого тома, опубликованных в одной ежедневной газете, Гонкур оскорбительно высказался о матери Доде. Эрнест Доде, брат Альфонса, написал в газету сердитое письмо с протестом, но Альфонс уговорил его письмо не отправлять. Он сам написал Эдмону. Утверждал, что в высказывании Эдмона нет ни слова правды, и просил этот фрагмент из книги изъять. Эдмон – так и представляется, как он недовольно пожимает плечами, – согласился.

Альфонс Доде страдал от двигательной атаксии – последствие перенесенного сифилиса, – и его постоянно мучили жестокие боли. На ночь, чтобы уснуть, ему приходилось принимать большие дозы хлорала, а днем, когда было особенно плохо, он делал себе пять или шесть уколов морфия. Жюли Доде, обнаружив, что Эдмон написал и об этом неприятном факте, стала упрашивать его – и ради ее семьи, и ради общественного мнения о ее муже – ничего такого не упоминать. Гонкур отказался. Его «Дневник», пояснил он, самый прекрасный в истории памятник литературной дружбы. Супруги Доде его взгляда не разделяли. Неудивительно, что отношения, длившиеся двадцать пять лет, оказались под угрозой. Доде перестали приглашать Эдмона к обеду, а когда он зашел их навестить, его под каким-то предлогом не приняли. Доде жаловался друзьям, что сыт Гонкуром по горло.

Последние два тома «Дневника» подверглись суровой критике. Эдмон получал десятки оскорбительных анонимных писем. Он хоть и расстроился, но обычного презрения не утратил. Злопыхательство критиков он объяснял своей честностью и неподкупностью, своим аристократическим происхождением, а также тем, что, имея средства, не зависел от литературных успехов.

В 1897 году Эдмону де Гонкуру исполнилось семьдесят пять. В прессе бродили странные слухи о причинах его разрыва с четой Доде, и Альфонс счел необходимым их опровергнуть. Уже много лет Эдмон приезжал в Шанпросе, и если бы он не поехал теперь, то тем самым подтвердил бы сплетни. И Доде пригласил его. Одиннадцатого июля Эдмон, уже больной, приехал в Шанпросе. Там ему стало хуже, и семнадцатого июля он скончался.

За исключением небольших сумм, все свое состояние Эдмон оставил на основание академии, призванной увековечить имя Гонкуров.

Братья утверждали, что, написав «Жермини Ласерте», они создали жанр реалистического романа и, кроме того, открыли миру восемнадцатый век и японское искусство. «Это, – говорил Жюль, – три великих достижения в искусстве второй половины девятнадцатого века, и принадлежат они нам, бедным и неизвестным. Тот, кто такое совершил, вряд ли останется забыт». Сказано, конечно, слишком сильно, но крупица правды здесь есть.

Гонкуры никогда не сомневались в своих выдающихся способностях. Они вообще отличались неслыханным тщеславием. «Читая вслух первый номер «Эко де Пари» с моим «Дневником», я испытываю какое-то опьянение», – писал Эдмон.

В их самолюбовании есть даже что-то трогательное. Будучи о себе такого мнения, они, разумеется, невысоко ценили своих современников. «В нашем веке, – писал Эдмон, – я, наверное, единственный, кто поставил на место так называемых великих – Ренана, Сент-Бева, и т. д. и т. д., причем не из личной неприязни, а единственно из любви к правде». Можно предположить, что под «и т. д.» подразумеваются Тэн, Мишле и Флобер.

При всем тщеславии Гонкуров следует признать, что их страсть к искусству, пусть часто извращенная, была искренней. В мире, где царила продажность, они оставались честными и неподкупными. (Жанин, известный критик «Дебют», принял от принцессы Матильды шесть тысяч франков за то, что не стал печатать порочащую статью об одном из ее друзей.) Всю свою жизнь Гонкуры посвятили служению литературе. Они хотели – и тут нет ничего постыдного – написать несколько книг, которые обеспечили бы им славу на веки вечные. Оба хорошо понимали, что из-под пера писателя не выходит шедевров – книга становится шедевром позднее. Терпя одну неудачу за другой, Гонкуры верили: потомство оценит их по заслугам.

3

Жюль Ренар начал вести дневник в 1887 году. Дневник его умещается в одном томе.

Автор на свой счет иллюзий не строил и говорил о себе с беспощадной откровенностью, которая порой заставляет читателя содрогнуться. Трудно поверить, что он вообще думал о публикации. По его словам, он хотел бы, чтобы его сын прочитал дневник, когда будет того достоин. Как это понимать – не знаю. Скорее уж, прочитав такой дневник, сын должен был потерять всякое уважение и любовь к отцу. Ренар изображает себя человеком беспринципным, крайне эгоистичным, грубым, завистливым, упрямым и отчасти даже жестоким. Умер он в 1910 году, и еще есть люди, которые его помнят. Я знал таких – двоих или троих, и они согласны, что он, хоть и обладал блестящим умом, был невыносим. Во всяком случае, в его пользу говорит одно: он никогда не старался казаться лучше, чем был.

О жизни Ренара рассказать легко, поскольку материал, помимо его дневника, можно черпать из двух романов – «Poil de Carotte»[112] и «L’Écornifleur», трех пьес – «Le Plaisir de Rompre», «Lа Paix du Ménage» и «La Bigote» и повести «La Maîtresse». Все произведения автобиографические.

Ренар происходил из крестьянского рода; его предки жили в Ньевре, в центральной части Франции. Отец Ренара родился в многодетной семье, проживавшей в лачуге с одной-единственной комнатой. Каким-то образом ему удалось выучиться и добиться подряда в министерстве общественных работ. После строительства моста через небольшую речушку Виетту у него оказалось достаточно денег, чтобы уйти на покой и купить дом в Шитри. Там Ренар-старший занимался рыбалкой, охотой и хозяйничал на своем участке в несколько акров. До самой смерти он оставался в душе крестьянином. Жюль был младшим из троих детей. Мать его ненавидела, потому что ребенок родился в результате нежеланной близости с мужем, отношения с которым давно разладились. Его, противного рыжего грязнулю, заставляли делать самую неприятную работу по дому. В «Poil de Carotte» есть эпизод, потрясающий читателя гораздо больше, чем порка, которую задавала мальчику мать. Как многие дети, Жюль ночью иногда мочился в постель, а утром получал за это немало шлепков. Однажды у Ренаров ночевал родственник, и Жюля положили спать с матерью. Мальчик, как ни терпел, все же обмочился, и в наказание на следующий день ему не разрешили встать с постели. Потом мать принесла ему миску супа. Брат и сестра, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не смеяться, наблюдали, как мать раз за разом сует ложку мальчику в рот. Когда миска опустела, дети захлопали в ладоши и закричали: «Выпил, выпил!» И тут мать сказала, что в миске была моча, которую она отжала из постели, а Рыжик просто ответил: «Я догадался».

Отец Жюля (в романе – «мсье Лепик») относился к сыну без злобы, но воспитывать его предоставил жене. Молчун, занятый только собой, он, хоть и жил с семьей, существовал сам по себе. Когда однажды Рыжик захотел привлечь отца на свою сторону и не сумел, мальчик испустил тот самый отчаянный вопль, который так потрясает читателя: «Tout le monde ne peut pas être orphelin!»[113]

В десять лет Жюля отправили обучаться в пансион в Невере. Отец его то и дело навещал, они переписывались. Однажды отец спросил, почему в последнем письме Жюля каждая строка начинается с большой буквы, и мальчик написал в ответ: «Дорогой папа, ты не заметил, что письмо мое написано стихами».

Жюль Ренар, он же Рыжик, отнюдь не был славным мальчуганом вроде маленького лорда Фаунтлероя или хоть Дэвида Копперфилда. Он был злобный звереныш. Потрясает история из его школьных дней. Учитель, в чьи обязанности входило проверять перед сном спальни, часто присаживался к одному мальчику на кровать, беседовал и целовал, желая спокойной ночи. Рыжик, дико завидуя, ухитрился так рассказать об этой совершенно невинной привычке директору, что учителя выгнали. Когда бедняга, с позором уволенный, уезжал, Рыжик ему крикнул: «А почему вы меня-то не целовали?» Да, гадко, однако сколько чувства в этом крике!

Жюль успешно окончил школу, и отец отправил его учиться в Париж. Он выдавал сыну сто пятьдесят франков в месяц. Жюль жил в дешевой гостинице. В 1883 году он получил степень бакалавра и начал искать работу, но ничего не находилось. Уже тогда он писал рассказы и посылал в провинциальную газету «Журналь де ла Невер». Их печатали, правда, не платили. Скоро их набралось на целую книгу, и Жюль отыскал издателя, взявшегося ее напечатать. Однако издатель куда-то скрылся.

Потом Жюль пошел в армию. По окончании службы он вернулся в Париж и снова стал искать заработка. Наконец он устроился в компанию по торговле недвижимостью с жалованьем сто франков в месяц. На главу фирмы, мсье Лиона, и его жену Ренар произвел благоприятное впечатление, и они взяли его воспитателем для своих троих детей – с чуть большим, но тоже убогим жалованьем. Все это я узнал из биографии Ренара, написанной Анри Башленом в качестве предисловия к полному собранию сочинений Ренара, изданному после его смерти. Местами Башлен выражается как-то туманно. К счастью, у нас имеются пьеса «La Maоtresse» и опубликованные письма Жюля к отцу, так что можно восстановить факты, упоминать которые автор предисловия, должно быть, счел нескромным.

У Лионов, людей довольно образованных, Ренар познакомился с некоторыми их друзьями, его стали приглашать на приемы. Он был тогда высоким и стройным молодым человеком с густыми рыжими волосами, приятными мужественными чертами. После одного из таких приемов он провожал домой другую гостью, актрису. Она была значительно старше его, но весьма привлекательная женщина, и по дороге Ренар сделал ей вполне недвусмысленное предложение. Даму это слегка потрясло – ведь они едва познакомились, но его дерзость и настойчивость ее не оттолкнули. Она дала молодому человеку понять, что у нее есть богатый приятель, чьим расположением – и щедростью – она пренебречь не может, однако согласилась прийти к Жюлю в гостиницу при одном условии: он никогда не будет настаивать, чтобы она пригласила его к себе. Так начался роман, длившийся, к их взаимному удовольствию, несколько месяцев. Актриса помогла Жюлю напечатать кое-какие его стихи, и он читал их на приемах. Молодость, хорошая внешность, даже провинциальный налет, от которого он так и не избавился, помогли ему снискать определенный успех. Но таковы уж свойства молодости, что Жюль не пожелал делить возлюбленную с другим, и потому однажды он устроился неподалеку от ее дома в тот день, когда она принимала соперника (если это слово тут уместно), и стал ждать. Тот пришел – немолодой толстый делец. Вид его так расстроил Жюля, что он тут же решил порвать отношения с содержанкой. Он был не в силах и дальше пользоваться ее покровительством и принимать подарки, оплаченные другим; в высоких выражениях Жюль написал нежное и отчаянное письмо – длинное, полное экспрессии, в котором требовал, чтобы она выбрала одного из них. Дескать, его гордость и честь более не позволяют ему терпеть унизительное положение. Возлюбленная Жюля пришла к нему именно в тот день, когда он написал письмо; как всегда, они быстро очутились в постели. Письма она так и не прочла, и все осталось по-прежнему.

Начались летние каникулы, и Ренару уже не нужно было заниматься с детьми Лионов. Некие знакомые пригласили его погостить несколько недель у них, на море. Анри Башлен не поясняет ни кто эти знакомые, ни для чего они его пригласили, но в письмах Ренара к отцу есть ответ. Некий мсье Морно, фабрикант мебели в стиле восемнадцатого века, желал написать о мебели книгу, а поскольку сам пером не владел, нуждался в литературном поденщике. Для этой работы и наняли Жюля (за неплохое вознаграждение); как можно предположить, по рекомендации мсье Лиона. Жить ему предстояло вместе с семьей Морно, состоявшей из самого фабриканта, его жены и дочери. Именно в этой семье Ренар и нашел материал для романа «L’Еcornifleur». Недавно группа писателей признала его лучшим французским романом за последние пятьдесят лет; потом он вышел и на английском языке. Сюжет можно рассказать в нескольких строках. Герой, молодой, бедный, да еще и поэт, знакомится с неким предпринимателем и его женой. Знакомство перерастает в дружбу, и супруги приглашают его приехать к ним на море. У них гостит племянница – сирота с хорошим приданым. Молодой человек считает своим долгом приударить за хозяйкой. И хотя она не остается равнодушной, достичь желанной цели ему не удается. Молодую гостью он учит плавать, и она в него влюбляется.

Поэт, как и положено человеку его склада, переключается на нее. Затруднительно, не выходя за рамки приличия, объяснить, как далеко у них зашло; скажу лишь, что очень далеко, оставался самый последний шаг. Итак, в него влюблены и тетка, и племянница; положение весьма затруднительное. Молодой человек решает вернуться в Париж, и с его отъездом книга заканчивается. Поскольку Ренар в дневнике пишет, что его воображение – это память и поскольку ему была чужда элементарная порядочность, можно не сомневаться: роман повествует о реальных событиях, разве что с небольшими отклонениями от истины, как и свойственно художественному произведению.

Вернувшись в Париж, Жюль взялся дописывать книгу, которой предстояло выйти под именем Морно. Он сильно нуждался. В первых числах января 1884 года он писал отцу: «Я не сразу решился потратиться на марку. Я не преувеличиваю. Особенно тяжело пришлось в декабре».

Когда Морно вернулись в Париж, их приятельские отношения с Ренаром возобновились. Он обедал у них каждый вечер – и времени даром не терял. Восемнадцатого февраля он писал отцу: «Я как-то упоминал, что, возможно, женюсь. Я уже сделал предложение».

Предыдущие письма не сохранились, и для читателя получается полная неожиданность. Как мог Ренар в его положении думать о женитьбе?

Получив согласие невесты, Ренар попросил у отца семьсот пятьдесят франков – купить ей кольцо. Свадьба Жюля Ренара и Маринетты, дочери мсье и мадам Морно, состоялась в конце мая, а медовый месяц счастливая пара провела в Барфлере. Удивительно, как состоятельные буржуа решили отдать единственную дочь за бедного и неизвестного писателя. Единственным доходом Ренара было все то же убогое жалованье, выплачиваемое мсье Лионом. Жюль, правда, писал статьи для журналов-однодневок, но платили ему мало или не платили вообще. Объяснение, которое напрашивается само собой, то есть что свадьбу пришлось сыграть из-за положения невесты, оснований не имеет: первый ребенок Ренаров родился только через год. По-видимому, Морно, будучи французом, полагал, что брак дочери с литератором придает буржуазной семье определенный престиж.

Перед свадьбой Ренар, как и полагается, попрощался с подругой, с которой несколько месяцев вкушал радость альковных утех. Лет девять спустя он написал одноактную пьесу под названием «Le Plaisir de Rompre». Это диалог между молодым человеком и дамой постарше, его любовницей. Завт ра ему предстоит жениться на девушке с приданым; любовница тоже намерена выйти замуж по расчету, чтобы обеспечить себе будущее. Они все еще неравнодушны друг к другу, и жених, который видит свою чаровницу в последний раз, охваченный страстью, говорит, что одно ее слово – и он порвет с невестой и вернется к любимой. Однако у дамы верх берет здравый смысл. Любовь – это, конечно, прекрасно, но одной любовью сыт не будешь, и они расстаются навсегда. Очаровательная, остроумная и трогательная сценка; постановка ее имела большой успех. После премьеры Ренар спрашивал себя в дневнике: что подумает Бланш, его бывшая возлюбленная, послужившая прототипом героини?

После медового месяца чета Ренаров поселилась с родителями Жюля в Шитри. Мать невзлюбила Маринетту и очень язвительно отзывалась о «светской дамочке», на которой женился сын. Она делала все, чтобы отравить невестке существование, однако молодые так и жили с родителями, в основном ради экономии. Только после рождения первенца они поселились в Париже. Язвительное замечание Ренара подсказывает нам, откуда взялись деньги. «Неужто мсье М. (Морно, тесть Ренара) стал ловким и удачливым дельцом ради того, чтобы его дочь вышла за нищего писателя?» – писал он в дневнике. Вскоре Маринетта родила второго ребенка, девочку. Жюль писал много, но мало зарабатывал, и можно предположить, что «ловкий и удачливый делец» так или иначе помогал Ренарам. В дальнейшем о нем не упоминается; надо полагать, пришел его срок, и он умер. В 1888 году Ренар издал первую книгу «Crime de Village» – сборник рассказов, написанных по большей части довольно давно.

Ренар искренне любил жену. В дневнике он мало для кого находит доброе слово, но о ней всегда пишет с глубокой нежностью. «Маринетта появляется – и земля под ногами становится мягче». В литературных кругах, в которых он осваивался по мере роста известности, царила вопиющая супружеская неверность; он же оставался вопиюще верен своей Маринетте.

Ренар входил в число основателей журнала «Меркюр де Франс», который стал самым известным и передовым журналом своего времени. Ренар писал для него регулярно.

Роман «L’Еcornifleur» Ренар опубликовал только в 1892 году, а «Poil de Carotte» – в 1895-м. После выхода этих книг в нем признали талантливого и незаурядного писателя. Критика расхваливала его выразительный, живой и очень самобытный стиль. Собратья по перу хорошо приняли «L’Еcornifleur», но широкой публике циничный юмор книги не понравился. «Poil de Carotte», напротив, имел огромный успех, и критики дружно восхваляли его трагизм, иронию и юмор. Позже Ренар написал по этим книгам пьесы. «L’Еcornifleur», который в сценическом варианте назывался «Monsieur Vernet», провалился, зато «Poil de Carotte» имел настоящий триумф. Публика была в восхищении, и с тех пор пьесу ставили неоднократно.

В 1895 году финансовые обстоятельства Ренара настолько улучшились – вероятно, благодаря деньгам, унаследованным Маринеттой после смерти отца, – что он смог снять, а затем и купить дом в Шомоне, неподалеку от Шитри, где жили его родители. При доме был неплохой участок земли, и Ренары завели кур, уток, гусей, свиней, овец, а еще коня, осла и корову с быком. Ходить за живностью Ренар нанял крестьянина по имени Филипп, а работать по дому – его жену Раготту. Маринетта занималась детьми и с помощью Раготты готовила. Отныне Ренар вместе с женой и детьми с мая до октября жил в Шомоне и только зимой – в Париже. Нигде он не был так счастлив, как в деревне, потому что, по словам недоброжелателей, оставался в душе крестьянином, как и его предки. А недоброжелателей было много: он получал какое-то злорадное удовольствие, отталкивая от себя людей. Они признавали талант Ренара, но всех раздражали его грубость, безразличие к чужим чувствам, самомнение.

В деревне Ренар мог охотиться, рыбачить, как любил когда-то делать с отцом; с крестьянами он чувствовал себя куда проще, чем с парижскими знакомыми.

В 1897 году заболел отец Ренара. Несколько недель спустя Жюль писал Тристану Бернару:

«Дорогой друг!

Вчера, отчаявшись выздороветь, мой отец покончил с собой, выстрелив себе в сердце. Поверь, что такая кончина наполняет меня уважением и восхищением.

Твой весьма опечаленный друг».

Еще одному знакомому Ренар рассказал, что отец его умер как человек мужественный, каким и был, и как философ. Третьему он написал: «В решающий час своей жизни я надеюсь выказать такую же силу духа и ясность разума».

После смерти мужа мать Ренара продолжала жить в Шитри. Она была все такой же – упрямая, деспотичная, ограниченная. Неизвестно, прочла ли она «Poil de Carotte» и что подумала о своем портрете. Литературные успехи сына ее не впечатляли, зато когда Ренара выбрали сначала советником, а потом и мэром, а местные жители стали смотреть на него как на важную персону, мать, разумеется, возгордилась, причем своей особой. Мужа она пережила ненадолго. Через два года после его смерти Жюль написал одному знакомому: «Дорогой друг, я прочитал ваше милое письмо. Я как раз собирался написать, что моя мать случайно, как я надеюсь, упала в колодец и утонула. Я слегка потрясен. У Маринетты все по-старому. Дети в добром здравии. Обнимаю вас. Напишу позже». Верил ли Жюль, что это несчастный случай?

Он решил продать дом в Шомоне и переехать в Шитри; именно Шитри он считал родиной, хотя на свет появился не там.

Своему приятелю Антуану, актеру и управляющему театром, Ренар писал: «Спасибо тебе за письмо с соболезнованиями по случаю кончины моей матери. Как ты понимаешь, комическая сторона этого события от меня не ускользнула. Две недели я ходил расстроенный. Расскажу тебе все. Сейчас я немного ремонтирую дом, в котором, несомненно, и мне предстоит умереть. Когда думаешь ставить «La Bigote»? Держится ли еще твой театр?»

В пьесе «La Bigote» Ренар описал, как разрушаются мир и счастье в семье из-за того, что мать полностью идет на поводу у деревенского священника. Разумеется, эта мать – отталкивающий портрет его собственной родительницы. Пьесу поставили через несколько месяцев после ее смерти. В целом критика постановку хвалила, и Ренар надеялся, что она пойдет. Однако публике спектакль не понравился, и через несколько представлений его сняли с репертуара.

К тому времени благодаря успеху своих одноактных пьес Ренар познакомился со многими людьми театра: драматургами Тристаном Бернаром и Капю, актером Люсьеном Гитри; ближе всего он сошелся с Ростаном и его женой. Восемнадцать месяцев Ростан хлопотал, чтобы Ренару дали орден Почетного легиона. Просто удивительно, с каким детским трепетом Ренар, столь суровый и нетерпимый, относился к своей награде. В дневнике он описывает случай, когда зашел в табачную лавку и не мог удержаться, чтоб не расстегнуть пальто и не продемонстрировать торговцу красную ленточку.

Ренар редко заводил друзей, а если и заводил, то дружба не затягивалась. По его же словам, ему нельзя было иметь друзей, потому что он непременно с ними ссорился.

Ростан был важной в литературных кругах персоной; его высоко ценили и искали его дружбы. Ренар понимал, что хотя Ростан и считает его хорошим писателем, но себя ставит выше. Он писал о Ростане: «Это единственный человек, которым я могу восхищаться, хоть и не выношу его». И еще: «Все трещит по швам… печально, как погибшая дружба».

Если Ренар и потерял дружбу Ростана, виноват был сам. Он написал одноактную пьесу под названием «La Paix du Mеnage». Муж и жена гостят в деревне у другой семейной пары. Гость по имени Пьер увлечен хорошенькой хозяйкой и догадывается, что она не станет отвергать его ухаживания. Они вместе откровенно обсуждают положение. Пьер говорит молодой женщине, что счастлив с женой и ни за какие блага не согласится причинить ей боль. Женщина испытывает такие же чувства к своему мужу, и собеседники решают: затевать любовную интрижку попросту не стоит. Очаровательная пьеска, и если местами и циничная, что ж, здравый смысл порой не обходится без цинизма.

Ростан и его жена перед этим гостили у Ренаров в Шомоне. Ростан, человек далеко не глупый, прочтя пьесу, понял, что речь идет о сцене, произошедшей между его женой и Ренаром. Мадам Ростан не изменяла мужу, но не очень-то приятно знать, что такая возможность обсуждалась. Даже просто обдумывать интрижку с женой друга – большая неблагодарность со стороны Ренара, для которого Ростан так много сделал. Когда Ренар пригласил Ростана на премьеру одного, без супруги, тот укрепился в своем подозрении и не пошел. Пьесу он назвал злобной сплетней. Ренар клятвенно уверял, что это не так. Ростан понимал, что друг лжет: ведь тот сам сознавался в полном отсутствии воображения! Впоследствии Ренар писал: «Ростан – поэт толпы, а считает себя поэтом для избранных».

За исключением Капю и Тристана Бернара, Ренар презирал всех собратьев по перу, однако это не мешало ему, прочитав их произведения, слать хвалебные отзывы. Писатели, говорил он, народ столь чувствительный, что хвалить их нужно куда больше, чем они того заслуживают. О критиках он тоже высказался довольно занятно: «К ним следует проявлять снисхождение: они всю жизнь говорят о других, а о них самих никто не говорит».

В 1908 году Ренар сочинил повесть «Ragotte». Она написана частично как пьеса, то есть реплики помечены именем персонажа, частично как повествование. Это рассказ о служанке Ренара, которой тогда исполнилось шестьдесят, о ее муже Филиппе и их детях. Работать прислугой Раготта начала с двенадцати лет.

У Раготты была замужняя дочь, сын Поль, с которым она рассорилась, и еще один сын – Жозеф, самый младший. Ренар взял его с собой в Париж, чтобы найти ему работу. Жозеф заболел и умер в больнице.

Из-за «Ragotte» Ренар порвал с «Меркюр де Франс», для которого много лет регулярно писал.

Это трогательная история задавленных бедностью крестьян из Нивернэ. Такую книгу рецензент пробежит глазами и, понимая, что многие прочтут ее с удовольствием, напишет хороший отзыв.

Литературными обозрениями в «Меркюр де Франс» ведала Рашильд, довольно известная писательница, жена Альфреда Валетта, основателя и главного редактора журнала. О повести Ренара она отозвалась как-то вскользь. Он глубоко оскорбился, что к его книге отнеслись подобным образом – не только как автор, но и как совладелец журнала. Ренар вышел из состава редколлегии, однако через несколько дней передумал; видимо, понадеялся, что какой-нибудь другой рецензент напишет более обстоятельно, но и тут его ждало разочарование. Тогда Ренар ушел окончательно и продал свою долю в компании.

Альфред Валетт всегда гордился тем, что его авторы вольны выражать любые взгляды, даже крамольные, без оглядки на возможные неодобрительные отзывы. Именно этому принципу журнал был во многом обязан своей популярностью. Из любопытства – чем же Рашильд так обидела Ренара? – я заглянул в тот старый номер «Меркюр де Франс». Оказывается, его книге она отвела восемь строк в конце статьи. Упомянула название, но не похвалила и не поругала. Фактически ничего не сказала. Трудно сделать более уничтожающий отзыв. Рашильд написала, что теперь, когда Ренар стал мэром Шитри и членом Академии Гонкуров, он может писать что угодно, а если кто-то отзывается о нем, то лишь с похвалой; недавно, дескать, она читала одну такую статью – совершенная чушь. По-видимому, некогда Ренар ее чем-то обидел, как обижал многих друзей, и она решила отыграться.

«Ragotte» была последней книгой Ренара. «Чем я обязан своей семье? – спрашивал он. – Вот неблагодарность! Ведь они снабжают меня готовыми книгами!» По правде говоря, Ренар уже использовал все, что мог, и оказался в несчастном положении писателя, которому стало не о чем писать. Он искал прибежища в дневнике. «Я привык записывать все, что приходит в голову, я заношу на бумагу всякую мысль, даже порочную и преступную. Часто эти заметки явно искажают мой портрет». Некоторые вещи он, конечно же, записывал потому, что они поражали его своей дикостью – или же юмором. Вот несколько примеров:

«Быть счастливым недостаточно, нужно, чтобы окружающие были несчастны».

«Сколько нужно мужества, чтобы не причинять страданий другим».

«Когда мне рассказывают, что какая-нибудь женщина плохо обо мне отозвалась, то отвечаю: “Странно, я не сделал ей ничего хорошего”».

Ренар так и не научился преодолевать свою застенчивость; верно оттого, когда ему говорили комплименты, он не мог заставить себя ответить тем же. Лучше быть грубым, считал он, чем говорить банальности.

В самом начале дневника Ренар написал, что не станет, подобно Гонкурам, пустословить; дневник послужит ему для формирования и развития характера. Несколько неожиданно у него читаешь: «Рая не существует, но нужно вести себя так, чтобы он был».

По словам писателя, дневник его «опустошил», к тому же это был не литературный труд, однако Ренар считал дневник самым лучшим и полезным делом в своей жизни. Наверное, он не ошибался. Не знаю другого автора, кроме, возможно, Пипса, который создал бы столь беспощадный и правдивый автопортрет, как Жюль Ренар. Его все время снедала зависть. «Зависть не делает чести, но ведь и лицемерие тоже; так что же мы выиграем, подменяя одно другим?» Ренар не читал книг своих друзей – а вдруг там попадется нечто, достойное восхищения! «Чужой успех меня раздражает, причем незаслуженный раздражает меньше». Он даже завидовал счастью Маринетты и почти злился на нее за способность уживаться с человеком, которого все терпеть не могут. Да, прожив с женой семнадцать лет, Ренар мог сказать, что лучшее в его жизни – преданность Маринетты. «Женщина, – вопрошает он, – отчего ты с ним? – и сам дает ответ: – Оттого, что я нужна ему». Еще где-то он писал: «Ничего не хочу от прошлого, ничего не жду от будущего. Я счастлив, ибо отрекся от счастья!» И вот, наверное, самая трагичная мысль: «Без горечи жизнь была бы невыносима».

Есть в дневнике одно место, которое просто тяжело читать. Как-то вечером, после того как Ренар охотился вместе с Филиппом, слугой, тот робко попросил прибавить жалованья его сыну Полю, тоже работавшему на Ренара. Жюль разъярился. «Стараясь не злиться, – пишет он, – я сказал Филиппу, что он меня расстроил, что я ему больше не доверяю, что он воздвиг между нами стену, а Полю велел искать себе другое место. Оба сильно расстроились, и почти не ели, и ночью не спали, а на следующий день Раготта была в слезах». Раготта смиренно просила прощения и умоляла Маринетту не сердиться. «Из-за жалости и еще эгоизма (всегда, всегда) я был тронут: лишь второй раз я видел, как плачет Раготта. «Уж как нам совестно», – говорила она. Филипп, молчаливый и грустный, целый день лущил горох. Старый седой слуга, несчастный из-за того, что сказал глупость, и теперь не знает, как быть, как поправить дело, – что может более потешить мелочную гордость хозяина?»

Если читатель, добравшись до этой страницы, сделает вывод, что Ренар был отвратительным человеком, то будет прав. И никто не понимал этого лучше самого Ренара. Но ведь люди – создания сложные. В противном случае писателю было бы куда проще, а романы были бы куда скучнее. Странность наша в том, что в одном человеке могут уживаться самые несовместимые качества, и он кажется обиталищем противоречий, непонятно как образующих единую личность. Страшный эгоист Ренар, раздражительный и обидчивый, был способен на бесконечно нежные чувства. Когда он расставался с Маринеттой, то писал ей каждый день. «Моя дорогая, дорогая, – начинал он, а заканчивал словами: – До свидания, причем до скорого, моя славная. В сущности, ничего у меня нет, кроме тебя, и когда ты не со мной, все у меня идет не так». Детей своих он обожал. Мальчика звали Фантек, а девочку Байи. Однажды Ренар отправился в Бурже на воинский сбор, а на следующий же день написал Маринетте: «Мне очень понравилась гримаска, которую ты состроила, когда я уезжал. Возможно, потом ты плакала, но в тот момент была великолепна. Бедная! Я тоже держался хорошо, и Фантек тоже – играл в песке и, почти не отвлекаясь, спросил: «Папа, ты едешь в Корбиньи?» – «Нет, в Бурже». – «Ну и ладно, до свиданья». И Фантек опять закопался в песок. Я от всего сердца поцеловал мальчика за его милую беззаботность и на щеках еще чувствую ваши с Байи поцелуи».

Дети росли. Фантека отправили в школу, а Байи оставалась дома. Ренар писал сыну ласковые письма. Это переписка не отца и сына, а двух друзей. Жюль утешал мальчика, когда тот не получил ожидаемой награды, хвалил трактат, который сыну задали написать: «Особенно меня радует, что язык твой стал лучше. Он смелый, ясный, выразительный. Ты говоришь то, что хочешь сказать, – способность столь редкая! И тот, кто превыше всего ставит стиль, ее теряет».

Стоит вспомнить о нежной любви Ренара к его дорогой Маринетте и детям – и прощаешь ему зависть, ревность к чужим успехам, наглость; он, изуродованный несчастливым детством, немало переживший в юности, страдавший от почти патологической застенчивости, мог быть на редкость сердечным.

Итак, рассказать о Ренаре осталось совсем немного. В 1907 году его избрали членом Академии Гонкуров, благодаря чему он получил ежегодный доход в четыре тысячи франков. Сумма меньшая, чем было определено Гонкурами, однако она весьма пригодилась: за статьи ему платили жалкие гроши. В те времена приличный доход писателю могли принести лишь пьесы; сценки Ренара приносили ему мало. В театрах предпочитали трехактные пьесы, а ему они никак не давались.

Ренар познакомился, вероятно, через Леона Блюма, тогда еще политикой не занимавшегося, с Жаном Жоресом, которого впоследствии в 1914 году убил какой-то фанатик; под влиянием Жореса Ренар стал социалистом. Зная себя, он с горечью вопрошает: «Стал бы я социалистом, умей сочинять пьесы в трех актах?»

Писал Ренар немного, но работы у него хватало. Он ревностно выполнял обязанности мэра. Он произносил в департаменте политические речи и председательствовал на политических банкетах. Он читал в Одеоне лекции, которые пользовались успехом.

Ренар всегда был страстным охотником, но однажды вдруг обнаружил, что ему более не доставляет удовольствия убивать птиц. В тот раз, бродя с ружьем, он поднял жаворонка и выстрелил – убивать не хотел, просто хотел посмотреть, что будет. Птичка лежала на земле, открывая и закрывая клюв. «Жаворонок, – писал Ренар в дневнике, – ты, возможно, породил самые возвышенные из моих мыслей, вызвал самое дорогое мне чувство раскаяния. Ты погиб за других. Я порвал охотничий билет и повесил ружье на стену».

Я лишь вскользь упомянул о сестре и брате Ренара. У них была своя жизнь. Жюль относился к ним хорошо и при необходимости помогал советом или деньгами. В конце 1909 года он пишет сестре, что здоровье у него ухудшилось. «Но со мной Маринетта, и мы заботимся друг о друге». На следующий год он сообщает о поставленном докторами диагнозе: атеросклероз. Ренар напуган: «Нет, еще не скоро, лет через тридцать, от внутренних кровоизлияний, старческого маразма и паралича». В марте, отчасти чтобы успокоить сестру, он пишет: «Атеросклероз, моя таинственная болезнь, заставляет меня тревожиться и следить за собой, но непосредственной угрозы нет. Постараюсь с этим жить. Быть может, немножко болеть не помешает – для полноты ощущений и умеренности жизни». Шестого апреля 1910 года Ренар написал режиссеру и актеру Люнье, что хотел бы, чтобы его «Poil de Carotte» вошел в репертуар «Комеди Франсез». На следующий день он умер. Ему было только сорок шесть. Когда думаешь о мучительной жизни этого человека, напрашивается горький вывод: его несчастье в том, что он родился способным, даже очень способным, но лишенным творческого дара. Не напиши Ренар в жизни ни строчки, он был бы куда счастливее.

4

Итак, перехожу к последнему автору. Из троих Поль Леото – самый эксцентричный, самый возмутительный и самый несносный, но мне он наиболее симпатичен.

Написал он мало – два небольших автобиографических романа, два тома театральных рецензий и несколько статей, в основном для «Меркюр де Франс». Однако я склонен думать, что Леото обладал замечательным, уникальным талантом. Некоторые его черты вызывали негодование, другие – восхищение. Он был эгоист, но лишен тщеславия; распутник, но чуждый страсти; циничный, но совестливый; нищий, но бескорыстный; грубый с людьми, но ласковый с животными; дико независимый, безразличный к чужому о себе мнению, блестящий и язвительно-остроумный собеседник, честный и притом равнодушный к чужой нечестности, абсолютно во всем необычный – вот о каком человеке я попытаюсь рассказать.

Сведения я черпал из упомянутых романов – «Le Petit Ami» и «In Memoriam» и четырех томов «Дневника», который он вел с 1893 по 1924 год, а также нескольких его интервью на радио с ноября 1950 года по июль 1951-го. Благодаря этим интервью, откровенным и острым, раскрывшим его как личность необыкновенную, Леото после долгого забвения в свои семьдесят восемь, не скажу, что прославился, но приобрел известность.

Родился Поль в 1872 году. Его отец, Фирмен Леото, сын крестьянина из Нижних Альп, в двадцать лет приехал в Париж и поступил в ученики к своему дяде – ювелиру и часовщику, имевшему магазин на Монмартре. После смерти дяди Фирмен учился в консерватории и позже стал играть в театре – видимо, не слишком удачно, потому что через несколько лет сделался суфлером в «Комеди Франсез» и продержался на этой должности около тридцати лет. Кроме того, он обучал молодых актеров сценической речи.

Мужчина Фирмен был красивый – от одного взгляда его выразительных глаз женщины теряли голову. В то время, о котором идет речь, он жил на Монмартре с актрисой по имени Фанни. Однажды их навестила ее семнадцатилетняя сестра Жанна. Она засиделась допоздна, и ее оставили ночевать, поскольку жила она далеко, на Монпарнасе. Кровать была одна, спать пришлось втроем, причем Леото лег в середине. Даже затрудняюсь рассказать о дальнейшем в пристойных выражениях… Сначала Фирмен заигрывал с Фанни, потом переключился на ее сестру. На следующий день родители выгнали Жанну из дому – за непристойное поведение, и так как ей больше некуда было пойти, она вернулась к сестре и ее сожителю. Фанни в гневе ушла, а Жанна осталась. В положенный срок у нее родился мальчик. Таково происхождение Поля Леото.

Поскольку и отец, и мать служили в театре, ребенка отдали на воспитание в крестьянскую семью. Фирмен взял его к себе через два года, когда уже разошелся с Жанной. За Полем ходила няня по имени Мари, которую он любил, как мать. Спал мальчик не в комнатах отца, а в мансарде, с няней – потому, что за ребенком по ночам нужен присмотр, и потому, что отец редко являлся домой без очередной подружки. Однажды Жанна проездом в Берлин – то ли в новую труппу, то ли к новому любовнику – заехала вместе с матерью, мадам Форестье, навестить сына. Полю было пять лет. Он лежал в своей кроватке в мансарде, больной, вялый, отвернувшись к стене. Мари кое-как заставила его поздороваться. Поль навсегда запомнил слова матери: «Боже, какой противный ребенок!» Гостьи побыли минут пять… и в следующий раз Поль увиделся с Жанной через три года. Она вдруг явилась к ним на улицу Мартир, и Поля подвели к ней. Он стеснялся, не смел даже взглянуть на мать, называл ее «мадам». Решено было, что назавтра он придет к ней на весь день, а потом она отведет его в таверну, куда обычно заходил после театра его отец. Поль, как договаривались, пришел. Мать была еще в постели, растрепанная; в ночной сорочке, с неприкрытой грудью. Она обняла мальчика, прижала к себе, расцеловала. Жанна была очень веселая, хорошенькая и соблазнительная. Когда она оделась, они позавтракали вместе с отцом. После завтрака Жанна взяла кеб, и они с Полем поехали в зоопарк, где мальчику позволили покататься на пони. Потом они пообедали в Пале-Рояле, потом смотрели спектакль в театре Шатле. Не досидев до конца, отправились в Фоли-Бержер. Жанна немедленно принялась болтать с приятелями. Удивительно, как много у нее было знакомых. Ее встречали как сестру, по которой давно соскучились. Иногда она показывала на Поля, объясняла, кто он. «Так это твой сынок! Какой славненький!»

Когда кабаре закрылось, большой компанией поехали ужинать. После ужина Жанна отвезла сына в таверну, где его ждал отец. Расцеловав Поля, она упорхнула. В следующий раз мать навестила его года через два или три и провела с ним всего полчаса. Затем двадцать лет он ничего о ней не знал, только слышал, что она вышла замуж. Тот день, проведенный с матерью, стал для Поля самым дорогим воспоминанием.

Когда мальчику шел девятый год, Фирмен познакомился с жившей неподалеку девицей по имени Луиза. Ей было пятнадцать, а ему – сорок восемь. Она несколько раз переночевала у него, и няня Мари стала возмущаться, что отец подает мальчику скверный пример. Фирмен, потеряв терпение, уволил ее – к большому горю Поля. А девушка осталась с ними. Полю отвели маленькую комнатушку. До сих пор ему жилось относительно неплохо, но с новой подругой отца он не поладил и однажды кинул в нее чернильницу. За это его жестоко избили. Отец всегда был грубым, бесчувственным и распущенным. Каждый вечер после ужина Поля, невзирая на его слезы, запирали в его комнатушке, и он, боявшийся темноты, плакал в одиночестве.

Через год или два Фирмен Леото надумал перебраться за город и купил дом в Курбевуа. Там Поля отдали в школу. В пятнадцать лет он нашел работу в Париже. Платили ему двадцать пять франков, которые отец отбирал за стол. О следующих годах его жизни расскажу очень кратко. Поль пошел в армию, но через семь месяцев его уволили из-за плохого зрения. Он нашел работу у торговца перчатками, начал писать стихи. Потом устроился в контору поверенного мелким служащим. Там ему понравилось, и он проработал десять лет. Затем Поль поступил к некоему Лемаркизу, поверенному, ведшему дела по банкротствам. Поль явно был малый с головой, потому что задания ему давали серьезные; среди прочего как-то доверили распоряжаться имуществом человека, который оставил после смерти два миллиона франков – тогда это составляло около восьмидесяти тысяч фунтов – и огромные долги. Лемаркиз поручил Полю устроить так, чтобы большая часть денег осталась вдове. Тот настолько преуспел (в какой-то степени в обход законов), что по окончании переговоров с кредиторами получил очень приличное вознаграждение.

В этот период Поль завел привычку после работы отправляться в кафе неподалеку от Фоли-Бержер; к вечеру там собирались проститутки – закусить перед тем, как нарядиться и разбрестись по ресторанам и кабаре в поисках клиентов. Поль был с девицами накоротке. Они учили его, как следует одеваться. Показывали ему письма, а он сочинял ответы. Иногда молодой человек сидел с ними в кафе, и девушки, зная, что он беден, покупали ему конфеты и папиросы. Часто какая-нибудь девица, которой не посчастливилось подцепить клиента, отводила Поля к себе – не обязательно заниматься любовью, а просто переночевать. Его приглашали в гости и днем – поболтать. Девушки вспоминали свои юные годы, а Поль рассказывал о матери. Он утверждал, что эти подружки многому его научили. Охотно верю.

Из-за какой-то ссоры Лемаркиз его уволил, и Поль, которому уже было под тридцать, остался без работы и без средств, если не считать полученного от хозяина вознаграждения. Леото снимал комнату вместе со школьным товарищем по имени Ван Бевер, малоизвестным писателем. Оба были отчаянно бедны. Отец Поля ничего ему не давал, но тетка, Фанни, о нем не забывала и навещала раз или два в году. Порой она подбрасывала ему несколько франков, посылала одежду – дешевую и плохонькую, но он и за то был благодарен. Поль продолжал писать стихи. В надежде опубликоваться он уговорил Ван Бевера, работавшего секретарем у Люнье, попросить у своего патрона рекомендательное письмо к Альфреду Валетту, редактору «Меркюр де Франс». Когда же Поль явился к Валетту с письмом, тот заявил: «Здесь рекомендации не нужны. Единственная рекомендация – хорошая или скверная – ваши стихи». И через несколько недель Леото напечатали.

Валетту Поль понравился. Он оказался блестящим собеседником, язвительным, остроумным. Реплики у него были моментальные, часто колкие, но всегда забавные. Много лет спустя он опубликовал совсем небольшую книжицу под названием «Propos d’un Jour» – сборник эпиграмм, афоризмов и острот. Когда критики обратили внимание, что там весьма много его собственных высказываний, Леото ответил, что большинство людей слишком глупы и ему трудно найти столь же удачные, как у себя, остроты.

Валетт, очень ценивший Леото как собеседника, настоятельно советовал ему писать прозу, и в последующие четыре года Поль сочинил несколько эссе. Их напечатали в «Меркюр де Франс». Выдержаны они в модном тогда стиле, которому Леото позже предпочитал более простой. Он регулярно работал для «Меркюр» – писал литературные обозрения; вместе с Ван Бевером составил антологию современной поэзии, имевшую определенный успех.

Случались у Леото сердечные увлечения, если это выражение тут вообще уместно, но рассказывать о них я не намерен. Ничего любопытного в них не было. Сам он говорил: «Любовь меня почти не интересует».

Ван Бевер женился, и в начале двадцатого века мы видим Леото живущим в крохотной квартирке с молодой женщиной по имени Бланш. Леото было с ней хорошо – она его не беспокоила и не вмешивалась в работу. Поль начал писать роман. По предложению Валетта он решил назвать его «Le Petit Ami». Роман представлял собой довольно подробный рассказ о детстве и юности автора. Однако когда Поль описал девиц, в кругу которых вращался, и закончил описание прекрасной и трогательной сценой смерти одной из них, по прозвищу Трещотка, то оказался в тупике. Вот тогда-то Полю, как он позднее выразился, и перепало чуточку везения.

Он получил телеграмму от своей бабушки, мадам Форестье, в которой говорилось, что тетя Фанни тяжело больна и если он хочет с ней увидеться, нужно ехать немедленно. Старая дама и ее дочь уже много лет проживали в Кале, где Фанни играла в местном театре. Поль подумал, что и Жанну, его мать, тоже вызовут. Он не видел ее двадцать лет, но не забыл то очаровательное создание, с которым некогда провел целый день. Ему было интересно – какой она стала? Он боялся, что она превратилась в обрюзгшую суровую даму, и даже едва не передумал ехать. И все же поехал. Бабушка, которую он до того видел всего раз, да и то минут пять, сразу заговорила о его матери. Поль слышал о ее замужестве, теперь же узнал, что живет она в Женеве, с мужем и двумя детьми. Супруг Жанны, персона довольно важная, влюбился в нее, когда она была на гастролях в Женеве, и сделал своей любовницей. Жанна родила мальчика и девочку; позже он на ней женился.

По словам мадам Форестье, мать о Поле никогда не заговаривала. Он переживал – вдруг она разволнуется, встретив его столь неожиданно? Однако бабушка уверила, что Жанна его не узнает.

Поль – ему уже исполнилось тридцать – был невысок, носил густую каштановую бородку и усы, круглые очки в стальной оправе. Белье у него всегда было опрятное, но костюм такой поношенный, что бабушка дала ему десять франков и отправила покупать брюки.

Жанна приехала вскоре после полудня. Поль как раз провожал какого-то гостя, приходившего проведать Фанни, когда на лестнице раздались ее шаги. Он выглянул и увидел даму в черном платье с небольшим саквояжем, которая поднималась по лестнице. Поль узнал ее сразу. Сообщив мадам Форестье о приезде Жанны, он отправился в свою комнат у.

Войдя, Жанна поцеловала мать, сняла жакет и шляпу и прошла к сестре. Потом попросила подать обед. Стол накрыли в кухне; дамы прошли мимо комнаты, где сидел Поль. Жанна слегка поклонилась и сказала: «Бонжур, мсье». Он ответил: «Бонжур, мадам». Жанна тихонько спросила у матери, кто он. Не желая услышать ответ, Поль задвигался, зашумел.

Позже бабушка говорила, что, не решившись сказать правду, ответила Жанне, что это один знакомый из театра. Поль не поверил. Его мать отлично поняла, кто он, но решила притвориться, будто не знает. Уже после отъезда Жанны мадам Форестье передала ему их разговор.

– Кто это?

– Поль.

– Какой еще Поль?

– Твой сын.

После завтрака Жанна беседовала с матерью, увлеченно рассказывала о своих детях. Полю пришлось уступить ей комнату и ночевать в гостинице. «Я должна извиниться, мсье, что из-за меня вам приходится уйти». – «Право, мадам, это сущий пустяк».

У них завязался разговор. У мадам Форестье были дела, и она ушла, а Жанна попросила Поля рассказать последние столичные новости; она болтала о «Комеди Франсез», расспрашивала о парижских знакомых. Поль рассказал, что знал. Он, как я уже говорил, был отличный собеседник.

После ужина они сидели в комнате Фанни. Помолчав, Жанна начала: «Послушай, Поль, я знаю, кто ты». Она стала рассказывать о своей юности, о первых своих мужчинах, о муже и детях. Попыталась объяснить долгое молчание. Она, мол, часто спрашивала про него у сестры и матери, но ничего не узнала. Года два-три назад она видела его имя в «Меркюр де Франс», где он печатался. Ах, если бы она только знала его адрес! В 1900 году она вместе с мужем и детьми приезжала в Париж на выставку. О, она так и кинулась бы к сыну – знать бы, где он!

Поль понимал, что тут нет ни слова правды. Ведь ей достаточно было написать в редакцию «Меркюр де Франс». Он молчал. Когда Жанна наговорилась, он проводил ее в спальню. Она поцеловала его. В глазах Поля мать оставалась все такой же молодой и привлекательной. Он обнял ее, стал целовать шею, глаза, грудь.

– Только не сердитесь, – попросил он.

– На что?

– Не знаю… Я целую вас не как мать.

Пока Жанна разбирала постель, Поль сказал:

– Я посижу в гостиной. Когда вы ляжете, я приду с вами посидеть.

Но Жанна не позволила, и ему пришлось уйти.

Ночью умерла Фанни.

Полю пришлось заниматься похоронами, но он смог провести с Жанной вторую половину дня. Они беседовали. Мать забросала Поля вопросами о его любовных делах. Оставаясь с ним наедине, она быстро его обнимала и говорила: «Поцелуй меня скорей! Что о нас подумают, если увидят, как мы тайком целуемся!» А один раз сказала: «Смотри-ка, мы прямо как любовники. Что было бы, повстречайся мы лет десять назад?» Поль, целуя Жанну, испытывал такие чувства, как если бы целовал любовницу. В конце концов, его мать – такая же женщина, как и все прочие. А он мужчина, причем мужчина молодой. Глядя на ее стройное, гибкое тело, Поль задавался вопросом: а о чем думает Жанна, глядя на него?

Прощаясь, Жанна опять его поцеловала.

– Никогда вам не понять, как сильно я вас люблю, – сказал он.

Поль не переставал себя спрашивать – испытывает ли она к нему такую же страсть? Как знать – при ее-то распущенности и судя по вопросам, которые она задавала…

Пока Поля терзали эти чувства, он не забывал, что в Париже его ждет неоконченная книга. С самого приезда матери он всякий раз, как выдавался случай, делал записи. Жанна полюбопытствовала, что он записывает. Расходы, ответил он.

В гостиничном номере Поль обдумывал события дня. Нежность матери, говорил он себе, ничего не означает. Да и чего ждать от бедняжки, она и так сделала, что могла. Он записал в дневник все, случившееся за день.

То место в «Le Petit Ami», где описаны эти события, завершается следующим образом: «Величие писателя! Можно быть сыном, можно найти мать после двадцатилетней разлуки, но превыше всего та минута, когда выходит в свет твоя книга. И нет ничего такого из увиденного, услышанного или прочувствованного, чего не хотелось бы вставить в книгу, сколь бы священным оно ни было. А тут вещи не такие уж священные».

На следующий день была поминальная служба по Фанни, которую предстояло похоронить в Париже. После службы обе женщины и Поль вернулись домой; решили, что вечером он повезет гроб с телом Фанни в Париж, а Жанна отправится на следующий день. Поскольку в столице ей придется ждать женевского поезда целых три часа, Поль сможет показать ей свою квартиру, а потом они вместе пообедают.

В Париж Поль приехал в пять утра, а к десяти похороны были кончены. Он спровадил Бланш на несколько часов, чтобы Жанна не знала, что он живет с женщиной. День тянулся бесконечно. В пять – за час до приезда Жанны – Поль уже был на вокзале и купил по дороге букетик фиалок. Пришел поезд; мать не приехала. Он ждал до восьми, встречал один поезд за другим. Не приехала. Полю пришло в голову, что она задержалась в Кале и, наверное, дала ему телеграмму. Он взял кеб – такая для него роскошь! – и помчался домой. Ничего. Поспешил обратно на вокзал. Была половина девятого, а поезд на Женеву отправлялся без десяти девять. Он побежал по платформе.

Жанна сидела в уголке вагона, спокойно поглядывая по сторонам. Он заскочил в вагон.

– Ну что такое, мой мальчик?

Поль разрыдался. Она его утешала. В конце концов, ничего страшного не случилось, просто встреча сорвалась.

– Бедный мальчик, мы еще договоримся и непременно увидимся. – И Жанна его поцеловала.

Рядом с ней лежали свертки, пакеты; ясно было, что она и не собиралась с ним встречаться. Вышла на другой станции и отправилась за покупками. Наверное, просто побоялась провести два часа наедине с сыном, которого совершенно не знала и который выказывал к ней чрезмерную пылкость. В вагоне уже закрывали двери. Жанна протянула сыну пять франков, но он, глубоко задетый, отказался. Положил увядшие фиалки на скамью, попрощался и ушел. И всю ночь рыдал в объятиях Бланш.

Жанна, приехав домой, послала матери открытку: «Поезд опоздал в Париж на час с четвертью. С Полем мы не увиделись; наверное, он не захотел ждать. Я расстроена, не знаю, что и думать».

На следующий день Поль отправил матери письмо на десяти страницах. Он упрекал ее в жестокости, но повторял, что все равно любит ее всем сердцем. Жанна ответила в тот же день.

«Спешу, поэтому только два слова, – писала она. – Заверяю тебя в моей глубокой привязанности. Ох уж эта нелепая случайность, отнявшая те милые часы, которые я предвкушала разделить с тобой. Как хотелось мне увидеть твое жилище, чтобы потом мысленно тебя там представлять; какую ужасную ночь я провела в поезде, увозившем меня от тебя. – И в конце прибавляла: – Прощай, мой дорогой, прими нежный поцелуй от твоей матери, которая никогда тебя не забывала и для которой наша встреча была лучиком света, озарившим ее сердце».

Прочитав, Поль заметил: «Наверное, она читала плохие книги».

Какое-то время они переписывались почти ежедневно. Письма Жанны были нежными, письма Поля – страстными. В одном из ее писем говорится: «Меня часто задевает и печалит твоя горячность. До сих пор многое я приписывала твоей чувствительности, но письма твои, которые было так приятно хранить, иногда весьма двусмысленны, и их просто опасно держать; я подумываю их уничтожить. Как тяжело мне, что ты истолковываешь мои письма подобным образом, и хоть мне и лестно твое восхищение, оно чрезмерно и смущает меня».

Удивительно – в одном из писем она советует Полю написать роман о своей юности. Где же ей было догадаться, что большую часть он уже написал, а теперь разбирает заметки, сделанные во время их совместного пребывания в Кале.

Позже их отношения испортились из-за финансовых дел. Бабушка Поля прониклась к нему симпатией и отдала свои ценные бумаги, с тем чтобы он высылал ей дивиденды, а после ее смерти все унаследовал. Когда мадам Форестье рассказала об этом дочери, та вознегодовала: «Ты не можешь отдать все, что у тебя есть, человеку, которого совершенно не знаешь!» Не очень-то благородно со стороны Жанны, ведь супруг ее был человек состоятельный, а сын прозябал в нищете.

Чтобы не утомлять читателя, не стану подробно рассказывать об их переписке.

Письма Жанны становились холоднее. Она жаловалась, что он видит в них то, чего там нет. Жанне казалось, будто сын мстит за ее прежнее к нему безразличие. Она боялась, как бы он не приехал в Женеву, и молила этого не делать. Наконец она попросила вернуть ее письма. Поль не вернул; она попросила снова: «Не стану тебе писать, пока не вернешь мне все письма до единого». Он отказался. В следующем ее письме говорится: «Об одном я жалею – что из чувства долга я своими письмами создала у тебя иллюзию любви, которой на самом деле не испытывала, ибо совершенно тебя не знала. Я могла бы тебя любить, покажи ты себя достойным. Могу только порадоваться, что не я тебя воспитывала; в противном случае мне было бы стыдно. Мне все равно, явишься ли ты в Женеву или нет. Мы – я и мой муж – готовы к встрече». Поль написал ей ядовитый ответ. Следующее письмо Жанны кончалось так: «Снова повторяю: ты мне столь безразличен, столь мало я чувствую себя твоей матерью, что меня нисколько не задевает и не унижает твое постыдное поведение. Лучше бы мне было по-прежнему тебя не знать. Впрочем, ты просто пройдешь, как скверный сон, и, так или иначе, очень быстро изгладишься из моей памяти».

После этого, хоть Поль и писал, она не отвечала. Не ответила даже, когда он коротко сообщил ей о смерти отца, бывшего ее любовника.

«Le Petit Ami» вызвал много разговоров, его много хвалили и много поносили. Во Франции сына и мать связывают крепкие родственные узы, порой чисто условные, но чаще всего это искренние чувства, и потому многие читатели откровенно ужаснулись. Их шокировало признание Поля, что он испытывал к матери греховное влечение, которое ей следовало если не пресечь, то хотя бы не поощрять. Пусть, как Поль писал, они были друг другу чужими, это их не оправдывало. Мать не ужаснули его страстные объятия; оставаясь с сыном наедине, она нежно его целовала, и именно она сказала, что они похожи скорее на любовников, чем на мать с сыном. Даже позволила себе заметить, что повстречайся они лет на десять раньше, все могло повернуться иначе. Складывается впечатление, будто страсть сына отнюдь не была ей неприятна, и если она не уступила его ухаживаниям, то не из соображений морали; ее, респектабельную замужнюю даму, удержало лишь благоразумие. Сын вел себя совершенно недвусмысленно. Возможно, подобные чувства не так редки, как принято думать. По рассказам моего знакомого, очень сведущего психиатра, работающего в основном с малолетними преступниками, многие из них признаются – иногда со смущением – в желании обладать собственной матерью. Он склонен объяснять это распущенностью той среды, где растут мальчики, теснотой и тем, что в детстве они знали исключительно материнскую любовь – и потому их сексуальные инстинкты направлены на мать. Поль Леото не был малолетним преступником, но он был брошенным ребенком, он тосковал по материнской любви, боготворил свою мать и всегда помнил тот день, когда она встретила его, лежа в постели, полуобнаженная, и покрыла его лицо поцелуями. И когда он увидел ее вновь через много лет, такую красивую и ласковую, и возжелал, то страсть его была пусть и отвратительной, но не такой уж противоестественной. Я не стремлюсь его оправдать, я лишь излагаю факты. Можно возразить, что ему не следовало описывать эти три дня в Кале; но ведь писать было его страстью, а писать Поль мог только о себе и о событиях, с ним случившихся.

Фирмен Леото умер в 1903 году. Когда Луиза – маленькая потаскушка, которую он взял к себе, – родила сына, он на ней женился. Поль ее терпеть не мог, но через воскресенье приезжал в Курбевуа навестить отца. Фирмен уже шесть лет был частично парализован и с большим трудом передвигался по комнатам, поддерживаемый женой или младшим сыном. Однажды, приехав к отцу, Поль увидел, что тому стало гораздо хуже. Пробыв с ним два дня, он вернулся в Париж, а на следующее утро получил телеграмму с просьбой немедленно приехать. Отец умирал; через четыре дня его не стало.

Поля всегда интересовала смерть. Он сохранил в памяти то, как умирал отец, как друзья, пришедшие навестить умирающего, выразив сочувствие, тут же начинали болтать о своих делах, как трудно было мачехе, брату и ему самому терпеть затянувшуюся агонию отца. Вслух они бы этого не сказали, но думали, что коль ему суждено умереть, пусть умрет быстрее.

Поль написал подробный рассказ о смерти отца и опубликовал в «Меркюр де Франс» под названием «In Memoriam». Некоторые подписчики были настолько возмущены, что не пожелали продлевать подписку, зато в литературных кругах рассказом восхищались – за его беспощадную искренность и необычную смесь цинизма и душевных переживаний. Некоторые члены Академии Гонкуров очень хотели отдать Леото первую премию, но вещь была совсем небольшая – чуть более тридцати страниц. Кандидатов на премию набралось мало, и потому члены академии уговорили Леото растянуть это произведение на книгу побольше – тогда он, несомненно, получит награду. Особенно старался Валетт – как же, такая реклама его журналу! Леото не выдержал искушения. Вообще он подобные премии не одобрял, но награда сулила не только пять тысяч франков, огромную для него сумму, а еще и славу, а также возможность продать четыре-пять тысяч экземпляров книги.

Обсуждение этого вопроса Леото с излишними подробностями описывает в дневнике. Наконец было решено, что он перепишет две свои статьи, вышедшие ранее в «Меркюр» под псевдонимом. Речь в них шла о его давних любовных интрижках; не представляю, как их можно было вставить в рассказ о смерти отца. Ничего из этой затеи не вышло, и премия досталась другому.

Валетту уже давно не нравилось, как пишет его театральный критик, и он уговаривал Леото занять его место. «Меркюр» выходил два раза в неделю; платили критику семь франков за страницу, но не больше двадцати восьми франков за номер. Плата убогая: тираж составлял всего три тысячи, и Валетт не мог позволить себе быть щедрым. После некоторых колебаний Леото согласился. Свои театральные обозрения он подписывал псевдонимом «Морис Буассар». Считалось, что Морис Буассар – немолодой господин, небогатый и не принадлежащий к числу писателей, но любящий театр.

Театральной критикой Леото занимался семнадцать лет. Потом он собрал все свои статьи и издал двухтомник. Хотя почти все его пьесы давно забыты, статьи и теперь интересно читать. Они написаны живо, едко, смешно и пристрастно. Леото не терпел пьес, написанных ради поучения или проповеди. Он ненавидел все напыщенное, чрезмерное и нарочитое. Пьеса, по его мнению, должна развлекать или волновать. Людям на сцене следует разговаривать, как в жизни, и он безжалостно высмеивал реплики, до которых ни один человек в жизни не додумается. Леото очень нравились пьесы Саша Гитри. Они легкомысленны, признавал он, но люди в них говорят, как в жизни, и ведут себя естественно. Если Леото считал пьесу плохой, то писал обо всем, что приходило в голову, а о пьесе упоминал лишь мельком. Жертвы его ярились, а публика читала статьи с удовольствием; некоторые только ради них и покупали журнал. Со временем стало известно, что Морис Буассар, немолодой, живущий на свои сбережения господин, не кто иной, как автор нашумевшего романа «Le Petit Ami» и не менее нашумевшего рассказа «In Memoriam».

Писательнице Рашильд, жене Валетта, Леото не нравился. Она держала литературный салон, где по вторникам собирались писатели с женами. Бывали там и драматурги, пострадавшие от острого пера Мориса Буассара. Они не уставали жаловаться на его язвительность. Рашильд передавала их слова мужу, но Альфред отвечал, что Леото охотно читают и журнал никогда еще так не раскупали. Рашильд настаивала, другие ее поддерживали, и Валетт наконец поддался. Он забрал у Леото раздел театральной критики. К счастью для последнего, Андре Жид, один из основателей «Нувель ревю Франсез», предложил ему место театрального критика, причем с более высоким жалованьем. Леото охотно согласился, однако продержался там лишь два года. Работу он потерял, когда написал издевательскую статью о пьесе Жюля Ромена и не захотел менять в ней ни слова. Издатели «Нувель ревю Франсез» оказались в неловком положении. Они издавали еще и книги этого автора. Ромен, которого жестоко осмеяли, был взбешен, и руководство журнала опасалось, как бы он не нашел себе другого издателя. Леото уволили. Потом он писал для «Нувель литерер», но и там продержался всего несколько месяцев, ибо не желал менять в статьях ни единого слова. В 1923 году его карьере литературного критика пришел конец.

Вернусь ненадолго в 1907 год. Леото пребывал в крайней бедности. Однажды ему пришлось заложить за тридцать пять франков отцовские часы и запонки. Поль все еще жил с Бланш. Деньги, полученные от Лемаркиза, подходили к концу, положение было отчаянное. В надежде поправить дела Бланш решила завести пансион – на деньги, которые ссудил один из бывших любовников. Они с Полем подсчитали, что чистая прибыль составит двести франков в месяц; если прибавить к этому гроши, получаемые от «Меркюр», можно будет как-то выкарабкаться. Леото всегда полагал, что автор должен жить не за счет своих книг, а зарабатывать на хлеб и кров как-то иначе; только тогда он сохранит независимость как писатель. Он искал работу, но не находил ничего подходящего. Валетт предложил ему место секретаря у себя в журнале. Работать нужно было с половины десятого до шести за сто двадцать пять франков в месяц. Потом Валетт неохотно увеличил сумму до ста пятидесяти франков и дал понять, что это предел. Бланш посоветовала Полю отказаться и сохранить свободу. В тридцать пять лет, да еще с таким литературным именем, неслыханно работать за столь мизерное жалованье, но Поль побоялся, что, если откажется, Валетт обидится и не станет печатать его статьи. Наконец он решился и с первого января 1908 года приступил к секретарским обязанностям. Он должен был напоминать подписчикам об оплате, встречать посетителей, не допускать их к Валетту, когда тот занят, принимать и просматривать рукописи, править гранки – словом, делать всю работу, какую потребуется. Здесь Леото проработал тридцать три года. Такая жизнь ему нравилась. Поль общался с писателями, находил время посплетничать; это занятие занимало в его жизни важное место.

Тираж «Le Petit Ami» составил несколько тысяч и лишь через двадцать лет разошелся полностью. Валетт хотел переиздать книгу, но Леото не согласился. Повесть ему не нравилась, и он задумал ее переписать. Некоторые места в ней казались ему слишком «littérature». У французского слова «littérature» два основных значения – «литература, искусство словесности» и «литературщина, пустая болтовня». Когда Леото говорил «ma littеrature», то подразумевал «моя писанина», но если, например, хотел сказать, что ради высокого искусства можно писать о матери без уважения, об отце – без любви, то восклицал: «La littérature avant tout!»[114]

Конечно же, мать не могла притязать на его уважение, а отец на любовь.

Леото относился к писательскому ремеслу очень серьезно, этой профессии посвящены многие страницы его дневника. По его мнению, лучше всего он писал, отдаваясь течению мысли – видимо, речь о том, что мы называем вдохновением. Когда он трудился, записывая уже обдуманное, выходило, по его мнению, скучно и безжизненно. А Леото в первую очередь стремился быть естественным. Найдя в «Le Petit Ami» грамматическую ошибку, он не спешил ее исправить, поскольку допускать ошибки естественно. Он считал, что лучшее слово – то, которое сразу пришло в голову, и даже не пользовался словарем. В этом, как ни странно, с ним был солидарен Чехов. Писатели, полагал Леото, используют слишком много слов, и пиши они меньше, результат был бы лучше. Ему не хватало терпения должным образом выстроить фразу. По его мнению, если человек сказал то, что хотел, значит, фраза выстроена верно. Леото не любил поэтическую прозу, не любил и прозаическую поэзию. Не любил цветистости и витиеватости. Остерегался метафор и сравнений. Он желал писать кратко, ярко, лаконично. Мысли верные, и все мы писали бы лучше, помни мы о подобных принципах.

Были у Леото и предрассудки. Он терпеть не мог Флобера, считал его стиль искусственным и нудным и даже опрометчиво заявил, что так писать может всякий, кому не лень. Согласно одному из его любимых изречений, стиль должен быть таков, чтобы писателя узнавали по одной странице. Это, конечно, неплохо, но у Леото, видимо, само собой подразумевается, что стиль в этом случае непременно хорош. К сожалению, одно из другого не вытекает. Каждому, кто читал романы Джорджа Мередита – а в конце девятнадцатого века его боготворила вся считавшая себя культурной молодежь, – достаточно страницы, чтобы определить его авторство. И теперь именно причудливый, изломанный, хаотический стиль сильно затрудняет чтение Мередита, несмотря на все его великие достоинства.

Леото никогда не уезжал из Франции и редко – из Парижа. Он любил его улицы, магазины, каждый угол на Монмартре был ему родным, как и в левобережном районе, где церковь Сен-Сюльпис и Пантеон. В 1911 году он переехал жить в пригород.

Леото, этот жесткий, эгоистичный, язвительный человек, страстно любил животных. Вид тощей клячи, запряженной в тяжелую повозку, расстраивал его до такой степени, что ни о чем другом он уже думать не мог. Когда он видел на улицах кошек и собак, чьи хозяева уехали на выходные, бросив животных на произвол судьбы, у него сжималось сердце. Встретив бродячего пса, Леото шел в лавку и брал на четыре су мяса, кормил, а потом пытался его куда-нибудь пристроить. Каждый вечер он покупал в мясной лавке фарша для бездомных кошек, бродивших в Люксембургском саду. А ведь Поль был страшно беден, ему приходилось на всем экономить, и денег все равно едва хватало на еду. Как-то раз он встретил пса, буквально подыхавшего от голода. В кармане у Поля был сэкономленный со вчерашнего дня франк – на еду… Он купил несчастной псине мяса, а сам в тот день (как и во многие другие) сидел на хлебе с сыром.

Был у Леото и собственный кот по имени Буль, в котором и сам он, и Бланш души не чаяли. Судя по их постоянным сварам, только любовь к коту и удерживала их вместе. Потом Буль умер, и Леото подобрал где-то пса и очень к нему привязался. Назвал он его Амис. Когда в очередной раз наступило время переезжать на другую квартиру, Поль ради своего питомца стал искать жилье на первом этаже – чтобы удобнее было выпускать того на улицу. Однако все консьержи твердили, что собак держать не полагается, и Леото решил поселиться за городом. Он отыскал небольшой домик с садиком в Фонтене-оксроз – пригороде Парижа – и прожил там все оставшиеся годы.

Не знаю, переехала ли вместе с ним Бланш. В одной из статей – я уже упоминал, что иногда Леото писал о чем угодно, только не о рецензируемой пьесе, – он упомянул о женщине, вероятно, как раз о Бланш, которая ушла от него ради богатого любовника, потом вернулась, потом снова ушла и опять вернулась, но теперь он ее не принял. Леото писал, что, даже разлюбив женщину, злишься и ревнуешь, если она уходит к другому.

Переехав за город, Леото получил возможность подбирать всех бродячих кошек и собак. Нередко у него набиралось до тридцати животных. Это сильно осложняло ему жизнь. Утром он на поезде отправлялся в Париж, чтобы в половине десятого быть в редакции «Меркюр де Франс». В шесть, закончив работу, спешил на поезд до Фонтене. Дома кормил животных. Два-три раза в неделю ему приходилось ехать в Париж второй раз – смотреть пьесы, и домой он попадал за полночь. Время от времени он нанимал какую-нибудь женщину в возрасте – прибираться и готовить, но служанки рано или поздно начинали строить ему глазки, а поскольку он на их заигрывания не отвечал, злились и уходили. В одиночестве Леото чувствовал себя лучше. С делами он справлялся, в быту был непривередлив. Ел все подряд, спиртного не пил, лишь изредка вино. Единственная роскошь, которую он себе позволял, – чай.

Шли годы. Миновала Первая мировая война. Разразилась Вторая мировая. Почти все приятели Леото поумирали. Умер Ван Бевер, самый старый его друг, умер Реми Гурмон, с которым из всех современных ему писателей Леото сошелся наиболее близко. Умер Альфред Валетт. Валетт опубликовал первые стихи Леото, уговаривал его заниматься сочинительством, печатал все, что тот писал для «Меркюр де Франс». И хоть порой Валетт распекал его за опоздания и бессовестно долгие отлучки из редакции в обеденное время, он же защищал Леото от нападок противников, одалживал деньги, когда тот оказывался на мели. Интересный это был редактор – все, написанное для его журнала, он читал только после публикации, да и то если возникала необходимость. Сотрудников он подбирал с большим тщанием и позволял им заниматься чем они хотели; не дозволялась одна лишь скука. Валетт сделал «Меркюр де Франс» авторитетным журналом с относительно большим тиражом. Однажды его спросили, не читал ли он некую книгу. «Господи, нет! – ответил он. – Хватит того, что я ее издал». Преемником Валетта на посту главного редактора стал некий Жак Бернар. Как-то утром Леото пришел в редакцию, и ему тут же велели пройти к Бернару. Новый начальник сказал секретарю: «Леото, я решил вас уволить – просто ради удовольствия вас более не видеть. Если нужно – я готов заплатить даже из собственного кармана». Леото, как всегда, не замедлил с ответом: «Ради такого удовольствия я сам готов на жертвы». Он собрал пожитки и ушел из редакции, в которой проработал тридцать три года. Вот так, после стольких лет, его вышвырнули на улицу, и он остался без гроша. Леото было шестьдесят девять лет. Он стал хлопотать о пенсии по старости и получил ее.

После войны Жака Бернара судили за пособничество врагу. Как он, должно быть, нервничал, узнав, что в качестве свидетеля обвинения выступит Леото. Однако Леото дал столь умеренные показания, что Бернара оправдали.

Между прочим, за несколько месяцев до этих событий Леото довелось пережить нечто, чего мало кто из нас, писателей, удостаивается. По радио объявили о его смерти. Новость вызвала огромное количество статей, причем, к изумлению самого Леото, хвалебных. Такого он никак не ожидал.

Немецкую оккупацию он спокойно пережил в Фонтене-оксроз. Ему пришлось померзнуть – угля было не достать. Он даже срубил деревья у себя в садике. Еды тоже не хватало, порой он варил себе на весь день четыре картофелины.

К большому его сожалению, Леото не мог больше заботиться о кошках и собаках, которых так нежно любил. С ними пришлось расстаться.

Война кончилась. Какие-то крохи Леото зарабатывал журналистикой, но все равно сильно нуждался. Потом ему неожиданно повезло: в 1950 году его пригласили на серию радиоинтервью, проводимых Робером Малле. Позже их собрали в книгу, которая неоднократно переиздавалась; у меня, например, шестнадцатое издание.

Леото было тогда семьдесят восемь лет. В этих беседах на радио он проявил себя во всем блеске: упрямый и задиристый, энергичный, остроумный и пристрастный, презирающий сентиментальность, здравомыслящий и безрассудный – такой, каким был всегда. Слушателей он привел в восхищение. Хочется надеяться, что благодаря гонорарам за эти интервью Леото прожил последние годы в относительном достатке. Скончался он на восемьдесят четвертом году жизни.

Не знаю, что вынесет читатель из моего рассказа, конечно же, далеко не исчерпывающего, об этой странной личности. Леото был человек-загадка. О нем нельзя судить по общим стандартам. В нем уживались самые противоречивые черты. Он был бессердечный и чувствительный, совершенно независимый; он страстно увлекался литературой и не терпел, если ее превращали в средство достижения богатства или известности. Он был вспыльчив и не выносил тех, кто с ним не соглашался; был предан тем, кого любил, и безжалостен к тем, кого презирал. Он гордился, что никому не причинял зла, даже не догадываясь, что слово может ранить больнее любого удара. Когда его спрашивали, почему он так любит животных и так суров к своим собратьям, Леото отвечал, что животные беззащитны, зависят от людей, а люди могут за себя постоять.

Я почти не говорил о любви в его жизни. Женщины Лео-то интересовали, выражаясь языком современной прессы, исключительно как объект близости. Он считал их существами лживыми, злобными, чересчур требовательными, корыстными и глупыми. Партнером он, по собственным словам, был неважным; если читателя интересуют подробности – они есть в «Дневнике». Да, слово «любовь» здесь не годится, но то слово, которое годится, непечатно. Любить Поль не умел, ибо интересовался только собой. Он был прав, говоря, что любовь возникает из сексуального влечения и без него невозможна, однако, видимо, не понимал, что любовь становится любовью, лишь когда перерастает в эмоции, рождая сердечную боль и исступленную радость.

Единственным своим важным делом Леото считал дневник. Книгам он особого значения не придавал.

К настоящему времени вышло четыре тома «Дневника». В них описываются годы с 1903-го по 1924-й, но поскольку Леото вел дневник до самой смерти, томов выйдет еще много. Когда их опубликуют полностью, мы получим интереснейшее описание литературного мира времен Лео-то. Правда, там не будет тех имен, которые встречаются в дневниках Гонкуров. Сент-Бев, Тэн, Ренан, Мишле, Флобер уже давно умерли. Умерли поэты Виктор Гюго, Бодлер, Верлен, Рэмбо и Малларме. То были великие личности, которые сформировали характер своей эпохи и сделали Францию столицей культуры и искусства. Умерли известные писатели Альфонс Доде и Эмиль Золя. Так о ком же писал Лео-то? Назвать их людьми обычными было бы неверно. Они тоже обладали талантами, разве что не столь масштабными, как их предшественники. Среди них можно назвать Анри Ренье – тонкого поэта и изысканного романиста; Барреса, околдовавшего молодых читателей трилогией «Культ Я», а потом ушедшего в политику; талантливого и образованного Андре Жида. Можно назвать Анатоля Франса, которым так увлекались современники, теперь незаслуженно забытого. Еще был Жан Мореас, грек, чьими «Стансами» восторгался Леото. Он уважал Мореаса и за человеческие качества, за хороший характер и за богемные привычки. Был Аполлинер, поляк по национальности, которого убили во время Первой мировой, был Поль Валери. Все эти литераторы, пользовавшиеся известностью в первые три-четыре десятилетия двадцатого века, были по-своему талантливы, но не имели ни того значения для современников, ни такого авторитета и влияния, какими пользовались их предшественники в девятнадцатом веке.

«Дневник» Поля Леото – те тома, что уже вышли, – представляет собой занятное чтение. Многое там стоило бы опустить. Леото любил сплетни, а нас теперь уже не увлекают интрижки людей, о которых мы никогда не слышали. Однако в качестве картины парижской литературной жизни того времени «Дневник» весьма примечателен.

«Ворон ворону глаз не выклюет» – гласит известная поговорка. К этим писателям она неприменима. У них всегда было что сказать друг о друге. Не чуждались они и подкупа. Состоятельный автор не стыдился написать о своей книге хвалебный отзыв и приплатить издателю журнала, чтобы тот тиснул его у себя. Писатели без зазрения совести использовали свое влияние ради хорошей рецензии. Каждый плел интриги, стараясь напечататься, получить известность и награду. Особенно пышно все это расцветало, когда дело шло о литературной премии, вроде Гонкуровской, а их в то время существовало несколько. Неприятная картина; хотя Леото был человек ядовитый и больше любил порицать, чем хвалить, складывается впечатление, что тут он в целом говорил правду. В продолжение темы будет лишь справедливо добавить: подоплекой этой зависти, ревности, клеветы, подкупа и тому подобного была нужда в деньгах. Писателям платили гроши, и они не могли позволить себе излишней щепетильности. Леото тридцать лет провел в качестве простого служащего, выполнял работу, которая по плечу любому конторщику, и все ради того, чтобы иметь кусок хлеба и писать только для собственного удовольствия, как и должен, по его мнению, писать любой автор. Это делает ему огромную честь.

Не знаю, какое впечатление сложится у читателя о трех авторах, о которых я, как мог, написал. Вряд ли очень хорошее. Особых добродетелей за ними не водилось. Их эгоизм переходил все границы. Они были переполнены предрассудками. Чудовищно обидчивы. Они не любили хвалить других, а критику в собственный адрес принимали в штыки. Они были безнравственны. Их не интересовали никакие искусства, за исключением словесного, а если они изредка высказывали мнение о музыке, живописи или скульптуре, то оно (с нашей, современной точки зрения) выглядит абсурдным. Они были глухи к чувствам других. Они были злобными и придирчивыми.

Однако пусть эти люди и обладали перечисленными пороками, но мы об этом узнали от них же самих. И если меня спросят, были ли они хуже других, я затруднюсь с ответом.

Однажды Леото представили аббату Мюнье. Подобных священников немало в католической церкви. Остроумный, блестящий собеседник, он был желанным гостем в особняках бульвара Сен-Жермен. Его занимательный разговор и красноречие очаровывали сотрапезников. Хотя аббат Мюнье (к возмущению некоторых его собратьев) часто ходил к богатым и знатным, своих священных обязанностей он не забывал. Ведь у богатых и знатных тоже есть души, которые нужно спасать. Он наставлял на путь истинный заблудших, он вернул в лоно церкви немало вольнодумцев. Когда кончался прием, который он удостоил присутствием, аббат удалялся в свое скромное жилище и принимал там бедных и убогих, искавших у него совета или поддержки. Он помогал им деньгами, хотя был небогат, помогал искренним участием. То был человек высокой добродетели. Он знал, что Леото – отъявленный безбожник; вообще вряд ли аббат Мюнье о ком-нибудь чего-нибудь не знал, важного, разумеется. Так вот аббат говорил Полю: «Господь простит вас, потому что вы любите животных».

Именной указатель

Аддисон Джозеф (1672–1719) – английский писатель и просветитель.

Баринг-Гоулд Сэбайн (1834–1924) – английский историк и агиограф.

Баррес Морис (1862–1923) – французский писатель.

Башлен Анри (1879–1941) – французский писатель.

Белл Артур Клайв (1881–1964) – английский литературный критик.

Берк Эдмунд (1729–1797) – английский политический деятель и публицист.

Бернар Жак (1658–1718) – французский теолог и публицист.

Бернар Тристан (1866–1947) – французский писатель и драматург.

Бильи Андре (1882–1971) – французский писатель, литературный критик.

Бирбом Макс (1872–1956) – английский писатель и художник.

Блюм Леон (1872–1950) – французский политический деятель.

Бомонт Фрэнсис (1584–1616) – английский драматург, писал в основном в соавторстве с Дж. Флетчером.

Браун Томас (1605–1682) – британский медик и писатель.

Бюффон Жорж Луи Леклерк (1707–1788) – французский естествоиспытатель.

Валери Поль (1871–1945) – французский поэт.

Виланд Кристоф Мартин (1733–1813) – немецкий писатель.

Вогюэ Эжен Мелькиор (1848–1910) – французский дипломат, литературовед, археолог.

Гаварни Поль (1804–1866) – французский художник-график.

Гарнетт Констанс Клара (1861–1946) – английская переводчица; переводила на английский язык произведения Чехова, Толстого, Достоевского.

Госс Эдмунд Уильям (1849–1928) – английский писатель, поэт, литературный критик.

Гофмансталь Гуго (1874–1929) – австрийский писатель, драматург, поэт.

Гурмон Реми (1858–1915) – французский писатель.

Джонсон Сэмюэль (1649–1703) – английский священник, автор антиправительственных памфлетов.

Джонсон Сэмюэль (1709–1784) – английский литературный критик, лексикограф, поэт.

Доусон Эрнест Христофор (1867–1900) – английский писатель и поэт.

Дю Бос (1882–1939) – французский критик, специалист по истории литературы, исследователь Библии.

Дю Гар Роже Мартен (1881–1958) – французский писатель.

Ивлин Джон (1620–1706) – английский писатель, мемуарист.

Котелянский Самуил (1880–1955) – английский переводчик, выходец из России.

Куинси Томас (1785–1859) – английский писатель.

Лабрюйер Жан (1645–1696) – французский писатель-моралист.

Латур Морис Кантен (1704–1788) – французский художник.

Лафатер Иоганн Каспар (1741–1801) – швейцарский писатель; писал на немецком языке.

Люнье Орельен Мари (1869–1940) – французский режиссер и актер.

Маккарти Десмонд (1877–1952) – британский литературный критик и журналист.

Мариво Пьер Карле (1688–1763) – французский драматург.

Мишле Жюль (1798–1874) – французский историк и публицист.

Норрис Бенджамин Фрэнклин (1870–1902) – американский писатель и журналист.

Норткот Джеймс (1746–1831) – английский художник.

Патер (Пейтер) Уолтер (1839–1894) – английский искусствовед и эссеист.

Пипс (Пепис) Сэмюэль (1633–1703) – английский чиновник морского ведомства, автор известного «Дневника», описывающего повседневную жизнь лондонцев.

Рафаэлли Жан Франсуа (1850–1924) – французский художник.

Ренан Жозеф Эрнест (1823–1892) – французский писатель, историк.

Ренье Анри Франсуа Жозеф (1864–1936) – французский писатель.

Робинсон Генри Крэбб (1775–1867) – английский юрист и литератор.

Ромен Жюль (1885–1972) – французский писатель.

Руссо Теодор (1812–1867) – французский живописец и график.

Саут Роберт (1634–1716) – английский священник и писатель.

Сент-Бев Шарль Огюстен (1804–1869) – французский писатель, литературный критик.

Симонс Артур (1865–1945) – британский поэт и литературный критик.

Тейлор Джереми (1613–1667) – английский религиозный деятель.

Тибоде Альбер (1874–1937) – французский публицист, литературный критик.

Тулли Томас (1620–1676) – английский религиозный философ, кальвинист.

Тэн Ипполит Адольф (1828–1893) – французский философ, историк, писатель.

Утамаро Китагава (1753–1806) – японский живописец.

Флетчер Джон (1579–1625) – английский драматург. Писал в соавторстве с Ф. Бомонтом.

Хэзлитт Уильям (1778–1830) – английский литературовед и эссеист.

Чиллингворт Уильям (1602–1644) – английский богослов, идеолог протестантизма.

Примечания

1

Генри Гендел Ричардсон (наст. имя Этель Ричардсон, 1870–1946) – австралийская писательница. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Арнольд Беннет (1867–1931) – английский писатель. Как романист наиболее полно раскрылся в цикле романов о промышленном районе – «Пять городов» («Анна из Пяти городов», 1902, «Повесть о старых женщинах», 1908).

3

Система обучения и воспитания детей, разработанная педагогом и врачом Марией Монтессори (1870–1952), основана на идеях свободного воспитания.

4

«Миддлмарч» – роман английской писательницы Джордж Элиот (наст. имя Мэри Энн Эванс, 1819–1880).

5

«Послы» (1903) – роман американского писателя Генри Джеймса (1843–1916).

6

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) – английский критик и поэт эпохи Просвещения.

7

Джеймс Босуэлл (1740–1795) – шотландский писатель, друг и биограф Сэмюэла Джонсона.

8

«Ода западному ветру» – стихотворение английского поэта Перси Биши Шелли (1792–1822).

9

Цитируется по «Л.Н. Толстой. Полное собрание сочинений. Т. 23».

10

Элмер Мод – создатель полного англоязычного собрания произведений Толстого, создал в Британии колонию толстовцев.

11

Иностранка (фр.).

12

Эдуард Гиббон (1737–1794) – английский историк.

13

Эскориал – монастырь и дворец неподалеку от Мадрида, построен в конце XVI века.

14

Фамилия Генри Филдинга писалась Fielding.

15

Суд королевской скамьи – отделение Высокого суда Англии и Уэльса в период правления короля.

16

Дэвид Гаррик (1717–1779) – известный английский актер и драматург.

17

Театр «Хеймаркет» – название происходит от улицы в центральной части Лондона, где он и находится. Раньше на этом месте был сенной рынок.

18

«Миддл Темпл» – одна из четырех английских школ подготовки барристеров (адвокатов, имеющих право выступать в высших судах).

19

Полное название – «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса».

20

Полное название – «История жизни покойного Джонатана Уайльда Великого».

21

Боу-стрит – улица в Лондоне, где расположен Главный полицейский суд.

22

Учитывая, что Моэм писал книгу в 1958 г., гонорар в наше время был бы значительно больше.

23

В 1736 г. был принят Спиртовой закон (или Закон о джине); передача торговли джином аптекарям сделала национальный напиток очень дорогим. В 1752-м грабительский закон отменили.

24

Ханна Мор (1745–1833) – английская писательница, автор стихов на религиозные и моральные темы.

25

Сэмюэл Ричардсон (1689–1761) – английский писатель, родоначальник сентиментализма.

26

Джозеф Аддисон (1672–1719) – английский эссеист, поэт, драматург и политик. Совместно с сэром Ричардом Стилем основал журнал «Спектейтор».

27

Первая биография Джейн Остен, написанная ее племянником Эдвардом Остен-Ли в 1870 г.

28

Уильям Коупер (1731–1800) – английский поэт.

29

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – английский историк, эссеист, филантроп; автор «Истории Англии».

30

Бенджамин Дизраэли, лорд Биконсфилд (1804–1881) – английский государственный деятель и писатель.

31

Шарль Огюстен де Сент-Бев (1804–1869) – представитель французского романтизма в литературной критике.

32

Эколь нормаль – школа управления; готовит высококвалифицированных государственных служащих.

33

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский философ-позитивист, эстетик, писатель.

34

Поль Шарль Бурже (1852–1935) – французский романист, поэт.

35

Андре Жид (1869–1951) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии (1947).

36

Башмаки на деревянной подошве, надевались поверх обычной обуви для ходьбы по грязи.

37

Устно (лат.).

38

Мистер Микобер – персонаж романа Чарлза Диккенса «Дэвид Копперфилд».

39

Жорж Бюффон (1707–1788) – французский естествоиспытатель, популяризатор науки.

40

Дэниэл Маклиз (1811–1870) – английский художник, портретист, близкий друг Диккенса.

41

«Векфилдский священник» – роман англо-ирландского писателя Оливера Голдсмита (1730–1774).

42

«Жиль Блаз» – нравоописательный роман французского писателя Алена Рене Лесажа (1668–1747).

43

«Приключения Родрика Рэндома» (1748) и «Приключения Перигрина Пикля» (1751) – романы английского писателя, шотландца по происхождению, Тобиаса Смоллета (1721–1771).

44

Джеймс Оглторп (1696–1785) – английский военачальник и политик. Член парламента (1722–1754). Получил право управления штатом Джорджия и основал город Саванну в 1733 г.

45

Из книги Уны Поуп-Хеннесси «Чарлз Диккенс».

46

Томас Карлейль (1795–1881) – английский (шотландский) писатель, историк и философ.

47

Френсис Джеффри, лорд Джеффри (1773–1850) – шотландский судья и литературный критик.

48

Генри Кокберн, лорд Кокберн (1779–1854) – шотландский юрист и литератор.

49

Из книги Уны Поуп-Хеннесси «Чарлз Диккенс».

50

Из книги Уны Поуп-Хеннесси «Чарлз Диккенс».

51

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт и культуролог.

52

Джон Раскин (1819–1900) – известный английский искусствовед.

53

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников». Т. 1. С. 140–141. М., 1964.

54

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 28. Книга первая. Письма 1832–1859». Л., 1985.

55

Имеются в виду «Записки из Мертвого дома».

56

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 10 томах». Т. 3. С. 656. М., 1956.

57

Там же.

58

Там же.

59

Экзальтированная (фр.).

60

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 28. Книга вторая. Письма 1860–1868». С. 116. Л., 1985.

61

Из письма А.Н. Майкову. Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений. Т. 28. Книга вторая. Письма 1860–1868».С. 208. Л., 1985.

62

Уют, добродушие (нем.).

63

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Т. 28. Книга вторая. Письма 1860–1868». С. 322. Л., 1985.

64

Цитируется по книге «Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 10 томах». Т. 4. С. 432. М., 1956.

65

Из переписки Л.Н. Толстого с Н. Н. Страховым. Пб., 1914.

66

Simmons: Dostoevski.

67

Эмиль Габорио (1832–1873) – французский писатель, один из основателей детективного жанра.

68

Джон Мюррей III (1808–1892) – английский издатель, опубликовал две первые книги Мелвилла.

69

Цитируется по книге Раймонда Уивера «Герман Мелвилл, моряк и мистик».

70

Сэр Томас Браун (1605–1682) – британский медик, один из крупнейших мастеров английской прозы эпохи барокко, мистик.

71

Над (англ.).

72

Вблизи (англ.).

73

Скоро (англ. арх.).

74

Впоследствии (англ. арх.).

75

У сердца есть свои доводы, каких нет у разума (фр.).

76

«Ужасно свирепый зверь, когда на него нападают, он защищается» (фр., поговорка).

77

Логичностью (фр.).

78

Логан Пирсал Смит (1865–1946) – эссеист и критик; родился в США, с 1913 г. подданный Великобритании.

79

Здесь и далее книга Иоганна Гете «Поэзия и правда. Из моей жизни» цитируется в переводе Н.А. Холодковского. – Здесь и далее примеч. пер.

80

Первые пьесы Гете.

81

«Покоя нет, душа скорбит». Перевод Н.А. Холодковского. Песня Гретхен из трагедии «Фауст».

82

Уют, приветливость, добродушие (нем.).

83

Неловко (фр.).

84

Ты знаешь ли край, где лимоны цветут.

85

«И когда человек умолкает в своем страдании, // Мне Бог дал поведать, как я страдаю». И. Гете. Торквато Тассо (нем.).

86

Российскому читателю эти строки известны, в частности, в вольном переводе М. Лермонтова: «Горные вершины спят во тьме ночной…»

87

Махарши (махариши) – мудрец; букв. «великий видящий» (санскр. maharishi).

88

«Путь паломника» – книга английского проповедника Джона Беньяна (1628–1688), одно из самых значительных произведений английской религиозной литературы.

89

«Но человек рождается на страдание, как искры, чтобы устремляться вверх» (Книга Иова, 5:7).

90

Индийская монета, 1/16 рупии.

91

Бхагавад-Гита, 3:17.

92

Из двух любящих всегда один любит, другой позволяет себя любить (фр.).

93

Годфри Дэвис (1892–1957).

94

Стиль – это сам человек (фр.).

95

«Протестантская религия – верный путь к спасению» (1637).

96

В поэме «Авессалом и Ахитофел» (1862) Драйден вывел портрет лорда Шефтсбери как человека талантливого и коварного.

97

В XVIII–XIX веках в Эдмонтоне проживали многие известные литераторы, в частности, Джон Китс, Генри Крэбб Робинсон и другие; город также упоминается в нескольких известных литературных произведениях.

98

Самим фактом (лат.).

99

Сильно гневаясь (лат.).

100

Псалом 117:23.

101

Следуя течению мыслей (фр.).

102

Бесплатно (лат.).

103

Я умираю (нем.).

104

С. Котелянский цитирует статью А. Куприна «Памяти Чехова».

105

Перевод Н. Гумилева.

106

Легкий флирт (фр.).

107

Я не говорю по-французски (фр.).

108

Литературный псевдоним (фр.).

109

Художественное письмо (фр.).

110

Обедал у Рафаэлли с красавцем Прустом (фр.).

111

Не для огласки (лат.).

112

В русском переводе (1958) роман называется «Рыжик».

113

Не всем повезло быть сиротой! (фр.)

114

Литература – прежде всего! (фр.)

Content

Сомерсет Моэм
Время и книги

Десять величайших романов человечества

Десять величайших романов человечества

Лев Толстой и «Война и мир»

Оноре де Бальзак и «Отец Горио»

Генри Филдинг и «Том Джонс»

Джейн Остен и «Гордость и предубеждение»

Стендаль и «Красное и черное»

Эмили Бронте и «Грозовой перевал»

Гюстав Флобер и «Госпожа Бовари»

Чарлз Диккенс и «Дэвид Копперфилд»

Федор Достоевский и «Братья Карамазовы»

Герман Мелвилл и «Моби Дик»

Постскриптум

Точки зрения

Три романа, сочиненные поэтом

1

2

3

4

5

6

7

8

Индийский святой

1

2

3

4

5

6

Доктор Тиллотсон и литературный стиль

1

2

3

4

5

6

7

О жанре рассказа

1

2

3

4

5

6

Три дневника и их авторы

1

2

3

4

Именной указатель

Примечания