Дачный детектив

Сборник рассказов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Дарья Донцова

Никто из ниоткуда

Если хочешь, чтобы твои сны сбывались, не спи слишком долго. Вот мой муж работает с утра до ночи, и, наверное, поэтому у нас огромный дом, чуть больше тысячи квадратных метров. Если честно, здание слегка великовато для супружеской пары, в большую часть комнат мы не заглядываем. Вот когда приезжают гости, тогда, конечно, открываются все двери. Мой супруг Иван Васильевич обожает принимать приятелей, поэтому, возводя коттедж, он предусмотрел баню, бассейн, бильярдную, кинотеатр, огромную гостиную, в которой легко помещаются сорок человек, и, естественно, спальни для тех, кто решит остаться переночевать после излишних возлияний. Пять дней в неделю Иван Васильевич трудится не покладая рук, а в субботу и воскресенье отдыхает. Расслабляться супруг может лишь в шумной компании, он категорически не переносит тишины, даже укладывается спать, включив телевизор.

Надо сказать, что люди охотно едут к нам. В доме великолепный винный погреб, а я замечательно готовлю. Наверное, не слишком скромно нахваливать себя, но это лишь констатация факта. Я увлекаюсь кулинарией, собираю рецепты, способна приготовить такие блюда, которые вы больше нигде не попробуете. О моих пирогах с мясом и капустой, фаршированных поросятах, запеченных свежих окороках, пшенной каше с медом и тыквой по Москве ходят легенды.

В прошлую субботу к Ивану Васильевичу приехал ресторатор Боркин. Сначала он нехотя ковырнул сделанные мною пожарские котлеты, затем слопал восемь штук, начал клянчить рецепт и, естественно, не получил его. Я не делюсь своими секретами. И как поступил модный трактирщик, услышав отказ хозяйки? Он сделал мне деловое предложение, пригласил шеф-поваром в один из своих кабаков. Ну не дурак ли? Иван Васильевич очень долго смеялся, узнав от меня о казусе.

– Давай, Настена, бросай меня, старого орангутана, и начинай карьеру повара, – веселился муж, – сковородку тебе в руки!

Я подумала и решила, что в следующий свой визит Боркин получит пончики, которые вместо сахарной пудры будут посыпаны мелко истолченными таблетками пургена. Нет, каков нахал? Разве я могу оставить Ивана Васильевича? И зачем мне работать на чужого дядю, кормить посторонних людей, когда вся моя жизнь принадлежит супругу!

Я встала и пошла на кухню, сегодня на ужин задумала оладьи, следует проверить тесто. Внезапно мою спину пронзила резкая боль. Вот незадача, очевидно, я растянула мышцы, когда пылесосила лестницу, у нас нет горничных, всю работу по дому я делаю сама. Вас удивляет, что хозяйка километрового особняка сама бегает с веником и тряпкой, а потом стоит у плиты? Но кому можно доверить ведение хозяйства? Иван Васильевич в свое время, еще до женитьбы на мне, держал домработницу и кухарку, двух патологически ленивых баб. Одна совершенно не замечала пыли и отвратительно гладила рубашки, вторая воровала продукты и варила геркулесовую кашу, больше напоминавшую клейстер для дешевых обоев. Ясное дело, я выгнала мерзавок вон и лично встала у руля.

Если кто-то полагает, что вести домашнее хозяйство – это просто, то он глубоко ошибается, к вечеру я устаю, как ездовая собака. Зато Иван Васильевич входит в сверкающий чистотой дом, надевает идеально выглаженную пижаму и получает великолепный ужин. Я готовлю лишь то, что любит супруг, он у меня мясоед и сладкоежка, поэтому на нашем столе всегда есть домашняя буженина, нежно-розовая ветчина, жаренная на сале картошечка, салат из отварного языка, отбивные с жирком… Кстати, хлеб я пеку сама, а еще делаю изумительную простоквашу, чуть желтоватую по цвету, плотную, совершенно не похожую на непонятное месиво, продаваемое в супермаркетах под видом полезного продукта.

Я подняла крышку и заглянула в кастрюлю, тесто выглядело замечательно. И тут раздался телефонный звонок, моя рука незамедлительно схватила трубку.

– Алло!

– Анастасия Петровна, – прошептал мягкий баритон, – мы уже на Кедровку повернули!

– Спасибо, Андрей, – сказала я и живо вытащила сковородку.

Иван Васильевич постоянно удивляется: ну каким образом жена всегда угадывает время приезда с работы любимого мужа?

Как мне удается неизменно оказываться с горячим ужином на столе в момент его появления? У супруга ненормированный день, но, когда бы он ни вернулся, я стою около блюда истекающих маслом пирожков или вазы, наполненной его любимыми сдобными плюшками.

– Признайся, Настена, ты телепат, – довольно смеется муж, уплетая горячую выпечку.

Я лишь тихо улыбаюсь, при всей своей удачливости в бизнесе и огромных капиталах Иван Васильевич сохранил детскую наивность. А он уже не так молод, моему супругу исполнилось пятьдесят шесть лет. Ряд людей, конечно, посчитают, что муж не стар, но мне, едва справившей двадцатидвухлетие, Иван Васильевич кажется, нет, не пожилым, а очень опытным. Так вот, вследствие прожитых годов муж начал терять былую работоспособность, он сильно устает и, сев в машину, моментально засыпает на заднем сиденье. А шофер Андрей, когда до дома остается минут десять езды, всегда звонит мне. Я попросила парня об этой дружеской услуге, сказав:

– Очень хочу удивить мужа, он входит, а у меня все готово.

– Конечно, конечно, – закивал Андрей, а потом, не удержавшись, добавил: – Мне б такую заботливую жену где найти!

Я никогда не вступаю с водителем в долгие разговоры, наше общение сводится к двум-трем дежурным фразам. На мой взгляд, служащие не должны забывать о дистанции, отделяющей их от хозяев, но в тот раз я нарушила заведенный порядок и ответила ему:

– Очень надеюсь, Андрей, что вам повезет и отыщете достойную супругу, но только, чтобы заполучить такую жену, как я, надо быть таким, как Иван Васильевич.

Кстати, поверьте, абсолютное большинство приятелей мужа ставят меня в пример своим женам, побывают у нас в гостях и затевают скандал.

– Почему у Насти дома полный ажур, а у тебя, несмотря на штат прислуги, бардак? Вот уж повезло Васильевичу, отрыл брильянт в навозной куче!

Я не обижаюсь на подобные заявления, меня в самом деле нашли на помойке. Несколько лет назад я была всего лишь скромным парикмахером в салоне у вокзала, стригла провинциалов, которые, прибыв в Москву, стремились принять приличный вид. Чаевых от лапотных мужиков было не дождаться, зарплату мне давали копеечную, а из имущества у меня имелась комнатенка в коммунальной квартире да скромное золотое колечко, оставшееся от покойной мамы. Замуж меня никто не звал, молодые люди, как правило, не обращают внимания на плохо одетых, работящих девушек, их словно магнитом тянет к раскрашенным стервам. Это потом, годам к тридцати, до парней доходит простая истина: жениться следует на таких, как я, а не на помеси Барби с крокодилом.

Уж и не знаю, как бы сложилась моя жизнь, но однажды в парикмахерскую вошел Иван Васильевич и спросил:

– Милая, у вас тут есть туалет? Руки надо помыть.

Оказалось, что у «Мерседеса» моего будущего супруга лопнуло колесо. Незадача случилась прямо у дверей парикмахерской, в которой работала Настя Королева. Естественно, я показала ему «уголок задумчивости», подала ему накрахмаленное полотенце, а потом предложила:

– Не желаете чаю? Пока ваш шофер меняет покрышку, посидите здесь, неприятно маячить на улице, кстати, там дождь начинается!

Иван Васильевич согласился переждать непогоду и был весьма удивлен, получив из рук скромной парикмахерши замечательный напиток, правильно заваренный дорогой китайский чай, а не бурду из бумажного пакета. А еще я в тот день захватила из дома домашние сырники и угостила ими неожиданного гостя. Отведав их, Иван Васильевич пришел в восторг.

– Господи, – воскликнул он, – такие готовила моя мама, после ее смерти я ничего похожего не едал!

Вот так все и началось. Через месяц Иван Васильевич сделал предложение, я ответила согласием. Муж дал мне безбедную жизнь, положение в обществе, окружил заботой и вниманием. Ясное дело, я обожаю его, люблю до беспамятства и готова служить ему верной собакой. Мы очень счастливы вместе, это всем известно, наша пара пример для других семей.

– Настена, – зашумел в коридоре муж, – ты где?

Я схватила блюдо с только что пожаренными нежными оладьями, водрузила на стол и ответила:

– Здесь, дорогой, садись скорей.

– Оладушки! – обрадовался супруг, входя в столовую. – Со сметаной! Ну как ты все успеваешь! И опять со временем угадала!

Я умилилась, а муж подошел к мойке и включил воду. Тугая струя ударила в раковину из нержавейки, в разные стороны полетели брызги мыльной пены, добрались до вытяжки, попали на плиту, пол, даже холодильник.

Иван Васильевич в последний раз тряхнул кистями рук, вытер ладони о безукоризненно белое полотенце, швырнул его на разделочный столик и сел ужинать. Я живехонько вытащила из шкафчика впитывающую салфетку и ловко вытерла потёки от пены. На кухне должен царить идеальный порядок, Иван Васильевич любит чистоту, при взгляде на плохо вычищенный кран у мужа начинается депрессия.

– Солнышко, ты где? – позвал меня муж.

Взглянув на себя в зеркальную дверцу духовки, я живо поправила волосы и пошла к столу. Как я уже говорила, Иван Васильевич обожает общение, ему постоянно необходима компания. По вечерам я работаю психотерапевтом, успокаиваю усталого супруга: если он не выплеснет переживания, у него начнется мигрень!

– Оладушки потрясающие, – промычал Иван Васильевич с набитым ртом.

Я заулыбалась.

– Еще есть эклеры со сливочным кремом и шоколадной помадкой.

– Умница, – умилился супруг, – ну, слава богу, домой приехал!

– Тяжелый день? – насторожилась я. – Может, валокординчику накапать?

– Лучше твое фирменное какао с пирожными, – потер руки Иван Васильевич, – меня ужин надежнее всех лекарств успокаивает, да и не следует организм химией травить, ведь так?

Я закивала и пошла к плите.

– Представляешь, – сказал муж, съев три трубочки из заварного теста, – сегодня такая дрянь приключилась!

– Опять Андреева напилась? – возмущенно воскликнула я. – Гони ее вон! Понимаю, что с твоим излишне добрым характером трудно уволить старуху, но ведь она алкоголичка!

Иван Васильевич каждый вечер рассказывает мне о своих делах, и я, никогда лично не встречавшаяся с сотрудниками центрального офиса, великолепно знаю их. Я в курсе семейных проблем Лени Сергеева, вице-президента фирмы. У него есть любовница, недавно родившая ему сына. Не слишком оригинальная история, но пикантность ситуации придает один нюанс: законная жена Леонида тоже недавно разрешилась от бремени, женщины произвели на свет отпрысков чуть ли не в один день, и мальчики похожи словно две капли оливкового масла. Они золотисто-рыжие, большеносые, одним словом, полные копии своего папеньки.

А сотрудница Андреева пьет запоем, и Иван Васильевич никак не может расстаться со старухой, ему мешает его порядочность. Когда-то Галина Михайловна являлась владелицей фирмы, вот только дела она вести не умела, предприятие тихо умирало, не принося ни малейшего дохода. Мой муж выкупил убыточную контору и за короткий срок преобразил ее. Сейчас это гигантский спрут, структура по производству соков и варенья. Иван Васильевич – вот оно, благородство настоящего мужчины, – оставил придурковатую бабу на службе. Но Галина Михайловна не использовала предоставленный ей шанс, начала пить и сейчас похожа на бомжиху.

– Извини, конечно, что даю тебе совет, – улыбнулась я, – думаю, Галине Михайловне следует сидеть дома. Предложи ей пенсию и забудь о выпивохе.

– Я сам пришел к такому решению, – кивнул Иван Васильевич, – но у меня другая проблема.

– Что-то еще случилось? – напряглась я.

Муж кивнул.

– Да, умерла Аня, жена Лени Сергеева, это случилось не сегодня, чуть раньше, я не хотел тебя волновать, но сейчас придется.

– Какой ужас! – всплеснула я руками. – Она же недавно малыша родила.

– Мальчику шесть месяцев, – уточнил Иван Васильевич.

– И что с ней случилось? – занервничала я.

– Загадочная история, – пожал плечами муж, – она скончалась от сильнейшего удара в затылок.

– Кто же убил женщину? Господи, неужели это Леня?

Супруг замахал руками.

– Что ты, Ленька очень любил Аню.

– И имел любовницу, – напомнила я.

Иван Васильевич крякнул, налил себе еще чашечку какао, взял очередной эклер и пустился в объяснения.

– Наличие гетеры не означает отсутствия чувств к жене. Аня с Леней жили вместе девять лет, и у них не было детей. Сначала хотели для себя пожить, потом, добившись материального благополучия, завели ребенка. Если хочешь знать, Леня не собирался изменять супруге, Лиза его намеренно окрутила. Ну что взять с мужика? Поддался соблазну. Знаешь, что Елизавета ему в свое время сказала? «Я бесплодна, у меня никогда не будет детей», а через некоторое время забеременела. Хитрая стерва! Стала Лене в уши зудеть: «Ребенок не налагает на тебя ни малейших обязательств, я сама воспитаю малыша, никогда не попрошу ни копейки».

– Думаю, Леня давал Лизе немалые суммы, – тихо сказала я, – он так же порядочен, как и ты!

– Просто сумасшедший дом на выезде, – всплеснул руками Иван Васильевич, – ладно, в конце концов Леня может себе позволить содержать и десяток баб. Ну купи Елизавете квартиру, назначь ей алименты! Так нет!

– Сергеев не захотел признавать малыша? – изумилась я. – Это на него абсолютно не похоже!

– Совсем наоборот, – горестно вздохнул Иван Васильевич, – у него в голове поселилась замечательная идея: если Аня и Елизавета так любят его, следовательно, они должны хорошо относиться друг к другу. И он их познакомил!

– Ну и ну! – покачала я головой. – Зачем?

– Леня объяснил свою идиотскую затею так: он очень мучается, мечется между двумя женщинами, страдает из-за сыновей, один из которых должен вырасти ущербным. Если дамы обожают мужа и любовника, им надо вести себя так, чтобы тот не дергался, пребывал в душевном комфорте, а для этого всем следует стать добрыми друзьями.

– Обалдеть! – подскочила я. – Хотя, конечно, это правильный ход мыслей. Если испытываешь подлинное чувство, то пойдешь ради партнера на любые жертвы.

– Хочешь сказать, что ты бы согласилась мирно пить чай с моей любовницей? – усмехнулся Иван Васильевич.

– Нет! – закричала я. – Никогда.

– А как же горячая любовь? – откровенно веселился супруг.

– Не знаю, – прошептала я, – загрызу соперницу, опущу ей на голову топор, разнесу ее в клочья…

Иван Васильевич нежно поцеловал меня.

– Да уж, ты не из тех женщин, которые сумеют улыбаться в лицо человеку и исподтишка подсыпать ему яд. Я люблю тебя за детскую откровенность и за неумение врать. Успокойся, солнышко, я не Леня, в отличие от дурака, я великолепно понимаю: жену, да еще такую замечательную, как ты, на любовницу не меняют.

Я прижалась к Ивану Васильевичу.

– Милый…

– И самое интересное, – продолжал муж, хватая следующий эклер, – что они нашли общий язык, Лиза и Аня. Елизавета почти каждый день прибегала к мадам Сергеевой, они даже вместе ходили по магазинам, обедали, гуляли с детьми.

– И дружба завершилась смертью Анны, – с сомнением заявила я.

– Несчастный случай, – вздохнул Иван Васильевич, – хотя есть одна лично для меня необъяснимая деталь. Понимаешь, Аня умерла от раны головы.

– Ее кто-то ударил?

– В том-то и дело, что нет, – задумчиво протянул супруг, – тело лежало у открытого окна, труп нашла Лиза. Она бегала в булочную, задержалась там, и именно Елизавета вызвала милицию.

– И что?

– Эксперты установили: кончина Ани вызвана ударом предмета, который двигался с довольно большой скоростью. По версии следователя, дело обстояло так: Анечка встала у окна, то ли решила на небо полюбоваться, то ли воздухом подышать, потом повернулась спиной к улице, и тут ей в затылок угодил камень, брошенный не найденным пока мерзавцем.

– Встречаются на свете негодяи! – пришла я в негодование. – А дома точно никого не было?

– Нет, – твердо ответил Иван Васильевич, – лишь Аня и двое малышей, которые мирно спали в кроватке.

– Может, кто-то из мальчиков швырнул случайно в нее игрушку? – предположила я.

– Что ты, ребенок не способен применить такую силу, у несчастной сломано основание черепа.

– Извини, конечно, за предположение, – продолжала я, – но Лиза… она точно уходила?

– Да, – кивнул муж, – более того, помнишь, я говорил, что любовница задержалась? Она поскользнулась в булочной на полу, подвернула ногу, сломала каблук, дохромала до кабинета директора и попросила одну из продавщиц сходить в обувной магазин, купить ей тапочки. Та же торговка помогла Лизе добраться до двери квартиры. Елизавета попросила девушку постоять в холле и пошла в глубь апартаментов.

– Зачем? – спросила я.

– Что «зачем»? – осекся Иван Васильевич.

– С какой стати Лиза притащила продавщицу с собой? Следовало поблагодарить ту у подъезда за помощь и спокойно ехать наверх одной.

Иван Васильевич склонил голову набок.

– Елизавета хотела ее наградить, но она наотрез отказалась брать деньги. Тогда Ленина любовница сказала: «Я купила замечательные французские духи, новинку известной фирмы, побрызгалась ими разок и стала кашлять, аллергия началась. Может, возьмешь флакон?» И продавщица согласилась…

– Понятно, – перебила я супруга, – значит, Елизавета поковыляла за подарком?

– Ну да, – кивнул он, – вынесла духи, вручила девушке и вдруг сказала: «Вам не дует? Почему такой сквозняк? Не дай бог, дети простудятся».

– По полу ветер гуляет, – согласилась продавщица, – вон из-под той двери тянет.

Лиза толкнула створки, и обе женщины заорали – на полу в луже крови лежала Аня.

– Полнейшее алиби, – констатировала я.

– Верно, – подхватил Иван Васильевич, – кстати, эксперт не сомневается, что камень или какой-то другой предмет влетел с улицы, тело Ани не передвигали, это доказано.

– Ну да, – осенило меня, – трупные пятна. По их расположению и изменению стопроцентно можно установить, перемещали ли мертвеца после смерти.

– Аню не трогали, и она лежала в таком положении, что сомнений не оставалось: орудие убийства прилетело извне.

– Ужасно, – прошептала я, – молодая женщина мертва, ребенок стал сиротой, муж – вдовцом, и все из-за подонка, который решил позабавиться.

– Ну да, – с сомнением пробормотал Иван Васильевич, – впрочем, ни малыши, ни Леня без женской ласки не останутся. Сейчас в квартире Сергеева хозяйничает Лиза. Думаю, через год Леня женится на любовнице, у них же ребенок есть, Елизавета заменит сыну Ани мать, и жизнь потечет своим чередом.

– Что тебя беспокоит, милый? – прямо спросила я.

– Камень в квартире не нашли.

– Куда же он делся?

– Следователь предполагает, что Анна стояла затылком к улице, опершись спиной о подоконник. Булыжник угодил ей в череп и упал вниз, на тротуар.

– Следовательно, он во дворе.

– Нет, вспомни, ты же у них была в гостях, окна их квартиры выходят на шумный проспект.

– Хочешь сказать, орудие убийства вообще не нашли?

Иван Васильевич развел руками.

– Оперативники не сразу поняли, что нужно искать на улице. Лишь через день начали обшаривать окрестности и ничего не обнаружили; мало ли куда делось орудие убийства: его могли унести дети, замести дворники, мусорщики.

– Послушай! – вдруг осенило меня. – Насколько я помню, апартаменты Лени находятся на последнем этаже, это пентхаус.

– Да, – согласился Иван Васильевич, – и что с того?

– Значит, угодить в затылок Ане тяжелым предметом случайный прохожий не мог, – терпеливо объясняла я ход своих мыслей, – я плохо представляю себе человека, способного кинуть булыжник на столь внушительную высоту. Это должен быть исполин.

– Угу, – промычал супруг.

– Следовательно, надо обратить внимание на соседний дом, в особенности на те окна, которые расположены на одной линии с квартирой Сергеева. Я почти на сто процентов уверена, что убийца находился в том здании…

– Солнышко, – ласково прервал меня Иван Васильевич, – ты рассуждаешь прямо как начальник нашей службы безопасности, у него сложилась точь-в-точь такая же версия. Маленький нюанс: прямо за высоткой, в которой живет Леня, шумит оживленная магистраль, а за ней поле. Никаких близстоящих зданий там нет.

– Забавно, – удивилась я, – получается, нечто возникло из ниоткуда, убило несчастную Аню и пропало в никуда.

– Вот я и подумал, – не обращая внимания на мое замечание, продолжал Иван Васильевич, – может, ты поможешь? Милиция не намерена заниматься этим делом, висяк ментам не нужен. Они уже оформили происшедшее как несчастный случай и умыли руки. Но мне Леня не чужой, я хочу узнать правду, найти убийцу и покарать его.

– Мало найдется на свете людей, для которых слово «дружба» не пустой звук! – восхитилась я.

– Наша служба безопасности начала собственное расследование, но понимаешь, душенька, сотрудники ее – бывшие милиционеры, манеры у них соответственные, – объяснял муж, – суют удостоверение под нос, сдвигают брови, раздувают щеки… Не всякий человек захочет откровенничать с ментами. Ты уже пару раз выполняла для меня деликатные поручения, выручи и сейчас.

– С огромным удовольствием, – подскочила я на стуле, – я живу лишь для того, чтобы служить тебе.

– Ты умная, наблюдательная и в придачу симпатичная, миловидная женщина, походи, потолкайся на месте преступления, загляни в булочную, поднимись к Лене в квартиру, вырази от нашего имени соболезнование Елизавете, – проинструктировал меня Иван Васильевич, доедая последний эклер.

На следующее утро я, надев элегантный, но скромный костюм, вошла в булочную, где некоторое время назад подвернула ногу Лиза, сделала пару шагов и с легким вскриком осела на пол.

– Ох ты, господи! – испугалась симпатичная толстушка, стоявшая за прилавком. – Что же вы так неосторожно.

– На плитке поскользнулась, – прошептала я, продолжая сидеть, – ой как больно!

– Встать можете? – забеспокоилась продавщица.

– Попытаюсь, – пробормотала я.

Из подсобного помещения выглянула еще одна девушка.

– Лика, что случилось?

– Да вот, опять покупательница упала, – зачастила Лика, – ну скажи, Катюха, че нам делать?

– Говорили же заведующей, – начала злиться Катя, – покрытие скользкое!

– У вас часто тут люди травмируются? – спросила я, делая попытку подняться.

– Давайте помогу, – захлопотала Катя, – потихонечку, вот так, осторожненько… сюда, в кабинет… Уф! Садитесь! Хотите чаю?

– Не откажусь, – улыбнулась я, – очень испугалась, вдруг ногу сломала, но раз иду, значит, кость цела!

– А я-то как перепужалась! – затрясла головой Катерина. – Я тут пару недель назад в такую передрягу влипла. Представляете, пришла женщина и свалилась!

– У вас и впрямь скользкая плитка, – согласилась я. – Что, бедняга ногу сломала?

– Сумела встать, – тараторила Катя, – но, видно, ей совсем плохо было, пришлось мне ее домой провожать. Поднялись в квартиру, а там… труп!!!

– Мама!!! – прижала я руки к щекам. – Не может быть! Настоящий?

– Кровищи полно, – начала живописать ситуацию собеседница, – жуть и мрак! Потом меня в ментовку таскали. А я чего? Ничего! Чуть сознание не потеряла! Держу духи и стою в оцепенении.

– При чем тут духи? – делано удивилась я.

– Да Лиза, так эту даму зовут, – словоохотливо продолжала Катя, – сначала мне деньги совала, только разве за помощь плату берут? Я отказалась, конечно, дама расстроилась и сказала: «Купила себе отличный парфюм, прыснулась разок – и аллергия началась. Давай тебе подарю? Это же не обидно – флакон принять».

– И вы согласились?

– Ага, – закивала Катерина и ткнула пальцем в коробочку, стоящую на сейфе, – вот он.

– Вы решили их домой не относить? Муж ревнивый? – засмеялась я. – И у меня такой же. Потом вопросов не оберешься, пристанет репьем: где взяла, кто подарил, не ври, любовник дал!

– Нет, – ответила Катерина, – мой не такой, у нас полное доверие. Просто я не люблю духи, а вот свекровь от них тащится! У нее скоро день рождения, вот я и подумала на подарке сэкономить. Духи очень дорогие, мне такие не по карману, поэтому я их в кабинете держу, чтоб свекровь раньше времени не узнала.

– Можно взглянуть на упаковку? – попросила я.

– Мне не жалко, – разрешила Катя, – любуйтесь.

– Настоящая Франция, – восхитилась я, – тысячи три стоят.

– А я о чем! Не с рынка подделка! Коробочка новая, в целлофане, сверху бумажечка с печатью.

– Повезло вам, – сказала я.

– Это точно, – восторженно подтвердила девушка, – теперь на целый год любимой невесткой стану.

Поболтав еще с милой булочницей о пустяках, я поблагодарила ее за отличный чай, вышла на улицу, перестала хромать и пошла к дому Лени. Недалеко от входа в его подъезд раньше стоял лоток с цветами. Мы с Иваном Васильевичем, до того как Сергеевы обзавелись младенцем, часто бывали у Лени и всегда покупали для Ани розы именно в этом месте. Но сегодня привычной «клумбы» на тротуаре не оказалось.

Я в некоторой растерянности поозиралась по сторонам и подошла к оранжевой будке, где сидела газетчица, купила несколько безобразно дорогих изданий и спросила:

– Тут совсем недавно вроде букетами торговали?

– Идите к метро, – посоветовала тетка, страшно довольная полученной выручкой, – они туда переехали.

– Надо же, – удивилась я, – с чего же они дислокацию поменяли?

– Я Леське давно говорила, – вступила в разговор газетчица, – на плохом месте устроилась! Прямо у дома! А если какой идиот че сверху швырнет? Либо тебе по башке угодит, либо товар помнет, еще неизвестно, что хуже, с хозяином не расплатиться, он не растеряется, спишет на дуру ущерб со всех лотков! Леська только ругалась и меня идиоткой обзывала: «Молчи, Ленка, тут дом богатый, каждый день у них праздники, гости лентой тянутся, букеты хватают, выручка большая». И чего?

– Что? – проявила я крайнюю заинтересованность.

– Дык по-моему вышло, – оперлась грудью о прилавок тетка, – покидали из окна лабуду, в розы попали, поломались они! Слава богу, хоть немного спортилось, Леська потом их обрезала, в губку воткнула, и как эту… ну… такое слово еще неприличное есть…

– Икебана? – подсказала я.

– Во! Точно! За икебабу выдала, – усмехнулась газетчица, – но наутро сюда не встала, точку сменила.

– Что же в палатку бросили?

– Дерьмо всякое, – покачала головой Лена, – детские игрушки, деревянные, раскрашенные! Я Леське предложила: «Сбегай к охране, узнай, у кого дети есть, ясно же – малыш безобразничал, за которым нянечка не углядела». Хорошо, что только цветам досталось, а кабы Леське по башке? Все, натягивай белые тапки! Тут богатенькие проживают, им ведро роз купить, как мне чихнуть. Но Леська просто перебралась к метро и прогадала!

– Почему же? – продолжала я занимательную беседу.

– Наверх глянь!

Я послушно задрала голову.

– Вишь последний этаж? Окон полно, сплошное стекло, – понизила голос Лена, – там олигарх поселился, один весь периметр занимает, у него жена померла. Так народ пер вдовцу соболезнование высказать, ну, понятное дело, цветов хотели четное количество, а Леська умелась, упустила сладкий момент.

– Значит, Леся уехала до смерти женщины? – уточнила я.

– Сначала дрянь сверху свалилась, потом глядим, часа через два ментов накатило! Море!

– Точно игрушки падали? Может, камни? – спросила я.

Лена ухмыльнулась, наклонилась, вынула из-под прилавка мешок и начала демонстрировать мне его содержание.

– Во, глянь! Пирамидка, совсем новая, прямо в упаковке, бусики россыпью. Я то, что не раскололось, подобрала, к дочке в выходные поеду, подарок отвезу. Еще всякие деревяшки имелись, разноцветные, вроде машинка, но она разломалась, и совсем непонятные кучки еще лежали.

– А вы милиции про этот случай рассказывали? – заинтересовалась я.

Лена оперлась подбородком на ладонь правой руки.

– Ты москвичка?

– Да, родилась в столице.

– А Леська с Украины, кто ее в ментовке послушает? – горько спросила газетчица. – И че она скажет? Из блатного дома ненужное покидали? Теперь угадай с трех раз, кого менты защищать станут? Нет, тут только самой виноватого надо искать и его родителей жалобить! Но Леська предпочла точку перетащить и про беду забыть.

– Вас в отделении не допрашивали? – не успокаивалась я.

– С какой радости? – напряглась Лена.

– Ну в связи со смертью той женщины, из пентхауса…

– Не-а, – пожала плечами газетчица, – там мы ни с какого бока.

В благодарность за очень интересный разговор я приобрела у болтуньи еще десяток абсолютно ненужных журналов, бросила их на заднее сиденье своего автомобиля и пошла в квартиру к Лене.

Дверь мне открыла заплаканная домработница Марина.

– Добрый день, – сказала я, – дома есть кто-нибудь из хозяев?

Марина замотала головой и неожиданно заревела, я обняла горничную за плечи.

– Не плачьте, мое солнышко.

– Ой-ой-ой, – причитала она, – ну как мне Анну Сергеевну жаль! Ведь только ребеночка родила!

– На все божья воля, дружочек, – пробормотала я, – только господь способен определить продолжительность человеческой жизни.

– Павлик сиротой остался, – не могла никак успокоиться Марина.

Я взяла домработницу за плечи, привела в просторную кухню, налила ей водки и велела:

– Перестань, мальчик будет под присмотром, Лиза постарается заменить ему мать. Конечно, их с Аней связывали странные отношения, жена и любовница, по идее, не должны любить друг друга, но они дружили. Елизавета скоро будет здесь хозяйкой и…

– Уже вовсю командует, – тоскливо перебила Марина, – меня увольняют, с понедельника расчет.

Я ойкнула:

– Как же так! Ведь ты служила у Лени десять лет, пришла девочкой, стала в семье родной!

– Эх, Анастасия Петровна, – зашмыгала носом Марина, – вы человек интеллигентный, добрый, но уж простите, конечно, не в обиду вам сказано, наивный и простой. Для вас что главное?

– Семья, – не задумываясь, ответила я, – счастье и спокойствие Ивана Васильевича.

– И Анна такая же была, – горько сказала горничная, – уж как хозяин ни чудил, все ему прощала. Поплачет в ванной и выйдет как ни в чем не бывало, улыбается. Вот Елизавета иная, она в чужую семью, словно червяк в яблоко, вползла. Леонид конкретно Анне сказал: «Если меня любишь, прими Лизу и ее ребенка». И что оставалось делать моей хозяйке? Она, как могла, хорошее отношение к любовнице изображала, никогда с ней не вздорила, со стороны они подругами казались! Но я-то знала правду! Ох, и хитра же эта Лиза! Каждый день приезжала со своим малышом. «Наши дети братья, им надо жить вместе», «Малышам лучше расти в тесном контакте», «Павлик просто близнец Миши». Что ни фраза, то Анне кинжал в сердце.

– Вот мерзавка, – возмутилась я, – сначала влезла в чужую семью, а потом начала ее изнутри разваливать. Неужели Леня не понимал планов любовницы?

– Нет, – махнула рукой Марина, – хозяин жутко умный в бизнесе, всех обошел, а вот в жизни – дите неразумное. Он думал, что все устаканилось, Лизочка с Анечкой чай вместе пьют!

– Ну не дурак ли? – окончательно потеряла я самообладание.

– Хозяин простофиля, – согласилась Марина, – а Лиза – расчетливая дрянь, ничего от ее глаз не ускользало. Один раз принесла Павлику игрушки, после ухода любовницы Аня их выкинула…

Я внимательно слушала горничную, а та продолжала рассказ. В следующий свой визит Лиза с самым невинным видом поинтересовалась:

– А где же машинка, что я купила Павлику?

– Сломалась, – не моргнув глазом, заявила Аня.

– Какие плохие товары теперь производят! – всплеснула руками Лиза и на другой день приволокла три самосвала.

С тех пор у женщин началась странная забава: Лиза приносила Павлику игрушки, но, когда любовница уходила, Аня моментально их вышвыривала. Елизавета очень хорошо знала, куда отправляются мишки, зайчики, мячи, лопатки, ведра, самолетики и прочее, но ей нравилось дразнить Аню, поэтому Павлик постоянно получал подарки.

– В конце концов Аню до истерического припадка довела, – закончила Марина, – в день, когда Аня умерла, я в отгуле была и все случайно слышала. Наверное, следовало бежать к хозяйке, но я побоялась признаться, что оказалась свидетельницей разговора.

– Какого? – нервно спросила я.

Марина прижала руки к груди.

– У меня был отгул, около двух часов я позвонила Ане, чтобы предупредить: завтра приду на тридцать минут позже, зайду в магазин за картошкой.

Анна сняла трубку и крикнула:

– Хорошо!

Потом повисла тишина, Марина хотела уже отсоединиться, но тут до слуха горничной долетели причитания:

– Я не выдержу! Опять игрушки! Чтоб они сгорели вместе с Лизой и Мишей. Господи, дай мне сил! Сука! Носит и носит!

Марина поняла, что произошло: ее хозяйка швырнула трубку на диван, забыв отсоединиться. Анна же считала, что находится в одиночестве, и билась в истерике, отбросив в сторону всякое стеснение.

– Сволочь! – кричала она. – Ну за что мне это! Пришла, протянула мешок и заявила: «Знаю, опять выбросишь, эти лучше швырнуть в окно. Ты действуй, а я пока в булочную схожу, куплю братишкам свежего хлеба». Братишкам! Сука! Б…ь! Мразь! Раз она сама посоветовала подарки в окно отправить, так я и сделаю…

Марина всхлипнула.

– И что случилось дальше? – поторопила я.

– Я услышала скрип, – прошептала горничная, – у нас рама в гостиной так скрипит, и все!

– Что все?

– Я отсоединилась, – понуро ответила Марина, – решила, что некрасиво дальше подслушивать.

– Ясно, – сказала я, – знаете, Мариночка, мне, похоже, больше тут бывать не придется, не сумею я подружиться с Лизой. Можно я пройдусь по комнатам, в последний раз полюбуюсь на замечательную коллекцию?

Леня и Аня обожали путешествовать, из каждой поездки они привозили памятные вещи, которые потом развешивали на стенах. Экспозиции у пары были тематические. Допустим, в коридоре Африка, в столовой Австралия, в гостиной Китай, в спальне Япония, на кухне Индия.

Мы с Мариной вошли в столовую.

– Может, мне что-то на память взять? – вдруг спросила горничная.

– На австралийской стене очень милая картина со слонами, – кивнула я, – попросите у Лени, вдруг он подарит. Хотя это память о счастливых днях с Аней.

– Попомните мое слово, – зло рявкнула горничная, – Лиза тут все переделает и память вон вышвырнет.

Вечером, когда Иван Васильевич вернулся с работы и принялся за буженину, запеченную в тесте, я сказала:

– Ты был прав! Лиза убила Аню!

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался муж.

Я выложила все нарытые факты и сообщила свои выводы.

– Лиза знала, что Аня всегда выбрасывает подаренные ею игрушки. В тот день она принесла полный пакет, набитый раскрашенными деревяшками, и так ловко построила беседу с женой любовника, что та, дождавшись, когда Елизавета уйдет в булочную, открыла окно и в истерике стала с силой вышвыривать ее подарочки.

Лиза специально выбрала в тот день именно деревянные, щедро разукрашенные игрушки, среди них она спрятала бумеранг. А что происходит, если это оружие с остервенением бросить вперед?

– Оно вернется, – прошептал Иван Васильевич.

– Лиза разработала дьявольский план, она надеялась, что Аня, ослепленная гневом, не поймет, что держит в руках бумеранг, и именно так все и случилось! Когда жена Лени избавилась от подарков, повернулась спиной к окну, бумеранг вернулся! Страшный удар, и Анна падает замертво.

– Но почему милиция не нашла в квартире орудия аборигенов? – еле слышно спросил Иван Васильевич.

– Лиза хитрая преступница, она специально упала в булочной, сделала вид, будто повредила ногу, и пришла домой в сопровождении продавщицы Кати, которая должна была подтвердить ее алиби и увидеть труп Ани. Елизавета оставила Катю в холле, прошла в комнату за духами, принесла склянку, в гостиную она не входила, место преступления открылось потом. Вот только я знаю, что в гостиную еще можно попасть из столовой. Лиза живо бросилась туда, где лежала убитая Аня, спрятала бумеранг в свою сумку, а потом уничтожила его. Но негодяйка допустила пару ошибок и поэтому попалась.

– К-каких? – прозаикался Иван Васильевич.

– Элементарно, – улыбнулась я, – Лизе требовалось заманить Катю в квартиру, поводом послужили духи. Якобы Елизавета брызнула их на себя разок и получила аллергию. Но я видела упаковку, она запечатана, целлофан не вскрывали. Разве можно воспользоваться парфюмом, не вскрыв целлофан? Как говаривал один из главных героев культового сериала «Семнадцать мгновений весны»: «Маленькая ложь рождает большие подозрения». Теперь главное: где Лиза добыла бумеранг?

– Где? – эхом отозвался супруг.

– Сняла со стены в квартире любовника, – пояснила я, – у Леши полно сувениров, в том числе и бумеранги. Их несколько: пять или шесть. Лиза побоялась вешать орудие убийства назад, но пустой гвоздь мог привлечь внимание, и убийца нацепила на него картину. Она ничем не рисковала, Аня умерла, а Леня, как все мужчины, особой внимательностью не отличается. Впрочем, поинтересуйся он, где орудие аборигенов, любовница спокойно ответила бы: «Не знаю, Аня небось изменила экспозицию».

– Чем же тебя поразила картина? – изумился Иван Васильевич.

– На ней изображено стадо слонов, – усмехнулась я, – но гиганты с хоботами не живут в Австралии. Аня очень трепетно относилась к стилю жилища, она бы не допустила столь грубой оплошности.

– Но Аня могла и не швырнуть игрушки в окно, – только и сказал муж, – Лизин расчет тогда не оправдался бы.

– В таком случае Лиза придумала бы новый способ избавиться от Анечки, – ответила я, – но идея с бумерангом сработала.

Лиза призналась в убийстве на первом допросе, сейчас она отбывает свой срок. Леня женился на горничной Марине, Павлик обрел очень заботливую маму, Миша тоже живет вместе с отцом и мачехой. Вот так закончилась история.

Внезапно послышался громкий звон, я открыла глаза. Ну надо же! Присела на диван у телевизора и вдруг совершенно неожиданно для себя крепко заснула. Почему мне в забытьи вспомнилась ситуация с Лизой? На столике продолжал заливаться телефон, я тупо смотрела на аппарат, потом, встряхнувшись, словно попавшая под дождь собака, взяла трубку. Если хочешь, чтобы твои сны сбывались, не спи долго.

– Анастасия Петровна, машина у подъезда, – отрапортовал шофер Андрей, – вам помочь?

– Благодарю, но в этом нет необходимости, – ответила я, вставая, – багажа у меня нет, лишь небольшая сумка.

Я пошла к двери и еще раз окинула взором первый этаж особняка. Дом выставлен на продажу, сюда я больше не вернусь. Вы удивлены? Увы, уже полгода как я вдова, мой горячо любимый Иван Васильевич внезапно скончался. Смерть мужа была мгновенной, он упал лицом на стол, умер прямо на рабочем месте, на глазах у десятка сотрудников. Кончина наступила от атеросклероза, одна из жировых бляшек оторвалась и закупорила сосуд, ведущий к сердцу.

– Увы, он имел излишний вес, не занимался спортом, не соблюдал диету, – сказал патологоанатом, – ему следовало есть один раз в день пустые листья салата, даже без масла.

Я печально улыбнулась. Бедный, бедный мой Иван Васильевич, мясоед и сладкоежка. Знай он о скорой кончине, ни за что бы не согласился лишиться моих пирогов, буженины в тесте, эклеров. Я очень любила мужа и сделала его счастливым.

В VIP-зале Домодедова было пусто. «Пассажиров, следующих рейсом Москва – Лондон компании «Бритишэрвейс», приглашают на посадку», – прозвучало из динамика.

– Разрешите пожать вам руку, Анастасия Петровна, – попросил Андрей.

Поколебавшись секунду, я протянула шоферу ладонь и сказала:

– Надеюсь, вам будет хорошо у новых хозяев.

– Удачного полета, – пожелал мне водитель.

Я улыбнулась и ушла.

Когда самолет набрал высоту, я прошла в туалет и осторожно развернула бумажку, которую идиот Андрей вложил в мою ладонь во время прощального рукопожатия. «Дорогая, жду вестей. Скоро будем вместе. Твой А.». Прикусив нижнюю губу, я стала методично рвать клочок в конфетти. Вот кретин! Свяжись с таким – и мигом очутишься за решеткой. Да, в свое время мы были любовниками, мечтали об обеспеченной жизни, и именно Андрею пришла в голову идея познакомить меня с Иваном Васильевичем, своим хозяином, страстным обжорой, невероятно богатым папиком.

– Тебе его охомутать как лошади чихнуть, – токовал глухарем Андрей, добиваясь моего согласия, – а потом, спустя годок после свадьбы, придавим старика и получим по завещанию его денежки.

Да, это Андрей подстроил тогда у входа в парикмахерскую прокол колеса, но все остальное сделала я! Лично! Сама! Сначала понравилась Ивану Васильевичу, потом сумела стать его женой, готовила целыми днями, стирала, убирала, гладила. Я стояла намертво, не соглашаясь на предложения Андрея придушить хозяина, объясняла дурачку-любовнику:

– В МВД работают очень хорошие криминалисты, мы попадемся. Погоди, скоро жирная, чересчур калорийная еда добьет мужика, я буду вне подозрений. Ну кому придет в голову подумать плохо о жене, которая нежно заботилась о муже. Да у меня на ужин всегда есть свежие эклеры с масляным кремом!

Бедный Иван Васильевич так обожал пирожные, что мог слопать девять штук и залить их литром какао. И он умер счастливым!

А я теперь молодая вдова с огромным капиталом. Деньги переведены за рубеж. Скоро к ним присоединится еще пара миллионов долларов, вырученных от продажи особняка. Не надо придумывать многоходовых комбинаций с бумерангом, как Лиза, она-то сейчас на зоне, ходит в черной телогрейке с номером, а я мчусь на крыльях в Лондон. А все почему? Потому что очень любила Ивана Васильевича и без устали заботилась о нем. А какой у нас был секс! После плотного ужина! Еще удивительно, что старикан прожил с молодой женой несколько лет!

Я спустила мелкие клочки в унитаз и вернулась на свое место. Да, я была никем из ниоткуда, бедной дворняжкой, а стала очень богатой женщиной. Вот только Андрею в моей жизни места нет. Я расплатилась с ним, очень скоро водитель получит от адвоката сообщение: вдова Ивана Васильевича дарит ему «БМВ» хозяина, это награда за безупречную службу. Захочет – продаст, или станет раскатывать сам на подаренной тачке, Иван Васильевич одобрил бы жену. Мой любимый муж прав, я к нему привыкла!

– Вам хорошо? – заботливо спросил пожилой сосед. – Хотите пить? Что случилось? Вы так побледнели?

– Ничего, – прошептала я, – просто вспомнила недавно умершего мужа, еще года не прошло, как я стала вдовой.

– Простите, – в замешательстве отшатнулся старичок.

Я закрыла глаза. Обломалось, милый. Решил пристать к молодой женщине, но ничего не вышло. Нет, я больше не смотрю на папиков. Второго Ивана Васильевича, милого, воспитанного, любимого, очаровательного, вряд ли встречу. Да и не надо, денег мне теперь хватит на десять жизней. Сейчас слегка успокоюсь, поживу в одиночестве, а потом найду себе мужа, молодого, красивого. Но уж после этой свадьбы в нашем семейном холодильнике будет только обезжиренный кефир и салат из редиса. Никто из ниоткуда – небольшая любительница постоянно наступать на одни и те же грабли.

Евгения Михайлова

Не все в этом мире равны

Стас Галецкий был сыном очень красивой женщины. Настолько красивой, что это мистическим образом определило его характер и судьбу. Общество двинулось с платформы равных возможностей к станции контрастов, преимуществ и незаслуженных наград. Очень сообразительный мальчик Стас с детства понял: для того чтобы тебя заметили, уважали, выделяли, нужно что-то вроде печати исключительности. И с ней все пойдет особым образом, не так, как у всех. Он очень рано сформулировал для себя самое жалкое и унизительное состояние: «как все», «как у людей», «толпа». Эти понятия безнадежно серого цвета. Это не жизнь. В этом не может быть ни мечты, ни подарков.

А мама Стаса, женщина простая, бедная, ничем не знаменитая, была так ослепительно хороша собой, что Стасик с детского сада стал «тем самым». Был мальчик, у которого самый богатый папа, девочка, чья мама – известная балерина, близнецы пожарного, который вынес из огня половину детского дома. И в этой исключительной компании оказался Стасик, на маму которого было больно смотреть, такой она была ослепительно красивой. Взрослые: воспитатели, другие родители, позже учителя многое говорили о Галине, маме Стаса. Это были далеко не только приятные слова и оценки, часто продиктованные завистью и подозрительностью. Но это все потом, это к Стасу отношения не имело.

Стас нес печать своей исключительности сначала бессознательно. Затем начал разумно и продуманно на нее работать. Он старался соответствовать. Он сам красавцем не был категорически. Но его внешность заметит каждый и уже никогда ни с кем не перепутает.

Стас был альбиносом. Отсутствие пигмента меланина считается вообще-то уродством. Но ангел-хранитель Стаса спас. Радужка глаз не стала бесцветной, страшной, как бывает. Глаза Стаса были очень светлого, самого светлого оттенка голубого цвета. На очень бледном лице, под белоснежными волосами и бесцветными ресницами они сияли нежно и мягко. Жили своей жизнью, сразу притягивали внимание, поражали. А потом люди обнаруживали в его глазах удивительное выражение: ум, проницательность и мудрую доброту. Таким выражением Стас был обязан безграничной материнской любви. Галина так обожала сына, что видела в нем самые идеальные качества. Она внушала ему, что это в нем есть. Преклонялась перед ним. У них никогда не было денег на репетиторов, дорогих врачей, книги и развивающие игры, но Стас сразу цепко ухватился всеми пальцами в идею собственной уникальности. Он все находил сам.

Стас никогда не был отличником, но многие вещи он знал лучше учителей. Они с матерью не могли позволить себе его стационарное обучение в институте, но Стас и не стремился к тому, чтобы убить просто так пять лет. Он поступил заочно на экономический факультет МГУ, после второго курса бросил, запомнив то, что ему казалось главным. Какую-то общую систему успеха. И сделал ставку на бизнес, в котором не очень нужны сотрудники и партнеры. Это, конечно, риелторские услуги.

Для такого дела в нем было все: способность разумно определить размеры выгоды, понимание психологии других людей и, главное, дар убеждения, влияния. Стас умел деликатно, ненавязчиво подвести человека к решению, которое в первую очередь выгодно самому Стасу. И при этом человек оставался довольным, благодарным, уверенным в том, что ему несказанно повезло.

Стас был склонен к поэзии и романтическим представлениям. Он создавал в душе красивые картины. Ведь его родила женщина-цветок. Галина отличалась от остальных женщин не только внешностью, но и невероятной нежностью, безграничной добротой. Ее глаза были необычного, фиалкового оттенка, волосы переливались пшеничным золотом, рот был похож на крупную клубнику. И такой же удивительной была ее душа: вся светилась и звенела прелестными мелодиями.

Стас в точности перенял мамину улыбку и теплый взгляд, ее эмоциональную и участливую манеру общения с другими людьми. Приятную иронию над собой. Это был самый верный путь к сердцам людей. А дальше… Дальше требовалось то, чего у мамы не было совсем. Строгий ум, жесткий отбор, верная цель, отступать от которой нельзя ни при каких обстоятельствах. Если бы у Галины было то, что обнаружил в себе ее сын, ее судьба была бы совсем другой.

В своей судьбе Стас был золотой пчелой, которая летает над цветами и собирает разного вида нектар. Цветов так много, есть и ядовитые, нет только лишних.

«Далеко не все люди в этом мире равны», – иронично-печально подумал однажды Стас, мысленно сдвигая и любимую маму с вершины собственной исключительности.

Именно эта мысль и стала его жизненным кредо. Он произносил эту фразу так мило, с доброй улыбкой, что большинству людей это казалось просто удачной шуткой.

Однажды, еще в школе, возник скандал, когда сын армянского бизнесмена услышал в словах Стаса оскорбление по национальному признаку. Он и его родители потребовали разбирательства и наказания. Мальчик утверждал, что слышал, как Стас презрительно говорил о «черных».

Тогда скандал закончился мирно благодаря маме Стаса. Галина с таким пылом и отчаянием убеждала всех, что этого не может быть, что Стас говорит эту фразу, имея в виду совсем другое. «Стасик у меня такой беленький, нежный, слабенький здоровьем, что привык побаиваться сильных ребят с более темными волосами. Это я виновата, я ему всегда говорила, что он слабее других мальчиков, потому что рожден альбиносом. По сравнению с ним все «черные». Вот он и спасается мыслью, что не все в мире равны. Это не значит, что кто-то хуже или лучше. Просто на разных местах. И очень многие сильнее и удачливее, чем он сам».

Галина не лукавила. С ней самой жестокую шутку сыграли выдающиеся нежность и красота. С раннего детства она отбивалась и пряталась от приставаний и серьезных домогательств. Ей легче было с подобранными котятами, чем с людьми. К мужчинам возникло стойкое недоверие, мгновенно перерастающее в неприязнь. Замужество стало просто побегом от опасностей. Галина выбрала серого во всех отношениях человека, который очень быстро сбежал из ее хрустального царства. А ребенок стал странным результатом взаимоисключающих генов. И был настолько не похож на остальных людей, насколько того требовала робкая и мерцающая душа Галины.

Стас извинился с подкупающей искренностью, смешно пошутил над тем, как живется крысам-альбиносам в крысиной стае другого цвета. История лишь убедила всех в том, что он на редкость приятный человек.

Дела его на поприще купли-продажи недвижимости продвигались спокойно, без риска и спешки, без погони сразу за большим доходом. Стас понемногу откладывал деньги. А после нескольких очень успешных сделок зарегистрировал свое агентство. Кроме него там работали еще две женщины. На самом деле он опасался контактов с другими мужчинами. И здоровье было слабое, как и говорила мама Галя, и кожа слишком тонкая, и слух обостренный.

Стас и женился по своему принципу. Он не полюбил женщину. Он ее выбрал, взвесил все «за» и «против». Антонина была старше его на семь лет, внешне являла собой противоположность маме Галине. Она была коренастой, темноволосой, с решительным и некрасивым лицом. Вторая женщина-цветок для судьбы Стаса не требовалась. В Антонине были основательность, четкость, хозяйственность и бесконечная благодарность Стасу за то, что женился, за то, что верен, добр и внимателен. Позади у Антонины был чудовищный брак со всем обычным набором. В выборе Стаса имелось только одно «против» – он не любил жену. Но это «против» было как раз и самым главным аргументом «за». Стас не хотел ни с кем делиться своей душой. Он не хотел рисковать и терпеть боль, тревогу, страх потери или разлуки.

Так прокладывал свою тропу по рытвинам и ухабам неприветливого мира слабый здоровьем альбинос, которому было необходимо стать сильнее и устойчивее многих. В деле, семье, дружеских контактах первым делом Стас старался исключать эффект неожиданности. Он обычно знал, чего от кого-то ждать лучше, чем сам объект размышлений. Свою деятельность он решительно ограничил работой только по рекомендациям. Пусть меньше, но зато вернее.

Так бывший одноклассник познакомил его с Эльвирой, врачом-педиатром. Стас и раньше встречал эту милую, интеллигентную женщину в очках, которую на улице вечно подстерегали родители больных детей. Она жила через три дома от них с матерью.

Эльвира работала в детском реабилитационном центре. Она была специалистом по аутизму. Ее кандидатская диссертация привлекла внимание ученых. Руководитель центра уговорил ее всерьез заняться докторской, дал несколько месяцев отпуска, который она не брала много лет. Эльвира оформила еще три за свой счет. Приступила к работе. И вдруг поняла, что не может сосредоточиться в городской квартире с эффектом картонных стен. С утра сосед сверху сверлит какие-то бесконечные дырки. Днем за стенкой рядом бабушка ругается с внучкой-подростком. Вечером внизу расслабляются квартиранты-молдаване после рабочего дня. Начинают красиво петь, но тут же сбиваются на крики и драки.

Эльвира была вдумчивым ученым и очень чутким человеком, восприимчивым к чужим страданиям. Ее контингент – эти маленькие жители страны Дождя – не только нуждались в ее помощи проводника к другим людям, они сами научили доктора Эльвиру осваивать собственную тишину, находить истины там, где обычные люди видят лишь пустоту.

Эльвире нужен был домик в деревне. Самый маленький, самый дешевый, главное, чтобы ближайших соседей не видно было даже в бинокль.

Она поговорила об этом с подругой Ритой, спросила, сколько это может стоить.

– А сколько у тебя есть?

– Около четырехсот тысяч рублей.

– Хватит, конечно, – авторитетно заявила Рита. – У мужа бывший одноклассник как раз риелтор. Он говорил, что все страшно упало в цене. Нормальный кирпичный двухэтажный дом можно купить за триста пятьдесят. Небольшую теплую дачку, наверное, и за триста он тебе найдет. Мы поговорим со Стасом и дадим тебе телефон.

На следующий вечер Стас пришел к Эльвире. Она смотрела на него с интересом. Необычный человек. Молодой мужчина, стройный, со вкусом одет, с очень странным лицом, в котором уродство смешалось с красотой, и результат производил сильное впечатление. Он хорошо говорил, у него были манеры человека, получившего отличное воспитание. Мягкая, нежная улыбка и прямой искренний голубой взгляд решили вопрос. Эльвира поняла, что это единственный для нее вариант подобного сотрудничества. Она объяснила, что требуется, какие критерии, как много зависит от их выбора. Стас прекрасно реагировал, понимал все в деталях и мелочах. Эльвира назвала сумму своих сбережений. Он сказал:

– Я понял. Посмотрю, что есть, подумаем. Есть, конечно, нюансы, которые могут влиять на цену. Я так понимаю, нам требуется, чтобы уединение и тишина не были все же непроходимой глушью? Для нормальной работы нужно и тепло, и электричество с Интернетом, и вода в доме, и магазины в доступности. И какой бы крошечной ни была избушка, одинокой женщине нужны крепкий забор и хорошие запоры. Я верно все перечислил?

– Отлично. Я бы не смогла сформулировать лучше.

– Будем искать. Займусь вашим делом в первую очередь. Понимаю, как дорого для вас время.

Он вернулся с докладом через три дня. Положил перед собой план-конспект. Блистательный анализ предложений. Чего там только не было! И сколько угодно вполне достойных предложений за смешные деньги. За те, которые у Эльвиры есть. И особым пунктом была мечта Эльвиры. Крошечная избушка, та единственная, именно такая, что была ей нужна. Избушку продавал немецкий журналист, который переезжал на работу в Питер.

– Да, – мягко улыбнулся Стас. – Все, как по вашему заказу. Электричество, Интернет, горячая, холодная вода в доме, ванная и туалет, кухонная техника. Соседи далеко, до магазина близко. Дворик – несколько метров в ширину и длину, зато высокие ели вокруг, высокий забор с запором. Продает вместе с почти новой мебелью из сосны.

– Боюсь спросить, сколько.

– Да, сумма не маленькая. Два миллиона. Цена адекватная вообще-то. Можно купить дом за триста тысяч, а потом убить годы, если не десятилетия на создание человеческих условий. Тянуть воду, проводить свет и все в таком роде. Рабочие, материалы. И не факт, что будет нужный результат.

– Я в отчаянии. Мне не нужен другой вариант. Понимаю, что только отобрала ваше время. Придется расстаться с мечтой о домике в деревне. У меня полгода на то, чтобы сделать работу.

– Все не так драматично, – заметил Стас. – Я еще не обсуждал ситуацию с продавцом. У меня есть для него аргументы. Главный аргумент – на такой дом нет покупателей. Люди сейчас бегут из городов для того, чтобы посадить где-то картошку и лук, разводить птицу. У людей мало денег, часто нет работы. У него штучный товар – домик для комфортного уединения на одного, у меня штучный покупатель, которого устроят сантиметры двора, отсутствие подсобных помещений для хозяйства. Подождите, Эльвира. Я просто хотел убедиться в том, что это именно то, чего вы хотели.

Еще пару дней Эльвира пыталась уговорить себя смириться с неудачей. А потом пришел Стас и скромно сказал:

– Том согласен снизить цену вдвое! Он все понял, поспрашивал в других местах. У него нет времени на поиски покупателя. Эльвира, всего миллион. Мой процент – с продавца. У вас есть четыреста, почти половина. Мой совет: поговорите со знакомыми и родственниками. Сейчас многие так делают: собирают небольшими суммами. Поверьте, это шанс.

Раньше Эльвира никогда не брала деньги в долг. Но она со Стасом поехала посмотреть на дом своими глазами, познакомиться с владельцем. Том Вайс оказался высоким худым мужчиной с ежиком жестких волос, пристальным взглядом серых глаз. Хорошо говорил по-русски, был явно очень образованным человеком. У него очень интересное, неулыбчивое лицо со строгим, не слишком приветливым взглядом. Эльвире показалось, что он даже не взглянул в ее сторону. Быстро провел по дому, все показал. Договорились, что Эльвира сообщит о решении на следующий день. Речь шла лишь о нужной сумме: удастся ли ее собрать. Если да, то дом будет ее, Стас сказал, что завтра же подготовит документы и что деньги лучше платить наличными, чтобы не возникали проверки с подтверждением источника дохода. В данном случае будет трудно и долго.

Дома Эльвира позвонила двоюродной сестре, нескольким друзьям, паре давних коллег. Все порадовались за нее, нужная сумма была собрана к вечеру следующего дня.

Последние двадцать тысяч привезла кузина Вера. Эльвира положила все деньги в антикварную супницу – наследство от бабушки. Захлопнула дубовую дверцу буфета. Это у нее сейф такой.

Заглянул Стас, показал документы. Посидели, попили чай. Поздно вечером Эльвира позвонила Тому, сказала, что все готово.

– Я очень рад, – ответил он.

Полночи Эля бродила по квартире, складывая в сумки и чемоданы книги, документы, какие-то вещи. Обнаружила массу хлама, который нужно было выбросить. Собрала в большой мешок, вышла с ним к мусорному баку, а там дворник Шамс скалывал лед с дорожки. Эля рассказала ему, что и почему делает. Он вызвался помочь. И они вместе за час расчистили завалы. Перед тем как лечь спать, Эля хотела опять пересчитать деньги, но позвонила соседка снизу, попросила вызвать ей «Скорую». Так прошла ночь.

Уснула Эля на рассвете. И было ей спокойно и счастливо, как в детстве накануне дня рождения, когда точно знаешь, что тебя ждет подарок.

Утром встала поздно. Постояла под душем, выпила кофе, оделась и открыла буфет, где всегда стояла супница. Супницы не было. Ни ее, ни денег. Совсем. Ни своих четыреста, ни шестисот тысяч, которые ей дали в долг. Дыхание сбилось, сердце застыло. Эльвира позвонила в полицию, Стасу, сестре. И села ждать, без мыслей, без чувств, понимая, что пропала не только мечта о доме, но и работа.

Эльвира тонула в вязком болоте. Отчаяние, горечь, бесконечные казенные пытки с вопросами по кругу, тяжесть самой унизительной потери. И стыд. Да, именно стыд. Это из-за нее, из-за ее дурацкой мечты о домике в деревне всех знакомых, соседей, сестру терзают проверками и допросами. Даже маму больной девочки, которая в тот день зашла к Эльвире на пять минут, чтобы получить расписание занятий и тренировок, даже ее проверяют на предмет кражи.

О том, что сделка отменяется, Тому Вайсу сообщил по просьбе Эльвиры Стас.

Эля позвонила директору центра, сообщила, что отказывается от отпуска за свой счет. Дала объявления о частной помощи детям с аутизмом. А документ со своей диссертацией она больше не открывала. Это слишком много. Это слишком дорого. Она не коснется такой работы без настроения и вдохновения.

Дело о краже денег Эльвиры вел следователь районного ОВД майор Григорьев. Эля узнавала его по звонку телефона или в дверь. Она сжималась от звуков его голоса. Она теряла веру в свои возможности ответить хотя бы на один вопрос так, чтобы он понял. У него была особая логика: «Копать от забора и до обеда».

И вдруг бесконечность свинцовых дней и ночей без сна прорезал совсем неожиданный звонок.

– Здравствуйте, Эльвира. Это Том Вайс. Я осведомлен о ваших делах. Сейчас случайно оказался неподалеку. Можно прийти к вам? Есть разговор.

Он вошел в ее прихожую со своим обычным сосредоточенным и отстраненным видом. Повесил куртку на вешалку, посмотрел ей в лицо и вдруг улыбнулся:

– Вы совсем другая без очков. Домашняя и беспомощная. И глаза зеленые, как у колдуньи. Вы на самом деле ученый?

– Да. Моя тема – детский аутизм.

– Не хотите немного рассказать об этом? Меня интересует эта тема. И чашку чаю, если можно. Очень холодно.

Такого слушателя и собеседника у Эли, наверное, еще не было. Это был не деловой разговор коллег. Это было эмоциональное общение людей, которые на что-то, главное, смотрят одинаково. Тома на самом деле интересовала тема, были свои источники информации. И ему было интересно слушать Элю.

– Спасибо за доверие, – сказал он. – Очень хотелось бы следить за вашей работой и дальше. А теперь мой к вам разговор. Предложение. Вы тогда у меня сказали, что вам не нужен другой вариант дома. Вот и мне не нужен другой вариант покупателя. Я слишком любовно создавал для себя этот уголок комфорта и уюта. Мне не безразлично, кто в нем будет жить. Я хотел бы сдать вам дом на любое время, которое понадобится для сбора нужной суммы. Только за ежемесячные коммунальные платежи. Деньги мне пока не нужны. Вы согласны?

– Боже. Конечно! Сейчас позвоню Стасу.

– Нет, прошу вас, этого не нужно. Не люблю посредников. С переездом помогу. Я пока в Москве. У меня тут номер в гостинице. Жду звонка.

Весь вечер Эля не находила себе места в квартире. Носила по ней, как младенца, теплую радость в груди. Это же отмена казни! Иногда она подолгу смотрела в зеркало, в отражение своих зеленых глаз. В них был туман прошлого и неясный свет будущего.

Эля давно поставила для себя блок на входящие слова, отдаленно напоминающие комплименты. Но этот странный человек не хотел ей польстить. У него такая манера общения: он констатирует то, что видит. Это меняет дело. Что-то во всей истории меняет дело.

Поздно вечером в дверь позвонили. На площадке стоял дворник Шамс, бледный и испуганный. Он рассказал, что ходил в банк отправлять деньги семье: полторы тысячи долларов. А его схватили, повезли в отделение. Деньги арестовали. Обыскивали квартиру, нашли еще деньги, тоже изъяли. Он теперь главный подозреваемый по делу ограбления Эльвиры. Дали три дня на доказательство другого происхождения денег. Потом выпишут ордер на арест.

– Как я могу доказать? Я просто работаю, люди мне платят. Я откладываю. Не знаю не только, как их звать, даже адресов не помню. У меня в Узбекистане родители, жена и четверо детей.

– Успокойтесь, Шамс. Я все решу. Все будет хорошо.

Эльвира закрыла за ним дверь и заметалась. Что делать? Как остановить этот ужас? Григорьев должен найти вора или придумать его. Ему нужна чертова «раскрываемость»! А все, что Эля в данном случае может сказать, чтобы не посадили Шамса, это то, что она ему верит.

Она позвонила Стасу. Тот ответил необычно серьезным, даже удрученным тоном:

– Не только у Шамса такие проблемы. Я сейчас зайду.

Стас показался Эле осунувшимся и посеревшим. Бледнеть альбиносу некуда.

– У вас тоже что-то случилось? – спросила Эльвира, когда они сели в кухне у стола.

– Как говорится, беда не приходит одна. С того дня, как у вас совершена кража, я остановил сделки. Именно для того, чтобы не было прихода денег, который придется подтверждать. Далеко не всем клиентам это понравится. Точнее, никому не понравится. А где тонко, там и рвется. Тяжело заболела мать. Возник вопрос о срочной операции, но мне пришлось отказаться. Операции только на бумагах бесплатные. А у меня жена лежит на сохранении. Беременности семь месяцев, есть опасность выкидыша. Ей сорок три года.

– Господи, какой ужас! Я сейчас подумала о маме больной девочки, которая у меня была в тот день. Им тоже часто помогают анонимно, и это главный источник существования. Этот Григорьев может и к ним прицепиться. Что делать, Стас?

– Я так понимаю, что сейчас главный вопрос в том, чтобы Шамса не забрали в тюрьму. Потом никто уже на ситуацию не повлияет. Заработает машина.

– Выхода нет?

– Только один. Найти деньги. Заявить, что вы нашли деньги.

Эльвира задумалась:

– Их надо предъявлять следователю?

– Нет, конечно. Вы владелец, вас проверять не станут. Но достоверное объяснение и подтверждение должно быть.

– Не представляю, что я могла бы придумать.

– Можно попробовать… – неуверенно сказал Стас.

Но Эльвира не привыкла пользоваться чужими идеями. К утру ее сценарий «находки» был готов. И главный свидетель, тетя Маша, она же исполнитель роли виновницы, даже не захотела брать у Эли деньги за услугу.

– Не придумывай, Эля! Какие деньги? Ты мне как дочь. Я сама весь вечер проплакала, слушая Шамса. У него одна девочка еще и парализованная. Боюсь только, что меня собьют.

– Не собьют, тетя Маша. Мы как следует порепетируем. Все очень просто, сама увидишь. И, главное, все это будет написано на бумаге, в моем заявлении. Главное, все время держи в голове, что мы умнее этого майора. И в конце концов это мое дело – хочу я или нет, чтобы он продолжал мучить людей. Деньги он уже не найдет, это ежу понятно. А чтобы получить свои премиальные за раскрытие, посадит того, кого легче подставить.

– Поняла, девочка. Рассказывай мне, как же я эту кашу заварила.

Тетя Маша много лет ходила к Эльвире убирать квартиру. Это бывшая дворничиха с первого этажа, прелестный, добрый, честный человек. И одна на всем свете. И с тяжелой формой диабета. Наверное, давно бы умерла и никто бы не загрустил, но так случилось, что когда-то в ее открытую настежь дверь вошла Эльвира, которая поздно вернулась с работы. Позвала с порога, а потом обнаружила на полу тетю Машу в диабетической коме. Так и началась их дружба-родство. У тети Маши был ключ от квартиры Эльвиры. Только этот факт и утаила Эльвира от полиции. Отдавать на их растерзание тетю Машу она не собиралась. Тем более в ночь кражи она сама ей вызывала «Скорую», которая и увезла тетю Машу в больницу.

Так Эльвира и начала свое заявление на имя Григорьева. «Довожу до вашего сведения, что деньги в сумме одного миллиона рублей, которые я считала украденными, нашлись. Невольная виновница недоразумения – Мария Ильинична Васильева, пенсионерка, инвалид, проживающая в нашем доме на первом этаже. Это не просто моя хорошая приятельница и помощница по хозяйству, это по сути близкий мне человек. У нее, кроме меня, никого нет. У Марии Ильиничны есть ключ от моей квартиры. Она часто убирает у меня, когда видит, что я уехала на работу. Из-за ее болезни мы не составляли график уборки. Она приходит, когда нормально себя чувствует. Плачу ей небольшую сумму помесячно. В ночь после кражи я сама вызывала для нее «Скорую помощь», которая и увезла ее в больницу, что легко проверить. Потому я о ней и не упомянула в нашем разговоре…»

Дальше сюжет развивался так. Будто бы тетя Маша вернулась из больницы два дня назад, отдохнула и накануне пришла к Эльвире делать уборку. И спросила спокойно:

– Ты нашла деньги, которые я из супницы переложила в ящик стола под зеркалом? Я так виновата, Элечка. Так плакала, когда разбила твою любимую супницу. Да еще на меленькие кусочки. Осколки убрала, деньги в ящик положила. Мусор вынесла. Видно, потому и стало плохо. Когда начала терять сознание, тебе позвонила. И не помню: я тебе про деньги сказала?

В общем, в Элином заявлении все решилось счастливо. Деньги в ящике лежали, и она их даже успела отдать владельцу дома Тому Вайсу, который больше не мог ждать.

Когда Эльвира с тетей Машей принесли Григорьеву эту бумагу, тот был потрясен. Что значит нашлись? Что значит забыла? Что значит кома, когда такие дела? А он ради чего пахал, как конь? И схватил за руку потенциального грабителя. Это как?!

– Не петушись, Коля, – спокойно сказала тетя Маша. – Ты хороший человек, я твою маму с детства знаю. Эльвире неудобно было бы, а мы с тобой не чужие люди. Потому я, как самая виноватая, и принесла тебе эту корзинку. Тут чистейший самогон, пять литров, моя знакомая гонит. Полезно для здоровья, ручаюсь. Ну, и всякой закусочки наготовила. На неделю хватит. Ты прости меня.

Эля достала телефон.

– Я могу вас соединить с Томом Вайсом, журналистом из Германии, он подтвердит, если нужно, покажет деньги. Хотите к нему подъехать?

– Вы считаете, что я таких сумасшедших бабок никогда не видел? – раздраженно буркнул Григорьев. – Не, спасибо. Журналюг вообще на дух не выношу. Натерпелись, знаю.

И он бросил взгляд на корзину, придвинутую тетей Машей. Суровые глаза потеплели. Эля поняла, что все получилось. Они с тетей Машей вышли, Эля обняла толстое, уютное тело спасительницы и от избытка чувств расплакалась.

– Ох ты моя милая, – всхлипнула и та. – Ты же теперь без денег осталась. И супницу какой-то гад, получается, спер.

– Все хорошо, – только ей и призналась Эля. – Я перееду в тот самый дом. Меня бесплатно хозяин пускает. Сдает за символическую сумму. На любое время. И тебя буду с собой туда из Москвы иногда забирать.

– Приличный человек? – строго спросила тетя Маша.

– Хороший человек, – выдохнула Эля. – Увидишь.

Через месяц после этих событий Стас Галецкий, который светился в серой толпе, как одинокий светлый цветок среди поля сорняков, неторопливо шел по платформе к электричке в Подмосковье. Он отлично выглядел в тесных джинсах, ярко-красной спортивной куртке, в темных очках. Модная сумка через плечо и большой пакет с новым ноутбуком. Стас нес его не просто осторожно, любовно. Большой, особый мир в пакете. Все пользуются Интернетом привычно и механически, как будто сено жуют в стойле. И только редкие люди, как Стас, могут оценить высший комфорт, высшее счастье открытого мира в полном уединении.

Его легко обогнала стройная женщина, тоже в джинсах и куртке. И тоже с сумками и пакетами. Стас не сразу понял, что это Эльвира. Но догонять не стал. Интересно, что за дела у нее в Подмосковье? Он посмотрел, в какой она вошла вагон. И сел в соседний. Ему нужно было проверить одну версию, которая возникла у него недавно. Стас пару недель назад позвонил Тому Вайсу и предложил хорошего покупателя, речь даже могла идти о первоначальной сумме. Тот как-то неловко и неубедительно отказался. Эльвира вообще прекратила разговоры на тему приобретения дома. Стасу показалось, что эти двое что-то скрывают от него. А она казалась такой доверчивой и искренней. Но эти зеленые глаза, как у ведьмы или русалки, они всегда вызывали подозрение.

Эльвира вышла на станции, откуда можно было добраться до дома Вайса. Похоже, там любовь-морковь. Ну, ради бога. Губы Стаса скривились в горькой улыбке. Он с ними общался, как с друзьями. А они… Ну, не все в этом мире равны.

Стас вышел из поезда через две остановки после Эльвиры. И медленно пошел по тихой деревенской улице к маленькому домику, чистому и красивому, как игрушка. У ворот достал ключ, неторопливо открыл и заботливо проверил крепость забора изнутри. На крыльце посидел, отдохнул, наслаждаясь вечерней свежестью. Затем вошел и зажег везде свет. Его ждут восхитительный вечер и спокойная, богатая ночь. Ночь общения с миром и собой. Со своим миром.

Стас разделся, долго возился с ноутбуком. Затем принял ванну, закутался в пушистый халат. Налил у бара полстакана виски Glenlivet. Пил медленно, с наслаждением, ощущая каждый глоток, как тяжелую и теплую каплю счастья, солнца в ночи. Затем раздвинул шторы и долго смотрел на пушистые ели за окном. Его дом очень похож на дом Тома Вайса, только здесь есть и маленький, ухоженный сад, и несколько грядок.

Перед тем как сесть к компьютеру, Стасу захотелось усилить приятные ощущения. Он подошел к небольшому красивому буфету под старину, открыл дверцу и поднял крышку супницы. Там лежали документы на дом. Купчая на собственность. Стас прочитал эти слова как чудесные стихи.

Эльвира ходила по своему крошечному замку босиком, теплый деревянный пол ласкал ее ступни. Она собиралась этим вечером ничего не делать. Это значит, найти только в мыслях самое главное, оценить масштаб и важность задач, услышать в душе отклик. Такой была ее система: начинать работу с отклика в душе. Она неправильный ученый. Для нее важны не столько факты и строгость теорий, сколько догадки, интуиция, тень открытия. К этому уже пристроятся и факты, встанет на страже строгая логика.

Эля лежала на кушетке перед камином, смотрела в огонь, искала тропы в страну Дождя, обживала область тайн, которые природа, знания и любовь откроют только ей. Все было хорошо, только что-то главное не давалось в этом чудесном уединении, о котором она столько мечтала. И сама себе не давала понять, что же есть это главное.

А главное вдруг открыло дверь.

– Эля! – нетерпеливо позвал из прихожей Том. – Ты где?

– Удивительно, – произнесла Эля, появившись из комнаты. – Я знала, точнее, чувствовала, что ты сегодня приедешь. А собирался, кажется, через месяц.

– Не получилось, – коротко объяснил Том. – Столько не вынес бы. Вдруг подумал, что через месяц, в мою свободную неделю, мы могли бы уже расписаться. Если завтра отвезем заявление.

– У нас вечер обручения?

– Ну, да. Я привез шампанское и торт.

О чем только они не говорили во время пиршества. За несколько часов обменялись своими жизнями. И мгновения хватило, чтобы подумать в унисон: это судьба. Единственный шанс из всех возможных.

Поздно ночью Том вдруг спросил у Эли:

– Тебе совсем не интересно, кто тогда тебя ограбил? Или ты боишься это узнать? Ведь совсем чужих людей в тот день у тебя не было.

– Пожалуй, не хочу, – задумчиво произнесла Эля. – Не боюсь, нет. Просто не хочу касаться тайны человека, у которого, возможно, это был последний шаг большого отчаяния, безысходного горя.

– Точнее?

– Скажу точнее. Ирина Скворцова, мать моей пациентки, страшно нуждается. Состояние ее единственного ребенка критическое. А такая сумма могла бы очень многое изменить. Подарить своему печальному, испуганному ребенку дни счастья. И это повлияло бы на их будущее. Шамс, у которого четверо детей, одна дочка парализована, – тоже мог бы повезти девочку на операцию, может, за границу. И что-то такое не исключено у каждого, кто входил тогда ко мне.

– У твоего риелтора тоже?

– Да. Я этого не допускаю, но и у Стаса была тогда ужасная ситуация. Тяжело заболела мать, и он отказался от операции, которая могла бы ей помочь. Из-за денег, как он сам мне сказал. Мать умерла. Мне говорили, что он похоронил ее на социальном кладбище.

– Что это за кладбище?

– Для бедных, у которых нет родственников. Деревянные кресты и могилы не в один слой. Ужас. Жена его тогда сохраняла беременность, девочка потом родилась с проблемами, обеим требовалось лечение. Да, я могла бы понять такой поступок, единственный в жизни, ради спасения близкого человека. И очень рада, что забрала заявление. Все равно этот гусь поймал бы не того.

– Какая красивая теория. Не совсем научная, но тебе она так идет. Ты сейчас похожа на сказочную фею, которая не знает лишь одного: кого раньше коснуться волшебной палочкой, чтобы подарить прощение и радость. Я рядом с тобой, наверное, жестокий демон. Именно поэтому я должен тебе кое-что рассказать. Хоть какую-то защиту поставить на твое нежное и щедрое сердце.

– Может, не нужно? – нахмурилась Эля. – Или хотя бы не сегодня? У нас такая ночь.

– Нужно. Именно поэтому. И закроем тему. Я не майор Григорьев, я всегда ставлю точку в конце истории. Ему достаточно корзины с самогоном. Я всегда ищу правду. Не так давно я заметил из машины, как от электрички по соседнему поселку идет наш риелтор Стас. Меня это не удивило, я даже хотел было остановиться, но он как-то поспешно свернул на тропинку и быстро удалился, как будто не заметил меня. Я проехал пару домов и остановился: оттуда было видно, куда Стас вошел. Этот дом выставил на продажу мой знакомый, который переезжает на ПМЖ в Италию. Вечером я ему позвонил. И теперь коротко, по пунктам. Стас купил у него дом за миллион рублей, деньги привез вечером девятнадцатого февраля, в день твоего ограбления. Сделку оформил на следующий день. На сайте его агентства сделка оформлена девятого февраля. Пропустил единичку, а сделки, совершенные до ограбления, твой майор не проверял. Теперь насчет крайнего и единственного шанса, когда нет денег на спасение мамы. Стас Галецкий с самого начала нашего знакомства советовался со мной насчет перевода своих валютных счетов из России в Германию. Я даже посоветовал ему знакомого финансиста. Речь шла о серьезных суммах.

– Я не могу понять зачем? Мы ведь сотрудничали. Это репутация и заработок, в конце концов.

– А как пострадала его репутация? Даже если бы ты подозревала и сказала бы об этом полиции, никто бы ничего не доказал. Ты же не знаешь номера купюр, у него полно своих денег. Но он не рисковал даже так. Точно знал, что сумеет тобой управлять. Насчет заработка – это пять процентов от суммы сделки с меня. Пять процентов от того, что он украл. Ты сейчас опять спросишь: зачем, если деньги были? Затем, что эта циничная белая крыса берет то, что может взять. Он всех презирает, кроме себя. И так уверен, что «не все в этом мире равны», что никто его не просчитает. Он меня замучил этой своей истиной.

– Но как он не боялся… Купил дом недалеко от твоего. Вот ты его увидел.

– Ну и что, что увидел? Не говорю даже о том, что он не знал о наших отношениях, о том, что мы когда-то без него вообще увидимся. Но к этому моменту ты практически под его диктовку написала свое заявление о том, что кражи не было, деньги нашлись. Привела «виновницу» и главную свидетельницу. Это все: у тебя пути назад больше нет.

– Почему он хотя бы не купил дом где-то далеко?

– Да потому что не все в мире равны! Ему понравился тот, именно в этом месте, такой обустроенный, как у меня, даже лучше. Он украл не только твои деньги, но и твою мечту. И не видел ни одной причины, по которой должен в чем-то себя ограничить. Это его добыча, это его месть другим людям. Нам. Мне сразу показалось, что он смотрит своими белесыми глазами так нежно, так сладко улыбается – и ненавидит. Так изобретательно ненавидит всех. Наверное, и мать свою за что-то презирал. Зарыл на социальном кладбище.

– Ты хочешь его разоблачения?

– О нет. По двум причинам. Не буду мараться. Да и следов уже не найти. Разве что он был настолько безмятежен, что продал супницу в антикварный магазин. Тогда можно все раскрутить по ее бренду и номеру. Но это вряд ли. Это первое. Но главное – второе. Благодаря ему и его преступлению я нашел наконец тебя. Свою женщину. Это стоит всех денег мира. И закроем тему, как собирались. Только одно: если он еще приблизится к тебе, я сверну ему шею. При всей своей благодарности. Ты расстроена?

– Я счастлива, – уверенно ответила Эля. – Даже не слишком удивлена. Что-то действительно в нем было такое… Но это не Ира Скворцова, не Шамс, не остальные. И есть мой дом, который построил мой Том. Значит, мы сможем помочь кому-то. И будем счастливы сами.

– Ты мое солнце из страны Дождя, – улыбнулся Том.

Анна и Сергей Литвиновы

Человек без лица

Тихий, прозрачный вечер примирял Настю с жизнью.

Галдели бестолковые грачи, облачка в низком небе играли в салки, и воздух был такой пушистый и сладкий, хоть продавай его вразвес, словно торт в хорошей кофейне…

Настя валялась на свежескошенной траве и чувствовала себя частью неспешной деревенской жизни. О городе напоминал только сотовый телефон – его она таскала с собой даже в деревне: сильна была дурацкая привычка. «Ты б еще компьютер в поле брала», – смеялась над ней тетя Нина. «А что, вот отдохну немного – и буду брать!» – грозилась Настя. Но пока ее ноутбук лежал в избе, в древнем советском сейфе, рядом с дяди-Петиными охотничьими ружьями.

Ни думать, ни читать, ни звонить в Москву не хотелось. Только вдыхать пахнущий сеном воздух, и лениво следить за шустрыми облачками, и наблюдать, как жирный грач вытягивает из земли очередного червя…

Насте нравилось валяться на сене за околицей. Ни людей, ни машин, ни даже тракторов – только поле, и лес, и заросшее березами кладбище.

«По кладбищу одна не ходи», – пугал ее дядя Петя. Настя согласно кивала и с интересом бродила между могилок, рассматривала портреты: старушки в платочках и деды с лихо закрученными усами. «Им тут спокойно, – думала Настя. – Не то что в Москве, где кладбища близ дорог или аэродромов».

Столичная суета отсюда, из села Колокольного, представлялась безумным и выматывающим хаосом. Вот сейчас – девять вечера. В это время Настя обычно уходит с работы и прикидывает, пока едет домой, планы на завтра. А потом, пробившись через час пик, быстро ужинает и сидит за компьютером – до ломоты в глазах и смятения мыслей, так что потом ворочаешься с боку на бок чуть не до рассвета, когда уже снова нужно вставать и нестись в офис…

А в Колокольном время шло тягуче, лениво, перетекало из утра в день, изо дня – в вечер, а потом в ночь… Время казалось чем-то малозначимым, несущественным, а вечными были только поле, и воздух, и ленивый шепот деревьев.

Настя сладко потянулась. Вот и еще один день прошел, пора домой – ужинать молодой картошечкой и малосольными огурчиками, пить смешную, с запахом мяты, самогонку и кормить сеном лошадь Минутку (единственная ее здесь обязанность).

Уже наступили сумерки. Лес подернулся серой дымкой, избы уютно засветились окошками. Кладбище, днем такое милое, теперь утопает во мраке – только памятники белеют. При свете дня погост приветливый, а сейчас, вечером… Сейчас – проскочить бы побыстрее мимо… Мало ли что… Тем более что нервы расшатаны.

Настя, стараясь смотреть в сторону, спешно шла мимо кладбища. Но все ж не удержалась, глянула.

И снова увидела ее. Фигуру в белом. Кажется, женщина. Горестно склоненная голова. Лица не видно. Кажется, и нет его, лица. Только руки с тонкими костлявыми пальцами молитвенно протянуты к ней, к Насте…

* * *

«У вас явная депрессия, – приговорил ее доктор. – Разве можно, голубушка, так себя нагружать?»

Сама к доктору Настя не пошла бы ни за что. Заплатить сто долларов за психоаналитика ее уговорил Олежек. А Настя бы и дальше примирялась с тем, что голова раскалывается все чаще, и настроение хуже некуда, и ночами ей не спится, все слышится, что по пустой квартире кто-то бродит. Но Олег властно сказал: «Здоровье у тебя, Настя, одно, его беречь надо. Смотри, время сейчас упустишь, а потом и до глюков дойдет, загремишь прямиком в психушку».

Настя не сказала Олежеку, что галлюцинации у нее уже были, но к врачу пойти согласилась.

Отчего расшатались нервы – долго гадать не пришлось. Слишком много она на себя взвалила. Вполне могла бы выбрать и поклонника попроще, и на работе – сидела б тихим менеджером до самой пенсии. Но нет: так стремилась к успеху, что сама себя загнала.

Настя работала в агентстве недвижимости. Начинала простым клерком, на рожон не лезла, присматривалась, анализировала, тихонечко проводила малозначительные сделки… Но невозможно было не замечать, что творится вокруг. Вроде агентство и сильное, и богатое, и опытное, а сколько сделок срывается! Настя не уставала поражаться хаосу, царившему в среде риелторов. Вроде база данных по жилью практически безразмерна, умещается лишь в самый многопамятный компьютер, и менеджеры опытные, с сертификатами, – а клиенты часто уходят ни с чем. И почему уходят – по одной лишь глупости да по безалаберности! Просит, скажем, заказчик «двушку» среднего класса, а его начинают водить то по убогим «хрущобам», то по пижонским новостройкам. Или заказывает клиент квартиру на Косинской улице, а его по ошибке везут на другой конец города, на Касимовскую!

«Наша проблема – от нашего богатства, – решила Настя. – Слишком большой выбор. В одной базе данных теснятся и апартаменты в сталинских высотках, и жалкие «гостиничные» с трехметровой кухней. Менеджеры не могут найти нужный вариант из многих тысяч предложений. А проблема-то – решаема!»

Именно она и предложила очевидное: систематизацию. В одну директорию поместить «сталинки», в другую – «хрущевки», в третью – «брежневки» и так далее… И не просто предложила, а написала соответствующую программу – даром, что ли, в МИФИ училась!

Ее инициатива пришлась начальству по вкусу. В поощрение Настю возвысили до ответственных сделок, а потом и до руководства отделом «брежневок».

«Брежневки» – жилье в девяти- и двенадцатиэтажных панельных домах – покупали небогатые, въедливые, занудливые клиенты. Насте доставалось за все – будто это она строила крошечные кухни, бестолково планировала комнаты «распашонкой» и потолки высотой два шестьдесят, от которых развивается клаустрофобия. Приходилось оправдываться и за комаров, что зимой и летом гнездятся в подвалах, и за вид из окон: вечно на автотрассы, железные дороги, заводы. Однако клиенты хоть и ворчали, но шли к Насте сплошным потоком: «Рекомендовали нам именно вас, девушка, очень рекомендовали. Говорят, вы чудеса творите».

Двадцать – двадцать пять сделок в месяц приносили Насте уверенность в своих силах и живые деньги американскими зелеными купюрами. С каждой проданной «брежневки» капал ей реальный немалый процент.

Настя отказалась от извечных сосисок и перешла на парное мясо и круглогодичные фрукты. Не уставала поражаться искусству дорогих модельеров, с удовольствием покупая одежки и мягкую, удобную обувь. Не экономя, отремонтировала квартиру, обставив ее дорогой уютной мебелью. С радостью выехала пару раз в Европу. И наконец-то отправила в отставку неудачника Макса.

Макс прилепился к ней еще на первом курсе: кареглазый, вечно тоскливый, с нервными пальцами. В общем, вылитый Грушницкий. Один в нем плюс и был – Настю он любил всякую: и нестриженую, и в джинсах, и в дурном настроении.

Вместо Макса появился Олежек – обаятельный, ироничный, успешный парень, работавший системным администратором в американской фирме.

Олежек, не чета Максу, всегда держал Настю в колком, волнующем тонусе. Рядом с ним нельзя было позволить себе чуть заметное пятнышко на кофте, подрастрепавшуюся прическу, дурное настроение… Олег предпочитал идеальных девушек – и Настя изо всех сил стремилась соответствовать идеалу. Тяжело, конечно, после работы пыхтеть в тренажерном зале, и задыхаться под маской из грязи Мертвого моря, и до рези в глазах листать модные журналы… Зато под цепким взглядом Олега Настя выбросила три пары нелепых, не по фигуре, джинсов, безжалостно отказалась от удобнейших мокасин без каблуков – в пользу острых шпилек… И оборотилась в наистильнейшую во всем риелторском сообществе девушку.

Даже генеральный директор – и тот заметил ее преображение, позвал на ланч в «Циркус», пообещал: «Готовься, Анастасия, я тебя скоро со «вторички» на элитную недвижимость переброшу. Слишком ты хороша для спальных районов, не там тебе место, а в Барвихах – Николиных Горах. Особняками у меня торговать будешь».

А особняки ценой под миллион (или за миллион) и маклеру процент дают ого-го, не то что «брежневки». Вот Настя вечерами и взялась изучать рынок дорогих коттеджей – готовилась.

И доготовилась.

Нервы расшатались незаметно.

Сначала ее перестала радовать работа. Настя до крови сжимала губы, чтоб не облаять норовистых покупателей, с ненавистью смотрела на заливающийся телефон, и даже приятнейший профессиональный момент – клиентское чистосердечное «спасибо» – вызывал лишь зевоту и скуку.

Потом Настю начали раздражать любимые некогда магазины с белозубыми продавщицами. Она честно шла за новым костюмом, смотрела, мерила – и ничего не покупала. Привыкшие к ее золотой кредитке продавщицы посматривали со снисходительным сочувствием: что, мол, богачка-скороспелка, разорилась?

Настя чуть не в слезах выбегала из магазина, шла поднять тонус в кофейню – и понимала, что даже не чувствует нежнейшего вкуса «Черного леса» и капучино… И все трудней становилось держать вечную улыбку и широко распахнутые глаза, когда она встречалась с Олегом.

Олег первым почувствовал: с подругой что-то происходит. Он перестал традиционно над ней посмеиваться. Тревожно смотрел в Настины грустные глаза. И посоветовал обратиться к доктору:

– Настена, тебе не идет быть хмурой. Ты устала, перетрудилась. Сходи к врачу, он тебе витаминчиков выпишет – пропьешь курс и станешь как новенькая!

Но доктор сказал сурово:

– Вам, Анастасия Евгеньевна, не витамины пить надо, а невроз лечить. Но в клинику лечь вы же не согласитесь?

Она замотала головой:

– Ни за что.

– Тогда немедленно – немедленно, слышите! – уезжайте. Полный покой: спать, есть и гулять. Организм у вас молодой, безо всяких таблеток справится. Только на жару, на море вам не надо. Лучше в Швейцарию или в Германию. Что называется, к водам. В Висбадене вот есть замечательный санаторий…

Доктор своим диагнозом Настю не потряс. Она и сама понимала: с ней что-то происходит. Что-то непонятное, страшноватое… Хорошо, она о фигуре в белом, о человеке без лица врачу не рассказала – тот бы ей живо не в Висбаден, а в Кащенко путевку выписал! А теперь, ура, объяснение ее хандре появилось: виноваты проклятые нервы. Что ж, велят ехать на воды – поедем на воды. Пусть организм, как велел ему доктор, справляется сам. В отпуске она уже два года не была, имеет полное право.

Настя подошла к ближайшему банкомату, сунула кредитку, запросила выписку со счета… М-да, негусто – жалкая тысчонка. Как она могла забыть! Точно: у нее что-то с памятью. Может, болезнь Альцгеймера?

Как раз на днях ей выпала возможность перевести сбережения в швейцарский банк. Грех отказываться от счета в «Банке Люцерна», его не каждому открывают, а только по рекомендации. Настя и решила, раз рекомендацию дают – в России сбережения не оставлять, денег она еще заработает, а баксики пусть лежат на черный день или на пенсию.

Значит, с Висбаденами не получится – не кредит же брать. Впрочем, не очень-то и хотелось – что за радость сидеть в санатории, пусть зарубежном, в компании подагрических старичков. К тому же Настя, признаться, никогда толком за кордоном не отдыхала. Все время напрягалась, когда говорила на чужом языке – наследие советской школы, где иностранному учили до полного отвращения.

И тут Настя вспомнила про свой, доморощенный, санаторий. Село Колокольное, Саратовская губерния, родная тетка Нина, ее муж дядя Петя, хозяйство, речка, бесконечные леса, тишина… И верный, со времен школьных каникул, поклонник Андрюха. Рассказывали, он сейчас стал трактористом – наверное, много пьет, жена его поколачивает и рожает ему детей, интересно будет на него посмотреть…

Так Настя и оказалась в Колокольном.

Встретили ее шумно и радостно. Один дядя Петя, приехавший к поезду на телеге, чего стоил! А дорога со станции в Колокольное – чемоданы от «Вюиттона» ерзали в сене, как поросята, когда кобыла Минутка переходила на галоп.

К Настиному приезду закололи молодую свинью, и на пороге дома ее встречали три ужасающе жирных кота – негодяи так облопались требухи, что на лапах не стояли, валились на бок. Спотыкаясь о нахальных животных, выскочила тетя Нина, обняла Настю, запричитала: «Как былиночка стала, одни косточки… Бледненька-ая!.. А что это за брючки у тебя такие, все в лохмотьях!..» (Это о новой модели от Лакруа.)

Настя ела фантастически вкусные свиные ребрышки, и тщетно просила заменить самогонку хотя бы на московскую водку, и сердилась на дядю с тетей за то, что они уступили ей лучшую комнату в доме, где стояла кровать с метровой периной и кучей подушек.

Наутро от ядреной самогонки у нее болела голова, и она отправилась вылеживать похмелье на сеновал. Дядя Петя, озабоченный здоровьем племянницы, трогательно принес литровую чашку с крепким кофе, и Настя благодарно подумала: «Ну какой Висбаден сравнится с моим Колокольным?»

…Время для Насти потекло легко и бездумно. К хозяйству тетя Нина ее не подпускала – «маникюры свои попортишь». Только и разрешала задать сена Настиной любимице кобыле Минутке. «Давай, теть Нин, я хоть корову тебе подою!» – «Корову?! Да не надо. Она тебя хвостом исхлещет».

Настя возилась с дядькиными охотничьими собаками, расчесывала их, баловала привезенным из Москвы «Педигри». Играла с маленькими племянницами – катала вместе с ними на игрушечном грузовике тети-Нининых кроликов. Много гуляла. Встретилась с друзьями детства. Андрей, ее школьный воздыхатель, вырос в белокурого красавца, лихого тракториста – форсил, гонял по полям с такой скоростью, что Настя чуть из кабины не вылетала.

Кундера с Мураками так и остались лежать в чемоданах – Настя набросилась на тети-Нинино чтиво, любовные романы, и дяди-Петины пособия по охоте. А вечерами она с дядькой выходила в овраг и лупила из мелкашки по консервным банкам, к восторгу детворы и собак. Ей снова полюбились драные джинсы и небрежный «хвост» вместо стильной прически. А банька на задах огорода расслабляла так, что куда там джакузи! «Видел бы меня сейчас чистюля Олежек!» – ухмылялась Настя, возвращаясь с огорода, вся перепачканная перезрелой клубникой.

Только одна беда: белый человек не исчезал.

Первый раз Настя увидела человека без лица еще в Москве, ночью, в окне своей квартиры. Жуткое лицо, без глаз, без носа, вглядывалось в нее из ночной темноты… Настя дико закричала – лицо отпрянуло прочь…

В тот вечер ночевать она пошла к соседке…

Больше чужое лицо в окне не появлялось – но все равно с тех пор ей в собственной квартире было тревожно. Вечерами так просто жутко.

Правда, доктор сказал, что у нее расшатались нервы… А раз нервы раздрызганы – вот и чудится всякая муть. Но здесь-то, в Колокольном, с нервами у нее полный порядок! И голова не болит, и ничто не раздражает, не бесит – наоборот, все время классное настроение!

И вот снова – белая фигура на деревенском кладбище.

Настя никому тогда не сказала, почему вернулась с вечерней прогулки дрожащая, бледная. Коротко ответила на тети-Нинины вопросы: «Замерзла». Мужественно тяпнула самогонки, уснула и с тех пор больше одна в поля не ходила. Болталась во дворе, паслась в огороде, играла с племянницами.

…Телефон зазвонил, когда они с девчушками принялись за постройку домика из сена (дядя Петя ворчал, что почем зря растаскивают Минуткин корм).

Малышки с восторгом подпели электронной мелодии и принялись напряженно вслушиваться в разговор.

– Анастасия Евгеньевна! Это Дми…

– Дмитрий Васильевич, любимый банкир, как не узнать!

– Вы сегодня веселая…

– Да я ж в отпуске! На водах, в Висбадене.

– Ах как жаль!

– Почему же? Говорите свободно, у меня безлимитный тариф.

– Не хотел я вас расстраивать… Но сообщить обязан. Анастасия Евгеньевна, у нас в банке произошла небольшая проблема…

– Какая?

– Попытка компьютерного взлома. К счастью, служба безопасности вовремя среагировала, и хакера мы заблокировали.

– Так какая же это проблема? Поздравляю, оперативно работаете!

– Хакер успел ввести запрос на перевод денег. Первым он запрашивал именно ваш счет. И еще – он точно угадал сумму. Ту, которая лежала на вашем счету еще недавно. Что вы уже перевели от нас – в «Банк Люцерна». Собственно, именно это нас и спасло: система предупреждения немедленно высветила сигнал, что со счета в автоматическом режиме запрашивается та сумма, которой на нем нет.

– Та-ак…

– Вам, наверное, стоит вспомнить, кто столь точно был осведомлен о вашем финансовом положении.

– Я поняла, Дмитрий Васильевич. Спасибо, что позвонили.

Настя рассеянно нажала на кнопку отбоя. Да, дела… А осведомлены-то о ее финансовом положении оказались многие…

Какой только бес ее тогда под локоть толкнул!

Настя со стыдом и досадой вспомнила недавнюю встречу выпускников: пять лет со дня окончания инженерно-физического. Бывшие однокурсники тогда слегка перебрали, и Настина давняя врагиня, отличница Жанка, начала хвастать мужем-миллионером. Удержаться у Насти не получилось, пришлось зазнайку припечатать:

– Чем миллион, который надо отрабатывать, – лучше сто тысяч самой заработать!

И гордо вытащила из сумочки выписку со своего счета (как раз в тот день взяла). Эффектным жестом бросила на стол. Бумага пошла по рукам… Сколько ж народу ту выписку, столь опрометчиво продемонстрированную, видело? Да уж немало! Колян, Димон, и та же умытая Настей Жанка, и начкурса, и отставленный Настин поклонник Макс… И тот же Олежка… И кстати! Даже в ее агентстве кто-то мог бы, если захотел, эту злосчастную выписку изучить. Настя долго таскала ее (зачем, спрашивается?!) с собой в сумке – а сумочку беззаботно оставляла на рабочем столе…

«А кто из знающих мог по-хакерски попытаться меня ограбить?» – спросила себя Настя. И сама себе ответила: «Да каждый второй и мог!» Образование им всем позволяет… Все-таки МИФИ – это школа. Настя сама (пару лет назад, в пору полного безденежья) «троянские» вирусы благополучным разиням засылала, подворовывала с «виповских» счетов интернетное время. Это не банк, конечно, ограбить, но… Да у них весь курс хакерством баловался!

Словом, ищи теперь ветра в поле. Но боже, какое счастье, что денег на ее счету не оказалось! Ведь тогда б система предупреждения, о которой говорил Дмитрий Васильевич, не сработала, и весь ее капитал ушел бы неизвестно куда.

Настя устало потерла виски. Здесь, в Колокольном, она уж и забыла, как это неприятно, когда болит голова…

– Тетенька Настенька, ну иди же скорей, – защебетали обиженные племянницы. – Позвала нас домик строить, а сама… То по телефону болтаешь, то думу думаешь!

– Иду, девочки, – рассеянно улыбнулась Настя.

И тут телефон зазвонил снова. Девчушки дружно скорчили рожицы. Настя глянула на определитель номера. Батюшки, сам генеральный! Неужели собирается из отпуска отзывать?

– Да, Арсен Юрьевич, – деловито откликнулась она.

– Анастасия Евгеньевна? У меня для вас новости. Не самые лучшие новости.

– И у вас тоже? – не удержавшись, ляпнула она.

Повисла двухсекундная пауза. Генеральный молчал. Наконец сбавил тон на менее официальный и продолжил:

– Настя, у нас чрезвычайное происшествие. Несем прямые убытки, а в прессе уже пошел про нас черный пиар.

– Что? Что случилось? – тревожно спросила Настя.

– Нашу базу данных разослали по Интернету во все риелторские агентства. В графе «предмет сообщения» написали: «эксклюзивный подарок»…

– Кто… Кто это сделал? – с трудом выдавила Настя.

База данных на десятки тысяч квартир, принадлежавшая их агентству, охранялась почище сверхсекретного объекта. Настин принцип сортировки квартир плюс ежедневно обновлявшиеся данные стоили баснословных денег. Ходили слухи, что генеральному вроде предлагали за базу двести штук «зеленых», но тот, естественно, отказался.

Арсен Юрьевич выдержал едкую паузу. И выдохнул:

– Похоже, сделала это ты.

– Я?!

– Извини, но обратный адрес во всех письмах указан твой, Настя. И рассылали базу с твоего рабочего компьютера…

– Но меня и на работе-то нет! – отчаянно вскрикнула Настя.

Генеральный, явно подготовившийся к разговору, парировал:

– А я думаю, твой ноутбук легко стыкуется с твоим компьютером в офисе – был бы телефон. Лэп-топ, насколько я знаю, ты взяла с собой. Как, впрочем, и сотовый.

– Но зачем, Арсен Юрьевич? Объясните: зачем мне это делать?! – Настя изо всех сил старалась, чтобы голос ее не дрожал.

– А это уж у тебя надо спрашивать, – холодно произнес он.

В трубке завыли короткие гудки. Настя в ярости отшвырнула телефон. Племянницы углядели по ее лицу, что надвигается буря, и поспешно ретировались.

– Дядь Петь! Дядь Петь! – заорала Настя. – Где ключ от сейфа?

– Что, Настенька, что? – всполохнулась на ее крик тетка.

А дядя Петя успокаивающе похлопал ее по плечу и молча протянул ключ. Настя дрожащей рукой отперла замок… Вот он, ее ноутбук, лежит на полке, крышка подернулась дымкой пыли.

– Мы его не трогали… – растерянно и виновато проговорила тетя Нина.

Настя дрожащей рукой включила компьютер. Нетерпеливо дождалась окончания загрузки. Открыла опцию «статистика включений»… Все верно: последний раз лэп-топ включали еще в Москве, две недели назад.

– Но как же так? – растерянно пробормотала она.

– Настя, что случилось? – потребовала тетка. – Что-то по работе?

Настя, закусив губу, кивнула.

– Тебя подставили? – прозорливо спросила тетя.

И снова Настя кивнула.

– Жизнь ваша московская такая, – утешающе сказала тетка. – Но ничего – ты сильная. Ты разберешься.

А дядя Петя ласково похлопал ее по плечу и, не мучая вопросами, посоветовал:

– Сначала выясни, кто. А когда выяснишь, – он широким жестом махнул на открытый сейф с ружьями, – мы его пристрелим.

* * *

«Дядька прав. Это – враг», – думала Настя, сосредоточенно шагая через поле. Она еле отбилась от теткиных хлопот. Отказалась от валерьянки, постельки и самогонки. Какая постелька, если весь ее мир рушится! «Оставь ее. Пусть погуляет. Подумает», – приказал жене дядя Петя. И вот Настя, снова бредя по любимому полю за околицей, впервые за время отпуска не баловала мозги деревенской безмятежностью, а сосредоточенно думала.

«Враг. Бьет по всем фронтам. Лишает и работы, и денег. Значит, непримиримый. И, собака, как тонко ударил! Явно готовился, всю жизнь мою изучил! И сумму на счету знал, и в офисный компьютер проник! Значит, надо подумать, кто из моих знакомых мог знать – одновременно! – и о моих деньгах, и о том, как войти в мой рабочий компьютер».

Настя вытащила блокнот и ручку. Написала: «сумма на счете». Немного напрягла память и составила список однокурсников, ставших свидетелями ее опрометчивого бахвальства. Список вышел изрядный – семеро. «Но такие новости – «однокурсница разбогатела!» – разлетаются со скоростью света! – сверкнула запоздалая мысль. – И о моем счете в банке, и о примерной сумме на нем знает уже полпотока плюс однокурсничьи родственники и друзья!»

Настя в отчаянии смяла список, швырнула на траву. Бог с ней, с экологией, когда вся ее жизнь в мусор летит!

«Ладно, пойдем другим путем. Кто мог проникнуть в мой офисный компьютер?»

А тут и думать нечего – весь отдел мог. В ее комнате сидели четверо, все, разумеется, имели допуск к агентской базе данных. Понятия «свой компьютер» в отделе, строго говоря, даже не существовало. Работали на той машине, что ближе. А за Настин, самый мощный в отделе комп вообще вечная война была. И пароль ее, словечко guerilla, вовсе не был вселенским секретом.

«Что ж я шефу-то этого не сказала!» – мелькнула запоздалая мысль. Рука потянулась к телефону, но Настя себя одернула. Рано звонить. И глупо.

«Ну и что мы имеем? Первое множество – со встречи выпускников – никак не пересекается со множеством вторым, с моими коллегами. Или… Или пересекается? Может, какой-то мой бывший однокурсник связан с кем-то из моих коллег? И они совместно решили меня закопать?

Но зачем? По какой причине? Неужели просто так? За удачную карьеру, чтоб не задавалась?»

Нет, что-то не складывается. Не может она поверить, что кто-то решил уничтожить ее просто так. Практически ни за что.

И тут в голове вспыхнуло: Олежек!

Только он знал о ней все. Знал о сумме на счете. (О переводе денег в Швейцарию Настя не сказала даже ему.) И пароль для ее компьютера – английское словцо guerilla – она тоже ему выдала: просто к слову пришлось. Олег еще хмыкнул: «Тоже мне, Настена-партизанка!» И… и… Это он посоветовал ей обратиться к врачу! И дал телефон доктора – сказал, что это лучший психоаналитик Москвы! А врач запугал ее тем, что нужно немедленно ехать в отпуск!

Да Олег просто расчищал себе пространство для маневра, выдавливал ее из Москвы! А она, дура, и правда поверила, что ей нервы нужно лечить!

Но зачем же он это делает?

Настя горько усмехнулась – теперь, когда она потеряла работу, причины не имели никакого значения.

Вокруг нее по-прежнему безмятежно зеленели поля и шептали о чем-то возвышенном деревья, но глупая деревенская красота больше не радовала. «Все. Больше никаких «санаториев», – решила Настя. – Нужно срочно убираться отсюда. И спасать то, что еще можно спасти».

Она поднялась, в последний раз окинула взглядом лесок, уходящее в перспективу небо, задумчивое, сонное кладбище… На Колокольное снова наплывали сумерки.

А на одной из могил снова маячила, мерцала в вечерней дымке изломанная, страшная, белая фигура без лица…

Настин крик всполохнул безмятежных грачей, птицы взвились с деревьев, галдя и роняя перья.

* * *

– Дядя Петя, завтра я уезжаю, – сообщила Настя, едва вошла в дом.

– И думать, Настена, не смей, ты и в себя прийти не успела! – возмутилась тетя Нина.

А дядя Петя деловито спросил:

– Ну что, решила, кого пристрелить?

– Решила, – улыбнулась Настя.

– Если докажешь, что действовала в состоянии аффекта, больше трех лет не дадут, – со знанием дела прокомментировал он.

– Немедленно замолчи, Петр! – прикрикнула на него жена. И побежала суетиться, собирать Насте бесчисленные соленья-варенья-компоты.

– Дядь Петь, пошли на крыльцо, перекурим, – позвала Настя. – У меня к тебе дело. Секретное.

* * *

Село Колокольное уснуло. Басисто храпел дядя Петя, ему нежно подсвистывала тетка. Что-то бормотали во сне племяшки – Настя на цыпочках прошла в их комнату, укрыла девчушек поплотнее. Одни коты вальяжно шастали по дому, подстерегая рассеянных мышей.

Не спала и Настя. Сидела у окна, не закрыв ставен и призывно распахнув форточку. Чтоб ее не было видно с улицы, спряталась за ширмой. На коленях лежало охотничье ружье. Она напряженно вслушивалась в темноту. Когда казалось, что по двору шелестят шаги, принималась сладко посапывать, будто спит… И изо всех сил старалась не заснуть по-настоящему. Но… Миновала полночь, полпервого, час – никого. И глаза слипались отчаянно…

Кажется, она задремала – потому что очнулась от противного скрипа стекла. Она вскинула к окну сонные, испуганные глаза – и снова увидела его. Белый человек. Человек без лица. Мертвая маска без глаз, безо рта, без носа!.. И по стеклу отстукивает тревожный ритм костлявая, с длинными ногтями, рука.

«Ну, здравствуй, зайчик!» – прошептала Настя. Вскинула ружье. Прицелилась пониже подбородка. И жахнула в окно дуплетом.

* * *

Крик был жалким, совсем не мужским. Будто бы голосила глупая баба.

– Убили! Помогите!

Настя и дядя Петя выскочили во двор. Дядька сдернул с плеч ночного гостя, корчившегося на земле, белый балахон. С лица его сорвал серый дамский чулок.

– Макс? – в ужасе прошептала Настя.

В глазах ее отставленного поклонника застыли жалкие слезы.

– Ты убила меня, сука! – причитал он, хватаясь руками за грудь.

– Никто тебя не убивал, – презрительно буркнул дядька. – Ружье заряжено солью!

А Настя, оправившись от шока, склонилась к Максу:

– Так это ты?! То самое привидение?! И в Москве, и здесь, на кладбище?

Она в ярости схватила его за плечи:

– Чуть до инфаркта не довел, сволочь! А ну говори! Зачем? Какого ляда ты это затеял?

– Помоги мне, Настя, – жалобно заныл Макс, – у меня вся грудь горит!

– Перебьешься. Сначала скажи: зачем?

Макс на мгновение перестал скулить и прошипел:

– Затем! Затем, что меня никто не смеет бросать, ясно? А ты, фря, решила, что теперь кру-та-а-я! Что я тебе больше не нужен!

– И что? Ты думал, если я без денег, без работы и с расшатанными нервами – я к тебе вернусь?

– Ну разумеется! А кому ты еще будешь нужна, – презрительно проговорил он.

– Ты так думаешь? – усмехнулась Настя. – Ладно, проехали. Еще вопросец. Как ты в мой офисный компьютер пролез?

– Делов-то! – фыркнул Макс. – Взломать банк было куда сложнее. Но ты, сука, денежки куда-то перепрятала…

– В Швейцарию, Максик, в Люцерн. А тамошний банк тебе не взломать – кишочка тонка…

– Врача, Настена… Помоги…

– Мы еще не закончили. Долго ты тут, в деревне, ошивался? Где жил? Кто тебе помогал?

– Да никто мне не помогал! В лесу я жил, за кладбищем, в палатке! Тушенку жрал!

– Во дурак-то… – печально вздохнула Настя.

– Сама ты дура! И сучка! – злобно прокричал, почти не владея собой, Макс.

– Но, но! – взял парня за плечо дядя Петя. – Иди давай в дом, Настена!.. А с этим крокодилом я сам разберусь.

– Хорошо, дядь Петь… – пролепетала Настя.

Теперь, когда напряжение последних дней спало, она почувствовала, что силы на нуле и ее всю колотит – то ли от усталости, то ли от пережитого страха.

Она прижалась к дядькиной груди и прошептала:

– За что мне это? За что?

– За то, что ты сильная, Настька, – усмехнулся охотник.

– И… И что же мне теперь делать?

– Да ничего. Иди отдыхай. А с чудиком твоим мы сейчас побеседуем. Он мне бумагу подпишет, какую я ему скажу. Про все свои художества… Покажешь ее в Москве своему шефу. И будешь работать себе дальше.

– А я… а я думала, что у меня… галлюцинации, – вздохнула Настя, с отвращением глядя на унылую фигуру Макса, на валяющийся у его ног белый балахон…

Презрительно пнула босой ногой серый чулок и с усмешкой добавила:

– Тоже мне – человек без лица!

Ольга Володарская

У самовара

Глава 1

Николай Гаврилович Панкратов овдовел восемь лет назад. Рано, в пятьдесят шесть. Его супруге, Марии Ивановне, было и того меньше – всего сорок девять. Умерла от сердечного приступа. Вместе грядки пололи, он редис от сорняков избавлял, она морковь, и вдруг осела, вздохнула тяжело и упала. Жаркий день был, и Николай Гаврилович подумал, что голову напекло супруге. Сколько раз он ей говорил: платок повязывай или панаму надевай, а она только отмахивалась. Но не солнечный удар заставил ее упасть – сердечный.

…Похоронили.

Сыновья, а их было двое у Николая Гавриловича, оба взрослые, женатые, предлагали отцу переехать к кому-то из них. Боялись, что от тоски зачахнет, как-никак двадцать семь лет с супругой душа в душу… Но Николай Гаврилович отказался. Не хотел сыновьям мешать. Да и в себе был уверен. Тосковал по супруге, да, и так сильно, что выть хотелось на луну, но чахнуть – это не его история. Ему нельзя сдаваться, у него – дети. И не только родные, а также две внучки, но еще и подопечные – Николай Гаврилович работал директором школы. И за всех учеников он был в ответе.

Жил Панкратов в городе. В деревню, носящую милое название Жмуринка, приезжал только в садово-огородный сезон. Когда жива была Мария Ивановна, он начинался в конце апреля, а заканчивался в середине сентября, а после ее смерти стал вдвое короче. Николай Гаврилович наведывался на майские, приводил дом и огород в порядок, потом, уже в июне, заезжал на полтора месяца. Теплиц не ставил, картошку не сажал. Что-то сеял, если вырастало, собирал. Снимал ягоды да яблоки с деревьев тряс. Николаю Гавриловичу нравилось проводить время в Жмуринке. Тихо, спокойно, пахнет приятно (иногда коровьими лепешками, но это естественно, поэтому не безобразно). А как соловьи заливаются в березняке, что растет вокруг озерца, заполненного кувшинками! Да и лягушки в нем поквакивают мелодично. Особенно перед дождем.

Но самым любимым занятием Николая Гавриловича было вечернее чаепитие на веранде. С обязательным самоваром и вареньем из ягод с огорода. Эту традицию завела его супруга, покойница. После ужина Панкратовы выходили на веранду и гоняли чаи. И Николай Гаврилович неизменно напевал себе под нос: «У самовара я и моя Маша…»

И вот уже восемь лет прошло, как нет его Маши. А Панкратов все равно остается верным традиции…

И своей супруге.

– Дядя Коля! – услышал он звонкий детский голосок. – Дядя Коооооль!

– Что случилось, Вася? – откликнулся Панкратов, узнав голос соседского пацаненка. Шебутным он был, но смышленым. И, что немаловажно, не наглым и не жадным. Воровал с его огорода, но столько, сколько мог съесть. Такие Николаю Гавриловичу нравились.

– Беда! – лаконично ответил Васятка и явил собеседнику свою перемазанную чем-то зеленым физиономию.

Панкратов усмехнулся. Ох, уж эти дети! Так любят все драматизировать. У Васьки велосипед был, старый-престарый «Школьник», на таком еще Николай Гаврилович гонял, будучи ребенком, именно он его ему и подарил. А что? Сейчас – одно китайское дерьмо. А в СССР вещи на совесть делали. Панкратов велик на помойке отыскал, подшаманил, шины поменял и Васятке вручил на день рождения. Тот на нем с удовольствием катался, но постоянно падал. Обычно страдали от этого только его колени, но сейчас наверняка и железному коню досталось.

– Велик сломал? – вслух высказал свое предположение Панкратов.

– Да, – закивал Васятка. – Руль погнул и колесо. В столб врезался и улетел в заросли ревеня. Но это не беда.

– А что тогда?

– Грымзу убили!

– Как убили?! Кто?

– Не знаю. Лежит с проломленной башкой.

Панкратов тут же отставил чашку, отбросил чайную ложку, в которой еще находилась вишенка с косточкой (Мария Ивановна варенье признавала только с ними), встал и спросил:

– Где?

– Ясно где. В проклятом месте!

Глава 2

Ее все называли Грымзой.

Это было обидно. Потому что слово «грымза», согласно словарю, означает: старая, ворчливая женщина. А Станислава считала себя дамой в самом расцвете лет – она едва седьмой десяток разменяла. Да, характер у нее был не сахарный, но и не сказать, что кошмарный. Сложный. Как-то ее бабой Стасей назвали, так она обиделась, раскричалась, с тех пор превратилась в Грымзу.

Станислава до пенсии преподавала в железнодорожном техникуме. Держала в узде учащихся в нем парней. Они боялись ее и уважали. Нарекли Локомотивом. Для женщины не самое приятное прозвище, конечно, но все лучше, чем Грымза.

После ухода на заслуженный отдых Станислава решила покинуть город. Перебралась на дачу, завела кур, кроликов, поросенка. Жила в деревне круглый год. Зимой печку топила, на лыжах до поселка ходила, если что-то из продуктов кончалось (или в банк, на почту надо). В Жмуринке только в садово-огородный сезон магазин работал. Из-за нескольких аборигенов солидного возраста, что жили в ней, держать постоянного продавца владелец единственной лавки не желал.

Когда аборигены узнали о том, что к их старой гвардии примкнул еще вполне молодой солдат, Станислава, обрадовались. Решили, что она будет затариваться для всех. И поручения выполнять. Явились толпой к Стасе с записочками. Кому что купить, что отправить, что выяснить. Как будто у Станиславы не лыжи, а как минимум снегоход. А то и вертолет! Тетушка с забавным именем Афиногения (для деревенских – Фина) даже не попросила – потребовала привезти ей новую пятидесятилитровую флягу. Старая, видите ли, прохудилась. Станислава всех послала подальше. Только для одной бабки сделала исключение – согласилась привезти детские ботинки. Звали ее Зоей. И была она чуть старше Стаси. Но выглядела на все восемьдесят: зубов нет, на голове платочек, на ногах чёсанки. Бабуля. Дочка на нее своего последыша сплавила, Васятку. У нее старший был от одного мужа, средний – от другого, этот – от третьего. Но она нашла четвертого, молодого вдовца, у которого двое своих, и Вася оказался лишним.

Сейчас мальчишке было семь. Осенью в школу пойдет. Не в городскую, в сельскую. Как до нее будет добираться, никто не думал – ни мать, ни бабка. А о подготовительных курсах они будто и не слышали. И решила Стася с мальчиком заниматься, чтоб хотя бы писать и читать научился. Ему она возила книжки, тетради, кое-какие недорогие игрушки. Вася учился с неохотой, но поскольку родился смышленым, грамоту освоил быстро. У Станиславы были хорошие прогнозы на его счет, но сосед Николай подарил мальчишке велосипед – и все… С учебой было покончено. Васька только и делал, что носился на своем драндулете. И ладно бы хорошо катался, а то постоянно падал. Стася соседа за это костерила. Если видишь, что ребенок неспортивный, так подари ему нормальный велик, пусть и подержанный, без рамы, маневренный, с ручным тормозом. Убьется же, падая! Свое мнение она высказывала вслух, но не в глаза соседу. Просто будто сама с собой разговаривала, когда он мимо проходил. Николай на нее не обращал внимания. Не специально. Просто он был погружен в свои мысли так глубоко, что редко кого замечал. Поэтому не догадывался о том, что четыре бабенки в деревне по нему сохнут. В том числе Стася.

Ох, как нравился ей этот чудаковатый, но добрый, интеллигентный и красивый мужчина! Внешность привлекала не меньше остального. Николай оставался подтянутым, густоволосым. Ему очень шли очки и седые усики. Стася свою симпатию к Николаю скрывала. А остальные, напротив, всячески демонстрировали. И всех активнее – Фина. Когда-то давно она слыла первой красавицей не только деревни – округи. И даже спустя несколько десятилетий себя таковой ощущала. Надо отдать ей должное, выглядела Афиногена прекрасно. Гораздо лучше Васиной бабки, которая была лет на семь старше. Во флягах своих она ставила брагу, потом перегоняла ее и изготавливала из самогона дивные настойки. Летом продавала их дачникам. Шли на ура. Николаю Гавриловичу она их дарила. Только он был трезвенником и презенты раздавал.

Кроме Фины в Панкратова были влюблены две дачницы, мать и дочь. Шестидесяти и тридцати девяти лет. По возрасту Николаю больше подходила старшая, а по темпераменту – младшая. Тихая, мечтательная, подбирающая выпавших из гнезда птенцов и кормящая всех котов в округе. Мать, Алена, родила ее в браке, но супруга – пьяницу и дебошира выгнала почти тут же. Девочка росла без отца и, наверное, поэтому прониклась к соседу в летах. А Алена всегда мечтала о порядочном, хорошо образованном, непьющем мужчине, но поскольку работала на стройке крановщицей, ей попадались совсем не такие.

Мама с дочкой тоже наведывались к Николаю Гавриловичу. Алена ему гвозди забивала да лампочки меняла, а ее чадо, Сонечка, цветочки сажала, травки приносила для чая, и обе норовили с Панкратовым его испить, но он если из вежливости их к столу и приглашал, то довольным не казался. Ему нравилось одному сидеть за самоваром и витать в облаках.

С соперницами своими Стася общалась мало. Афиногена ее не любила, как и все аборигены, включая бабу Зою. Той бы быть благодарной за то, что кому-то на ее внука не наплевать, но где там! Только и знала, что кости ей с товарками перемывала. С дачницами же Стася поругалась, едва они появились в Жмуринке. А все из-за Сонечки. Та, увидев кроликов, без спросу вошла во двор, чтобы их погладить, и в итоге была покусана одним из них. Ее мать тут же бросилась выяснять отношения с хозяйкой грызунов, но получила отлуп. Месяц Стася и Алена друг с другом не здоровались даже, но все же заговорили. Помогла настойка Афиногены. Станислава поминала мать, сидя на крылечке, закусывая «клюковку» недозрелыми яблоками, Алена мимо шла, приостановилась. Поздоровалась впервые за долгое время. Спросила, не случилось ли чего. Стася объяснила, что. И женщины стали поминать покойницу вместе. Тогда-то Алена и проболталась о том, что увлечена Николаем Панкратовым. Как будто Станислава сама не догадывалась. Она за объектом своей симпатии приглядывала и все отмечала.

– Дочка твоя тоже к нему неравнодушна, – сообщила она Алене.

– Да что ты такое говоришь! – фыркнула та. – Он ей в отцы годится.

– И что? Многим молодым нравятся мужчины постарше.

– Но у него уже внуки.

– Вот и хорошо, у тебя готовые будут. А то Сонечке твоей почти сорок, а детей все нет.

– Вот не зря тебя Грымзой называют! – рассердилась Аленка. – Злобная ты баба!

– А что я такого сказала?

– За своими детьми следи, чужих не тронь! Или бросили они тебя? Слышала я, у тебя и сын, и дочка… Только никто не видел их тут.

– У них – своя жизнь. Слава богу, пристроены. А не как твоя престарелая принцесса у маминой юбки все…

– Да пошла ты!.. – и матюгами облаяла. Но преподаватели железнодорожного техникума не хуже строителей матерятся… И полился трехэтажный сразу из двух уст. Услышав ругань, Васька с велика свалился и бросился к забору, чтобы посмотреть да поучиться. Его глаза горели удивленным восхищением. Вот бабки дают!

Ругающихся утихомирил Панкратов словами: «Как вам не стыдно при ребенке!» Женщины тут же замолчали. Но не перед Васяткой совестно стало, его бабка пусть не так виртуозно ругалась, но часто, обыденно, – а перед Николаем Гавриловичем. От него слова дурного не услышишь, а тут женщины, которым он нравится, при нем, как сапожники…

Стыдно.

С тех пор прошло четыре дня. Алена со Стасей опять не разговаривала. Зато Сонечка начала. Увязалась за ней, когда та пошла клевер для кроликов собирать.

– А почему вы именно туда за ним ходите? – спросила после того, как обсудила погоду.

– Где самый сочный клевер растет, туда и хожу.

– Не боитесь?

– Чего? – не поняла Стася.

– Проклятого места.

Женщина рассмеялась. Деревенская страшилка передавалась из уст в уста уже век.

За озером, на лужочке, было место, где сожгли ведьму. Случилось это в восемнадцатом году двадцатого века, и повинна женщина была во многом, в том числе в голоде. Не коммунисты, что отбирали по продразверстке зерно, а колдунья. По ее вине и мужики из Жмуринки страдали, а ведь богатой деревней она была когда-то, кулаков несколько имелось – кого просто без штанов оставили, а двоих расстреляли. Когда же вся скотина полегла в деревне, тут уж сомнения отпали – порчу на нее навела колдунья. Сожгли женщину. А через некоторое время в колодце, где воду набирали для живности, нашли разложившееся тело. Выходит, отравились коровки трупными водами. Но все на это глаза закрыли. А кто-то даже пустил слух, что именно она человека убила и скинула в колодец. Якобы он к ней похаживал, но жену бросать отказался, вот ведьма и расквиталась с ним.

Забылась бы эта история, если бы не два обстоятельства. Первое: на том месте, где погибла колдунья, перестала расти трава. И снег ровным белым слоем не лежал. Летом – черное пятно, зимой – серое. Кругом клевер дивный, трава по пояс… Или сугробы. А на проклятом месте – черно да серо. Но это еще не так страшно. Хуже другое: за сто лет в деревне произошло два убийства. Смертей множество было, что естественно, но насильственных – лишь два. И в обоих случаях убийцы не были найдены. Будто призрак лишал людей жизни.

С тех пор деревенские обходят проклятое место стороной. И всем дачникам советуют. Но Стася смеялась им в лицо и ходила к проклятому месту регулярно. Вокруг него на самом деле рос самый лучший клевер. От него ее кролики жирели и плодились… как кролики! А что касается самого черно-серого участка… Так мало ли каких природных аномалий не бывает? Может, этот круг всегда там был? А история с сожжением колдуньи – просто деревенская легенда?

– Нет, вы правда не боитесь? – повторила свой вопрос Сонечка.

– Я не верю ни в колдуний, ни в призраков, ни в проклятые места. Глупости это все.

– Нет, зря вы. Я вот к гадалке ходила в прошлом году. Так она мне всю правду рассказала: и про прошлое, и про настоящее, и про будущее.

– То есть что она спрогнозировала, стало сбываться?

– Да. Она была уверена, что я встречу свою судьбу этим летом. Описала внешность мужчины, его характер, и… – Сонечка зажмурила свои невыразительные глаза, цвет которых трудно было определить. – И, кажется, я понимаю, о ком шла речь.

Я тоже, подумала про себя Стася. Гадалка как хороший психолог быстро прочитала старую деву Сонечку, что-то ей накидала, а та уж сама остальное додумала.

– А каковы успехи? – поинтересовалась Стася. – В завоевании мужчины мечты?

– Мы никуда не торопимся, – промямлила барышня.

– Не станет он твоим!

– Кто?

– Он.

– Вы знаете, о ком я?

– О судьбе твоей… Нагаданной, – туманно ответила Стася. Не стала озвучивать своих мыслей о том, что Николай Гаврилович никогда не выберет Соню. Пусть она и самая молодая из всех его поклонниц, и вроде по характеру и темпераменту ему подходит, но ему как раз более энергичная женщина нужна. Как говорят, был он под каблуком у своей жены-покойницы. Значит, Станислава просто создана для него. На второе после себя место она поставила бы Алену. На третье – Афиногению. У Сонечки же, по ее мнению, вообще шансов не было.

– Почему?

– Венец безбрачия на тебе, девонька. Вижу его… – и сделала пассы над ее головой.

– Да? И гадалка не заметила его? Как так?

Станислава пожала плечами. Прикалываться над Софьей ей надоело. И общество ее стало напрягать. За разговором они дошли до места. Стася присмотрела несколько пышных кустов клевера, поставила рядом с ними ведро и присела, чтобы начать сбор корма для своих питомцев, но Софья не отставала:

– Вот вы говорили, что не верите в ведьм. А сами?

– Что?

– Вы же только что мне сказали о венце безбрачия, который видите.

– Да я пошутила. Или поиздевалась? Не знаю, как лучше сказать.

– А, между прочим, о вас ходят по деревне слухи.

– Какие?

– Шепчутся, что вы колдуете. А кур убиваете ради кровавых обрядов. Потому что не едите их – выкидываете.

Стася знала, о каких курах речь. Трех курей задрали собаки, когда они за калитку выбежали. Она их в мусор и кинула. Но, оказывается, это действие не осталось незамеченным. И уже обросло слухами.

– Иди уже отсюда, Соня, – махнула на нее рукой Станислава.

– Вы ступали когда-нибудь на проклятое место?

– Нет. Зачем?

– Боитесь?

– Чего мне бояться?

– Говорят, кто на него встанет и вокруг своей оси обернется, умрет. Те двое, кого нашли, так и погибли.

– Ой, не знала бы я, что ты высшее образование имеешь, приняла бы за деревенскую дурочку.

– Но только ведьма после этого выживет. И даже сильнее станет. И изменится внешне.

– «Битва экстрасенсов» по деревне плачет, – пробормотала Стася.

– Если вы такой скептик… Попробуйте.

– И ты после этого отстанешь?

– Да.

– Ладно.

Станислава смело шагнула на черный круг, обернулась вокруг своей оси и вопросительно воззрилась на дачницу.

– Ну?

– Вы – ведьма, – сипло проговорила та.

– Потому что со мной ничего не случилось?

– Не только. Вы поседели.

Стася не сразу поняла, о чем она. Ее волосы стали серебряными в сорок семь, когда сына посадили. За ерунду, но надолго. В такси работал, возил, среди прочих, каких-то сомнительных личностей. Об их делишках если не знал, то догадывался. Когда их замели, он тоже попал под раздачу. В итоге на восемь лет загремел. А спустя два года дочь «порадовала». Вышла замуж за египтянина, переселилась, родила наследника, а как проблемы в семье начались, супруг отказался отдавать ребенка. В итоге ради него осталась в Александрии, согласилась на то, чтобы не единственной женой быть. Сейчас вроде наладилось все. Со второй женой дружат. Но та забеременеть не может, боится, что муж прогонит и дочери придется уживаться с новой пассией вполне обеспеченного, но такого ветреного мужа.

А в пятьдесят один Станислава на нервной почве волосы начала терять. Ладно, седая, так еще и лысая стала. И заказала она себе паричок из натуральных волос. Аккуратненький такой, естественный. В нем и выглядишь пристойно, и голова дышит. С тех пор носила. Как просыпалась, так надевала его. Сегодня поверх бейсболку натянула. Погода солнечная, клевера много надо – кролики плодятся, жрать хотят…

И когда Станислава резко крутанулась, с ее головы сползла не только кепка, но и парик! И Сонечка увидела ее седую челку.

– Ведьма! – закричала Соня и бросилась наутек.

Стася проводила ее взглядом, затем поправила парик вместе с кепкой и сошла с проклятого места. О Сонечке она была лучшего мнения. Думала, просто с чудинкой, а оказалась на всю голову больная.

Присев перед кустами клевера, Станислава стала срывать цветки вместе с верхними листиками. Занимаясь делом, думала о Николае Панкратове. Да, он неплох, но и не так хорош, чтоб сразу четырех баб с ума свести. А вскоре и пятая может объявиться! Сразу в несколько домов дачники заехали. В один – женщина одинокая. Ее уже начали обсуждать…

Станислава набрала треть ведра, когда почувствовала, что за спиной кто-то есть. Обернулась. И увидела черный круг проклятого места. Поежилась. Можно не верить в призраков, но напрягаться при мыслях о них.

…В следующий миг голову Стаси разорвала боль. Она родилась в шее, затем перекинулась на затылок и обволокла всю ее целиком. Станислава стала проваливаться в бездну проклятого места, мысленно вопя об одном: «Это все неправда!»

Глава 3

Маша шла по узкой тропке, по обе стороны которой росла молодая крапива, и думала о том, что из нее можно сварганить зеленые щи. Бабушка-покойница отлично их готовила. Просто проваривала порубленные листья и добавляла к бульону немного картошки и вареное яйцо. Маша в детстве не ела мяса, и этот легкий супчик ей очень нравился.

Дом, в котором бабушка жила, а ее внучка проводила два месяца лета, находился в живописной деревеньке, расположенной в семидесяти километрах от города. Добираться, если не имеешь машины, тяжело. На электричке, потом на автобусе, ходящем раз в час, а дальше пешком по раскисшей в дождливую погоду дороге. Маша, унаследовавшая дом зимой, думала, что ее в деревню будет возить муж Алеша, владелец старенького, но прыткого джипа. На нем по любому бездорожью проедешь. Но они с Алешей в первых числах марта развелись. По обоюдному согласию. Инициатором был муж. Но Маша, уставшая от его вечных придирок, бытовой лени, несоразмерных с зарплатой трат на охотничьи принадлежности, согласилась на развод без колебаний. Они были очень разными. Она – вся в литературе и искусстве, он – в мазуте и оружейной смазке. Маша работала экскурсоводом, в свободное время рисовала пейзажи, читала исторические книги, бродила по улочкам их старинного города, снимая короткие видеоролики, не набирающие более ста лайков. Алеша трудился автомехаником, развлекая себя стрельбой. В сезон охоты – по уткам и кабанам, в остальное время – по бутылкам.

Разными они были всегда. Но в начале отношений, пока бушевала страсть, это не мешало. Более того, обоим нравилось, что они так не похожи друг на друга.

Они поздно поженились. Обоим было уже под сорок. Так вышло, что Маше не везло с мужчинами. И она только в тридцать семь нашла, как ей казалось, достойного. Кто-то говорил – ухватилась за соломинку. Бросилась на первого попавшегося от отчаяния. Не упустила последний шанс. Но нет. Она полюбила Алешу. И он ее… Кто знает? Может быть, тоже. Или ухватился за соломинку? Был женат давно, имел сына, с которым долгие годы не общался, и устал от одиночества, а больше – от бытовых неудобств. Алеша не умел готовить, терпеть не мог убираться, особенно мыть полы, вечно терял носки. Маша навела в его доме порядок, наполнила жилье ароматами с душой приготовленной пищи. Чем удивила. Алеша думал, что такие, как она, на голову волшебные, – неряхи и неумехи, а оказалось…

И вот, спустя шесть лет они развелись. Без скандалов и дележа имущества: а что делить, если ничего вместе не нажили? И детей не родили. Так вышло. А точнее, не вышло.

Получив свидетельство о разводе, Маша отметила событие в кафе с подругами. Выпила шампанского, посмеялась над тостами своих девочек бальзаковского возраста. А дома поплакала. Да, любовь прошла, а на смену ей пришло раздражение. И толку от Алеши было немного, но даже старый диван, на котором восемь лет спала, выкидывать жалко, а уж с человеком, с которым у тебя была семья, расставаться… Тяжело.

А теперь оказалось, что и дополнительные неудобства появились.

Ну, да тьфу на них.

Она приближалась к деревне и, чтобы срезать путь, пошла через лесок. За ним – луг, березняк, озеро, а там уже и околица. Но она ее не достигла. Увидела лежащую на траве женщину. Рядом с каким-то кострищем. Из ее головы сочилась кровь. Маша бросилась к ней, осмотрела рану. И тут же услышала мужской голос:

– Немедленно отойдите от покойной!

Обернувшись, Мария увидела мужчину в очках. За его спиной маячил пацаненок.

– Вы мне? – решила уточнить Маша.

– Вам, вам, барышня. Это место преступления, нужно ступать осторожно…

– С этим все ясно… – она сделала шаг назад. – Только я не поняла, где покойный?

– Перед вами.

– Он, то есть она, дышит!

Очкарик тут же бросился к двум женщинам – лежащей и стоящей над ней. Первая застонала и перевернулась на спину.

– Какого хрена? – просипела она.

– Грымза жива! – возопил пацаненок. Маша видела его мельком, когда приезжала до этого в деревню. А вот его спутника (деда?) – нет.

– Рот на замок! – цыкнул он на мальчишку. И уже женщине: – Как вы, Станислава?

– Нормально вроде.

Она с помощью очкастого джентльмена поднялась. Но на ноги сразу вставать не решилась, просто села.

– Что произошло?

– Похоже, проклятое место меня достало…

– Вы серьезно?

– Я на нем постояла, вокруг оси обернулась, потом пошла собирать клевер и… – она поморщилась, а затем натянула бейсболку, из-под которой выбивались и каштановые, и седые волосы. – Такая боль вдруг разорвала затылок, что я сознание потеряла.

– Вас ударили по голове, – сообщила ей Маша. – Чем-то тяжелым. Я медучилище окончила, могу распознать… И посоветовать: обратитесь в больницу. У вас может быть сотрясение.

– Моя башка и не такое выдерживала, – отмахнулась женщина. – Но я не слышала, чтобы ко мне кто-то подкрадывался. Взгляд почувствовала, обернулась, а за спиной – никого. Только дрянь вот эта, – и указала на черный круг.

– Проклятое место, – с дрожью в голосе проговорил пацаненок.

Маша вопросительно посмотрела на его деда. Или не деда?

– Вы тут новый человек? – полюбопытствовал он.

– У меня бабушка местная, из Жмуринки, сейчас я ее дом унаследовала.

– Добро пожаловать к нам. Я – Николай. А вас как величать?

– Марией.

– Какое прекрасное имя!

– Спасибо. А что с эти местом не так? Бабушка ничего такого не рассказывала…

– Берегла, наверное, – ответила ей Станислава. – А так Жмуринка страшными слухами полнится.

– Из-за них у деревни такое дурацкое название?

– Милое, – не согласился с ней Николай.

– Тут обитали жмурики?

– Именно.

– Зомби? – снова не сдержался и влез в разговор старших пацанчик. Не внук, решила Маша. Совсем не похож на Николая.

– Почему зомби? – не понял тот. – Жмурики. Иначе говоря, люди, которые щурились. Дозорные. Деревня на границе с татарским ханством была основана. Тут давным-давно башни стояли. Я же, Васятка, рассказывал тебе. Забыл?

– А я уж подумал, тут ходячие мертвецы бродили, – с досадой проговорил тот. – Но проклятое место все равно настоящее. Вот и баба Стася так считает.

– Я тебе не баба, – насупилась раненая женщина и поднялась-таки на ноги. – И не тетя. Называй меня Станиславой Игоревной.

– Язык сломаешь.

Мария достала из кармана телефон и спросила:

– Вызываю полицию?

– Зачем? – поинтересовалась Станислава, бросив Васю на сбор высыпавшегося из ведра клевера.

– На вас же напали.

– Не надо никуда звонить. Сами разберемся.

– Как так?

Она отмахнулась от Маши, оперлась на руку Николая и зашагала к деревне.

Глава 4

Ох, как понравилась Николаю Гавриловичу Мария!

Сначала ее имя, конечно. Самое его любимое. Но и она сама была хоть куда. Слишком молода для него, но он и не рассматривал ее в качестве дамы сердца. Какие ему романы? О душе уже думать пора. И о детях – своих и подопечных. А все же мысли о хорошенькой дачнице покоя не давали.

Они проводили Станиславу до дома. Мария обработала ей рану (не при Николае – его попросили выйти), забинтовала голову, уложила в кровать. Когда вышла из избы, возле ворот уже собрался люд. Вася всем раззвонил о том, что Грымза чуть на проклятом месте не померла. И люди подтянулись. Из десяти – восемь аборигенов. Во главе с Афиногенией. Эта женщина была вполне приятна, но непонятна. Зачем-то носила Николаю настойки, хотя знала, что он не пьет, и дважды просила осмотреть ее колени. Ей казалось, что у нее – деформация костей. Панкратов, хоть и не был ортопедом, диагностировал полное здоровье, поскольку ровнее и глаже ног ему трогать не приходилось.

Когда Мария показалась на крыльце, Панкратов улыбнулся. Так приятно ему было видеть ее милое лицо в обрамлении темно-каштановых кудряшек. Оказалось, у нее веснушки на носу. А он и не заметил сразу.

– Как Грымза? – тут же подлетела к ней с вопросом баба Зоя.

– Кто? – не поняла Мария.

– Станислава Игоревна, – подсказал ее внук.

– Нормально. Говорит, что даже голова не болит. Но я так не думаю. Предлагала «Скорую помощь» вызвать – отказалась наотрез.

– Приедет она, как же! – фыркнула Фина.

– Если что, у нас – машина, – подала голос одна из дачниц. – Можем ее в село отвезти, там есть поликлиника и наверняка дежурный врач.

– Да ничего с Грымзой не сделается. Она как танк – непробиваемая.

– Ведьма она! – выкрикнул кто-то из толпы.

Бабенки загалдели. Все, кроме Маши. Она, сокрушенно покачав головой, вышла со двора и направилась по укатанной дороге в сторону своего дома. Николай Гаврилович догнал ее и попросил разрешения сопроводить. Она не возражала. По пути болтали. Маша рассказывала о тех периодах своего детства, что проводила в Жмуринке. Как оказалось, Панкратов был знаком с ее бабушкой. Она держала козу, и он покупал у нее молоко. Милая была старушка.

– Вот мы и пришли, – сказала она, когда они достигли калитки.

– Да, – с сожалением ответил он. Идти бы и идти с этой женщиной… Хоть до края света.

– Спасибо, что проводили. До встречи.

– А приходите ко мне вечером на чай, – выпалил Николай. – Из самовара. С вареньем из крыжовника. Сам делал.

– С удовольствием.

Панкратов просиял. Затем назвал адрес (как-никак четыре улицы) и побежал к себе порядок наводить.

Глава 5

Башка трещала неимоверно. Пришлось сильную таблетку пить.

Когда она подействовала, Станислава, покряхтывая, встала с кровати и прошла в кухню. Хотелось крепкого сладкого чаю и бутерброд с колбасой. Как бы она ни болела, аппетит не пропадал. Поставив чайник, Стася задержалась у холодильника. В нем – три вида колбасы, поди выбери, какую хочешь больше. Как это ни странно, имеющая хозяйство женщина мясо ела только в супе. А бутерброды или макароны, крупы – всегда с покупной дрянью. Продаст крольчатину, купит на эти деньги колбасы да сосисок – и рада.

Отрезав себе четыре куска полукопчёной и два – хлеба, Стася уселась за стол. Вода еще не вскипела, и она, подперев щеку, уставилась в окно. Задумалась.

Кто ж ее по башке-то шандарахнул?

И так подкрался тихо, что она и не услышала? Да, в траве сверчки стрекотали громко, и листва шелестела на ветру, но человеческие шаги она должна была различить…

Или нет? На лугу веток нет, хрустеть нечему…

Но когда Стася обернулась, никого за спиной не оказалось. Однако, судя по ране, злоумышленник, подобравшись к ней, встал чуть правее. Там – тень от деревьев. Поэтому она не только не услышала шагов, но и не увидела приближающегося человека.

Может, и надо было полицию вызвать? Но сначала она находилась в шоковом состоянии, даже в порядке бреда предполагала, что ее проклятое место чуть не забрало, а сейчас… Толк какой? Если и были улики, несостоявшийся убийца их прибрал. Орудие он сразу уволок. Стася оглядывалась, чтобы понять, чем ее ударили, но поблизости ничего не было, в том числе толстых веток.

Вода закипела. Станислава заварила себе крутого чаю. И продолжила размышления. Она любила детективы. Но только читать – не смотреть. Классические и современные. И во всех книгах сыщики в первую очередь определяли мотив.

– За что же меня? – спросила у самой себя Стася.

Ответ пришел тут же. За то, что ведьма. Сонечка нашла этому подтверждение, испугалась, убежала, потом вернулась и…

Долбанула Станиславу по голове? А силенок у нее мало было (весила Соня килограммов сорок пять), вот и не смогла череп проломить.

«Подозреваемый номер один, – подвела итог Стася. – Он же – главный!»

Ее матушка – второй. Зуб точит на Станиславу давно. И кишка у нее не так тонка, как у доченьки. Врежет запросто. Если не с целью убить, то проучить.

Стася отхлебнула чаю. Обожглась, закашлялась. Голова снова заболела. Нет, все же врачу нужно показаться…

– Баба Стася, тебе плохо? – услышала она обеспокоенный детский голосок.

– Сколько раз тебе говорить…

– Да, да, я помню. На вы и по имени-отчеству. – Васина мордаха показалась в окне. Он умылся, но плохо. Под носом все еще зелено. – Как башка?

– Трещит.

– А я вам ягод принес.

И положил на подоконник несколько гроздей красной смородины.

– У Гаврилыча надрал?

– Ага. Но с его разрешения.

– Заходи. Чаю попьем. С бутербродами.

Васю с окна тут же сдуло. Бабка его колбасой не баловала. А он обожал ее не меньше Станиславы.

Через несколько секунд мальчик вбежал в дом (в Жмуринке дверей не запирали), скинул башмаки и плюхнулся на табурет.

– Руки помой, – приказала ему Стася. А сама принялась нарезать колбасу. – И под носом вытри. Что у тебя там зеленое? Сопли?

– Не, сок. Я с велика упал мордой в ревень. Если хотите, я завтра вам его принесу. Компот сварите.

– Чего это ты такой заботливый?

– Как же? Болеете же.

– Темнишь. А ну, колись, что натворил! – Станислава прищурилась. Она прикалывалась над ним, как и над Сонечкой. Ей было приятно участие Васьки. То бегал от нее, как от чумы, а теперь по пятам ходит. Значит, ему не все равно.

И тут мальчишка удивил. Он захныкал. Станислава ни разу не видела, чтоб он плакал.

– Эй, ты чего? – всполошилась она. – Хватит ныть. Я пошутила.

– Простите меня, – выдохнул Вася и снова начал всхлипывать. Как мог, старался слезы сдерживать, но они все равно выкатывались из глаз. – Это я виноват во всем!

– В чем?

– В том, что с вами случилось.

– Ты меня по башке долбанул? – ужаснулась Стася.

– Не… Я вас нашел уже с пробитой. Но это я… Я слухи распустил!

– Какие? – Стася подошла к пацану и дала ему полотенце, чтобы высморкался.

– Разные. Про то, что вы – ведьма.

– Зачем?

– Заколебали вы меня со своей учебой. Ладно, зимой заниматься или весной, когда слякоть. Но летом! Даже у школьников каникулы. А вы все со своими книжками… – он поднял на Стасю глаза, в них – и обида, и сожаление. – И бабка еще: зу-зу-зу. Учись, дурак, пока учат. Тем более задарма. А мне как в мае дядя Коля велик подарил, я понял, что хочу спортом заниматься. Зачем мне эти науки? А читать я уже умею.

– И ты наплел бабке с три короба?

– Ага. Чтоб меня к вам не пускала.

– Вот ты гаденыш! – в сердцах воскликнула Станислава.

– Это еще не все, – сумрачно проговорил Вася. – Бабка остальным рассказала. Они начали вам кости мыть. Но все им мало было… Как это сказать… Того, что я сообщил им, – про кур, проклятое место, куда вы часто ходите… И они стали специально меня засылать к вам на разведку.

– И ты…

– Придумал новую историю.

– Тааак. И какую?

– Что у вас с дядей Колей шуры-муры.

– Чего-чего?

– Просто бабушкина лучшая подруга – Феня. С ней они вас чаще всего обсуждают. И когда утром сегодня они меня опять начали к вам засылать, я сказал, что вы у дяди Коли… Ночевали… И остались. Баба Феня расстроилась почему-то.

Вот и третий подозреваемый!

Афиногения-ревнивица. Решила избавиться от соперницы.

– Вы меня простите? – услышала Стася голос Васи.

– Только с условием, что ты никогда больше не будешь врать.

– Не буду.

– Ни про меня, ни про кого бы то ни было. – Он замотал головой. – Поклянись на колбасе.

– Как это?

– Положи руку на кусок и дай слово. Если нарушишь его, век тебе колбасы не видать.

– Когда я вырасту, то куплю себе всякой, – хмыкнул он.

– Но не сможешь ее съесть. Желудок не примет. Это же клятва.

Васятка тяжело вздохнул и выдал:

– Ладно. Клянусь. А теперь можно мне бутерброд?

Глава 6

Она не была до конца уверена…

Точнее, не уверена совсем. Но Маше казалось, что Николай заинтересовался ею как женщиной.

Она косилась на него, особенно в те моменты, когда он мурлыкал под нос «У самовара я и моя Маша», и думала, не чудится ли ей это. Панкратов годился ей в отцы, но ее смущало не это. А то, что он постоянно рассказывал о своей покойной жене. Но при этом смотрел с обожанием на ее здравствующую тезку. Странный…

Они пили чай на веранде. Душистый, терпкий. С вареньем и белым хлебом, намазанным сливочным маслом. Казалось, ничего нет вкуснее. А самовар! Он барином стоял в центре стола. И придавал чаепитию шик, пусть и деревенский.

– У самовара я и моя Маша, – в который уже раз пропел Николай и обволок сотрапезницу ласковым взором.

– Это ваша любимая песня? – спросила та.

– Нет, но обстановка… Сами понимаете…

– Не понимаю. Я хоть и Маша, но не ваша.

– Простите, – тут же сник он. – Я отвык от женского общества. Супруга, покойница, все мои придури терпела. Но она умерла…

– Восемь лет назад, я помню. Может, хватит о вашей покойной жене говорить?

– Тогда о вашем муже? Я готов послушать.

– Он жив.

– Знаю. Вы говорили. Просто, может быть, вы хотите что-то рассказать о нем?

– Нет.

Как бы ни был вкусен чай, Маша решила, что пора топать домой. Общество Николая ее начало тяготить. Она решила доесть бутерброд с вареньем, запить его и топать к себе, как у калитки показалась интересная женщина в летах, которую Маша уже видела днем. Статная, русоволосая, с естественным румянцем. Красивая.

– Вот ты кобель все же, Гаврилыч, – нараспев произнесла она. – Утром – одна, вечером – другая!

– Извините? – брови Николая взметнулись вверх и воспарили над очками.

– Я к тебе и так, и эдак… А ты вон что!

– Что?

– Сначала с Грымзой, а теперь с этой… Молью!

Маше было немного обидно слышать в своей адрес такое. Какая же она моль? Они – белесые. А у нее темные волосы и глаза, смуглая кожа с веснушками. Да, выглядит не феерично, потому что одеваться не умеет, как и краситься, вся из себя естественная, но все же… Не моль! Но потом поняла, что в статной красавице говорит обида.

– Между нами ничего нет, женщина! – решила успокоить ее Маша.

– Это пока. Он тебя соблазнит рано или поздно. Тут все бабы его.

– Даааа?

– Нет! – возопил Николай. – Я не понимаю, о чем вы, Фина!

– Аленку тоже оприходовал. И к дочке ее подкатывал. Вот я и не пойму, чем я плоха?

– Фина, вы – прекрасны. Но я вас уверяю, ни к кому я…

– Вся деревня гудит.

– Простите, мне пора, – вскочила Маша. – Спасибо за чай.

– Постойте! – Николай тоже поднялся и выпростал свою руку, чтобы ее удержать. Но где там! Маша включила первую передачу. И понеслась к калитке.

«Продавать! – мысленно возопила она. – Продавать бабушкин дом надо. Я тут не смогу. И место проклятое рядом, и люди сумасшедшие…»

Глава 7

Наевшись от пуза колбасы, Вася признался в том, что после того, как на Стасю напали, он, терзаемый угрызениями совести, сообщил бабке о том, что он все перепутал. И не она ночевала у Николая Гавриловича, а дачница Алена, мать блаженной Сонечки. Посчитал, что так лучше будет. Пусть другой тете кости моют, а Грымзе и так досталось.

– Но я больше не буду обманывать, я поклялся, – заверил ее Васятка. – Это было последнее мое вранье.

– Ладно, верю. Иди домой, я спать лягу.

– Может, посидеть с вами?

– Нужен ты мне.

– Я вам почитаю сказку. А лучше расскажу, а то будете ругаться, что я по слогам.

– Ты уже всей деревне ее рассказал. Хватит. Дуй домой.

– Ладно. Пока! – Он помахал ей и унесся, запихнув в рот оставшуюся колбасу.

Когда за пацаненком закрылась дверь, Станислава отправилась в комнату, легла на кровать и уснула.

Пробудилась ночью. Темнота кругом. Час, не меньше. Хотела встать, чтобы за водой сходить, но тут увидела силуэт…

Возле ее кровати кто-то стоял.

Как ни хотелось Станиславе заорать, она этого не сделала.

– Ведьма, – услышала она шепот. – Чтоб тебе в аду гореть…

Сонечка.

А кто еще?

Алена из личной неприязни могла напасть, а Фина – из-за ревности.

Тут же все очевидно: Стасю считают ведьмой и…

Что собираются с ней сделать?

Добить?

Сжечь? На том же проклятом месте? Но поди ее туда дотащи! Раньше надо было, пока валялась в клевере…

Под подушкой Станиславы лежал крохотный фонарик, похожий на тюбик губной помады. Она включала его, если ночью вставала в туалет. Осторожно достав фонарь, Стася перевернулась на спину и переместила его за голову. Тут же нажала на кнопку включения, и когда синий свет вырвался из-за шеи, попав на лицо, забормотала:

– Аве цезарь имепартор маратури те салютент! – Латынь она в пединституте изучала. Но фразу «Великий Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» произносила неразборчиво и с завыванием. Добавила и хрипотцы в голос. Потом вспомнила другие слова и выражения. И начала их выдавать. Да еще глаза закатила. Будто в фильме ужасов снималась.

– Господи, прости и защити! – услышала вопль, а потом грохот. Человек, что нависал над кроватью, пал на колени.

Станислава приподняла голову. Воззрилась на него…

Неужели?

Баба Зоя? В руке лопатка, которой она червей выкапывала для рыбалки, – любила старуха удить.

– Внучек, кровиночка, мне дороже всех, – бормотала она, отбивая поклоны. – Захотела избавить его от дурного влияния нечистого… Мамка родная отказалась, разве мало этого? Еще и сатана через ведьмин дух прибрать хотел… Боженька, прости! Станислава Ивановна сама по себе – хорошая женщина, хоть и Грымза, но в нее духи вселились пакостные… Защити меня и Васятку!

– Слышу тебя, дочь моя, – донеслось из темноты.

Станислава едва с кровати не свалилась от удивления. Кто тут еще? Все ненормальные в ее дом сбежались?

– Ты, боженька, говоришь со мной? – вскинулась баба Зоя.

– Я, – и голос такой мягкий, приятный, можно даже сказать, благостный. – Изгони из этой женщины бесов. Это в твоей власти.

– Что нужно делать?

– Руку направь на нее и прочитай молитву.

– А как я пойму, что она очистилась?

– Светиться перестанет! – Стасе показалось, что в голосе промелькнула ирония.

– Поняла, поняла… Все сделаю! – и, как маг из фантастических фильмов, наставила на Стасю ладонь, затем начала что-то бормотать. Услышав «Аминь», та отключила свет.

– Спасибо тебе, господи! – выдохнула баба Зоя.

– А ты, раба божья Зинаида, больше самосуда не твори.

– Не буду, клянусь. Я просто как увидела, что Грымза не просто выжила, когда на проклятом месте вокруг оси обернулась, но еще и поседела, испугалась за внука и лопаткой ее по башке…

– Все с ним будет хорошо, обещаю тебе. А теперь иди.

– Иду.

И потопала к двери.

Когда баба Зоя покинула избу, Стася спросила:

– Это вы, Николай Гаврилович?

– Я. Стою тут под окном. В пышных кустах шиповника.

– Пришли зачем?

– Не спалось. Решил проведать.

– Спасибо, выручили.

– Думаю, вы бы и без меня справились. В вас и смекалка, и артистизм… Аве цезарь, надо же!

Повезло, что по ее душу явилась бабка неграмотная, а не Сонечка. Та бы, как и Панкратов, распознала фразу.

– Как думаете, отстанет от меня Зоя? Не хотелось бы на нее заявление писать.

– Уверен, что отстанет. Но все же я за ней присмотрю. И за вами. А вы все же дверь на ночь запирайте.

Она встала, чтобы сделать это, и услышала оклик Панкратова:

– Не хотите ко мне завтра на чай прийти?

Надо же, дождалась!

– Из самовара… С вареньем из крыжовника.

– У меня лучше предложение: давайте устроим чаепитие для всей деревни, как раньше, во времена нашего детства. Столы поставим на улице. Ваш самовар. И посидим по-соседски.

– Меня кое-кто тут не любит, – с сомнением произнес Панкратов. – Да и вас.

– Они просто нас не знают.

– Хорошо, уговорили! Спокойной ночи…

Стася пожелала ему того же и, заперев дверь, отправилась на кухню, чтобы поставить тесто для пирогов к завтрашнему чаепитию. Головную боль как рукой сняло.

Эпилог

Садово-огородный сезон прошел на отлично. Чаепития стали традицией. Каждую субботу и аборигены, и дачники собирались за общим столом. Алена помирилась со Станиславой, Афиногения с Панкратовым, а Сонечка встретила-таки своего суженого. Он оказался совсем не таким, какого ей напророчила гадалка: молодым, шумным кровельщиком с загорелой лысиной.

Маша бабушкин дом не продала. Сначала не могла покупателей найти, потом расхотела от него избавляться. К тому же она помирилась с мужем и осенью приезжала в Жмуринку с ним на машине.

Николай Гаврилович некоторое время продолжал ее смущать своими томными взглядами, но потом она к ним привыкла и перестала обращать внимание. В конце августа он съехал с дачи, оставив свой самовар на Станиславу.

Баба Зоя некоторое время косилась на нее. И крестилась всякий раз, когда та повышала голос или делала резкие движения. Но как-то после наливочки Афиногении бабы толпой отправились к проклятому месту, и каждая на нем вокруг своей оси крутанулась. Все остались живы. Никто не изменился. Только с головы Станиславы опять кепка с париком съехала, обнажив седую челку.

Перед началом осени она съездила в город, сняла все свои сбережения и купила старый милицейский «УАЗ». На нем она намеревалась в дождливые дни или морозы, когда не ходит автобус, возить Васятку и деток из соседних деревень в школу, а бабенок продуктами снабжать и свежей прессой. По Панкратову она сохнуть перестала. Впрочем, как и остальные. В Жмуринке купил дом отставной военный, красивый, здоровенный. В него влюбились все, даже баба Зоя.

Наталья Александрова

Ведьмин корешок

Муж остановил машину и открыл Оле дверцу.

– Только недолго, а то не успеем доехать к обеду!

Сам он уткнулся в последний номер «Коммерческого вестника» и забыл обо всем.

Оля сделала шаг в сторону и огляделась. Здесь, почти у самого выезда из города, на маленькой площади сидели старушки и торговали разным. Вот подзимние ягоды клюквы, они еще вкуснее, чем осенью – не такие кислые. Вот забавные весенние грибы – называются сморчки, потому что все сморщенные, как мятая кожа.

Оля шла вдоль рядов, вдыхая манящие пряные запахи. Ноздри ее раздувались, глаза блестели. Как хорошо, должно быть, в лесу! Муж очень торопится и не разрешит ей остановить машину и спуститься к весеннему лесу. Впрочем, она успеет, может быть, еще сегодня, если сейчас поторопится и дальше на дороге не будет пробок.

С самого края ряда расположился мужичок в кепочке с жиденькой бороденкой. Он разложил перед собой какие-то корешки, чурочки, куски древесного гриба, а сам удобно расположился на ящике, накрытом брезентом, и с видимым удовольствием смолил дешевую сигарету. Оля слегка поморщилась, отпрянув от вонючего дыма.

Мужичок подмигнул ей и указал на огромные лосиные рога, что лежали прямо на прошлогодней пожухлой траве.

– Бери рога! – неожиданно басом проговорил он. – Вчера только в лесу нашел. Не веришь? Зимой лоси рога сбрасывают.

– Как же они без рогов? – встревожилась Оля.

– Привыкли, – ухмыльнулся ее собеседник. – К осени новые нарастут. Так берешь?

Но Оля представила себе, что скажут приятели мужа, когда увидят у них в доме рога, и отказалась. Чтобы не обидеть мужичка, она стала разглядывать странный корешок в форме пляшущего человечка.

– Это? – он хитро рассмеялся. – Бабка моя сказывала, пожуешь – самое заветное желание исполнится. Может, и правда, я сам не пробовал. Возьмешь? Недорого…

– Возьму, – согласилась Оля, неудобно было уходить, ничего не купив, да и цену хозяин просил небольшую.

Она понюхала корешок. Пахнуло чем-то резким, отчего слегка закружилась голова и по телу ее прошла легкая судорога.

– Значит, вот что, – деловито заговорил мужичок, заворачивая корешок в кусок мятой газеты, – если хочешь, чтобы желание исполнилось, делай так. Нужно глубокой ночью, когда темно совсем, выйти на воздух. Да не в городе, а на природе – в лесу, там, или в саду. Только чтобы темно было, и небо ясное, звезды видать. Значит, встанешь под звездами, и непременно босиком.

– Зачем босиком? – удивилась Оля.

– Затем, – мужичок с презрением поглядел на ее новые щегольские сапожки, – чтобы до земли твое желание дошло. Значит, встанешь так, поглядишь на небо, потом пожуешь корешок, выплюнешь через левое плечо и скажешь:

Мать, сыра земля,

Исполни мое желание тайное,

Желание главное, желание заветное.

Сделай по моему хотению,

Сделай по моему желанию,

Сделай по моему велению!

Казалось, после его слов по маленькой площади пролетел порыв ветра, да не весеннего, легкого и теплого, а ледяного, сурового, с мелкой снежной крупой. Все затихло – говор старушек, весеннее пение птиц, даже машины куда-то подевались, и в ту и в другую сторону убегала пустая лента шоссе.

Оля вздрогнула и зябко обхватила себя за плечи.

– Потом ногой правой топнешь, – как ни в чем не бывало продолжал мужичок, – три раза вокруг себя покрутишься, и все, свободна. Только про это никому не говори, и чтобы ночью тебя никто не видел. Запомнила?

– Да запомнила, – отмахнулась Оля, подхватив сверток, – вот еще ерунда всякая…

– Зря не веришь, – мужичок смотрел серьезно, – бабка говорила – верное это дело. Если все правильно сделаешь и очень сильно захочешь – обязательно поможет. А уж она-то знала…

– Что – бабка ваша ведьмой была? – усмехнулась Оля, ей захотелось вырваться из странного окружения, уехать на новой машине от рогов, корешков, пряных трав и прошлогодних ягод как можно дальше. И прав муж, когда говорит, что в весеннем лесу нет ничего, кроме клещей. А это опасно.

– Ведьмой не ведьмой, – ответил мужичок, – а ворожить умела. Так, по мелочи, конечно, но травы да корешки хорошо знала. Ну, ты делай как хочешь, мое дело – продать…

Оля поскорее пошла прочь, чувствуя, что он смотрит ей вслед.

– Что так долго? – недовольно встретил ее муж.

«Скажи спасибо, что я рога не купила», – весело подумала Оля, протянув ему корешок.

– Гадость какая! – отшатнулся муж. – Выброси немедленно!

– Выброшу… потом, – она убрала сверток в сумку.

Муж надулся и замолчал, тронув машину с места. Оля тоже задумалась. Как сказал мужичок? Корешок выполняет сокровенное желание… У нее-то есть сокровенное желание, и притом только одно.

Вот уже несколько месяцев это желание преследует ее неотступно, и во сне, и наяву, и за работой, и на отдыхе Оля не может думать ни о чем, кроме одного. Желание зовется Ларисой. То есть, боже упаси, Оля вовсе не желает эту Ларису! Оля желает, чтобы ее не было, то есть чтобы она с ней никогда не встречалась. И даже не она сама, а ее муж, Слава.

Вот он сидит рядом, губы крепко сжаты, глаза пристально смотрят на дорогу. Рассердился на нее, Олю, за то что притащила в машину какой-то корешок. И не захотела выбросить. В последнее время он часто злится на нее из-за всякой ерунды, Оля прекрасно понимает, что дело вовсе не в корешке, муж все время раздражен, потому что его мысли заняты другой женщиной. И Оля ему мешает. Небось он думает, как было бы хорошо, если бы Оли не существовало. Тогда он был бы свободен и мог увести эту Ларису от мужа, мог предложить ей все, что у него есть.

От этих мыслей у Оли внезапно заболело все – голова, зубы, живот… Она пошевелилась, усаживаясь поудобнее. Муж оторвался от дороги и улыбнулся мельком.

– Устала? Дорога хорошая, успеем к обеду. А потом ты погуляешь…

– Конечно, дорогой, – голос у Оли дрогнул.

Не следует плохо думать о собственном муже. Ведь они вместе уже пять лет, он любит ее и всегда очень хорошо к ней относился. Они были счастливы все эти годы, муж много работал, сделал неплохую по нынешним временам карьеру – компаньон пусть не в очень крупной, но известной на рынке фирмы по продаже компьютерных программ. Дела фирмы, несмотря на кризис, шли хорошо, фирма расширялась, и Оля с мужем подумывали уже о ребенке. То есть Оля-то давно этого хотела, но муж все просил ее обождать – он, дескать, хочет принимать участие в воспитании малыша с самого рождения, а для этого необходимо больше свободного времени.

И все шло отлично до тех пор, пока не взяли в фирму нового сотрудника. Да не простого, а главного менеджера в отдел продаж. Муж был очень доволен – они с компаньоном Мишей уже давно просто разрывались на части, потому что фронт работ расширялся, увеличивалось число новых клиентов.

А потом подоспела корпоративная вечеринка по случаю Нового года, на которую всех сотрудников приглашали с женами и мужьями. И вот тогда-то все увидели жену нового менеджера Ларису.

Оля почувствовала неладное только к середине вечера, когда увидела их танцующих – своего мужа и эту… эту… Она не могла подобрать подходящего слова.

Мужчина назвал бы ее феей, колдуньей, волшебницей.

Оля болтала с женой Славиного компаньона Мариной и обернулась машинально. И, увидев эту пару, запнулась на полуслове. Муж не прижимал Ларису слишком сильно, не наклонялся близко, не шептал интимно на ухо и не касался вроде бы случайно губами нежной шейки. Но Оля-то знала его лучше, чем себя, за пять лет семейной жизни она изучила его очень хорошо. И видела его насквозь, знала, когда ему хорошо, когда плохо, когда он расстроен или, наоборот, когда он рад.

И сейчас она с горечью, но безошибочно определила, что он растерян. Растерян свалившимся на него, как гром среди ясного неба, чувством – таким неожиданным и таким сильным. Он еще сам не понял, не осознал, что же такое с ним происходит, а Олино сердце уже сжалось от предчувствия беды.

Неужели это конец? Он полюбил другую женщину! А она-то мечтала, что они будут жить долго и счастливо, вырастят детей…

– Ты что загляделась? – Маринка с усмешкой тронула Олю за руку. – Красивая пара?

«Они не пара! – хотелось крикнуть Оле на весь зал. – Это мы с мужем – пара!»

– Как тебе она? – безжалостно продолжала Марина.

– Да вроде ничего… – Оля сделала безразличное лицо.

– Да-да, – согласилась подошедшая к ним Дашка, жена Федора, заместителя Михаила по производственным вопросам, – не красавица, но определенно что-то есть… И вкус отменный, одета классно.

«Что он в ней нашел?» – с тоской думала Оля, не забывая следить за своим лицом.

Никто не назвал бы Ларису безупречной красавицей. Худа, чуть угловата, узкие плечи… Смугловатая брюнетка с длинными волосами. Большой ярко накрашенный рот. Но вот глаза… Темные глаза, отливающие загадочным блеском, безусловно, были хороши. Одета в самого простого фасона синее коктейльное платье. Из украшений только старинные серьги, якобы бабушкино наследство, и кольцо с бриллиантом – подарок мужа на свадьбу.

Наконец танец длиною в год закончился, и Олин муж оторвался от этой… этой… нет, не подобрать подходящего слова.

С тех пор кончилась Олина безоблачная семейная жизнь. Так уж повелось у них, что она всегда доверяла собственному мужу, да, откровенно говоря, ей не приходило в голову его проверять. За все пять лет он ни разу не давал ей повода ревновать. Он любил ее, Олю, был слишком занят работой, у него не хватало времени на пустые интрижки.

Она не обшаривала его карманы в поисках подозрительных записочек или его платка, измазанного в чужой помаде. Она не читала тайком эсэмэски в его мобильнике, не снимала трубку параллельного телефона, когда его спрашивал женский голос, она не выбирала ему секретарш – постарше и пострашнее, как это делают многие жены. Она вообще не вмешивалась в его служебные дела и редко появлялась в его офисе. И не стремилась к тесному общению с его друзьями и их женами. Она слегка комплексовала. Все мужчины были успешные, вполне состоявшиеся, уверенные в себе. Жены им тоже соответствовали, Марина – врач в частной клинике, Даша, жена Федора, – дизайнер.

Оля по сравнению с ними чувствовала себя Золушкой. Она родилась в маленьком городке, жила там вдвоем с мамой и после школы приехала в Петербург к бабушке. Поступила в художественное училище, но ушла, не окончив, потому что бабушка заболела и нужно было работать, чтобы покупать дорогие лекарства. Потом она встретила Славу, они вскоре поженились. За время замужества Оля работала мало – вела кружки рисования и мягкой игрушки для детей.

В сказке Золушка вышла замуж за принца и стала со временем королевой. Оля к этому не стремилась, она была вполне довольна своим положением.

Довольна до той новогодней вечеринки, когда она впервые увидела мужа с Ларисой вместе.

Теперь ночами она долго лежала без сна и все думала, что же с ней будет. Как муж поступит дальше? Она отгоняла от себя ужасные видения – вот они с Ларисой вместе, они счастливы и смеются над Олей. Такого не может быть, тут же уверяла она себя, муж никогда такого себе не позволит, он привязан к ней, Оле.

К тому же Лариса несвободна, она жена Игоря, сотрудника мужа, причем не просто сотрудника, а очень важного, от которого в большой степени зависит процветание фирмы. Слава с Михаилом ему доверяют, через него проходят большие суммы денег, муж просто не может себе позволить завести интрижку с женой подчиненного, это неэтично, да просто непорядочно. Разумеется, многие так делают, но только не Слава, только не Олин муж.

Так она уговаривала и успокаивала себя, но все правильные мысли уходили, когда она видела этих двоих вместе. Как он смотрел на Ларису… Даже голос его менялся, становился хриплым и неуверенным.

Разумеется, дело никак нельзя было пустить на самотек, и Оля решила бороться за свой брак. Но тайно, не устраивая семейных сцен и никого не посвящая в свои проблемы. Только намекни близкой подружке под большим секретом, что брак дал небольшой крен, – тут же всем станет об этом известно! Нет, Оля страдала в одиночку.

Самое умное – отвадить соперницу потихоньку, так чтобы муж не заметил. Но ничего такого Оля сделать не могла – Лариса была женой сотрудника, что позволяет ей показываться в офисе или встречать мужа после работы. Опять же праздники – то Новый год, то Восьмое марта, то юбилей фирмы… Ох уж эти корпоративные вечеринки!

Житейская мудрость советует применить в этом случае другой способ. Нужно подружиться с соперницей, проводить с ней много времени, приглашать домой. И тогда муж, во-первых, устыдится крутить роман прямо на глазах у жены, вспомнив пословицу, что даже птица в собственном гнезде не гадит, а во-вторых, муж привыкнет видеть свою любовь часто и в обыденной обстановке, не будет в этом никакой романтики и новизны, так что постепенно дама сердца ему надоест. И тогда можно раздружиться и позабыть наконец об этой истории.

Для второго способа нужно незаурядное терпение. Оля согласна была терпеть – ей ничего больше не оставалось. Но заставить себя подружиться с Ларисой не могла – вот хоть ты тресни. Когда они разговаривали – очень редко и мимолетом, – ей казалось, что Лариса видит ее насквозь, что вся Оля от волос на макушке до каблуков туфель, перед ней как на ладони. Это было ужасно.

И Оля затаилась и страдала молча, не в силах что-либо предпринять. Ни за что она не начнет первой тяжелый разговор, тогда исчезнет то хрупкое равновесие, в котором находится их семейная жизнь. Муж поймет, что она все знает, придется что-то решать.

– Олька, ты что – спишь? – прервал грустные мысли голос мужа. – Приехали уже!

И правда, машина свернула с шоссе в сторону небольшого коттеджного поселка, что стоял у самой кромки леса. Лес был хвойный и потому всегда зеленый.

– Почти не опоздали, – с облегчением сказал муж, – вон и Мишкина машина к дому сворачивает.

Оля спохватилась, что это она будет теперь отдыхать, а муж-то с Михаилом едут по делу. Здесь, в этом элитном коттеджном поселке, жил зимой и летом третий и самый главный их компаньон – Дмитрий Ильич Светозаров, ему принадлежала половина акций фирмы.

Дмитрий Ильич был довольно стар, больше семидесяти. Но бодр и в дела фирмы вникал подробно. В офисе почти не появлялся, вообще в город ездил очень редко. Но раз в месяц принимал компаньонов у себя с подробным отчетом о делах. Обставлялось это как встреча друзей – с женами, шашлыками и всевозможными развлечениями: летом грибы, ягоды и купание в озере, зимой – лыжи, снегоходы и даже буер был для катания по льду. Сейчас, в межсезонье, из развлечений остались только шашлыки, карты и дамские сплетни.

Муж посигналил, и высокие ворота поползли в стороны. Участок был большой, с газоном, цветниками, декоративными хвойниками и фруктовым садом. Просторный гараж легко вмещал четыре машины.

Хозяин встречал гостей на крыльце и в данный момент как раз целовал руку Марине. Он вообще был с дамами очень любезен, искренне радовался их приезду. Олю называл деткой и летом с гордостью показывал свой сад.

«Какой милый старик!» – сказала как-то Оля, чем вызвала у своего мужа слегка нервный смех.

«Этот старичок вроде акулы, – сказал он, – запросто может перекусить пополам, если ему не угодишь. Сейчас он вроде бы на покое, но влезает в каждую мелочь, ничего не упустит. Внешность, знаешь ли, бывает чрезвычайно обманчива».

Увидев Олю, Дмитрий Ильич раскрыл объятия. В это мгновение в окне мелькнуло улыбающееся лицо Ларисы, и Оля едва не споткнулась на ступеньках крыльца.

– Деточка, – сказал Дмитрий Ильич тихонько, прикоснувшись щекой к Олиным волосам, – что-то ты бледненькая. Погуляй на свежем воздухе, отдохни.

Оля расстроилась – уже все видят, что с ней происходит. Она улыбнулась старику и прошла в дом. Начинаются ее мучения…

Дом был большой, деревянный, Дмитрий Ильич говорил, что в деревянном ему легче дышится. Оля поздоровалась с приехавшими ранее, старясь, чтобы голос звучал как обычно, не выдавал ее душевное состояние. Она оглядела просторный холл с горящим камином и мягкими креслами и прошла в столовую, где хозяйничала Нинель Петровна – экономка, повар, горничная, все в одном лице.

Стол был накрыт в «три стекла», как выражалась Нинель Петровна, то есть перед каждой тарелкой стояли три рюмки и лежало по три прибора.

Обед, как всегда, получился парадным, и Оля поскорее побежала наверх, куда муж отнес дорожные сумки. Ей нравилась маленькая уютная спаленка, куда Нинель Петровна помещала их всегда, так уж у нее было заведено.

Не то чтобы полагалось переодеваться к обеду, но из уважения к трудам Нинели Петровны Оля вместо свитера надела к джинсам новый пиджачок, который ей очень шел. Освежив губы помадой, она вздохнула, глядя на себя в зеркало.

Вид и вправду бледноватый, глаза тревожные, возле рта намечается морщинка.

– Ты идешь? – в комнату заглянул муж. – Ждут только нас!

После обеда, который, как всегда, был выше всяческих похвал, мужчины уединились в кабинете Дмитрия Ильича и занялись делами. Дамы вроде бы мирно сплетничали в холле, потягивая шерри, однако между ними пробегали порой искры не хуже чем в горящем камине. Лариса дамам не нравилась, это вполне объяснимо, поскольку все мужчины замечали только ее, следили глазами только за ней и говорили комплименты только ей одной.

За обедом Олин муж сидел рядом с Ларисой, а она напротив, так что могла ясно видеть, как словно бы случайно соприкасаются их руки, когда просят передать то хлеб, то горчицу, то соль. И похоже, вздрагивают от малейшего прикосновения, как от электрического тока.

«За что мне это?» – горько подумала Оля и тут же поймала насмешливый Ларисин взгляд, та определенно читала ее мысли.

На скандал она нарывается, что ли? И как можно устроить этот скандал – вот так, на пустом месте? Бросить ей в лицо горящую сигарету, плеснуть вином? Олю все сочтут ненормальной. И будет ужасно неудобно перед Дмитрием Ильичом, он-то чем виноват…

Оля накинула куртку и вышла на улицу. Фруктовый сад еще не проснулся, деревья стояли голые. Оля представила, как через месяц сад покроется белой пеной цветов, вокруг будут виться пчелы, на клумбе перед домом зацветут розовые тюльпаны… Увидит ли Оля все это? Возможно, через месяц муж решится на тяжелый разговор, и они разведутся. Если он захочет развестись, Оля не посмеет противоречить. Да и чем она сможет его удержать? Детей у них нет, кто Оля по сравнению с ним? Обычная молодая женщина, ни красоты особой, ни ума, ни образования…

Она сама испугалась своих мыслей. Да нет же, за свою любовь надо бороться! Ведь они были так счастливы эти пять лет, их нельзя просто так зачеркнуть!

К вечеру задумали шашлыки. Угли пылали в мангале, по всему участку разносился аппетитный запах мяса, вся компания принимала деятельное участие в приготовлении шашлыка. А кто не принимал, тот просто стоял рядом, слушая анекдоты, что рассказывал Дмитрий Ильич.

День был пасмурным, но к вечеру небо прояснилось. Оля не принимала участия в общем веселье, она с тоской смотрела на уходящие облака.

– Чего киснешь? – спросила Даша, подойдя неслышно. – Ни на кого не смотришь, жмешься в сторонке.

А на кого ей смотреть? На своего мужа, который глаз не сводит с этой… с этой… не подобрать подходящего слова. На других мужчин, которые вьются рядом с ней? «Ну что же, что они все в ней нашли?» – в который раз подумала Оля.

Сейчас на Ларисе были надеты обычные джинсы, короткие ковбойские сапожки и замшевая курточка с бахромой. Самый простой, скромный наряд, но и в нем она была хороша. Длинные волосы завязаны в хвост, глаза блестят, большой улыбающийся рот… Низкий гортанный смех…

Дашка постояла возле Оли и ушла, не дождавшись ответа.

Потом был долгий ужин, потом танцы. Дмитрий Ильич был весел и оживлен, выпил пару бокалов вина, несмотря на укоряющий взгляд Нинели Петровны, он пригласил на танец всех дам по очереди и даже подпевал какому-то ретро, доносившемуся из магнитофона. Оля только вздохнула, глядя, как старик шепчет что-то на ухо Ларисе, улыбаясь, – и этот поддался ее чарам!

С мужем они почти не разговаривали в этот день, Оля его избегала.

После танцев мужчины засели за карты, Федор устроил в саду небольшой фейерверк, развел костер, Дашка с Мариной прыгали через него с визгом и смехом. Лариса молча курила чуть в стороне, Оля тоже не принимала участия в игре. Она видела, что муж, сидя у окна, нет-нет да и взглянет в сад, на Ларису.

Потихоньку все разбрелись по спальням, только мужчины внизу спорили о чем-то, доигрывая в карты.

Муж пришел и лег рядом, Оля сделала вид, что спит, чтобы не разговаривать ни о чем. Она думала, что не уснет этой ночью, но сон пришел быстро.

Оля проснулась резко и села на кровати. В комнате было темно. Оля пошарила рядом по кровати. Пусто. Муж ушел, и куда он ушел, не хотелось предполагать даже в мыслях.

«Все, – подумала Оля, – мое терпение кончилось. Чем так мучиться, лучше бросить все и уехать к маме…»

Она подошла к окну и раздвинула занавески. Тотчас в комнату заглянула луна, желтая, как апельсин. Босым ногам стало холодно. Оля сунулась за тапочками, что-то зашуршало и упало на пол.

При свете луны Оля увидела, что это тот самый корешок, завернутый в мятую газету, что купила она сегодня у бородатого мужичка при выезде из города. А что, если попробовать? Оля, как утопающий, хваталась за соломинку.

Ночь сегодня ясная, небо звездное… Оле уже все равно, она ничем не рискует.

Не зажигая света, она натянула джинсы и плотную трикотажную кофту с капюшоном, сунула босые ноги в кроссовки, подхватила корешок и, крадучись, спустилась вниз.

В холле никого не оказалось, но входная дверь была только прикрыта. Собаки у Дмитрия Ильича не водилось, но имелись крепкие ворота, камеры над входом и сигнализация по периметру забора. Он уверял, что этого вполне достаточно.

Над крыльцом горел фонарь, остальной сад погрузился бы во мрак, если бы не луна. На улице было холодно, ночью подморозило. Оля обхватила себя руками и побежала по дорожке мимо некопанных еще цветников к фруктовому саду, затем, миновав сад, прошла в самый дальний угол участка, где росла малина, а за ней, у забора, расположились кусты шиповника. Там ее по крайней мере никто не увидит.

Ободрав руки, Оля пролезла в заросли, вытоптала крошечную полянку и сняла кроссовки. Ногам было колко и холодно, но Оля не замечала боли. Небо, усыпанное светлячками звезд, накрыло ее, как одеялом, даже в ушах зазвенело. Она откусила кусок корешка и пожевала. Вкус был странный – горьковатый, пряный, не похожий ни на что. Вдруг Олю охватила паника: а ну как она неправильно произнесет заветные слова и тогда желание ее не исполнится? Она задрала голову и поглядела на небо. И тотчас звезды сложились в строчки, и Оля выплюнула остатки корешка через левое плечо и забормотала:

Мать сыра земля,

Исполни мое желание тайное,

Желание главное, желание заветное.

Сделай по моему хотению,

Сделай по моему желанию,

Сделай по моему велению!

Хочу, чтобы эта Лариса исчезла из нашей жизни, исчезла навсегда! И чтобы муж никогда о ней не вспоминал!

Оля сама испугалась своих слов, но следовало закончить начатое. Вспомнив инструкции мужичка, она топнула правой ногой, трижды покрутилась на месте и остановилась, переведя дух. Всё.

Здесь, в тишине, наедине со звездным небом, она поверила в ведьмин заговор. А уж если и он не поможет, тогда конец. А сейчас надо уходить.

Оля нагнулась за кроссовками и нашла только одну. Этого еще не хватало, как же она пойдет босиком. И как она объяснит пропажу кроссовки завтра? То есть если ее найдут в уединенном месте…

Она пошарила вокруг себя, ничего не нашла и поползла кругами, стараясь не пропустить ни одного квадратного сантиметра земли. Луна скрылась за тучей, стало темно. И в это время Оля услышала шаги. Шли двое, и направлялись они в самый дальний уголок участка, то есть прямо к Оле. Ни жива ни мертва, она отползла за кусты шиповника и упала на землю.

Парочка остановилась почти рядом. Женщина чиркнула зажигалкой и закурила.

– Ну что ты молчишь, – протянула она, и Оля похолодела, потому что узнала низкий хрипловатый голос Ларисы. – Ты же понимаешь, что это нужно сделать как можно скорее. Сейчас момент очень удобный, другого случая не представится.

– Замолчи! – шикнул на нее мужчина глухим шепотом. – Что ты орешь, как на рынке? Еще не хватало, чтобы нас кто-нибудь услышал!

– Да кто тут услышит? – огрызнулась Лариса. – Забрались в такие заросли, я все колючки собрала. Послушай, – голос ее стал мягче, – ну ты же понимаешь, что никакого другого способа нет. Нужно сделать это, причем как можно скорее. Иначе будет поздно.

– Я не могу… – угрюмо прохрипел мужчина, – я не могу, я не готов… Это… это ужасно…

«Это же Славка с ней, – думала Оля, и холод не от мерзлой земли, а от их слов проникал ей в сердце, – это она его уговаривает, чтобы он все сказал мне скорее. А он не может, потому что ему меня жалко. Он считает, что когда я узнаю, то умру. А я давно уже все знаю и не умерла до сих пор…»

– Это не обсуждается! – голос Ларисы ударил как хлыстом. – Понимаешь ты, что выхода у нас нет?

– Я не могу! – мужчина застонал. – Я никогда не смогу этого сделать…

– Слабак! – прошипела Лариса. – Рохля и трус, как все мужчины! Как только нужно проявить твердость, они сразу же бегут в кусты! Ладно, не ной, я сама все сделаю! Вот послал бог…

Дальнейших слов Оля не расслышала, потому что парочка направилась к дому. Она долго боялась шелохнуться, потом встала на четвереньки, и проклятая кроссовка попалась прямо под руку.

Оля долго кралась вдоль забора и подошла к дому со стороны гаражей. Дверь снова оказалась не заперта. При свете фонаря Оля заметила, что к шнуркам правой кроссовки что-то прицепилось. Она подняла с земли кисточку, из таких состояла бахрома на Ларисиной замшевой куртке. Оля спрятала кисточку в карман и поднялась в спальню.

Муж еще не вернулся, отлично, значит, он не узнает, что Оля выходила ночью. Она сдернула с себя одежду, собрав мимоходом с кофты целую горсть колючих репейников, а затем вытянулась на кровати и закрыла глаза. И проснулась утром.

К завтраку все вышли невыспавшиеся, помятые, с темными кругами под глазами. Дмитрий Ильич вообще не спустился, хотя он-то как раз вчера пил совсем мало и ушел спать раньше гостей.

Нинель Петровна принесла огромную миску румяных сырников, горшочек домашней сметаны, горшочек меда, поставила посредине стола большой кофейник.

Сырники выглядели очень аппетитно, Оля попыталась съесть хоть один, но после ночных переживаний кусок не лез ей в горло. Слава не смотрел на нее, молчал, ел без аппетита, жадно выпил большую чашку кофе и вышел из-за стола, так и не сказав никому ни слова.

Лариса весело посмеивалась над окружающими, но Оле казалась ее веселость напускной.

– Знаете, что такое старость? – спросила Лариса, как бы ни к кому не обращаясь.

Вчера все мужики не сводили бы с нее глаз, ловили бы каждое ее слово, а сегодня никто на нее и не взглянул.

– Это когда можно пить, сколько угодно, – произнесла Лариса, так и не дождавшись наводящих вопросов. – Все равно каждое утро просыпаешься, как с похмелья, независимо от того – пил или не пил…

Оля хмыкнула – не над анекдотом, а над тем, что он пропал впустую, никто на него не обратил внимания. Она поковыряла вилкой в тарелке, поняла, что это бесполезно, и тоже поднялась. Выйдя из столовой, она зашла на кухню, где хозяйничала Нинель Петровна. Экономка укладывала вчерашнюю посуду в посудомоечную машину, и даже спина ее выражала озабоченность.

– А что Дмитрий Ильич? Ему нездоровится? – спросила Оля просто так, для разговора.

– Я уже начинаю беспокоиться, – Нинель Петровна испуганно взглянула на нее, понизила голос. – Он всегда встает очень рано, любит прогуляться до завтрака… я уже начинаю волноваться. Все же у него больное сердце. Может быть, поднимемся к нему вместе? А то одной мне как-то боязно…

– Давайте!.. – Оля чувствовала, что должна морально поддержать экономку, к тому же это позволит ей не возвращаться в столовую и не сталкиваться с Ларисой.

Женщины поднялись по лестнице на второй этаж, подошли к хозяйской двери. Экономка постучала – сначала негромко, потом посильнее.

Никто не отзывался.

Женщины переглянулись.

– Ох, не нравится мне это… – проговорила Нинель Петровна, но взяла себя в руки, зажмурилась и толкнула дверь.

Оля через ее плечо заглянула в комнату.

Комната была большая, просторная, окно во всю стену, задернутое бежевой шторой, сквозь которую просвечивали ветки огромной ели. Сбоку возле стены стояла широкая кровать из светлого натурального дерева, над кроватью висела картина – большой букет васильков на белом фоне. А на кровати лежал Дмитрий Ильич, запрокинув голову и свесив до полу бледную безжизненную руку.

Нинель Петровна попятилась, вскрикнула высоким истеричным голосом, а потом кинулась к кровати хозяина, упала перед ней на колени и вцепилась в его мертвую руку.

– Что с ним? – спросила Оля испуганным шепотом. Ей показалось, что говорить вслух в этой комнате нельзя из уважения к тому, что здесь произошло – хотя она пока и не могла даже мысленно произнести это страшное слово.

– Он… он умер! – выдохнула экономка, повернув к Ольге бескровное лицо. – Умер! Вы понимаете – он не дышит!.. И рука холодная…

– Что случилось? – на пороге комнаты возникла Марина. Оля вспомнила, что она врач, и отчего-то почувствовала облегчение. За спиной жены маячил Михаил, а сзади – остальные гости: все они сбежались на крик Нинели Петровны.

– Марина, – проговорила Оля охрипшим от волнения голосом. – Ты ведь врач… посмотри, кажется, наш хозяин…

Она так и не смогла произнести это слово – «умер», ей казалось, что пока оно не произнесено, все еще можно как-то поправить, все еще может оказаться ошибкой, недоразумением, чьей-то грубой, бестактной шуткой.

Марина пересекла комнату, решительно отодвинула экономку, наклонилась над Дмитрием Ильичом. Точнее, над тем, что еще вчера было Дмитрием Ильичом, их гостеприимным хозяином…

Она проверила пульс, приподняла веки и повернулась к остальным.

Все не дышали, ожидая ее вердикта.

– Он умер, – произнесла Марина будничным, обыкновенным тоном, каким говорят «Не хотите ли чаю» или «Закрой окно». И от будничности этого голоса Ольга сразу поверила в реальность и необратимость того, что произошло в этой комнате.

– Что с ним случилось – сердце? – спросил Михаил, тем самым поддерживая авторитет своей жены, ее право отвечать на все вопросы, как будто она единолично распоряжалась истиной.

– Не похоже… – на этот раз голос Марины прозвучал неуверенно, она снова склонилась над трупом, вгляделась в его лицо. Оля придвинулась ближе, проследила за взглядом Марины.

Рот мертвеца был приоткрыт, синие губы обметаны каким-то сизым налетом, глаза выпучены, как будто перед смертью он увидел что-то ужасное.

– Удушье, – проговорила Марина вполголоса, но все присутствующие отлично ее расслышали. – Он умер от недостатка воздуха…

Оля невольно скосила глаза. На полу, возле самой кровати, валялась подушка. И в центре этой подушки виднелась отчетливая вмятина, помеченная отвратительными сизыми пятнами.

Марина перехватила Олин взгляд и, еще больше помрачнев, пожала плечами:

– Я, конечно, не эксперт, но мне это тоже не нравится… может быть, это ничего и не значит…

– О чем это вы? – удивленно проговорил Михаил, приближаясь к кровати.

– Не подходи! – Марина подняла руку, остановив мужа. – Ничего здесь нельзя трогать! Все должно остаться как есть, по крайней мере до прихода милиции!

– Милиции? – переспросил появившийся в дверях Слава. – Зачем милиция? У него было больное сердце, это естественная смерть…

– Может быть, – ответила Марина бесстрастно. – Но все же ничего здесь не трогайте. На всякий случай.

Оля взглянула на нее с уважением и вспомнила, что раньше, до перехода в частную клинику, Марина работала врачом «Скорой помощи».

Оля отошла к дверям. Рядом с ней оказалась Нинель Петровна. Видимо, почувствовав ее доброе отношение, экономка решила держаться поближе к Оле в трудный и горестный час.

– Я так о нем беспокоилась, – всхлипывая, проговорила экономка. – Следила, чтобы он вовремя принимал лекарство… всегда присматривала за ним, следила за сигналом…

– Вы делали все, что могли, – заверила ее Оля. – Вам не в чем себя винить…

И тут до нее дошли последние слова.

– За сигналом? – удивленно переспросила она. – За каким сигналом?

– Ну, как же! – Нинель Петровна показала кнопку на стене, возле самой кровати. – Ведь у Дмитрия Ильича было больное сердце, и он на всякий случай провел сигнал в мою комнату, чтобы в случае приступа позвать меня на помощь…

Оля долго смотрела на кнопку.

Как и остальные помещения в доме, комната хозяина была обшита вагонкой, поэтому вся проводка сделана снаружи. И от сигнальной кнопки по золотистой деревянной стене тянулся к двери аккуратный белый провод. Возле двери он скрывался в круглом отверстии.

Ольга вышла в коридор, взглянула на стену…

Здесь провод снова появился, но в полуметре от двери он был ровно разрезан ножом.

Вот оно как. Значит, версия естественной смерти, и без того довольно шаткая, трещит по всем швам.

И тут она вспомнила невольно подслушанный ночной разговор.

Ночью она приняла его за выяснение отношений между Ларисой и своим мужем, но теперь… теперь, после смерти Дмитрия Ильича, этот разговор приобретал совершенно другой, зловещий смысл. Стало быть, они говорили вовсе не о ней, Оле, Лариса требовала, чтобы ее собеседник пошел и убил Дмитрия Ильича – дескать, это единственный выход, и нужно сделать это как можно быстрее. А он отказывался. Тогда она сказала, что сама все сделает. И сделала.

Вот такие пироги.

Оля спустилась на первый этаж, миновала холл и оказалась в прихожей. Она хотела выйти на улицу, немного пройтись, чтобы мысли у нее в голове улеглись. Но перед самой дверью увидела на вешалке куртку Славы.

Это была его любимая куртка из плотной ткани цвета хаки, вся усеянная накладными карманами. И на ней Ольга увидела сухие колючие катышки репейников. Точно такие, как те, которые с трудом отчистила от своей трикотажной кофты, в которой ночью выходила ворожить…

В горле у нее пересохло от волнения.

До этой минуты у Ольги в душе теплилась слабая надежда на то, что она ошиблась, что Лариса встречалась ночью не со Славой, а с каким-то другим мужчиной, но репейник лишил ее и этой, такой эфемерной надежды.

Единственное место на участке, где с прошлого года сохранился репейник, было в том глухом углу за домом, куда ее занесло этой ночью. То самое место, где она подслушала злополучный разговор.

Значит, Слава побывал там же.

Значит, это его она застукала с Ларисой.

Они обсуждали…

Они обсуждали убийство Дмитрия Ильича.

Оля вышла на крыльцо. В воздухе пахло так, как пахнет только ранней весной – свежестью, переменами, надеждой.

Надеждой? В ее собственной жизни не осталось места надежде, все складывалось просто ужасно.

Она хотела одного – вернуть любовь мужа, защитить свою семью. Ради этого решилась на смешной и нелепый ритуал – и вот, вместо того чтобы вернуть то, чем владела, потеряла то немногое, что у нее еще оставалось. Она безоговорочно верила мужу – и оказалась последней дурой. Рядом с ней жил совсем не тот человек, какого она знала.

Ольгу передернуло – то ли от страха и безысходности, то ли просто от холода – ведь она вышла на улицу в тонком свитере.

Она резко развернулась и вошла в дом.

Почти все гости собрались в холле, перед камином. Кто сидел в кресле, кто прохаживался, не находя себе места. Лица у всех были растерянные, опустошенные.

– Что же теперь делать? – проговорила Даша, ни к кому не обращаясь.

– Первым делом – вызвать милицию! – Михаил достал из кармана мобильный телефон.

– Что – милицию?! – вскочил Слава, опрокинув стул и не заметив этого. – Подожди, а без этого никак нельзя?

Ольга удивленно взглянула на мужа.

Он побледнел, губы его тряслись. Ей никогда еще не приходилось видеть его в такой панике. Она снова вспомнила ночной разговор – и желудок скрутило мучительным спазмом. Нет, она не верила, не верила в то, что ее Слава – убийца…

И потом – зачем? Зачем ему это? Ведь у него были прекрасные отношения с покойным.

Но эта бледность, этот ужас в его глазах… Он ведь знал, что Лариса собирается сделать, но не остановил ее…

– Да что с тобой? – Михаил удивленно смотрел на компаньона. – Конечно, нужно вызывать милицию, и немедленно! Даже если Дмитрий Ильич умер естественной смертью – всякая скоропостижная смерть вызывает подозрения, и именно мы с тобой – главные подозреваемые!

– Мы? – Слава отшатнулся и стал еще бледнее, если это возможно. – Почему мы?

– Что ты – не понимаешь? – Михаил говорил медленно и убедительно, как с ребенком. – Мы – его компаньоны, и, как ты, конечно, помнишь, по уставу фирмы именно мы наследуем его долю акций. Значит, мы выигрываем от его смерти…

– Господи! – Слава резко развернулся, заходил по комнате, как зверь по клетке, натыкаясь на предметы и сжимая голову руками. – Но это полный бред… если его и вправду убили, почему это должен быть кто-то из своих? Дмитрий Ильич говорил, что у них в поселке пошаливают, этой зимой обчистили несколько домов. Это мог быть грабитель – залез в дом, наткнулся на хозяина…

– Слава, что ты говоришь? – перебил его Михаил. – Ильича убили во сне, в собственной постели. Какой грабитель? И потом – ворота были заперты, на участке сигнализация…

– Ну ладно, звони… – Слава безнадежно махнул рукой.

Михаил уже набрал номер, включил громкую связь.

После нескольких длинных гудков в динамике раздался хриплый заспанный голос:

– Первомайское отделение милиции… ну, что у вас случилось?..

Миша коротко и толково изложил ситуацию, назвал адрес.

– Приедем… – проворчал милиционер. – Только скоро не ждите…

– Почему?

– Да потому! – огрызнулся его собеседник. – У нас только одна машина на ходу, остальные в ремонте! И эта машина сейчас в поселке Васильково, там поножовщина на почве совместного распития спиртных напитков! А ваш знакомый никуда не торопится, он так и так уже умер… – и милиционер швырнул трубку.

Несколько минут все молчали.

И в этой тишине откуда-то сверху донесся телефонный звонок.

Все застыли, переглядываясь.

– Это наверху, в кабинете Дмитрия Ильича, – подала голос экономка. – Я пойду, отвечу… мало ли, что-то важное…

Она поднялась по лестнице. Сверху донесся скрип двери, потом наступила тишина.

– Ну, что там? – крикнул Михаил, когда прошло несколько минут.

Экономка не отзывалась.

– Мне это не нравится… – Михаил вскочил, бросился наверх. Все остальные потянулись следом – кажется, они неосознанно избрали Мишу своим вожаком и теперь боялись оставаться без него.

Михаил толкнул дверь кабинета, шагнул внутрь. Остальные столпились в дверях.

На ковре перед письменным столом лежала Нинель Петровна.

– Ее тоже убили! – взвизгнула Даша. – Нас скоро всех поубивают!

– Не вопи! – прикрикнула на нее Марина. Она подошла к экономке, наклонилась над ней и почти тут же проговорила:

– Она жива… она дышит…

Словно для того, чтобы подтвердить ее слова, Нинель Петровна застонала и приподнялась, удивленно оглядывая столпившихся вокруг нее людей.

– Что с вами случилось? – спросила Марина, помогая экономке подняться.

– Не знаю… – ответила та растерянно. – Вошла в комнату – и тут меня кто-то ударил по голове… – и она поморщилась, потрогав макушку.

– Что же это творится? – Даша обхватила себя руками, оглядела собравшихся. – Значит, он среди нас?

– Кто? – спросил Федор, шагнув к жене.

– Кто? – переспросила Даша и нервно хихикнула. – Да убийца же!

– Но мы все были внизу, в холле… – растерянно возразил Федор. – И потом… кому понадобилось убивать экономку? Кому она мешала?

– Во-первых, – проговорил Михаил, подходя к столу, – Нинель Петровну, к счастью, не убили, да и не собирались убивать. Ее только оглушили…

– Зачем? – Федор пожал плечами.

– Вот зачем, – Михаил показал на телефонный аппарат, стоящий посреди стола. Это был не обычный бытовой аппарат, а офисный, с факсом. И в нижней его части был виден криво оторванный край бумаги.

– Значит, когда зазвонил телефон, на автомате пришел факс. И кто-то не хотел, чтобы мы этот факс увидели…

– Но мы все были внизу! – повторил Федя.

– Не все… – возразила Даша, но не успела договорить: Михаил, сняв крышку факса, осторожно выправил край бумаги и проговорил:

– Здесь остался самый конец… номер отправителя оторван, но сохранился код города. Ноль семьсот сорок два…

Он схватил со стола ежедневник Дмитрия Ильича, открыл его на первой странице, где были напечатаны коды междугородней связи.

Проведя пальцем по странице, Миша поднял глаза и проговорил:

– Это код Воронежа.

– Воронежа? – переспросил Слава, подойдя к компаньону. – Но ты же знаешь – Ильич родом из Воронежа, и он вел там бизнес, пока не перебрался в наш город…

– А вчера, когда мы танцевали… – начал Федор.

Но в эту секунду с улицы донесся автомобильный сигнал.

– Милиция приехала! – воскликнула Лариса, подойдя к окну.

– Как они быстро! – удивился Михаил. – А говорили, чтобы мы их не ждали скоро…

Все покинули кабинет хозяина, спустились вниз, столпились на крыльце. Михаил дошел до ворот, нажал кнопку. Створки разъехались, и во двор въехала большая черная «Ауди».

– Ничего себе! Это что – сельская милиция теперь на таких машинах рассекает? – удивленно проговорил Федор.

Передняя дверца распахнулась, выскочил молодой парень, открыл заднюю дверцу. Из машины неторопливо выбрался плотный пожилой мужчина с седыми, коротко стриженными волосами.

– Ну, здравствуйте, орлы! – приветствовал приехавший честную компанию. – А где хозяин?

– Здравствуйте, Глеб Иванович! – поздоровался за всех Михаил.

Они со Славой знали этого человека – старинный друг Светозарова, Глеб Иванович Осадчий был полковником, работал в какой-то секретной конторе и время от времени наезжал на дачу.

– Так где Ильич? – повторил полковник свой вопрос и оглядел затихших гостей.

– Случилось несчастье, – Михаил по-прежнему говорил за всех. – Сегодня ночью Дмитрий Ильич умер… и с этой смертью не все просто.

– Вот как? – лицо полковника окаменело, тяжелые скулы напряглись. Не говоря больше ни слова, он поднялся на крыльцо, прошел в дом. Все втянулись за ним.

Михаил проводил его на второй этаж, показал тело покойного.

Полковник по-прежнему молчал, но слушал внимательно.

– Милицию вызвали, – сообщил Михаил и под конец рассказал о пропавшем факсе из Воронежа.

При этих словах Глеб Иванович внимательно взглянул на него, повторил:

– Из Воронежа, говоришь? Мне ведь Ильич вчера вечером звонил, просил навести справки об одном воронежском деле…

Он снова замолчал, спустился в холл, сел в глубокое кресло перед холодным камином. Все окружили его, словно чего-то ожидая.

– Лет десять назад в Воронеже было громкое дело, – начал полковник. – Крупная риелторская фирма продавала по очень приемлемым ценам квартиры в строящихся домах. На рынке недвижимости в то время царило оживление, квартиры раскупали, как горячие пирожки. Но когда строительство подошло к завершению, оказалось, что каждая квартира продана дважды, а то и трижды. Покупатели бросились в офис фирмы – а там никого не было, кроме сторожа. Выяснилось, что глава компании и весь его немногочисленный штат присвоили деньги и скрылись. Виновников объявили в розыск, и через несколько дней директора фирмы задержали в аэропорту при попытке вылететь в Швейцарию. Однако денег у него не оказалось. И тут всплыло имя некоей Светланы Лаевской…

Полковник сделал паузу, оглядел присутствующих.

– Это была совсем молодая женщина, не больше двадцати пяти, но она-то и была мозгом всей операции. И после дела она бесследно пропала…

– Как холодно! – проговорила в наступившей тишине Лариса, зябко кутаясь в свою замшевую куртку. – Нинель Петровна, нельзя ли затопить камин?

– Да, я сейчас… – экономка поднялась с дивана, но невольно поморщилась и прикоснулась рукой к ушибленной голове.

– Я вам помогу… – спохватилась Лариса. Она опустилась на корточки перед камином, чиркнула спичкой, поднесла к огню скомканный листок бумаги…

И тут Олю словно что-то подтолкнуло.

Она метнулась к сопернице и выхватила из ее рук занявшуюся бумагу.

– Ты что!.. – зло выкрикнула Лариса, попытавшись вырвать у нее листок, но Оля отскочила в сторону, развернула бумагу…

Это был кусок бумаги для факса, и на нем – фотография молодой девушки.

– Дайте-ка мне! – Глеб Иванович повелительно протянул тяжелую руку.

Он разгладил смятый листок, внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на Ларису.

– А вы изменились, Светлана! – проговорил полковник в наступившей тишине.

– Не знаю, о чем вы говорите… – огрызнулась женщина.

– Я хотел сказать, – заговорил Федор, – вчера, когда мы с ней танцевали, Лариса расспрашивала меня о Дмитрии Ильиче. О том, где он жил раньше, чем занимался… и когда я ей сообщил, что он жил в Воронеже, она как-то напряглась…

– А я слышала, как Дмитрий Ильич спрашивал ее, где он мог прежде ее видеть! – подала голос Даша. – Мне, говорит, лицо ваше очень знакомо, я, говорит, обязательно вспомню, где вас видел… И еще… когда наверху раздался телефонный звонок – мы не все были здесь! Ее не было, – Даша обвиняющим жестом показала на Ларису. – Это она оглушила экономку, чтобы спрятать факс из Воронежа!

– Отрицать бесполезно, – холодно произнес полковник. – Мы проведем опознание по всем правилам. Вы, конечно, перекрасили волосы, даже изменили внешность – но некоторые параметры человеческого лица неизменны, и вам придется отвечать за ту аферу. Но сейчас меня больше волнует смерть Дмитрия… Дмитрия Ильича!..

– Я тут ни при чем! – выкрикнула Лариса… или Светлана… или как ее зовут на самом деле. – Да, я изменила имя, изменила внешность, чтобы не сидеть за ту историю… кстати, я там оказалась совершенно случайным человеком, меня втянули против воли, и денег у меня нет… И экономку я оглушила, чтобы спрятать факс… да, мне было стыдно, что всплывет та история, – но к убийству Дмитрия Ильича я не имею никакого отношения! Это он, он все задумал и хотел меня втянуть, но я отказалась! – и она указала рукой на своего мужа.

– Что? – Игорь побагровел, бросился к жене, но та ловко отскочила и спряталась за широкой спиной Федора. – Сволочь! Ты думаешь, тебе опять удастся выйти сухой из воды?! Это ты, ты все задумала и решила убить Дмитрия Ильича, когда он тебя узнал!

– Неужели вы ему верите? – Лариса, стоя на безопасном расстоянии от мужа, обвела всех присутствующих (в основном мужчин) трогательным, молящим о помощи взглядом. Взглядом невинной жертвы, которую ведут на костер или на плаху.

И самое удивительное, что на лицах мужчин появилось сочувствие, желание вступиться за «невинную жертву»! И Слава уже шагнул вперед, чтобы защитить ее от разъяренного мужа…

И тут Оля поняла, что настал ее час. Если она не вмешается, эта Лариса снова выйдет сухой из воды. Шагнув вперед, Оля подняла руку, в которой сжимала кисточку от Ларисиной куртки.

– Утром я вместе с экономкой вошла в комнату Дмитрия Ильича, и вот что я нашла на полу возле его кровати. Думаю, все узнают эту кисточку? Она ведь оторвалась от твоей куртки, Лариса, когда ты душила Дмитрия Ильича подушкой. С этим ты не сможешь спорить, правда?

Это был блеф, это была ложь, но слова сами слетели с ее губ.

Оля сделала еще один шаг вперед и приложила кисточку к куртке, в которую Лариса по-прежнему зябко куталась. Кисточка подошла как нельзя лучше.

– Что и требовалось доказать, не правда ли? – Оля обвела окружающих победным взглядом.

– Сволочь! – взвизгнула Лариса, отскочив к дверям. – Дрянь подзаборная! Довольна, да? Да, я убила старого козла, а что мне еще оставалось делать? Мне просто не повезло… если бы он меня не узнал, все было бы отлично! Все эти мужики плясали бы под мою дудку! Да если бы я только захотела – твой муж побежал бы за мной…

Она оттолкнула оказавшуюся на пути Дашу, распахнула дверь…

И налетела на шофера Глеба Ивановича. Парень ловко схватил ее за локти и втолкнул обратно в комнату.

– Ну что, – проговорил полковник, поднимаясь с кресла, – финита ля комедия… Светлана Лаевская, вы арестованы по подозрению в убийстве Дмитрия Ильича Светозарова, а также в целом ряде других преступлений! Кроме аферы в Воронеже за вами числится махинация с акциями в Самаре, фальшивые банковские авизо в Нижнем Новгороде, мошенничество со страховкой в Новосибирске… до сих пор вам всюду удавалось скрыться, сдав властям своих компаньонов, но сколько веревочке ни виться – конец будет!

– Вот оно как! – опомнился Михаил. – Сейчас она со своим липовым «мужем» хотела обокрасть нашу фирму… Игорь подготовил крупную сделку на поставку для нас оборудования, мы должны были перевести поставщикам огромную сумму денег и после этого наверняка больше не увидели бы ни денег, ни оборудования, ни Игоря с Ларисой… хорошо, что не утвердили эту сделку до разговора с Дмитрием Ильичом!..

Он спохватился, что сказал бестактность, и виновато замолчал.

К вечеру, дав милиции показания и оставив свои координаты, все разъехались по домам.

Оля с мужем выехали самыми последними, Слава был мрачен и угрюмо молчал. Оля тоже пригорюнилась. Она оглянулась, на прощание обведя взглядом дом, и зеленые елки за ним, и пустые клумбы, и голые фруктовые деревья. Больше они никогда сюда не приедут.

– Что вздыхаешь? – муж наконец нарушил повисшее в салоне машины молчание.

– Жалко старика, – Оля смахнула слезу, – только подумать, что из-за этой… этой… даже слова такого не могу подобрать…

– Знаешь… – неожиданно признался муж, – а я ведь ночью тоже не спал, выходил на улицу, но ничего не слышал…

– А что ты там делал? – Оля напряглась. – Расскажи!

– Да я дурак такой… – хмыкнул Слава. – Ты когда спать ушла, мы с ребятами выпили еще. И ведь знаю, что смешивать напитки нельзя, а вот не удержался… В общем, проснулся ночью – худо мне, решил на воздух выйти, отдышаться. Ну и болтался по двору, в кусты какие-то залез, еле выбрался. Только хотел в дом пойти, смотрю – ты идешь, волосы растрепаны, глаза горят и бормочешь что-то. Ну, думаю – глюки начались, надо бросать пить, если в собственной жене ведьму по ночам видишь… Олька, говори честно, ты ночью никуда не выходила?

– Да ты что! – Олин голос зазвенел возмущенно. – Куда это я пойду? Тебе все приснилось! Пить надо меньше!

– Вот решимся на ребенка – капли в рот не возьму! – торжественно пообещал Слава и обнял Олю свободной рукой. – Ничего такая ведьмочка во сне была!

Машина притормозила при въезде в город. На небольшой площади все так же сидели старушки с подзимней клюквой и весенними грибами. А вот и Олин знакомый мужичок удобно расположился на ящиках. Смолит себе свою дешевую сигаретку, а рядом прямо на земле валяются лосиные рога – никто из проезжающих на них не польстился.

Оля выглянула из окна машины и помахала мужичку рукой. Он пригляделся и подмигнул ей понятливо.

– С кем это ты кокетничаешь? – ревниво спросил муж.

– За дорогой следи, милый, – ответила Оля.

Дарья Калинина

Гнев семьи

Поездка на дачу обещала быть весьма приятной. Предполагалось, что у них сегодня соберется большое общество симпатичных друг другу людей, которые в легкой и непринужденной обстановке проведут время. «Вот только погода бы не подвела», – тревожились и хозяева, и гости. А то этот наш климат: утром выходишь – несусветная жара, от которой стены качаются, а к вечеру – уже по улицам не пройти из-за проливного дождя, да еще с градом.

«На выходные в городе и области обещают ясную погоду, – услышала Настя, – на севере области пройдут небольшие кратковременные дожди. Ветер умеренный».

Настя с удовольствием кивнула. Бодрый голос радиоведущего вселял надежду, что все случится так, как они с мужем и запланировали. У них будет целых два дня, чтобы хорошо принять и развлечь своих гостей. Вот и погоду хорошую обещают.

Почему же тогда такое неприятное тягостное предчувствие, что все пойдет не по плану, никак не хочет оставлять ее? Зачем по телу то и дело пробегает нервная дрожь? И почему так противно холодеют руки и ноги?

Конечно, пикник нельзя будет назвать обычным. Никому из них не забыть о главной подоплеке мероприятия. Всем гостям совместными усилиями предстоит каким-то образом за эти два дня потушить огонь вражды, которая полыхала между членами их клана вот уже несколько лет.

– Как думаешь, они приедут? – с тревогой спросила Настя у мужа.

Они – это те, ради кого все и затевалось.

– Мальчики точно приедут. Они уже и электричку по расписанию им подходящую выбрали, и билеты купили.

– Одни поедут?

– Они уже совсем взрослые.

– Я не в том смысле. Что их мать? Она как?

– Валя – нет. Она твердо сказала, что не приедет.

– Почему?

– Неужто и в самом деле не догадываешься? – усмехнулся муж.

Настя промолчала. Ссора, которая не давала всей их семье покоя вот уже столько времени, купироваться упорно не хотела. Кажется, враждующие стороны находили какое-то своеобразное удовольствие в том, чтобы как можно дольше не прощать друг друга.

– Валя не хочет видеть Гену. И Артур с Генрихом повторяют за матерью. Мальчикам – и тем я не сказал, что их отец тоже будет тут.

– А то они не догадываются.

– Все это очень сложно, – сказал муж со вздохом. – И я даже не уверен, правильно ли, что мы все это затеяли. В конце концов, это же их дело. Хотят жить в ссоре, пусть живут.

– Но они же совсем с нами не общаются! Валя – это еще ладно. Она – обиженная жена, имеет право на свои маленькие слабости. Пусть не приходит к нам, не приезжает, не звонит, не пишет. Но она и мальчишек с нами видеться не пускала все эти годы. Сколько лет прошло с их ссоры с Генкой! А Артура с Генрихом мы не видим! А они ведь твои родные племянники.

– Двоюродные.

– Все равно! Это же невозможно дальше терпеть. Валя ушла, когда мальчикам было тринадцать и четырнадцать, теперь им соответственно восемнадцать и девятнадцать, а я, например, даже не представляю, как они сейчас выглядят.

Муж долгое время ничего не говорил, а потом изрек мрачным тоном:

– У меня какое-то плохое предчувствие.

Настя не стала говорить мужу, что ей тоже сильно не по себе. Ни к чему было волновать себя и его еще больше, тем более что назад было уже ничего не повернуть. Все участники сегодняшнего мероприятия уже выдвинулись и теперь на разных скоростях приближались к месту назначения. Вскоре и Настя с Сашей тормозили у ворот собственной дачи. А из-за поворота уже выезжала машина первых их гостей. Из нее высыпали четверо. Двое взрослых – Катя и Виктор, и двое их детей – Поля и Лана.

Девочки двенадцати и трех с половиной лет бросились навстречу собственным детям Насти. Всех четверых буквально переполняли новости.

– А у меня новый бадминтон!

– А у меня мяч и сетка!

– Воздусный смей!

– Смартфон!

Последняя игрушка вызвала дружные стоны зависти, причем самая младшая, Поля, тянула к новенькому блестящему гаджету свои ручонки активней всех. И вот уже четыре девочки от шестнадцати до трех, взявшись за руки, побежали на игровую площадку, оставив взрослых разбираться в своих скучных взрослых делах.

Мужчины обменялись рукопожатиями, женщины расцеловались.

– Ну что? Едут? – с волнением спросила Катя.

– Мальчики едут. А Генка где?

– Тоже едет.

– Почему он не с вами?

– Сказал, что на поезде им будет удобней.

– Им? Кому это им? – моментально насторожилась Настя. – Генка что, не один приедет?

Катя отвела взгляд.

– Нет, уж ты, пожалуйста, не увиливай! – возмутилась Настя. – Говори, как есть! Он приедет с этой… своей… новой мамзель?

Катя кивнула.

– Мне это тоже не нравится. Но что мы могли поделать? Он заявил, что они приедут вместе.

– Но это же все может испортить! Он что, не понимает? Нам такого труда стоило уговорить мальчишек приехать. И что? Они приедут, а их папенька с новой… даже не маменькой, я не знаю, как ее назвать! Добро бы, у них что-то серьезное было. А так ничего ведь нет. Время от времени встречаются, жить вместе не предполагают, жениться – тем более. Так какого рожна было ее сюда тащить?

– Ты же знаешь Генку, – развела руками Катя. – Он всегда думает лишь о том, чтобы хорошо было ему. Он не хочет скучать эти выходные, вот и позвал Лару.

– Он – идиот! Скучать! Да он должен все выходные выплясывать перед сыновьями! Вымаливать у них прощение за то, что натворил! Он что, не понимает?! Если все пойдет плохо, то другого шанса у него может уже и не быть!

– Не стоит все утрировать. Рано или поздно они помирятся с отцом.

– Уже поздно! – пылко воскликнула Настя. – Они уже выросли без него! Стали взрослыми мужчинами. Боже мой, как представлю себе, что мальчики, которых я знала…

Она не договорила и отвернулась, чтобы скрыть обуревающие ее чувства. Гнев на дурака Генку, посмевшего так дурно обращаться со своей женой и детьми. Обида на мальчиков, так легко отвернувшихся от них. Недоумение по поводу Вали – как можно столько лет подряд таить в себе ненависть к ним всем.

Катя тоже помолчала, потом сказала:

– Мне еще тяжелей твоего приходится. Мы-то с ними жили в одной квартире, считай, что дети вместе выросли. Моя Лана с Артуром и Генрихом только и играла. У нее других друзей вообще не было. И как же она переживала, когда Валя ушла и забрала с собой мальчиков. На Лане прямо лица не было. Братья ей были всем – и защитой, и друзьями, и учителями. А тут вдруг – бац! И их нету. Совсем! И в школе ее другие дети стали обижать. Раньше братьев побаивались, а как узнали, что Лана одна, так и началось! Я знаю, она к ним даже тайком убегала, только мальчики и с ней не захотели общаться.

– Это мать им запретила!

– Конечно, это ее работа. Но о чем говорить, если они трое даже на похороны к бабке не явились.

Теперь уже промолчала Настя. Ну, насчет того, что невестка не появилась на похоронах люто ненавидимой ею свекрови, удивительного как раз ничего не было. Настя и сама с трудом заставила себя пойти. Свекровь у Кати с Валей была авторитарная женщина, хитрая манипуляторша. Она каким-то образом сумела внушить своим сыновьям, что главная женщина в их жизни – это она сама. Ее надлежит почитать, обожать и всячески баловать. А жены – это так, придатки в их замечательной семье, созданные, чтобы рожать им детей, поддерживать чистоту и уют в доме и ухаживать за самой замечательной женщиной на свете – своей свекровью.

Разумеется, у Кати с Валей имелся свой взгляд на такие вещи. Но если Катя отличалась тихим нравом и держала свое мнение о свекрови при себе, то Валя – была боец. Она постоянно доказывала свекрови, что та сильно не права. И за это получала всякий раз от мужа, тоже сильно. Свекровь наблюдала за расправой над непокорной невесткой и торжествовала. Потом следовал выговор, период затишья, а затем – новый скандал.

Валя упорно не сдавалась, свекровь не уступала, а Генка не знал, как ему быть, и колотил жену, считая, что раз ссоры у них в семье начались с ее появлением, то и виновата в них она. И расправы эти мужа над женой с каждым годом становились все более кровавыми. Если началось все с оплеух, то закончилось сломанными ребрами и прочими травмами, которые Валя зафиксировала, после чего забрала детей и, пригрозив мужу, что напишет на него заявление в полицию, ушла жить обратно к своей матери.

– Так что мы все виноваты, – сказала Катя, – если по большому счету рассуждать. И я, что не донесла на Генкины художества в полицию раньше. И Витька, что как брат не пресек безобразие. И свекровь, что поощряла насилие над невесткой. Одна Лана ни в чем не виновата, но так уж получилось, что из нас всех пострадала сильней всего она.

– Ольга Сергеевна, мне кажется, тоже сильно переживала.

– Но на примирение с Валей она так и не пошла. До последнего саму себя обеляла и твердила, что во всем виновата одна Валька. Детей против бабки настраивала. Сыночка на ее глазах изводила. Так и померла, проклиная Вальку. Но внуков она любила. И посмотри, что просила им передать.

И Катя полезла в сумку, откуда достала тяжелые золотые часы.

– Какие красивые!

– А то! Их еще какой-то прапрапрадед с Отечественной войны из Парижа в качестве подарка от одной французской графини привез.

Эти старинные часы-луковицу самой Насте прежде доводилось видеть лишь на фотографии. Георгий Андреевич – отец непутевого Генки и его младшего брата Виктора – получил эти часы в подарок от своего отца. А тот, в свою очередь, от своего. Часам было без малого двести лет, ход их был далеко не такой точный, но часы ценились в семье как реликвия, пронесенная через века и лихолетья.

– Ольга Сергеевна перед смертью распорядилась, что Артуру как старшему внуку должны достаться часы, а Генриху – цепочки от них.

И следом показались три цепи, соединенные вместе. Цепочки были хороши. Еще неизвестно, что было более ценным подарком. Часы, которые невозможно было использовать, да и вряд ли уместно носить, или тяжелые золотые цепи из старинного металла очень красивого плетения.

– И ты отдашь их мальчишкам сегодня?

– Бабка сказала отдать часы и цепочки, когда детям стукнет восемнадцать. Нынче они оба уже совершеннолетние, так что я отдам их Гене.

Настя тут же насторожилась, как случалось с ней всякий раз, когда она слышала имя Генки. Не выносила она двоюродного брата своего мужа. Всегда чуяла в нем какой-то подвох. А уж когда узнала, как он обращался с женой и детьми, и вовсе возненавидела лютой ненавистью. С годами это чувство лишь усилилось, потому что сам Генка изо всех сил старался как можно лучше подогреть его.

– А почему сначала Генке отдашь?

– Он – отец, – пожала плечами Катя. – Он и должен вручить детям часы их деда. Ну, чтобы торжественно получилось. Вроде как преемственность поколений, понимаешь?

– Сама отдай!

– Кто я Артуру и Генриху? А Генка – их отец.

– Пусть Витька подарит! – не сдавалась Настя. – Он – их дядя! Или моего Сашку попросим. Он тоже мальчишкам дядя, хоть и двоюродный.

– Да чего ты боишься? – засмеялась Катя. – Генка о желании матери знает. При нем она эти распоряжения отдавала.

– А почему часы у нее оказались? Ведь полагается от отца к сыну.

– Бабка так распорядилась. Наверное, хотела сделать мальчикам такой подарок, чтобы у них осталась бы о ней хорошая память. А так-то часы всегда у нее в комнате лежали, она с ними не расставалась.

В это время прибежали все четыре девочки, желающие узнать, когда будет их любимый шашлык. Вместе с ними прибежали еще соседские ребятишки, мигом стало шумно и весело, и Настя думать забыла про старинные часы с их цепочками.

– Так, выгружаем покупки, расставляем столы. Готовимся!

Мужчины разводили огонь в мангале, а женщины быстро готовили к столу овощи и свежую зелень. Летом Настя никогда не утруждала себя нарезкой мясных салатов. К шашлыку лучше всего шли огурцы с помидорами, а зелень в изобилии росла в парнике. Был конец июня, и от укропа, кресс-салата и перьев зеленого лука было просто некуда деваться. Все это зеленое изобилие требовалось уничтожить в ближайшее время. Потом укроп пойдет в ствол и даст семена, без которых в засолке – тоже никак, но это будет уже другая песня. Кресс-салат вообще станет жестким и едким. А ряды молодого лука требовалось обязательно проредить, иначе будущим головкам окажется слишком тесно, и они измельчают.

Пока Настя азартно рвала и дергала зелень, Катя ее мыла в тазу. Внезапно она издала радостный вопль. И, уронив таз, кинулась куда-то по дорожке. Настя взглянула в ту сторону, и сердце у нее замерло. Прямо к ним шли два высоких темноволосых юноши.

Неужели! Они! И Настя, размахивая букетом укропа, который был у нее в этот момент в руках, побежала к мальчикам. Катя уже давно висела на своих племянниках, которые теперь были выше ее ростом на добрых полторы головы.

– Артур! Генрих! Мальчики!

Катька всегда была импульсивной натурой. А тут она и вовсе рыдала от счастья, ничуть не стесняясь текущих по ее лицу слез. Было видно, что и Артур с Генрихом обрадованы такой встрече. Напряженные вначале лица их быстро смягчились. Тем более они увидели, что главного врага еще нету. А к остальным родичам они никакой вражды не питали. Мужчины тоже бросили свой огонь и поспешили поприветствовать племянников. Они хлопали их по плечам, восхищались тем, какими большими, сильными и взрослыми они стали, и вновь смутили парней, напомнив, какой долгой была разлука.

С улицы примчалась Лана, которая при виде братьев завопила от радости еще громче матери. А вот маленькая Полина стояла в сторонке, лишь тараща свои глазенки на этих незнакомых, но таких красивых взрослых юношей. Полина родилась уже после ссоры и ухода Вали с мальчиками. И поэтому она никогда не видела своих двоюродных братьев.

– А я знала, знала, что вы приедете! У меня для вас подарки! За все те праздники, что мы не виделись!

Лана умчалась и вернулась с поделками собственного изготовления. Артуру досталось портмоне из темно-синего бархата. Стежки были кривоваты, но это не умаляло значимости подарка. Лана шила его долгих две недели по вечерам, исколола все пальцы, но не отступила, пока не сшила задуманный ею подарок. За все те праздники, как она выразилась, пока они с братьями не виделись. Генрих получил от нее галстук-бабочку, который должен был сделать его и вовсе неотразимым для девушек.

– Самое время отдать и наши подарки.

У Насти с мужем были по такому случаю заранее приобретены два смартфона, которые они торжественно вручили мальчикам. Настя выразительно посмотрела на Катю. Но та хоть и полезла в свою сумку, но достала оттуда отнюдь не старинные часы с цепочками, а банальные белые конверты.

– Это от нас с дядей Витей, – сказала она мальчикам. – Сертификаты на прохождение обучения в автошколе. Можете выбрать себе любую категорию и получить по ней права.

– Можете даже две! – расщедрился Виктор.

Таким образом, неловкость первых моментов быстро сгладилась. Кажется, та встреча, которой все так боялись, прошла хорошо. Даже лучше, чем можно было ожидать. Настя видела, что мальчики оттаяли. И не столько порадовали их сами подарки – Артур с Генрихом никогда не были жадными до подарков. Куда больше юношей смягчило стремление их родных сделать для них что-то значимое и приятное. Наверное, мальчики тоже истосковались в разлуке и теперь охотно шли на сближение.

– Хоть бы уж теперь они поняли, что мы им – не враги, – шепнула Катя.

– Да, отец у них, конечно, урод, но что же теперь с этим делать? Он – их отец, никуда от этого факта не денешься.

– Пусть не разговаривают с ним, пусть вообще не знаются, лишь бы с нами продолжали общаться. Господи, как я этого хочу! Кажется, все готова для этого сделать!

– Если бы Генка помер, то и проблема бы сама собой решилась.

– Да, – подтвердила Катя с печалью. – Но он-то жив.

И словно только этой фразы и ждали, от калитки раздалось знакомое:

– А вот он и я!

Катя с Настей переглянулись.

– Генка!

– Приперся все-таки!

Генка появился не один. Вместе с ним прибыла Лара – женщина, внешне все еще эффектная, хотя и несколько уже потасканная. У нее были длинные осветленные волосы с отчетливо темнеющими на проборе корнями. Лара обладала совершенно дурацкой привычкой трясти своими волосами к месту и не к месту, усеивая их обломками все пространство вокруг себя. Наверное, Ларе казалось, что это очень эффектный жест, когда она вскидывает голову, но Настю каждый раз передергивало от отвращения, когда она видела, как обломанные от краски волосы летят в тарелки с едой. Еще у Лары были длинные ногти с шеллаком, который не позволял ей ничего делать по хозяйству. Юбки она носила короткие, блузки облегающие, а на шее, запястьях и лодыжках висело огромное количество всего блестящего, звенящего и переливающегося.

Артур с Генрихом при виде отца сразу замкнулись. Встали и ушли с Ланой и другими детьми на улицу. Благо, повод нашелся: нужно было установить волейбольную сетку. Проходя мимо отца, оба как по команде кивнули ему. И, не сказав ни слова, ушли на улицу. Но Генка, казалось, даже не заметил своих сыновей. Он подошел к мангалу и принялся что-то рассказывать братьям, громко гогоча при этом. Лара осталась возле мужчин. Она даже не сочла нужным приветствовать Настю с Катей хотя бы кивком.

– Вот уж парочка…

– И чего ему с Валей не жилось? Ведь сокровище была, а не баба. Шила, вязала, работала. Она же одна их всех тянула. Сама знаешь, какой из Генки работник! Он только языком молоть горазд и хвастаться. С тех пор как Валя ушла, Генка ни разу не дал нам денег на хозяйство.

– Ну да?

– Ни за квартплату, ни за питание, он вообще ни в одной общей трате не участвует. Спросишь, где деньги, на все у него один ответ: нет у меня денег. Настаивать будешь, он в бешенство впадает, орет, ногами топает, того и гляди, в драку полезет.

– Так разменялись бы.

– Муж не хочет. Брата любит. Раньше Генку во всех его выходках мать оправдывала, теперь брат эстафету принял. Того и жду, что Генка меня ударит, а Виктор мой его в этом оправдает. Валя же у них всегда не права была – не так на мужа посмотрела, не так ему тарелку подала, не угодила, одним словом. Теперь мой черед наступил.

– Не может быть, чтобы Генка осмелился тебя ударить.

– Если такое случится, в тот же день вещи соберу и уйду. Клянусь! Пусть братцы вдвоем кукуют, достали они меня уже!

– Ты чего это так разошлась?

– Думаешь, ты одна тут такая, кто Генку ненавидит? Поверь, есть люди, которых он достал побольше, чем тебя.

Настя лишь головой покачала. Ну, дела! Значит, не все она про Геночку знает, если уж добрейший души человек Катька вышла из себя. Так она и знала: приезд Генки только все испортит. Так хорошо они сидели, так славно общались с мальчиками, только-только лед стал таять, и все стало налаживаться, а Генка возьми и появись! И все снова у них пошло наперекосяк.

Впрочем, на вкусовых качествах шашлыка общая атмосфера никак не сказалась. Шашлык получился удивительно вкусный, сочный и нежный. Аппетит на природе у всех разгулялся отменный, так что от первой порции шашлыка вскоре ничего не осталось. Шашлык был трех видов: из бараньих ребрышек, из куриных окорочков, из свиной шейки. Насте всегда больше нравился куриный – он и вкусней, и нежней, и пахнет восхитительно. Хотя на баранину и свинину всегда тоже находились свои охотники.

– Ох, Сашок, шашлык у тебя всегда – высший класс, – развалившись и ковыряя в зубах, снисходительно произнес Генка. – Сколько где бывал, никогда вкусней твоего шашлыка не пробовал. Лара, ты как? Нравится?

– Неплохо.

Настя так и подпрыгнула. Неплохо! Да ты бы на свою тарелку посмотрела, нахалка! Одних куриных костей навалено три штуки. А еще бараньи. И кусочки жира со свинины, которые эта особа брезгливо срезала. Да ведь жирок в свинине – самое вкусное. Дура она, эта Лара невоспитанная.

Внезапно Виктор подмигнул Кате.

– Доставай. Часы отцовы давай сюда.

Катя часы достала. И у Насти внутри все так и замерло от нехорошего предчувствия.

– Вот, ребята, – торжественно начал Виктор, но Генка внезапно протянул свою волосатую клешню и цапнул у брата часы.

– О! Часы наши! Давненько я их не видел. Цепочки еще к ним были.

Катя протянула и цепочки. Генка минуту рассматривал часы и цепочки, потом сунул часы себе в карман.

– Но я думал…

Но Виктор не успел договорить.

– Ой, какие цепочки! – внезапно отмерла Лара.

Глаза у нее загорелись. В них полыхали желтые горячие искры. Генка испытующе глянул на любовницу:

– Нравятся? Бери и носи!

И Генка передал цепочки любовнице.

– Дарю!

Настя прямо задохнулась от возмущения. Ну, Генка! Ну, скотина!

– Эти часы должны достаться твоим детям! – звенящим от злости голосом сказала она.

– Ну и достанутся. Чего ты взъерепенилась? Сашка, угомони свою бабу.

– Гена, твоя мать при всех завещала эти часы своим внукам.

– Так они их и получат. А пока я – старший мужик в роду. Мне и часы. Не думаете же вы, что мать хотела, чтобы я прямо сейчас отдал бы такую ценную вещь соплякам? Когда подойдет время, получат они часы.

– Получат! Как же! Когда рак на горе свистнет, они их получат. Спустишь, промотаешь! Ты уже подарил часть часов своей… женщине!

– Тетя Настя, не надо! – тихо сказал Артур. – Мы бы все равно не смогли взять себе эти часы.

– Почему?

Артур замешкался. Но за него ответил Генрих:

– Мама бы нам этого никогда не разрешила сделать. Она нас специально предупредила: ничего у отца не брать. Ни денег, ни подарков. От вас – можно, она так сказала. А от него – ни-ни.

– Вот видите! – весело произнес Генка. – Валька все сама решила!

Инцидент, казалось, был исчерпан. Посуда вымыта. И все отправились на озеро. Купание в прохладной водичке должно было всех остудить. Но получилось иначе. Настя видела, что Виктор не может отвести глаз от цепочек с часов своего отца, которые теперь украшали правое запястье Лары. И все хорошо понимали его чувства. Если уж делить часы по старшинству, то цепочки должны были достаться ему – Виктору. Но Генке такая простая мысль, кажется, в голову не приходила.

– Вот лежу я на песочке и думаю, – раздался рядом голос Кати, – утопить бы его сейчас, а?

– Что?

– Ты как плаваешь? Хорошо? Если я поднырну и снизу Генку удерживать буду, ты сверху додавишь?

– С ума сошла!

– А что? Как хорошо, как славно бы тогда стало!

– Живой же человек, что ты говоришь!

– Гад он. Видела, какую власть над Витькой моим забрал? Часы присвоил, цепочки шалашовке своей подарил, а Витька и пикнуть не смеет.

И, наблюдая за плещущимся Генкой, Катя враждебно протянула:

– У-у-у! Попадись ты мне, Геночка, в темном переулке!

Внезапно Генка высоко вскинул руки вверх и исчез из виду. Было похоже, что почва ушла у него из-под ног. Озеро было коварным, тонули тут многие. Сам Генка плавал не ахти, но ему на помощь кинулся какой-то мужчина, который видел, что произошло. В два гребка он оказался рядом с тонущим Генкой и вытащил того наружу.

Генка вертел головой с ошалелым видом, а потом кинулся к ним. Его трясло то ли от холода, то ли от страха.

– Меня хотели утопить! – твердил он. – За ноги держали! Вниз тянули!

Настя пожала плечами.

– Мальчишки, наверное, пошутили. Приняли тебя за кого-то из своей компании. Ошиблись.

Постепенно Генка перестал трястись. Но продолжал твердить, что его хотели утопить. И что в озеро он больше не сунется.

– Э-эх! – протянула Катя с заметным сожалением.

Купание на озере всех освежило. И назад все возвращались в приподнятом настроении, тем более что неприятные члены их компании отстали. Лара выразила желание подольше задержаться на пляже. И Генка решил составить ей компанию. Все прочие были очень рады этой передышке. И, вернувшись на дачу, съели купленное по дороге мороженое, еще лучше охладились и разошлись по комнатам: отдыхать до того времени, как спадет жара.

Как ни сердита была Настя на поведение Генки, но уснула она после озера мгновенно. Разбудил ее чей-то крик. Кричали с другой стороны дома. Настя перевернулась на другой бок, но крик не утихал.

– А-а-а! Помогите! Караул! Спасите!

– Да что же это такое!

Пришлось встать и, закутавшись в легкое покрывало, пройти через дом и выглянуть в окно с другой стороны. Там уже собрались почти все. Они столпились вокруг чего-то плотным полукругом, закрывая этот предмет от глаз Насти.

– Что там? – лениво спросила Настя и открыла рот.

Она собиралась зевнуть, да так и не смогла, потому что застыла с открытым ртом и выпученными глазами. Гости посторонились, и Настя увидела, что на каменной плитке, которой был вымощен их задний двор, лежит мужчина. Это был Генка. Никакого сомнения в этом не было. И он лежал, не шевелясь. А его шея была вывернута под таким неестественным углом, что сразу было ясно – она сломана.

Настя с трудом закрыла рот, пошла в свою комнату, оделась и вышла к остальным.

– Это что? Как он тут очутился?

– Упал. Сверху.

Настя задрала голову, хотя и так знала, что там увидит. Дом этот был куплен ими с мужем почти пятнадцать лет назад. И изучен он ими был вдоль и поперек. Над их головами на уровне второго этажа располагался хорошенький балкончик, на котором теплым летним деньком можно было посидеть, покурить или просто постоять и посмотреть вдаль на окрестные сады и дачи.

– Видимо, Генка вышел туда покурить, – предположила Настя, – оперся на перила, его перевесило, и он упал вниз.

– Сам ли упал, вот в чем вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

– Могли и вытолкнуть.

– Почему? Кто?

– Лары нигде нету. А в руке у Генки вон чего было.

И Виктор протянул те самые три золотые цепочки от часов, которые сегодня достались Ларе. Было видно, что в цепочках запутался клок ее волос. Похоже, женщина не хотела отдавать подарок без боя.

– Думаешь, они поссорились?

– Меня после озера разморило, – проворчал Виктор. – Но какие-то крики наверху я слышал.

– И я тоже.

– Вроде бы Генка и кричал.

– А чего кричал?

– Не разобрал. Ругался.

Все трое уставились на мертвого Генку.

– Полицию бы надо вызвать. Пульса нет, дыхания нет, шея сломана.

– М-м-м… А что мы им скажем?

– Правду! – заявила Катя. – Всегда самое лучшее – говорить правду.

– Это да, – согласился с ней Саша, – но сперва нам всем надо определиться с алиби.

– Зачем это?

– Чего греха таить, у каждого из нас был свой повод, чтобы желать Генке зла.

– Лара его толкнула, – упрямо гнул свою линию Виктор. – Генке с бабами всегда не везло. Первая его изводила, сутками напролет пилила, денег у него требовала. А эта Лара еще хуже оказалась. Она Генку убила!

– Скажешь, что сам никогда не мечтал избавиться от братца?

– Никогда.

– Только нам-то врать не надо. Мы все знаем, как он с тобой обращался. Как наследство отцовское профукал, тебе шиш с маслом оставил. Как всегда, на твоей шее ехал, да еще и прикрикивал. Как же, он – старший, ты его во всем слушаться должен и подчиняться. Как младший своего мнения ни в одном вопросе ты иметь не мог.

– Ну и что? Он и раньше таким был. Не убивать же его.

– А ты, Катя?

– Я никогда не желала…

Но тут Катя столкнулась взглядом с глазами Насти, вспомнила, что только за сегодняшний день дважды посулила Генке убийство, и виновато потупилась.

– Я никогда всерьез не желала ему смерти.

– Тебе приходилось его обстирывать, кормить, убирать. Он жил с вами, пальцем о палец по дому никогда не ударил, а от тебя требовал и чистых носков, и наглаженных рубашек, и новый шампунь ему купить, и пену для бритья, и все прочее ты должна была ему предоставлять.

– Я в последнее время поменьше стала ему покупать.

Судя по голосу, для Кати это уже был подвиг. Да, на что-то большее эта робкая душа вряд ли была способна. Строить планы, как бы избавиться от Генки, это она могла. Но чтобы всерьез с ним расправиться, невозможно было и думать.

– Тогда вы, ребята.

И Саша повернулся к племянникам. Артур и Генрих стояли тут же. Но в ответ на взгляд дяди лишь смущенно потупились. Зато у остальной части семьи это тут же вызвало бурю негодования.

– Думай, что говоришь!

– Генка им отцом приходился, как никак!

– Верно, – согласился Саша. – Отцом, который жестоко избивал их троих, самих мальчиков и их мать. Отцом, из-за которого их любимая мама пролила столько слез и… и крови. Разве он не был достоин смерти?

Но Артур с Генрихом лишь страшно побледнели. Они даже сказать ничего не могли. А их большие темные глаза быстро наполнялись влагой. Вот уж от кого, а от своего любимого дяди они такого обвинения никак не ожидали.

– Хватит вам между собой ругаться, – снова влез в разговор Виктор. – Говорю вам, Лара его столкнула! Не хотела она его убивать, он на нее полез, уму-разуму поучить хотел. А она его толкнула. Просто испугалась баба. Надо ее найти. И полицию вызвать!

– Сначала наше алиби! Кто и где был на момент падения тела?

Все принялись вспоминать. Оказалось, что после озера все как разбились по парам, так и отдыхали. Артур с Генрихом в своей комнате. Катя с Виктором. И Настя с мужем.

– Дети на улице играли! – вспомнила Катя. – Может, они чего видели?

Позвали девочек, которые прибежали, разгоряченные игрой, и потому страшно недовольные, что их отвлекают.

– Шура, Маша и ты, Лана, вы трое – самые старшие. Быстро вспоминайте, что необычное видели недавно.

– Где?

– На нашей улице!

– Кричал кто-то.

– Еще.

– Перед этим машина проехала.

– Чья?

– Ничья. Чужая. Красная. Тетя Лара на ней уехала.

– Что?

– Красная машина у нашего дома стояла. Тетя Лара из калитки выскочила, волосы в разные стороны, и в машину эту сразу нырнула.

– А кто там был?

– Дядька какой-то.

– Что за машина? Марка? Модель?

Но этого девочки не могли сказать.

– Эх, девки, девки! Были бы у нас вместо вас сыновья!

– Да, парни все бы запомнили и нам сейчас бы сказали.

Обиженные таким отношением к своему слабому полу девчонки тут же все дружно разревелись. Особенно завелась маленькая Поля, к которой вообще претензий не было.

– А-а-а! Вы меня не любите!

И без того перепуганным отцам пришлось спешно искупать свою вину перед ними поцелуями и уверениями, что они все равно самые лучшие и любимые на свете девочки. Окончательное примирение было скреплено выдачей денег на поход в магазин за сладостями. Только после этого страдалицы согласились примириться со своим положением и удалились, шмыгая носами и выглядя все еще весьма обиженными.

Стоило им уйти, как Виктор вернулся к своей теории.

– Что я вам говорил? Лара угрохала Генку, а потом смоталась.

– Девочки говорят, машина уже ждала ее у нашего дома.

– Значит, Лара заранее все спланировала.

– Убийство Генки? Но зачем ей?

Виктор пробурчал, что нашлось бы, за что. В принципе, зная по личному опыту талант Генки отравлять существование всем вокруг себя, можно было с этим утверждением согласиться.

– Звони Ларе. Пусть возвращается.

Лара трубку взяла, но в ответ на предложение вернуться фыркнула:

– Еще чего! Разбирайтесь сами со своим психопатом! Знаете, что он учудил? Утром при всех вас браслет с цепочками мне подарил, а после озера забрать хотел. Еще на обратной дороге зудеть начал, чтобы я цепочки ему вернула. Домой пришли, по-новой все началось. Отдай да отдай!

– А ты не отдавала?

– Сначала не отдавала. Подарок ведь! Только он не отставал. Силой отнял. Я обиделась и ушла. Он мне вслед на балкон выскочил и чего-то орал. Но я не обернулась.

– А кто тебя подобрал? Дети видели, ты уехала на красной машине.

– Брат за мной приехал.

– Ага! Как же! Брат! Любовник это твой.

– А хоть бы и так! – обозлилась Лара. – Нормальный мужик, не чета вашему Генке. В общем, передайте ему, что я его больше знать не хочу. Так-то вот!

Настя закончила разговор с Ларой и взглянула на остальных.

– Она не убивала. У них с Генкой произошла ссора. Но он был жив, когда она убегала. Вспомните сами: дети помнят, что крик раздавался одновременно с тем, как Лара выбегала из калитки. Видимо, Генка вопил на нее.

– Вопил и не услышал, как в это время кто-то подкрался к нему сзади. И толкнул!

– Значит, давайте вспоминать, кто из нас поднимался сегодня после озера на второй этаж.

Катя переглянулась с мужем. Их комната находилась как раз на втором этаже. И все об этом знали. По идее, на второй этаж обычно отправляли молодежь. Но Настя категорически не желала ночевать бок о бок с Генкой и Ларой и на правах хозяйки дома считала вправе рассчитывать на некоторые привилегии. И неприятных гостей отправили на второй этаж, подальше от ее глаз. А Артура с Генрихом поместили на первом, специально подальше от их папочки. Вот и пришлось Кате с Виктором отправляться наверх. Других свободных комнат внизу не оказалось.

– Мы спокойно отдыхали, – сказала Катя. – А Генка с Ларой и впрямь ссорились. Мы даже вниз спустились, чтобы ничего не слышать.

– Ваша обычная позиция! – заявила Настя сердито. – Ничего не вижу, ничего не слышу. И пусть Генка мутузит свою Лару, как когда-то Валю! Вы вмешиваться не станете!

– Это же их дело.

– И ваше тоже. И наше!

– Вот сама бы и шла их разнимать, коли такая отчаянная.

– Я спала!

– Конечно, тебе легко нас осуждать. А ты бы пожила с Генкой бок о бок. Думаешь, он с одной Валей так себя вел? Я его и сама боялась.

– Вот ты и призналась! – воскликнул Виктор, глядя на жену. – Ты от брата мечтала избавиться! И когда мы вниз спустились, я в гамак лег, а ты ушла куда-то. Я тогда значения этому не придал, а теперь понимаю: ты брата и убила!

– Не болтай ерунды! Я к детям пошла. Можешь у девчонок спросить.

– И спрошу. Вернутся из магазина, я их спрошу.

Саша обвел глазами все семейство.

– Артур и Генрих вне подозрений, – сказал он. – Я, когда выбежал из спальни на крик, видел: мальчишки тоже из своей комнаты в гостиную выскочили.

– И куда вы побежали? – хмуро спросил у них Виктор. – На второй этаж! Я из гамака вылез, к дому пошел и увидел, как вы трое сверху спускались.

– Верно, мы там все трое были. Как услышали крик, так все втроем на второй этаж и побежали.

– Зачем туда?

– Нам троим показалось, что кричат наверху. Это уже потом мы там никого не обнаружили, во двор выбежали и увидели Генку.

– И вы все время втроем были?

– Все время.

Виктор нахмурился.

– Ваше алиби никуда не годится. Вы все трое Генку ненавидели. Могли все втроем его и вытолкнуть.

– А ты покажи нам человека, который бы его любил. Никто его не любил! Многие ненавидели! Но кто убил – вот вопрос.

К этому времени вернулись из магазина девчонки, закупившие целый кулек сладостей. Они подтвердили, что тетя Катя пришла к ним. И пробыла в их компании много времени.

– Она ушла, и через несколько минут та красная машина за тетей Ларой приехала.

– Ага! – торжествующе воскликнул Виктор. – Значит ты, Катенька, была в доме, когда все случилось! От девчонок ты ушла еще раньше!

– Катя, правда, где ты была?

– Вы что, меня подозреваете? – насупилась женщина.

– Ты же сама все время твердила, что Генка достоин смерти. Планы строила, как его умертвить. Кого же нам подозревать, как не тебя?

– Не поднималась я на второй этаж! Слышите?

– Тебя не было вместе с нами, когда мы Генку нашли. Ты позднее подошла.

Настя тоже помнила, что Катя вышла на крыльцо уже после того, как сама Настя оказалась во дворе.

– Ну, в ванную я зашла, умылась, – буркнула Катя. – Жарко на улице, я охладиться хотела.

– Чего на улице не охладилась? Там тоже умывальник есть.

– Чего да почему! – вспылила Катя. – Вот привязались! Привести себя в порядок хотела, ясно? Купальник поменять хотела. Сперва думала, он на мне и так высохнет, а он все не сох и не сох. Неприятно мне стало в мокром ходить, вот и зашла в ванную, чтобы купальник снять.

– Кто-нибудь может это подтвердить? – спросил у нее Виктор.

– Посмотреть на то, как я трусы с себя стягивала, большую компанию не позвала! – съязвила Катя. – И вообще, ты в чем меня подозреваешь?

– Генку кто-то столкнул, не иначе. А ты не можешь подтвердить, где была в это время.

– В ванной комнате я менялась!

– Это ты так говоришь. А может, ты в это время наверху притаилась. Да Генку в спину и толкнула. Когда он через перила перевесился, чтобы Ларе вслед кричать, очень удобный шанс тебе представился, чтобы от Генки избавиться.

Катя поморгала глазами, глядя на мужа. А потом прибегла к испытанному женскому средству и громко разревелась от обиды. Теперь уже все накинулись на Виктора, упрекая его в нечутком отношении к жене.

– А что я? – оправдывался Виктор. – Полиция сейчас приедет, те же вопросы задавать будет. Я для нее самой и стараюсь! Чтобы она придумала себе алиби поубедительней.

Катя вскоре успокоилась. Тем более что Настя припомнила, как в ванной комнате и впрямь кто-то копошился. А так как в это время все другие гости были либо на улице, либо в своих комнатах, то показания Кати решили считать правдой. И полиция была вызвана.

Приехали они скоро. Объяснили, что были в соседнем поселке, разбирали пьяную драку. Приехали три человека. И первым делом они обнюхали тело Генки.

– Да он же у вас пьяный!

– Может, и выпил чуток, – признал Виктор.

– Тут и без экспертизы ясно, что не меньше бутылки выпито.

Полицейские поднялись наверх, где быстро обнаружили бутылку водки, в которой спиртного оставалось на самом донышке.

– В такую жару пить – прямой путь к самоубийству! Что он у вас на балконе делал?

– Подруга от него сбежала. Он ее остановить пытался.

– Кричал ей вслед? Высовывался?

– Да. Кричал – точно. Наверное, и высовывался тоже.

– Точно высовывался, – неожиданно заявил Виктор. – Я в гамаке отдыхал, когда Генка вопить на Лару начал, я к дому пошел. Видел, как он перевесился через перила. Еще хотел ему крикнуть, чтобы держался, да он меня не слышал. Увлечен был очень, на Лару орал. А потом изменился крик, совсем по-другому Генка завопил. И вслед за этим звук удара. Упал Генка. Разбился братик. Может, коли внизу травка была, то смягчила бы падение. Невысоко тут лететь. А так на каменные плитки приземлился. И каюк!

– Ну, все ясно, – кивнул старший из полицейских и, обведя глазами своих коллег, вынес заключение: – Несчастный случай.

– А вдруг его кто-нибудь вытолкнул?

– Нет, – тут же помотал головой Виктор. – Я бы видел!

Похоже, Виктор все еще подозревал жену. И теперь всячески старался ее обелить.

– Он кем вам приходится?

Узнав, что тут собрались исключительно родственники, полицейский еще больше смягчился.

– Видите, все тут между собой родня. Ну кому могло понадобиться выталкивать пострадавшего с балкона? Разве у вас были причины, чтобы желать ему смерти?

Все отрицательно потрясли головами. Нет, явных причин не было. Генка был невозможен, с ним было тяжело в быту, он отвратительно обращался со своими женщинами и детьми, но чтобы за это убить… Никто из присутствующих, положа руку на сердце, не мог сказать, что решился бы взять грех на душу просто потому, что Генка был ему неудобен в общении.

– Вот мы все и решили, – повеселел полицейский. – Значит, в отчете так и запишем: несчастный случай!

И он принялся заполнять бумаги. По выражению его лица было видно, что он испытывает огромное облегчение, что дело это оказалось таким простым и понятным, так легко и быстро было им раскрыто, и теперь в этот прекрасный жаркий день можно заняться делами куда более приятными, чем возня с трупом какого-то пьянчуги и дебошира.

Пока полицейские возились с бумагами, Настя отвела Виктора в сторонку.

– И как это понимать?

– А как хошь, так и понимай. Катька – моя жена. А Генка – брат. Ну и кого я должен выбрать? Бабу, которая мне двух малявок родила, или брата, который всю душу мне вымотал? Если даже Катька его и подтолкнула чуток, то я ее грех покрою. Ты-то сама, небось, тоже не слышала, чтобы кто-нибудь в ванной комнате шебуршил?

Настя промолчала. Что сказать, она и впрямь никаких подтверждающих присутствие Кати звуков не слышала. Да и само объяснение Кати, что она зашла в ванную комнату, чтобы снять с себя мокрый купальник, было как-то притянуто за уши. Ванная комната у них в доме была совсем невелика, особенно не повернешься. И переоблачиться Кате было куда удобней в собственной комнате. И к тому же: где она в хозяйской ванной комнате взяла собственное сухое нижнее белье?

Когда полиция уехала, Настя поднялась наверх. Она сама не знала, что хочет тут обнаружить. Вроде бы полиция уже все осмотрела. Внезапно внимание Насти привлекла к себе резинка для волос. Это была розовая с мелкими цветочками резинка, которой Катя стягивала волосы на пляже, чтобы не мешали загорать. И как она тут очутилась?

Настя спустилась вниз и протянула резинку Кате.

– Вот спасибо! – обрадовалась та. – А то я думала, что совсем ее потеряла. Где ты ее нашла?

– На балконе.

Настя не спускала глаз с Кати. Но та ничуть не смутилась.

– А! Вот оно что! Да, я там после озера пыталась подсушить волосы на солнце. Спасибо!

И она взяла резинку, как ни в чем не бывало. Но в душе у Насти поднялась буря сомнений. Она пошла за советом к своему мужу.

Но Саша был настроен категорично.

– И думать об этом деле забудь! Генка был мерзавец! Рано или поздно его кто-нибудь бы пришил. У меня самого порой бывало искушение придушить гада. Если Катя или Витька избавили нас от этого искушения, то низкий им за это поклон.

– Будем покрывать убийц?

– Каких убийц? Никакого убийства не было. Был несчастный случай, запомни это хорошенько.

Настя молчала, глядя на мужа.

– Что?

– А ты сам-то где был, когда Генка падал? Ты из нашей спальни гораздо раньше ушел. Мог подняться наверх и вниз спуститься, чтобы назад уже с ребятами подняться. Дел – на несколько секунд.

Муж обиделся. Он сказал, что всего мог ожидать от Насти, но чтобы она заподозрила его в убийстве, это уж слишком. В общем, они немножко поссорились, но потом помирились, потому что надо было провожать гостей. Дачный пикник как-то сам собой закончился. Виктору с Катей нужно было ехать в город, начинать подготовку к похоронам. Артур с Генрихом тоже сказали, что хотят домой.

Было решено, что сначала ребят посадят на электричку. До станции доехали все вместе. На перрон поднялись тоже вместе. И пока ждали поезд, разговор не клеился. Никто толком не знал, что надо говорить в таких случаях. Постепенно народ прибывал, поднимаясь на платформу с двух сторон. Вскоре пришел поезд. И когда открылись двери и толпа разгоряченных на солнце отдыхающих ринулась в прохладное нутро вагона, Настя внезапно увидела мелькнувшее в толпе знакомое лицо.

Это было так удивительно и неожиданно, что Настя на мгновение замерла. Потом она моргнула, и видение исчезло. Поезд уже давно промелькнул мимо, а Настя все стояла, не в силах шевельнуться. Ошибка? Померещилось? Нет, она не могла ошибиться. Она точно видела это лицо.

Темные глаза. Мокрые завитушки на густых темных волосах. И глаза, и волосы достались Артуру и Генриху от их матери. Несмотря на то что Настя не видела Валю уже пять лет, она узнала ее моментально. Эти выразительные полыхающие гневом глаза было невозможно спутать ни с какими другими.

– Я видела Валю, – сказала она мужу.

– Я тоже. Она садилась в поезд, только в другой вагон.

– И что будем делать?

– Ничего. Забудем об этом.

– Но ты же не думаешь, что она могла пробраться в наш дом, незаметно для всех подняться на второй этаж и спихнуть Генку?

– Думаю. Более того, я уверен, что именно так все и было. Валя приехала за сыновьями следующей электричкой, пришла на пляж, выследила нас там. Пыталась утопить Генку, для чего поднырнула и потянула его за ноги, но с утоплением у нее не получилось. Тогда она дошла до нашего дома и где-то затаилась. И когда представился удобный случай, исполнила то, ради чего и приехала.

Поезд давно скрылся из виду, а Настя с мужем все еще стояли на платформе. Потом послышались голоса детей, которые и вернули взрослых в реальность. Они переглянулись и спустились с перрона. Они ничего не сказали друг другу, ничего больше не обсуждали. Но каждый знал, что будет хранить эту тайну до тех пор, пока саму убийцу не накроет желание облегчить свою душу.

Надежда Черкасова

Вареники с вишней

Катя посмотрела на золотые часики и заказала две порции вареников с вишней и минеральную воду. Изредка поглядывая на дверь, она задумчиво постукивала ногтем по крышке небольшого столика, за которым сидела, и вспоминала события трехлетней давности, ощущая тревожное покалывание в сердце и нарастающее беспокойство в душе.

Тогда они тоже встретились в этом же кафе недалеко от метро «Чеховская», и институтская подруга Светочка объявила ей сногсшибательную новость: она выходит замуж за Марка и приглашает Катю на свадьбу!

Кате на миг показалось, что земля перед ней разверзлась и она проваливается в адскую кипящую огненную лаву зловещей чудовищной бездны. И как только не сгорела, одному Богу известно…

А сегодня, откуда ни возьмись, новые проблемы, которые неизвестно, удастся ли разрешить… Где же она, ведь Катя предупредила ее о встрече еще накануне.

– Ой, приветик, Катюха, – услышала она над ухом и почувствовала на щеке жаркий поцелуй Иуды. – Извини, немного опоздала, пробки кругом, – присела напротив Светочка, такая же худенькая и миниатюрная, источая вокруг себя резковатый аромат дорогих духов. – Зря я поехала на своей машине, надо было на метро… как раньше. Ну же, рассказывай, как ты поживаешь?

Принесли заказ, и Светочка с аппетитом принялась за вареники с вишней, закатывая глаза к потолку от удовольствия.

Катя к своей тарелке даже не притронулась. Она ненавидела вареники с вишней, любимое лакомство Марка, которого Светочка когда-то тоже умяла с не меньшим аппетитом, и он ей даже поперек горла не стал.

Катя с удивлением разглядывала разлучницу, не очень-то смахивающую на счастливую соперницу: какая-то изможденная, нервная, бесцветная и даже унылая, хоть и старается улыбаться изо всех сил.

Но Катю не обмануть – сама после предательства выглядела так же…

Может, они уже расстались?! Ах, если бы это оказалось правдой! Катя бы тогда простила подруге все что угодно… А глазки-то у Светочки как бегают, словно натворила чего и боится, что ее разоблачат. И то натворила – пустила Катину судьбу под откос. Неужели раскаивается? Что-то не верится.

– Давненько не встречались. Даже ни разу не позвонила за это время. Продолжаешь меня ненавидеть, да? Зря. Это был его выбор… Как тебе живется в Америке? Уж наверняка лучше, чем здесь. Ты изменилась. – Светочка с ног до головы окинула взглядом подругу. – Загорела, румянец во все щеки… и даже потолстела килограмм на десять. Я не ошиблась в расчетах? Ты сейчас похожа на русскую матрешку.

«А ты – на бледную немочь», – подумала было Катя, но тут же устыдилась невольной мысли: она же никогда не была такой злой, что с ней такое?

Да так, ничего особенного – просто исковеркали ее жизнь!

– И что за простенькая на тебе одежка, что за пролетарские тапки на ногах? – продолжила Светочка, заглядывая под стол и одаривая Катю невинной улыбочкой.

Даже с годами она не смогла избавиться от противной привычки тайно подкалывать Катю, старательно делающую вид, что она не замечает пренебрежительного к себе отношения подруги. Неужели подобные мелкие подлянки позволяют Светочке считать себя и умнее, и выше в интеллектуальном плане? Скорее всего.

В физическом, кстати, тоже, судя по ее высоченным каблукам.

– Это сейчас в Америке такая мода? Лично я предпочитаю только брендовую одежду.

Странными они когда-то были подругами, и, наверное, очень нелепо смотрелись рядом: Светочка – язвительная и завистливая, невысокая, хрупкая на вид анемичная блондинка, напоминающая бескровных непорочных средневековых дев, и Катя – излишне искренняя и добродушная, про которых говорят: «Простота хуже воровства», высокая крепкая шатенка.

Они часто захаживали друг к другу в гости.

Комната в сталинке, которую снимала Светочка, была узкой и длинной, как пенал, и приводила Катю в ужас.

Потрепанный временем диван наверняка попал сюда с какой-нибудь свалки, а крохотный журнальный столик мог в любую минуту развалиться, стоило только поставить на него что-то тяжелее пепельницы, поэтому они ели, ставя тарелки прямо на колени. Это была неизменная картошка, пожаренная на дешевом сливочном масле, и всевозможные острые приправы.

Уснуть тоже здесь удавалось только глубокой ночью, когда мимо дома переставали ходить трамваи, заставляющие стекла единственного эркерного окна, оправленного в старые рассохшиеся рамы, дребезжать, как посуду, от всякой малости.

В соседней комнате проживал сам хозяин, не старый еще, но уже спившийся и бомжеватый на вид мужичок, и Светочка даже подумывала склонить его к браку, чтобы стать обладательницей дармовой жилплощади и больше не скитаться по чужим углам.

Но мужичок, словно нутром чувствуя ее шкурный интерес к нему, никак не хотел поддаваться на хитрости квартирантки – спаивание и соблазнение – и запирался в своей комнатенке от Светочки на хлипкие запоры, а если уж совсем приходилось туго, приглашал дружков в качестве дополнительной защиты от грозящего ему насилия над личностью.

Для Кати также дикими казались утренние завтраки Светочки, когда она вместо обычных каш, которые могла бы запросто себе позволить, выкуривала несколько сигарет, запивая их крепким кофе.

Они обе работали по специальности – экономистами, только в разных фирмах, зарабатывали почти одинаково, но Светочка отдавала половину зарплаты за комнату, да еще дымила, как паровоз, поэтому ее финансовое состояние нельзя было назвать удовлетворительным.

Чтобы хоть как-то скрасить нелегкую жизнь Светочки, Катя ссужала подругу небольшими суммами денег, дарила всевозможные подарки – шарфики, перчатки, недорогие сумки.

Кате даже удалось уговорить родителей, чтобы они позволили Светочке какое-то время пожить в их роскошной квартире.

Вот только Светочка никак не могла понять, почему профессорская семья при нехилом достатке питается так просто: утром – неизменная каша, а в обед – и вовсе борщ, который она считала полным анахронизмом. Зато пироги, которые в изобилии готовила Катина матушка, Светочка уплетала за обе щеки.

Но потом случилось необъяснимое, ужасное, мгновенно погрузившее Катю в страдания и депрессию на несколько лет: родители Кати, отправившиеся за границу на отдых, попали в автомобильную катастрофу и погибли.

Светочка не оставила в беде подругу, тут же перебралась к ней на постоянное жительство и, как могла, ее утешала.

Через три года Катя понемногу пришла в себя, перестала ходить с опущенной от горя головой, уткнув взгляд в землю, и позволила себе робко оглядеться вокруг.

Оказалось, что даже после смерти самых близких людей возможно не только выжить, но даже строить какие-то планы на будущее.

Получив от судьбы смертельный удар, королевой она себя уже не ощущала.

Теперь Катя превратилась в обычную девушку с обычными желаниями и мечтами.

Но судьба, испытав ее несчастьем, преподнесла ей дорогой подарок – Катя неожиданно для себя познакомилась с художником Марком, и ей вдруг показалось, что на ее голове снова появилась корона.

Марк был так необыкновенно импозантен со своим роскошным ростом, львиной шевелюрой, аккуратной окладистой бородкой и удивительно теплым взглядом, что Катя просто не могла в него не влюбиться.

Гуляя среди сосен на ее даче, он читал ей проникновенные стихи про любовь, а потом и вовсе сделал предложение, которое она немедленно приняла.

Наконец судьба снова повернулась к ней солнечной стороной. Катя никак не могла поверить своему счастью… И оказалась права.

На следующий день Марк сообщил, что ненадолго вынужден уехать по делам в другой город.

Катя ждала от него звонка, но не дождалась, а потом и вовсе обнаружила, что где-то потеряла свой телефон. Зато Светочка, которая неожиданно быстро съехала с квартиры Кати, не объясняя причин, предложила ей попить как-нибудь кофейку в их кафешке и обсудить кое-какие весьма деликатные обстоятельства, а при встрече огорошила Катю убийственной новостью о своем замужестве.

Светочка пыталась оправдать Марка, говорила о том, что он лишь из жалости встречался с Катей, но не решался сказать ей правду, видя, как сильно Катя в него влюбилась, а на самом деле любил только Светочку и прочее… и прочее…

Катя не могла ей не поверить, ведь против фактов не попрешь…

– А ты чего с сумкой-то – прямо из аэропорта, что ли?

– Заехала на квартиру, а там семья какая-то проживает. Говорят, что купили квартиру у прежних хозяев и все у них законно. Даже не представляю, как такое могло случиться.

– Вы на нее только поглядите: она не представляет! Да ты знаешь, сколько вокруг квартирных мошенников?! Они только и выглядывают пустующие подолгу квартиры, чтобы продать их по поддельным документам. Хоть бы меня попросила присмотреть за своими хоромами, раз собралась уезжать надолго. Но ты же у нас очень гордая! Ты, по крайней мере, в полицию-то обратилась? – Катя только кивнула. – Вот и правильно сделала. Только не думаю, что они тебе чем-то помогут: не для того квартира мошенниками продавалась, чтобы так легко можно было их вычислить. Обидно, конечно. Но ты теперь при богатеньком американском муже, так что…

– Мы разбежались.

– Ах, вот даже как! А я-то думала, что тебя ностальгия по родине замучила. – Светочка посверлила Катю взглядом. – Может, у меня пока остановишься, гостиница-то для тебя теперь дорогое удовольствие? – Катя промолчала. – Понятно. Значит, не бедствуешь. Наверное, и гражданство уже получила, и нехилые алименты после развода отхватила? Так тебе, подруга, в любом случае повезло. А вот я ничего и ни от кого не получаю. Сама выживаю, как могу… Благоверный-то мой через полгода после свадьбы умер. От инфаркта, – дрогнувшим голосом произнесла Светочка. – И это в тридцать пять лет!

– Не может быть! – еле выговорила Катя, задохнувшись от резкой боли в сердце, на глазах выступили слезы.

– Вот прямо как стоял с кистями в руках перед мольбертом, так и упал. Ты поплачь, поплачь. Только легче не станет, по себе знаю. Думаешь, рядом с тобой он бы жил как у Христа за пазухой? Нет, подруга! Видно, судьба у него такая. И у нас судьбы не сложились… Не потому ли, что ты проклинала меня на чем свет стоит? – Светочка прослезилась. – Мне никто завещаний, как тебе, не оставлял. Поэтому пришлось снова вернуться на прежнюю квартиру и серьезно заняться хозяином. Я все же его на себе женила… Только он скоро умер… от беспробудного пьянства. Хоть в этом мне от судьбы какая-то поблажка. Иначе бы с ума с ним сошла.

– Где его похоронили?

– Кого?.. Ах, да, ты про Марка. Не буду врать – не знаю. Свекровь хоронила, без меня. Я даже на кладбище не смогла поехать, так мне было плохо. Думала, сама умру от горя. Через полгода и свекрухи не стало, ее хоронили какие-то родственники из провинции. До сих пор не могу поверить, что все так печально закончилось. Ты теперь куда?

– На дачу. Может, хоть ее не успели продать.

– Да, как же, надейся! Если уж мошенники про квартиру прознали, то и до дачи наверняка добрались. Теперь уже и ее вряд ли вернешь. Приедешь – а там чужие люди хозяйничают, и что ты станешь делать в этой глуши, где дом от дома на таком расстоянии, что даже не видать? Неужели тебе не страшно?! Поехали ко мне, а? Делить нам теперь нечего… вернее, некого. У нас с тобой теперь одно горе на двоих. – Катя промолчала. – Ну, как знаешь, подруга. Была бы честь предложена… Ты даже не представляешь, как же Марк любил меня, как любил! У меня ведь вся квартира его картинами завешана. Перед смертью он только меня одну и рисовал, словно знал, что скоро…

– Я, пожалуй, пойду, что-то мне нехорошо, – поднялась Катя и направилась к выходу.

– Может, как-нибудь позвонишь? – крикнула вдогонку Светочка.

«Вряд ли, – подумала Катя. – Нас с тобой уже ничто не связывает… вернее, никто».

Долгая борьба с собой за право оставить чувство любви нетронутым, не избавиться от него из-за смертельной обиды, как от хлама, – оказалась напрасной: любовь сохранила, а любимого потеряла. Теперь, похоже, навсегда. И снова ее ждет душевная боль, мучительный выход из депрессии.

Катя не помнит, как оказалась в такси, везущем ее за город на дачу. Она отрешенно смотрела в окно и размышляла о том, что именно сейчас, в разгар лета, созревает вишня. Они с Марком когда-то собирали ее ведрами, варили потрясающе вкусное варенье из свежей вишни, лепили его любимые вареники, Катя их тогда тоже любила.

Час в дороге пролетел как миг.

Вот и родная калитка.

Катя ответила на приветствие соседей, которых знала с детства, и направилась к дому, двухэтажному кирпичному строению под красной черепичной крышей.

На время вынужденных разборок с квартирой она поживет здесь.

Катя вспомнила, как после вести о предательстве любимого у нее было только одно желание – поскорее исчезнуть из Москвы, что она немедленно и сделала.

Надо же, как будто и не уезжала никуда.

Все тот же заросший травой просторный участок, почти незаметная из-за жухлой листвы бетонная дорожка, ведущая к дому, несколько раскидистых сосен и с десяток плодовых деревьев, из них три так густо облеплены темно-бордовыми ягодами вишни, что и листвы не видать, остальные – яблони и груши. Ее маленькая родина. Как же здесь хорошо!..

Почему она снова себе врет?! Уже никогда не будет так хорошо без Марка!

Катя облегченно вздохнула, когда ключ подошел к своему родному замку.

Значит, мошенники до дачи пока не добрались.

Оставила на веранде спортивную сумку, присела ненадолго в плетеное кресло, разглядывая давно немытые окна, через которые настырно пробивались лучи ласкового предзакатного солнца, затем направилась в гостиную.

Переступив порог, застыла как изваяние: все стены гостиной завешаны картинами с ее изображением, а в центре – самая большая: Катя в образе Мадонны с ребенком на руках.

Схватившись за косяк, она медленно сползла на пол. Голова кружилась, слезы заливали глаза, размывая видимость. Что это – предвидение?!

Марк не мог знать, что она уезжала беременной. Даже сама Катя об этом еще не знала.

Придя немного в себя, она поднялась и подошла к старинному круглому столу, опустилась в изнеможении на стул и только тут увидела белый конверт без подписи, прислоненный к хрустальной вазе.

Заглянув внутрь, достала письмо, датированное сентябрем трехлетнего года давности, и прочла:

«Дорогая Катенька! Я от всей души поздравляю тебя с замужеством и желаю тебе и твоему американскому супругу счастья. Я так люблю тебя, что решил выполнить твое самое заветное желание – подарить тебе ребенка. Пусть это только картина, но, видит Бог, как я хочу, чтобы она стала явью. Прости, если я тебя чем-то обидел, вольно или невольно. Боюсь, мы больше никогда не увидимся, поэтому я хочу, чтобы ты знала: ты – единственная любовь всей моей жизни, я люблю и всегда любил только тебя! Прощай, дорогая моя, единственная.

Искренне любящий и желающий тебе счастья Марк».

Катя достала сотовый и принялась торопливо набирать номер.

– Скажи честно: так вы были женаты или нет?! Ты же сама пригласила меня на вашу свадьбу!

– Ну и что? Какое это имеет значение теперь, когда Марка уже нет в живых?.. Да, каюсь, тогда я тебе про нашу свадьбу наврала. Теперь-то что старое ворошить? Признаюсь чистосердечно: жутко тебе позавидовала! Но с кем не бывает?

Катя вспомнила, как Светочка не раз говорила ей:

«Эх, Катюха, мне бы твою внешность, я бы здесь горы свернула! А ты такая тюха, просто ужас! И как ты на свете жить-то собираешься?»

– К тому же очень захотелось сбить с тебя спесь, – продолжала откровенничать Светочка. – Ты меня ужасно злила своей непоколебимой уверенностью в том, что достойна всего того, что у тебя было с самого рождения! Ходила, задрав подбородок, словно у тебя на голове корона. А с какой такой стати? Чем я хуже тебя? Тем, что приезжая, а не родилась в Москве? Тем, что у меня нет роскошной квартиры в центре? Тем, что родители не профессора, а мать меня терпеть не может и любит лишь своего ненаглядного сыночка – моего братика, рожденного от отчима? Тем, что, как исполнилось восемнадцать, я вынуждена была сбежать из ненавистного дома куда глаза глядят? А у Катеньки, видите ли, роскошная судьба прямо на блюдечке с бриллиантовой каемочкой! Да еще жениха какого видного да статного отхватила! Думаешь, ты бы мне не позавидовала? Еще как бы позавидовала!.. Хотя, что это я перед тобой распинаюсь? Ты сама во всем виновата! Когда я рассказала тебе о нашей свадьбе и пригласила тебя в качестве подружки, то ужасно надеялась, что с тобой истерика случится, что ты зальешься горючими слезами, в обморок, наконец, упадешь. Я даже думала пожалеть тебя потом, если будет невмоготу смотреть, как ты убиваешься, и признаться, что просто пошутила. А как себя повела ты – помнишь? И побелела, и позеленела, и в обморок чуть не хлопнулась. А потом пришла в себя и… поздравила меня! Лично я убила бы тебя на месте, если бы подобное позволила себе со мной ты! Ах, думаю, так, тогда что ж, получай по полной программе! И я тебя, порхающую где-то в облаках, сдернула с высоты твоего самомнения, чтобы ты как следует грохнулась об землю и узнала наконец, почем фунт лиха! Но ты и здесь оказалась победительницей – быстренько смоталась в Америку и выскочила замуж за другого жениха, которого наверняка держала про запас. Да-а, не оценила я тебя когда-то… Слушай, уж не собираешься ли ты мне предъявлять какие-то претензии?! Смотри, какая умная! Крайнюю нашла, да? Только не забывай, что это ты подло бросила Марка и сбежала от него в Америку к более выгодному жениху. А я его утешала, как могла… Только он меня и в упор не хотел видеть. Ну как же, Катенька – единственный свет в окошке! Так что знай: Марк умер из-за тебя – не смог пережить твоего предательства! И сама не съела, и мне не дала стать с ним счастливой. Марк после моего рассказа о твоем отъезде и замужестве сам не свой ходил… как зомби. Какая же ты после этого…

Катя отключила телефон.

Что же она натворила! Почему не встретилась с Марком сама и не выяснила отношения? Почему поверила подруге-змеюке? Зачем выдумала эту красивую сказочку про завидного жениха в Америке?..

Да затем, чтобы сделать вид, что предательство Марка не только не сбило ее с ног наповал, но даже ничуть не задело! Должна же она была хоть как-то, любыми путями, но сохранить чувство собственного достоинства?..

Теперь выясняется, что не должна была!

Лучше бы Катя тогда бросилась к Марку-изменнику с разборками, отхлестала бы его по щекам, разодрала когтями в кровь лицо, а потом бы взялась за подругу – повыдирала бы разлучнице все волосенки. И была бы права!.. Или не права?

Какую же злую шутку сыграли с Катей ее интеллигентность, гордость, нежелание опускаться до бабских выходок! Так лучше бы опустилась… Теперь бы и Марк был жив, и у ее сыночка Мишеньки был отец… Или нет?

Она еще раз перечитала письмо, окинула взглядом картины.

Судя по их количеству, Марк наверняка писал на даче. Значит, кто-то его непременно здесь должен был видеть!

Катю словно ветром подхватило.

Она вылетела из дома и бросилась по соседям с расспросами. Да, какой-то бородатый, угрюмый на вид и совсем нелюдимый мужчина появлялся здесь время от времени, только вот в каком году это было, точно уже и не вспомнят, так как видели его мельком. Но они же думали, что Катя сдала или и вовсе продала ему дачу, а потому не приставали с расспросами. Мало ли, может, у него горе какое, захочет познакомиться с соседями – сам подойдет. Только он давно уже не появлялся…

Какие же у Кати совсем нелюбопытные и ужасно интеллигентные, стеснительные соседи. А еще очень старенькие, чтобы что-либо замечать, кроме самих себя…

Вернувшись в дом и нарыдавшись вдоволь, Катя бесцельно бродила по пустынным комнатам, хранящим тайну о былом жильце.

Наткнувшись на пустой отключенный холодильник, решила, что неплохо бы сходить в магазин за продуктами, пока совсем не стемнело. Заодно и за выпивкой: надо же помянуть Марка.

Умывшись, сменила джинсы и футболку на легкое летнее платье и вышла в сад.

Солнце клонилось к закату, излишняя жара спала, дышалось легко и свободно. Катя набрала в легкие побольше воздуху… и снова расплакалась. Нет, не очень-то получается так быстро справиться с горем, ведь для нее оно случилось не годы тому назад, а только сегодня.

Насухо вытерев лицо, поспешила к магазину, который вот-вот закроется.

Долго не выбирала, взяла «Кагор», от рюмки которого уже могла опьянеть. Набрала продуктов на несколько дней – и обратно. Сначала почистила плиту и поставила варить домашнюю курицу, которую прикупила у старушки возле магазина. Пока собирала в саду вишню для вареников и возилась с тестом, бульон закипел. Посолила-поперчила… а вот лавровый лист купить забыла. Еще раз обыскала пустые кухонные шкафы и на верхней полке таки обнаружила то, что нужно.

С сомнением рассматривая завалявшийся бумажный пакетик, проверила дату изготовления и ахнула: ровно два года назад! Она почувствовала, как закружилась голова, и ее качнуло так, что пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не упасть: как же такое может быть?! Значит… Нет-нет, пока это ничего не значит!

Кое-как справившись со слабостью, Катя набрала номер телефона студии, где когда-то Марк, свободный художник, иногда подрабатывал написанием картин под заказ.

– Костя? Здравствуйте! Это знакомая Марка. Вы не скажете, когда видели Марка в последний раз? – спросила Катя и затаила дыхание, чтобы не пропустить желанный ответ: «Да где-то с неделю назад».

– Кажется, года два назад… Только мне сказали, что он умер. А ты разве не знаешь?

– Нет. Где его похоронили?

– Понятия не имею. Я как раз в это время был в отъезде.

Значит, Светка снова соврала! И Костя говорил о смерти Марка с чужих слов.

Нет, это невыносимо!

Сколько еще раз Кате придется воскрешать, а потом снова хоронить Марка? Может, это будет зависеть от количества сделанных ею звонков? Но остался еще только один, из тех, что она сохранила в памяти симки, – номер телефона самого Марка.

Все эти годы Катя мечтала набрать заветный номер и услышать самый прекрасный голос на свете – голос любимого!

Тогда в чем дело?

А если ей заявят, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети, или и того хуже – абонент в сети не зарегистрирован! И тогда снова навек прощаться с Марком?

Нет уж, с нее хватит экспериментов – больше никаких звонков!

Катя решительно отказывается от поиска доказательств смерти Марка, она отказывается хоронить его еще раз, который может оказаться последним, и тогда Катя навсегда лишит себя единственной возможности оставаться в блаженном неведении.

Лучше она по крупицам будет собирать доказательства его жизни. Ведь раньше же он оставался для нее живым, вот пусть и дальше живет в ее счастливых воспоминаниях, в ее любящем сердце.

Катя совсем не должна верить или не верить кому-то, думать так, как думают они, знать то, что знает кто-то.

Да не существует больше никакой Светочки и никакого Кости! Существует только Марк! Да, он где-то далеко, но он жив-здоров, и, может быть, они даже когда-нибудь встретятся. Поэтому Катя сейчас лепит для Марка вареники с вишней. Не с пустыми же руками встречать любимого.

Отправив вареники в морозилку, Катя порезала на блюде сварившуюся курицу, налила в хрустальный фужер красного терпкого вина, глоток выпила за здоровье сыночка Мишеньки, глоток – за свое собственное и оставшееся на дне – за живого и здорового Марка.

В голове сразу закружилось, натянутые мускулы и скукожившиеся от горя клеточки расслабились. Отныне она будет распахивать свое сердце только для добрых вестей.

Немного перекусив, Катя решила зря время не терять и немедленно заняться поисками доказательств. Относиться она к ним будет как к уликам, обосновывающим ее не совсем адекватную, но вполне жизнеутверждающую теорию, и ни в коем случае не позволит себе никаких излишне бурных эмоций.

Перерыв весь дом, Катя обнаружила старые газеты с датами двух- и трехлетней давности, нашлась даже одна прошлогодняя.

Она любовалась ими словно бесценными реликвиями, подтверждающими ее надежды.

Рассматривая внимательно картины, Катя с улыбкой находила в нижних правых углах чуть заметные инициалы Марка.

Она знала, что художники в обязательном порядке указывают свои данные и год создания картин, поэтому принялась снимать полотна со стен и проверять изнаночную сторону. И не ошиблась.

Выходило так, что все эти годы Марк приезжал сюда в один из летних месяцев и писал по несколько картин.

Тогда почему его не видели соседи? Или Марк только привозил уже готовые полотна и развешивал их по стенам? Во всяком случае, кроме него самого вряд ли кто стал бы этим заниматься.

От внезапной тревожной мысли Катя почувствовала головокружение и присела на диван. А если Марк специально, чтобы создать видимость его ежегодного присутствия на даче, ставил на картинах разные даты? Но зачем – чтобы подольше для Кати оставаться живым, если вдруг умрет, так как чувствовал, что его сердце не выдерживает разлуки? Нет, этого не может быть!

Почему же не может? Да потому, что ни на одной картине нет указаний на нынешний год. К тому же в худенькой стопке не нашлось ни одной более-менее свежей газеты. Это могло означать только одно: в этом году Марк на даче еще не появлялся! Тогда, может, и в самом деле попытаться позвонить по его номеру телефона?

И все же Катя осторожничала: лучше оставаться со счастливыми иллюзиями, чем узнать горькую правду, после чего снова собирать себя, истерзанную запоздалыми и бесполезными сожалениями, по кусочкам. Если, конечно, повезет. А ведь может и не повезти…

Но если Марк был здесь – предположительно, конечно, – в прошлом году, то почему ему не появиться и в этом? А если это был вовсе не Марк, а кто-то другой?..

Все, больше никаких провокационных мыслей, обещала же себе!

И вдруг Катя замерла от страха, чувствуя, как ее тело покрывается мурашками: в безмолвной тишине просторного дома она явственно услышала, как кто-то дергает ручку входной двери, пытаясь открыть. Лоб мгновенно покрылся холодным потом.

– Эй, хозяева, у нас машина заглохла. Откройте, пожалуйста, – услышала она глухой мужской голос. – Можно от вас позвонить?

«У нас»… Значит, он не один! И почему их машина заглохла именно возле ее дачи?

Катя кинула взгляд на окна, наглухо задернутые тяжелыми портьерами, на стационарный телефон, который наверняка давно отключили из-за неуплаты, затем на золотые часики, показывающие два часа ночи.

Нет, она уже не такая наивная, как была раньше.

Характерный звук вставляемого в замочную скважину ключа подтвердил, что за дверью находятся враги. И если внутренние задвижки металлической двери выдержат, незнакомцы попытаются проникнуть в дом через окна второго этажа по деревьям, так как решетки на окнах установлены лишь на первом этаже.

Она даже не заметила, как оказалась на чердаке. Бросилась в самый дальний угол и принялась лихорадочно разгребать старый хлам, подняла доски и с удовлетворением вытащила надежно спрятанное ею когда-то охотничье ружье.

Нет уж, так просто она не сдастся!

Спасибо папочке, который научил ее стрелять, когда они вместе ходили на охоту.

Катя вытащила заряженную – на всякий случай, конечно, как учил ее папочка, – двустволку из кожаного чехла и, открыв слуховое окно, пальнула в воздух. Затем, для закрепления эффекта, пальнула еще раз. Руки уже не тряслись. Перезарядив ружье, спустилась вниз и подошла к входной двери. Тишина. Больше никто в ее дверь не ломился. Вот и ладненько.

Что теперь? Может, вызвать полицию? Так незнакомцев уже и след простыл. А ружьишко, которое может еще пригодиться, наверняка отнимут, так как разрешение на него было только у отца.

Катя легла на кровать, положив рядышком ружье, и попыталась расслабиться. О сне и речи не могло идти после случившегося. Она представила себе Мишеньку и улыбнулась!

Ах, Мишенька, дорогой сыночек, как же она по нему соскучилась! Ведь это он спас ее от жуткой депрессии, когда нежелание жить полностью захватило Катю. И не было на самом деле не только никакого американского жениха, но и никакой Америки.

Оправившись немного от известия о предательстве и впопыхах засовав в спортивную сумку только самое необходимое, Катя сломя голову помчалась на вокзал и села в первый же поезд, на который только смогла достать билет.

Она надеялась, что чем дальше окажется от Москвы, тем быстрее невыносимая боль от коварной измены отпустит ее. Но ошиблась.

Добравшись до Краснодара, поняла, что куда бы ее судьба ни закинула, Катя везде окажется чужой и никому не нужной, так как спрятаться от себя еще не удавалось никому.

На вокзале она потеряла сознание, и ее на «Скорой» отвезли в больницу. Вот там-то ей впервые и сообщили, что у нее будет ребенок.

Теперь Катя знала, ради кого ей стоит жить!

Пожилая сердобольная санитарка Мария Петровна, прослышав, что после выписки из больницы идти будущей мамочке совсем некуда, пригласила Катю временно пожить в ее небольшой двухкомнатной квартирке, пока квартирантка не найдет постоянное жилье. Но потом так привыкла к добродушной, ласковой и интеллигентной Кате, что уже никуда ее от себя не отпустила.

А когда Катя благополучно родила ребенка, одинокая пенсионерка и вовсе заявила, что теперь Катенька и Мишенька стали для нее родными и что она не переживет, если они решат ее покинуть.

Так вот и жили: Катя работала экономистом на крупной фирме, а Мария Петровна, оставив подработку в больнице, нянчилась с Мишенькой, который оказался совсем не плаксой, а вполне спокойным и улыбчивым ребенком.

«Прямо весь в мамочку, – думала Катя. – Нет, все же больше в папочку, которому и в голову не придет реветь по любому поводу и без».

Теперь Мишенька остался с Марией Петровной, которой Катя доверяет всецело. И даже если они с Марком больше никогда не встретятся, Мишенька спасет ее и на этот раз. А пока Катя, несмотря ни на что и во что бы то ни стало, будет продолжать верить в то, что Марк… просто в отъезде.

Хоть это она может себе позволить? Да сколько угодно! Только с условием, что Марк может и не вернуться, если у него так сложатся обстоятельства.

Это принять сложно, но Катя согласна. Лишь бы знать, что он жив. А для этого надо продолжить поиски доказательств, но теперь уже в саду.

А если незнакомцы только того и ждут, чтобы она вышла наружу? Так Катя же возьмет с собой ружьишко.

Нет, она просто сошла с ума, если собралась в полной темноте шарить по огромному участку! Может, лучше оставить на утро? И что она там собралась найти такого – этакого?

Да что угодно, лишь бы подтвердить, что Марк жив и Катя не опоздала на эти долгие три года.

Она зажгла во всем доме свет, раздвинула портьеры и включила освещение в саду, отчего участок словно вынырнул из мрака ночи, развеяв ее сомнения.

Катя вышла на улицу и поняла, что теперь уже ничто не сможет ей помешать: полная луна светила ярко и победоносно, озаряя молочным сиянием всю округу и словно подтверждая, что даже сама природа стала на ее сторону.

Оглядевшись и никого не заметив, Катя заперла распахнутую настежь калитку. Странно, что у незнакомцев оказался ключ даже от нее.

Поставила ружье на предохранитель и, перекинув ремень через голову, пристроила двустволку за спину.

Достав из крохотного сараюшки, который даже не запирался на замок, грабли, аккуратно принялась собирать листву и сухие ветки в небольшие кучки, очищая заросшую травой землю и внимательно вглядываясь в незначительные находки.

Нет, так она прокопается целую вечность в поисках того, чего здесь быть не может. Какой же ерундой она занимается!

Катя в сердцах отбросила грабли и перед тем, как отправиться в дом, еще раз окинула взглядом огромный участок. Повернулась было уходить, но краем глаза зацепилась за нечто странное: приставленную к стволу дерева и почти слившуюся с тенью лопату. Это еще что такое?

Подойдя ближе, отметила скученную небольшой горкой листву, разворошив которую обнаружила землистый холмик размером с ширину лопаты.

Катя поддела лопатой землю и, к своему ужасу, вытащила на свет коричневый мужской бумажник. Кровь бросилась ей в голову, вынудив прислониться к дереву, чтобы не упасть.

Она с минуту не решалась поднять упавшую к ее ногам находку.

Наконец, справившись со слабостью, подобрала бумажник и, порывшись, вытащила наружу водительское удостоверение с засохшими темными пятнами на фотографии Марка.

«Это же кровь! – застучало в мозгу. – Его кровь! Значит, его уже нет в живых!» – Глаза Кати закатились, и она рухнула наземь, теряя сознание.

Катя не помнит, сколько так пролежала, но, наверное, какие-то мгновения, так как, услышав хруст сломавшейся ветки, словно под чьим-то тяжелым шагом, тут же вскочила и, вскинув ружье, повернулась на шум.

На востоке уже забрезжила светлая полоска рассвета, постепенно разрастающаяся и начинающая алеть. Подобрав с земли бумажники, удостоверение, не переставая озираться, Катя заспешила в дом, так как была уверена, что за ней кто-то наблюдает. Заперла дверь на все замки и засовы и только после этого принялась разглядывать жуткую находку.

Кроме водительского удостоверения Катя обнаружила две банковские карты. Срок действия документов заканчивался через месяц-другой этого года. И о чем это говорит? О том, что еще год назад Марк был жив. Сколько времени здесь пролежали документы и кто их сюда подбросил?

Катя чувствовала, как предательские слезы слепят глаза, а упрямое сознание упорно не хочет верить, что Марк все еще жив.

Но какие же ей нужны доказательства, чтобы не утратить пока теплившуюся надежду?

Остался только телефонный звонок Марку.

Дрожащими от волнения руками набрала номер, прослушала информацию о недоступности абонента и снова принялась нажимать на знакомые до боли цифры…

Нет, нужно остановиться и немного подождать. Может, просто разрядился телефон?

И Катя действительно верит, что Марк жив?!

Конечно, верит!

Сначала продолжительность его жизни с полугода увеличилась до года, затем еще на один год. Теперь осталось лишь доказать, что Марк мог быть жив и в этом году. Но как?! По банковским картам не получится, так как банки вряд ли предоставят Кате информацию о том, когда последний раз Марк снимал со своих счетов деньги.

И снова – тупик.

Разве что в полицию обратиться? Ну да, чтобы Катю сразу же арестовали и обвинили в убийстве Марка! И улики против нее уже есть – его документы в крови.

Нет-нет, должен быть еще какой-то выход – разумное объяснение того, каким образом документы Марка попали именно к ней на дачу.

Напрашиваются только два вывода: или с Марком расправились где-то, а документы подкинули, чтобы подставить Катю, иначе бы выбрали другое место; или Марк сам сюда приехал, и на него напали уже здесь, а документы впопыхах закопали, чтобы труднее было опознать его личность.

Но когда это случилось – год назад, месяц или перед самым приездом Кати?

Ясно одно: если документы на даче, то и тело Марка тоже должно быть где-то неподалеку. Может, его тоже закопали?

От такой простой и чудовищной мысли Катю снова накрыло безысходностью, и она разрыдалась: как ни обманывай себя, а Марка и в самом деле уже нет в живых, и даже если ей очень повезет, то она найдет лишь его тело.

Ну почему она такая несчастливая!

За что ни возьмется, все превращается в прах. За какую обнадеживающую мысль ни уцепится, та тут же ускользает от нее, и Катя вновь оказывается в начале бесконечного пути в никуда.

А если Марк все же жив!

Прихватив ружье и запасные патроны, Катя снова вышла на улицу. Она проверила все закутки и закоулки перед домом и за ним, но тщетно. Усталая и поникшая, вернулась в дом и поднялась в свою спальню, навзничь упала на кровать и словно окаменела.

Все, сил больше не осталось. Ни на действия, ни на мысли…

Хотя нет, кое-какие заплутавшиеся мыслишки еще бродят по ее сознанию, чего-то ищут, тихонько перешептываясь и роясь в воспоминаниях детства.

Катя их невольно подслушала и тоже принялась вспоминать.

Она любила этот чудесный дом. Особенно чердак, на который забиралась за тайнами, всматриваясь через слуховое окно в бесконечную даль и мечтая о путешествиях.

Здесь всегда было сухо и тепло от нагреваемой солнцем крыши. Ароматные и пряные запахи лета витали по чердаку. Их издавали лекарственные травы, небольшими веничками развешенные по углам, а также яблоки и груши, нарезанные дольками и нанизанные на длинные нити, тянущиеся через весь чердак и поддерживаемые посередине шестами.

Единственное, чего она не любила и боялась, так это огромных пауков, которые плели свои коварные сети, намереваясь запутать в них маленькую Катеньку, поэтому она никогда не спускалась… в подвал…

Подвал!

Катя пружиной взвилась с кровати и кинулась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подбежав к закрытой на защелку двери, остановилась, переводя дыхание и пытаясь успокоить бьющееся от нетерпения и страха сердце, и, наконец, решилась.

Включив в подвале свет, открыла дверь и осторожно, глядя под ноги, принялась спускаться по слишком крутой лестнице.

На нижней ступеньке подняла глаза и замерла от ужаса, вглядываясь в скрюченное на бетонном полу неподвижное тело мужчины, опутанного по рукам и ногам веревками. Это был Марк.

Как же ей хотелось убежать, спрятаться от навалившейся на нее неизбежности, но ноги отказывались повиноваться.

Катя беспомощно присела на ступеньку. Чего она ждет?

У нее не осталось ни единого шанса на иллюзию и самообман. Пора взглянуть жуткой правде в ее противную морду.

Катя опустилась на колени, подползла к телу и, еле сдерживая рвущиеся наружу слезы, торопливо принялась развязывать веревки, оттягивая на секунды время, когда нужно будет проверить пульс и, убедившись, что Марк мертв, упасть замертво самой.

Вот и веревки уже развязаны, а Катя все никак не может решиться узнать беспощадную правду, для которой не существует ни любви, ни счастливой мечты, а есть лишь одни голые факты, претендующие на окончательную истину в последней инстанции.

Наконец, Катя развернула Марка на спину, и его голова оказалась на ее коленях.

Катя гладила по спутанным волосам, мокрой от крови бороде, целовала распухшие глаза, щеки, разбитые губы и рыдала, надрывно и неутешно, словно по покойнику, заливая лицо Марка горючими слезами. И вдруг почувствовала, как теплеют его щеки и губы.

Катя принялась осторожно вытирать мокрым от слез платочком лицо, стараясь не касаться кровоточащих ран на виске и лбу, легонько похлопывала Марка по щекам и шептала:

– Марк, миленький, очнись! Марк, это я – твоя Катенька… Марк… Да очнись же! – вскрикнула она.

Ей стало так страшно от мысли, что он уже умер, что Катя принялась трясти его за плечи.

– Ну же, Марк! Немедленно открой глаза, ты меня слышишь?

Но он не слышал.

Катя принялась набирать «Скорую».

– Да скорее же, – кричала она в трубку, – он умирает!.. Как это, что случилось?! Его убили, прямо здесь, в моем доме… Полицию? Да-да, она тоже пусть едет. Убийцы пытаются ворваться в дом… Нет-нет, постойте! Сначала нужна «Скорая»! Он же умирает, как вы не понимаете…

– Если ты не перестанешь кричать, – вдруг услышала Катя хриплый голос и встретилась взглядом с Марком, – я точно умру.

– Марк! Любимый мой, дорогой мой! Ты – жив! – И она снова принялась целовать и обнимать его, заливая слезами.

– Ты меня или задушишь, или утопишь, – прошептал Марк. – А мне второй раз умирать как-то не хочется.

– Нет-нет, дорогой мой, любимый! Теперь ты будешь жить долго и счастливо. Я тебе обещаю! А еще я обещаю, что больше ни на шаг тебя от себя не отпущу… Ты только не двигайся, чтобы что-нибудь не повредить, я уже вызвала «Скорую».

– Пить! – произнес Марк и впал в забытье.

– Да-да, любимый, я сейчас! – Катя осторожно опустила голову Марка на бетонный пол и вихрем помчалась наверх.

Сначала сбегала к калитке и, чтобы отбить желание незнакомцев подходить к дому, пальнула в небо, целясь прямо во взошедшее уже солнце, из обоих стволов дуплетом, предусмотрительно оставила калитку для «Скорой» незапертой, да и входную дверь тоже распахнула настежь, затем бросилась на кухню.

Трясущимися от волнения руками, разливая кипяченую воду из чайника на пол и обливаясь сама, наполнила бутылку, чтобы Марку удобно было пить, и, захватив в гостиной небольшую диванную подушку с пледом, вернулась в подвал.

Вторым заходом спустила в подвал ружье.

– Марк, – позвала она, укладывая его голову снова к себе на колени и подсовывая подушку. – Марк, очнись же! Я принесла тебе воды.

Укрыла Марка пледом и настороженно уставилась на него. Но Марк не подавал признаков жизни, его лицо снова было холодно.

– Марк! – истошно закричала Катя, понимая, что снова теряет его. – Нет, Марк! Только не уходи! Ты не можешь меня оставить после того, что случилось! Ты не имеешь права бросать меня! Ты не имеешь права бросать своего единственного сына Мишеньку! Если ты сейчас же не очнешься… – вскрикнула Катя, но, видя, что Марк безмолвен, прошептала: – …я даже не знаю, что я сделаю.

И снова она залилась слезами, омывая лицо любимого.

– Слушай, ты даже мертвого на ноги поставишь своими рыданиями, – услышала Катя слабый голос Марка и сквозь слезную пелену увидела, как он открыл глаза. – Тут захочешь умереть, так не получится… Да жив я, жив! – Поняв, что Катя снова готова разрыдаться, но уже от радости, тихо добавил: – Только умоляю, перестань реветь, иначе я не выдержу.

– Да-да, я уже… – Катя поднесла горлышко бутылки к губам Марка, а когда тот напился, с напускной деловитостью спросила: – Как ты здесь оказался? Кто на тебя напал – ты знаешь? Кто тебя ударил – ты видел?

– Нет… Помню только, как твоя подруга Света сказала, что ты звонила… попросила съездить вместе с ней на дачу забрать какие-то документы, спрятанные в подвале, чтобы отослать тебе в Америку… Мы приехали сюда уже затемно… Да, еще вспомнил, как меня толкнули в спину, когда я собрался спускаться в подвал, и как я лечу вниз с лестницы… затем, уже внизу, на меня кто-то набросился… а дальше – мрак…

– Значит, ты лежишь здесь уже сутки, и это Светка, гадина, тебя столкнула. А в подвале тебя ждали ее сообщники… Я, кажется, догадываюсь, в чем дело. То-то я никак не могла перед отъездом найти документы на квартиру, которые хотела на всякий случай забрать с собой. Так это она их выкрала, когда съезжала. Уже тогда вынашивала планы, как лишить меня жилья. И у нее получилось. Наверняка собралась продать и дачу, но, увидев в гостиной твои картины, поняла, что ты ей можешь помешать. А когда я ей позвонила накануне приезда, эта зараза решила поторопиться и заманила тебя на дачу, заранее послав туда своих сообщников. Они и сейчас где-то недалеко от дома толкутся, только зря: я тебя теперь никому не отдам! Я даже говорить больше не хочу об этой стерве, пусть ею теперь занимаются органы… Одного не пойму: почему Костя сказал, что ты умер?

– Он оказался мошенником. Я попросил ребят передать ему, что я для него умер. Кто-то кого-то не так понял.

– Марк, ты себе даже представить не можешь, какая же я счастливая! – И Катя снова всплакнула. – Извини, никак не привыкну, что я – самая счастливая на свете! Я дурочка, да?

– Я люблю тебя!

– Если бы ты знал, как люблю тебя я!

– Скажи, – Марк уже с трудом справлялся с головокружением, а потому торопился выяснить нечто совершенно необыкновенное, что произошло на самом деле или ему только привиделось, когда он уже готов был прекратить бесполезную борьбу с безносой и сдаться, – я не очень понял, что ты такое говорила о…

– А еще ты должен знать вот о чем, – продолжала Катя, не слушая Марка. – Про Америку и американского жениха я все придумала. Я же не знала, что Светка соврала мне про вашу свадьбу.

– И ты ей поверила?! Ты и в самом деле дурочка.

– И ты дурачок, что не бросился за мной вдогонку и не отбил меня у американского жениха. Вот мы с тобой и пара! А теперь я скажу тебе самое главное: все это время я жила в Краснодаре и воспитывала нашего сынишку Мишеньку, который похож на тебя как две капли воды.

Марк даже слова не мог вымолвить, пытаясь достойно справиться с нахлынувшим на него морем чувств.

Катя смотрела в его лучащиеся теплом и любовью глаза и думала: «Как же ты похож на своего сына! Ах, как похож!»

– А твоих любимых вареников с вишней я для тебя заранее налепила и заморозила. Ну прямо как знала, что ты появишься. И ведь не ошиблась!

Марк почувствовал, как перед глазами сгущается туманная пелена, и, теряя сознание, успел подумать:

«Теперь мне есть ради чего жить!»

– Ты опять закрыл глаза? Разве не слышишь вой сирен? Это «Скорая» и полиция. Поэтому даже не мечтай теперь так просто от меня отделаться!

Content

Дачный детектив
Сборник рассказов

Дарья Донцова Никто из ниоткуда

Евгения Михайлова Не все в этом мире равны

Анна и Сергей Литвиновы Человек без лица

Ольга Володарская У самовара

Наталья Александрова Ведьмин корешок

Дарья Калинина Гнев семьи

Надежда Черкасова Вареники с вишней