Крис Хаммер

Выстрелы на пустоши

Chris Hammer

Scrublands

© Chris Hammer, 2018

© Школа перевода В. Баканова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

* * *

Посвящается Хилари

Пролог

С утра ни ветерка. За ночь жара чуть спала, но теперь наваливается вновь. Небо безоблачно и безжалостно, солнце палит нещадно. У пересохшей речки по ту сторону дороги стеной стоит стрекот цикад, однако здесь, у церкви Святого Иакова, тишина.

Скоро одиннадцать, прихожане съезжаются к утренней службе. В тени деревьев припаркованы уже три-четыре машины, их владельцы перешли дорогу и столпились на солнечном церковном дворе, обсуждая цены на скот, нехватку воды на фермах и немилосердную жару. Молодой священник Байрон Свифт еще не переоделся для службы и мило болтает со своей пожилой паствой. Все как обычно, ничто не вызывает тревоги.

Подошел Крейг Ландерс, владелец и управляющий универсальным магазином в Риверсенде. Он ехал с приятелями на охоту и остановился перед церковью поговорить со священником. Друзья потянулись следом. Их компанию нечасто увидишь на проповеди. Джерри Торлини жил в Беллингтоне и ни с кем из прихожан не был знаком, поэтому вернулся в свой внедорожник, местные фермеры Том и Альф Ньюкирк, как и Хорри Гровнер, остались пообщаться. Аллен, сын Альфа, ушел к Джерри, со стариками ему неинтересно. Охотничья одежда – странная смесь камуфляжа и светоотражающей ткани – выглядела здесь неуместно, однако никто не делал замечаний.

Священник приблизился к Ландерсу. Они обменялись рукопожатиями и улыбками, перебросились парой слов. Затем Свифт, извинившись, исчез в церкви, чтобы подготовиться к службе.

Ландерсу не терпелось продолжить путь, но Хорри и оба Ньюкирка были поглощены беседой с фермерами, и он направился к углу здания, чтобы подождать в тени.

Внезапно разговоры стихли. Ландерс обернулся и увидел на крыльце Байрона Свифта, уже переодетого в рясу, с распятием на груди, сверкающим в солнечных лучах. В руках у священника появилось оружие – мощная охотничья винтовка с оптическим прицелом. Ландерс не сразу понял, зачем. Он все еще был в замешательстве, когда Свифт вскинул винтовку и невозмутимо выстрелил в Хорри не более чем с пяти метров. Голова Гровнера раскололась в облаке алых брызг, ноги подломились, и он кулем осел на землю.

Оторопелые взгляды прихожан, тишина. Священник выстрелил снова, и упал еще один – Том Ньюкирк. Криков пока не было слышно, но паника уже овладела толпой, и люди бросились в бегство. Прогрохотал новый выстрел, и Ландерс торопливо нырнул за угол церкви. И не остановился, а побежал дальше. Он знал, кого священник хотел убить больше всего.

Глава 1. Риверсенд

Мартин Скарсден останавливает машину на мосту при въезде в город. Мост в одну полосу, ни обгонов, ни разъездов, построен десятки лет назад из эвкалиптов, которыми поросли берега реки. Длинный и извилистый, он перекинут через всю пойму; пролеты гнутые, доски усохли и гремят, болты шатаются.

Шагнув в свирепый, будто из топки, полуденный зной, Мартин опирается на перила, но солнце раскалило даже древесину. Убрав ладони, он замечает на них налипшую белую краску и оттирает ее влажным полотенцем, которым обернул шею от жары.

Там, где прежде текла река, осталось лишь голое русло, выложенное мозаикой запекшейся глины. Кто-то бросил на берегу старый холодильник, написав на дверце: «Бесплатное пиво», однако несчастным эвкалиптам у реки явно не до шуток – их ветви высохли, лишь редкими клочьями висят серые пожухлые листья.

Сдвинув на лоб солнечные очки, Мартин тут же их опускает, ослепленный ярким светом. Просунув руку в окно машины, глушит мотор. Тишина. От жары все живое попряталось: ни цикад, ни какаду, воро́н и тех нет, лишь доски моста жалобно поскрипывают, расширяясь и сжимаясь по прихоти солнца. Ни ветерка, адская погодка высасывает из тела влагу, горячо даже через городские туфли с тонкой кожаной подошвой.

В арендованной машине надрывается кондиционер. Съехав с моста, Мартин спускается по главной улице в душную чашу Риверсенда, окаймленную высоким берегом водохранилища. У обочин под одинаковым косым углом припаркованы пикапы, фермерские грузовики и городские седаны – все пыльные и старые.

Едет Мартин медленно, высматривая хоть какой-то намек на жизнь, но с таким же успехом можно двигаться по диораме. Лишь в квартале от реки, где на перекрестке высится колонна-постамент с бронзовым солдатом, на глаза попадается мужчина. Он плетется по тротуару под тенью магазинных навесов – как ни странно, в длинном сером пальто. Плечи сгорблены, рука сжимает коричневый бумажный пакет.

Мартин съезжает на обочину и паркуется под требуемым углом, хоть и не очень аккуратно, чиркнув о бордюр. Морщась, выдергивает ручник, глушит мотор и выходит. Бордюр высотой почти по колено, с расчетом на паводки в сезон дождей, теперь оседлан задним бампером машины. Подумав, не подать ли немного вперед, чтобы сойти с бетонной мели, Мартин решает оставить все как есть: хуже не будет.

Он переходит улицу под тень навеса, однако незнакомца в пальто уже и след простыл. Вокруг ни души. На стеклянной двери ближайшего магазина изнутри висит табличка с надписью от руки: «У Матильды. Комиссионка и антиквариат. Одежда секонд-хенд, безделушки и сувениры. Работаем по утрам во вторник и четверг». Сейчас, в понедельник, понятно, закрыто. В витрине – черное с бисером вечернее платье на старом портновском манекене; выше на деревянных плечиках – потрепанный твидовый пиджак с кожаными заплатами на рукавах; яркая, вырви глаз, оранжевая спецовка висит на спинке стула. Бак из нержавейки полон разномастных пыльных зонтиков. На стене реклама: женщина в цельном купальнике нежится на пляжном полотенце, а волны лижут песок за ее спиной. «В Мэнли к морю и прибою», – зовет плакат; висит он давно, и солнце Риверайны[1] размыло краски купальника и золото песка бледной акварельной голубизной. Понизу витрины выставлена рядком обувь: туфли для боулинга и гольфа, поношенные сапоги для верховой езды и пара грубых коричневых башмаков, отполированных до блеска. Повсюду, словно конфетти, рассыпаны трупики мух. Не иначе и обувь тоже от покойников.

В соседней витрине черно-желтый знак: «Сдается». На стекле еще просматриваются следы соскобленной надписи: «Модные стрижки». Внутри пусто. Мартин достает телефон и делает несколько фото для будущей статьи.

Дальше – обшитый сайдингом фасад с двумя заколоченными окошками. На двери – порыжевшая цепь с навесным замком, которая висит тут, похоже, целую вечность. Дверь с цепью надо снять крупным планом.

Пересекая улицу обратно, он снова ощущает сквозь подошвы жар. Солнце растопило асфальт, Мартин вынужден обходить битумные лужицы. Вернувшись на тротуар под спасительную тень навеса, он с удивлением обнаруживает перед собой витрину книжного, совсем рядом со своей машиной. С тента свисает длинная покоробленная доска с вырезанной надписью «Оазис. Книжный магазин и кафе».

Книжный, надо же! Как раз не взял из дома ничего почитать, даже в голову не пришло. Редактор Макс Фуллер, осененный очередной блестящей идеей, позвонил ни свет ни заря и направил сюда за материалом. Потом лихорадочные сборы, спешка в аэропорт, где едва нашлось время скачать посланные вдогонку статьи, и посадка на самолет, по трапу которого он поднялся самым последним. А меж тем книга не помешала бы. Раз уж придется несколько дней терпеть этот город-труп, какой-нибудь роман мог бы немного развлечь.

Мартин толкает дверь, готовый к тому, что она заперта, однако «Оазис» открыт. По крайней мере, дверь.

Внутри темно, пусто и градусов на десять прохладнее. Мартин снимает темные очки и оглядывается, привыкая к сумраку после раскаленной добела улицы. Зеркальные витрины скрыты шторами, перед каждой еще и японская ширма – дополнительный заслон против солнечной атаки. Вентилятор на потолке лениво поворачивается, больше никакого движения, если не считать струек воды в декоративном фонтанчике на прилавке. Прилавок рядом с дверью вытянут вдоль витрины и обращен к залу с парой диванчиков, мягкими креслами на истертом ковре и столиками с книгами тут и там.

В глубине зала тянутся три-четыре ряда низеньких стеллажей с проходами между ними. На стенах укреплены полки повыше. В конце прохода видна деревянная дверь-воротца вроде тех, что отделяют зал от кухни в ресторанах. Ни дать ни взять – церковь, если представить, что стеллажи и полки – церковные скамьи, а прилавок – алтарь.

Мартин проходит между столиками к дальней стене. На маленькой табличке написано, что здесь выставлена литература. Губы начинают растягиваться в ироничной усмешке, которая тут же угасает при виде аккуратного ряда корешков на верхней полке. Сплошь названия, знакомые по временам учебы в университете двадцать лет назад, более того – те же книги в мягких обложках расставлены в соответствии с учебной программой. «Моби Дик», «Последний из могикан» и «Алая буква», а справа «Великий Гэтсби», «Поправка 22» и «Герцог». «Богатства Ричарда Махони», «Во имя любви», «Кунарду»[2], следом за ними – «В свободном падении», «Процесс» и «Тихий американец». Горстка пьес: «Сторож», «Носорог» и «Жизненные перипетии Салли Бэннер»[3].

Мартин вытягивает «Комнату с видом». Выпущено издательством «Пингвин», корешок романа проклеен для крепости пожелтевшим от времени скотчем. Забавно: может, под обложкой фамилия какого-нибудь позабытого однокашника? Но нет, томик принадлежал когда-то некой Кэтрин Блонд. Не иначе, книги покойницы.

Мартин бережно возвращает роман на место и делает телефоном фотографию.

На следующей полке издания поновее, некоторых, похоже, почти не касались. Джеймс Джойс, Салман Рушди, Тим Уинтон. Стоят без всякого порядка.

Мартин вытягивает томики один за другим, но не находит под обложками имен бывших владельцев. Сделав выбор, он собирается устроиться в уютном кресле и вздрагивает – в центральном проходе стоит молодая женщина.

– Нашли что-нибудь интересное? – спрашивает она хрипловато, прислонясь к стеллажу в небрежной позе.

– Не знаю пока, – отвечает Мартин с деланым равнодушием.

Сперва его ошеломляет появление женщины, затем – ее красота. Светлые, с артистичной небрежностью уложенные волосы, стриженные под боб, челка до темных бровей. Фарфоровая кожа, искрящиеся зеленые глаза, босые ноги видны из-под легкого платья. Нет, в задуманном им рассказе о Риверсенде таким небесным созданиям не место.

– Кто такая Кэтрин Блонд? – интересуется он.

– Моя мать.

– Передайте, что мне понравились ее книги.

– Не могу. Мама умерла.

– Вот как. Тогда простите.

– Не за что. Вы бы ей понравились, раз любите книги. Это был ее магазин.

Мгновение они просто рассматривают друг друга. Во взгляде женщины есть что-то бесцеремонное, и Мартин первым отводит глаза.

– Присаживайтесь, – приглашает она. – Отдохните немного. Вы проделали долгий путь.

– Как вы догадались?

– Это Риверсенд, – с грустной улыбкой отвечает женщина, на щеках мелькают ямочки.

С такой внешностью – прямая дорога в модели, думает Мартин. А то и в кинозвезды.

– Присаживайтесь, не стесняйтесь, – повторяет она. – Кофе пить будете? Мы одновременно и кафе и книжный магазин. Так вот и зарабатываем.

– Ясно. Лонг блэк[4], если можно. И какой-нибудь водички, пожалуйста.

Мартина тянет закурить, хотя он завязал с этой привычкой сразу после университета. Всего одну сигаретку. Почему бы нет?

– Хорошо. Сейчас вернусь.

Она бесшумно уплывает по проходу. Мартин смотрит вслед, любуясь поверх стеллажей красивым изгибом шеи. Как прирос к полу, увидев ее, так и стоит. Толкнув дверь-воротца, женщина пропадает из виду, но виолончельный тембр ее голоса, плавная уверенность движений и взгляд зеленых глаз будто еще витают в воздухе.

Покачавшись туда-сюда, воротца замирают. Мартин переводит взгляд на книги в своих руках. Вздохнув, садится в кресло и глядит уже не на книги, а на свои руки сорокалетнего. У отца были руки ремесленника – сильные, ловкие, умелые. В детстве Мартин мечтал, что и у него когда-нибудь будут такие же, но они до сих пор как у подростка. Руки белого воротничка, не пролетария, какие-то неправильные. Он опускается в кресло с порванной обивкой, скрипучее и перекошенное, и начинает рассеянно перелистывать страницы.

На этот раз появление женщины не приводит его в замешательство. Он поднимает взгляд обрадованно, уже подустав ждать.

– Вот. – Она чуть хмурится, ставя на столик большую белую чашку.

От женщины веет каким-то ароматом с кофейными нотками.

«Дурак!» – одергивает себя Мартин.

– Себе я тоже сварила, – улыбается она. – Посетителей у нас немного. Надеюсь, вы не против…

– Нет, конечно, – слышит он собственный голос.

Хочется завести непринужденный разговор, рассмешить ее, очаровать. Наверное, даже получилось бы – он не совсем еще растерял внешнюю привлекательность. Однако, снова взглянув на свои руки, Мартин не решается.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он и сам удивляется резкости вопроса.

– В смысле?

– Что вы делаете в Риверсенде?

– Я здесь живу.

– Знаю, но почему?

Улыбка на ее лице меркнет. Взгляд становится серьезнее.

– Думаете, не стоит?

– Вот это. – Мартин обводит руками магазин. – Книги, культура, литература. Университетские книжки вон там, на полке, ваши и матери… Этот городок умирает, вам нечего тут делать.

Она не улыбается, не хмурится, только смотрит задумчиво, не торопясь отвечать.

– Вы ведь Мартин Скарсден? – спрашивает, глядя в глаза.

Он не отводит взгляда.

– Да, это я.

– Я помню репортажи. Рада, что вы уцелели. Должно быть, трудно пришлось.

– Да.

Текут минуты, Мартин прихлебывает кофе. Ничего так, в Сиднее доводилось пить хуже. Опять накатывает тяга закурить. Неловкость от молчания прошла, и снова текут минуты. Как хорошо здесь, в «Оазисе», делить тишину с молодой красавицей.

Она заговаривает первой:

– Я вернулась сюда полтора года назад, когда мама лежала при смерти, и надо было за ней присматривать. А теперь… если я уеду, книжный, ее книжный, закроется. Ждать и так недолго, но пока держусь.

– Простите за бесцеремонность, я не хотел.

Она обнимает чашку ладонями: жест уюта и доверия, странно уместный, несмотря на дневной зной.

– Ну а вы, Мартин Скарсден, вы-то что делаете в Риверсенде?

– Приехал за материалом, редактор послал. Решил, мне пойдет на пользу прошвырнуться и подышать деревенским воздухом. Чтобы сдуло паутину, как он выразился.

– О чем история, о засухе?

– Нет. Не совсем.

– Боже правый! Опять о стрельбе? Уже почти год прошел.

– Так в этом вся и соль: «Как справляется Риверсенд год спустя?» Что-то вроде биографической заметки, только не о персонаже, а о городе в целом. Выйдет как раз к годовщине.

– Сами придумали?

– Нет, мой редактор.

– Экий гений. И послал вас? Чтобы написать, как живется городу после трагедии?

– Ну да.

– Боже!

Вновь молчание. Женщина подперла рукой подбородок, вперив невидящий взгляд в книгу на столике. Вокруг глаз тонкие морщинки – она старше, чем казалось вначале. Лет двадцать пять, наверное. Все равно слишком молода для него.

Проходит еще несколько минут – немая сцена в книжном магазине. Встретившись взглядом, женщина произносит тихо, почти шепотом:

– Мартин, вы ведь понимаете, есть истории получше. Рассказать их было бы достойнее, чем упиваться болью скорбящего города.

– Какие же?

– Причины, почему священник открыл стрельбу.

– Мы вроде знаем, не так ли?

– Педофилия? Легко бросать голословные обвинения в адрес покойника. Я этим сказкам не верю! Не всякий церковнослужитель растлевает малолеток.

Не выдержав тяжелого взгляда, Мартин молча опускает глаза на чашку кофе.

– Дарси Дефо – ваш приятель? – продолжает наседать женщина.

– Ну, это было бы сильно сказано, однако он отличный журналист. Его статья отхватила Уокли[5], причем по праву.

– Он все наврал!

Мартин молчит в нерешительности. Такой разговор может завести куда угодно.

– Как вас зовут? – спрашивает он наконец.

– Мэндалай Блонд, для всех просто Мэнди.

– Мандалай? Ну и ну. Бирма, Киплинг…

– Мама постаралась. Ей нравилось, как оно звучит. Нравилась мысль свободно путешествовать по миру.

– И как она… путешествовала?

– Нет. Ни разу не покидала Австралию.

– Ладно, Мэнди. Байрон Свифт застрелил пятерых. Вот объясните мне: почему?

– Без понятия, но если выясните, история станет настоящей сенсацией, не так ли?

– Пожалуй. Раз вы не знаете, что им двигало, у кого спрашивать?

Она отвечает далеко не сразу. Мартин в смятении. Казалось бы, нашел в книжном убежище, и сам же все испортил. Что ей сказать? Извиниться или свести все к шутке? А может, поблагодарить за кофе и уйти?

Но Мандалай Блонд не обиделась.

– Мартин, – понижает она голос, подавшись к нему, – я хочу вам кое-что рассказать. Не для публикации и не для чужих ушей. Пусть это останется между нами. Согласны?

– Тема настолько щекотливая?

– Мне еще здесь жить, вот и все. Пишите о Байроне что угодно – мертвым безразлично, однако меня, пожалуйста, не впутывайте. Хорошо?

– Конечно. Так о чем речь?

Мэнди молчит, откинувшись на спинку кресла.

Какая тишина, думает Мартин. Темно и тихо. Только шуршит вентилятор, гудит его мотор, журчит вода в фонтанчике на прилавке, и размеренно дышит Мандалай Блонд.

Заглянув ему в глаза, она сглатывает.

– От Байрона Свифта веяло какой-то святостью. Словно он и впрямь был божьим человеком.

– Ваш божий человек убил пятерых.

– Я в курсе, была там. Ужасно. Некоторых жертв я знала. Знаю их вдов. Фрэн Ландерс моя подруга. Почему же в моем сердце нет ненависти? Почему то, что случилось, кажется неизбежным? Объясните, почему так? – Ее глаза умоляют, голос выдает внутреннее напряжение. – Почему?

– Что ж, Мэнди, рассказывайте. Я готов слушать.

– Вам нельзя обо всем этом писать. Чтобы обо мне – ни слова. Договорились?

– Конечно. Так о чем речь?

– Байрон спас меня. Я обязана ему жизнью. Он был хорошим человеком.

По ее лицу пробегает боль – словно рябь по глади пруда.

– Продолжайте.

– Мама умирала, сама я была беременна. Не впервые. Просто секс на одну ночь с одним придурком в Мельбурне, и вот как обернулось. Подумывала о самоубийстве: не видела для себя будущего, смысла бороться. Этот городишко, сама моя жизнь – все казалось таким дерьмовым… Байрон понял, каково мне. Он зашел в книжный, флиртовал и добродушно подшучивал, как обычно, и вдруг умолк. Просто замолчал. А потом посмотрел мне в глаза… Он понимал, и ему было не все равно. Затем ходил, уговаривал – неделю, месяц. Учил меня не прятаться от жизни, ценить ее. Отнесся ко мне с участием, симпатией. Он понимал чужую боль. Люди вроде него не совращают детей. Как можно… – В ее голосе звучит страсть и убежденность. – Вы в Бога верите? – спрашивает вдруг Мэнди.

– Нет, – качает головой Мартин.

– Вот и я нет. А в судьбу?

– Нет.

– А я не уверена. В карму?

– Мэнди, к чему вы клоните?

– Байрон часто захаживал к нам в магазин, покупал книги, заказывал кофе. Внимательный, обаятельный, а еще не такой, как все. Очень мне нравился, а мама вообще души не чаяла. Мог поговорить о книгах, истории, философии. Я так увлеклась… даже немного огорчилась, когда узнала, что он священник.

– Он тоже увлекся?

Да ею любой увлекся бы, думает Мартин.

На губах Мэнди мелькает улыбка.

– Конечно, нет. Я же была беременна.

– Но вам он нравился?

– Байрон всем нравился. Он был таким остроумным, таким харизматичным. Мама умирала, и тут в моей жизни появился он – молодой, энергичный и несломленный, полный надежд и веры в себя. А потом он стал для меня не просто знакомым, а другом, моим духовником и спасителем. Байрон выслушал меня и понял – понял, что я испытывала тогда. Никакого осуждения, никаких поучений. Бывая в городе, он всегда к нам заглядывал, всегда справлялся, как у нас дела. Перед смертью мамы в беллингтонской больнице он утешал нас обеих. Он был хорошим человеком… а потом и его не стало.

Снова тишина. На этот раз ее нарушает Мартин:

– А ребенок? Вы его сохранили?

– Разумеется. Лиам спит в подсобке. Как проснется, я вас познакомлю, если не успеете уйти.

– Я буду рад.

– Спасибо.

– Мэнди… – Мартин тщательно обдумывает слова, по крайней мере, пытается, зная, что правильных попросту не существует. – Я понимаю, что Байрон Свифт проявил к вам доброту. Вполне возможно, он был не так уж плох и способен на искренность. Однако это не умаляет его вины. И доброта к вам – еще не повод считать обвинения в его адрес голословными. Вы уж извините.

Она остается при своем мнении.

– Говорю же вам, Мартин, Байрон заглянул мне в душу! Он был хорошим человеком. Он понял, как мне плохо, и помог.

– Как же это примирить с тем, что он сделал? Погибло много людей.

– Знаю… не укладывается в голове. Да, Байрон убил, не отрицаю, я до сих пор сама не своя. Единственный приличный человек, что попался на моем пути… не считая мамы, и вдруг такие ужасы. Дело вот в чем: я верю, что он застрелил этих людей, так оно и было, но чувствую в этом какую-то извращенную правильность, пусть и не понимаю, почему он так поступил… Только не надо мне говорить о насилии над детьми! Меня саму ребенком третировали и били, подростком поливали грязью и лапали, взрослой подвергли остракизму, осудили и бросили на произвол судьбы. Я порядком настрадалась от жестоких дружков… считай, других у меня и не было. Самовлюбленные уроды, они думали только о себе. Папаша Лиама такой же фрукт. Мне хорошо знаком этот типаж, навидалась… Байрон был человеком совершенно другого склада, полной их противоположностью. Добрым и неравнодушным. Вот что меня смущает и бесит! И вот почему я не верю, что он дурно обращался с детьми. Он был добрым!

Ее лицо полно страсти, голос лихорадочно дрожит. Но… добрый массовый убийца? Мартин смотрит в штормовые зеленые глаза Мандалай Блонд, не зная, что сказать.

Глава 2. «Черный пес»

Мартин стоит на улице, словно очнувшись от сна. Книгу так и не купил, дорогу в гостиницу не спросил. И гугл-карты в мобильном не грузятся. Черт, сотовой связи вообще нет! Да уж, неожиданность. Будто на другую планету попал.

Раннее начало дня, долгая поездка и адское пекло вконец его измотали, в голове туман. Стало жарче, солнце за пределами магазинных навесов еще ослепительнее. Никакого движения, если не считать дрожащей дымки над раскаленной мостовой. Уже, наверное, градусов сорок, причем ни ветерка.

Он шагает на яркий свет. Трогает крышу машины – горячая, как сковорода. Что-то мелькает на краю видимости, он поворачивается – пусто. Хотя нет, посреди улицы замерла ящерка.

Подошел, посмотрел – короткохвостый сцинк, не шевелится, точно мертвый. Из трещин в асфальте сочится битум – может, лапы приклеились? Нет, сорвалась с места и метнулась под припаркованную машину, проворная от жары. Еще один звук – чей-то прерывистый кашель. Мартин снова оборачивается.

Под навесами на той стороне улицы плетется мужчина. Тот же самый, в сером пальто и с тем же коричневым бумажным пакетом. Подойти, что ли, поздороваться?

– Доброе утро!

Глухой? Сутулясь, плетется дальше, не замечая.

– Доброе утро! – повторяет Мартин громче.

Незнакомец, задрав голову, оглядывается, будто прислушиваясь к отдаленным раскатам грома.

– Что такое?

Серая с проседью борода, слезящиеся глаза.

– Доброе утро! – в третий раз повторяет Мартин.

– Не доброе и тем паче не утро. Что надо?

– Вы не подскажете, где гостиница?

– У нас нет гостиницы.

– Как же, есть! – Мартин это знает, потому что во время полета прочел газетные выдержки, в том числе ту статью Дефо, за которую ему дали премию. В ней он описывал местную пивную, называя ее сердцем города. – «Коммерсант».

– Закрылась полгода назад. Туда ей и дорога. Вон там. – Мужчина показывает рукой.

Мартин оборачивается на шоссе, по которому приехал в город. Как же он пропустил это здание? Та самая старая пивная, единственное двухэтажное строение главной улицы. Стоит на перекрестке, наружная реклама вся цела, панорамная веранда манит к себе – кажется, что закрыто на день, а не насовсем.

Мужчина сдвигает бумажный пакет, отвинчивает крышку с бутылки и делает глоток:

– Хочешь?

– Нет, спасибо. Не сейчас. Скажите, а еще где-нибудь в городе остановиться можно?

– Попробуй мотель. И лучше поторопись. Здесь так дерьмово идут дела – того и гляди тоже закроется.

– Как его найти?

Мужчина окидывает Мартина взглядом.

– С какой стороны ты приехал? Из Беллингтона? Дени?

– Нет, из Хея.

– Та еще поездочка. Что ж, тогда и ступай дальше. У знака «Стоп» свернешь направо. К Беллингтону, не к Дениликуину. Мотель справа, на окраине, метрах в двухстах.

– Спасибо. Премного благодарен.

– Благодарен? Ты че, янки хренов? Это они обычно так выражаются.

– Нет. Просто хотел сказать «спасибо».

– Ладно. Тогда проваливай.

Старый пьяница плетется дальше. Мартин щелкает его телефоном со спины.

Попасть в машину не так-то просто. Мартин смачивает пальцы слюной, чтобы дверная ручка обжигала не так сильно, и подпирает дверцу ногой, не давая захлопнуться. Внутри настоящая топка.

Он заводит двигатель, включает кондиционер, но тот лишь гоняет по салону горячий воздух. Запах ужасный – застарелая блевотина какого-то прошлого арендатора, выпаренная жарой из тканевых сидений. Пряжка ремня безопасности нагрелась – не притронуться. Мартин оборачивает руль уже высохшим полотенцем, чтобы хоть как-то за него взяться.

– Ну и пекло!

Он проезжает несколько сотен метров до мотеля и выходит на крытой парковке, посмеиваясь под нос: жизнь вроде налаживается. Делает телефоном пару снимков. Облезлая вывеска «Черный пес», рядом табличка «Места есть». А лучше всего знак «С животными нельзя».

Мартин смеется: прямо сокровище, и как только Дефо его пропустил? Видно, этот неженка не вылазил из пивной.

Даже в вестибюле нет спасения от жары. Где-то в глубине здания бубнит телевизор. На стойке администратора звонок, обычный дверной, приспособленный для здешних нужд. Мартин его нажимает. В направлении телевизора глухо тренькает.

Коротая время, он принимается листать буклеты с проволочной полки на кирпичной стене. Пицца, поездки по реке Муррей, винный заводик, цитрусовая ферма, планеры, картинг, еще один мотель, пансион с завтраком. Бассейн с водяными горками. Все в сорока минутах езды, в Беллингтоне, ниже по реке.

На стойке – горстка меню красным шрифтом: еда навынос. «„Сайгон“. Вьетнамские, тайские, китайские, индийские, австралийские блюда». «Боулинг-клуб „Риверсенд“». Мартин складывает одно меню и сует в карман. По крайней мере, голодная смерть здесь не грозит.

Принося с собой порыв прохладного воздуха и запах хлорки, из зеркальной двери выплывает краснощекая толстуха – крашеные светлые волосы до плеч, темные с проседью корни сильно отросли.

– Привет, милый. Хочешь снять номер?

– Да.

– Вздремнуть или переночевать?

– Нет, скорее всего, на трое-четверо суток.

Она удостаивает Мартина более долгим взглядом.

– Не вопрос. Сейчас гляну, что там у нас с заказами.

Женщина садится за допотопный компьютер. Мартин выглядывает из двери. На парковке стоит только его машина – и все.

– Вам повезло. Четверо суток, говорите?

– Да.

– Не вопрос. Деньги вперед. Если задержитесь, доплата по дням.

Мартин передает ей кредитную карту компании «Фэрфакс»[6]. Женщина переводит взгляд с нее на Мартина, сопоставляя одно с другим.

– Вы из «Эйдж»?

– Из «Сидней морнинг геральд».

– Не вопрос, – бормочет она и проводит картой через терминал. – Ладно, милый. Тебе в шестой. Вот ключ. Подожди чуток, сейчас принесу молока. Включи холодильник, как заселишься, и не забывай выключать перед уходом свет и кондиционер. Счета за электричество просто грабительские.

– Спасибо. У вас есть вай-фай?

– Нет.

– Сотовой связи тоже нет?

– Была до выборов, теперь антенна сломалась. Остается надеяться, что к следующим выборам починят. – Ее улыбку иначе как язвительной не назовешь. – У тебя в номере есть городской телефон. Когда я последний раз проверяла, работал. Что-нибудь еще?

– Угу. Название вашего мотеля. Оно странноватое, не находите?

– Сорок лет назад было нормальным. С какой стати мы должны его менять, если какой-то кучке неудачников[7] понравилось, как оно звучит?

* * *

Номер совсем никакой. После статьи Дефо Мартин предвкушал, как поселится в пивной: пиво с местными, поток информации от словоохотливого персонала, бифштексы с овощами у стойки и короткий подъем по лестнице спать. Туалет там, скорее всего, общий, зато у старого здания есть характер, оно полно историй, не сравнить с утилитарной банальностью этой собачьей конуры: флюоресцентная лампа без плафона, провисшая кровать с бурым покрывалом, химический душок освежителя, кряхтящий бар-холодильник и гудящий кондиционер. На прикроватном столике – допотопный телефон и часы. Лучше, чем спать в машине, хотя и ненамного.

Мартин звонит в новостной отдел, сообщает номер мотеля и предупреждает, что сотовой связи в городе нет.

Он раздевается, проходит в ванную, смывает дохлых мух, скопившихся в унитазе, справляет нужду, снова смывает. Затем из крана над раковиной наливает воды в стакан. Та пахнет хлоркой, вкус отдает речной тиной. Не утруждаясь краном с горячей водой, Мартин включает душ и, поморщившись от слабого напора, шагает под струи. Вскоре холод перестает ощущаться. Мартин подносит к лицу разбухшие, сморщенные от воды ладони – как у утопленника. С каких пор собственные руки стали казаться чужими?

Телу стало прохладней, номер, хоть и неохотно, тоже охлаждается. Вытершись полотенцем, Мартин ложится в постель и накрывается простыней. Надо отдохнуть. День выдался долгий: раннее пробуждение, полет, поездка, жара. Адская жара.

Когда он просыпается, в комнате уже сумрачно. Одевшись, он снова отпивает противной воды, смотрит на часы: двадцать минут восьмого.

Снаружи, за мотелем, в январском небе все еще висит над горизонтом огромный оранжевый диск солнца. Оставив машину на парковке, Мартин идет пешком. И впрямь самая окраина – между мотелем и пустыми загонами для скота только допотопная станция техобслуживания. Через дорогу – железнодорожная линия и несколько высоких зернохранилищ, позолоченных лучами заката.

Мартин щелкает фото. А вот заброшенная автозаправка и въезд в город, отмеченный обязательными знаками: «Риверсенд» – написано на одном; «Население 800 человек» – на другом; «Введена экономия воды пятого уровня»[8] – на третьем.

Мартин забирается на низкую, не более метра, насыпь, поворачивается спиной к заходящему солнцу и делает телефоном еще один снимок, взяв в кадр знаки, заброшенную автозаправку и зернохранилища.

Интересно, как давно городок насчитывал целых восемьсот жителей, и сколько их теперь?

Он идет назад в Риверсенд. Час поздний, но даже сейчас спина ощущает мощь солнца. Вокруг заброшенные дома и дома жилые, одни с погибшими от жары садами и другие, кичащиеся буйной от полива листвой.

Пройдя мимо зеленого ангара из рифленого железа – добровольческой пожарной бригады, – Мартин останавливается у перекрестка с Хей-роуд, полной магазинчиков, спрятавшихся под общими навесами. Еще одна фотография.

Он продолжает двигаться на восток по шоссе. Вот заброшенный супермаркет, на дверях до сих пор выгоревшие растяжки с объявлением о ликвидации и суперскидках. Дальше автозаправочная станция «Шелл», владелец которой дружелюбно машет рукой, закрываясь на ночь. Парк с зеленым газоном и очередными знаками: «Только артезианская вода», круглая беседка и площадка с туалетами для автомобилистов – все расположено ниже высокого берега водохранилища. Еще дальше – очередной мост через реку, на этот раз двухполосный и бетонный.

Мартин мысленно представляет себе карту Риверсенда: Т-образный перекресток расположен вплотную к изгибу реки, водохранилище прилегает с севера и востока. Хорошо спланировано. Здесь, на обширной и безликой равнине, это придает Риверсенду некую продуманность и самодостаточность.

У моста Мартин взбирается на высокий берег реки и находит протоптанную тропку. Оглядывается на шоссе, вытирает пот со лба. Горизонт теряется в мареве и пылевой дымке, но кажется, что кривизна земного шара все равно заметна, словно с мыса, обращенного к морю. По мосту на запад с грохотом проезжает грузовик. Солнце уже садится, сердитое и оранжевое от пыли. Мартин смотрит вслед машине, которая сначала становится зыбким видением, а потом и вовсе исчезает в мареве.

Он движется по вершине насыпи вдоль водохранилища. Сквозь эвкалипты проглядывает речное русло, выстеленное растресканной глиной. На первый взгляд деревья здоровы, однако вот и мертвый ствол, такой же крепкий, как соседние, только без листвы. Над головой пролетает стая какаду, их сиплым крикам в сумраке вторят другие птицы и прочая живность.

Тропинка приводит к повороту в речном русле. Впереди на холме – здание из желтого кирпича: боулинг-клуб «Риверсенд». Сияют зеркальные окна над металлической террасой – словно круизный лайнер, забытый на берегу отливом.

Внутри прохладно. На стойке разложены бланки на временное членство, стоит табличка с инструкцией. Заполнив бланк, Мартин отрывает гостевой билет.

Главный зал просторный, длинные окна смотрят на излучину реки, деревья на берегу почти неразличимы в темноте из-за яркого света внутри. Кое-где стоят столы и кресла, но нет ни одного посетителя. Ни одной живой души. Только кричаще-ярко вспыхивают огоньки на покерных машинах позади низкой перегородки в дальнем конце.

За длинной стойкой бармен читает книгу. Услышав шаги Мартина, вскидывает голову.

– Салют! Пива?

– Спасибо. Что у вас есть на разлив?

– Вот эти два.

Мартин заказывает бокал «Карлтон драфт»[9] и предлагает бармену составить компанию.

– Нет, спасибо. – Тот нацеживает пива. – Ты журналюга?

– Точно. Смотрю, слух уже пошел.

– Сельские городки, что с них взять!

На вид бармену слегка за шестьдесят, лицо красное от пивных возлияний и беспощадного солнца, седые волосы зализаны назад маслом. Руки большие, в печеночных пятнах. Мартину они нравятся.

– Приехал писать о стрельбе?

– Точно.

– Ну, тогда удачи. По-моему, о ней уже написано все, что только можно.

– Не исключено.

Бармен принимает деньги и кладет в кассу.

– У вас случайно нет вай-фая? – спрашивает Мартин.

– Конечно, есть. По крайней мере, теоретически.

– В смысле?

– То работает, то нет. А когда работает, поступает в час по чайной ложке, как дотация пострадавшим от засухи. Впрочем, ты попробуй. Больше здесь никого нет, так что канал весь твой.

– Какой у вас пароль? – улыбается Мартин.

– Заводь. Остался с тех времен, когда она у нас была.

Мартин успешно залогинивается с телефона, но имейлы не загружаются. Только колесико на экране крутится. Висюк. Сдавшись, он сует телефон в карман.

– Кажется, я понимаю, о чем вы.

Конечно, стоило бы спросить об убийствах, как чувствуют себя горожане, однако что-то внутри противится, и он лишь интересуется, почему в клубе никого нет.

– Приятель, сегодня вечер понедельника. У кого по понедельникам есть деньги на выпивку?

– Тогда почему вы открыты?

– Потому что либо мы открыты, либо закрыты. А тут и так слишком много всего позакрывалось.

– Но вам на жалование хотя бы денег хватает?

– Нет. По большей части мы, то бишь члены правления, работаем на волонтерских началах. У нас есть график.

– Впечатляет. В большом городе такого не увидишь.

– Только поэтому мы до сих пор открыты, а пивная – нет. Никто не работает в кабаках забесплатно.

– Все равно жалко, что ее не стало.

– Тут ты прав. Тамошний владелец был довольно приличным малым… для чужака. Спонсировал местную футбольную команду, закупал у наших фермеров продукцию для своего бистро. Впрочем, ему это не помогло, все равно вылетел из бизнеса. К слову о бистро, перекусить не желаешь?

– Неплохо бы. Что у вас есть?

– Здесь ничего. Но сзади закусочная Томми, «Сайгон» называется, и выбор там ничуть не хуже, чем в Сиднее и Мельбурне. Поторопись, заказы принимают до восьми.

Мартин сверяется с часами: без пяти восемь.

– Спасибо.

Он делает большой глоток пива.

– Я бы разрешил тебе поесть здесь, но самому надо закрываться. По вечерам вроде нынешнего наши единственные клиенты – те, кто заскакивает сюда пропустить кружечку пива, пока им в закусочной упаковывают заказ. Мы работаем каждый вечер, кроме воскресенья. И в обеденное время все дни, за исключением понедельника. Может, какую-нибудь выпивку навынос?

Мартин представляет, как в одиночку нажирается у себя в номере.

– Нет, спасибо. – Допив пиво, он благодарит бармена-добровольца и, протянув руку, представляется: – Мартин.

– Эррол. Эррол Райдинг.

Бармен пожимает ему руку своей внушительной лапищей.

Эррол[10], думает Мартин. Так вот где они все попрятались, эрролы эти.

Он пытается вытянуться в темноте и не может – ноги не выпрямляются. Ужас замкнутого пространства заволакивает удушливой пеленой. Мартин опасливо тянет руки, уже зная, на какую преграду наткнутся пальцы. Сталь – неподатливая, безжалостная, неумолимая. Страх захлестывает шею удавкой, надо затаить дыхание, чтобы себя не выдать. Что там за шум – шаги? Убьют или выпустят на свободу? Еще шум – далекая канонада, взрывы. Вытягиваться больше не хочется, наоборот – свернуться в позу зародыша и заткнуть уши, чтобы не слышать по-ишачьи отрывистое тявканье «калаша». Все равно шум – грохот, металлический лязг. Убрав ладони от ушей, он прислушивается с надеждой и страхом. Танк? Откуда здесь танк? Урчание двигателя, лязг шестерен… Похоже, танк рядом. Израильтяне? Начали вторжение, пришли его спасти? Знают ли они, где искать? Найдут или просто переедут танком, не подозревая о его существовании, и раздавят вместе с его стальной тюрьмой? Может, закричать? Нет, не стоит. Солдаты не услышат, а те, другие, могут. Что это за рев? Все громче и громче. Ф-16? Один снаряд, одна бомба, и от него ничего не останется, никто никогда не узнает, что с ним стало. Рев нарастает, он все ближе и ближе. О чем только эти пилоты думают, зачем так низко? Оглушительный лязг…

Мартин просыпается, впившись пальцами в одеяло и судорожно хватая воздух. Сквозь тонкие шторы мотеля «Черный пес» пробивается свет фар, тяжелый грузовик с ревом несется по шоссе на восток.

– Твою мать!

Рев двигателя умолкает вдали, остается лишь почти танковый лязг кондиционера.

– Твою мать! – повторяет Мартин, выпутываясь из одеяла и включая светильник.

На часах возле кровати – без четверти четыре утра. Он садится в постели и выпивает стакан смердящей воды, но соленая сухость от фастфуда из закусочной не проходит. Пожалуй, стоило-таки захватить выпивку. Может, слазить в сумку за таблетками? Нет, хватит с него кошмаров, лучше уж дождаться рассвета.

Глава 3. Кровавое воскресенье

Покинув мотель затемно, когда воздух прохладен и небо еще тусклое, Мартин бредет по пустынным улицам к эпицентру трагедии. У церкви Святого Иакова сквозь кроны прибрежных эвкалиптов уже пробиваются золотые стрелы первых рассветных лучей.

Он здесь никогда не был, однако здание выглядит узнаваемо: красный кирпич, рифленая жестяная кровля, полдесятка ступеней поднимаются в прямоугольное святилище, о предназначении которого легко догадаться по арочному портику, наклону кровли и форме окон, а крест на крыше развеивает последние сомнения. Сбоку простая колокольня: две бетонные колонны, колокол и веревка. Черные буквы на белой табличке: «Храм Св. Иакова. Службы по первым и третьим воскресеньям месяца с одиннадцати утра». Церковь стоит на отшибе и смотрится аскетично – ни стены вокруг, ни кладбища, ни тени деревьев.

Потрескавшийся бетон дорожки, ступени. Ни намека на прошлогодние события: ни мемориальной доски, ни самодельных крестов, ни увядших букетов.

Почему? Ведь это самое драматичное событие в городской истории! Ничего для жертв, ничего для убитых горем родных и близких. Возможно, просто рано, переживания еще слишком болезненны… или город опасается праздных зевак и охотников за сувенирами? Хочет стереть стрельбу из общей памяти и сделать вид, что ее никогда не было?

На крыльце ни пятен, ни выбоин. Солнце стерилизовало место кровопролития, выбелив бетон. Трава по сторонам дорожки мертвая, высохшая. Может, внутри найдутся хоть какие-то следы переживаний горожан? Увы, дверь заперта. Остается лишь обойти здание в поисках зацепок, но смотреть попросту не на что. Святой Иаков ничего не выдает пытливому взгляду, не уступает журналистскому любопытству.

Мартин щелкает несколько снимков, хотя знает, что никогда на них даже не взглянет.

Хорошо бы кофе. Интересно, во сколько открывается книжный магазин? Сейчас половина седьмого – пожалуй, рановато.

Он движется по Сомерсет-стрит на юг, церковь справа, школа – слева. Поворот, за дощатым забором виднеется тыльный фасад мотеля. Теперь мимо полицейского участка и обратно на Хей-роуд, главную улицу городка. В центре перекрестка на постаменте статуя в натуральную величину: солдат в форме времен Первой мировой – сапоги, гамаши, широкополая шляпа – стоит в позе «вольно», опершись на винтовку. Задрав голову, Мартин смотрит в мертвые бронзовые глаза. На белых мраморных табличках – списки горожан, погибших за свою страну: англо-бурская война, обе мировые, Корея и Вьетнам. Он снова переводит взгляд на лицо бронзового солдата. Городу не в новинку травмы и травмированные, но, вероятно, проще увековечить войну, чем массовое убийство. У войны хотя бы есть цель – по крайней мере, так говорят вдовам.

С шоссе на Хай-стрит сворачивает пикап. Водитель в жесте, известном по всему миру, поднимает палец, и Мартин с неловкостью отвечает тем же. Машина едет дальше, направляясь к мосту из города.

Утро вторника – комиссионка Матильды как раз открыта по вторникам и четвергам. Интересно, остальной бизнес такой же – еле держится на плаву, наскребая скудный доход за пару часов в неделю за счет горожан и фермеров? Город занял оборону против засухи и экономического спада. Если так, нужно использовать эти часы, чтобы познакомиться с людьми, когда те выходят из дома, узнать, чем они живут и дышат, понять, сколько жизни осталось в Риверсенде.

Мартин переходит дорогу к банку. Открыто с утра по вторникам и четвергам, как и следовало ожидать. Точно так же обстоит дело с галантерейным наискосок, а вот свежевыкрашенная гостиница «Коммерсант» закрыта вне зависимости от дня недели. Универсам Ландерса рядом с пивной, ближе к мосту. Работает семь дней в неделю. Мартин делает мысленную пометку: Крейг Ландерс был одним из убитых во время стрельбы. Кто теперь управляет магазином – его вдова? Мандалай упоминала ее имя, Фрэн, и сказала, что они подруги.

На мгновение в мысли вторгается звук: что-то вроде раската далекого грома. Мартин ищет на небе подтверждение, однако там ни облачка, не говоря уже о грозовых тучах.

И снова гром, теперь он не умолкает, приближается. Со стороны шоссе на Хей-роуд появляется четверка мотоциклистов – едут по двое в ряд, лица мрачные. Стальные кони фыркают, отраженный от зданий звук отдается в груди. Мотоциклисты усаты и бородаты, в матовых черных шлемах и темных очках. Косухи не надели, только тонкие джинсовые безрукавки того же цвета. «Жнецы» – на спинах силуэт зловещего жнеца с косой. Татуированные руки бугрятся мускулами, лица надменны.

Байкеры пролетают мимо, не удостоив Мартина вниманием. Он щелкает телефоном фото, затем еще, после чего мотоциклисты исчезают в направлении моста. Спустя минуты две гром стихает, и Риверсенд опять впадает в апатичную дрему.

Еще одна машина проезжает лишь через полчаса. Со стороны шоссе сворачивает красный микроавтобус, минует бронзового солдата и паркуется возле универсама. Из машины выходит женщина, поднимает заднюю дверь и достает тощую пачку газет. Примерно ровесница, темноволосая и миловидная.

– Помочь? – предлагает Мартин.

– О да! – отвечает она.

Он забирается в конец микроавтобуса и вытаскивает поддон с десятком буханок, завернутых в коричневатую бумагу. Еще теплые, с восхитительным ароматом. Проследовав за ней в магазин, Мартин ставит поддон на прилавок.

– Спасибо! – Женщина вроде как хочет что-то добавить, но прикусывает язык, и ее кокетливая улыбка сменяется кислой гримасой. – Вы ведь журналист?

– Угадали.

– Хоть не тот паршивец Дефо?

– Нет. Меня зовут Мартин Скарсден. А вы миссис Ландерс? Фрэн, не так ли?

– Да, но мне совершенно нечего вам сказать. Вам и всей вашей братии.

– Ясно. Что так?

– Не притворяйтесь тупицей. А теперь, пожалуйста, уходите. Ну, если не хотите что-то купить.

– Что ж, намек понят. – Мартин поворачивается к двери, однако внезапно меняет решение. – К слову, вода в бутылках у вас есть?

– В конце вон того прохода. За дюжину скидка.

В конце прохода высится штабель бутылок с минеральной водой, по шесть штук в целлофане. Мартин берет две упаковки: по одной в каждую руку. У прилавка он добавляет буханку хлеба.

– Готово, – говорит он вдове, которая разрезает бечевку, стягивающую газетную пачку. – Я, право, не хотел навязываться…

– Хорошо, вот и не навязывайтесь. И так достаточно нам навредили.

Смолчав, Мартин берет две мельбурнские газеты, «Геральд сан» и «Эйдж», добавляет к ним «Беллингтон уикли крайер», расплачивается и выходит на улицу. «Лейбористы жульничают», – кричит со своих страниц «Геральд сан», «Новая волна ледовой эпидемии»[11], – бьет тревогу «Эйдж», «Засуха усиливается», – стенает «Крайер». Отчаянно хочется достать из упаковки бутылку, но Мартин понимает – стоит разорвать целлофан, как их станет практически невозможно нести, и направляется к «Черному псу». По дороге дергает дверь «Оазиса». Увы, книжный с его кофемашиной еще не работает.

В четверть десятого, подкрепив силы хлебом, бутилированной водой и растворимым кофе на устеленной сигаретными бычками парковке мотеля, Мартин отправляется в полицейский участок. Здание переделано, а не построено специально, отмечает он. Этакая солидного вида штучка из красного кирпича под крышей из новенькой серой жести, несколько затмеваемая своим огромным сине-белым указателем на углу Глостер-роуд и Сомерсет-стрит, рядом с банком и напротив школы.

Здесь предстоит взять единственное интервью, которое удалось организовать, позвонив по мобильнику вчера утром из Уогги-Уогги. За стойкой констебль Робби Хаус-Джонс. После той стрельбы его восхваляют как героя, однако со своими малоубедительными усами и прыщеватым лицом констебль больше смахивает на мальчишку-подростка.

– Констебль Хаус-Джонс? – Мартин протягивает руку. – Я Мартин Скарсден.

– Доброе утро, Мартин, – отвечает молодой полицейский неожиданным баритоном. – Проходите.

– Спасибо.

Мартин идет за худощавым юнцом по офису и осматривается. Обстановка проста: стол, три серых шкафчика с папками, сейф. Подробная карта округа на стене. Горшок с засохшим цветком на подоконнике. Хаус-Джонс усаживается за стол. Мартин выбирает один из трех стульев перед ним.

– Большое спасибо, что согласились меня принять, – начинает Мартин, решив опустить обычный обмен банальностями. – В целях точности я бы хотел записывать интервью, если не возражаете. Но если в какой-то момент понадобится выключить диктофон, просто дайте знать.

– Хорошо. Пока мы не начали, может, просветите, зачем вы приехали? Знаю, вы вчера объясняли, но я слушал не очень внимательно. По правде говоря, просто из вежливости делал вид. Думал, на интервью не дадут разрешения.

– Ясно. И что изменилось?

– Мой сержант в Беллингтоне. Он меня настоятельно попросил.

– Что ж, поблагодарю его, если увижу. Идея очерка – не копаться в трагедии у церкви Святого Иакова как таковой, пусть она и используется в качестве отправной точки. Идея – написать о том, как живется городу год спустя.

Слушая Мартина, констебль блуждает взглядом по комнате и наконец останавливается на окне.

– Понятно, – все так же глядя в окно, отвечает полицейский. – Ладно, валяйте. – Он переводит взгляд на Мартина. В нем нет ни тени иронии.

– Хорошо. Как я уже говорил, упор на убийства делать не будем, но разумно было бы с них начать. Вы впервые разговариваете с прессой на эту тему, я правильно догадался?

– Если имеется в виду столичная, то да. Чуть раньше «Крайер» уже напечатал парочку моих цитат.

– Что ж, давайте начнем. – Мартин включает телефон на запись и кладет на стол. – Не обрисуете вкратце, что происходило в то утро? Где вы были, что случилось потом и так далее.

– Конечно. Как вы уже наверняка знаете, все произошло воскресным утром. Я в тот день не дежурил, просто подскочил на работу, чтобы разобраться с кое-какими делами перед церковной службой.

– В церкви Святого Иакова?

– Да. Я был здесь, сидел за столом. Утро выдалось теплое, но не такая жарища, как сегодня, так что окно было открыто. Совершенно обычный день. Время близилось к одиннадцати, я как раз закруглялся с делами. Не хотел опаздывать на богослужение. И тут раздалось что-то вроде выстрела, затем снова, однако я не придал значения. Может, двигатель в машине или детишки с петардами забавляются, всякое бывает. Потом донесся крик, мужской крик, и еще два выстрела. Тогда-то до меня и дошло. Я был без формы, но достал из шкафчика пистолет и вышел на улицу. Последовали еще два выстрела, один за другим. Прогудела машина, снова послышались крики – все со стороны церкви. Кто-то бежал к школьному двору, в мою сторону. Раздался еще один выстрел, и тот человек упал. По правде сказать, я не знал, что делать. Все казалось ненастоящим, просто дурдом какой-то.

Я вернулся сюда, позвонил домой сержанту Уокеру в Беллингтон и предупредил его. Затем надел бронежилет, вышел и по Сомерсет-стрит подбежал к упавшему телу. Это был Крейг Ландерс. Мертвый. Один выстрел в шею – и готово. Натекло много крови. Очень много. Я ничего больше не видел, никого не слышал. Крики заглохли. Наступила гробовая тишина. На Сомерсет возле церкви стояла машина, и еще несколько неподалеку, под деревьями на Темза-стрит. Я понятия не имел, сколько там людей. Между мной и церковью не было никакого укрытия. Чувствовал себя как на ладони. Подумывал сбегать обратно в участок, взять машину, но тут грохнул еще один выстрел. Вот я и пошел к церкви.

Подбежал к заднему фасаду и спрятался за ним, а потом вдоль боковой стены прокрался вперед. Когда выглянул из-за угла церкви, увидел тела. Трое на лужайке, еще одного убило через лобовое стекло машины. Все мертвые – к бабке не ходи. А на ступеньках церкви сидел священник, преподобный Свифт. Совершенно неподвижно, упер в землю приклад винтовки и смотрел в одну точку. Я вышел из-за угла, держа его под прицелом. Свифт повернулся ко мне, но больше никаких действий не предпринял. Я велел ему бросить винтовку и поднять руки. Он не шелохнулся. Я прошел на несколько шагов вперед. Пусть только попробует поднять винтовку, пристрелю не раздумывая, решил я. Чем ближе к нему – тем больше шансов попасть.

Полицейский рассказывает без эмоций, все время глядя на собеседника.

– Преподобный что-нибудь говорил? – интересуется Мартин.

– Да. Сказал: «Доброе утро, Робби. Я все гадал, когда же ты сюда доберешься».

– Вы были знакомы?

– Да, мы дружили.

– Вот как?

– Да.

– Ладно, а дальше что?

– Я приблизился на несколько шагов. А потом… как завертелось. Мимо церкви, по Темза-стрит, проехала машина. Я старался не обращать на нее внимания, но все же отвлекся. Не успел опомниться, как оказался на прицеле у Свифта. Он улыбался. Я хорошо запомнил ту улыбку. Спокойная такая. А потом он выстрелил, и я выстрелил. Зажмурился и дважды нажал на курок, а затем открыл глаза и нажал еще дважды. Свифт лежал на земле, в крови. Винтовка из руки выпала. Я подошел и отфутболил ее в сторону. Он там на ступеньках вроде как согнулся пополам. Я дважды попал ему в грудь. Не знал, что делать. Да и что я мог сделать? Просто держал его за руку, пока он умирал. Умирал с улыбкой на губах.

В маленьком офисе повисает тишина. Полицейский с напряженным видом смотрит в окно, на юном лбу пролегла тонкая морщинка. Мартин не торопится разрывать молчание. Он не ожидал такой откровенности.

– Констебль Хаус-Джонс, вы еще кому-нибудь рассказывали об этих событиях?

– Разумеется. Трем следователям и в офисе коронера.

– В смысле, другим журналистам или публично?

– Оно и так все выяснится в ходе судебного дознания. Месяца два осталось. Сержант Уокер предложил рассказать вам, но поставил условие – касаться только неоспоримых фактов.

– Значит, вы не разговаривали с моими коллегами? С Дарси Дефо?

– Нет.

– Ясно. В день стрельбы… что произошло дальше?

– Дальше? Ну, я какое-то время пробыл один. Наверное, люди еще прятались. Я зашел в ризницу и позвонил в Беллингтон по церковному телефону. Один звонок – моему сержанту, второй – в больницу. Затем вышел наружу и осмотрел тела. Постепенно из-за деревьев и машин появились люди. Мы уже ничего не могли сделать. Погибли пятеро, все от выстрела в голову, если не считать Джерри Торлини. Тот сидел в машине и получил свинец и в голову, и в грудь.

– Который выстрел его убил?

– Тот, что был первым. Обе раны смертельные.

– Кстати, а погибшие… они все здешние?

– Более или менее. Крейг Ландерс заправлял нашим универмагом. Альф и Том Ньюкирки владели смежными фермами сразу за Риверсендом. У Джерри Торлини был фруктовый магазин в Беллингтоне и орошаемый сад на берегу Мюррея. Хорас Гровнер был торговым представителем и жил в Беллингтоне. То есть все либо отсюда, либо из Беллингтона.

– Все примерные прихожане?

– Похоже, мистер Скарсден, вас повело в сторону. Вы расследуете стрельбу или пишете о Риверсенде?

– Извините. Очень уж любопытно… Объясните вот что: вы говорили, что считали священника, преподобного Свифта, своим другом. Как же так?

– Это важно?

– Думаю, да. Я пишу о том, как та стрельба сказалась на городе. В числе прочего меня интересует отношение к виновнику.

– Ну, раз вы просите. Не вижу, какое это имеет отношение к делу, но здесь журналист вы. Да, можно сказать, мы дружили. Я считал Байрона Свифта хорошим человеком. Более того, особенным. Он приезжал сюда раз в две недели, ради службы, но, когда я пожаловался на свои проблемы с кое-кем из местных шалопаев, помог открыть здесь детско-юношеский центр. Мы вели там дела вместе. Байрон подъезжал вечером по четвергам, а потом стал наведываться и по вторникам. Мы устроили свой центр в одном из разборных домиков на территории школы – в том, что когда-то пострадал от вандализма. Починили его, устраивали спортивные мероприятия: футбол и крикет. Бывало, Байрон возил детишек на речку, к плотине, когда там еще была вода. Меня мальчишки и девчонки почти не замечали, в их глазах я всего лишь городской коп, а Байрон стал для них центром вселенной. Этот человек буквально излучал обаяние, ребята были готовы есть у него из рук. Иногда он ругался, курил, отпускал пошлые шуточки. Им нравилось. Они считали Байрона клевым.

– А вы?

На губах полицейского мелькает сардоническая улыбка.

– Пожалуй, и я считал. Затерянный на равнине городишко вроде нашего немногое может предложить детям. Родителям не до них, денег нет, и жарко, как в аду. Вот им и становится скучно, а когда скучно, они начинают бедокурить. Дразнятся, ищут драк. Те, кто постарше, бычат малолеток. А затем появился Байрон и все изменил. Он был… даже не знаю… кем-то вроде Гамельнского крысолова[12]. Ребята следовали за ним повсюду.

– Впечатляет. Но вы знаете, что писали о нем после смерти… говорят, он приставал к кому-то из своих подопечных. Что скажете?

– Простите, это предмет нынешнего полицейского расследования. Я не уполномочен давать комментарии.

– Ясно. Возможно, вас не затруднит ответить… водились ли за ним странности?

Робби задумывается.

– Нет. Никогда ничего такого не видел и не слышал. С другой стороны, я полицейский офицер. Вряд ли он стал бы со мной откровенничать. Скорее, видел во мне идеальное прикрытие.

– Вас это задевает?

– Конечно.

– Вы сказали, что Байрон был вашим другом. Что он вам нравился. Изменилось ли ваше отношение?

– Я его ненавижу. Забудьте о растлении детей, оно тут ни при чем. Свифт убил пятерых неповинных и вынудил меня убить его. Он разрушил семьи и вырвал клок мяса из сердца респектабельного городка. Предложил надежду и снова ее отобрал. Стал кумиром молодежи, а затем показал ей ужасный пример! Название нашего городка – теперь синоним кровавой бойни. Мы словно цирк уродцев для всей Риверайны. Это клеймо останется с нами навсегда. Я даже близко не могу передать, как ненавижу этого мерзавца!

Покинув через полчаса полицейский участок, Мартин знал, что заполучил сенсационнейший материал – ужасный, захватывающий, в самый раз для главных страниц. Он уже представляет себе красный штамп «эксклюзивно»: герой-полицейский разоткровенничался в первый раз, его душераздирающие воспоминания о том, как он смотрел смерти в глаза, как застрелил друга, как держал его за руку, пока тот умирал. «Просто дурдом какой-то». Это вдохнет новую жизнь во всю сагу, воспламенит воображение публики.

Мартин оборачивается на полицейский участок, радуясь азарту, который почувствовал после интервью. Непонятно, почему констебль согласился поговорить и рассказал все это именно ему, и точно так же непонятно, почему беллингтонский начальник Робби дал свое добро. Но хорошо, что так вышло. Теперь он всем покажет, чего стоит! Макс будет гордиться.

Глава 4. Призраки

Мартин решает еще раз взглянуть на церковь, пройтись по следам констебля, однако сперва утолить более насущную потребность в кофе. Половина одиннадцатого, чашечка не повредила бы, но на двери «Оазиса» висит табличка с надписью «Щасвирнус»[13] и рисунком: Винни-Пух и Пятачок. Может, на автозаправке или в боулинг-клубе найдется что-нибудь мало-мальски сносное? Или вернуться в «Черный пес», намешать растворимого с молоком и выпить еще воды? Нет, лучше перетерпеть.

По другой стороне улицы плетется все тот же тип. Температура за тридцать, и это не предел, все идет к повтору вчерашнего пекла, а старый знакомый в том же сером пальто, как видно, пришитом к телу иголкой хирурга.

В банке напротив пивной женщина снимает деньги в автомате, к универмагу из машины направилась пара, чтобы сделать покупки до того, как начнется самая жара. Между тем мужчина в пальто как сквозь землю провалился. Странно. Сел в машину?

На улице пара пустых автомобилей и ни следа старика. Комиссионка открыта, на тротуаре вешалка с одеждой.

Мартин входит и осматривается. За столом старушка решает кроссворд. Кивнула и вновь уткнулась в газету. Магазинчик маленький. Пахнет антимолью и застарелым потом, вокруг вешалки с поношенной одеждой, надоевшие игрушки и кухонная утварь в сколах. Книг, правда, нет, как и мужчины в пальто.

– Спасибо, – бросает Мартин и направляется к двери.

– Девять букв, место между небом и адом, – спрашивает женщина, не поднимая головы.

– Чистилище.

Старушка хмыкает и вписывает слово.

На улице Мартин вновь озадаченно озирается. Куда же подевался старый хрен? Сразу за парикмахерской заброшенное здание: цепь и замок на двери не тронуты. Чуть дальше на тротуаре щит риелтора: объявление, что открыто. Проверить у нее? Только вряд ли старик может себе позволить сделки с недвижимостью. А это что? Между заброшенным магазином и конторой риелтора бежит узкая улочка меньше метра шириной. Бинго! Впрочем, какая разница. Лучше разговорить ту, с кроссвордом: «Как дела? Наверное, сдают на комиссию больше, чем покупают? Уезжают из города, избавляются от барахла?» Или побеседовать с риелторшей: «Банки все чаще отбирают недвижимость? Как думаете, почему люди не в состоянии выплатить ипотеку? Виновата засуха или та кровавая бойня?» Впрочем, времени на выяснение полно. Все-таки констебль Робби Хаус-Джонс уже записан на телефон и тем самым сохранился для вечности, а остальное – не более чем колоритные штришки.

Улочка бежит между двумя зданиями, с каждой стороны по кирпичной стене. Всюду разбросаны газеты и пластиковые мешки, воняет кошачьей мочой. Куда бы поставить ногу? Дальний конец, похоже, перегорожен листом рифленой жести. Слева – зарешеченное окошко, забранное стеклом с морозным узором. Скорее всего, за ним у риелторши туалет. Дальше утопленная в стену деревянная дверь с облупившейся красной краской. Толкнуть?

Дверь с жалобным скрипом отворяется. Комната за ней словно явилась из другого времени. После ослепительно яркой Хей-стрит здесь темно, свет поступает через заколоченное окно: одна из досок оторвана. В потолке несколько прорех, через одну падает пук солнечных лучей, подсвечивая облачко медленно кружащейся пыли. Просторная комната: широкие покоробленные половицы, два стола, несколько стульев, пара скамей у дальней стены. Столы и стулья из ДСП: дешевая мебель, изготовленная многие десятки лет назад, в середине прошлого века. На табурете за прилавком или, возможно, барной стойкой сидит спиной ко входу тот самый старик в пальто. Перед ним коричневатый бумажный пакет, из которого торчит горлышко откупоренной бутылки.

– Доброе утро, – здоровается Мартин.

– А, Хемингуэй, это ты, – равнодушно бросает мужчина и отворачивается.

Мартин подходит к стойке. Рядом с мужчиной еще один табурет. На столе два стаканчика, до половины наполненные чем-то темным и вязким. Старик держится за один. Больше никого. Мартин садится рядом.

– Что ж. – Старый забулдыга с усмешкой отрывается от созерцания напитка. – На сей раз ты почти прав.

– Как это?

– Время утреннее.

– С кем вы пьете? – любопытствует Мартин.

– Ни с кем. С тобой. С призраками. Какая разница?

– Наверное, никакой. Что это за место?

Мужчина оглядывается, словно только сейчас осознав, где сидит.

– А это, друг мой, риверсендский винный салун.

– Похоже, он знавал лучшие дни.

– Как и мы все.

Если и пьян, по нему незаметно. С алкоголиками такое бывает. Либо время слишком раннее. Грязные, всклокоченные волосы до плеч припорошены сединой. Лицо заросло спутанной бородой, выдублено солнцем и ветром. Губы потрескались, но взгляд хитрый, и глаза не так уж налиты кровью.

– Никогда не слышал о винных салунах, – говорит Мартин.

– Немудрено. Наша страна полна невежд. С какой стати ты должен отличаться?

Голос мужчины звучит раздраженно и в то же время весело.

Не зная, что сказать, Мартин смотрит на стакан перед собой.

– Давай, хлебни. Не умрешь, – говорит старик.

Мартин уступает. В стакане дешевый портвейн, сладкий до приторности. В ответ на одобрительный кивок мужчина криво усмехается.

– Ты вроде бы спрашивал о «Коммерсанте» напротив? Много уже таких видел, верно? Типичнейшая австралийская гостиница, хоть сейчас на открытку для друзей-янки… или в перечень охраняемых исторических памятников. Ладно, не то место. Тут история, которую никогда не расскажут.

– Не понимаю.

– Твою мать. Ох уж мне эти молодые умники. У вас что, в университетах совсем историю отменили?

Мартин в ответ смеется.

– Что ржешь, Хемингуэй?

– Лично я в университете историю проходил.

– Вот как? Иди требуй назад деньги за обучение. – Отсмеявшись, старый сыч тут же становится серьезным. – Как это на вас, молодых, похоже. В прежние деньки, когда история еще кого-то интересовала, в «Коммерсанте» было три бара. Бар-ресторан: туда ты мог сводить семью на обед. Бар-салун: дам впускали, а от мужского пола требовали внешний вид. Рубашку с воротничком, брюки или шорты с длинными носками. Местечко считалось очень модным, должен сказать. А еще был бар спереди, для рабочих. Вот туда-то косцы, ребята из зернохранилища и дорожные бригады заходили на кружечку пива, не моясь. Там они могли свободно сквернословить, выпускать пар и глазеть на официантку. Грубоватое местечко.

– А здесь? Что насчет этого места?

– Здесь собирались те, кто был недостаточно хорош для последнего бара.

– Серьезно?

– Конечно, серьезно. Я что, похож на клоуна?

– Ну и кто сюда ходил?

– Ты вроде умный. Слыхал когда-нибудь о посттравматическом стрессе?

Мартин кивает. Он не собирается признавать, что даже после года консультаций у психолога это состояние остается для него тайной, покрытой мраком.

– Что ж, одно время нашу страну буквально наводнили его жертвы, да. Только тогда он назывался по-другому. Военным неврозом, а может, и вообще никак. Тысячи людей, десятки тысяч. Те, кто вернулся с Западного фронта. Позднее к ним добавились те, кто сражался с Гитлером и япошками. Кто без рук, кто без ног, глухие, слепые. Больные сифилисом, трипаком, туберкулезом. Встречались и похлеще. Мерзкие, опасные, вечно пьяные люди. Скитались по аграрным районам, во времена Великой депрессии аж целыми стадами, с места на место, будто овцы, разве что не на бойню, а с нее. Видал тот памятник на перекрестке у пивной? Та еще шуточка. Их отлили в бронзе, подняли на пьедестал, назвали героями. Правда, некоторые из тех, чьи имена вырезаны на том самом памятнике, при ином раскладе закончили бы свои дни в местах вроде этого. Такие винные салуны были повсюду, что в городах, что в буше[14]. Каждый сельский городок один да имел. В те времена жизнь сильно отличалась. Ни тебе медицинских страховок, ни льгот. Люди сами лечились. Такие салуны продавали отнюдь не приличное вино. Дешевое пойло – литрухи портвейна или хереса, самогон. Скверно, доступно, убойно. Вот здесь они и сидели, те ходячие призраки, которых не привечали в гребаном «Коммерсанте».

– Вот уж не знал, – отвечает Мартин. – Значит, вы из тех ветеранов? Вьетнам?

– Я? Не-а. Если я и ветеран, то не военный.

– Тогда почему приходите сюда, а не в пивную? Или клуб?

– Потому что я немного похож на тех давнишних парней. Меня не привечают в приличных местах.

Да и потом, нравится мне здесь. Никто не действует на нервы.

– Почему не привечают? – допытывается Мартин.

Старик отпивает большой глоток.

– Пивная закрылась. Еще хочешь?

– Рановато для меня нажираться.

Мартин улавливает шорох. У стены, под скамьей, вдоль плинтуса крадется мышь.

– Я тут не особо любовью пользуюсь, – признается старик. – Не живу по общепринятым стандартам. Ты первый, кому я в этом году сказал больше трех слов.

– Тогда почему вы здесь остаетесь?

– Я тут вырос, здесь моя родина, и пошли все на хрен.

– Что вы сделали? Чем всех против себя настроили?

– Честно говоря, ничем. Или почти ничем. Ты поспрашивай, послушай народ. Они тебе понарассказывают. Мол, я жулик и полжизни просидел в тюрьме. Все это чушь собачья, но люди верят тому, чему хотят верить. Да мне и плевать. Их проблема.

Мартин изучает лицо собеседника. Нос-картофелина, усеянный прожилками, седая борода. Лицо человека пожившего, однако в тусклом свете не определишь возраст. Где-то между сорока и семьюдесятью. На запястьях – размытая синева тюремных татуировок. Глаза настороженные – оценивают собеседника.

– Что ж, приятно было познакомиться. Пойду, пожалуй. Как вас зовут?

– Снауч. Харли Снауч.

– А я Мартин Скарсден.

Рукопожатием они не обмениваются.

Мартин разворачивается к выходу, но старик еще не закончил.

– И насчет священника тебе наплетут, а ты не особо уши развешивай. Люди верят тому, чему хотят верить, только и всего.

– Вы о чем?

– Он, приятель, был душка. К любому сердцу мог подобрать ключик. Люди его любили, вот и не хотят признавать, что в нем ошиблись.

– В плане?

– Детишки. Заметка твоего коллеги… все в ней чистая правда. Просто люди не хотят верить, не хотят признавать, что это происходило у них под носом.

– То есть вы верите, что он был педофилом?

– А то! Видал я его с этими детьми, как он с ними обнимался и тому подобное. Плавал с ними у запруды. Приставал вовсю.

– Вы кому-нибудь рассказывали? Например, полиции?

– Приятель, я с полицией не знаюсь, ну их.

– А что насчет самого Свифта? С ним вы когда-нибудь разговаривали?

– А как же, частенько. Церковник… видно, долгом считал помогать таким, как я. Заглядывал сюда промочить горло на пару со мной. А выпить он мог, да. Не чета тебе, козявке. Грязно шутил, рассказывал скабрезные истории.

– Что? Свифт намекал на свои делишки?

– Ага, намекал. Можно и так сказать. Небось приходил сюда меня прощупывать, искал себе сообщника, а как только понял, что не на того нарвался, тут же отвалил. Знаешь, дружок, я невидимка. Хожу по городу, и люди меня не видят. Но я-то все вижу.

– И что же вы видели? Застали Свифта за чем-нибудь незаконным?

– Незаконным? Нет, я бы так не сказал. Зато я видел его с теми детьми, слышал его мерзкие шуточки. Не верьте всему, что вам рассказывают, вот, собственно, и все.

– Ясно. Спасибо.

– Да ну, пустяки. Даже не заикайся о благодарности. И обо мне, кстати, тоже. Нечего полоскать мое имя в вашем грязном листке.

– Посмотрим.

– Журналюга хренов.

На улице уже настоящее пекло, воздух пахнет пылью, которая от солнца слегка отдает антисептиком. Мартин пересекает улицу, взяв курс на «Оазис». Табличка с Винни-Пухом уже исчезла с двери. Не подсматривает ли сейчас человек-невидимка через щель в заколоченном окне? Хотя нет, Харли Снауч, скорее всего, до сих пор в баре, беседует с своими призраками.

Мартин останавливается посреди дороги и, обернувшись, делает снимок. Контрастность, скорее всего, окажется чересчур высокой: фасад салуна слишком темен на ослепительном солнечном фоне. Сколько ни щурься, на дисплее телефона все равно ничего не прочитаешь. Тогда снова ржавую цепь с замком – еще крупнее.

Как ни странно, сегодня в «Оазисе» посетители. За столиком пьют чай две пожилые женщины. На расчищенном месте посреди ковра, рядом с детским манежем, тихо покачивается в легкой колыбели малыш, посасывая бутылочку.

– Доброе утро! – здоровается Мартин.

– Что правда, то правда, – с лучезарной улыбкой отвечает одна из женщин.

Через дверь-воротца в конце магазина протискивается Мэнди с подносом, на котором горка сконов с джемом и сливками.

– Удивлены? – одаривает она Мартина своей улыбкой с ямочками. – Час пик. Позвольте, я сначала отпущу сестер.

Через несколько минут она отдает женщинам их утренний чай и возвращается.

– Привет! Надеюсь, вы не поговорить пришли. Лиам сегодня утром все нервы вымотал. Вам что-нибудь принести?

– Странно, ваш сын вроде в хорошем настроении.

– Ага. Подождите, сейчас закончит бутылочку и тогда…

– Что ж, мне большую порцию флэт уайт[15]. Самую большую, что у вас есть. Двойную, а то и тройную.

– Будет сделано. Хотите с собой?

– Я бы лучше здесь, если не возражаете.

– Не проблема. Возьмите какую-нибудь книжку, пока ждете. Вчера вы забыли.

Мартин следует совету, но сначала без толку воркует над малышом. Толстощекий карапуз в упор отказывается его замечать, присосавшись к бутылочке.

Глазки у него темненькие, на голове – копна каштановых кудряшек. Старушки смотрят на мальчика снисходительно.

К возвращению хозяйки Мартин выбирает пару потрепанных книг в мягкой обложке: одна детектив, вторая – рассказ о путешествии, обе от неизвестных авторов. Мэнди притаскивает баварскую глиняную кружку для пива, накрытую металлическим конусом.

– Вы серьезно? – смеется Мартин.

– Кружки побольше у меня не нашлось.

– Спасибо!

Наслаждаясь кофе, он вяло листает книги. Старушки допивают утренний чай и, поблагодарив Мэнди, рассчитываются, ни на секунду не теряя жизнерадостности. Мэнди собирает за ними тарелки и уносит.

Занимательная система. Если основной доход приносят кофе и пирожные, то на это ничто не указывает. Ни столов со стульями, просто старые кресла и редкие столики. Ни кофемашины, ни электрочайника, даже нет витрины с пирожными и печеньем. Все в подсобке, как будто однажды кафе просто спонтанно возникло, а Мэнди с ее матерью так и не удосужились наладить дело как полагается. Не исключено, что это как-то связано с лицензированием или требованиями санитарной службы.

Вернувшись, Мэнди вынимает своего малютку из колыбели и строит ему рожицы, издавая всевозможные забавные звуки, которые завершаются громким фуканьем в животик. Мальчик заливается смехом. Любовь матери к нему и ее удовольствие несомненны. Прижав сынишку к себе, она опускается в кресло.

– Итак, Мартин, как продвигается ваша работа?

– Не так уж и плохо, учитывая, что я здесь меньше суток.

– Слыхала, вы разговаривали с Робби. Он сказал что-нибудь интересное?

– Да. Ваш констебль весьма словоохотлив.

– Он ведь тоже не знает, почему Байрон так поступил?

– Понятия не имеет.

Мэнди становится серьезнее.

– А что насчет обвинений в педофилии?

– Мы этого почти не касались. Констебль сказал, что никогда не видел никаких тому доказательств.

Она улыбается.

– Я же вам говорила. Никто в это не верит.

– Кое-кто верит.

– Например?

– Харли Снауч.

Она меняется в лице. Улыбки больше нет, вместо нее – сердитый, почти презрительный взгляд.

– Значит, вы его нашли? Притаился там, в своем логове через дорогу.

– Вы о винном салуне? Хм. Получается, вы в курсе?

– Еще бы! Этот извращенец сидит там и подглядывает за мной. Думает, я не знаю, но я-то знаю. Старый похотливый урод!

Мартин окидывает взглядом японские ширмы, расставленные перед окнами магазина, и понимает, что неправильно оценил их назначение: думал, они просто для защиты от жары и света.

– Почему Снауч за вами шпионит?

– Он мой отец.

Мартин хмурится.

– Как так?

– Этот старый козел изнасиловал мою мать.

Мартин потрясенно застывает с открытым ртом. И надо бы что-то сказать, но попросту нет слов.

Мэнди смотрит на него. Взгляд тяжелый, оценивающий.

– Б-боже, – наконец, заикаясь, произносит Мартин. – Как вы это выносите? Почему не уезжаете?

– Еще чего! Этот гад уничтожил жизнь моей матери, но не уничтожит ее магазин. И я не позволю ему уничтожить меня!

Снаружи Мартин задерживается в тени, откидывает жестяную крышечку и отхлебывает кофе. Остатки еле теплые, что не так уж и плохо, учитывая жару. Прищурившись от яркого света, он вперивается взглядом в винный салун напротив – здание, еще недавно безликое, теперь кажется зловещим. Подглядывает ли за ним сейчас Снауч сквозь щели в заколоченных окнах, или его вниманием безраздельно завладели призрачные солдаты? Кто знает. Может, вернуться в салун, разобраться со Снаучем? А смысл? Высказать все? Ну, и как это поможет Мэнди? И как это поможет статье?

Мартин отказывается от идеи с салуном и взамен направляется к месту кровавой бойни. Свернув на Сомерсет-стрит, окидывает взглядом памятник солдатам, минует банк, полицейский участок и школу. А вот и место, где Сомерсет изгибается под прямым углом и потом ведет прямиком к церкви. Именно тут от пули в шею умер Крейг Ландерс, пытавшийся спастись бегством. Церковь Святого Иакова уже хорошо видно, метров сто, не больше. Чертовски меткий выстрел для проповедника. Может, остались какие-нибудь следы на месте, где лежало тело? Но нет, ничего.

Мартин трогается дальше. Интересно, каково в тот день было Робби Хаус-Джонсу? Вообще без прикрытия, только броник и пистолет, а преступник вооружен винтовкой, и преодолеть нужно семьдесят пять метров по открытой местности. Может, Хаус-Джонсон и выглядит как подросток, но кишка у парня отнюдь не тонка.

Фотографируя в очередной раз, он рисует в уме живописную картинку, словно воочию наблюдая беспокойство молодого полицейского. Осторожно поставив на землю кружку с кофе, открывает в телефоне аудиоприложение и ищет утреннее интервью. Беспорядочно гоняя запись туда-сюда, с грустью вспоминает простоту своего старого кассетного диктофона. Вот и нужное место. Мартин ставит сухой рассказ полицейского на воспроизведение и считает выстрелы.

«Утро выдалось теплое, но не такая жарища, как сегодня, так что окно было открыто. Совершенно обычный день. Время близилось к одиннадцати, я как раз закруглялся с делами. Не хотел опаздывать на богослужение. И тут раздалось что-то вроде выстрела…» – один, – «…затем снова…» – второй, – «но я не придал значения. Может, двигатель в машине или детишки с петардами забавляются, всякое бывает. Потом донесся крик, мужской крик, и еще два выстрела…» – третий и четвертый, – «…тогда-то до меня и дошло. Я был без формы, но достал из шкафчика пистолет и вышел на улицу. Последовали еще два выстрела, один за другим…» – пятый, шестой, – «…прогудела машина, снова послышались крики – все со стороны церкви. Кто-то бежал к школьному двору, в мою сторону. Раздался еще один выстрел…» – седьмой, – «…и тот человек упал. По правде сказать, я не знал, что делать. Все казалось ненастоящим, просто дурдом какой-то.

Я вернулся сюда, позвонил домой сержанту Уокеру в Беллингтон и предупредил его. Затем надел бронежилет, вышел и по Сомерсет-стрит подбежал к упавшему телу. Это был Крейг Ландерс. Мертвый. Один выстрел в шею – и готово. Натекло много крови. Очень много. Я ничего больше не видел, никого не слышал. Крики заглохли. Наступила гробовая тишина. На Сомерсет возле церкви стояла машина, и еще несколько неподалеку, под деревьями на Темза-стрит. Я понятия не имел, сколько там людей. Между мной и церковью не было никакого укрытия. Я чувствовал себя как на ладони. Подумывал сбегать обратно в участок, взять машину, но тут грохнул еще один выстрел», – восьмой. – «Вот я и пошел к церкви».

Мартин закрывает аудиоприложение и прячет телефон. Ну и жарища!

Школе не помешало бы посадить пару деревьев. Он подбирает кружку и направляется к церкви. Возможно, хоть там найдется тень. Восемь выстрелов. Крейга Ландерса – в шею с сотни метров. Еще троих – в голову. Джерри Торлини – в голову и грудь. Восемь выстрелов, шесть прямых попаданий. И все же, когда констебль Хаус-Джонс прицелился в священника с расстояния всего в несколько шагов – достаточно, чтобы убить двумя пулями в голову из табельного пистолета, – преподобный нажал на курок первым и промахнулся. Бессмыслица. Возможно ли, что Байрон Свифт специально выстрелил мимо, вынуждая себя убить? Момент отрезвления после устроенного им побоища?

У церкви Мартин мысленно переключается на молодого констебля, пытаясь представить ход его мыслей. Неся кружку так, как, вероятно, Хаус-Джонс держал свой пистолет, он подходит к зданию, приостанавливается, делает глубокий вдох и сворачивает за угол.

– Черт!

– Что такое? – спрашивает мальчишка, сидящий на церковном крыльце.

– Извини. Просто не ожидал никого.

– Оно и видно.

На мальчике шорты, футболка, панама и вьетнамки.

– Что это у вас? – спрашивает он.

– Это? Немецкая пивная кружка. С кофе.

– Из нее вкуснее?

– Нет, просто она большая.

– Видать, вы любите кофе.

– Точно.

Мальчику лет тринадцать, только вступает в юность. Мартин подходит к нему и, осмотревшись, присаживается на краешек большого ящика для цветов. В нем ничего не растет – просто плотно утрамбованная земля.

– Меня зовут Мартин. А тебя?

– Люк Макинтайр.

– Что делаешь, Люк? Разве ты не должен быть в школе?

Мальчишка насупливается:

– У вас что, детей нету?

– С чего ты решил?

– Сейчас январь. Середина школьных каникул.

Мартину вспоминается пустой школьный двор.

– Да, точно.

– Разве вам не надо быть на работе?

– Верно подметил. И все равно, странное ты выбрал занятие для каникул. Сидишь тут на солнцепеке.

– Надеюсь, вы не лекцию о раке кожи читать сюда пришли? На мне шапочка.

– Нет, обещаю: никаких лекций. Просто мне любопытно, что ты тут делаешь.

– Ничего. Я не делаю ничего плохого. Пришел посидеть. Никто сюда не ходит. Здесь тихо.

– Теперь – да, но ты, наверное, знаешь, что тут случилось?

– Кровавая бойня. Священник сидел на этом самом крыльце, а полицейский его застрелил. Еще миг назад Байрон был жив, дышал, а в следующий – его не стало. Труп. Две пули в грудь. Одна попала в сердце.

Мартин хмурится. В голосе мальчика проскальзывает какая-то отрешенность.

– Так ты поэтому сюда пришел?

– Сам не понимаю.

– Священник… вы были знакомы?

– Вы о преподобном Свифте? Конечно.

– Может, расскажешь о нем? Каким он был?

– Зачем вам это?

– Я журналист, пишу статью. Пытаюсь разобраться, что случилось.

– Не люблю журналистов. Вы хоть не Дарси Дефо, надеюсь?

– Нет, не Дарси. Я называл тебе свое имя. Мартин. Мартин Скарсден. Я не собираюсь тебя цитировать. Не укажу твое имя и тому подобное. Просто хочу понять, что здесь случилось.

– Не знаю.

– Слушай, Люк, допустим, тот другой журналист был не прав, но дай мне все сделать правильно. Воспользуйся своим шансом!

Люк призадумывается, кладет ладонь на ступеньку и закрывает глаза, словно в поисках подсказки или разрешения свыше.

– Ладно. Что хотите знать?

– Ну, что за человек был преподобный Свифт.

– Байрон. Он велел обращаться к нему по имени. Потрясный был мужик. Внимательный к нам, не давал большим ребятам задирать младших. Собирал нас вместе, и мы отпадно проводили время. Научил дружить. Мы частенько отправлялись к запруде за дорогой, плавали, разбивали лагерь, палили костры. Пару раз он нанимал нам автобус, возил в беллингтонский аквапарк или на картинг. Платил за нас из своего кармана. А еще научил нас всяким клевым штукам. Как разжигать костер без спичек, как выслеживать зверей, как быть, если укусила змея – все то, что мой старик ни хрена бы не сделал. А еще спорт всякий: футбол, крикет, бейсбол. Байрон был совсем не таким, как другие взрослые.

– А что насчет констебля? Хаус-Джонс тоже ведь помогал.

– Вряд ли ему по-настоящему было до нас дело.

– В смысле?

– Старшие ребята говорили, он неровно дышал к Байрону.

Мартин невольно улыбается.

– Ты тоже так думаешь?

– Не-а. У них с головой не в порядке.

– Ты явно много думал о преподобном Свифте. А он, должно быть, много думал о тебе. Скажи, он когда-нибудь…

– Приплыли. Говорите, вы другой? Не такой, как остальные репортеришки? Чушь собачья! Сейчас, небось, спросите, трогал он меня когда-нибудь или нет. А может, вас интересует, предлагал ли он потрогать его? Показывал член, просил его поцеловать? Трахал меня в задницу? А не пошли бы вы все! Достали… журналисты, учителя, гребаные копы и даже мамаша моя собственная! Нет, Байрон ничего такого не делал. Ни со мной, ни с кем-то еще. Я был ребенком. Двенадцатилетним! Понятия обо всем этом не имел, даже что такое бывает! И тут являетесь вы, взрослые всезнайки, и начинаете допытываться: делал ли он то, делал ли он се. А Байрон мертв, убит пулей, черт бы вас побрал! А вам всем насрать! Насрать, насрать, насрать! – Из глаз мальчика брызгают слезы, текут по щекам. – Да еще и ты… заявляешься прямо сюда, где он умер… и опять вопросы! Знаешь что? Урод ты, Мартин Скарсден! – Мальчик, срывается с места и убегает – через дорогу, мимо деревьев, вверх на берег водохранилища, а затем исчезает из виду, спустившись по насыпи к реке.

– Твою мать!

Мартин допивает кофе, однако тот больше не приносит ему удовольствия.

Глава 5. Равнина

Мартин сидит у себя в мотеле «Черный пес» и не понимает, какого хрена во все это ввязался. Макс Фуллер, редактор, а также давний друг и наставник, не побоялся поручить это задание ему, хотя в редакции многие кривили носы. И вот он всеми силами старается оправдать их сомнения. А ведь задача проще некуда – описать, как живется городу после трагедии. Больше очерк, чем репортаж: прямо по его части. Однако вместо того чтобы расспросить бармена из клуба и продавщицу комиссионки или разыскать риелторшу, он только побеседовал с бывшим заключенным в винном салуне, подбивает клинья к хозяйке книжного, которая все еще горюет по матери, да нанес душевную травму и без того травмированному ребенку. А еще подсчитывает выстрелы, словно недоумок, помешанный на теориях заговора. Спрашивается, какого черта?

Мартин идет в туалет и опорожняет мочевой пузырь. Струя ярко-желтая. Обезвожен, решает он. Немудрено. Болтается тут по городу, будто Шерлок Холмс хренов. Нет бы заняться своими прямыми обязанностями.

Вымыв руки, Мартин плещет водой в лицо и смотрит в зеркало. Глаза припухшие, красные от недосыпа, кожа бледная, несмотря на первые признаки солнечного ожога, лицо в целом обвисшее, с первым намеком на бульдожьи щеки. Сорок лет, а с виду старше. Красавец-мужчина остался где-то там, на Ближнем Востоке. Мэнди Блонд небось надрывает живот со смеху. До чего он жалок! Прав был мальчишка: такого урода еще поискать.

Все, с него довольно. Он не справится. Уже не справится, не выдержит. Три бессонных ночи в мотеле, три дня блуждать по городу, бередя его не зажившие после трагедии раны. Зачем? Ради бойкой статейки для мимолетного развлечения пригородов? В Риверсенде она рванет, словно бомба, а его обитатели и без того едва начали собирать свою жизнь по кусочкам. Впрочем, к тому времени он уже вернется в Сидней и будет принимать поздравления коллег и традиционные благодарности от начальства вдалеке от местных проблем. Мальчик… он искал на церковном крыльце утешения, а потом удрал в слезах к высохшему речному руслу. А все из-за него. Нет, хватит. Пора уезжать. Пора найти другое занятие, которое позволит скоротать время между сиюминутным настоящим и вечным забвением.

Владелица за стойкой портье наотрез отказывается идти навстречу:

– Прости, милый. Никакого возврата средств. Мы, как отель «Калифорния». Въехать можно – выселиться нельзя.

Мартину не смешно.

– Ладно, выселяться не буду, но уехать – уеду. – Он берет ключи со стойки. – Пришлю их вам почтой. Не пускайте никого в мой номер.

– Тебе виднее. Верни нам ключ до конца следующей недели, не то спишем с кредитной карты еще полтинник. Счастливого пути!

Улыбка у женщины столь же неестественная, как и цвет волос.

Высокое солнце обрушивается на автостоянку, будто молот на наковальню. Совсем как вчера, в день приезда, только добавился порывистый ветер, будто мехами нагнетающий по-пустынному горячий воздух. К счастью, арендованная машина стоит в тени, под навесом. Мартин закидывает в багажник сумку, бросает на заднее сиденье рюкзачок с самым необходимым и остатки воды в бутылках, делает из уже открытой долгий глоток и кладет ее на пассажирское сиденье.

Подъехав к шоссе, он сам еще не знает, куда направится. Билеты на самолет не заказаны, Максу Фуллеру и остальным не позвонил. Но в Риверсенде он не останется, это главное. Подчинившись прихоти, Мартин сворачивает направо, к Беллингтону и Мюррею. Там кофе, сотовая связь и Интернет. И вода в реке.

Дорога пряма, как линейка, и пустынна, если не считать редких зверушек, задавленных в ночи фурами.

Мартин завороженно смотрит в зеркало заднего вида. Основания зернохранилищ уже растворились в мареве, только их верхние половины еще жутковато парят в небе.

Остановив машину, он выходит. Мираж никуда не делся. Мартин щелкает телефоном последний снимок. Риверсенд, тающий снизу вверх.

Едва автомобиль набирает скорость, как откуда ни возьмись появляется пикап. Еще миг назад Мартин был один – земля, небо, дорога и ничего больше, а в следующий – глохнет от гудка клаксона. Невольно дернувшись, он едва не съезжает в кювет. Вскоре пикап оказывается бок о бок с его машиной и из пассажирского окна выставляет голый зад какой-то молокосос. Раздается сиплый смех, визгливый голос кричит непристойности. Мартин давит на тормоз, и парочка на пикапе уносится прочь, показывая ему факи сразу с водительской и пассажирской сторон. Сзади на машине висит знак: «За рулем – новичок».

– Твою мать!

Мартина потрясла неприятная встреча. Он подумывает съехать на обочину, однако не делает этого. Какая разница, сидишь ты в неподвижной машине или выдаешь сто десять километров в час? Мысленно он уже превращает это событие в рассказ, произнося его вслух, как будто до сих пор планирует написать свой очерк.

Пикап растворяется в зыбкой дали. Мартин снова один на плоской безликой равнине. Где же темная линия деревьев, риверсендский отрезок реки? Похоже, остался далеко позади, а до Мюррея еще полтора часа с лишним. Вокруг только чахлые соляные кусты[16], земля и однообразие. Машина одна на шоссе, несется из иллюзорного прошлого к неопределенному будущему. Как будто подвешен в воздухе и вращаешься по земной орбите. Приятная иллюзия, будто движется не машина, а земля. Впрочем, пора возвращаться к действительности, впереди стремительно приближается поворот.

Собравшись, Мартин чуть-чуть сбрасывает скорость и проносится мимо женщины, которая, стоя на обочине возле красной машины, лихорадочно машет ему руками.

Удар по тормозам. Кажется, машина сбрасывает скорость целую вечность. Теперь разворот на сто восемьдесят градусов и обратно к женщине. Только он, затормозив, опускает окно, как та уже у его машины. Это Фрэн Ландерс, хозяйка универмага.

– Помогите! – запыхавшись, просит она. – Авария. Вон там!

Мартин выходит из машины. Все ясно. Тот самый пикап. Не вписался в поворот и вылетел с трассы. Вон он, сотней метров дальше, в поле.

Мартин бросается к пикапу через брешь, пробитую тем в придорожной ограде.

Впереди на земле что-то смятое. Человек. Не двигается. Тот самый юнец, еще со спущенными штанами. Угол, под которым повернута шея, говорит сам за себя. Умер.

Сзади ахает Фрэн.

– Быстрее! – бросает он.

Остаток расстояния до пикапа оба пробегают. Машина стоит на колесах, как и положено, мордой к шоссе, но лобового стекла больше нет, и крыша частично вдавлена. На водительском сиденье навалился на сдутую подушку безопасности юноша без сознания. Из пореза на голове стекает кровь, лицо белое, как мел, губы синие.

– Джейми! – потрясенно выдыхает Фрэн. – Божечки! Это Джейми, мой сын!

Мартин протягивается к молодому человеку через разбитое окно, нащупывает пульс. Пульс есть.

– Не прикасайтесь к нему! – взвизгивает Фрэн. – Позвоночник. Еще сделаете Джейми калекой. Прошу вас, не двигайте его!

Пропустив ее слова мимо ушей, Мартин залезает внутрь и, взяв парня под затылок и подбородок, осторожно укладывает на подголовник. Челюсть не закрывает, наоборот, засовывает ему в рот пальцы и, мечтая, чтобы Фрэн прекратила вопить, вытаскивает запавший язык. Тот высвобождается с влажным щелчком, будто пробка из бутылки, и юноша снова начинает дышать, с жутким сдавленным звуком втянув воздух. Мартин встает и разминает затекшую спину. Притихшая Фрэн замерла. Из правого глаза у нее выкатывается одинокая слезинка и падает на иссушенную землю. Взгляд устремлен на Мартина.

– Ваш сын…

Она поворачивает голову к парню. Его лицу постепенно возвращается цвет, губы розовеют. Осмотрев своего мальчика, Фрэн тянется к нему промокнуть кровь со лба.

– С ним все будет хорошо?

– Пожалуй. Ваш Джейми выживет, но нужна помощь. Я вернусь в Риверсенд, оттуда позвонят в Беллингтон. Вы же оставайтесь здесь, присматривайте за сыном. Если очнется и сможет двигаться, пусть выбирается из машины и ложится. Дайте парню попить, но чтобы никакой еды. Если долго не будет приходить в себя, положите ему на голову мокрое полотенце. И держите Джейми по возможности в тени.

Пройдя назад, Мартин на всякий случай осматривает второго юношу, но тот определенно мертв. Пахнет от тела нехорошо, уже слетаются мухи. Вернувшись на шоссе, Мартин заглядывает внутрь красной машины. На заднем сиденье лежит светоотражающий экран для лобового стекла. Он вытаскивает блестящую фольгу с изображениями диснеевских персонажей и оборачивает парня мультяшными Мики и Гуфи. Даже мертвые заслуживают тени.

Вынимает телефон. Еще один снимок.

Боулинг-клуб пуст, однако не совсем. За стойкой стоит бармен, не Эррол, другой. Мартин устраивается рядом и заказывает бокал легкого пива. За столиком, уничтожая азиатскую еду и запивая ее домашним белым из графина, сидят еще двое посетителей. Едят ножами и вилками, рассеянно отмечает Мартин. Может, существует некая невидимая граница, современный аналог линии Гойдера[17], за которой палочки запрещены и есть предписано столовыми приборами?

В зал входит Робби Хаус-Джонс, все еще в полицейской форме. Пожимает руку Мартину.

– Как успехи? – интересуется констебль.

– Бывало и получше. Как там парнишка?

– С ним все будет хорошо. Увезли в беллингтонскую больницу на осмотр. Синяки от ремня безопасности, сотрясение мозга средней тяжести и парочка треснувших ребер, но ничего серьезного.

– Отличная новость.

– Благодаря вашей сообразительности. Фрэн Ландерс рассказала, как быстро вы действовали. Откуда вы знали, что делать?

– Тренировался для работы в горячих точках. Прошел курс выживания перед отправкой на Ближний Восток. Удушение от шока – то немногое, что я помню. Можно вас угостить?

– Да, спасибо. Я бы выпил. Мне пива, «Карлтон».

Мартин заказывает.

– Надо будет через день-два взять у вас официальные показания. Неспешно. Со слов Фрэн, картина и так достаточно ясна.

– Не проблема. Кем был погибший парень?

– Аллен Ньюкирк. Местный.

– Ньюкирк? Не родственник ли Альфа и Тома?

– Сын Альфа. Парень тогда был у церкви Святого Иакова с отцом и остальными, сидел во внедорожнике рядом с Джерри Торлини. Все видел. Был в его кровище. После той бойни у парня совсем крыша поехала, так и не смог справиться с потрясением. Я съездил к Ньюкиркам на ферму, огорошил его мать новостью.

– Боже! И как она восприняла?

– А вы как думаете? Муж погибает у Святого Иакова, а Альф хоть и остается жив, но в конце концов находит смерть в глупой автомобильной аварии. Дерьмово, да? Хотя могло быть и хуже, если бы не вы.

– Тогда почему на душе у меня так тошно?

На это у копа нет ответа, и несколько минут оба молча потягивают пиво.

Затем молодой полицейский нарушает тишину:

– Я читал кое-какие репортажи о том, что произошло с вами на Ближнем Востоке. Несладко вам пришлось.

– Да.

– Что именно с вами случилось?

Возможно, дает о себе знать алкоголь или сказались события дня, но Мартин, к собственному удивлению, отвечает:

– Я тогда работал в Иерусалиме, время от времени мотался в сектор Газа. Поездки входили в мои обязанности. Израильтяне отгородились стеной, палестинцев за нее не пускают и, за редким исключением, не выпускают. Но иностранные журналисты, гуманитарные организации, дипломаты и тому подобные могут проехать через КПП. Иногда израильтяне обстреливают Сектор из артиллерии, наносят по нему удар с вертолета или Ф-16, хотя все не так опасно, как можно подумать. По большей части.

Я провел там три дня, а потом работа накрылась медным тазом. В тюрьме на Западном берегу, неподалеку от Иерихона, началось что-то вроде бунта. Израильтяне заперли там самых отъявленных радикалов. Израильтяне считают их террористами, а палестинцы – политическими заключенными. Вы и без меня знаете эту историю. Как бы то ни было, израильтяне направили туда армию, и, прежде чем восстановился порядок, погибло с полдесятка палестинцев. Газа вспыхнула. Я тогда брал интервью у одного чиновника в городе Газа, и вдруг входит мой водитель, объявляет, что нам надо уезжать. Мы сели в его старенький «мерс» и направились к КПП «Эрез», чтобы пересечь границу с Израилем. Я видел боевиков на улицах и понимал, что ситуация взрывоопасна. Водителю кто-то позвонил: впереди был блокпост. Он съехал с дороги во дворы, надеясь его обогнуть. Мы решили, что мне лучше забраться в багажник – подальше от греха. Так я и поступил. Водитель петлял какими-то закоулками, и меня все время ужасно швыряло и вдобавок укачивало. И вдруг мы остановились. Голоса были приглушенными, но я слышал, что водитель с кем-то переговаривается по-арабски. Потом крик, выстрелы, очередь из АК-47. Я чуть не обделался. Мой водитель проорал: «Ладно, ладно!» Я думал, он дает мне знать, что жив, но голоса постепенно удалялись. Его куда-то уводили… я надеялся, что к какой-то важной шишке, где он сумеет все уладить. Он был из влиятельного клана, человек со связями. Мог дать взятку, напомнить о прошлых заслугах или просто убедить оставить его в покое. Все зависело от людей с оружием – к какому клану те принадлежали и на чьей стороне были.

Мартин, замолкнув, делает большой глоток пива.

– А дальше что? – спрашивает Робби Хаус-Джонс.

– А ничего. В том-то и проблема. Я провел в багажнике трое суток. Полнейшая неопределенность. Вряд ли бы меня убили, но кто знает? Могли и в заложники взять. Такое уже бывало. Время шло, и я начал подумывать, что водитель попал в беду, а про меня никто не знает. Самый страшный момент – осознать, что можешь умереть от истощения. Хотя вода у меня имелась… мы всегда возили в багажнике воду. К тому же стояла зима, ночи холодные, а днем совсем не жарко. Вероятно, я продержался бы неделю-другую.

– Еще по бокалу? – спрашивает Робби.

– Охотно.

Полицейский заказывает два пива.

– Как вы все же выбрались?

– Водитель в конце концов вернулся. Запрыгнул в машину, тронулся с места. Потом в более безопасном месте вышел и открыл багажник. Вокруг головы у него белела повязка. Он спросил, все ли у меня в порядке, сказал, что стоит все-таки пробираться через КПП «Эрез», но я должен оставаться в багажнике. Казалось, прошла целая вечность. Когда мы приехали, он ненадолго приподнял крышку багажника, попросил мой паспорт и все наличные. Прошел по меньшей мере час, затем мы тронулись и проехали самую малость. Подогнав машину как можно ближе к границе, водитель помог мне выбраться и торопливо повел к воротам. Ноги были как ватные, так что он практически тащил меня на себе. Можете представить, какой от меня шел душок. Охрана отдала паспорт и кивком разрешила пройти. Водитель помогал мне преодолеть туннель… он длинный, сотни метров, стены обшиты фанерой и рифленой жестью. Обычно в обе стороны по нему идут люди, но в тот день не было никого. Мы проделали половину пути, добрались до израильского КПП, и тут голос из громкоговорителя приказал водителю оставаться на месте: остаток пути я должен был пройти один. Несмотря на мое плачевное состояние, меня все равно прогнали через все сканеры. В общем, как-то я вытерпел, после чего израильтяне отвезли меня на свой конец тоннеля в какой-то маленькой машинке вроде гольфмобиля. Там мне разрешили принять душ, накормили, снабдили чистой одеждой. Спросили, что случилось, и я рассказал. Затем меня передали на попечение австралийского дипломата, и я был свободен.

– Помню эту историю. Видел вас в новостях.

– Н-да. Меня из-за нее турнули с работы. Представляете? Я дал интервью одному знакомому с телевидения, а редактор нашего международного отдела пришел в ярость. Хотел знать, почему я не придержал для газеты. Круто, да?

Молодец, сумел рассказать спокойно, хотя все равно слегка не по себе.

– Мартин, насчет той кровавой бойни… сами понимаете, я могу сообщить немногое. Я не участвую в дознании. Священник застрелил пятерых, такую работу не дают констеблю, особенно если он сам замешан. Расследование курируют из Сиднея. Сержант Херб Уокер из Беллингтона их местный представитель. Поговорите лучше с ним.

– Херб Уокер. Спасибо. Так и поступлю.

– Разумеется, меня тоже допрашивали. Боже! Расстегнул кобуру – пиши отчет. Вытащил пистолет – и ты попал под внутреннее расследование. Впрочем, его довольно быстро прекратили. Все-таки Свифт убил пятерых. Причем на глазах у свидетелей.

– Все еще мучаетесь тем, что пришлось его застрелить?

– Конечно. Каждый день вспоминаю. Каждую ночь.

– К психологу обращались?

– Вы и не представляете себе сколько раз.

– Помогло?

– Не особенно. А может, и помогло. Не знаю. По ночам хуже всего.

– Понимаю… Перевод не предлагали?

– Конечно, предлагали. Но я хочу вытравить из себя эти воспоминания здесь. Оставить их тут, и потом двигаться дальше. Не желаю брать с собой.

Снова молчание.

– Робби, как думаете, почему Байрон Свифт так поступил?

– Честно? Без понятия. Что-то здесь нечисто. Сожаления, всякие «а что, если» и «мог ли я поступить иначе» – это все понятно. Однако тревожит и кое-что еще.

– Например?

– Тогда у церкви собралось много людей. Десятка два, наверное. Одних Свифт застрелил, других не тронул. Свидетели в один голос утверждают, что он не впал в ярость. Наоборот, действовал спокойно и методично. При желании мог бы убить намного больше.

– По-вашему, он выбирал жертв не случайно, а наметил их?

– Не знаю. Без понятия. Только он не застрелил ни одной женщины.

– И еще, ваш священник был чертовски метким. Завалить Крейга Ландерса с такого расстояния…

Констебль отвечает не сразу. Оба сидят, уткнувшись взглядами в пиво. Никто не пьет, пенные шапки опали.

– Мартин, в Пустоши живет один старикан, Дедуля Харрис. Вам стоит съездить к нему. Он может многое рассказать о Байроне и его оружии.

– Пустошь? Где это?

– Дикие края, так называемый бушленд, сотни квадратных километров степного кустарника. Они начинаются километрах в десяти от города. Вот, я нарисую вам, как найти Дедулю.

Робби набрасывает на салфетке маршрут, предупреждая о дорожных подвохах и поворотах не туда. Покончив с указаниями, он допивает пиво и, кивнув Мартину, прощается:

– Ну, я пошел. Еще увидимся. И не мучьте себя так, вы спасли пареньку жизнь.

Глава 6. Пустошь

Сегодня солнце жарит еще сильнее. Ветер стал отвратительно горячим, налетает порывами с северо-запада, кидая в лобовое стекло мелкие крупицы песка. В такую погоду и до пожара недалеко. Все вокруг какое-то болезненное: чахлые деревца, крючковатые кусты, а между ними – редкие проплешины травы. Позади пойма и чернозем, впереди – Пустошь, огромный, поросший низкорослыми акациями полуостров, где вообще нет плодородной почвы, только красная в гранулах земля – будто муравьиные гнезда-переростки. После плоской равнины местность приподнялась на метр или два, изобилует собственными впадинами и возвышенностями. Дорога твердая, ухабистая, из тех, что не прощают ошибок. Прорезана давними ливневыми вымоинами и усеяна булыжниками. Время от времени какой-нибудь вылетает из-под колес и стучит о днище автомобиля. Дорога для внедорожников, фермерских грузовиков и прокатных машин. Тише едешь – дальше будешь. Робби Хаус-Джонс предупредил, что ей пользуются немногие, среди непредсказуемых ответвлений и безликой местности легко потеряться, и если сломаешь ось, то найдут тебя нескоро. Так что лучше поберечь машину и сохранять терпение.

Что он здесь забыл? Решение покинуть город было импульсивным, неудачная беседа с юным Люком уже воспринимается совсем иначе, блекнет в памяти и вскоре займет место на каком-нибудь редко навещаемом складе вместе с сожалениями и дурными предчувствиями. Робби Хаус-Джонсу нужен официальный отчет о той дорожной аварии и смерти Аллена Ньюкирка, но это лишь повод задержаться в Риверсенде, а не причина колесить по адскому пеклу, ища ниточки к чужим тайнам. Даже не к той истории, ради которой его послали, а к чему-то более неуловимому, интригующему. Видимо, в этом все и дело: журналистский инстинкт въелся в плоть и кровь, стал его частью и гонит вперед, даже если пороха на такие расследования уже не хватает. Возможно, инстинкт – единственное, что осталось.

Мартин проезжает через ограду, грохоча по решетке для скота[18]. На шестах по обе стороны въезда кивают на безжалостном ветру побелевшие коровьи черепа. Черепа – это хорошо: значит, не сбился с пути. Мартин останавливается и делает фото. А вот и развилка, отсюда – налево. Проехав еще с километр, он добирается до деревянных решетчатых ворот. На табличке надпись: «Харрис». Ниже еще одна: «Частная территория! Не стрелять! Не шляться!»

Мартин выбирается из машины под свирепый, словно из топки, зной, открывает ворота и, заехав, снова их закрывает. Дальше ехать не стоит.

Здесь не то чтобы ферма, скорее беспорядочное скопление построек, будто неуклюжий великан сыпанул пригоршню стеклянных шариков, и те раскатились вокруг. Основной строительный материал – рифленая жесть, небрежно примотанная к деревянным столбам. Наиболее продуманно выглядит загон для скота – грубый квадрат, обнесенный досками с местных лесопилен и ржавой стальной сеткой. Внутри пусто, ни коров, ни травы, ни прочей живности, даже мухи улетели.

Мартин покидает кондиционированную прохладу машины, готовый к жаре, однако не к той какофонии, что встречает его снаружи: листы рифленой жести лязгают, скрежещут и дребезжат на ветру.

– Боже мой! – бормочет Мартин, гадая, с чего начать.

Он направляется к самому большому строению, щурясь, чтобы хоть немного защитить глаза от песка, который швыряет в него ветер. Впереди грубая лесопилка, и, судя по виду, ею не пользовались много лет. Слева – более основательное здание, которое, правда, опасно накренилось и качается на ветру. Гараж. Обе створки деревянной двери нараспашку обвисли на петлях и зарылись в землю, поддерживая все строение, словно карточный домик. Внутри гаража – «додж». Просто остов: капота нет, шины с белой полоской[19] сдуты, некогда черная, а теперь посеревшая краска крошится и вся в ржавых пятнах, как стариковские руки. На заднем сиденье растянулась сучка с выводком щенков. Щенки сосут грудь, но мать не подает признаков жизни, будто сдохла.

А вот и дом, почти неотличимый от других построек, разбросанных по участку, разве что стены стоят более или менее прямо, окна забраны ставнями, а под крышей даже есть карниз. Дверь закрыта – зеленая с облупленной краской, под которой проглядывает посеревшая древесина.

Мартин стучит, хоть и понимает: в такой оглушительный день стучи не стучи – никакой разницы. Вежливые формальности на Пустошах неуместны.

Повернув латунную ручку, он кричит в полутемное нутро:

– Эй! Есть кто живой?

Внутри свет и шум слабее, вонь – сильнее. Бьет в нос еще до того, как глаза привыкают к полутьме: запах пота, псины, прогорклого жира, испражнений, мочи. Обонятельное изнасилование, несмотря на ветер, со свистом задувающий в щели.

– Кого еще нелегкая принесла?

В кресле сидит голый старик, сжимая в руке набухший член.

– Ч-ч-черт… простите. – Мартин понимает, что застал его за мастурбацией.

Но старикан и не думает смущаться.

– Не уходи, ща закончу. – И продолжает себя оглаживать.

Не в силах на это смотреть, Мартин возвращается наружу. Лучше уж металлический лязг, а может, и жара.

Вот же сраное местечко!

Минутой или двумя позже старик выходит, все еще голый. Со сморщенного красного пениса капает.

– Прости, приятель. Застал меня врасплох. Входи, входи. Я Дедуля Харрис. А тебя как звать? – Он протягивает руку.

Мартин переводит взгляд с нее на лицо мужчины.

– Привет, я Мартин Скарсден. – Руку он не пожимает.

– Ясно. Что ж, Мартин, заходи.

Мартин следует за мужчиной в лачугу, старательно отводя взгляд от его дряблой задницы.

– Прости за то, что устроил тут нудистский пляж. Слишком жарко для одежды. Присаживайся.

Старик плюхается в импровизированное кресло-гамак (кусок холста на грубой деревянной раме), где только что ублажал себя.

Мартин оглядывается, не найдя ничего подходящего, переворачивает молочный ящик и усаживается напротив.

– Черт, прости. – Дедуля Харрис удивительно проворно для своего возраста опять вскакивает на ноги. – Не привычен я к гостям, совсем позабыл, как вести себя на людях. Пить что-нибудь будешь? – Он подходит к скамье, поднимает бутыль и пару старых банок из-под «Веджемайта»[20].

Мартин и не знал, что такие бутыли еще существуют.

– Выбор, правда, небогатый, – продолжает старик. – «Шато „Пустошь“». Плеснуть стакашек?

– Слишком рано для меня. Да и жарковато.

– Чушь собачья. Приехал в такую даль, и не попробуешь местный продукт! Любишь вино, Мартин?

– Смотря какое. Что там у вас?

– Это? Да у меня тут не вино, а настоящий динамит! Ты че, в вине не разбираешься?

– Да нет, разбираюсь немного.

– Значит, слыхал о терруаре?[21]

Старик произносит слово с безупречным французским акцентом.

– Угу. В хорошем вине всегда есть что-то от земли, на которой рос виноград. Вы об этом?

– В точку. Высший балл. Давай, хлебни… терруар Пустошей в сжиженном виде.

До половины наполнив банку из-под «Веджемайта», он протягивает ее Мартину, а себе наливает полную.

Отхлебнув, Мартин чуть не выплевывает, однако заставляет себя проглотить. Брага – брагой, только хуже. Такое чувство, что с зубов слизало эмаль.

– Ну как?

– М-да, вы отлично ухватили суть Пустошей, – откашлявшись, отвечает Мартин. – Совершенный букет.

Рассмеявшись с непринужденной дружелюбностью, Дедуля сам отхлебывает глоток, причем даже не поморщившись, и ухмыляется Мартину.

– Дерьмо высшей пробы, да?

– Прямо в точку. Что это такое?

– Самогон. Делаю его во дворе. У меня там перегонный куб.

– Твою мать. Да его можно НАСА продавать вместо ракетного топлива.

С гордой ухмылкой старик отхлебывает еще, показывая пожелтевшие пеньки зубов.

– Может, предпочитаешь травку? У меня за домом ее полно. Или табачку? Тоже немного имеется… хотя капризный, сука, и воды ему, и компоста подавай. А травка сама везде растет, даже здесь… и забористей, прямо скажем.

– Нет, ограничусь терруаром. Но все равно спасибо.

– Ладно. – Опорожнив банку, старик удовлетворенно вздыхает и следом столь же удовлетворенно пердит. – Итак, Мартин, что тебя ко мне привело? Догадываюсь, ты не выпить приехал.

На губах Мартина мелькает улыбка.

Дедуля Харрис – поистине отвратительный персонаж и вместе с тем обладает толикой неизъяснимого очарования. Словно для того, чтобы подчеркнуть сей вывод, старикан выразительно чешет яйца. Ну чем не очаровашка?

– Мистер Харрис, мне говорили, что священник, Байрон Свифт, вас иногда навещал. Это так?

– А, преподобный. Прекрасный парень, прекраснейший. Симпатичный малый, чем-то напоминал тебя, разве что помоложе. Да, раньше частенько здесь появлялся. Я так расстроился, когда услышал, что он сделал. Вот уж не думал – не гадал, что Байрон так начудит. Казалось бы, джентльмен до мозга костей. Кто тебе стукнул, что он сюда наезжал? Я-то думал, это наш с ним секрет.

– Так ли уж важно, кто?

– Нет, пожалуй, нет. Ты ведь не коп?

– Нет, журналист. Пишу очерк о Риверсенде.

– Черт. Правда, что ли? Ладно, есть у меня парочка историй, да таких, что у тебя волосы дыбом встанут.

– Давайте их сюда.

– Э, нет. Знаю я вашу братию. Взять, например, тебя: приперся, накачиваешь меня вином, думаешь, сейчас всю подноготную тебе выложу. А потом, не успею я прочухаться, как сюда папарацци понаедут.

Дедуля улыбается до ушей, пеньки зубов выстраиваются в ряд, как гусеницы трактора. Словно для того, чтобы подчеркнуть абсурдность своих слов, он дергает себя за яйца. Мартин тоже ухмыляется и, забывшись, отхлебывает бурды из банки. И снова заходится кашлем: со второй попытки вкус ничуть не лучше. Дедуля довольно хохочет.

– Так говорите, наезжал?

– Ну да.

– Зачем?

– Без понятия. Должно быть, ради моего остроумия и прозорливости… а может, душу мою хотел спасти.

– Харрис, я серьезно. Что ему тут понадобилось?

– Ну, иногда мы просто языки чесали. Пили самогон, курили травку. Но в основном ради стрельбы.

– Стрельбы? Вот как?

– Угу. Он любил пострелять.

– А заодно выпить и покурить травки? Хорош священник!

– Это ты верно заметил. К тому же, как зальет в себя немного, сквернословил что твой пьяный матрос. И все равно отличный был парень. А еще никогда не пил и не курил во время стрельбы, только после.

– Занятно. Вы тоже с ним стреляли? И про какую стрельбу речь? По мишеням?

– Нет, не стрелял. Как-то раз пошел было с ним, но Байрон предпочитал обходиться без компании. В основном, бил кроликов. Еще воробьев – прямо в воздухе, я сам видел.

– Воробьи? Ух ты! Должно быть, чертовски хороший стрелок.

– Чтоб мне провалиться, Мартин, верно подметил! Стрелок от Бога. Никогда таких не встречал. Эти ружья… он будто с ними родился. Видел бы ты его в деле! Бывало, как войдет в раж и – «паф-паф-паф!» У мухи крылья отстрелить мог! У него был «двадцать второй». Знаешь, что это? «Мелкашка». Он говорил, из нее попасть трудней. И никогда не охотился на кенгуру, считал это слишком простым.

– Сколько стволов у него было?

– Без понятия. Три или четыре точно. «Двадцать второй», охотничья винтовка, снайперка с оптикой, мощная. Еще дробовик… да какая разница! Он с любым был хорош.

– Где Байрон Свифт научился так стрелять?

– Вроде бы на ферме вырос. Только он не любил рассказывать о своем прошлом.

– Что так?

– Без понятия. – Дедуля Харрис призадумывается, вспоминая. – Он, бывало, покидал город, чтобы пожить дикарем, разбивал где-нибудь лагерь с ночевкой. Говорил, что любит уединение. Здешний буш, Пустошь, тянется далеко, километров тридцать – сорок, аж вон до тех холмов. Десять километров мои, а дальше владения Крауна. Дерьмо полное, ни для земледелия, ни под национальный парк, ни для лесозаготовок не годится. Говно, и все тут. Зато уединения навалом.

– О чем вы говорили во время застолий?

– Ну, знаешь, обычный набор. Философия, религия, политика, сисястые бабы. Скаковые лошади.

– Харрис, вдруг вы мне поможете? Как-то трудно примирить двух столь разных Байронов Свифтов. Он и пастор, столп общества, и в то же время не брезгует дешевым пойлом, балуется травкой и бродит по окрестностям, паля по пичугам. Не представляю себе такого священника.

– Ну, таким уж он был.

– Похоже, Свифт произвел на вас впечатление.

– Так и было. Большего красавца в жизни не видывал. Высокий, с волевым подбородком – хоть в кино снимай. Только это еще не все – как он двигался, как себя подавал, как говорил! Ты чувствовал свою исключительность просто потому, что он рядом. Неудивительно, что бабы на него так и вешались.

– Правда?

– Так говорят.

– Тогда почему он пошел в священники?

– Без понятия. Но Байрон был религиозным. Даже слишком. Верил, что Иисус умер за нас… за всех нас, грешных. Притворством тут и не пахло.

– Вот как?

– Да, черт бы меня побрал! Он нечасто заводил речь о религии, но если уж заговаривал, то от сердца. Никогда не пытался меня обратить или как-то наставить на путь истинный, но сам и впрямь верил. Как будто только наполовину жил в этом мире, а второй половиной – где-то там. Перед охотой молился и после тоже, за убитых животных. Странное дело, была в нем какая-та святость, что-то не от мира сего.

– В чем это проявлялось? Поконкретнее объяснить можете?

– Да нет, куда там, просто впечатление. Из него вышел бы отменный святой исповедник. Я выкладывал ему то, в чем не признался бы ни одной живой душе. Можно сказать, он спас меня, помог вернуться к людям. До него я жил совсем отшельником.

– Как думаете, почему он застрелил тех людей у церкви?

От смешливой любезности Дедули не остается ни следа. Старик делается серьезным, вид у него потерянный.

– Не догадываюсь даже близко. Задумывался, конечно, голову ломал. Здесь в буше хватает времени на всякие мысли. Жалею, что не смог ничего для него сделать, не сумел все это предотвратить. – Дедуля отхлебывает большой глоток самогона и выдавливает желтозубую улыбку. – Только этим тут и занимаюсь – живу прошлым, пью вино и дрочу время от времени. Тусклое существование, да?

– А что вы думаете насчет того, что он якобы растлевал местных мальчишек?

– Чушь. Полнейшая чушь.

– Откуда такая уверенность?

– Порой по пьяной лавочке мы заговаривали об этом деле. Надо признать, ему было что рассказать. Но все касалось баб. Он интересовался бабами, а не детьми.

– Откуда такая уверенность? – повторяет Мартин.

– Нет, я, конечно, за ним по пятам не ходил, но послушали бы вы его истории… у вас бы глаза разгорелись. Такое не подделаешь.

Мартин призадумывается, слушая дребезжание хибары под порывами обжигающе жаркого ветра. Обводит взглядом однокомнатный домишко: импровизированную кухню с грудами грязной посуды, неубранную кровать с пожелтевшим бельем, старые книги и горы всякой всячины.

– Харрис, почему вы здесь живете?

– А это уже мое дело. Хочу и живу.

– На кусок хлеба заработать получается?

– Получается. Не ахти что, но получается. Гоняем местный скот. Его тут в буше полно. Собрал стадо побольше – немного разжился. Но не теперь, не в такую засуху. Животина одна кожа да кости, к тому же кишмя кишит паразитами. А вот придут дожди, созову команду, подзаработаем.

– Значит, вы тут один? Вы да ферма Крауна?

– Нет, нас здесь поразбросано. Армейский ветеринар и его бабенка живут чуть дальше по дороге. Этот Джейсон довольно приятный малый, только немного не дружит с мозгами. Замкнутый. Не знаю, почему его подруга еще не сбежала. Есть еще Харли Снауч на другой стороне в Истоках, плюс пара хижин да трейлеров там и сям. Городские иногда приезжают поохотиться.

– Харли Снауч? Так у него есть в буше участок? Часто встречаетесь?

– Нет, обхожу его десятой дорогой. Глаза бы мои его не видели после того, что он сделал.

– А что он сделал?

– Изнасиловал одну красивую девушку. Скотина.

В машине, атакуемой яростными порывами ветра, Мартин по дороге из Хея спускается в Риверсенд, пересекает длинный грохочущий мост над поймой и, уступив прихоти, сворачивает направо к церкви в надежде на случайную встречу с Люком, парнем, которого расстроил накануне. Но того нигде не видно.

Заехав задом под деревья, Мартин бросает взгляд на церковь по ту сторону дороги. Наверное, на том самом месте Джерри Торлини, беллингтонский торговец фруктами, поймал две пули – одну в голову и одну в грудь, – а Аллен Ньюкирк, сжавшись рядом, трясся от страха. Церковное крыльцо метрах в тридцати. Легкая мишень для стрелка калибра Байрона Свифта.

Мартин выходит из машины и осматривается. Святой Иаков стоит на отшибе и построен совсем просто, никаких украшений, с внешним миром его связывают лишь электрический провод да телефонный кабель. Входная дверь двустворчатая, затенена навесом над крыльцом. Сегодня она приоткрыта. Мартин поднимается по роковым ступенькам и толкает дверь. Может, Люк внутри?

В церкви темней, прохладней и намного тише, потому что нет ветра. Парня нигде не видно. Вместо него ближе к алтарю, во втором ряду скамей, застыла на коленях женщина. Молится.

Мартин обводит взглядом стены. Как и снаружи, никакого памятника погибшим в тот день. Он садится на заднюю скамью и ждет, наблюдая за незнакомкой и чувствуя, непонятно как, ее благоговение и искренность. Когда он сам в последний раз ощущал что-то похожее, хотя бы слабое подобие благодати? Дедуля, как и Мэнди, видел в Байроне какую-то святость – в человеке, любившем стрелять, убивавшем беззащитных зверушек, а потом и собственных прихожан!

А между тем сам он, Мартин, внутренне опустошен, хотя всего день назад спас от смерти подростка.

Он опускает взгляд на свои руки, складывает ладони, как в молитве, и смотрит на них. Словно чужие. Жест кажется для них неуместным, а он сам – неуместным здесь.

– Мистер Скарсден?

Та молившаяся женщина. Незаметно встала и пошла к нему. Фрэн Ландерс.

– Извините, – продолжает она. – Я, наверное, оторвала вас от молитвы?

– Не совсем.

– Все равно, извините, что вторгаюсь. Просто захотела поблагодарить за вчерашнее. Если бы не вы… со мной бы Джейми… – Она зябко передергивает плечами.

– Не переживайте так. – Мартин, поднявшись, касается ее плеча. – Ваш сын выжил, это главное. Остальное не важно. Вот и все, что вам нужно знать.

Фрэн согласно кивает.

– Как мальчик, кстати? – интересуется Мартин.

Она вскидывает на него взгляд, светящийся благодарностью.

– У Джейми все хорошо. Я провела с ним ночь. Он сейчас сам не свой. Сотрясение мозга, трещины в ребрах, смещение позвонков, но ничего особо серьезного. Ему просто надо отлежаться. Еще пара дней в беллингтонской больнице, на всякий случай. Сегодня утром я решила вернуться в город и открыть магазин. Сейчас там присматривает подруга, а мне просто захотелось прийти сюда и вознести хвалу Господу. Рада, что вы тоже здесь. Так я могу вас поблагодарить… и извиниться за то, как грубо вела себя тогда в магазине.

– Разве вы вели себя грубо?

– Мне так показалось.

– Фрэн, вы уж простите… как-то странно, что вы пришли молиться и возносить хвалу в эту церковь… после случившегося здесь.

– О чем вы? – Вид у нее смущенный.

– Ведь это здесь убили вашего мужа?

– Нет, не здесь. Не внутри. Понимаю, к чему вы клоните. Да, пожалуй, странновато. Я попробовала другую церковь, католическую, но это не то. А в Святого Иакова хожу с тех самых пор, как мы сюда переехали. Стоит зайти, и все в порядке.

– Простите, что спрашиваю, но вы в курсе обвинений в адрес Байрона Свифта… тех самых, из моей газеты…

– Я им не верю! – Фрэн обрывает его на полуслове.

– А почему? Откуда такая убежденность?

– Я знала Байрона Свифта. Вот откуда.

– Хорошо знали?

– Достаточно хорошо.

– Мне казалось, он не так уж часто бывал в Риверсенде.

– Но и не редко.

– Так что он был за человек?

– Добрый. Щедрый. Честный. Ничего общего с тем чудовищем, в которое его превратила ваша газета.

Мартин на мгновение теряется. В ее голосе звучит любовь к Свифту, глаза сверкают негодованием. Зачем ей защищать убийцу собственного мужа?

Фрэн прерывает молчание, уже остывая.

– Так или иначе, все это уже не важно. Байрона Свифта больше нет. Робби Хаус-Джонс застрелил его на здешних ступеньках прямо в сердце.

– Скажите, а ваш сын никогда ничего такого не говорил? Ну, про приставания к детям?

– Нет. Мне, по крайней мере. А теперь извините, я должна возвращаться в магазин.

– Конечно, Фрэн. Но хотелось бы поговорить с вами еще. Взять у вас интервью для своего очерка. Все вопросы будут о Риверсенде, как ему живется год спустя после трагедии. Можно рассчитывать на вашу помощь?

По глазам видно, как ей не хочется, однако негодование постепенно убывает.

– Конечно, – кивает Фрэн. – Я ваша большая должница. Вы спасли моего сына.

– Спасибо. Извините, что навязываюсь.

– Ничего. Я понимаю. Такая у вас работа. Сплошные убийства, сплошные смерти. Таким вот и занимаетесь. Но если бы не вы, я бы потеряла последнее. Лучше рассказать вам, чем Дарси Дефо.

Глава 7. Дракон

Мартин проезжает короткое расстояние между церковью Святого Иакова и «Оазисом», разворачивается и паркуется, следя, чтобы задний бампер не чиркнул по высокому бордюру. Тот в опасной близости, однако на сей раз все получается. Не забыть баварскую пивную кружку и книгу о путешествиях, купленную накануне. Кружка вымыта, книга прочитана до половины. Помогла скоротать «ведьмовские» часы ночи, когда самые проблемы со сном, а поиск новой позволит провести немного времени в магазине и спастись от дневного зноя.

Здесь не заперто, и хотя посетителей нет, приятно пахнет кофе и домашней едой. Словно по сигналу, из двери в дальнем конце появляется Мандалай Блонд и плывет по центральному проходу, привычно поддерживая рукой оседлавшего бедро малыша. Вид у нее одновременно материнский и сексуальный.

– Добрый день, Мартин! Говорят, вы теперь прямо герой.

– Да, не без того.

– Что ж, рада за вас. Город и так многие покидают, не хватало еще смертей для полного счастья. Вам что-нибудь принести?

Он протягивает кружку.

– Снова кофе, если можно. И чем это так вкусно пахнет?

– Маффинами. Яблоки с корицей и черничные. Сама пекла.

– Один с яблоком и корицей, пожалуйста.

– Вижу, вы принесли назад книгу. Очень хорошо. Положите ее на прилавок и на следующую получите скидку в пятьдесят процентов. Но сначала помогите мне кое с чем, ладно?

Проследовав за Мэнди по проходу, Мартин толкает вращающуюся дверь и оказывается в офисе, который одновременно служит складом. Дальше идет коридор, по сторонам двери: за одной – детская, за другой – спальня. Через щелочку виден угол старинной латунной кровати, книги, разбросанная одежда. В конце коридора – большая светлая кухня, где стоят широкий деревянный стол и две плиты – электрическая и рядом с ней старинная дровяная.

– Не возьмете? – Мэнди показывает на лоскутное одеяло посреди пола, придавленное детским манежем. – Отнесите, пожалуйста, в магазин.

Вернувшись, Мартин кладет одеяло на персидский ковер, туда же, где оно лежало вчера, и раскладывает манеж. Вскоре, прижимая к себе сынишку, появляется Мэнди и опускает его на одеяло.

– Приглядывайте за ним, Мартин. Кофе и маффин сейчас будут.

Сидя в старом кресле, он наблюдает за ребенком. Тот лежит на животике, силясь поднять голову, – получается что-то вроде младенческих отжиманий. Между бровей у малыша пролегла сосредоточенная морщинка. Мартин смотрит и невольно улыбается.

Мэнди возвращается с подносом. На нем пивная кружка с кофе, блюдце с маффином и кубиком масла и, как он и надеялся, ее собственный кофе. Будоража своей близостью, Мэнди ставит поднос на случайно выбранный столик рядом, берет свою чашку с кофе и садится напротив. Мартин в который раз дивится красоте новой знакомой.

– Как продвигается ваша работа? – спрашивает она. – Успехи есть?

– Пожалуй. Робби Хаус-Джонс дал интервью, и согласилась Фрэн Ландерс.

– Да, совсем неплохо. Убийца взбесившегося священника плюс убитая горем вдова. Великолепно. С кем еще вы успели пообщаться?

– Утром ездил в Пустошь. Поболтал с одним пожилым местным. Некто Дедуля Харрис.

– Дедуля Харрис? Ему было что сказать?

– Вы его знаете?

– Нет, но наслышана, что с ним случилось. Это ни для кого не секрет.

– Поподробнее можно?

– Ужасная история. Произошла много лет назад… еще до моего рождения, наверное. Харрис был управляющим банка в Беллингтоне. Забыла настоящее имя, вроде бы Уильям… не важно. Однажды его жена и маленький сынишка играли в парке у реки, прямо посреди города, а с дороги внезапно сошел грузовик и задавил жену Харриса. Кажется, у водителя сердце прихватило. Их сын, малыш всего трех-четырех лет, протянул в больнице день или два. Для Харриса потеря семьи стала концом всему. Пару месяцев он держался, а потом эффектно слетел с катушек. Спятил. Его заперли в психушку, подвергли шоковой терапии, накачали лекарствами. Прежним он не стал. Вышел и перебрался в буш. Старый Снауч дал ему немного земли, где Дедуля с тех пор и живет. Отшельник и чудак, однако и мухи не обидит. Люди за ним присматривают, привозят ему то-се… Такие дела.

– Старый Снауч? Кто это?

– Отец Харли Снауча, Эрик. Он умер несколько лет назад. Мой дедушка, если мама сказала правду.

– Вы, похоже, не так уж в этом уверены.

– О, мама никогда не врала, тем более в таких серьезных вопросах. Просто в детстве, когда я была недостаточно взрослой для правды, говорила, что где-то там есть мужчина по имени Харли, мой отец. Помнится, я мечтала, что он вернется в Риверсенд, и мы втроем станем настоящей семьей. Начнется идиллическая жизнь, и всякие гады заткнутся, выберут для насмешек кого-нибудь другого.

– Вас обижали в школе? Сделали из-за отца мишенью издевок?

– По сути, да. Снауч сидел в тюрьме, но многие были на его стороне. Мою мать обвиняли в том, что она все подстроила, задурила ему голову, вела себя как шлюха. Вы же знаете детей: кричат на людях то, о чем тайком шепчутся родители. В итоге матери пришлось мне рассказать, что произошло на самом деле, объяснить, почему меня обзывают.

Мартин не успевает ответить. Дверь магазина распахивается, и появляется Робби Хаус-Джонс, одетый в флюоресцентно-оранжевую спецовку. Он замирает на пороге и, неловко кивнув Мэнди, обращается к Мартину:

– Заметил твою машину. Рад, что ты здесь. Поехали, буш горит! – Разворачивается и уходит.

Мартин смотрит на Мэнди, та пожимает плечами.

Он следует за Робби на улицу, оставив маффин, но забрав кружку. Порывистый ветер приносит запах древесного дыма, как возле костра. Робби забирается в полицейский внедорожник, Мартин садится на пассажирское место.

– Ты ведь понимаешь, что я ничегошеньки не знаю о борьбе с пожарами?

– Не важно. Главное, держись поблизости, мы за тобой присмотрим. Нужна любая помощь. С прошлого года наши ряды поредели на добрый десяток.

– Как это?

Хмуро посмотрев на Мартина, Робби переводит взгляд на дорогу.

– А ты как думаешь? Байрон Свифт, Крейг Ландерс, Альф, Том и Аллен Ньюкирки, Джейми Ландерс, хозяин пивной. Плюс еще нескольких засуха с места согнала.

Робби сворачивает на шоссе, подъезжает к пожарному депо. Перед открытыми воротами стоит новенькая пожарная автоцистерна, над картой, разложенной на капоте, склонились трое мужчин и две женщины в светящихся жилетах.

– Привез пополнение, капитан, – ухмыляется Робби, вместе с Мартином выбираясь из машины.

– Отлично, молодец. Здорово, Мартин! Добро пожаловать в команду. – Эррол, бармен из клуба, обменивается с ним шершавым, как наждачка, рукопожатием. – Робби, выдвигаемся. Выдай Мартину экипировку.

Команда начинает загружаться в машину. Робби ведет Мартина в сарай и находит ему флюоресцентно-оранжевую спецовку, кожаные перчатки, шлем и очки. Еще две минуты теряется на поиски кожаных башмаков на замену городским туфлям. Закончив, оба возвращаются на главную улицу, Хей-роуд.

– Куда едем? – спрашивает Мартин.

– В Пустошь. Огонь на равнине, подбирается к деревьям. Не успеем оглянуться, будет здесь. Постараемся сдержать его на шоссе, а там должны подоспеть команды из Беллингтона.

– Что насчет Пустошей?

– Кому до них дело? Дерьмовое местечко.

– А люди, которые там живут?

– Эвакуируем, если им не хватило мозгов убраться самим. Знаешь что-нибудь о пожарах в буше, Мартин?

– Я уже говорил: ничего.

– Первое и единственное: береги себя. В курсе, отчего гибнут люди при таких пожарах?

– Задыхаются в дыму?

– Нет. Так происходит, если горит дом, при городских пожарах. В буше смерть жаркая, чистая и простая. Температура огненного фронта – сотни градусов. Если тебя застигло на открытом месте – зажаришься живьем. Поэтому, что бы ни делал, не вставай на пути огня. Ты наверняка слыхал, как прячутся в бассейнах, запрудах у ферм, баках с водой. Так вот, это не поможет. Вода не даст зажариться, но воздух настолько горячий, что невозможно дышать… легкие выгорят изнутри. Мы атакуем с флангов, не в лоб.

– Как отличить фланги?

Робби смеется:

– Смотри, где огонь. Откуда идет дым, куда дует ветер. Разберись, куда направляется пламя, не вставай у него на пути.

– Вроде довольно просто.

– Да, если не поменяется ветер. Огневой фронт может быть всего километр, а фланги растянутся на все пятнадцать. Стоит ветру повернуть на девяносто градусов – и у тебя пожар с пятнадцатикилометровым фронтом и флангом в один километр. Причем огонь направляется прямиком на тебя.

– Жуть.

– Не волнуйся, сегодня такого случиться не должно. Метеорологи обещают северо-западный ветер на протяжении всего дня. Если застигнет пожар, ищи укрытие. Люди спасались тем, что ложились на пол машины и закутывались в шерстяные одеяла. Главное, чтобы окна не лопнули – может повезти. Огненный фронт уйдет через пять-десять минут, температура снова понизится. Пережди, и останешься в живых.

– Здорово. Что-нибудь еще?

– Да, поглядывай вверх. Избегай деревьев в огне, даже тех, что вроде прогорели. Ветки с них падают безо всяких предупреждений. И пей побольше воды, не жди, пока почувствуешь жажду. Обезвоживание опасно.

Они пересекают мост. С небольшого возвышения видно, как на северо-западном горизонте в ясное голубое небо поднимаются клубы серого дыма.

Еще километров через десять начинается Пустошь – чахлые акации тянутся по обе стороны дороги. Вот и поворот – тот самый, которым несколькими часами раньше воспользовался Мартин, когда ехал к Дедуле. Автоцистерна уже заняла позицию, рядом Эролл и какая-то солидного вида женщина из его команды разговаривают с местными.

Робби с Мартином выпрыгивают из внедорожника.

– А этого ты на хрена притащил? – кивком головы показывает на молодого констебля мужчина с длинными седоватыми волосами, собранными в жидкий хвостик.

На нем дырявая футболка, замасленная бандана, рваные джинсы и сапоги. Сбоку по шее поднимается грозного вида татуировка, в ухе – толстая золотая серьга. Рядом стоит миниатюрная женщина с зататуированными руками, одетая в футболку и джинсы, а возле нее – чоппер[22] с удлиненной вилкой и гора сумок.

– Остынь, Джейс, – одергивает мотоциклиста Эррол. – Робби здесь, чтобы помочь.

– Ладно, но в мой дом без ордера чтоб ни ногой, пожар или не пожар.

– Договорились, – откликается Робби.

Эррол, покачав головой, продолжает:

– Как бы там ни было, вы умно поступили, что сразу уехали. Дедуля еще дома?

– Угу. Мы с Шаззой[23] заскочили предупредить, но не нашли для него места на байке. Вашим парням не помешало бы забрать старикана.

– Это мы первым делом. Что насчет Снауча?

– А что? У него машина есть, сам о себе позаботится.

Эррол поворачивается к Робби.

– Ты не мог бы съездить за Дедулей? Возьми Мокси. Только не валяйте там дурака. Бери Харриса и что он унесет, а остальное брось.

– И чтобы ко мне ни ногой! – снова встревает мужчина с мотоциклом.

– Отвали, Джейсон! – рявкает Робби. – Не то обыщу вон те сумки.

Джейсон затыкается.

Робби и Мокси уезжают, а Мартин прослушивает краткий инструктаж. Его приставили помощником к неразговорчивому молодому парню по имени Луиджи. Луиджи будет управлять одним из двух брандспойтов цистерны, Мартин – следовать в нескольких метрах сзади и тянуть пожарный рукав. Подъезжает фермерский грузовик с цистерной, чтобы восполнять запасы воды. Над головой пролетает легкий вертолет, Эролл разговаривает по рации в кабине грузовика.

Тем временем дымовое облако опускается и растет, бледная голубизна неба теперь проглядывает лишь на юго-востоке. Впереди, метров через двадцать, а то и меньше, из зарослей на дорогу с шумом вылетает стадо в полсотни кенгуру. Ветер на мгновение стихает, и хлопья пепла черными снежинками начинают падать на землю.

– Так, всем сюда! – орет Эррол. – Пожар будет у нас примерно через пятнадцать минут, беллингтонские команды – минут через двадцать. Пламя движется быстро, но фронт пока узкий. Мы постараемся встретить огонь по дороге и не дать ему распространиться. Беллингтонцы направятся по Глондиллис-трэк сразу в буш к востоку от шоссе и пустят встречный пал. Как здесь закончим, либо объединимся с ними, либо объедем Пустошь и не дадим огню перекинуться на равнину. Вопросы есть?

В ответ – тишина: солдаты перед боем. Снова поднимается ветер, сильнее, чем раньше.

Из кустов вырывается грузовичок Робби и, взметнув фонтанчик гравия, резко затормаживает перед автоцистерной. Мигалка на крыше рассыпает вокруг яркие всполохи.

– Снауч не появлялся? – выскакивая из машины, интересуется Робби.

– Не-а, – качает головой Эррол. – Уверен, что он не нажирается в городе?

– Нет, старый козел точно здесь. Проезжал мимо меня этим утром. – Дедуля Харрис выходит из внедорожника Робби. Одежда на старике разномастная и сидит скверно.

– Проклятье! – глядя на Эррола, говорит Робби.

– Проклятье! – Эррол, опустив голову, потирает лоб. – Черт бы его побрал!

– У Снауча есть машина. Сам выберется, – подает голос Шазза, сожительница Джейсона.

– Нет, так дело не пойдет, – качает головой Робби. – Я его привезу.

Констебль бежит к внедорожнику. А за ним, сам не зная почему, – Мартин. Распахнув пассажирскую дверцу, он забирается на сиденье. Робби возится с зажиганием.

– Мартин, вылезай. Вылезай немедленно!

– Нет, я с тобой.

– Ну тогда ты конченый придурок. Держись. – Робби заводит двигатель, огибает пожарный грузовик и по грунтовой дороге несется в буш. – Мы его вернем, закинем в багажник – хрен выберется!

Мартин согласно крякает, и оба снова замолкают, погружаясь каждый в свои мысли. Меж тем пейзаж за окном все больше напоминает сцену из Апокалипсиса, небо затягивают низкие клубы дыма, свет тускнеет, всюду падают клочья пепла, некоторые светятся оранжевым по краям. Сосредоточенно ведя машину по извилистой грунтовой дороге, Робби гонит во всю мочь, собственная безопасность отошла на второй план. За поворотом дорогу заступают два валлаби. Робби, не останавливаясь ни до, ни после, сбивает их с ног. Одно животное с грохотом отлетает от кенгурятника, второе сминают колеса. Руки Мартина впиваются в кресло, костяшки побелели. Робби с видом одержимого вглядывается сквозь сумрак. Небо черное, дымное облако висит так низко, что почти стелется по крыше грузовичка. День померк, света не осталось, они едут сквозь ночь, фары пронзают дым. Еще один поворот, и машина вырывается на расчищенное место. Мартин мысленно фиксирует детали: старенький «холден», приподнятый для ремонта, одно колесо снято. Сарай. Гараж. Насыпь у фермерской запруды. Дом. Снауч, который собрался поливать его из садового шланга, поворачивается при виде Мартина и Робби.

Они одновременно выпрыгивают из машины. Мартин бежит с молодым спутником плечом к плечу.

– В грузовик, живо! Уезжаем! – орет полицейский.

Снауч качает головой.

– Видишь? – Он показывает вверх.

Мартин поднимает взгляд. Вокруг бушует метель из пепла. Облака дыма, угольно-черные еще мгновение назад, превращаются в кроваво-красные, с каждым мгновением становясь все ярче, будто светятся изнутри, мир окрашивается в оранжевые тона. Издалека, перекрывая шум ветра, доносится грозный рев, точно прямо сюда направляется товарняк.

– В машину! – кричит Робби. – Заедем на середину запруды!

– Нет! – перекрикивает рев Снауч. – В дом. Он из кирпича и камня. Так сразу не займется!

Робби кивает, и мужчины бегом бросаются в здание: первым полицейский, вторым журналист, следом – старый преступник. Рев почти рядом. Мартин слышит взрывы – словно щелчки кнута или винтовочные выстрелы, а добравшись до веранды, замечает через кустарник, что траву за ним уже лижет своими оранжевыми огненными языками смерть. Последним в дверь влетает Снауч со шлангом, с конца которого капает вода. Все трое вбегают в широкий центральный коридор с комнатами по обе стороны. В доме темно, если не считать свечения впереди.

Это дом Снауча, и старик берет руководство на себя.

– Я как мог промочил задний фасад, закрыл ставнями окна, однако веранда деревянная и опоясывает все здание. Займется тут же, конечно. Крыша жестяная, но какие-то угли рано или поздно попадут внутрь. Зато стены из кирпича и камня, толстые охрененно, так что шанс уцелеть есть. Вот. – Снауч обливает их из шланга, засовывает его носик им под спецовки и выдает обоим по мокрому полотенцу, чтобы положили под шлемы. – Начнем с заднего торца, сразимся с огнем, а как прижмет, отступим. Если пойдет дым, прикрывайте рты и пригнитесь. Выберемся тем же путем, как вошли, но давайте оттянем это как сумеем, лады?

Огненный товарняк врезается в дом сзади, все окутано оранжево-красной мглой, словно в брюхе дракона. Снауч упорно продвигается вперед, выставив шланг и распыляя перед собой воду щитом. Он будто одолевает прилив, а Робби и Мартин идут следом.

Кухня похожа на видение из адского кошмара. Огонь снаружи кажется Мартину живым – это змей, дракон, который хочет вломиться и сожрать их. Раковина полна воды, на полу стоят ведра с водой – Снауч подготовился. Жар неописуем, невыносим.

Робби с полным ведром идет из кухни в одну из комнат. От полицейского валит пар. В буквальном смысле слова.

Мартин смотрит на себя. Тоже пар. Насколько сейчас жарко? Снова струя воды. Хорошо, пусть промочит как следует. Он вскидывает глаза. Снауч обливает себя, а потом и Робби, вернувшегося с пустым ведерком. Мартин тоже берет ведро, заходит в другую комнату и выплескивает воду на шторы, очень надеясь, что не разбил стекло. На окнах ставни, однако они кажутся прозрачными, словно огонь – это рентгеновские лучи, проникающие сквозь древесину так же легко, как обычный свет – через стекло и ткань занавесок. Быстрый взгляд вокруг. Опрятная комната: детская кроватка, кедровый комод, по стенам картины в золоченых рамах.

Снова кухня. Мартин раскидывает руки, подставляя себя под живительную струю из шланга. Сквозь окна и двери уже просачивается дым – от акаций в буше, от веранды. Пламя охватывает деревянные ставни, и Снауч плещет из шланга на оконные рамы. Другие ставни занимаются в яростной оранжевой вспышке. Снауч заходит сперва в одну боковую комнатку, затем в другую, быстро поливая их водой. Кухня начинает наполняться дымом. Все трое отступают к коридору: сначала Мартин, потом Снауч, который обливает дверь с внутренней стороны, и наконец Робби, который ее закрывает.

Снауч смачивает дверь со стороны коридора, затем снова засовывает шланг под спецовку Робби, после чего проделывает то же с Мартином и с собой, перекрикивая громовой рев огня:

– Пламя перекинется с кухни на крышу! Пойдем к выходу из дома, чтобы не завалило! – Снауч собирается сказать еще что-то, и тут шланг отрывисто чихает. Воды больше нет. Они обмениваются мрачными взглядами. Через закрытую дверь кухни все сильнее веет жаром. – Огонь добрался до насосной. Фронт идет мимо нас, по меньшей мере в полусотне метров.

Все трое отступают по коридору. Робби забегает вперед и захлопывает входную дверь, защемляя бесполезный шланг. Снауч более медлителен, заглядывает в каждую из комнат вдоль коридора, словно прощаясь, и плотно закрывает двери. Впервые Мартину выпала возможность приостановиться и поразмыслить о доме. Стены толщиной сантиметров в тридцать, высокие потолки, полы из древесины каури[24], круговая веранда – не типичная для буша лачуга, не импровизация из рифленого железа, а усадьба девятнадцатого века. Сквозь приоткрытую дверь видны чинная гостиная, большой стол из полированного дерева, с десяток кресел, огромный буфет. Хрустальный графин, высокие граненые стаканы, люстра. И горящие ставни. Дверь закрывается. Еще одна комната – кабинет. На широком письменном столе из красного дерева – бумаги, перьевые ручки, чернильницы, линейки, маркеры и лупа. На боковом столике – компьютер и принтер. Старинные карты на стенах.

Снауч захлопывает дверь.

Они собираются у входа. Мартин снимает перчатку, прикладывает ладонь к двери. Горячо, возможно, горит с той стороны. Коридор начинает наполняться дымом.

– Прислушайтесь! – командует Снауч.

Мартин старается уловить что-нибудь сквозь рев пламени.

– К чему прислушаться?

– Уже не так шумно. Огневой фронт уходит.

Трое мужчин снова обмениваются взглядами, еще полными отчаяния, но уже затеплившимися надеждой. Осталось недолго. Дракон двинулся дальше, впереди манящая безопасность. Возможно, все обойдется. И вдруг, словно испепеляя надежду, за их спинами раздается оглушительный грохот. Это начала исчезать кухня, обвалился потолок. Снова грохот, и кухонная дверь распахивается, будто врата в ад. Сквозь лавину дыма жар ударяет в лицо, словно кулак.

– Сюда! – рявкает Снауч и, заведя их в боковую дверь, захлопывает ее за собой. Здесь что-то вроде салона, мебель стоит в чехлах. – Долго здесь оставаться нельзя. Крыша рухнет. Коридор займется с минуты на минуту. Половицам лет сто тридцать. Будем судить по боковому окну, по коридору. Если ставни или дверь загорятся, выскочим через вот это окно. Ясно? Веранда здесь мощеная, однако навес, возможно, в огне. Бегите со всех ног на подъездную дорожку и ложитесь лицом в землю, и подальше от машин, дома и остального, что способно воспламениться. Усекли?

Робби и Мартин кивают.

Дом вопит, оплакивая свой скорый конец: скрежещет сталь, взрывается древесина, ревет огонь, заглушая шаги удаляющегося дракона. Мартин под спецовкой весь мокрый, но на лице кожа сухая, как бумага. Лица других покраснели, как от солнечного ожога. Ставни на боковом окне начинают дымиться и медленно, будто неохотно, загораются. Из-под закрытой двери в коридор тянет дымом. В горле саднит, Мартин давится безудержным кашлем.

Снауч срывает шторы, за которыми – путь к побегу. Сняв перчатку, на долю секунды прикасается к стеклу, затем – снова, уже дольше, и еще раз, теперь уверенно кладя на него руку. Затем оборачивается и ободряюще кивает.

– Когда я открою окно, сквозняком втянет огонь внутрь. Мешкать нельзя. Разбивайте ставни. Запор должен легко поддаться. Робби, ты первый, Мартин – следующий. Готовы?

Оба опять кивают.

Снауч готов поднять нижнюю створку, однако замирает. Затем бежит на другой конец комнаты за кожаной оттоманкой и ставит ее под окно. Похоже, он хочет что-то сказать, но ему мешает ужасный скрежет измученного дерева и железа, за которым следует оглушительный грохот: обрушилась еще одна часть крыши. Снауч дергает окно: застряло. Робби с Мартином бросаются на помощь, но второй рывок Снауча оказывается успешнее. Робби, перевесившись через подоконник, ударом ладони распахивает ставни. Смотреть не на что: просто стена из дымовых клубов, прорезанных вкраплениями оранжевого. Робби свешивает ногу в пустоту за окном, опирается на Мартина и свешивает вторую, после чего, поморщившись, прыгает в неизвестность и исчезает. Мартин, не теряя времени, встает на стул, шагает на подоконник и спрыгивает, почти падает, на веранду, обдирая спину. А затем, продолжая безудержно кашлять, бежит в дымное облако. Метра через три он плюхается на подъездную дорожку, перелетев на нее с края веранды через верхушку дымящегося куста. Опускает лицо и делает вдох, стараясь унять кашель. Овладев собой, бежит дальше на полусогнутых ногах. Мир за стеклами очков постепенно становится четче. Полицейский внедорожник объят пламенем. Мартин огибает его, выбирается на открытое место и, бросившись на гравий, утыкается лицом в обтянутые перчатками руки. Вокруг шумно, светло и дымно. Он лежит, не двигаясь, в голове от страха не осталось ни одной мысли.

Робби, пьяно покачиваясь, сидит на стуле в боулинг-клубе «Риверсенд» и болтает заплетающимся языком. Мартин Скарсден рядом, напротив, трезв, как стеклышко, хоть и пил вровень со своим более молодым собутыльником. Первое пиво словно испарилось, почти мгновенно исчезнув у них в желудках, а потом обоих было не остановить. Правда, никто и не пытался, ведь те, кто обвел смерть вокруг пальца, вправе расслабиться. К тому же остальная пожарная команда не отстает. Эррол, как капитан, собрал своих людей здесь для разбора полетов, а Эролл, как президент клуба, дал добро на бесплатную выпивку для героев из буша. Вначале все сидят тихо и задумчиво, затем воспоминания о дневных ужасах сменяются радостным возбуждением выживших, и пожарные шумят все сильнее.

– Черт, ребята, я думала, вам крышка, – в сто первый раз говорит Мокси, качая головой. – Огневой фронт достиг дороги, а вы так и не вернулись. «Ну все, хана», – подумала я.

Она ни к кому конкретно не обращается, и никто больше ее не слушает, но она все равно повторяет свой рассказ:

– Никогда не забуду, как мы подъехали к дому, а вы там, все трое, просто сидите и ждете. Никогда этого не забуду. Кто сказал, что чудес не бывает?

Робби наклоняется вперед и закидывает на плечо Мартину руку, а второй поднимает бокал.

– Вот, за Мартина, мать его, Скарсдена. Он приехал, чтобы спасти нас всех!

Рассмеявшись собственному тосту, констебль, причмокивая, отпивает еще пива, проливая себе на рубашку. Некоторые члены команды поднимают бокалы и со смехом пьют.

Наверное, на тост в честь герпеса они бы так же реагировали, думает Мартин: сегодня все пьют, никто не судит других.

Пожарная команда, до сих пор в огнеупорных спецовках, рассредоточилась вокруг пары столиков. Там и сям валяются сброшенные шлемы, перчатки и очки. В зале не только пожарные, но и горожане, прибывшие послушать о драматичных событиях дня. Дедуля Харрис, не пожарный и не горожанин, сидит один, тихо потягивая виски из большого стакана. Похоже, он плачет. Кто-то ободряюще хлопает его по спине, проходя мимо, однако поговорить не останавливается.

Гул становится громче, в зал вваливается команда пожарных из Беллингтона. Риверсендские борцы с огнем, пошатываясь, встают.

Улыбки, смех, обмен рукопожатиями и шлепками по спине, запах древесного дыма, затмевающий все. Столы сдвигаются, стулья и кресла подтягиваются. Эррол в баре заказывает бокалы для новоприбывших. Мокси снова заводит свой рассказ:

– Черт, я думала, этим ребятам крышка…

Мартин смотрит в окна, выходящие на пустую реку. Почему-то снаружи настала ночь, хотя еще миг назад был день.

Новоприбывшие прихлебывают пиво и рассказывают о собственных битвах с огнем. Оказывается, пожар замедлился благодаря шоссе, риверсендская команда сузила фланги, а беллингтонцы прибыли к Глондилис-трэк и пустили встречный пал, который успел остановить там огненный фронт, после чего ликвидировали большинство очагов возгорания в буше. Вторая команда сейчас заканчивает работу, еще одна будет присматривать за пламенем в ночи. Если не пойдет дождь, угли могут тлеть неделями.

Неожиданно для себя Мартин тяжело приваливается к барной стойке рядом с Робби.

– Думаешь, мы правильно оставили Снауча там на ночь?

– Конечно. Это его дело. Хотел бы, приехал в город. Ты сам его слышал.

– Угу, и все равно. Он лишился всего.

– Твоя правда.

– Кстати, а что с его домом? Ты обратил внимание? Хоромина была еще та.

– Да. Я знал, что у него в Пустошах есть усадьба. «Истоки». Вот уж не ожидал встретить такой дом. Тебе придется поспрашивать местных.

– А ты разве не местный?

– Еще чего не хватало! – смеется Робби. – Я здесь всего четыре года. Чтобы считаться местным, нужно десять. Для копов срок удваивается.

– А для журналистов удваивается еще раз, – улыбается Мартин. Он тянется к кувшину на барной стойке и наполняет бокалы. – А ведь старикашка не промах. Помнишь, как он нами руководил? Весьма неплохо для старого пьянчуги.

– Да, сам удивляюсь.

Оба отворачиваются от веселой компании к бару.

После долгого молчания Робби заговаривает снова, тихим голосом:

– Зачем Байрон так поступил? Почему застрелил тех людей? До сих пор не понимаю.

– Я тоже, Робби, я тоже.

– Как думаешь, мы когда-нибудь узнаем?

Мартин вздыхает.

– Может, и нет.

Они стоят молча, им больше не до пива, оба погружены в раздумья. Мартин бросает взгляд на полицейского. Уткнувшись в бокал, тот выглядит очень юным. Да Робби и в самом деле такой. Хочется как-то помочь, но, наверное, не стоит прерывать ход его мыслей.

В конце концов Робби поворачивается к Мартину. Опьянение с него уже слетело.

– Он кое-что сказал.

– Кто?

– Байрон. Перед тем, как я его застрелил.

– Ты говорил. Что-то вроде того, что он тебя ждал.

– Не только это. Было кое-что еще.

– Продолжай.

– Ты не вправе меня цитировать или ссылаться на полицейские источники, однако эта информация все равно через месяц-другой всплывет во время дознания. И в городе есть люди, которые уже знают. Рано или поздно ты и без меня выяснишь.

Мартин ждет.

– Перед тем как поднять винтовку и выстрелить, Байрон сказал: «Харли Снауч знает все».

– «Харли Снауч знает все»? Что именно?

– Не могу сказать, сам без понятия. Его допрашивали. Дотошно. Но, как я уже говорил, я не участвую в этом расследовании.

– Как думаешь, что Свифт имел в виду?

– Понятия не имею. Если старик что-то пронюхал, он не скажет ни мне, ни кому бы то ни было еще. Даже близко не догадываюсь, черт побери! – Молодой полицейский смотрит в свое пиво, Мартину сказать нечего.

В баре за спиной вдруг повисает тишина, Мартин оборачивается. Всего в нескольких шагах стоит Мэнди Блонд. На ней джинсы и белая блузка, чистоту которых подчеркивает грязная от сажи, прокопченная экипировка пожарных команд.

– Привет! – здоровается Мартин.

– Привет, Мартин! – отвечает Мэнди.

Робби поворачивается на ее голос.

– Привет, Робби! – Она шагает к ним, целует Робби в губы, а затем так же поступает с Мартином, и отступает, держа обоих за руки. – Спасибо вам! Спасибо, что его спасли.

Мартин через ее плечо бросает взгляд на столик, откуда на них, но не совсем на них, глазеет Дедуля. Похоже, он засмотрелся на попку Мэнди.

– Не Дедулю, Мартин, – поясняет констебль. – Харли Снауча.

Глава 8. Преследователь

Мартин снова в секторе Газа, но на сей раз багажник почему-то пахнет хорошо, в нем тепло, темно и спокойно. Снаружи, жалуясь на несправедливость мира, плачет какой-то ребенок, а внутри кокона безопасно. Дремотно перевернувшись, Мартин вдруг ни с того ни с сего получает удар под ребра. Сонливость тут же слетает, но сначала кто-то успевает пнуть его в живот. Он в страхе и, даже открыв глаза, не сразу понимает, что находится в кровати… в широкой кровати.

Мэнди смотрит на него и посмеивается.

– Какого чер?.. – начинает Мартин, и в этот миг получает очередной удар. Между ними ребенок, и он размахивает пухлыми ножками.

– Лиам. По утрам сын обычно со мной, – снова смеется Мэнди.

– Ну и ну, бьет копытами, точно мул, – потирает ребра Мартин.

– Такой уж он у меня.

Позднее, во время завтрака за кухонным столом, мозг у Мартина неохотно включается. Состояние выжатое: измучен борьбой с огнем, осоловел после обильных пивных возлияний, счастлив, что спал с Мэнди. Он баюкает в руках кружку кофе, наслаждается маффинами, проглатывает болеутоляющее, чтобы избавиться от первых звоночков похмелья. Хочется просто посидеть, насладиться мгновением, подождать, пока успокоится желудок, однако в голову лезут мысли.

– Мэнди, насчет вчера…

– У тебя жалобы?

– Нет, конечно, нет! Черт, нет.

На ее губах дразнящая улыбка.

Мартин понимает, что находится не в самом выгодном положении. В положении мужчины, который намного старше и связался с невозмутимой молодой красавицей. И все же он не сдается:

– Я не понимаю.

– Ты о чем?

– О Харли Снауче. Мне казалось, ты его ненавидишь. А вчера ты вроде была благодарна, что мы с Робби его спасли.

Мэнди долго молчит. Ее глаза влажно блестят, между бровей залегла тоненькая морщинка.

– Знаю. Странно, да?

– Не то чтобы…

– Просто мне порой хочется, чтобы все было иначе. Как в моих детских мечтах.

– Мэнди, детство прошло.

– Знаю. Как думаешь, что мне делать?

– Серьезно?

– Серьезно.

– По-моему, тебе лучше уехать из города. Если обвинения твоей матери не напраслина, Лиаму незачем такой дедушка. Тебе надо думать о сыне.

Мандалай Блонд молчит.

Как только Мартин покидает магазин, возмездие за вчерашнее пьянство обрушивается на него во всю мощь. Он щурится на залитый палящим светом Риверсенд, и голова раскалывается. Шагает под адский зной на Хей-роуд, желудок начинает крутить. Город провонял древесным дымом, но запах больше не кажется приятным. Мартин забирается в машину, припаркованную там же, где и вчера. К счастью, та стоит в утренней тени, отбрасываемой магазинными навесами, и за ночь остыла. На переднем сиденье лежит бутылка воды. Мартин делает глоток. Горлу от воды приятно, но в желудке начинается революция.

Вернувшись в «Черного пса», он встает под душ и, дав хороший напор, пытается изгнать навязчивый запах дыма хлорированной болотной водой Риверсенда. Затем пробует вымыть волосы дешевым шампунем из мотеля. С третьей попытки под сильной струей последнее более-менее удается. Мартин смотрит на руки, не удивляясь тому, как быстро сморщилась кожа на кончиках пальцев. Почему-то, несмотря на похмелье и усталость, он впервые за многие годы чувствует себя по-настоящему живым. Интервью с Робби, спасение Джейми Ландерса, собственное спасение от огненной смерти, ночь с Мэнди. Почему-то в этом высушенном городишке кровь вновь начала быстрее бежать по жилам. Промокну́в полотенцем лицо, Мартин оценивает отражение в зеркале. Глаза красные от дыма и алкоголя, но на солнце кожа приобрела нормальный цвет и, несмотря на небольшие бульдожьи щечки, от щетины линия подбородка выглядит четче. Он пытается улыбнуться, остается доволен увиденным и улыбается по-настоящему. Пусть и не тот лихой молодой спецкор, что когда-то, но и не такой уж старый хрыч. Возможно, всего лишь возможно, теплое отношение Мэнди вызвано не одной благодарностью.

Мартин раздумывает над очерком, ради которого сюда послан. Требуется охарактеризовать Риверсенд год спустя, но, пожалуй, можно будет написать что-то получше, сделать упор на другое. Рассказать не просто о том, как город восстанавливается после трагедии, а о городе, расколотом противоречивыми воспоминаниями о своем пасторе. Этот человек был массовым убийцей и предполагаемым педофилом, тем не менее многие отзываются о нем с любовью. Интервью с Робби Хаус-Джонсом все равно останется основой или, по крайней мере, первой половиной очерка. И кто знает, на какие откровения решится Фрэн Ландерс, раз уж согласилась поговорить?

Как ни странно, хотя Свифт застрелил пятерых, все равно находятся те, кто поет ему дифирамбы: Дедуля, мальчишка у церкви, Мэнди. Однако есть и готовые осудить, например, Харли Снауч и Робби. Что-то тут не вяжется. Непонятно, почему священник устроил кровавую бойню. Свихнулся, решил заткнуть рот тем, кто хотел обвинить его в шашнях с детьми, либо третья причина?

Общительный молодой человек пользовался любовью и щедро отдавал себя другим. И вместе с тем был любителем пострелять, выпить и покурить травки. К тому же растлевал малолетних, согласно той премированной статье Дарси Дефо. Возможно, коллега где-то и позволил себе вольности, но выдумывать такое не стал бы. Информация наверняка поступила из надежного источника.

Итак, наш молодой человек жил двойной жизнью. Однако ни Мэнди, ни Дедуля, ни Люк не верят обвинениям. Что дальше? Почему Байрон Свифт перед смертью сказал, что Харли Снауч все знает? И что именно знает Снауч? Допустим, Снауч был в курсе делишек с детьми, но зачем убивать пятерых обвинителей, а потом последними словами направлять полицейского к старику? Сплошные неувязки.

Мартин смотрит на часы: полдесятого, целый день впереди. Голова соображает, но похмелье мучает все сильнее, и вместе с жарой растет усталость. Он проглатывает две таблетки болеутоляющего и забирается в постель – лучше отдохнуть.

В одиннадцать он просыпается, чувствуя себя чуть ожившим. Зато за окном стало еще хуже. Ветер слишком слаб, чтобы раздуть очередной пожар, однако все так же горяч, так же сух, так же полон гари. Черное облако из буша развеялось по всему городу; дым не дает никакой тени, никакой защиты от солнца. Такое чувство, что оно печет еще сильнее.

В машине жарко и душно, хоть она и стояла под навесом. Мартин снова выбирается на шоссе, сворачивает налево и проезжает главную улицу с горсткой открытых магазинов, решивших в кои-то веки поработать. С улыбкой миновав книжный, он заруливает на длинный мост.

Через десять минут впереди показывается развилка, у которой днем раньше собрались пожарные. Змеистая грунтовка ведет на северо-запад в буш, мимо разномастного сборища почтовых ящиков. Справа от дороги дымится почерневшая растительность, слева она почти не тронута. Именно здесь люди Эррола сдерживали фланги пожара. Мартин останавливает машину, делает телефоном несколько снимков и трогается дальше.

Вскоре по обе стороны дороги уже тянется выжженный буш. Насколько разумно тут быть одному? Впрочем, наверное, все, что могло сгореть, уже сгорело. Вокруг змеятся струйки дыма. Вчера в клубе кто-то говорил, что акации могут тлеть неделями, даже месяцами, корни выгорают под землей, а наверху это почти незаметно. Потушить огонь раз и навсегда способен лишь хороший дождь. Мартин поднимает глаза на мертвенно-бледное небо. Да уж, Второе пришествие и то вероятнее, чем ливень. После пожара на лесистых участках совершенно нет тени, черные курящиеся стволы стоят без листвы.

Он добирается до решетки для скота. Один столб целехонек, выбеленный ветром и солнцем череп на месте. От второго остался только почерневший пенек, черепа нигде не видно. Мартин понимает, что свернул не туда и сейчас оказался на дороге, которая ведет к дому Дедули, но выбирается из машины, решив сфотографировать перекресток. В нос сразу шибает горелым – будто кто-то спалил барбекю. Он видит то, что не заметил, сидя за рулем: скот, который из-за ограды оказался в огненной ловушке и погиб. Над обугленными, раздувшимися на солнце тушами роятся мухи.

Мартин направляется к горе трупов, решив облагородить ее фотографированием, однако желудок не выдерживает, извергая свое содержимое на песок и в пепел. Мартин возвращается к машине, и там его рвет снова. Спрятавшись в своем кондиционированном убежище, он прополаскивает рот водой из бутылки, выплевывает за дверь и с предельной осторожностью разворачивается на сто восемьдесят градусов, не желая застрять в этом месте. Где угодно, только не здесь. Головная боль, которая после сна в мотеле было отпустила, назойливо напоминает о себе.

Мартин находит развилку и сворачивает к дому Снауча, в «Истоки». Машина осторожно ползет по той самой дороге, которую меньше суток назад на смертоубийственной скорости проходил Робби. А вот и след, оставленный пожарной командой, которая приехала тогда за ними: распилено и оттащено в сторону упавшее дерево. Пейзаж монохромен: черные пни, серый дым, белый пепел. Даже небо, еще затянутое дымом, скорее серое, чем голубое.

Наконец показывается усадьба Снауча или, точнее, ее остатки. Справа высится насыпь запруды и стоит металлический гараж, не задетый огненным вихрем, все остальное разрушено. Мартин паркуется рядом с опаленными остовами полицейского внедорожника и старенького «Холдена», обугленные колеса которого все еще подняты на подпорках. Дом превратился в курящиеся руины: уцелело крыльцо и три кирпичных дымохода, но сами печи теперь под открытым небом. Стены из кирпича и камня по большей части выстояли, что лишний раз доказывает их прочность, пусть даже несколько участков обрушилось. В целом все выглядит как сцена с театра военных действий.

Мартин обходит периметр. Ближе к концу здания, в кухне, где он сам, Робби и Снауч отражали первую атаку огня, стоит железная плита, а все, что было сделано не из стали, камня и дерева, сгорело дотла. Повсюду разбросаны куски покореженной кровельной жести, часть упала внутри руин, часть разметана по двору, словно конфетти апокалипсиса. Слышно, как дребезжит на ветру рифленый металл, но в остальном тихо.

– Снауч?! – кричит Мартин, возвращаясь к гаражу.

Старик внутри. С гаечным ключом он возится в потрохах старенького мерса. Машине по меньшей мере сорок лет, но ярко-голубая краска довольно свежая. Шины сдуты.

– А, это ты. – Снауч выпрямляется и, держась за поясницу, разминает затекшие мышцы.

– Как вы? – спрашивает Мартин.

– По правде говоря, совершенно обычно, пропади оно все пропадом. У тебя воды, случаем, нет?

– Есть, конечно. – Мартин возвращается из машины с тремя большими бутылками минералки и отдает их Снаучу.

– Спасибо. – Открыв воду, Снауч осушает сразу половину. – Спасибо. Так значительно лучше. В запруде полно пепла.

– Славная у вас машина.

– Это пока не машина, ее еще отремонтировать надо.

– Как давно вы на ней не ездили?

– Не помню. Лет, наверное, тридцать. Отцовская. Мой старик умер пять лет назад.

– Ну, тогда вам не помешает помощь. Аккумулятор явно сдох. Моторное масло тоже понадобится заменить, а заодно, думаю, коробку передач и блокировку дифференциала. Плюс новые шины.

– Угу. Сам знаю. Просто решил таким образом убить время. Ждал гостей. Табачку не найдется?

– Нет. Я не курю.

– Проклятье! Никто больше не курит!

Оба отходят от машины. Снауч садится на край тракторного колеса. Мартин подтягивает старый ящик из-под фруктов. Хозяин сгоревшей усадьбы отхлебывает еще глоток. На старике до сих пор вчерашняя одежда, провонявшая дымом и потом. Лицо черное от сажи. Глаза красные, с потеками слез.

– Спасибо, что заехал.

– Пустяк.

Интересно, снова думает Мартин, сколько Снаучу лет? На вид определить сложно. Вроде под шестьдесят, однако, сражаясь с огнем, он двигался с проворством куда более молодого человека.

– Что думаете теперь делать? – спрашивает Мартин.

– Не знаю. Стану во дворе лагерем, пока не поступит страховка.

– Вы застрахованы?

– Да. Тебя это удивляет?

– Есть такое.

Старый бродяга, алкоголик и, по слухам, бывший заключенный… человек, который в городе на положении отщепенца. Однако, вместе с тем, жил в красивой старинной усадьбе, причем поддерживал ее в хорошем состоянии и застраховал. Ездил на старом «холдене», но в гараже у него стоит винтажный «мерседес».

Мартин оглядывается. Гараж – отнюдь не пыльная реликвия. Верстак, на стене – щит с инструментами. Некоторые старые и побиты ржавчиной, но другие выглядят ухоженно; видно, что ими пользуются.

– Снауч, этот дом… ваш дом… он был впечатляющим.

– Угу. Был, да сплыл.

– Семейная усадьба?

Смерив Мартина взглядом, Снауч отхлебывает воды и отвечает:

– Точно. Усадьба «Истоки», предки основали в 1840-м. Сам дом построен в 1880-м. Делали на века. Когда я сюда переехал, он пустовал. Я его реставрировал. Сам виноват, что все пошло псу под хвост. Надо было сильнее вырубить деревья. Глядишь, и стоял бы до сих пор.

– Вы здесь выросли?

– Отчасти. Здесь и в Джилонге.

– Почему вы сохраняли ваш дом? Почему не продали, не уехали куда-нибудь?

– А зачем? Это все, что у меня есть. Точнее, было. Все, что я мог бы после себя оставить.

– Оставить? Но кому?

– А сами как думаете?

Вместо ответа Мартин поднимает вопрос, ради которого приехал:

– Вчера вечером в клубе я разговаривал с Робби Хаус-Джонсом. Он довольно сильно напился.

– Не могу его за это винить. Я бы и сам с радостью напился в стельку, только все спиртное сгорело в огне. Может, от взрыва крышу и снесло.

– Робби рассказывал о событиях того дня, когда застрелил Байрона Свифта. Перед смертью тот говорил, что вы все знаете.

– Угу, так утверждают копы.

– Что священник имел в виду?

Снауч глубоко вдыхает через нос. Губы поджаты. Он явно злится.

– А хрен его знает! Легавые спрашивали у меня то же самое тысячу раз. Что тот жирдяй Уокер из Беллингтона, что сиднейские детективы. Без понятия. Но слова Свифта сослужили мне плохую службу, это я могу тебе сказать совершенно бесплатно. Прикинь, они решили, что и я причастен к делишкам с детьми! Все не могли поверить, что я даже не догадываюсь, о чем он толковал.

– Но вы знали его… преподобного Свифта?

– Да, немного. Мы уже говорили на эту тему тогда, в салуне.

– Почему же он втянул вас в это дело, сказал, что вы все знаете?

– Без понятия. Уже год ломаю голову, но до сих пор даже не догадываюсь.

Мартин призадумывается над ответом. М-да, недалеко он продвинулся.

– Ладно, а что вы рассказали копам? Как отмазались?

– Ты, Хемингуэй, видать, плохо их знаешь!

– К чему вы клоните?

– Копам платят за то, что они распутывают преступления и ловят преступников. Тут же преступление уже было распутано, а преступник мертв. Дело закрыто.

– Дело закрыто? Кровавое убийство пятерых человек?

– Конечно. Коронер все равно сунет нос в каждую дырку, но не копы. Им насрать. Дело закрыто. Мерзавец мертв, застрелен в сердце городским шерифом. Чем не «Ровно в полдень»?[25]

Мартин разглядывает Снауча. Лицо грязное от сажи, глаза красные и слезятся, однако руки лежат на коленях совершенно спокойно, никакой дрожи.

– Харли, скажите, а Мэнди Блонд ваша дочь?

– Нет, вряд ли.

– Она так считает.

– Да, я знаю. Так мать ей говорила. Кэтрин уверяла, что я ее изнасиловал и маленькая Мандалай – результат. Все это полная ахинея, но девчонка, естественно, поверила матери.

– Если Мэнди не ваша дочь, почему вы передали это место для нее в траст?

Во взгляде Снауча что-то мелькает – возможно, боль? Он на мгновение зажмуривается, а когда открывает глаза, Мартин читает в них грусть.

– А вот это не твое дело, сынок.

– Но вы сделали из дома конфетку. Я сам видел. С чего бы, если вам на Мэнди начхать?

– Господи боже мой! Я тебя неверно назвал. Ты не Хемингуэй, ты гребаный Зигмуд Фрейд.

– Если Мэнди не ваша дочь, зачем вы за ней подглядываете?

– Подглядываю? Она так сказала?

– Да, говорит, вы шпионите за ней из винного салуна.

– Правда?

– Ну, так что? Зачем бы вам за ней следить, если она не ваша дочь?

– Знаешь, Зигмунд, это ты у нас психоаналитик… вот ты мне и скажи. – Снауч в упор смотрит на Мартина, в глазах – вызов.

– Ладно, Харли, вот что я думаю. По-моему, ты очень несчастный и больной на всю голову старый говнюк. И еще: с сегодняшнего дня можешь больше не пожирать ее глазами из своего салуна. Дай девочке шанс. Ясно?

Первая реакция Снауча – гнев. Он вспыхивает в глазах, на мгновение даже становится страшно, что старик может наброситься. Однако гнев исчезает почти столь же быстро, как появился, напряженность взгляда слабеет. Снауч кивает. Мартин рад: угроза возымела действие. Но что это? Из глаз старика катятся слезы, прочерчивая дорожки на покрытом копотью лице.

Покачав головой, Мартин встает, собираясь уходить.

– Черт, Харли, уймись. Завтра привезу тебе выпивки. Не надо плакать. Если Мэнди не твоя дочь, оставь ее в покое.

– Ты все не так понял. Я наблюдаю за ней не потому, что извращенец.

– Почему тогда?

– Ты не поймешь.

– А вдруг?

– Потому что она как две капли воды похожа на мать.

– Кэтрин?

– Да, Кэтрин.

У Мартина нет слов. Либо Снауч – невинный человек и тоскует по утраченной любви, либо виновен и терзается от содеянного. Мартин смотрит на старика долгим, тяжелым взглядом, совершенно не понимая причину его слез. Ясно одно: Снауч и Мэнди не могут одновременно говорить правду о ее зачатии.

Глава 9. Беллингтон

На обратном пути сквозь город Мартин останавливается у книжного магазина, но на двери опять «Щасвирнус», и он отправляется дальше. Свернув на Т-образном перекрестке вправо, минует пожарное депо, зернохранилища и «Черного пса», поддает газу и выбирается на плоскую равнину между Риверсендом и Беллингтоном. Машине вольготно на прямой и пустой дороге, никаких скоростных ограничений, как в Риверсенде, или ухабов, как на грунтовке в Пустошах. Мартин разгоняется до ста двадцати километров в час, намного превысив лимит. Кто узнает? Кому какое дело?

И все же, приближаясь к повороту, на котором недавно потерпел аварию пикап, он сбрасывает скорость, пусть и незначительно. Пробоина в ограде еще не заделана, сам пикап убран. Может, остановиться, щелкнуть фото-другое? Нет, уже проехал мимо. Да и вряд ли подробности забудутся.

Лента дороги кажется нескончаемой. Ни облачка, лишь молочно-серая дымка после пожара далеко за спиной. Горизонт дрожит в мареве, как будто небо стало жидким и стекает на равнину. Ни деревца вокруг, а зверье одно только мертвое, задавленное ночными фурами, что курсируют между Аделаидой и восточным побережьем. Нет и ворон, даже падаль не в силах выманить их под полуденное солнце. Судя по термометру на приборной доске, снаружи сорок два градуса.

Мартин думает о Риверсенде со всеми его трагедиями, большими и малыми. Дедуля Харрис и его погибшие жена и ребенок; Харли Снауч, с любовью к женщине, в изнасиловании которой его обвинили; Мэнди, неспособная закрыть материнский магазин и уехать; Робби Хаус-Джонс, преследуемый воспоминаниями о трагедии возле церкви Святого Иакова и о том, как убил друга; Фрэн Ландерс, оплакивающая мужа; мальчик по имени Люк, у которого ужас произошедшего до сих пор не укладывается в голове.

Да и сам он… Почему после того случая в Газе никак не получается прийти в норму, почему пережитое до сих пор дает о себе знать? Ведь никто из близких не убит, серьезных повреждений он не получил. В сравнении с жителями Риверсенда легко отделался. Удовлетворительный ответ так и не найден, разум полон грез об утопии, где они с Мэнди живут в хижине на берегу, наблюдая за зимними шквалами с океана, а Лиам мирно играет рядом.

Неожиданно впереди возникает Беллингтон. Бурую землю сменяет яркая зелень: виноградники и цитрусовые рощи, орошаемые поля. А вот и здания, растянувшиеся по берегу реки Муррей.

Мартин заруливает на стоянку, навещает общественный туалет и бредет посмотреть на реку. Та несет свои воды меж высоких берегов и похожа на поток зеленого стекла. Течение спокойное благодаря ровной местности и даже вроде бы создано искусственно за счет огромной дамбы где-то в горах. Впрочем, не все ли равно? После расстресканного русла в Риверсенде само существование реки с водой – как бальзам на душу.

Парочка кукабарр[26] приветствует Мартина сиплым гоготом, издалека доносятся пронзительные крики какаду. Он достает телефон. Слава богу! Сигнал появился. Цивилизация.

Мартин садится в тени за столик для пикника и ждет, пока поступят все сообщения. Вот пара эсэмэсок и голосовое сообщение от Макса, его издателя. «Салют, солдат! Гадаю, хорошо ли тебе путешествуется. Слыхал, ты вне зоны покрытия. Набери меня, когда сможешь. Дай знать, как дела. Ну, будь здоров!» Мартин подумывает позвонить, однако ограничивается эсэмэской: «Все хорошо, работа движется. Местный коп расщедрился на фантастическое интервью. В планах следующие. Скоро позвоню».

Включив ноутбук, Мартин с помощью телефона входит в Интернет. Номер местного полицейского участка находится достаточно быстро. Теперь позвонить, спросить сержанта Херба Уокера. Говорят, тот вышел, но скоро вернется.

Мартин оставляет ему свой номер. Уокер посоветовал Робби согласиться на интервью и, возможно, сам пойдет навстречу. А вот номер и адрес фруктового магазина Торлини (на боковом ответвлении от главной улицы) плюс номер, по которому Торлини живет. Судя по картам «Гугл», это сразу за городом, недалеко от реки – вероятно, семейная ферма.

Взгляд Мартина падает на реку. Что Джерри Торлини и Хорас Гровнер делали в риверсендской церкви? Просто составляли компанию Крейгу Ландерсу и Ньюкиркам? После того как сам под беспощадным солнцем проехался по равнине, в это верится слабо. Мартин ищет адрес Хораса Гровнера. Оказывается, его дом через дорогу. Похоже, знак судьбы. Спрятав ноутбук и блокнот в сумку, Мартин идет к жилищу Гровнера, минуя игровую площадку и низкую табличку. Когда та остается за спиной, он внезапно понимает ее значение и, вернувшись, фотографирует телефоном. «Светлый образ твой в памяти нашей, Джессика и Джонти. Не выразить словами всей скорби и печали».

Дом из красного кирпича выглядит солидно и основательно. Сад полон сочной зелени гортензий, рядом – знак с надписью «Только артезианская вода». Мартин щелкает телефоном фото: артезианская вода всего в каких-то ста пятидесяти метрах от крупнейшей австралийской реки. Он звонит в дверь, и откуда-то изнутри раздаются музыкальные переливы.

Дверь отворяет миссис Дженис Гровнер, толстуха в платье цветочной расцветки, чем-то напоминающая диван на ножках. Мартин представляется и говорит, что пишет очерк. Миссис Гровнер не горит желанием разговаривать, Мартин не сдается. Наконец она неохотно запускает его внутрь, явно не желая проявлять откровенную грубость. Как только незваный гость садится, хозяйка дома начинает настойчиво предлагать ему чай. Мартин ждет в гостиной, вежливо пристроившись на краешке дивана, столь же цветочного и малоподвижного, как сама миссис Гровнер. Чтобы предохранить обивку на спинке от жирных волос друзей и семьи, положены салфетки. На каминной полке – фотографии в рамках. Дети и внуки; черно-белые свадебные фотографии куда более молодой и стройной миссис Гровнер и ее мужа; более поздние цветные снимки румяного здоровяка, смеющегося в камеру: Хорас Гровнер. Сквозь открытые двустворчатые двери виден обеденный стол из крепкого дерева, на нем огромные вазы с гортензиями. В одной цветы голубые, во второй – розовые.

Миссис Гровнер возвращается с подносом. На нем чайничек в красно-синем вязаном чехле, чашки, блюдца, хрустальная сахарница и кувшинчик с молоком. Есть и тарелочка с домашним десертом: финики и грецкие орехи. Вскочив, Мартин раздвигает столики, ставя один перед собой и второй перед миссис Гровнер. Миссис Гровнер, взяв на себя роль матери, наливает чай и предлагает десерт, а Мартин, изображая ребенка, благодарно принимает то и другое. Покончив с формальностями, оба садятся и прихлебывают чай.

– Миссис Гровнер, понимаю, вам тяжело говорить о смерти мужа, особенно мне, человеку совершенно случайному, но я был бы благодарен за любую помощь. Скорее всего, в готовом очерке на ваш рассказ придется лишь маленькая часть.

Джэнис Гровнер согласно кивает.

Мартин спрашивает разрешения включить диктофон. Еще один кивок.

Вначале идут безобидные и безопасные вопросы.

Каким человеком был Хорас?

Чудесным отцом и кормильцем семьи.

Как встретили новость о его гибели здешние жители?

Все жаждали поддержать.

Минут через двадцать Мартин приходит к непоколебимому выводу, что Хорас и Дженис Гровнер были людьми честными, респектабельными и невыносимо скучными. Столь экзотичный конец – гибель от хладнокровно выпущенной убийцей-священником пули – не согласуется с монотонностью предыдущих шестидесяти четырех лет, прожитых жертвой.

– Миссис Гровнер, у вас есть какие-нибудь мысли насчет того, почему преподобный Свифт хотел смерти вашего мужа?

– Вряд ли он хотел. Думаю, ему вожжа под хвост попала. Бедный Хорри просто оказался не в том месте и не в то время. Вот, собственно, и все.

– Да, похоже. А вы не знаете, почему ваш муж оказался, так сказать, не в том месте и не в то время? Он что, поехал в Риверсенд на богослужение?

– Сомневаюсь. Если и отправился, то впервые в жизни.

– Тогда почему он был там?

– Понятия не имею. Извините.

– Хорас вообще часто в Риверсенд ездил?

– Случалось.

– Был ли он знаком с остальными убитыми?

– Да. Со всеми.

– Со всеми?

– Да.

– Как так? Я думал, трое из Риверсенда.

– Да, но он определенно их знал.

– Откуда?

– Общее хобби. Рыбалка, охота. Называли себя «Беллингтонским клубом рыболовов». Вот, я вам покажу.

Руки-окорока отталкиваются от подлокотников подобно поршням. Миссис Гровнер испускает мощный, как из кузнечных мехов, выдох, покидая уютные объятия кресла.

«Столько труда из-за меня», – думает Мартин с невольным уколом вины.

Утвердившись на ногах, миссис Гровнер погружается в недра жилища и приносит чучело на подставке: необыкновенно крупную голову местной муррейской трески, разинувшей зубастую пасть от возмущения своей скорбной участью. Мартин берет рыбу и опасливо разглядывает. В дальнем уголке живота вспыхивает маленький бунт: похмелье не желает сдаваться без боя.

– Здоровая рыбина. – Он не знает, что еще сказать.

– В гараже есть еще. Одно из увлечений Хораса. В доме тоже были, но после его кончины я все убрала. Надеюсь, он не возражает.

– Уверен, ваш супруг согласился бы.

– Хм. Возможно.

– Миссис Гровнер, этот клуб… повторите, пожалуйста, как вы его назвали?

– «Беллингтонский клуб рыболовов».

– «Беллингтонский клуб рыболовов». Это был официальный клуб или просто группа мужчин, которые рыбачили вместе?

– Не забывайте про охоту. Да, просто друзья-мужчины. Выбирались поразвлечься несколько раз в год. Долгие выходные в лесах возле Бармы, рыбалка с ночевкой… Хорри это обожал.

– А вне рыбалки и охоты они тоже общались?

– Не так чтобы. Хорри и Джерри Торлини порой виделись в кегельбане, однако с приятелями из Риверсенда встречи выдавались редко. Мы с Хорри больше дружили с посетителями кегельбана. Некоторые тоже входили в клуб рыболовов, но в день стрельбы не были в Риверсенде. Если хотите знать больше, поспрашивайте Ленни Хардинга из кегельбана. Он там чуть ли не каждый день, заправляет в баре. Только не знаю, как все это поможет вашей истории.

– И то правда, миссис Гровнер, и то правда. Надо бы мне задавать вопросы ближе к делу. Мой редактор всегда мне пеняет, что я отклоняюсь в сторону. Последняя пара вопросиков, если позволите.

– Не могу вам запретить.

– Вы упоминали охоту. Ваш муж с друзьями когда-нибудь охотился в Пустошах?

– Что возле Риверсенда?

– Точно. В буше, кроуновская земля по большей части, сразу за городом.

– Да. Собственно, потому он и оказался там: ради охоты. В субботу выехали, в воскресенье собирались возвратиться. Каким ветром его занесло к церкви, понятия не имею. Подождите здесь. В гараже должно быть несколько опоссумов на подставке, эти чучела, наверное, оттуда.

Мартин вскакивает на ноги.

– Нет, миссис Гровнер, не нужно. Пожалуйста. Право, вы слишком добры. Последний вопросик. Байрон Свифт тоже был членом «Беллингтонского клуба рыболовов»?

– Вряд ли. По крайней мере, Хорри никогда не упоминал его имени.

В кафе «Сиу-Фолс» Мартин устраивается прямо под кондиционером и после навороченного гамбургера и полулитрового пакета охлажденного кофе с молоком чувствует себя много лучше. Последние остатки тошноты исчезают под напором превосходящих сил. Утерев жир с подбородка, он включает ноутбук и открывает файлы с газетными выдержками. Вот и та премированная статья Дефо.

Быстро пробежав ее глазами, Мартин без труда находит нужный отрывок:

«Ясно, что пятеро убитых знали друг друга. Видимо, одному или нескольким стало известно о педофильских наклонностях Байрона Свифта. В полиции считают, что это и привело жертв к смерти. По одной из теорий, Свифт застрелил их, чтобы утаить правду».

Итак, Дефо уже выявил связь между погибшими, просто не углублялся в то, откуда они знали друг друга и почему оказались у церкви. Вполне логично, ведь в статье речь шла о священнике, а не его жертвах. Мартин продолжает изучать статью Дефо, ища то, что мог пропустить, и тут звонит телефон. Он снимает блокировку, мазнув по экрану жирным пальцем. Местный полицейский, сержант Херб Уокер. Просит прийти.

Харли Снауч обозвал Херба Уокера жиртрестом. В одном он прав: сержант почти не уступает в тучности миссис Гровнер. На вид ему около сорока пяти, лицо желтовато-серое, над ним – седые, почти белые волосы, уложенные на макушке в кок а-ля Элвис Пресли. Он сидит за столом, сплетя на пузе пальцы, но время от времени одобрительно похлопывает себя по животу, что попахивает самовлюбленностью. Жест этот говорящий. Уокер хлопает по брюху сразу двумя руками, когда доволен собой или желает подчеркнуть свои слова, и поочередно, если думает. Ему бы не помешало быть менее предсказуемым.

– Я ждал вашего звонка, – говорит он Мартину. – Рано или поздно вы бы все равно здесь появились. – «Хлоп-хлоп» по животу сразу двумя руками.

– Что ж, я определенно у вас в долгу и должен был поблагодарить.

– Как так?

– Констебль Хаус-Джонс говорил, что это вы посоветовали ему дать мне интервью. Спасибо вам.

– Да не за что. Сказал он что-нибудь полезное?

– Да. Он очень четко помнит день стрельбы.

– Еще бы. Небось, тот выжжен в его памяти. Робби говорил, какими были последние слова Байрона Свифта?

– Вы о «Харли Снауч знает все»? Да. Но как их понимать?

– Пока не выяснил. – У полицейского довольно страдальческий вид, Уокера будто что-то тревожит. – Робби рассказывал вам о женщине? Она пряталась в церкви за дверью и все слышала.

– Нет. А кто это? Можно с ней поговорить?

Уокер качает головой.

– Извините. Она будет давать показания в ходе следствия, я не могу раскрывать ее личность без спроса. И не спрашивайте у местных… та женщина проезжала по шоссе и просто случайно зашла.

– Говорила ли ваша свидетельница со Свифтом внутри церкви?

– Нет. Когда началась стрельба, она выходила из туалета.

– Тогда зачем вы о ней рассказали?

– Вы правы. Не стоило. – Уокер виновато разводит руками, еще недавно лежавшими на животе. – Давайте продолжим. Надеюсь, я тоже, как и констебль, буду вам полезным. Только поймите: наш разговор не под запись. Никаких цитат, никаких ссылок на полицейские источники. Используйте мою информацию, как сочтете нужным, но чтобы со мной она никак не связывалась, понятно?

– От и до.

– Очень хорошо. – «Хлоп-хлоп» по животу сразу двумя руками.

– Вы не против, если я в целях точности все же запишу разговор?

– Против. Записывать нельзя. В отличие от молодого Робби Хаус-Джонса, я активно участвую в расследовании. Я верю, что вы защищаете свои источники, иначе вообще бы с вами не говорил. Однако записи имеют свойство попадать не в те руки: их находят при обысках, они попадают в Интернет. Так что никакого диктофона. Можете записывать в блокнот, а если позже захотите что-то уточнить, просто звоните. Согласны?

– Согласен. – Мартин знает, что может положиться на свой блокнот, ручку и умение стенографировать. – Приступим?

– Я думал, мы уже начали. – «Хлоп-хлоп» по животу сразу двумя руками.

– Сержант Уокер, я приехал ради истории о том, как живется Риверсенду через год после трагедии. Постепенно задумка расширилась. Меня также интересует, что местные жители думают о Байроне Свифте. Как ни странно, некоторые вспоминают о нем с теплотой. Вас это не удивляет?

– Прослужи вы полицейским с мое, вас бы ничто не удивляло.

– А что насчет вас самого? Вы были знакомы со Свифтом?

– Не особенно. Так, встречались от случая к случаю. Преподобный Сэмюэлс, знаю, очень радовался, что Байрон здесь.

– Кто такой преподобный Сэмюэлс?

– Он пробыл здесь священником англиканской церкви лет пятьдесят, но стал слишком стареньким, чтобы в одиночку справляться с паствой, вот ему и прислали Свифта в мальчики на побегушках. Вроде вышло хорошо, хотя не мне судить. Я не из тех, кто регулярно ходит в церковь, знаете ли.

– Преподобный Сэмюэлс еще в городе?

– Нет, вскоре после трагедии он отправился на пенсию. Не смог один справиться с возом работы, а нового молодого помощника, видимо, не нашлось. Теперь у нас новый священник, вьетнамец, Тхьеу. Правда, он пробыл здесь всего месяца четыре; прежде его обязанности выполнял другой.

– Понятно. Значит, вы знали Свифта плохо. Но впечатление у вас о нем хоть какое-то сложилось?

– В те времена я считал его очень консервативным, представительным молодым человеком с превосходными манерами. Теперь знаю, что это не так. – «Хлоп-хлоп» по животу двумя руками.

– Вы о чем?

– Ладно, сейчас подберемся к сути. Помните, разговор не под запись, на меня не ссылаться.

Мартин кивает. Полицейский барабанит по животу, подбирая слова.

– Байрон Свифт был убийцей. Это вы и так знаете. Также он был педофилом. Это вы тоже знаете. Но того, что он человек без прошлого, вы не знаете. Как и того, что его защищали могущественные и влиятельные люди. – Руки полицейского неподвижны, глаза смотрят в лицо Мартину.

Мартин мгновение удерживает его взгляд и приступает к пометкам в блокноте. Собственные руки немного трясутся, и похмелье здесь ни при чем. Твою мать, думает он, Уокер сейчас все расскажет.

– Ладно, – вслух говорит Мартин, – давайте рассматривать по одному пункту зараз. Убийца. Возле церкви Святого Иакова он застрелил пятерых. Какие-нибудь доказательства, что для него это не впервые?

– Доказательства? Именно что. Скорее не доказательства, а сильная уверенность.

– Не поясните?

– Конечно. После стрельбы следствие заинтересовалось прошлым Байрона Свифта. На первый взгляд все просто. Этого малого прислали сюда около трех лет назад, вскоре после принятия сана. Он приехал из Камбоджи, где работал в христианской благотворительной организации. До того учился в Перте, изучал теологию в Мердокском университете, который так и не закончил. Перед этим еще одно незаконченное университетское образование, еще раньше – государственная школа в Западной Австралии. Сирота, из приюта.

– И?

– Все это чушь собачья. Да, действительно возле Перта родился некий Байрон Свифт. Да, он был сиротой и находился на попечении государства, на самом деле ходил в пертскую школу и пожил во множестве приемных семей. Немного поучился в университете, потом бросил и уехал за тридевять земель. Он работал на благотворительную организацию в Камбодже, все верно, только умер там в возрасте двадцати четырех лет от передозировки. Больше никаких сведений. Никаких! Запись о смерти из официальных источников была изъята. Изъята. Официально Байрон Свифт умер год назад от пулевых ран в Риверсенде.

– Как вы узнали, что его прошлое – фальшивка?

– Извините, не могу сказать. Поверьте на слово.

– Ладно. Продолжайте.

– Что еще вас интересует?

– Если Робби Хаус-Джонс застрелил не Байрона Свифта, то кого же?

– Думаю, какого-нибудь бывшего солдата. Судя по татуировке, убитый когда-то служил в Афганистане. Спецназ, десант… Некоторые у нас подумывают эксгумировать тело, взять образец ДНК.

– Где его похоронили?

– Здесь. Чуть дальше, на городском кладбище.

– Думаете, до этого дойдет? Я об эксгумации.

– Сильно сомневаюсь.

– Но почему бы и нет?

– Потому что нас предупредили дальше не соваться. Эта часть расследования – не наше дело.

– Кто предупредил?

– Без понятия. Кто-то наверху пищевой цепочки. Поймите, я просто местный посредник, ходом следствия руководят из Сиднея. И не очень-то аппетитно все это раскапывать, вы уж извините за каламбур.

– Замалчивают?

Уокер задумывается над ответом, правда, ненадолго.

– Пожалуй. Хотя есть и прагматики, они попросту не видят смысла раскручивать этот клубок. Мы знаем, кто преступник и что с ним случилось. Дело закрыто. Коронеру предстоит разобраться с болтающимися концами, но само дело закрыто.

– Странно. Кое-кто сказал мне этим утром почти то же самое.

– Умный малый. Не наш ли это юный Робби, часом?

– Нет, не он. Позвольте спросить: если всю полицию интересует лишь разгадка преступлений и поимка виновных, почему вы до сих пор хотите выяснить истинную подоплеку случившегося?

Уокер вздыхает.

– Потому что это произошло на моем участке. Может, я и не ахти какой коп, но слежу за порядком в славном городке. И мне очень не нравится, насколько был защищен этот человек. Не люблю, когда на моем участке мне вставляют палки в колеса.

– Защищен? Свифт?

– Да.

– Что вы имеете в виду?

– За два дня до трагедии поступил анонимный звонок. Звонили из телефонной будки в Риверсенде. Парень. Он сказал, что преподобный Свифт надругался над ним и еще одним малым.

– Ничего себе! И как вы поступили?

– Арестовал его.

– Свифта?

– Ну да. Посадил в камеру.

– По какому обвинению?

– Без обвинения. Просто чтобы преподать урок. Затем уехал в Риверсенд глянуть, не удастся ли что-нибудь выяснить. Констебль Хаус-Джонс вам об этом рассказывал?

– Нет.

– Что ж, ничего удивительного. Робби не верит обвинениям в педофилии. Как бы то ни было, я вернулся и хотел отпустить Свифта, ведь он, так сказать, получил урок. Однако преподобный уже и без меня освободился. Констебль сообщил, что приказ пришел по телефону из Сиднея. Я позвонил проверить, и мне недвусмысленно дали понять, чтобы я оставил Байрона Свифта в покое.

– Кто вам это сказал? Можете вспомнить?

– Могу, но стопроцентно уверен, что мне просто передали чье-то сообщение. Не знаю, откуда оно пришло, только явно из высоких кругов, вы уж поверьте.

– Проклятье. И что было дальше?

– Я оставил Свифта в покое. Если бы его не сняли с крючка, не приказали мне держаться подальше, возможно, я бы махнул на это дело рукой, а так оно меня гложет.

Мартина охватывает нервная дрожь: куски мозаики начинают складываться.

– Что вы предприняли?

– Робби назвал мне имена кое-каких парней из его молодежной организации. Тем вечером я позвонил нескольким отцам, своим знакомым, предупредил, чтобы не слишком-то доверяли своих детей священнику.

– Ничего себе! Позвольте, догадаюсь: вы позвонили Крейгу Ландерсу и Альфу Ньюкирку. И было это вечером в пятницу. На следующий день они отправились охотиться с Томом Ньюкирком, Джерри Торлини и Хорри Гровнером. А в воскресенье утром поняли, что Байрон Свифт приедет в Риверсенд, и решили припереть его к стенке.

Поочередно похлопав руками по животу, сержант Херб Уокер отвечает:

– В этом деле, сынок, много всяких «если бы», «но» и «может быть». Однако мне твои догадки опровергнуть нечем.

Мартин какое-то время размышляет.

– Обвинение в предполагаемом насилии над детьми впервые всплыло в статье моего коллеги Дарси Дефо.

– Насколько знаю, да.

– Вы разговаривали с Дефо?

– Мартин, вы не раскрываете свои источники, а я – свои контакты. Но должен сказать, статья вашего коллеги меня разочаровала. Шуму много, а толку мало.

– В смысле?

– Что ж, там сплошь о том, каким любителем маленьких щелок был Свифт, и ни слова о замалчивании, ничего о том, как его вызволили из тюрьмы влиятельные люди. К концу все выглядело так, будто я облажался. Будто существовали доказательства, что Байрон Свифт растлитель малолеток, а мы с Робби их проигнорировали. Меня это прямо взбесило.

– И бесит до сих пор.

– Чертовски верно.

– Позвольте уточнить. Итак, вы бросили Свифта за решетку, а он освободился. И все это за два дня до трагедии у Святого Иакова?

– Именно.

– А потом вы нашли доказательства, что он действительно приставал к детям? Или против него лишь один анонимный звонок по телефону?

– Нет, с доказательствами порядок. Два молодых парня независимо друг от друга повторили передо мной то же самое. Так что здесь ваш приятель Дефо прав: Свифт был педофилом.

– Кто эти юноши?

– Мартин, речь о надругательстве над детьми. Я не вправе сообщать имена жертв без распоряжения суда.

– Они хоть из Риверсенда?

– Да, это я раскрыть могу.

– Спасибо. Скажите, вы рассказывали Дарси о Камбодже? Или о том, что Свифт, возможно, совсем другой человек, бывший спецназовец?

– Мартин, давайте сразу расставим все точки над «i». Я никогда не упоминал, что разговаривал с вашим коллегой, ясно? Что до вашего вопроса, то когда Дарси Дефо писал свою статью, я еще ничего не знал. Информация поступила позднее.

– А что насчет Робби? Хаус-Джонс в курсе, что Свифт был не тем, за кого себя выдавал? По его словам, они дружили.

Уокер кивает, словно одобряя вопрос.

– Нет. Точнее, он узнал об этом совсем недавно. Пару недель назад у нас зашел разговор о Свифте. Похоже, новость потрясла Робби до глубины души.

– Думаете, он поверил?

– Если честно, по-моему, Робби это привело в замешательство. Впрочем, лучше спросить у него самого.

– Вероятно, я так и поступлю.

Мартину непросто привести в порядок мысли, полные противоречивых догадок, уводящих в десятки направлений разом.

– Сержант Уокер… Херб… зачем вы мне все это рассказываете? И зачем посоветовали Робби дать мне интервью?

– Потому что от всего этого дурно пахнет. Пора бы правде выйти наружу. – Красноречивый хлопок по животу.

Закончив интервью, Мартин возвращается в машину и сидит, думает. Жары он больше не замечает, мозг напряженно работает. Херб Уокер и Харли Снауч верят, что Свифт сексуально домогался детей, а Мэнди Блонд – что нет. Однако после информации от сержанта никаких сомнений быть не может: двое рябят подтвердили, что это правда. Больше волнует другое. Дарси Дефо уже рассказал об извращенных вкусах священника, а тут подвернулась новая, еще никем не освещенная история: Байрон Свифт – самозванец, бывший спецназовец, которого защищали люди из полицейской верхушки. Что, если Свифт был частью какой-то группы высокопоставленных педофилов?

Больница в Беллингтоне одноэтажная. Первый этаж – кирпичный, дальше вплоть до крыши из рифленого железа – сайдинг. Здание стоит у поворота реки Муррей, два корпуса соединяются крытым проходом. Снаружи – несколько пожилых пациентов в инвалидных колясках, курят и созерцают воды, вяло текущие мимо.

Мартин входит через автоматические раздвижные двери в вестибюль. Тихо, повсюду больничный запах антисептиков, на полу – линолеумное покрытие, которое приятно пружинит. За стойкой регистратора скучающая женщина вяло разгадывает кроссворд.

– Я могу видеть Джейми Ландерса? – приближается к ней Мартин.

– Вот там, третья дверь слева, – бросает она, даже не подняв глаз от головоломки.

Мартин чувствует себя глуповато. Надо же, приготовил кучу историй, чтобы пробраться мимо администраторши, а ни одна не понадобилась.

Палата выглядит довольно приятно: высокий потолок, большие окна. Койки четыре, заняты всего две. Джейми сидит на постели, уткнувшись в телефон. Напротив спит старик.

– Привет, Джейми.

– Вы кто?

– Меня зовут Мартин Скарсден. Я помогал твоей маме на месте аварии.

– Так значит, это ты мой спаситель?

– Получается, да.

– А как же Аллен? Почему не спас его?

Мартин сам толком не знает, чего ожидал – возможно, благодарности? – но уж определенно не этого. Джейми смотрит на него с угрюмостью цепного пса.

– Я ничего не мог сделать, Джейми. Твой друг сломал шею, когда его вышвырнуло из машины, и умер на месте.

– Что за хрень ты гонишь?

В голосе Джейми слышны обвиняющие нотки, будто Мартин каким-то образом мог изменить ход событий. Указать бы парню на очевидное, напомнить, что это он вел машину, но нет, лучше сдержаться.

– Сам-то как?

– Дерьмовей некуда. Сломал пару ребер о рулевое колесо. Болят адски. Эти гады экономят на болеутоляющем. Небось прикарманивают и продают на сторону.

– Я с ними поговорю, посмотрю, что можно сделать. – Мартин лжет.

– Чушь собачья, – презрительно фыркает Джейми Ландерс. – Так я и поверил. Зачем ты пришел?

– Я журналист. Пишу о Байроне Свифте.

– И что ты хочешь узнать об этом уроде?

– Он и правда был педофилом? Сексуально приставал к детям?

– Мне известно, кто такие педофилы. Я вам не кретин какой-нибудь.

– Так это правда?

– А то! Вот тебе и служитель Божий! Свифт жил в Беллингтоне, но детсад из школьников себе устроил за сорок миль отсюда, в Риверсенде. Конечно, не без мысли кого-нибудь полапать. Раскинь мозгами, Шерлок.

– Ты сам был чему-нибудь свидетелем?

– Не-а, ничего такого. Свифт вел себя слишком умно. Но видел бы ты, как он вился вокруг тех детей, притворялся их другом, обнимашечки всякие, хлопки по седалищу. Завлекал, одним словом.

– А к тебе он когда-нибудь приставал? Или к Аллену?

Лицо Ландерса презрительно кривится в гримасе отвращения.

– Ко мне? Конечно, нет. Я вам не ребенок, знаете ли. Он бы не посмел. Мы бы с ним разобрались.

– Каким образом?

– Выбили бы из него дерьмо.

– Ясно. Насчет обвинений в педофилии… так это ты с друзьями позвонил сержанту Уокеру в Беллингтон?

– Нет, не я. Не имею привычки разговаривать с копами.

– Твой отец о приставаниях знал. Уокер его предупредил, что Свифт путается с детьми. По одной из версий, твой отец отправился к церкви Святого Иакова его приструнить, чтобы держался от тебя и остальных подальше.

– Бу-га-га!.. Не знаю, почему мой старик поперся в церковь, но уж явно не для того, чтобы защитить меня.

Мартин решает навестить беллингтонское кладбище. Огромный шар закатного солнца кажется налитым кровью из-за дыма, еще не до конца развеявшегося после пожара в буше. Измученный жарой день устало клонится к закату. В воздухе висят пыль и дым. Листья на деревьях поникли, кустарники не тянутся к небу, а словно хотят спрятаться от него. Мартин допивает минералку, но пустую пластиковую бутылку не выбрасывает.

Могила Байрона Свифта – в конце ряда. На простом черном надгробии надпись: «Преподобный Байрон Свифт. Тридцать шесть лет. Личность известна Всевышнему».

Мартин долго ее разглядывает, не в силах поверить собственным глазам. «Личность известна Всевышнему» – эпитафия, которую оставляют на могилах безымянных солдат. И вот она здесь, на могиле приходского священника, наглядное доказательство того, что Свифт и впрямь бывший солдат, как сказал Уокер. Однако это еще не все. На могиле – букетик небесно-голубых цветов, пусть и поникших от жары, но явно сегодняшних. Кто-то горюет по мертвому священнику… или тому человеку, которым он был на самом деле.

Мартин щелкает телефоном фото.

Остается лишь вернуться в Риверсенд живым и невредимым. Сгущаются сумерки, а кенгуру выныривают ниоткуда пощипать скудную растительность у обочины, только глаза вспыхивают белым, отражая свет фар. Ошалев от их яркости, зверьки мечутся чуть ли не под колесами. Приходится то и дело сбрасывать скорость.

Внезапно в глаза бьет ослепительный свет, и огромная фура, прогрохотав сквозь наступающую ночь, едва не сдувает Мартина с дороги. Увидев следующий грузовик, он, уже наученный опытом, решает съехать на обочину и пропустить его.

Мелькает мысль заглянуть к Мэнди Блонд и поделиться тем, что обнаружил, или, ничего не говоря, сразу перейти к сексу и повторить прошлую ночь. Впрочем, глаза слипаются. Сейчас только в «Черного пса», на большее он не способен.

В мотеле Мартин почти сразу падает в кровать. Уже перед самым сном в голове складывается итог. Почти год назад Байрон Свифт застрелил пятерых людей, и в тот же день он, Мартин Скарсден, забрался на другом конце мира в багажник старого «мерседеса», где его запер личный водитель.

Глава 10. Убийство

Мартин опять в багажнике «мерседеса»; на сей раз ему не страшно, а просто скучно. «Боже, только не опять», – вздыхает он, еще не понимая дремотным мозгом значение этого «опять», и лишь потом осознает, что на самом деле спит, а не заперт в допотопном немецком лимузине где-то в секторе Газа. К скуке добавляется раздражение. Считал себя способным на творчество, выход за рамки, а теперь даже в снах рамки теснее некуда. Скучно и досадно.

«Бум! Бум!» – грохочет где-то вдалеке израильская артиллерия, но даже это, скорее всего, проделки разума. Вероятно, дело не в артиллерии. Вероятно, кто-то стучит по крышке багажника. Твою мать! Тут либо заснуть крепче, либо выбираться из кровати. Кошмары порядком достали. «Бум! Бум!»

Какого хрена?

Мартин покидает царство Морфея, ускользая из плена «мерседеса» навстречу новому дню. Пятница, четверо суток, как он в Риверсенде. Кондиционер лязгает вовсю, протестующе гремя какой-то добитой железякой в потрохах: «Бум! Бум! Бум!»

Теперь уже сна ни в одном глазу. Оказывается, кто-то колотит в дверь номера.

– Да иду я, иду!

Как есть, в боксерах и майке, он открывает дверь, и в комнату врывается Мэнди Блонд в сияющем ореоле солнечного света.

– Ну и видок у тебя! Что случилось? – спрашивает она.

– Что? Да ничего. Просто ты меня разбудила.

– Вот как? Н-да, лишнее напоминание о том, что до сороковника лучше не доживать.

– Спасибо. Я тоже рад тебя видеть.

– Войти можно?

– Конечно. Извини за стариковский бардак.

Мэнди входит, и лишь теперь, вне потока ослепительного света, ее удается рассмотреть по-настоящему. Глаза припухшие, красные. Так бы и ответил ей остротой в духе «чья бы корова мычала».

– Что с тобой?

– Думала вчера, ты заглянешь.

– Я и хотел, да поехал в Беллингтон и поздно вернулся. Долгий денек, устал как собака. Ты плачешь из-за того, что я не зашел?

– Размечтался! – Она выдавливает слабое подобие насмешливой улыбки, на щеках – лишь намек на ямочки.

Мартин ждет. Сейчас расколется. Зареванные обычно ищут общества других не для того, чтобы отмалчиваться.

– Мартин, Харли Снауча арестовали.

– Что? Почему?

Мэнди отвечает не сразу, пытаясь совладать с эмоциями. В уголке глаза повисает слезинка.

«В жизни не видал ничего красивее, – думает Мартин и тут же себя одергивает. – Ну и говнюк же я, раз такая мысль вообще пришла в голову».

Мэнди закусывает губу и становится еще краше.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Народ говорит всякие ужасы. Будто Снауч кого-то убил у себя в «Истоках».

– Кто именно так говорит?

– Люди. Все.

– А кого убили?

– Ходят слухи, он вызвал страховщика, чтобы оценить ущерб от пожара. А тот нашел тела, жмотяра хренов! Представляешь? Типа Снауч вначале убил людей, а потом позвонил в страховую компанию требовать компенсацию.

У Мэнди вырывается тихий всхлип. Стараясь успокоить, Мартин заключает ее в объятия, говорит, что это просто слухи, такого не может быть, но сам думает: «А вдруг? И что тогда из этого следует?»

– Мартин? – шепчет она.

– Да, Мэнди? – Большим пальцем он нежно смахивает слезинку с ее щеки.

– Мартин, прими душ. От тебя воняет.

Свежевымытый под душем и, благодаря краткой остановке в книжном, свежезаправленный кофеином, Мартин снова за рулем арендованной машины. Мэнди на переднем сиденье нервно покусывает губу. Они едут через гремящий мост, перекинутый через долину затопления, которую река никогда не затапливает. Город остался за спиной, о Лиаме сейчас заботится Фрэн. Скоро закончатся и бежевато-рыжие поля, на смену им придет монохромный мир пустошей, еще дымящихся даже спустя два дня. Мартин находит дорогу с первого раза, но незадолго до «Истоков», усадьбы Снауча, останавливается из-за полицейской машины, стоящей поперек дороги. Когда Мартин с Мэнди подъезжают, из автомобиля выходит Робби Хаус-Джонс, и они приближаются к нему сквозь дым и пепел.

– Отличная тачка, Робби! – в качестве приветствия говорит Мартин.

– Позаимствовал в Беллингоне. Здорово, Мандалай!

– Привет, Роберт!

– Простите, дальше вам нельзя. Служба есть служба. Охраняю тут.

– Кто там сейчас? – спрашивает Мартин.

– Херб Уокер и констебль Гриви из Беллингтона. И этот гад, Снауч. Сержант решил, что мне лучше подождать здесь, и он прав.

– Почему?

– Прибил бы старого мерзавца!

Мартин украдкой бросает взгляд на Мэнди, та держит эмоции в узде, лицо бесстрастно.

– Боже правый, Мартин! Мы рисковали жизнью ради ублюдка в том треклятом пожаре, а здесь в запруде все это время лежали трупы. Теперь понятно, почему он не захотел, чтобы мы заехали в нее на машине. Маньяк хренов!

– Сколько там тел? – Голос Мэнди до жути спокоен.

– По меньшей мере, два. Возможно, больше.

– Уверен?

– На все сто.

– Боже… – Мартин не находит слов.

Огорошенные чудовищностью ситуации и диким переплетением судеб, все трое стоят молча, застыв, как три соляных столпа.

– Какие-нибудь предположения? – спрашивает наконец Мартин.

– Я вам так скажу… – Лицо Робби осунулось, глаза влажно блестят. – Считаю, в деле замешаны двое. Наш давний насильник и преподобный. Байрон Свифт, будь он проклят! Мой друг Байрон Свифт. Стрелял кроликов у Дедули? Черта с два! Скорее детей отстреливал. «Харли Снауч знает все». Ну еще бы, как тут не знать! Подумать только… – Не в силах продолжать, Робби содрогается от рыданий. Мэнди подходит к нему и обнимает.

«Черт побери! – думает Мартин. – Жертвы успокаивают жертв. Ну и городишко!»

Объятия прерывает рокот вертолета. Робби отшатывается, словно испугавшись, что какой-нибудь наблюдатель с биноклем увидит его в момент слабости. Сделав круг над домом, полицейская вертушка начинает снижаться.

– Убойный отдел, сиднейские ребята, – поясняет Робби. – Вам лучше уехать.

Мартин снова в машине, возвращается в Риверсенд, время от времени поглядывая на Мэнди, а та смотрит прямо перед собой остекленевшим взглядом.

– Ты как?

– Хреново. Все перепуталось, везде грязь, я сама в этой грязи… и конца-края не видно.

В ее голосе звучат отчаяние и обреченность, и этого Мартину достаточно. Он съезжает на обочину; среди дымящихся пней машину окутывает облаком потревоженного колесами пепла, уносимого ветром.

– Мэнди, послушай, дело не в тебе, а в них. Ты не виновата в том, что они сделали. Все совсем не так.

– А как? Такое чувство, будто все, к чему я прикасаюсь, обращается в дерьмо. – Мэнди смотрит прямо перед собой, на выжженный пейзаж. – Ну не дура ли я? Байрон Свифт убивает пятерых, и все равно я почему-то его защищаю, говорю, что он был хорошим человеком. Хороший человек? И Снауч… Мама обвинила его в изнасиловании, не хотела иметь с ним ничего общего. А когда вы с Робби спасли ему жизнь, меня охватила благодарность, словно я так и осталась той девочкой, мечтавшей, что родители помирятся. Я так стараюсь, так стараюсь все выправить, но получается вечно одно и то же. Что бы я ни делала, в итоге оказываюсь жертвой. Устала от этого до чертиков. Вероятно, ты прав, мне стоит покинуть город.

– Наверно.

– Но как? И куда я поеду? Я пообещала маме привести свою жизнь в порядок. Она так тревожилась за меня, из-за ребенка и вообще. У нее была любимая фраза: к тридцати годам ты должна найти свое место в мире. Не важно, что ты делала в двадцать с небольшим, все можно начать с чистого листа, но после тридцати меняться все труднее и труднее. А я порой чувствую себя такой потерянной, будто вернулась в прошлое, будто я снова подросток.

– Ну, времени еще полно. Сколько тебе?

– Двадцать девять.

Мартин удивлен. Ничего себе! Никогда не дал бы больше двадцати пяти, думает он, изучая ее лицо. Вокруг глаз есть тоненькие морщинки, однако даже сейчас, несмотря на душевные переживания, Мэнди выглядит юной и ранимой.

– Не будь к себе так сурова. В твоей жизни хватало дерьма, и ты прекрасно с ним справилась. Смотри, у тебя есть книжный магазин, Лиам. Не такая уж мелочь. Думаю, мама гордилась бы тобой.

Мэнди наконец поворачивается к Мартину. Что ж, пусть маленькая, но победа. Все-таки достучался до нее через отчаяние.

– Вряд ли. Увидела бы, как я превращаюсь в нее, и это не доставило бы ей радости.

– Тогда, наверно, время уехать. Пока тебе еще не исполнилось тридцать.

Она снова отворачивается и морщит лоб.

Мартина охватывает беспомощность. Удивительно, до чего же сильно его заботит судьба Мэнди.

Та несколько минут созерцает почерневший пейзаж и наконец, решительно тряхнув головой, поворачивается к Мартину.

– Нет, так дело не пойдет. Я достаточно прогибалась под обстоятельства, выбирала путь полегче. Всю свою жизнь так поступала, пора прекратить. Ради себя. Ради Лиама. Пора отбросить романтические мечты и увидеть мир, как он есть.

Отчаяние в ее голосе сменила решительность. Хороший знак, думает Мартин, заводит машину и врубает передачу.

Снова Риверсенд. Мартин с Мэнди заходят в «Оазис». На прилавке надрывается телефон, но замолкает прежде, чем Мэнди успевает снять трубку. Пожав плечами, она поворачивается, собираясь что-то сказать, и тут звонок раздается снова. Мэнди берет трубку, слушает, затем передает ее Мартину.

– Алло! Мартин Скарсден на линии.

– Куда, черт возьми, ты запропастился? Мы обзвонили половину номеров в Риверсенде.

– Привет, Макс! Я тоже рад тебя слышать.

– Не до любезностей. Говорят, у вас кого-то убили?

– Двоих неизвестных, на ферме за городом. Ездил туда, только вернулся.

– Класс! Значит, все уже под контролем? Молодчина! Знал, что на тебя можно положиться. Подробности?

– Два тела в запруде. Главный подозреваемый – местный, когда-то обвинялся в изнасиловании. Зовут Харли Снауч.

– Супер! Настоящая сенсация: «Риверсенд – криминальная столица Австралии». Прямо на главную страницу, причем эксклюзив, никто больше не знает. Пришлешь файл?

– Да. Что тебе нужно?

– Все. Шли все, что есть. Тебя по этому номеру ловить?

– Да, пожалуй. Если снова переберусь в мотель, сообщу. Он называется «Черный пес».

– Шутишь?

– Нет.

– Ну, тогда ладно. Здесь на связи будет Беттани Гласс. Как вы двое – чики-поки? Общее руководство за Терри. Я дам им твой номер. Этот малый, Снауч, когда ему вынесли приговор? Мы раздобудем дело.

– Очень давно, лет двадцать пять, а то и тридцать назад. Ничего толком не знаю. Он свою вину отрицает.

– Понятное дело, отрицает. А кто признается? Ничего, что-нибудь разместим, пока копы не рассказали конкурентам. Давай, шустри там! – Редактор вешает трубку.

Мартин поворачивается к Мэнди.

– Прости. Надо было сначала спросить у тебя… Ничего, если я отсюда какое-то время поработаю? Начальство хочет файл.

– Да я уже поняла. Надо – так надо. – Вид у нее обеспокоенный. – Пройди через дверь в конце, можешь воспользоваться моим кабинетом. Там есть компьютер и телефон. Интернет медленный – для почты сгодится, а на большее вряд ли. Я за Лиамом.

Видно, что Мэнди расстроена и страшится новости, которая трудами Мартина вот-вот разлетится по всей Австралии, но история уже завладела его воображением, и к тому времени, как он добирается до кабинета, все остальное отходит на второй план.

Остаток дня – как в тумане. Первая статья попадает в Сеть вовремя, к обеденному перерыву. Мартин пишет о том, что выудил у Робби: следователи убойного отдела, прилетевшие из Сиднея вертолетом, плюс немного информации о Снауче, а Беттани Гласс из отдела криминальной хроники дополняет материал фрагментами газетных выдержек и сведениями из полиции. Как только он отправляет файл, Беттани звонит по телефону и сообщает новые данные от своего источника. Пока в дамбе обнаружено только два тела, почти скелеты. Отрабатывается версия, что они принадлежат немецким автостопщицам Хейди Шмайкль и Анне Брюн, обеих видели последний раз около года назад на улицах Суон-Хилл в голубой машине. Мартин спрашивает точную дату – середина января, вторник; через пять дней Байрон Свифт спятит и откроет стрельбу по людям. Черт возьми, что значит это совпадение? Не важно, для газеты подойдет: пусть читатели сами догадываются.

Создав новый файл, Мартин включает Свифта в главный материал, затем стряпает побочную статью, безудержно теоретизируя о причастности преподобного к убийству девушек и сопоставляя даты их похищения, убийства и трагедии возле церкви Святого Иакова. Туда же входит версия Робби о том, что Байрон Свифт и предполагаемый насильник Харли Снауч действовали сообща. Затем в порыве вдохновения и праведного гнева домысливает для читателей недостающее со ссылкой на информацию из полицейских источников. До чего же хорошо очиститься, выплеснув все на компьютерный экран, излить ярость на двух злоумышленников, мертвого и живого, насильника и массового убийцу, так ловко сумевших вызвать сомнения в своей вине! В статье нет места двойственности реального мира – все либо белое, либо черное, никаких полутонов. Слова так и хлещут, едва ли не сами пишутся: свидетельские показания, вывод, приговор. Виновны, и все тут. Мартин прикрепляет текст к письму и с довольным вздохом жмет кнопку «Отправить».

Теперь новый материал: очерк о некогда благополучном городке. Опустошен засухой и едва не сгорел в степном пожаре, однако хорошие люди в нем не сдаются, пытаясь жить честно и достойно. Речь идет о том, как кошмарное убийство свело на нет их труды, о том, как их родной город навсегда стал синонимом неимоверного зла. «Цирк уродцев для всей Риверайны», – сказал о нем один местный. Показывая, как глубоко ранило горожан предательство, Мартин пишет о людях вроде констебля Робби Хаус-Джонса, который работал со священником в детско-юношеском центре и в конце концов пристрелил его, тем самым очистив город от скверны. Без стеснения включает рассказ о том, как на пару с Робби рисковал жизнью, спасая Снауча всего за два дня до его ареста. Затем перерабатывает статью, отводя пожару главное место, отчего контраст между хорошим полицейским и злостным преступником становится еще разительней. Собственный героизм Мартин преуменьшает, однако не забывает упомянуть и себя. Это лучше, чем увлекательная байка, лучше, чем сильная история.

Текст вышел первосортным. Дефо будет посрамлен, Макс придет в восторг, скептики из новостного отдела заткнутся. Ко второй половине дня материал отослан, и Мартин чувствует небывалое удовлетворение. Вернулся былой задор – то, чего он не ощущал после Газы. Завтра суббота, самый толстый газетный выпуск недели. Подгадал так подгадал. Главная страница – репортаж с места событий, в боковой врезке – связь с Байроном Свифтом, плюс основной материал в новостном обозрении.

Мартин звонит Беттани. Та счастлива: они обставили конкурентов. Редакторы сейчас спорят, что выложить онлайн, а что придержать для газетной сенсации. Не мешало бы посмотреть телевизионные новости: вдруг что-то нужно добавить. Желая застолбить за собой тему таинственного прошлого Байрона Свифта на случай, если Беттани сама что-то вынюхает через контакты в сиднейской полиции, Мартин упоминает о работе над продолжением для воскресных газет. Затем решает устроить перерыв, встает и потягивается. Давненько он не сидел столько часов безвылазно за клавиатурой.

Мэнди на кухне. Лиам, хихикая, скачет в детской сбруйке, закрепленной на резиновых лямках в дверном проеме, а его мать с отрешенным видом нарезает фасоль – рядом уже целая гора. Мартин присаживается за кухонный стол и переводит дух: пусть водоворот мыслей в голове уляжется, надо вернуться в настоящее.

– Мэнди, ты никак не могла знать.

– Уверен? Это какой же дурой надо быть, а? Только я начала его прощать, и тут… вот это. Вечно где-нибудь попаду впросак, вечно жертва, вечно эти гребаные мужики по мне топчутся, как хотят.

Не зная, что сказать, Мартин подходит и, утешая, обнимает ее за плечи. Она стряхивает его руки.

– Не надо! Не подкрадывайся сзади, когда я с ножом. – В голосе Мэнди звучит неподдельная злость.

– Ясно. – Он возвращается на свое место за столом.

Мэнди кромсает фасоль дальше. Что он забыл тут, на кухне у этой женщины, с которой так жестоко обошлась судьба? Что станет делать, когда допишет историю и получит свою сенсацию на главной странице? Уедет из города, бросит ее здесь? Не того ли она ждет? Эх, не надо было с ней спать. Конечно, его тогда переполняла эйфория, потому что он выжил в огне, да и сама Мэнди была не против…

Взгляд Мартина падает на голубые цветы в вазе над мойкой.

– Красивый букетик. Как они называются?

– О чем ты?

– О цветах. – Он показывает.

– Мартин, ты ослеп? Это же болотный горошек. Фрэн дала, когда я забирала Лиама. Она торгует такими в магазине.

– Фрэн Ландерс?

Та женщина, молившаяся в церкви, подсказывает память, вдова, которая защищала Свифта. Как там она его назвала? Вроде бы добрым и порядочным.

Раздается звонок.

– Что это?

– В магазин кто-то зашел. Я забыла закрыться. Присмотри за Лиамом, я на минуточку.

Мартин разглядывает пухлощекого малыша, который раскачивается в сбруйке, косясь на него блестящими темными глазками. Мартин протягивает малышу палец, и тот хватает его в кулачок. Такой крошечный, такой розовый. Чистая рука, еще не исчерченная грехами этого мира.

– Это к тебе, – вернувшись, сообщает Мэнди. – Какой-то репортер с телевидения.

– Черт, быстро же они.

– Их вертолеты давно уже на школьном стадионе. Рыскают по городу и снимают на камеру все, что движется, стучат в двери, ищут, у кого взять интервью.

Мгновение поразмыслив, Мартин выходит из магазина. Незнакомец кого-то напоминает. Да это же Дуг Танклтон!.. Телевизионщик шагает навстречу и протягивает руку, как старому другу.

– Здравствуйте, Мартин Скарсден! Рад знакомству.

У мужчины сочный баритон, даже басовитее, чем в новостных выпусках. На шее – галстук, пиджак снят, рукава рубашки закатаны. Лицо гладкое, будто он только вышел от визажиста, ни единой бисеринки пота.

– Мартин, у нас мало времени, – без обиняков начинает Дуг. – Нам надо в Суон-Хилл, чтобы отправить информацию. Могу ли я рассчитывать на интервью? Ведь вы репортер, с которого началась эта история.

Мартин с притворной неохотой соглашается. Макс одобрит: его сотрудник и газета попадут в вечерние новости.

Дуг на машине: старенький «форд», нанятый у кого-то из местных при помощи магической чековой книжки, выданной телевидением. Сзади до сих пор прикручено сиденье для малыша, в салоне пахнет голубым сыром. Интересно, во сколько обошлась эта колымага?

Телерепортер едет к церкви Святого Иакова, где сейчас работает съемочная группа. Мартина просят встать перед зданием, направляют на него отражателем солнечный свет, и Дуг приступает к интервью, не столько задавая вопросы, сколько подталкивая к ответам – словно они вдвоем, как коллеги, уже давно между собой обо всем договорились. А сговор и впрямь налицо: Дуг принимает надлежаще серьезный вид и переходит на тон телевизионного авторитета, а Мартин напускает на себя загадочность репортера-сыщика, как будто у него есть тайные информаторы и глубокие познания. Дает понять, что ведет расследование уже давно, в открытую называет своего работодателя, «Сидней морнинг геральд», и намекает на связи в полиции. По меньшей мере полдюжины раз говорится, что полная история выйдет в завтрашней газете.

Пять минут – и готово. Дуг пытается выманить еще немного информации, а операторы снимают дополнительные кадры, необходимые для монтажа. Мартин больше ничего не рассказывает, лишь намекает, что облечен доверием полиции, благодарной за его догадки, и уходит, оставляя команду Дуга возиться с записью. «Фантастика! Эй-би-си утрется!» – несется ему вслед.

Вернувшись к «Оазису», Мартин обнаруживает, что дверь заперта. Знака «Щасвирнус» нет. Он стучит. Безрезультатно. На ручных часах без двадцати пять. Вертолет «Десятого канала», поднявшись со стадиона перед школой, улетает на юг, вскоре за ним следуют и ребята с Эй-би-си.

Приятно, однако. Столько народу рвануло сюда ради его истории.

Он направляется к универмагу.

– Привет, Мартин! – встречает его улыбкой Фрэн Ландерс. – Пришли купить еще воды?

А ведь и правда не мешало бы, вспоминает Мартин и идет в конец прохода за двумя упаковками – в каждой по шесть литровых бутылок. Жаль только, машина осталась у «Оазиса», придется их тащить на себе. Возвращается Мартин по другому проходу, убеждаясь, что, кроме них с Фрэн, в магазине никого нет, и ставит воду на прилавок.

– Слыхали о полиции в «Истоках»? – спрашивает он, чтобы завязать разговор.

– Да об этом только и говорят. Все уши прожужжали. Телевизионщиков поналетело, будто трупных мух. Кошмарный народец.

– И то правда.

– К журналистам это, разумеется, тоже относится, – улыбается Фрэн. – Что касается вас, вы прощены.

Сквозит в ее поведении что-то кокетливое. Уж не подбивает ли она к нему клинья?

– Приятно слышать. Что говорят в городе?

Кокетливая улыбка меркнет.

– В запруде у Харли Снауча нашли тела, – со вздохом отвечает Фрэн. – По меньшей мере полдюжины. Их обнаружил то ли ремонтник из электрокомпании, то ли страховой инспектор, то ли вертолетчики пожарной бригады, когда заправлялись водой из запруды. Снауча увезли в Сидней для допроса. Ужасный человек. И зачем только его пустили обратно в город?

Мартин задумывается. Расспросить, что ли, подробнее? А смысл гоняться за городскими слухами? Робби Хаус-Джонс и Херб Уокер куда более надежные источники информации.

– Красивые цветочки. Болотный горошек, да? – Он показывает на маленькое белое ведерко с голубыми цветами, стоящее в конце прилавка.

– Он самый. Хороши, верно? Дать букетик?

– Не сейчас. Не смогу их унести. Они где-то здесь растут?

– Вокруг Негритянской лагуны, что на том берегу реки, все ими усеяно. Красиво. Только в засуху, без воды, их нет. Я свои собираю возле Беллингтона. Даже у Мюррея их почти нет, но я знаю одну заводь. На заре при первых лучах солнца там просто волшебно.

– Далековато вам приходится за цветочками ездить.

– Не совсем: я и так мотаюсь каждый день в Беллингтон за газетами, молоком и хлебом.

– И заодно возлагаете болотный горошек на могилу Байрона Свифта.

Фрэн застывает, ее лицо становится непроницаемым. Мартин вспоминает, как она молилась в церкви Святого Иакова. Интересно, за кого?

– Успокойтесь, Фрэн, я не собираюсь указывать ваше имя в газете. Дело не в этом.

– А в чем?

– Объясните мне вот что. Почему вы оплакиваете Байрона Свифта?

– Он был хорошим человеком.

– Этот хороший человек убил вашего мужа.

– Знаю. Ужасный, непростительный поступок. Но вы не знали Байрона прежде. Он был хорошим человеком. Такой обходительный…

Мартин кивает, стиснув зубы. Пожалуй, лучше спросить в лоб.

– У вас был с ним роман?

Владелица магазина отвечает не сразу, хотя ответ очевиден по ее распахнутым глазам, ошеломленно приоткрытому рту и тому, как она невольно отшатнулась. И этот ответ «да».

– Вы напишете об этом в газете?

– Нет. Если даже придется, ваше имя не укажу. Правда, я лицо подневольное, есть редактор. Начальству нужно все, что можно раскопать об убийствах в «Истоках» и трупах в запруде. Годовщина трагедии у Святого Иакова отошла на второй план.

– Ясно.

– Фрэн, что вы можете рассказать о Харли Снауче?

– Для вашей газеты?

– Да. – Мартин кивает. – Я не буду ссылаться на вас.

Женщина вздыхает с облегчением, довольная сменой темы.

– Ладно. Полагаю, я ваша должница, все-таки вы спасли Джейми. Но, пожалуйста, не пишите о нас с Байроном. Джейми и так пришлось несладко. Незачем ему еще и это.

Мартин кивает.

– Обещаю: о вас ни слова. Разве что без указания имен.

Фрэн колеблется, вид у нее удрученный.

– Что вы хотите знать о Снауче?

– Сам толком не знаю. Все, наверное.

– Что ж, рассказывать особо нечего. Он объявился не так давно, года два назад, и стал жить в «Истоках», семейной усадьбе Снаучей. Эрик, его отец, был славным стариканом. Истинный джентльмен. Говорят, он выгнал Харли из дома и, пока жил, не пускал на порог. Когда Харли впервые зашел в магазин, я не знала, кто передо мной. Показался довольно милым, но было в нем что-то странное, что-то неправильное. Потом мне рассказали, кто это. После я разговаривала со Снаучем только по необходимости. Обслуживать не отказывалась, но и не привечала. Он, можно сказать, изгой. Бродит по городу вечно пьяный в своем мерзком старом пальто.

– А что он такого ужасного натворил?

– Разве Мэнди вам не рассказывала?

– Да не то чтобы, – уходит Мартин от ответа. – Эта тема ее слишком расстраивает.

– Да, тут вы правы.

– Вы ведь подруги с Мэнди?

– Да. Она была со мной очень мила после смерти Крэйга, много помогала. А я время от времени присматриваю за Лиамом.

– Вы правы, она милая. Но вернемся к Харли Снаучу. Почему он стал изгоем?

– Все случилось задолго до того, как сюда переехали мы с Крейгом. Рассказывают, что Харли был самым желанным холостяком в городе. Еще бы: единственный ребенок Снаучей из «Истоков»! Какое-то время он здесь не жил: сначала школа-интернат, потом учился где-то в университете. Однажды на летних каникулах вернулся домой и познакомился с Кэти Блонд, дочкой простого водителя грузовика, зато умненькой и очень красивой. Мэнди, говорят, ее зеркальная копия. Кэтти тоже где-то училась в университете, тогда это было довольно необычно для девушки из рабочей семьи. Харли с Кэти стали парой, собирались пожениться. Затем разъехались по университетам. Целый год никто и не подозревал, что между ними что-то не заладилось. А потом она вернулась с дипломом и младенцем, однако Харли Снауча с ней не было.

Только позднее люди узнали, что Кэти обвинила его в изнасиловании, и он отправился за решетку. Разумеется, все пришли в ужас. Ее бедная мать умерла от стыда. А старина Эрик стал затворником и начал распродавать землю. Многое отошло государству под заповедник, который так и не устроили, кое-что было роздано ветеранам, всяким ленивым неудачникам и старому бедолаге Дедуле Харрису. Слава Богу, он умер… я об Эрике. Представьте, каким бы позором для него стали все эти убийства. Короче, к тому времени как мы с Крейгом и Джейми сюда переехали, все это уже перешло в разряд городских легенд. А потом, откуда ни возьмись, после отсидки появился Харли Снауч. А там и Мэнди переехала сюда, чтобы присматривать за Кэти, и он захотел познакомиться с дочкой. Урод!

Мартин, оживившись, обдумывает открывшиеся перспективы.

– Так когда умер прежний Снауч?

– Лет пять назад.

– Значит, Харли Снауч объявился, только когда отца уже несколько лет не было в живых?

– О да! Как я говорила, старик его прогнал. Не желал видеть.

– Но усадьбу все же оставил?

– Наверное, оставил. Харли в ней живет.

– Да… по крайней мере, до среды жил.

Мартин раздумывает над ответами Фрэн. Что за странная история! Двое молодых людей: умные, красивые, собирались пожениться. Затем исчезли, якобы вернувшись каждый в свой университет. Годом позднее женщина приехала в город с младенцем, а отца малыша бросили в тюрьму за изнасилование.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Фрэн. – Мне нужно закрываться, готовиться к завтрашнему.

– А что будет завтра?

– Похороны Аллена Ньюкирка.

– Того парня из разбитого пикапа?

– Да.

Мартин расплачивается за минеральную воду и напоследок задает еще один вопрос:

– Фрэн, когда я вас застал за молитвой в церкви Святого Иакова, где вы благодарили Бога за спасение Джейми, вы и за Крейга молились?

– Конечно. – Вопрос ее задевает. – Он был моим мужем.

– Спасибо, Фрэн. Благодарю за помощь. – Забрав упаковки с водой, Мартин уходит.

Припарковавшись у «Черного пса», он понимает, что в мотеле, помимо него, появились еще постояльцы. Под окнами номеров в единственном крыле три машины. Две – полицейские, еще одна, похоже, из проката. Привалившись спереди к ее капоту, в тени курит тощий мужчина. На нем остатки костюма: пиджак снят, белая рубашка выпачкана углем, галстук приспущен, ботинки в грязи.

– Тяжелый денек, – замечает Мартин, выбираясь из машины.

– Кто вы? – Мужчина буравит его взглядом.

– Мартин Скарсден. «Сидней морнинг геральд». – Он протягивает руку для пожатия, однако мужчина лишь смотрит, отказываясь ее принять.

– Быстро же вы сюда добрались. – В его голосе проскальзывает пренебрежение.

– Я здесь уже несколько дней.

– Почему?

– Пишу очерк к годовщине трагедии. Как думаете, между стрельбой и нынешними двумя связь есть?

– Какими еще двумя?

– Двумя застреленными. Священник у церкви и тела в запруде на ферме.

– Откуда вы взяли, что их застрелили?

– А разве не так?

– Вам виднее.

Удаче с полицией пришел конец, понимает Мартин. Перед ним матерый сотрудник убойного отдела, а не какой-нибудь вчерашний выпускник вроде Робби и не один из заправил маленького городка вроде Херба Уокера. Детектив добровольно ничего не расскажет. Максимум, что-нибудь опровергнет или подтвердит.

– Мы даем в завтрашней газете статью. Там пойдет речь о том, что страховой инспектор нашел в запруде два тела. И о том, что ваши люди предполагают, будто это пешие туристки из Германии, которых похитили около года назад в Суон-Хилл. А также о том, что полиция арестовала Харли Снауча.

Полицейский изучающе смотрит на него, словно решая, смолчать или чем-нибудь поделиться. В последний раз затянувшись сигаретой, он выбрасывает окурок на землю и растирает его ботинком.

– Мне уже не терпится ее прочитать. Приятно было познакомиться, мистер Скарсден. – И направляется мимо Мартина в комнату номер девять.

Глава 11. Охотники за сенсациями

«Оазис» открылся, а Мэнди, наоборот, закрылась. Продает Мартину кофе, но ясно дает понять, что разговаривать не расположена: бормочет, что пора кормить Лиама. Мартин едва замечает; у него словно выросли крылья. Забрав кофе, он идет в универмаг. Фрэн вышла, но субботние газеты лежат на прилавке. Что ж, можно оставить ей мелочь, забрать их и выйти наружу наслаждаться. Правда, это не сиднейская пресса, а ее мельбурнская кузина, но не важно, главные страницы тут не хуже. Таблоид-конкурент «Геральд Сан» кричит об убийствах в буше, однако в номере лишь сборная солянка из сообщений «Сидней морнинг геральд» и теленовостей. Забавно: дословную цитату из его интервью «Десятому каналу» приписали таинственному «авторитетному источнику». Мельбурнский «Эйдж» постарался лучше: «Зло преследует город смерти» и подзаголовок – «Священник-убийца и смерть немецких туристок». Красный штамп эксклюзива над именами авторов: Мартин Скарсден, корреспондент в Риверсенде, и Беттани Гласс, старший репортер криминальной хроники. Тут же снимок фермы с воздуха: полицейские машины и фигуры в белом у запруды, ссылка на «Найн Ньюс». А вот вторая его статья, «Новые ужасы о священнике-убийце», тоже со штампом «эксклюзивно», идиотским фото автора и подписью: «Расследование „Сидней морнинг геральд“».

Мартин быстро проглядывает статьи, высматривая места, где Беттани и младшие редакторы вставили факты и подчистили его файл. Покончив с главной страницей, переходит к «Новостному обозрению». Художники-оформители и верстальщики сделали из материала конфетку, проиллюстрировав историю об умирающем городке гнетущими изображениями под стать. Дай им неделю, и то не вышло бы лучше.

И это еще не все: утром он проснулся рано и не смог заснуть, так что продолжение о священнике без прошлого уже наполовину готово. Оно прекрасно подойдет для воскресных выпусков: «Сан Геральд» и «Санди Эйдж». Макс Фуллер оказался прав: поездка в Риверсенд – то, что доктор прописал.

Мартин любуется своей работой, и вдруг начинает звонить церковный колокол. На ручных часах – половина десятого. Странно, вроде бы похороны не раньше десяти. Выбросив по пути газеты в мусорное ведро, он берет курс на церковь Святого Иакова и шагает по середине Хей-роуд, чувствуя лицом укусы палящего солнца. Приятный звук у этого колокола: после своих эксклюзивных репортажей слышишь его и представляешь себя этаким Клинтом Иствудом: вальяжная походка, звон шпор, вокруг – приграничная дыра, и ты, стрелок-одиночка, без страха идешь на решающий поединок, насаждая порядок при помощи пороха, мужества и силы духа. А трусливые горожане пускай смотрят сквозь щели в ставнях под навесами, как ты шагаешь навстречу судьбе.

Какое-то время эта иллюзия держится, а затем автомобильный гудок прямо за спиной возвращает Мартина к действительности, и он непроизвольно подскакивает.

– Эй ты, придурок, прочь с дороги! – орет водитель.

К тому времени, как Мартин доходит до церкви Святого Иакова, колокол замолкает. Перед зданием поразительно много представителей СМИ. Операторы с камерами на треногах выстроились по четыре в ряд; фотографы из газет и журналов бездельничают, баюкая камеры с огромными объективами; парочка радиорепортеров слоняется с потерянным видом. Все столпились через дорогу от церкви, там, где стояли машины в день, когда Байрон Свифт открыл стрельбу и где умер Джерри Торлини. Вернулся Дуг Танклтон и о чем-то держит совет с шумной группкой телевизионщиков, в которую входит мужчина лет пятидесяти и тройка молоденьких красоток с пышными белокурыми волосами и знакомыми лицами. На спине к пиджаку Дуга прикреплена гарнитура. Наверное, «Десятый канал» задумал какую-то передачу в прямом эфире.

Мартин осознает, что история слишком громкая для столь маленького городка. Уж кому-кому, а ему следовало такое предвидеть: январь в Австралии – время новостного затишья, и вдруг в мертвый для массмедиа сезон такая сенсация! И вот он в самом ее центре.

Когда Мартин подходит, от толпы газетных фотографов отделяется плотная молодая женщина в брюках-карго и жилете защитного цвета с кучей карманов.

– Мартин? Здравствуйте, я Кэрри О’Брайен. Приехала вчера вечером из Мельбурна. Что нужно делать?

– Освещайте, как обычно. Вообще-то к истории это отношения не имеет. Так, один паренек недавно погиб в автоаварии, но я, возможно, что-нибудь о нем напишу. Видел все своими глазами.

– Ничего себе! Правда?

– Да, не исключено даже, что в сотовом найдется фотография. Пошлю вам ее позже.

– Хорошо.

– Вы пока что постарайтесь нащелкать побольше портретных снимков. Какие-то могут позднее пригодиться для других статей. И кстати, у вас есть хоть один работоспособный телефон?

– Да, спутниковый, в машине. Я с него отправляю файлы. Можете пользоваться, если прижмет.

– А в усадьбе вы уже побывали?

– Пока нет. «Геральд» наняла самолет и вчера сделала с воздуха несколько снимков. Они есть на сайте, но «Эйдж» их не использовал. Понятия не имею, почему. Какая-то ошибка.

– Похоже на то. Где вы остановились?

– Надеюсь, там же, где и вы. В «Черном псе». Я заглядывала туда по пути. Меня поставили в очередь.

– Что ж, удачи. Надеюсь, вам найдут место.

Мартин видит, куда она клонит. Кэрри кажется довольно милой, но у него нет желания делиться, в особенности комнатой с одной кроватью. А думать, что вот так просто удастся переехать к Мэнди ради того, чтобы отдать кому-то свой номер, – самонадеянно. Сегодня утром Мэнди была не в духе и выглядела отстраненной. Вероятно, следовало уделять ей больше внимания, объяснить, о чем он пишет, но – черт возьми! – от этой истории скоро отпочкуется больше отростков, чем у сороконожки ног. Возможно, все-таки придется пустить Кэрри к себе. По крайней мере, газета прислала не парня.

У церкви появляются первые местные. Робби Хаус-Джонс в полицейской форме поднимается на крыльцо. Мартин неторопливо идет к нему навстречу, наслаждаясь завистливыми взглядами коллег: репортер-сыщик со связями в полиции.

– Салют, Робби!

– Привет, Мартин!

– Кошмар что творится, верно?

– Ты о похоронах? О, да! Этому городу и так хватало смертей, а тут еще юнцы разбиваются на машинах.

Мартин собирается ответить, но перед глазами внезапно проносится воспоминание: он накрывает тело парня фольгой с диснеевскими картинками. Как там хоть руки? Не дрожат вроде.

– Тебе плохо? – встревоженно спрашивает Робби.

– Да нет, все нормально. Как продвигается расследование?

– Не имею ни малейшего понятия. Мне ничего не рассказывают. Точно знаю одно: Харли Снауча не арестовали. Его отпустили. – В голосе Робби проскальзывает злость.

– Что? Почему? У него в запруде трупы, а его отпустили?

– За недостатком улик. Вроде бы Снауч сам обнаружил скелеты и на своих двоих дошел до шоссе, чтобы передать весточку в Беллингтон.

– Но не тебе?

– Нет, не мне.

Мартину становится тошно. Черт, в своих статьях он чуть ли не обвинил старика в убийстве. Обвинил? Нет уж, скорее вынес приговор.

– Проклятье! Ты видел утренние газеты?

– А то! Мы все ими буквально зачитывались.

– Я там написал, что тела обнаружил страховой инспектор. Это ты о нем упомянул, когда мы на днях повстречались возле «Истоков»?

– Нет. Я знал только, что кто-то нашел скелеты. Подумал на вертолетчиков, а оказался Снауч.

– Твою мать!..

Внезапно Мартин чувствует себя так, будто его голым вытащили на всеобщее обозрение. Палящее солнце, ни тенечка, да еще и камеры снимают. Черт, черт! Из какого пальца он высосал страхового инспектора? Мэнди сказала? Как можно было напечатать такое, не проверив дважды? Макс Фуллер придет в ярость. Мартин уже слышал, как он повторяет знаменитое изречение Ч. П. Скотта[27]: «Факты священны».

Внезапно Мартину вспоминается худой полицейский, который курил, небрежно прислонившись к машине у «Черного пса».

– Проклятье, Робби. Вчера вечером я разговаривал у мотеля с одним детективом и упомянул об инспекторе, мол, это он обнаружил тела, и Снауча арестовали. Этот гад меня не поправил. Тощий такой, редеющие волосы, легкая небритость. Курит. Ни хрена не сказал, а ведь от него бы не убыло намекнуть, что я неправ. Не знаешь, как его зовут?

Робби не отвечает. Он смотрит на Мартина и, похоже, встревожен.

– Что? Что я такое сказал?

– Ты это слышал не от меня, понял?

– Конечно. Что такое? Не скажешь, как его звали?

– Не могу. Это против правил.

– Что? Какие еще на хрен правила?

– Он не коп.

– Не коп? А кто тогда, черт возьми? – Мартин вспоминает, как мужчина держался, как был одет, как говорил. Стопроцентный коп. А затем до него доходит, куда клонит Робби. Формально, идентифицировать сотрудников АСБР[28] противозаконно. – Твою мать! Секретный агент, да?

– Я тебе не говорил.

– Конечно, не говорил.

Боже! Секретный агент? Бред. Трупы в запруде, похищенные немки. Какое до всего этого дело АСБР? И с чего вдруг такая оперативность? Этот малый прилетел одновременно с полицейскими из Сиднея.

– Мартин? – прерывает его мысли Робби.

– Да?

– Прости, приятель, тебе придется присоединиться к твоим друзьям через дорогу. Семья попросила не пускать в церковь СМИ.

– Что, и меня? Я же там был, помнишь?

– Да, как и я. Меня тоже оставили за дверью, да еще на этих гребаных ступеньках. Если я тебя пущу, остальные захотят того же. Прости, Мартин, это требование семьи, не мое.

Досадно, однако Робби всего лишь посланник.

– Ясно. И спасибо, что рассказал о спецагентах. Буду держать рот на замке.

Мартин идет к восхищенным коллегам, опустив голову, будто обдумывает новую важную информацию, а на самом деле просто не хочет смотреть им в глаза. Недолго ему быть объектом их обожания, только не после того, как оклеветал безвинного человека. Тот студийный педант из «Медиа стража»[29] со сворой своих приспешников теперь ему проходу не даст. Да и коллегам определенно не понравится, если Снауч примется размахивать исками за клевету, ведь большинство повторило голословные обвинения под видом фактов.

Мартин останавливается в тени деревьев.

Нет, если подумать как следует, все это чушь. Давненько не приходилось освещать полицейские облавы, однако он еще не позабыл, как работает полиция. Копы неизбежно выбирают мишенью самого явного подозреваемого, и тому есть причина: обычно он и есть виновник. Забита до смерти какая-нибудь женщина – под подозрением сразу оказывается муж или любовник. Как правило, его держат в кутузке, сколько позволяет закон, и прессингуют по полной, выдавливая информацию до капли, а то и выбивают признание, пока тот не придумал алиби. Что здесь вообще происходит? Так, смотрим: у полиции есть человек, судя по тюремным татуировкам, отсидевший, обвинялся ни много ни мало в изнасиловании, заявил о трупах у себя в запруде… но их бы и так нашли, ведь пожар оголил все, а этот человек ждет страховых инспекторов. Ну конечно, он первый кандидат в главные подозреваемые!

Тогда зачем его отпустили?

Совсем тошно. Что-то здесь нечисто. Или, может, Робби напутал: Снауча не арестовали, но это не за горами? «Помощь полиции в ходе следствия», – стандартная фраза. Зачем арестовывать Снауча, если он и так помогает? В камере без веских на то оснований до бесконечности не продержишь.

Мартин слегка успокаивается.

Толпа возле церкви растет, операторы и фотографы вовсю трудятся, затворы камер так и щелкают, будто переговариваясь между собой шифром. Херб Уокер тоже здесь, отвел Робби в сторонку и о чем-то с ним шепчется. В сопровождении Джейми подъезжает Фрэн Ландерс. Парень угрюмо смотрит в землю, всем своим видом показывая, как не хочет здесь быть. Мэнди с Лиамом в прогулочной коляске тоже полностью игнорирует журналистов. Робби помогает ей поднять коляску по лестнице и провожает в церковь.

Мартин ищет взглядом Кэрри, и в этот миг улавливает движение. За толпой представителей СМИ, на высоком берегу водохранилища, в красной рубашке стоит тот самый мальчик, с которым он встретился на ступенях церкви в первый день после приезда. Как же его имя? Люк? В руках у него длинная палка вроде трости. Вот он приставляет ее к плечу, как ружье, и нацеливает на него. Чуть опустив, шепчет губами «пиф-паф» и убегает по невидимой стороне склона. Мартин прирастает к месту, дыхание застыло на палящей жаре.

Похороны закончились, и он первым делом идет в «Оазис», но спокойно поговорить с Мэнди нет никакой возможности. Магазинчик кишмя кишит журналистами. Мэнди тележкой выкатила кофеварку к прилавку и зарядила ее огромной канистрой воды. Бум в бизнесе никак не улучшил ей настроение, и она обслуживает Мартина с хмурым видом. Держится отстраненно, чуть ли не официально. Вероятно, прочла статьи, в которых он выносит приговор Свифту и Снаучу… или рассказали репортеры в ее заведении. Пожалуй, не стоит сейчас заводить разговор на эту тему.

Мартин расплачивается за кофе и идет с ним по Хей-роуд, пересекает Сомерсет, минует солдата Первой мировой на его постаменте и закрытый отель «Коммерсант». Жаль, пивная не продержалась еще полгода, журналисты хлещут ведрами не только кофе.

В универмаге за прилавком снова Фрэн, она так и не переоделась после церкви. Джейми помогает, угрюмо поглядывая на местных и заезжих в проходах.

– Здравствуйте, мистер Скарсден, – приветствует его Фрэн. – Я вас вспоминала. Благодаря вам газеты идут на ура. – Сегодня никаких улыбок, никакого намека на флирт.

– Оно и видно. – Мартин смотрит на пустое место, где обычно тонкими пачками лежали газеты. – Вас это не радует?

– То, что газеты продаются, радует, а вот то, что вы обвинили Байрона в смерти девушек, – не особенно.

– Фрэн, мы можем поговорить с глазу на глаз?

Владелица магазина задумчиво окидывает взглядом толпу покупателей.

– Думаю, да. – Она поворачивается к сыну. – Джейми, ты не мог бы здесь присмотреть, пока мы с мистером Скарсденом побеседуем в подсобке?

Джейми утвердительно буркает, Фрэн ведет Мартина через толпу покупателей в конец магазина и, открыв дверь, щелкает выключателем. Помигав, оживают люминесцентные лампы на потолке, все заливает жесткий свет. Комната совершенно не похожа на подсобку Мэнди в «Оазисе». Здесь одно большое помещение без окон, вокруг по большей части пустые стеллажи да кое-где картонные коробки с товаром. Хотя верхние полки заросли паутиной, в целом кладовая выглядит опрятно. В углу слева от двери стоит стол, а на нем – компьютерный монитор, устаревший лет на десять.

Фрэн выдвигает стул и, смахнув с сиденья пыль, чтобы защитить нарядную одежду, садится.

Мартин устраивается на стуле напротив и, не ходя вокруг да около, возобновляет разговор, оборванный у прилавка.

– Считаете, Байрон не связан со смертями туристок?

– У вас есть хоть какие-то доказательства? А у полиции?

– Пока нет, но расследование идет.

Фрэн бросает на него сердитый взгляд.

Спорить до хрипоты бессмысленно, решает Мартин. Никто точно не знает, был ли причастен Свифт, а злить ее ни к чему.

Он разводит руками в примирительном жесте.

– Фрэн, мне нужна ваша помощь. Я все думал о дне трагедии. Теперь, когда я узнал о вас с Байроном, меня кое-что беспокоит.

– Ясно.

– Ваш муж, он ведь не был прилежным прихожанином?

Похоже, от этого вопроса ее негодование идет на убыль.

– Не был, – севшим голосом отвечает Фрэн, пряча глаза.

– Он знал о вас с Байроном?

Фрэн остается спокойной, взгляд прикован к пустому компьютерному экрану.

Наконец следует кивок.

– Вы предупредили Байрона, что Крейг собирается в церковь?

Еще один кивок.

– Вы чего-то опасались от Крейга?

Она поворачивается к Мартину, в глазах – мольба.

– Ну же, Фрэн!

С ее губ срывается слабый всхлип.

– Я их подслушала. Возле гаража. Крейга с приятелями. Теми, кого застрелил Байрон. Они собирались его убить. Жуткими способами. Я знала, это не пустая болтовня.

– Что они говорили?

– Крейг пообещал засунуть ему в задницу дробовик и пальнуть из обоих стволов.

– Почему, Фрэн? Зачем его убивать? С какой такой стати?

– Не знаю. Я просто слышала, как они говорили о своих намерениях.

Откинувшись на спинку стула, Мартин задумывается над ее словами. Нет, что-то здесь не так. Но зачем ей темнить? Он решает спросить в лоб.

– Из надежного источника я знаю, что в пятницу вечером, незадолго до трагедии, полиция предупредила Крейга о педофильских делишках Свифта. Хотите сказать, муж при вас об этом не упоминал?

– Я вам уже говорила: это неправда. Не верю.

– Но Крейг вам рассказал?

– Да.

– Значит, вы его предупредили? Ну, Байрона?

– Да, я побежала в церковь. Сообщила, что Крейг и другие идут по его душу. Молила отсюда уехать. Оказалось, он и так собирался. Уже было распоряжение епископа на этот счет. Что до Крейга и его друзей, мол, ерунда, сам справится. А потом Байрон попросил подождать его у Негритянской лагуны. Мы иногда ходили туда вместе.

– Вы ему поверили?

– Конечно. Я всегда ему верила.

– Значит, когда Свифт начал стрелять, вас у церкви не было?

– Да, не было. Он об этом позаботился.

Поразмыслив, Мартин решает зайти с другой стороны.

– Говорите, вы всегда ему верили. Тому, что он рассказывал о себе, верили тоже?

Фрэн отвечает не сразу, на лице замешательство.

– В смысле? Что вы имеете в виду?

– То, что он не тот, за кого себя выдавал. Самозванец. Вероятно, бывший солдат.

– Нет. Исключено. Чушь. Кто вам такое сказал? – На смену замешательству пришло возмущение.

– Каким он вам показался, Фрэн, в тот последний раз?

– Нормальным. Причем совершенно нормальным. Спокойным. Спокойным и вполне счастливым. Счастливым, что покидает этот город. – Она снова всхлипывает, глаза влажно блестят, возмущение вытеснено душевной мукой. – Я счастлива не была, а он – да.

Мартин бредет по улице, обливаясь потом. Дневной зной достиг крещендо и продержится не один час, и все равно потянуло на прогулку, не сидится на месте. Небо настолько обесцвечено, что выглядит металлическим, и ни единого облачка. После пожара еще немного пахнет гарью, крепчает ветер. Очередной адский денек в «городе смерти». Сколько уже без дождя? Сколько без облаков? В голове крутятся слова Фрэн. Мартин поворачивает их, изучает со всех сторон, выискивая действительно важное. Вот ревнивый супруг-рогоносец, он и так уже точил зуб на священника, а тут узнал, что любовник жены приставал к его единственному сыну. Возможно ли, что Крейг решил отомстить? И что священник, предупрежденный любовницей, застрелил его из самозащиты?

Нет. Пусть те люди говорили об убийстве Свифта, но пришли они к нему невооруженными, оставив дробовики в машинах. Вероятно, собирались избить, а тот их безжалостно застрелил. Джерри Торлини находился за рулем пикапа, Крейг Ландерс – в сотне метров и бросился в бегство. Нет, ни о какой самозащите речи быть не может. Свифт защищал Фрэн Ландерс от возможного наказания? Что ж, это могло бы объяснить, зачем понадобилось убивать Крейга, но не остальных. В том числе респектабельного Хорри Гровнера, чья вдова Дженис в Беллингтоне вообще ни о чем не подозревала. Так что мотив – не самозащита и не защита Фрэн, однако не стоит сбрасывать со счетов то, что Херб Уокер позвонил Крейгу Ландерсу и тем самым, возможно, стал катализатором трагедии. В пятницу вечером он предупредил Крейга Ландерса и Альфа Ньюкирка, что священник может путаться с их сыновьями. Эти двое встретились, позвали приятелей из «Беллингтонского клуба рыболовов» и, кипя после таких новостей, отправились поохотиться в субботу. А утром субботы узнали, что Свифт приехал в Риверсенд читать очередную службу. Некоторые в этом кружке поговаривали об убийстве священника, возможно, даже всерьез. Фрэн Ландерс случайно подслушала угрозы и помчалась к любовнику, поверив, что ее муж действительно идет по его душу. Она сказала Свифту, что Уокер поговорил с Крейгом, и упомянула обвинения в педофилии.

И вот Свифт застрелил пятерых. Вроде бы разумное объяснение, однако есть одно «но»: можно было никого не убивать, а попросту покинуть город.

К тому времени, как Мартин добирается до парка у моста на Дениликуин, пот уже катится градом и взмокшая рубашка липнет к телу. Он пробует освежиться из фонтанчика в парке, но тот либо сломался, либо отключен в целях экономии воды. Мартин поднимается по лестнице к беседке с манящей тенью внутри. Конечно, следовало бы поработать над историей о священнике без прошлого, но вчерашняя четкость мышления ушла без следа, как и утренняя уверенность в себе. Связь Байрона Свифта с убийствами в Пустошах казалась такой очевидной, а уже сегодня в этом нет былой уверенности. Такова теория Робби, выдвинутая под действием злости и отчаяния, но твердых доказательств нет. Однако это еще не повод отказываться от сюжета. Публику зацепить есть чем:

«По одной из версий полиции, священник-ренегат Байрон Свифт причастен и к убийствам в Пустошах. В ходе расследования „Геральд“ выяснилось, что он был не тем, за кого себя выдавал. Человек без прошлого. Оно окутано такой тайной, что отдельные полицейские высказали предложение эксгумировать тело, и АСБР прислала в Риверсенд опытного следователя».

Чем не потрясающий рассказ, не первоклассное воскресное чтиво? Все ингредиенты налицо: убийство, религия, секретные агенты, секс. Божечки, ну и смесь! Так откуда колебания? Байрон Свифт мертв, а мертвецы не предъявляют исков. Можно писать о священнике что угодно, не опасаясь отдачи. Разве что от Макса Фуллера, редактора и давнего покровителя. Еще в те времена, когда Мартин был всего лишь зеленым новичком, тот уже возглавлял редакцию, и все новички и неоперившиеся журналисты жили в страхе, потому что он требовал абсолютной точности.

Мартин разглядывает свои руки. Не натруженные, не руки честного человека. Руки убийцы? Убийство персонажа, оно понарошку: ничего общего с тем, что сделал Байрон Свифт. Свифт мог завалить человека с сотни метров пулей в шею, у него была твердая рука и сердце, очерствевшее от смертей. Мартин Скарсден со своими нежными ладонями и отстраненностью в сердце способен уничтожить репутацию человека с еще большего расстояния, даже по ту сторону смерти, если придется.

Интересно, как выглядели руки молодого священника? Такие же мягкие и белые, как у него? Или сохранили мозолистую нечувствительность, приобретенную за годы в спецназе? Мартин разглядывает свои ладони, ища свидетельства клавиатурных злодеяний.

– Здрасьте!

Голос вырывает Мартина из раздумий. Паренек в красной рубашке, все еще со своей палкой.

– Привет! – отвечает Мартин.

– Вы уж извините.

– За что?

– За церковь. Не хотел вас пугать.

– Да ладно, – отвечает Мартин. – Может, присядешь?

– Спасибо.

Мальчик садится на скамейку напротив.

– Ты Люк, верно?

– Угадали, – отвечает мальчик.

– А я Мартин, не забыл? Мартин Скарсден.

Мартин ждет. Мальчик явно его искал, наверное, что-то решил рассказать. Однако тот молча сидит, время от времени бросая на него взгляды, и ничего больше. Возможно, просто захотел компании. Придется самому завести разговор.

– Люк, ты был там, когда священник начал стрелять?

Мальчику, похоже, не по себе.

– С чего вы взяли?

– Да так, всего лишь догадка. Сегодня утром ты целился в меня из палки.

– Я никогда никому не рассказывал, – вздыхает Люк.

– Даже полиции?

– Они и не спрашивали. Зачем? Там и без меня было полно народу.

– Расскажи, что видел.

– Для чего?

– Хочу понять, что случилось.

– Я сам не понимаю. – Опустив взгляд на палку, мальчик вертит ее в руках. – Я шел по главной улице и вдруг увидел возле книжного его машину. Было воскресенье, вероятно, он приехал ради службы. Я двинулся к церкви и стал ждать. Видел, как он подъехал. Мы посидели на крыльце. Байрон сообщил, что вынужден покинуть город; увы, так распорядился епископ. Я сказал, что это нечестно. Он ответил, что жизнь вообще несправедлива и так далее.

– А конкретнее вспомнить можешь?

– Да, я помню все.

– Что именно он говорил?

– Сказал, что я славный парень и не должен бояться Божьей кары, что Бог придет ко мне, если понадобится. Сказал, что Богу насрать на мелкие грешки вроде матерщины, вранья или онанизма. Богу важны только наши души, хорошие мы люди или нет. Бог знает все. И когда мы встаем перед трудным выбором, Бог приходит на помощь. Если мы некогда поступили дурно, Бог прощает нас за все, даже за то, что мы не в силах простить себе сами.

– Что он имел в виду этим своим «дурно»?

– Не знаю. Он не сказал.

– Похоже, у вас там был довольно взрослый разговор.

– Угу, Байрон так умел. Не разговаривал с нами свысока, как с детьми.

– И часто он заводил речь о Боге?

– Почти никогда. Я долго думал над его последними словами. Возможно, теперь я понимаю их чуточку лучше.

– Свифт что-нибудь еще говорил?

– Угу. В этом мире, мол, полно скверных людей, даже в нашем городке, так что играть лучше со сверстниками. Не понимаю, почему он это сказал. Еще он посоветовал после его отъезда в случае чего обращаться за помощью к констеблю Хаус-Джонсу.

– Понимаешь, что он имел в виду?

– Нет, не особенно.

– Ясно. И как он тебе показался? Взволнованным?

– Нет. Байрон был спокоен. Вроде как счастлив и в то же время печален. Нелепо звучит, да? Я подумал, это оттого, что приходится уезжать.

– Знаешь, Люк, некоторые считают, что он спятил, потому так и поступил. Как он, не показался тебе сумасшедшим?

– Нет.

– Что было потом?

– Мы сидели, разговаривали, и тут прибегает миссис Ландерс. Выглядела очень расстроенной, похоже, плакала. Они зашли внутрь поговорить, и я решил перебраться в тенек по ту сторону дороги. Мне было грустно, что он уезжает. Такой славный парень. Миссис Ландерс вышла, и вскоре к церкви начали стекаться люди. Байрон вышел к ним поговорить. Затем подъехало несколько человек. Мистер Ландерс из магазина и другие. Я заметил среди них Аллена Ньюкирка и поднялся на холм над рекой, где стоял сегодня утром.

– Тебе не нравился Аллен?

– Да. Он вечно задирался.

– Ясно. А дальше?

– Мистер Ландерс о чем-то говорил с Байроном.

– Слышал, о чем именно?

– Нет, до меня разговор не долетал.

– Как они выглядели? Сердитые, орали?

– Нет. Байрон вроде как смеялся.

– Смеялся?

– Ну да, как будто услышал шутку или что-то веселое. Затем он вернулся в церковь. Аллен отделился от толпы и сел во внедорожник. Остальные беседовали. И вдруг… началось. Байрон вышел с винтовкой и начал стрелять.

– Только по спутникам Ландерса?

– Да. Сначала в толстяка из Беллингтона. Затем в Ньюкирков. Потом огляделся, заметил на вершине насыпи меня и, покачав головой, махнул уходить. Но я не ушел. Не смог. Не верил своим глазам. Передо мной все было как на ладони. Байрон продолжал оглядываться. Завелась какая-то машина, и он ее увидел. Еще два выстрела, по машине. «Пиф-паф», быстро так. Люди начали кричать, а ему хоть бы что. Миссис Ландерс бросилась к церкви. Это я виноват в смерти ее мужа. Должно быть, Байрон проследил за моим взглядом. Он прошел к углу церкви, увидел, как убегает Ландерс, поднял винтовку и… «паф». Всего один выстрел. Затем вернулся к крыльцу, сел на ступеньки и стал ждать. Мимо проехала машина, он встал и пальнул в воздух. Снова взглянул на меня и покачал головой. Мне хотелось, чтобы Байрон убежал, но он снова сел. Сзади к церкви уже подкрадывался констебль… Я не знал, что делать. Не хотел на него смотреть: вдруг Байрон увидит меня, поймет, что тот приближается, и тоже застрелит. Я не хотел, чтобы констебль убил Байрона. Вот почему спрятался.

Люк задумчиво вертит в руках палку.

– А что насчет остальных возле церкви?

– Разбежались. Кто-то спрятался за машиной, кто-то перемахнул через насыпь у реки. Не осталось никого, только Байрон и констебль, который подбирался к нему.

– Ты видел, что происходило после их встречи?

– Да. Они немного поговорили. Констебль Хаус-Джонс держал Байрона под прицелом. Я думал, Байрон сдастся, но нет. Он вскинул винтовку, прицелился в констебля и спустил курок. А потом констебль застрелил Байрона. Четыре выстрела. «Пиф-паф. Пиф-паф». Байрон упал, выронив винтовку. Хаус-Джонс подошел и отфутболил ее в сторону. Затем осторожно убрал пистолет, сел возле Байрона и заплакал.

– Боже, бедное ты дитя… Значит, они немного поговорили. Ты не слышал, о чем?

– Нет.

– А сколько длилось это «немного»?

– Точно не знаю. С минуту или чуть дольше.

– Священник быстро вскинул винтовку?

– Нет, очень медленно. Констебль видел.

– И как ты относишься к констеблю теперь?

– Мне его жаль. У бедняги не было выбора.

Повисает молчание.

Мартин представляет сцену, Люк проживает ее заново.

– Как думаешь, почему Байрон застрелил тех людей? Хоть какие-то догадки есть?

– Я каждый день задаю себе этот вопрос. Не знаю.

Газетчик и мальчишка сидят бок о бок, каждый ушел в собственные мысли. Прерывает молчание снова Мартин:

– Люк, я должен перед тобой извиниться. За тот день возле церкви, когда мы с тобой познакомились. У меня и в мыслях не было тебя расстраивать.

Люк ограничивается молчаливым кивком.

– Знаешь, полиция до сих пор верит обвинениям в педофилии.

– А констебль Хаус-Джонс?

– Двое мальчиков сказали полиции, что это правда.

– Это неправда, мистер Скарсден. Неправда. Он и пальцем не притрагивался ни ко мне, ни к кому-то еще.

После церкви журналисты, операторы и фотографы, словно рой саранчи, устремились в «Оазис», откуда всем скопом перебрались в боулинг-клуб. Расселись в баре с кока-колой и фастфудом из «Сайгона» и принялись клацать по клавишам ноутбуков. В отдалении, у окна с видом на металлическую террасу и высохшее речное русло, расположилась группа полицейских. Робби Хаус-Джонса среди них нет, зато есть Херб Уокер, который налегает на стейк и пиво, плюс несколько других в скверно пошитых костюмах либо чиносах и рубашках поло – явно копы. Детективы из убойного отдела.

Кэрри отделяется от шумной толпы репортеров и подходит к Мартину.

– Хорошо, что ты пришел. Я тебя искала. Слыхал о заявлении для прессы? Копы собираются сделать его перед входом в участок.

– Спасибо. Я не знал. Выпить хочешь?

– Нет, не стоит. Я и так уже. – Она возвращается к своей компании.

Мартин бросает взгляд на часы: двенадцать сорок пять. Проклятье! Заказать обед не хватит времени, остается лишь бар.

За стойкой орудует Эррол. Продав Мартину бокал легкого пива и пакетик чипсов, он, покачав головой, говорит:

– Уж и не знаю, чем мы такое заслужили.

Вероятно, подразумевает убийства, а не представителей СМИ.

Полиция проводит пресс-конференцию в тени большого эвкалипта. Пожилой мужчина в костюме представляется и произносит фамилию по буквам для репортеров. Он инспектор отдела по расследованию убийств Моррис Монтифор из Сиднея, а рядом его коллеги: сержант уголовного розыска Иван Лучич и сержант Герберт Уокер из беллингтонской полиции. Есть еще молодая женщина в форме с диктофоном, но та, видимо, не стоит упоминания.

Мартин осматривается. А вот и давешний спецагент АСБР со стоянки у мотеля. Спрятавшись за спинами репортеров, он курит сигарету, даже подмигнул с усмешкой и произнес одними губами: «Классная история».

– Мы можем подтвердить, – начинает инспектор Монтифор, – что в двенадцати километрах северо-западнее Риверсенда в запруде у фермы обнаружены два человеческих трупа. Ферма объявлена местом преступления, и представители СМИ на нее пока не допускаются, поэтому просьба даже не пытаться. В ходе предварительного расследования не обнаружено никаких свидетельств того, что там есть еще тела, однако для полной уверенности нужны более масштабные и систематические поиски. Повторяю, вопреки домыслам некоторых СМИ, нет никаких свидетельств того, что на ферме есть и другие трупы. Найденные останки сильно разложились и, определенно, довольно давние. Пока нет возможности их с полной уверенностью идентифицировать, на опознание уйдут дни, а может, и недели. Полиция взялась за расследование очень серьезно, но на этой стадии мы еще собираем улики на месте преступления. Впрочем, уже есть несколько ниточек, и мы ими активно занимаемся. Вопросы?

Перекрывая более тихих соперников, из толпы раздается громогласный голос Дуга Танклтона:

– Вы охарактеризовали ферму как место преступления. Откуда такая уверенность? Возможно, все куда невиннее, и эти люди в запруде просто утонули, или останки принадлежат аборигенам.

– У нас есть веские причины полагать, что дело нечисто. Не могу вдаваться в детали, но очень многое указывает на убийство. Вдобавок, останки не такие уж давние. Найдены кое-какие предметы одежды, точнее, их обрывки, и остатки личного имущества. Мы пытаемся с их помощью опознать жертв.

Еще один голос, одна из белокурых конкуренток Дуга.

– Кто обнаружил тела?

– Владелец фермы. Чуть ранее на той же неделе его дом и другие постройки погибли в степном пожаре. Он оценивал убытки и во время осмотра нашел тела. Газетные сообщения о том, что останки были обнаружены иными людьми, не соответствуют истине.

За спиной Мартина раздается тихий самодовольный смешок.

– Арестован ли хозяин фермы?

– Нет.

– Находится ли он под подозрением?

– Нет, его сейчас допрашивают, не более того. Опять же, домыслы СМИ о том, что он как-то замешан в убийствах, совершенно необоснованны и исходят не от полиции.

Очередной смешок.

Вопрос снова задает Дуг Танклтон:

– Инспектор, в некоторых газетах промелькнули намеки на то, что Байрон Свифт связан с недавними убийствами. Это как-то подтверждается?

– На данной стадии нет. Благодарю вас за вопрос. Нет никаких весомых доказательств, способных связать его с этими преступлениями. Если у кого-то такие вдруг есть, мы бы с удовольствием ознакомились.

Очередной смешок.

Мартин постепенно вскипает, а его коллеги продолжают забрасывать инспектора вопросами.

– Правда ли, что тела пролежали в запруде больше года?

– Пока точно неизвестно, однако такое возможно.

– Есть ли вероятность, что тела, как о том сообщили газеты, принадлежат двум немецким туристкам, которых похитили в Суон-Хилл около года назад?

– Вероятность есть, не более того.

Очередной смешок.

С Мартина довольно.

– Инспектор, – спрашивает он, – почему полиции не дали провести это расследование независимо?

– Не понимаю вопроса. Полиция уверена, что вскоре добьется результата.

– Тогда зачем понадобилось подключать АСБР, и какого рода помощь они вам оказывают?

В этот раз обходится без смеха. Инспектор захвачен врасплох.

– М-м-м, я не уполномочен… Я здесь для того, чтобы отвечать на вопросы от лица полиции Нового Южного Уэльса. Не более того.

Теперь впору смеяться Мартину. Он оглядывается, но офицер спецслужбы куда-то пропал. На лужайке дымится недокуренная сигарета.

– Это просто нечто! – восторгается сержант Херб Уокер. – Видели бы вы его лицо, после того как подложили ему свинью. Тут же выбросил сигарету и смотался. – Уокер смеется воспоминанию, для большей выразительности похлопывая себя по животу. – Прямо там можно было и арестовывать за нарушение пожарных правил.

Беллингтонский сержант предложил подвезти Мартина, заметив, как он пешком возвращается из боулинг-клуба.

Мартин улыбается.

– Так он действительно из АСБР?

– Из нее самой, паршивец еще тот.

– Как его фамилия?

– Гофинг. Джек Гофинг.

– Что он тут делает?

– Если б я знал! По-моему, протирает задницу. Присутствует на допросах, отслеживает, что мы делаем, ничего не добавляет, не вносит никаких предложений. Просто стоит над душой, и все. Монтифор наверняка знает больше, только мне ничего не говорит.

Внедорожник Уокера сворачивает на улочку позади гостиницы «Коммерсант» и паркуется сбоку, подальше от любопытных глаз. Сержант выуживает из кармана пачку сигарет и закуривает. Двигатель по-прежнему работает, кондиционер гоняет воздух, хотя Уокер открыл окошко и выдыхает в зной облачка дыма.

«Кажется, мне повезло, – думает Мартин. – Уокера потянуло на словоохотливость, и он определенно доволен тем, как я сдал агента АСБР. Пусть сделает еще затяжку, и спрошу».

– Так что там за история с Харли Снаучем? Ему собираются предъявлять обвинения?

– Пока нет, хотя он под наблюдением. Лучич предлагал посадить Снауча в камеру и допросить с пристрастием, но Монтифор решил держать его на длинном поводке – чтоб было на чем повеситься. Поспешай медленно, как говорится.

– Ну, а вы на чьей стороне?

– Я? Меня очень удивит, если Снауч никоим образом не замешан в этой истории. Да, кстати, не цитируйте наш разговор.

– Конечно, не буду.

– О чем напишете завтра, Мартин? Узнали что-нибудь новенькое?

– Будет обычный материал – пресс-конференция и прочее, а еще я работаю над большой статьей о Байроне Свифте и таинственном прошлом этого парня. Как бы его там ни звали.

– Вот как? – говорит Уокер. – День становится все лучше. Что накопали?

– По правде говоря, Херб, в основном у меня все с ваших слов. То, что вы рассказали на днях. Отсутствие предыстории в церкви, подозрения, что он бывший солдат, надпись на его надгробии, предположительная смерть настоящего Байрона Свифта от героиновой передозировки в Камбодже. Ничего, если я этим воспользуюсь?

Уокер делает долгую затяжку.

– Конечно. Просто не впутывайте меня, и все. Подкиньте там пару ложных следов, если получится. Сошлитесь на источник в АСБР, это наведет шороху.

– Пожалуй. Может, намекнуть, что его кто-то защищал, что он чуть было не оказался под следствием еще до трагедии, но полиции помешали?

– Отличная идея. То, что доктор прописал. Вот с чего следовало начать тому бесхребетному мерзавцу Дефо.

Подстегнуть интерес. Только, Христа ради, Мартин, не надо меня вмешивать. Чтобы ко мне – ни следочка, ладно?

– Само собой. Мне кое-что не дает покоя, и, вероятно, вы сумеете с этим помочь.

– С чем именно?

– День трагедии. Рассказывают, что тем утром у церкви Свифт вел себя совершенно обычно, болтал с прихожанами. Затем сходил внутрь минут на десять и вышел совершенно другим человеком, начал стрелять в людей. Бред какой-то.

– Кто бы говорил! Псих хренов. Все то утро бредовое.

– Что же произошло с ним за эти десять минут? Насколько я понимаю, он был в церкви один.

– Да? К чему вы клоните?

– Мне кажется, он кому-то позвонил, и телефонный разговор стал толчком. Такую версию никто не отрабатывал?

– Меня бы удивило, если бы нет. В каком-то смысле дело ведь плевое – Свифт убил пятерых при свете дня, на глазах у толпы свидетелей, а потом юный Робби его застрелил, – так что расследовать особо нечего. С другой стороны, всем интересна причина. Трагедия вызвала широкий общественный резонанс, плюс давление со стороны политиков, которым хочется прикрыть свои задницы. Вот что: я постараюсь выяснить. Вдруг получится. Монтифор держит все файлы при себе.

– Зачем? Считает, что существует связь с трупами в запруде?

– Да. Мы все так считаем. Или подозреваем. По крайней мере, было бы глупо сбрасывать со счетов такую версию. Девушки пропали всего за несколько дней до трагедии, и вот их нашли мертвыми в запруде неподалеку от Риверсенда. Может, и совпадение, однако только сумасшедший не проверит возможную связь.

– Значит, там все-таки немецкие туристки?

– Почти без сомнения. Кроме скелетов, мало что осталось, но мы нашли обрывки одежды и кое-какие вещи. Предстоит еще формальная идентификация по зубам, ДНК и так далее.

– Как погибли девушки?

– Выстрел в голову. Мы прочесываем запруду на предмет пуль. Если удастся установить, что они выпущены из оружия Свифта или Снауча, – конец игре.

– Ясно. Помимо времени – за неделю до того, как Свифт начал палить из винтовки – и места – окрестности Риверсенда – между Свифтом и убийством туристок есть какие-нибудь существенные параллели?

– Ничего существенного, это уж точно. Однако поступила кое-какая новая информация.

– Можете поделиться?

– Дайте подумать. – Сделав затяжку, Уокер рассматривает сигарету, опять затягивается и, затушив окурок о дверцу снаружи, выбрасывает его на улицу. Выпускает в окошко последнее облачко дыма и поднимает стекло. – Ладно, так и быть, пишите. Только притворитесь, что сами узнали. Никаких ссылок на полицейские источники и тому подобное. За городом живет один ненормальный старик, который считает, что Свифт в Пустошах охотился на кроликов и прочую живность, причем не так уж далеко от места, куда сбросили тела. Зовут его Уильям Харрис, известен по имени Дедуля.

– И это новая информация?

– Да.

– Почему ее не обнаружили сразу после трагедии?

– Хороший вопрос. Как я уже говорил, есть люди, которые защищали Свифта при жизни… и хотят защищать после смерти. Ладно, мне пора. Где вас высадить?

– У книжного. «Оазис». Знаете, где это?

– Конечно. Что там?

– Хороший кофе.

– Ясно. И сексапильная одинокая мамочка, да? Сам бы от такой не отказался.

Мартин не отвечает, и мгновением позже Херб высаживает его прямо у книжного.

– Всего хорошего, Мартин! Я гляну, что можно сделать насчет телефонных звонков. Просто помни: меня не впутывать! Обращайся, если что понадобится.

– Само собой. Спасибо за помощь, Херб. Я очень ее ценю.

– Не парься, приятель. Задай им всем жару!

Мартин выпрыгивает из внедорожника и, проводив взглядом Уокера, который направился в сторону шоссе и Беллингтона, поднимается на тротуар возле книжного.

Интересно, почему информация о Дедуле Харрисе стала известна следователям только сейчас? И почему Робби Хаус-Джонс ее придержал? Может, он тоже участвует в заговоре, о котором рассказывал Уокер, и защищает Байрона Свифта, заметая его следы?

На память приходит Дарси Дефо, давний соперник еще с тех пор, когда оба стажерами пришли в «Геральд». Они как масло и вода: Дарси в костюмах на заказ – Мартин в джинсах; Дарси балует себя изысканными блюдами и еще более изысканными винами за счет командировочных – Мартин питается едой навынос; Дарси окучивает городскую элиту и подлизывается к руководству – Мартин всеми силами старается не замечать и тех и других. Конкуренция уважительная и внешне дружелюбная, и остается такой, несмотря на то что их ровесники теперь кто на редакционной скамье запасных, кто погнался за длинным долларом и удобным для семейного человека графиком, уйдя в связи с общественностью. Они вместе поднимались по служебной лестнице: Дарси – мастер слова, Скарсден – новостная ищейка. Однажды лондонским вечером Дарси за бокалом вина заявил, что существуют два типа корреспондентов: «фронтовые» и «придворные». Кто из них кто, он мог и не пояснять.

Впрочем, Дефо всегда был хорошим репортером. Такой вряд ли добровольно похоронит заявление Уокера о том, что Свифта защищали могущественные люди. Скорее придержит, ища подтверждения через высокопоставленных знакомых в правительстве штата. Вот и еще одно различие: Дарси – спец по части долгой игры, любит собирать фактический материал, ключики и контакты, чтобы спустя недели, а то и месяцы свести все это в большое разоблачение, тогда как Мартин прет как бык, спеша опубликовать материал и перейти к следующему. Возможно, Дефо не осмелился дать ход бездоказательным утверждениям? Или даст сейчас, когда история опять на слуху? Что, если он, опустошая кредитку в лучшем ресторане Сиднея, уже собирает материал для сенсации, которая затмит жалкую биографическую заметку к годовщине трагедии в Риверсенде? С Дарси станется.

Книжный открыт, но пуст. Мартин идет по проходу к двери-воротцам, толкает ее и, просунув голову, кричит:

– Эй, есть кто-нибудь?

– Я тут. – Это Мэнди.

Мартин находит ее в ванной рядом с кухней, она купает ребенка.

– Привет!

– Привет!

– Ничего, если я снова поработаю в твоем кабинете? Полиция собирается устроить пресс-конференцию. Мне нужно отослать файл.

Она вздыхает:

– Конечно. Пользуйся, если надо. – Разрешение получено, правда, неохотно.

– Спасибо, Мэнди. Мы ведь пересечемся вечером?

– Вряд ли. Не сегодня, Мартин. – Она встает на колени рядом с ванной спиной к нему, поддерживая мальчика.

– У тебя все хорошо?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь? Просто долгий день, устала.

– Я могу что-то для тебя сделать?

– Расскажи правду.

– В смысле?

– Байрон. Он не убивал тех девушек.

– Я бы не говорил этого столь уверенно.

– А я бы не говорила с такой уверенностью обратного.

Мартин не знает, что сказать. В ее голосе проскальзывают резкие нотки сдерживаемого гнева.

– Вероятно, мне лучше поработать в мотеле.

– Вероятно.

Глава 12. Аллегорическая история

Совершенно расстроенный, Мартин Скарсден тихим воскресным утром шагает по Хей-роуд. Он направляется к универмагу и проходит мимо бронзового солдата, что стоит на часах перед пустой гостиницей «Коммерсант».

От вчерашнего прилива сил не осталось ничего, как и от уверенности, переполнявшей его накануне, когда история казалась очевиднее некуда, а перспективы такими ясными. Теперь Мартин идет не по середине улицы, а, наоборот, преследуемый сомнениями, держится в тени навесов над магазинами.

Две мертвые туристки. Погибли еще год назад. Найдены Харли Снаучем в «Истоках». Городской священник и его пять жертв тоже мертвы. Мертвы и похоронены год назад. Остальное туманно. Все недоумевают, почему Свифт застрелил Крейга Ландерса и его приятелей из «Беллингтонского клуба рыболовов», кто и почему лишил жизни немецких туристок и связаны ли убийства между собой. Восемь человек застрелено, а ответов никаких. Может, они и существуют, но неизвестны, несмотря на сенсационные статьи на главных страницах. Вероятно, вместо того чтобы искать самому, стоит сосредоточиться на тех, кто знает больше.

С Робби Хаус-Джонсом и Хербом Уокером, бесспорно, повезло, думает Мартин. Оба доверили информацию, которой не должны делиться с журналистами. Тут есть о чем поразмыслить. С Робби он сблизился: сначала спас Джейми Ландерса, а потом вместе пережил огненную бурю в «Истоках». Хотя, возможно, доверительным отношениям способствовало и другое. Робби дружил с Байроном Свифтом и наверняка до сих пор мучается тем, что застрелил его на ступенях церкви, а заодно пытается понять для себя, почему его друг устроил кровавую бойню. К тому же всего несколько недель назад Херб Уокер поделился с Робби догадкой, что Свифт был самозванцем. По словам Уокера, констебля новость огорошила.

Так кому доверяет Робби? У кого ищет поддержки и утешения? Не у беллингтонского сержанта, очевидно. Как справляется с такой ношей в этом городе, совсем один? Насколько можно судить, у парня нет ни пассии, ни семьи, ни близких друзей. Настоящий одиночка. Возможно, почуял в Мартине родственную душу. Или надеется, что он поймет истинные мотивы Свифта и установит его настоящую личность. Любопытно, как констебль воспримет утренние газеты и большую статью о священнике без прошлого?

Мартин добирается до универмага. Пока закрыто, хотя уже давно девять. Часы работы: с восьми утра в понедельник-пятницу и с половины десятого по воскресеньям. Что ж, разумно. Он садится на скамейку в тени и ждет.

Мотивы Херба Уокера угадать проще. Год назад сержант был полноправным хозяином поднадзорной территории, большой рыбой в маленьком пруду. Но в его расследование о совращении несовершеннолетних вмешались большие рыбины из пруда покрупнее. После кровавой бойни, которую устроил у Святого Иакова священник, Уокера оттеснили на второй план в расследовании. Вот он и поговорил с Дефо, позаботился, чтобы обвинения в педофилии стали достоянием общественности. Отличный шаг. Но этим сержант не ограничился, а начал раскапывать прошлое Свифта и в конце концов обнаружил, что тот никакой не Свифт, однако предложение эксгумировать тело наткнулось на глухую стену. И вот теперь происходит нечто похожее. Вряд ли Уокер вправе жаловаться на сиднейцев из убойного отдела, в конце концов, он обычный деревенский коп. А вот из-за спецагента АСБР Джека Гофинга он наверняка чувствует себя так, словно остался не у дел, особенно, если этот Гофинг не говорит, что именно вынюхивает на его участке. Уокер защищает свою сферу влияния, вот почему он делится информацией.

Итак – снова Джек Гофинг. Что здесь делает агент АСБР? Уокер не в курсе. По словам беллингтонского копа, в расследовании Гофинг активного участия не принимает, а лишь мониторит работу полиции. Интересно, как ладят Гофинг и Монтифор? Сидят ночами над записями и стратегиями, либо Монтифор такой же обидчивый, как Уокер? Возможно, сиднейский инспектор согласится поговорить, пусть не о расследовании, так хотя бы об участии АСБР. Или копы и впрямь позвали АСБР для поддержки? Вряд ли: спецагенты мало чем могут помочь расследованию убийства, по крайней мере такого. В любом случае Гофинг прибыл в Риверсенд еще двое суток назад, в тот же день, что и вертолет с сиднейцами из убойного отдела. Скорее всего, им же и прилетел. В первую встречу на стоянке у «Черного пса» ботинки спецагента покрывала грязь, а рубашка была испачкана угольным карандашом. Видно, он посетил «Истоки» с Монтифором, Лучичем, Уокером и судмедэкспертами. Только зачем?

Мертвые автостопщицы, две немки из среднего класса, одна девятнадцати, а вторая двадцати лет, путешествовали по Австралии точно так же, как множество других молодых иностранок. В окрестности Мюррея их привели поиски сезонной работы по сбору фруктов. Ни в прошлом девушек, ни в том, как они умерли, ровным счетом ничего не представляет угрозу для безопасности Австралии. К тому же, когда Гофинг прилетел с командой Монтифора, если он, конечно, действительно прибыл с ними, личность погибших еще не установили.

Вывод напрашивается сам собой: Гофинг в Риверсенде на тот случай, если тела в запруде как-то связаны с кровавой бойней у церкви Святого Иакова. Но что тут общего? Что может объединять те убийства и трупы в запруде? Свифт что, прикончил туристок, а потом впал в бешенство и начал отстреливать прихожан? И какое отношение трагедия у церкви Святого Иакова имеет к национальной безопасности? Тревожная мысль: Гофинг здесь ради того, чтобы раскрыть новую информацию о священнике и его кровавой бойне или, наоборот, чтобы ее замять? Что думает Уокер?

Мысли прерываются появлением Фрэн Ландерс. Она паркует свой красный микроавтобус со сноровкой опытного водителя, резко тормозя задним ходом у самого бордюра. Выйдя, бросает на Мартина хмурый взгляд и забирает из машины молоко, газеты и хлеб, привезенные из Беллингтона.

Мартин встает.

– Доброе утро, Фрэн! Помочь?

– Нет, Мартин, спасибо. Думаю, вы и без того достаточно сделали.

– В смысле?

– Я не только продаю газеты, но и читаю их.

Ясно, она видела его большую статью о загадочном священнике.

– Фрэн, работа есть работа. Я рассказываю читателям о том, что происходит. Люди должны знать правду.

Даже самому Мартину эти слова кажутся уверткой.

Ее взгляд полон враждебности.

– Даже если она причиняет боль и ранит тех, кто и так уже страдает и ранен?

– Фрэн, послушайте. Все не так. Я нашел доказательства, что Байрон Свифт – самозванец, какой-то бывший солдат, который лишь притворялся Свифтом. Помните, я вас об этом спрашивал? Вы ведь понимаете, что я не мог такое скрыть? История очень громкая.

– Раз история настолько громкая, зачем вы включили в нее всю эту гадость о его любовной связи?

– Читатель должен узнать, каким Свифт был на самом деле. Я написал, что он состоял в любовной связи с замужней женщиной, не более того. И это сказано в середине статьи, хотя редакторы отдела хотели дать информацию наверху. Я мог бы назвать ваше имя, но не стал.

Фрэн смотрит на него с отвращением:

– Что ж, и на том спасибо. Вы до сих пор повторяете эту чушь: якобы Байрон был педофилом. Большего бреда в жизни не слыхала.

– Уверены? Вообще-то о его педофильских наклонностях пресса уже писала. Наверное, помните, что моя газета год назад дала громкий материал на эту тему. И в полиции мне рассказали, что несколько мальчиков – местных, из Риверсенда – подтвердили обвинения.

– И кто же вам рассказал? Жирный тупица, который с таким рвением поливал Байрона грязью, что не дал себе труда поискать тех бедняжек?

– Что?

– Я о сержанте Уокере из Беллингтона.

– Нет, я догадался, о ком вы говорите, но как понимать ваши слова про девушек? Вряд ли он мог о них знать год назад. Тела нашли только сейчас. Что вы имеете в виду?

Мгновение Фрэн смотрит на него в явном замешательстве.

– Вы что, собственную писанину не читаете?

– В смысле? – Теперь в замешательство приходит уже Мартин.

Фрэн вытаскивает из машины газету, «Санди Эйдж», и вручает ее Мартину. Кричащий заголовок на главной странице бросается в глаза сразу: «Копы проигнорировали предупреждение об убийстве». Историю сопровождает цветная фотография двух красивых девушек. Сидя за столиком в кафе, они с широкими улыбками чокаются перед камерой. Две немецкие туристки. Подзаголовок словно удар под дых. «От Бетанни Гласс, старшего репортера отдела криминальной хроники, и Мартина Скарсдена из Риверсенда».

Проклятье! На этот раз красный штамп «эксклюзивно» вызывает лишь отвращение, а не гордость.

«Полиция Нового Южного Уэллса проигнорировала информацию, полученную примерно в то время, когда пропали две немецкие туристки. В ней говорилось, что их убили и сбросили в запруду на одной из ферм Риверайны.

Анонимная наводка была получена „Блюстителями порядка“[30] и передана местной полиции в городе Беллингтон на реке Муррей, однако поиски у запруды не проводились.

Источник, близкий к „Блюстителям порядка“, подтвердил, что они получили наводку через три дня после того, как Хейди Шмайкль и Анну Брюн видели последний раз в синем седане в Суон-Хилл, и за два дня до того, как Байрон Свифт, священник из Риверсенда, устроил кровавую бойню, застрелив пять местных жителей.

Служащий беллингтонской полиции сержант Герберт Джозеф Уокер никак не прокомментировал вопрос о…»

И это еще не все. Отнюдь не все. Мартин не в силах читать дальше. «Герберт Джозеф Уокер». Ничего себе! Полное имя полицейского – не промашка какого-нибудь помощника редактора. Беттани воспользовалась им нарочно, зная, что именно так обычно говорят о преступниках, отданных под суд. Уокер тоже уловит намек.

Мартин поворачивается к Фрэн Ландерс, которая с любопытством наблюдает за его реакцией.

– Фрэн, можно воспользоваться вашим телефоном? Очень нужно.

Вероятно, почувствовав его отчаяние, та кивает и, вынув ключи из замка зажигания, отпирает дверь магазина.

Мартин тут же бросается к телефону на прилавке.

– Спасибо, что помогли нам. – Фрэн вносит газеты и раскладывает их по низкой плоской поверхности перед подставкой.

Однако Мартин пропускает сарказм мимо ушей. Он берет записную книжку и звонит Уокеру в офис, но попадает на автоответчик.

– Херб, это Мартин Скарсден. Прошу прощения за статью в сегодняшней газете. Клянусь, я был не в курсе. Это моя коллега, Беттани Гласс. Узнала из своих источников в Сиднее. Попробую поймать вас по мобильному. Надеюсь, скоро поговорим.

– Черт, черт, черт! – бормочет он, набирая номер сотового.

Звонок перенаправляется на голосовую почту. Мартину приходится повторить свои неловкие извинения.

– Проклятье! – ворчит он под нос, нажимая отбой, и поворачивается к владелице магазина, которая тянет очередную охапку товара. – Спасибо, Фрэн, за разрешение позвонить. Мне надо бежать. Еще поговорим. Я как-нибудь заглажу вину перед вами. Обещаю.

– Ну да, конечно, – бросает она ему вслед.

Мартин распахивает дверь «Оазиса». Дуг Танклтон и его съемочная группа развалились на старых креслах внутри, потягивая кофе и читая газеты. Один оператор вынул Лиама из манежа и качает на колене, строя забавные рожи, от которых мальчик заходится смехом.

– А вот и наш герой! – восторженно объявляет Дуг.

– Привет, Дуг, – равнодушно отвечает Мартин. – Где добыли газеты?

– В Беллингтоне. Мы поселились в «Риверсайд ресорт энд спа». Бассейн, бар, вай-фай. Сотовая связь. А еще там есть несколько неплохих ресторанов. Тебе стоит к нам приехать. Всего каких-то сорок минут на машине.

– Я подумаю. Спасибо за подсказку. Мэнди, хозяйка, здесь?

– Сзади, в подсобке. Делает тосты. Ты только что разминулся с копами. Заходили недавно за кофе.

– Черт! Они что-нибудь говорили? Еще одно заявление для прессы предвидится?

– Нет, особо не говорили. Не очень-то им твоя статья понравилась.

– Догадываюсь.

– Да ладно, плюнь ты на них, – излучая журналистскую солидарность, утешает Дуг. – Мы здесь не для помощи. Сюжет высший класс! Жаль, что не я на него вышел. Моих он попросту взбудоражил.

– Легко себе представляю. Уокер что-нибудь говорил?

– Тот беллингтонский коп? Нет. Я попросил его об интервью. Дал, понимаешь ли, возможность высказать свой взгляд на события. А он посмотрел на меня так, будто перед ним кучка дерьма. История стара как мир: если копы хотят публичности, они скармливают нам инсайдерскую информацию, а стоит им сесть в лужу – знать нас не хотят.

– Как обычно, – отвечает Мартин, колеблясь, подождать ли Мэнди или зайти к ней в подсобку.

– Эй, Мартин! – окликает его Дуг. – Найдешь время на коротенькое интервью? Твоя история нынче задает тон новостям. Может, разберемся с ним, пока другие дела не навалились?

Меньше всего Мартину хочется распространяться по телевизору о статье Беттани. Трудно разозлить Уокера сильнее.

– Попозже, Дуг. Мне нужно кое-что проверить. К вечеру история может получить продолжение.

– Правда? – Дуг сразу навостряет свои репортерские уши. – У тебя есть что-то еще?

– У нас всегда есть что-то еще. – Мартину самому противен тон умника, которым он это говорит. И почему телевизионщики вечно норовят всюду сунуть свой нос?

Положение спасает Мэнди, которая появилась из подсобки с запеченными сандвичами в коричневатых бумажных пакетах. Дуг Танклтон, расплатившись, забирает чек и раздает пакеты своей команде. Оператор осторожно возвращает Лиама в манеж.

– Нам пора, – говорит Дуг. – У нас куча дел. Сам раскопал несколько многообещающих ниточек. Возможно, позже пересечемся.

Телевизионщики уходят, Мартин с Мэнди остаются одни в тишине магазина.

– Смотрю, ты с утра уже вся в трудах.

– Это точно. Продала много кофе.

Мэнди держится отстраненно, улыбается равнодушно, но, по крайней мере, ушла та тихая злость, что переполняла ее дня два назад. Возможно, Мэнди смирилась с тем, что у него особо нет выбора, освещать или не освещать эту историю.

– Тебе пришло много сообщений, – продолжает она. – Беттани, твоя сиднейская журналистка, оставила по меньшей мере десяток.

– За утро?

– Вчера, начиная с после обеда и до вечера. Она тебя так и не разыскала?

– Нет. Наверное, по поводу статьи в сегодняшней газете.

– М-да, я ее уже смотрела. Тот проныра с телевидения показал. Жирный коп из Беллингтона тоже оставил тебе сообщение. Заглядывал сюда за кофе буквально минуту назад. Вот.

Мэнди передает Мартину сложенный листок бумаги. Открыв его, он видит: «И тебе того же, падла!»

– Что, скверно? – интересуется Мэнди.

– Скверно. – Мартин показывает ей записку.

– Хм, я бы и сама лучше не выразилась.

– Что ж, спасибо на добром слове.

– Твоя история в утренней газете… там одно сплошное вранье.

– Ты об Уокере? Это не моя история, Беттани постаралась.

– Нет, я не о той.

– Значит, о большой, про Байрона Свифта? Чем она тебе не угодила? Свифт был человеком без прошлого. Да и про обвинения в педофилии уже говорилось во всеуслышание, к тому же полиция их подтвердила.

– Нет, не об этом.

Мэнди смотрит на него спокойно, без затаенной злости.

– Тогда о чем же?

– Ты, можно сказать, обвинил его в убийстве тех автостопщиц.

– Ну, так считает полиция. Об этом есть в статье. Говорят, он любил поохотиться в Пустошах.

– Да, любил.

– Ты знала?

Повисает молчание. Слышно, как журчит вода в фонтанчике на прилавке и медленно крутится потолочный вентилятор. Лиам притих. Мэнди выжидательно смотрит на Мартина.

– Мэнди, ответь.

– Мартин, Байрон не убивал тех девушек.

– Ты уже говорила вчера. Откуда такая уверенность?

– Я проверила. Той ночью, когда их похитили в Суон-Хилл, он был здесь, со мной. До самого утра.

– Боже! Ты и Байрон Свифт?.. – Шестерни в голове Мартина усиленно вращаются, перенастраиваясь на новую информацию. – Ты уверена? В смысле, насчет времени?

– Да. Я об этом писала. Веду дневник, так что извини.

– За что?

– Твоя статья опять лживая.

Мэнди, разумеется, права. Накануне он, считай, обвинил в убийстве немок Харли Снауча, а сегодня – Байрона Свифта. Однако сейчас Мартина волнует Мэнди, а не огрехи в репортажах. Он подходит на несколько шагов, пытаясь уменьшить пропасть между ними, и, почти не сомневаясь, что она его оттолкнет, кладет руки ей на плечи. Но Мэнди подается навстречу и разрешает себя обнять. И на мгновение этого достаточно. Только на мгновение.

– Ты ведь понимаешь, что такая новость не может остаться чисто между нами? – спрашивает он.

Мэнди кивает.

– Ты об этом напишешь?

– Сначала нужно рассказать полиции. Они отрабатывают версию о причастности Свифта к убийствам девушек.

– Наверное, ты прав. Дневник им хотя бы показывать не придется?

– Скорее всего, придется. А что такое? Там есть то, что ты хотела бы скрыть?

– Еще бы!

– Что-нибудь нелегальное?

– Нет, просто кое-какие слишком личные записи.

– Восемь человек застрелено. Полицейские непременно захотят посмотреть.

Разговор внезапно прерывается вторжением посторонних: два журналиста и фотограф зашли в магазин и требуют кофе. Мартин просит у Мэнди разрешения воспользоваться телефоном. Кивнув, она переключается на покупателей, а он идет в ее кабинет и звонит Беттани на мобильный. Сиднейская коллега отвечает после третьего гудка.

– Мартин? Это ты?

– Да, я.

– Видел уже статью? Я вчера с обеда пыталась дозвониться. Не получил моих сообщений?

– Ты бы предупредила…

Повисает пауза.

– Мартин, извини… в смысле, вдруг этот коп был одним из твоих источников. Мне позвонил Макс, сказал, что такое нельзя оставлять без внимания.

– Ясно. Зря не проверял сообщения.

– Ты все еще живешь в «Черном псе»?

– Да. Наверное, выходил куда-нибудь, когда ты звонила.

– Понятно. Подвернулось что-то получше, да? – Она смеется. – От кого? Опять та симпатичная фотокорреспондентка из Мельбурна?

– Если бы. Послушай, у меня тут возникли проблемы. Только что получил новую информацию. Похоже, наш Байрон Свифт непричастен к убийству немок. По крайней мере, к их похищению – точно.

– Вот дерьмо! Откуда узнал? Копы? Они еще с тобой разговаривают?

– Нет, не от копов. Но придется им рассказать.

– Ладно, что там у тебя стряслось?

– Сущая мелочь: в моей статье Свифт, считай, обвинен в гибели девушек.

– И это проблема? Парень мертв, за клевету не привлечет. К тому же он и так раньше времени свел в могилу пятерых. Ступай, скажи копам и займемся твоей завтрашней байкой. – Беттани, шутя, передразнивает голос теледиктора: – «Геральд» продолжает расследование убийства двух немецких туристок в Риверайне и поставляет полиции новые важные сведения. – И добавляет уже обычно: – Только придержи до вечера, ладно? У полиции на нас зуб, не слили бы конкурентам.

– Н-да, и впрямь. – Мартин не в силах сдержать усмешку. – Просто неприятно, что мы дали ложную информацию. И Макса это тоже не порадует. Ты же знаешь, какой он ярый приверженец фактов.

– Насчет него – у меня есть для тебя хорошая новость и плохая новость.

– Звучит зловеще. Что там у тебя?

– Сначала хорошее: сведения ищеек подтверждают твою правоту. Мы поговорили с тем, кто знал настоящего Байрона Свифта, и наш – не он. Так что с человеком без прошлого ты попал в яблочко. Собственно, это одна из причин, почему я тебя вчера разыскивала. Не знаю, заметил ли ты, но я для большей убедительности вставила в твою статью о нем несколько абзацев.

– Спасибо. Премного благодарен. А что за плохая новость?

– Ищейки не нашли никаких доказательств того, что Харли Снауч когда-либо сидел в тюрьме, судился или побывал под следствием по обвинению в изнасиловании – по крайней мере, в последние тридцать лет. Ничего в записях суда, ничего в газетных архивах. Фактически он вообще никогда не привлекался. Ни в Новом Южном Уэльсе, ни в Виктории. Мы сейчас ищем в Квинсленде и Южной Австралии.

– Ничего себе! Они уверены? Черт, я же видел у него тюремные наколки! Мы, считай, обвинили Снауча в убийстве девушек, хотя копы ничего ему даже не предъявили. Да еще и приписали изнасилование! Макс в курсе?

– Да. Лезет на стену. Тебе с ним лучше пока не разговаривать.

– Я же тогда сказал Максу, что Снауч отрицает отсидку.

– Вот как? Уверен? Макс говорил, что Снауч отрицает изнасилование, а не тюремный срок за него.

– Что?

– Ну да. Он сказал, что мы спокойно можем использовать эту информацию. Только попросил называть Снауча обвиняемым в изнасиловании, а не насильником, пока мы не выясним, что там было именно оно, а не сексуальные приставания или еще какая-нибудь мелочь. – Выдержав паузу, Беттани продолжает: – Видимо, вы двое разговаривали по испорченному телефону.

У Мартина обрывается сердце. Похоже, он не только напутал с фактами, но и каким-то образом сделал Макса причастным к своей ошибке.

– Черт! Остуди его там, ладно? Снауч жил с этими обвинениями годами, не пытаясь кого-либо привлечь к суду. Проклятье! И глянь, может, удастся смягчить Макса и насчет новой промашки: его не порадует, что Байрон ни при чем в деле с автостопщицами.

– Предоставь Макса мне, Мартин. Пока «Геральд» задает тон, с ним все будет в порядке.

– Наверное, ты права.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Беттани.

– Только одно: твоя статья, та наводка от «Блюстителей порядка». Наверно, получила информацию от сиднейских копов?

– Угадал. Явно торопятся прикрыть свои задницы. Норовят свалить вину на Уокера.

– Знаешь, кто эти люди?

– Нет. Все поступило из полицейского отдела по связям с общественностью.

– То есть слив информации, одобренный кем-то наверху? Попытка очернить Уокера?

– Похоже. Но это лишь между нами, ладно? Я не могу себе позволить их злить.

– Понимаю.

– И давай постараемся впредь держать друг друга в курсе.

– Золотые слова. Чуть позже свяжусь сегодня с редакцией. Проблемы со связью начинают меня бесить.

– Ну еще бы!

Условившись о телефонных номерах и времени, когда созвонятся, они вешают трубки.

Мартин выходит в торговый зал. Журналисты расплачиваются за кофе.

– Ты как? – спрашивает он у Мэнди, дождавшись их ухода.

– Нормально, за меня не волнуйся. Говорят, сегодня полиция работает из риверсендского участка, вызывает людей, задает вопросы. Снаружи дежурят телевизионщики и фотографы.

– Кого именно вызывают? Что-нибудь известно?

– Да, их интересуют жители Пустошей. Опрашивают, вдруг что-нибудь видели. – Мэнди умолкает, закусив губу. – Может, отложим разговор с копами? Не хочу туда идти, пока все вокруг кишит людьми с телевидения.

– Конечно, – тут же с облегчением отвечает Мартин, ведь им с Беттани сейчас нежелательно, чтобы Мэнди разговаривала с полицией. Однако затем на него накатывает чувство вины. Ну и подонок! В трудную для Мэнди минуту думает в первую очередь о себе. – Если к вечеру толпа перед участком не рассосется, я попрошу полицейских приехать к тебе сюда. Скажу им, что не на кого оставить Лиама. – Мартин бросает взгляд на мальчика. Тот лежит на спине и забавляется с собственными руками, будто с игрушками. Ему нет еще и годика. Боже! Мэнди и Байрон? – Слушай, а Фрэн знала о вас с Байроном?

– Угу.

– А ты о нем и Фрэн?

– Угу.

– Ничего себе!

Возможно, следует мыслить шире, не ограничиваться статьей. В этом городке хватит на целую книгу. Ну и ну! Либо трахаются направо и налево, либо убивают. Неудивительно, что отсюда все бегут.

Мартин гонит эти мысли прочь, как недостойные.

– Я и не догадывался, что тебя с Байроном связывали близкие отношения. Моя сегодняшняя статья о том, что на самом деле он был не тем, за кого себя выдавал, смахивает на правду?

– Пожалуй, – безрадостно кивает Мэнди.

– Ты знала о его прошлом?

– Нет. В смысле, я догадывалась, что он служил в армии. У Байрона было несколько татуировок. Но я понятия не имела, что он живет по фальшивым документам. Думала, Байрон Свифт его подлинные имя и фамилия. Ты уверен, что это не так?

– Совершенно уверен. Мы нашли подтверждение тому, что настоящий Байрон Свифт умер в Камбодже.

– Боже правый! Что, если он потому и застрелил тех людей у церкви?

– Не знаю, всякое может быть.

Они стоят в тишине. Каждый поглощен собственными мыслями. Мартин размышляет о том, как Мэнди поддалась обаянию Свифта и спала с ним, хотя знала, что у того еще есть Фрэн Ландерс. Интересно, как она думает о нем теперь, выяснив, что Байрон обманывал их обеих, притворяясь другим человеком? Похоже, ее отношение не поколебалось: она до сих пор защищает Свифта и готова даже показать полиции свой дневник, чтобы снять с него обвинения в причастности к убийству немок. Неужто до сих пор любит?

– И что ты думаешь обо всем этом теперь? – спрашивает Мартин. – Ну, когда узнала, что он был самозванцем?

Мэнди морщит лоб, ее нижняя губа дрожит, глаза выдают боль. Наконец, словно не веря, она, покачав головой, отвечает:

– Я от этого не в восторге. – И все.

Мартин берет ее руки в свои – жест сочувствия и поддержки.

– Поверь, я хочу во всем разобраться, понять, почему он застрелил тех людей. Знаешь, в мой первый день в Риверсенде ты была права: эта история станет настоящей сенсацией. Поможешь?

– Да, если сумею, – кивает Мэнди с серьезным видом.

– Ладно, давай присядем. Я буду записывать.

– Кто бы сомневался. Хочешь расспросить меня сам до того, как этим займется полиция?

«Неужели мои мотивы настолько прозрачны?» – думает Мартин.

– Собираешься написать обо мне и Байроне? Или о Байроне и Фрэн? Не надо, пожалуйста. Если тебе безразлична я, подумай о Лиаме.

Мэнди снова смотрит на малыша.

– Мэнди, кто отец мальчика? Байрон?

Она вскидывает глаза, без стеснения встречая его взгляд.

– Да, но, пожалуйста, Мартин, не пиши об этом ни в коем случае. Тебе нельзя об этом писать. Лиам не заслуживает, чтобы его упрекали грехами отца. Пообещай, что не станешь, и я тебе помогу.

Ее лицо такое искреннее, слова идут от сердца. Как тут не согласиться?

Мартина с Мэнди прерывают снова. За кофе зашла репортерша с радио. Обслужив ее, Мэнди вешает на дверь табличку «Закрыто» и запирается.

– Ладно, давай продолжим.

Мартина разрывают противоречивые чувства. В глубине души ему хочется защитить Мэнди и ее сына; вместе с тем есть и желание допросить, выжать досуха все, что она знает, превратить в статью о ловеласе-священнике, оставившем романтический след в одиноких сердцах Риверайны. И без того замечательная история станет сенсационной. Надо просто добавить чуточку секса и перемешать. Раньше он, не колеблясь, выложил бы на бумагу все: назвал имена Мэнди и Фрэн, рассказал бы, что Лиам – внебрачный сын Байрона Свифта. Это и сейчас сделать не поздно: к тому времени, как очерк, приуроченный к годовщине трагедии, попадет в печать, Риверсенд останется далеко позади. Мартин с триумфом вернется в новостной отдел пожинать восхищение коллег и поздравления руководства. Вновь станет успешным журналистом, возможно, даже последуют премии и добавки к жалованию. Но какой ценой? Правда окажется эмоциональным ударом для Фрэн Ландерс и Мандалай Блонд.

Взгляд Мартина падает на мальчика. Лиам безмятежно играет в манеже, блестя глазками. Нет, ничего не выйдет. Прожженного журналюги, которого некогда знал Макс Фуллер, больше нет. Исчез навсегда. В жизни бывают испытания похуже, чем оказаться пленником багажника.

– Что случилось? – спрашивает Мэнди, почувствовав его беспокойство.

– Ничего, – качает головой Мартин. – Не важно. Слушай, раз уж я решил подробно рассказать об этом публике, дать точное описание Байрона Свифта, или кем он там был, как мне оставить в тени его любовные связи сразу с двумя местными жительницами? Я уже упомянул об интрижке преподобного с одной замужней. Придется каким-то образом ссылаться на его романы. Я не назову ваших с Фрэн имен, а о Лиаме вообще не напишу ни слова… внесу путаницу, скажу, например, что ты из Беллингтона, однако как полностью обойти эту тему, не представляю. Что скажешь?

Мэнди улыбается – неожиданная реакция.

– Прекрасно. Если и впрямь сумеешь так сделать, тогда включай. Я совершенно не против.

– Правда? Уверена? Мне показалось, ты не хочешь, чтобы я упоминал о вашем романе.

– Я не хочу, чтобы ты называл наши имена, а так, конечно, включай. Не понимаешь? Этот мужчина регулярно занимался сексом. Со мной, с Фрэн, бог весть с кем еще. Не правда ли, типичное поведение педофила? Ты слышал когда-нибудь о растлителе малолетних, настолько помешанном на женщинах? Способном поддерживать отношения со взрослыми представительницами нашего пола? Мне под тридцать, а Фрэн – на четвертом десятке.

Мартин улыбается в ответ, дилемма решена.

– Понятно. Значит, я могу использовать это в статье.

– Да. Я только за.

Они сидят в креслах возле входной двери. Мартин включает звукозаписывающее приложение, кладет телефон поверх горы книг на одном из столов и вынимает блокнот, хоть и подозревает, что самое важное Мэнди уже сообщила. Та вытаскивает Лиама из манежа и усаживает себе на колени, скорее всего, ради собственного спокойствия.

– Расскажи мне о нем, Мэнди. Каким он был на самом деле?

– Не от мира сего. Если в ударе, то забавным, внимательным, харизматичным. С ним попросту хотелось находиться рядом.

– Харизматичным? Ну и ну!

Она использовала это слово и раньше, а Робби Хаус-Джонс говорил, что Байрон Свифт излучал обаяние.

– Да, но по-особенному. Харизматичных любят, а Байрон умел сделать так, что человек начинал любить себя. Понимаешь, о чем я? Знаешь, стояла ужасная засуха, и оттого, что он приезжал к нам в городок, пусть даже на пару дней в неделю, каждому становилось лучше. Байрон с Робби организовали детско-юношеский центр. Помнится, мою маму это очень порадовало. Все-таки не перевелись еще добрые люди, сказала она.

Мартин ерзает. После харизматичного священника с его добрыми делами – к психически травмированному писаке. Как ее угораздило?

– Говоришь, таким он был, если в ударе. Значит, существовала и другая сторона?

– Думаю, да. По правде говоря, Байрон был очень эгоцентричным. Не в том смысле, что эгоистом. Общаясь, он отдавался полностью, я чувствовала себя центром его вселенной, кем-то особенным. Однако вряд ли Байрон особо думал обо мне после того, как уходил. В этом и заключались его огромное очарование и огромная слабость. Он жил моментом, по крайней мере, так казалось.

– Байрон Свифт проявлял когда-нибудь жестокость?

– Ко мне – нет.

– А к прочим?

– Возможно.

– В смысле?

– Он избил Крейга Ландерса.

Мартин прекращает писать.

– Что? Почему?

– Тебе придется спросить Фрэн.

– Крэйг узнал об измене? Побежал выяснять отношения?

– Без понятия. Фрэн спрашивай.

– Избил, говоришь, ее мужа. И Крэйга это унизило еще больше.

– Думаю, да.

– Не сказать, чтобы такое поведение подобало священнику.

– Да. Помнится, Байрон сожалел о своем поступке. Долго его замаливал, просил прощения.

– Интересно. Замаливал. Так значит, наш убийца был религиозным? Может, просто спектакль устраивал?

– О нет, он был религиозным, вне всякого сомнения. Истинным верующим… даже истовым. Иногда, бывает, остановится, закроет глаза, склонит голову и произнесет несколько слов молитвы. Без всякого повода. Но меня никогда не пытался обратить. Байрон был не из таких. Он говорил, что в свой час Господь сам найдет меня, что жизнь без веры – это полужизнь. Что Господь с ним все время и в малом, и в большом, словно якорь, без которого он стал бы совсем другим. «Стал якорем», – именно так. У Байрона была татуировка, вот тут, на груди, крест… прямо над сердцем.

Мартин хмурится.

– Тебя послушать, получается какой-то Джекилл и Хайд. В одну минуту он благочестивый священник, заботится о своей пастве и присматривает за местными детишками. А в следующую пьет, курит и сношается с каждой юбкой. А еще стреляет в беззащитных зверушек.

Не успевает Мартин закончить, как Мэнди уже трясет головой.

– Нет, ты ошибаешься. Раздвоение личности – не про него. Что бы Байрон ни делал, молился либо пьянствовал и «сношался с юбками», он все равно оставался спокойным и уверенным в себе. Можешь себе представить?

– Честно говоря, не особо. Слишком уж он правильный.

– Что, если Байрон и вправду был таким?

– Ты его любила?

– Да, любила. И отдавала себе отчет, что он не собирается на мне жениться, никогда не назовет своей девушкой и тому подобное.

Мартину неловко. Мэнди призналась в любви к Свифту настолько уверенно, настолько буднично.

– И ты вот так спокойно относилась к тому, что он тебя не любит?

– Да. В смысле, я знала, что у Байрона есть другие, но, думаю, все же он меня любил.

– А заодно Фрэн Ландерс и неизвестно скольких еще?

– Да, Мартин. Тебя это как-то задевает?

– Думаю, да, – поежившись, говорит он. – Свифт был либо законченным жуликом, либо самым святым человеком, что когда-либо ходил по Земле.

Мэнди не отвечает, просто смотрит ему прямо в глаза.

Мартин держит ее взгляд.

Что в нем? Вызов? Сомнения?

Он замолкает, пытаясь понять, каким человеком был Свифт, но тот ускользает и трудно поддается классификации.

– Скажи, его поведение… оно не казалось тебе неуместным? Сначала этот Свифт проповедует любовь ко всему живому, терпимость и всепрощение, а потом отправляется убивать зверушек на Пустоши за городом. Не пыталась его об этом спрашивать?

Мэнди долго молчит, глядя ему прямо в глаза, и Мартин выдерживает взгляд, не дрогнув.

Наконец раздается ответ – тихий, почти шепот, как на исповеди.

– Байрон говорил, что так он ощущает себя ближе к Господу, к природе – нужна молитва тела, не только разума и души. Своего рода медитация, религиозный опыт, единение с самим собой и всем мирозданием.

Мэнди утыкается лицом в руки. Мартин смотрит на нее, чувствуя, как по спине ползет холодок и волоски на шее становятся дыбом. Помнится, в день его приезда Мэнди рассказывала другое, говорила, что забеременела в Мельбурне, что Свифт спас ей жизнь. То было выдумкой от начала и до конца.

– Мэнди, ты говорила ему, что беременна?

– Да. Байрон заглянул сюда в день трагедии, перед тем как идти в церковь. Сообщил, что сразу после службы уезжает из города. Что епископ велел уехать. Вот я и попросила его забрать меня с собой. Он отказал, невозможно, мол.

– А почему невозможно, говорил?

– Нет. Вероятно, причина была как-то связана с тем, что он не настоящий Байрон Свифт, но я не знала об этом до недавнего времени.

– И ты спокойно приняла его отказ?

– А что мне оставалось?

– Как он сам воспринял новость? Какие-нибудь намеки на то, что он вот так поступит?

– Ни одного.

Мартин замолкает, переваривая новую информацию. Ее подтверждает рассказ Люка: мальчик говорил, что видел машину Свифта у книжного.

– Чуть позже Фрэн встретилась со священником у церкви. По ее словам, тот просил подождать у Негритянской лагуны. Похоже, она верила, что сможет с ним уехать.

– Скорее похоже на то, что Байрон хотел ее уберечь от не самого приятного зрелища.

– Вероятно. Думаешь, не забрал бы с собой?

От обидного намека, что Свифт предпочитал Фрэн, еще мгновение назад безмятежные черты Мэнди охватывает волнение.

– Нет. С какой стати ему было забирать ее, а не меня? Я ждала от него ребенка.

Оба замолкают. Мартин пытается представить, что творилось в голове молодого священника тем роковым утром. Херб Уокер предъявил Свифту обвинение в педофилии. Так что тот либо решил покинуть город сам, либо его заставили. Либо сбежал от россказней, что он пристает к малолетним, либо испугался, что при расследовании выяснится его настоящая личность. Собирался ли он переехать, скинуть с себя шкуру Байрона Свифта и стать кем-то другим? Если так, понятно, почему не захотел брать с собой Мэнди. А что насчет Фрэн?

– Мэнди, та история, которую ты мне рассказала при нашем знакомстве… якобы отец Лиама какой-то засранец-изувер… Что это было?

Она вздыхает.

– Я не могла рассказать правду, ты же понимаешь. Мы только встретились, я тебя совсем не знала. Ты был для меня просто очередным журналюгой, охочим до сенсаций. Тиснул бы все в свою кошмарную газетенку, представил мои отношения с Байроном омерзительно грязными, хотя на самом деле вовсе не так. Я была в городе после стрельбы, помню, как ваш брат раздувал каждую мелочь, вырывая из контекста. Я видела, что тобой движет. Думаешь, я такого хочу своему сыну?

– Тогда зачем вообще рассказала?

– Дело в том, что мне нужна помощь. Хочу, чтобы ты выяснил, кем Байрон был в действительности. Почему так поступил.

– Выяснить, кем был Байрон? Значит, ты догадывалась, что его настоящее имя другое?

– Не совсем. Просто его татуировки… такие делают в армии. И его противоречивая личность, как он жил… После смерти Байрона и рождения Лиама мне захотелось узнать больше. Вот я и решила убедить тебя помочь.

– Убедить? Да ты мною манипулировала!

Мэнди обиженно морщится.

– Называй как хочешь.

– А твоя байка о залете после случайного секса в Мельбурне… ты выдумала ее тогда же, просто так?

– Разумеется, нет. Я ее скармливаю всему городу с тех пор, как забеременела. Не хочу, чтобы знали, кто отец Лиама.

– Что так?

– А сам как думаешь? Меня все детство третировали потому, что мой отец насильник. Каково бы пришлось Лиаму, если бы весь мир узнал, что он сын психа-убийцы?

Так-так, про изнасилование. Мэнди распалилась, ее лицо выражает любовь и твердую веру. Но ей вот-вот придется отвечать на вопросы полиции, так что в ближайшем времени другой возможности может не представиться.

Сглотнув, Мартин решает надавить еще.

– Мэнди, те обвинения против Харли Снауча… Мы не нашли никаких записей о том, что он действительно изнасиловал твою мать. Наши ищейки прочесали архивы. Похоже, дела против него не возбуждали.

Мэнди потрясенно смотрит, широко распахнув глаза.

– Это еще ничего не доказывает, – вновь обретя уверенность, заявляет она.

– Да, не доказывает. – Мартин старается подпустить в голос как можно больше участливости. – Но, допустим, твоя мать все придумала?

– Еще чего! С какой стати?

– Не знаю. Возможно, у нее была веская причина. При нашем знакомстве ты много чего мне наплела: Лиам, мысли о самоубийстве, Байрон, который спас тебя и исцелил твою душу.

– Но все это в каком-то смысле правда… До встречи с ним я действительно была не в ладах с собой и этим миром. Такая вот аллегорическая история.

Глава 13. Отель

Мартин у Мандалай Блонд, пытается писать, но работа не идет. Очередной ежедневный материал готов только наполовину, статья об отношении риверсендцев к убийце в сутане издевательски подмигивает с экрана. Растет злость, глубокая неприязнь к Байрону Свифту. Убийца, возможный педофил и, определенно, серийный эксплуататор психологически уязвимых женщин. Чем не легкая добыча для соблазнителя – Мандалай Блонд, застрявшая в Риверсенде у постели умирающей матери? Велел бедной Фрэн Ландерс ждать в Негритянской лагуне, а сам и не собирался брать ее с собой, беременной Мэнди не оставил даже надежды. И это только в Риверсенде. А сколько женщин пало его жертвами в Беллингтоне? Скольких он обрюхатил и бросил в других сельских городках? Ради какого грязного секрета ему понадобилась другая личина? Бежал от многочисленных исков о признании отцовства?.. Но что странно, даже сейчас эти жертвы его защищают. О Господи! Интересно, как Свифт оправдывался в собственных глазах? Хватало ли ему честности признаться в потребительском отношении к этим женщинам или он убеждал себя, что оказывает помощь и поддержку нуждающимся?

Да и сам Мартин, если задуматься, ничем не лучше: спит с Мэнди, а через час-другой отдаст на растерзание полиции. Ее дневник, тайная связь с преступником, ребенок… Неудивительно, что не выходит сосредоточиться. Простаивает срочный материал в номер, самая громкая сенсация в стране, а он не может выдавить из себя очередную строчку, пока не сообщил полиции о дневнике! Ну почему Мэнди, такая красивая и ранимая, обречена страдать от Байронов и Мартинов этого мира?

В конце концов, устав таращиться в монитор, он решает прошвырнуться.

Снаружи поджидает жара. Она больше не злит и не удивляет, став чем-то само собой разумеющимся, бременем существования, вполне им заслуженным. Прячась от солнца в тени магазинных навесов, Мартин идет к перекрестку, где стоит равнодушный к адскому зною бронзовый солдат. Рядом, никого не замечая, проплывают два седеющих байкера на утробно рычащих мотоциклах. По Сомерсет-стрит едет на запад машина: мимо солдата, мимо банка, а затем тормозит, и водитель задним ходом паркуется через дорогу от полицейского участка, присоединяясь к веренице других автомобилей. В тени дерева неподалеку сгрудились представители СМИ.

Мартин и сам подумывал туда сходить, разведать обстановку, но внезапно мелькает мысль свернуть направо и поесть в боулинг-клубе.

Поколебавшись, он не идет никуда, а вынимает почти бесполезный мобильник и фотографирует памятник героям Первой мировой. Затем оглядывается. Солдат на колонне обозначает центр Риверсенда. За спиной, на лучшем месте перекрестка, стоит отель «Коммерсант», свеженький, как в день своего закрытия. Через дорогу расположен «Бендиго банк», а наискосок – солидная постройка из красного кирпича, бывшее здание городского совета. Солдат повернут к нему лицом. На другом углу – галантерейный магазин Дженнигса, воскресным утром он не работает. В витринах одежда, скобяные товары, мелкие электроприборы, немного игрушек – все, кроме еды и скоропортящегося.

В голове возникает идея. Возможно, где-нибудь в очерке об Риверсенде найдется место для обзорного экскурса, в котором будет описан постепенный упадок города. Можно начать отсюда, с памятника погибшим солдатам и прогоревшего отеля с пивной, а затем, пройдясь по Хей-роуд мимо унылых магазинных витрин и закрытой парикмахерской, заглянуть в заброшенный винный салун с его пыльными призраками.

Мартин выходит из-под навеса у галантереи на палящее полуденное солнце. Господи, ну и жара! Щелкнув телефоном магазин, он мысленно отмечает рельефную надпись на оштукатуренном фасаде: «Галантерейный магазин Дженнингса, 1923 г.». Потрясающе! Надо будет вернуться сюда в рабочий день и взять интервью у последнего поколения семьи.

При взгляде на «Бендиго банк» Мартина озаряет схожая идея. Солидное строение с оштукатуренным фасадом и каменным портиком расцвечено фирменным красно-коричневым с золотом, но по буквам из кованого железа над входом прослеживаются истоки: когда-то здесь располагался «Коммерческий банк Австралии». Банк пока работает лишь потому, что местные открыли отделение под крышей «Бендиго». Большим банкам здесь больше не прибыльно.

Вот и еще пара фотографий – больше зерна на мельницу Мартина.

Теперь другая сторона Сомерсет-стрит, здание городского совета. Оно стоит немного в глубине на большом участке земли. На этот раз историю можно прочесть на мемориальной доске: «Здесь с 1922 по 1982 г. находился городской совет Риверсенда до слияния с Беллингтонским советом графства. Эта доска была торжественно открыта 12 июня 1991 года Эрролом Райдингом, последним мэром Риверсенда». Мартин криво усмехается и делает еще несколько фото. О нынешнем назначении здания говорится в табличке на двери: «Риверсендская художественная галерея и мастерская. Открыто по вторникам и четвергам с 9:00 до 13:00». Наверное, стены внутри увешаны картинами с изображениями эвкалиптов, полками с керамикой в коричневой глазури и ручной пряжей – и все это собирает пыль. В качестве реверанса муниципальному прошлому на стене возле входа до сих пор висит доска объявлений. Вот уведомление городского совета о введении драконовских ограничений на воду, самодельная листовка с рекламой мотеля «Черный пес», засиженная мухами записка некой Глэдис Крик, предлагающей услуги няни. Внизу бумажки – телефонный номер Глэдис, и он же повторен на отрывных полосках. Ни одной не взяли. Еще снимок.

Пропали домашние питомцы: колли по кличке Лэсси и кошак по кличке Мистер Кот, оба с фотографиями. Хозяин кота предлагает небольшое вознаграждение. Рядом объявления о продаже старых машин, приглашение на сельхозработы, записка о том, что местная футбольная команда, проигравшая финал, в марте возобновит тренировки на школьном стадионе.

Мартин возвращается на середину перекрестка и опять разглядывает бронзового солдата. Хорошая поза, не героическая. Солдат не смотрит вдаль, в светлое будущее. Наоборот, голова склонена, взгляд опущен долу – он скорбит по павшим товарищам.

Мартин отходит на несколько шагов и еще несколько раз щелкает телефоном памятник на фоне старой пивной.

Только он собирается спрятать сотовый, как на круговой террасе «Коммерсанта» что-то мелькает.

Мартин вглядывается через бинокль из пальцев, чтобы защитить глаза от слепящего солнца. Да, там какое-то движение. Вспышка цвета, кто-то в желто-черной клетчатой рубашке – мимолетное впечатление, что с террасы в здание вошел человек. В бывшей пивной кто-то есть.

Неужто Снауч переехал, решив наконец, что достоин бара для работяг? Усмехнувшись, Мартин переходит в тень террасы. Парадная дверь наверху заперта дважды: на обычный и навесной замок. Сверху – непременная табличка: «Отель „Коммерсант“. Эйвери Фостер. Лицензия номер 225631». В окошке на двери висит красная табличка «Закрыто». Наверняка на обороте – зеленая надпись «Открыто».

Прогуливаясь возле бара, Мартин прижимается лицом к окнам и приглядывается. Видны столики и кресла у окна и табуреты у барной стойки. На полках за ней больше нет бутылок, но шеренги перевернутых стаканов до сих пор кое-где стоят. Если не считать пропажи бутылок, все выглядит так, будто заведение просто закрылось на выходные и в понедельник возобновит работу. Интересно, действительна ли еще лицензия Эйвери Фостера или он ее продал какой-нибудь пригородной пивнушке?

Мартин ловит себя на том, что отвлекся и тратит время, оттягивая поход в полицейский участок и неизбежное столкновение с Хербом Уокером. И все равно продолжает. Позади пивной есть служебный проезд, растянувшийся на целый квартал между Сомерсет и Темза-стрит, в нем вчера ненадолго припарковался Херб Уокер. Мартин идет по проезду, с обеих сторон обнесенному сеткой. А вот и тупик. Дорогу перегораживают дырчатые ворота из металлопрофиля, запертые на цепь с навесным замком. Они не дают машинам въехать на маленькую гравийную автостоянку за баром, достаточно вместительную для трех-четырех автомобилей. Просматривается низкое крыльцо без перил: разгрузочная платформа, к которой задом подкатывали машины. Чуть дальше – стопка деревянных поддонов, голубая краска на них потрескалась и осыпается. И автомобиль: одна шина спущена, другая – наполовину. Может, пивная внезапно закрылась? Владелец заболел, бросил машину? А вон там дверь в подвал и лестница в жилые комнаты на верхнем этаже.

Мартин перемахивает через ворота – благо, те всего по пояс. Он проделывает это как можно быстрее, чтобы свести до минимума контакт с раскаленным металлом. Затем поднимается по бетонным ступеням на разгрузочную платформу и обнаруживает, что дверь заперта. Ту, что в подвал, можно даже не дергать, навесной замок смотрится вполне внушительно. С платформы Мартин переходит к лестнице и начинает взбираться, проигнорировав знак «Только для постояльцев отеля». Зеленая краска на перилах вспучилась под натиском солнца, лучше к ним не прикасаться.

Лестница заканчивается небольшой площадкой перед дверью с окошком наверху. В нижнем левом углу стекла, неподалеку от ручки, зияет пробитая кулаком брешь. Дверь не заперта, открывается наружу. Внутри под ногами хрустит битое стекло. Лучше подождать, пусть глаза привыкнут к сумраку. Короткий коридор, метров через пять – пересечение со следующим. Пахнет затхлостью.

В главном коридоре вдоль стен тянутся двери в гостиничные номера, их оставили открытыми, изнутри льется солнечный свет. Слева через несколько шагов – запертая дверь с надписью золотой краской: «Только для персонала». На двери – три неприступных на вид замка. И впрямь только для своих. Похоже, апартаменты самого владельца.

В другом конце коридора, там, где он сворачивает под прямым углом, открытая дверь ведет в самую лучшую комнату гостиницы – угловую. Внутри двуспальная кровать, умывальник и письменный столик. А еще – стеклянная дверь, которая открывается на террасу. На голом матрасе кто-то спал. В ногах – сверток из одеял, на прикроватном столике ломится от окурков пепельница. На полу рядом с пустой бутылкой бурбона валяются порножурналы. Мартин поднимает один. Кто бы мог подумать, что они еще существуют в нашу цифровую эпоху! М-да, не мягкая эротика. Все грубо, механистично, бездушно. Прямой свет ничего не оставляет воображению. Может, журналы принес тот человек в клетчатой рубашке?

Покинув комнату, Мартин заворачивает за угол и продолжает обследовать коридор. Вниз сбегает лестница, застеленная ворсистой дорожкой с латунными прутьями. Видно только площадку справа, но, должно быть, оттуда ступени идут дальше, к парадным дверям отеля. Напротив лестницы – широкий выход на террасу. У одной стены – богато украшенный резьбой шкаф, на другой – буколическая репродукция, сцена лисьей охоты в Англии.

Мартин продолжает путь по главному коридору, минуя очередные открытые двери слева. Дверь справа распахивается в гостиную. Старый диван и покосившиеся кресла повернуты к современному телевизору с плоским экраном. Здесь тоже кто-то побывал. Снова переполненная пепельница, пустые жестянки из-под пива, грязные кофейные чашки.

В этом углу отеля пахнет куда хуже, не просто затхлостью. В конце коридора расположены общие ванные – одна для женщин и одна для мужчин. Мартин их пропускает. А вот и последняя комната, на сей раз закрытая. Чем ближе к ней, тем сильнее накатывает волнами запах – запах смерти. Желудок выворачивает от вони и страха перед тем, что ожидает внутри. Мартин задерживает дыхание и, собравшись с духом, входит.

Ну и смрад! Зажав пальцами нос, он с замиранием сердца поворачивается к постели, но та пуста. В чем же дело? На полу за ней валяется трупик кота, облепленный опарышами и мухами.

К горлу Мартина подкатывает рвота. Скорее всего, бедолага оказался заперт в номере и не смог выбраться.

Мартин возвращается к двери, но на пороге задумывается и через силу возвращается. Так и есть.

Кошачий хвост прибит к полу гвоздем.

Мартин ссутулился на скамье в полицейском участке Риверсенда. Любопытно, станет ли Уокер вообще разговаривать? Хорошенькая молодая женщина-констебль за стойкой, спросив имя, сходила к сержанту в кабинет и вернулась с сообщением, что тот пока занят, но если «сэр» готов подождать, примет его, когда представится возможность. Приходится сидеть, гадая, не решил ли Уокер промариновать его на этой скамье весь день. На деревянной стойке полно буклетов: призыв вступать в добровольческую дружину, правила пожарной безопасности, инструкция, как получить водительские права.

Через сорок минут из кабинета в конце участка выходит Джейсон, армейский ветеран, и направляется к выходу. Он настолько погружен в собственные мысли, что не замечает Мартина. Спустя минуту или две появляется Херб Уокер. Мартин вскакивает. Во взгляде Уокера сквозит пренебрежение.

– Надеюсь, засранец, ты пришел с чем-то хорошим.

– Спасибо, Херб, что согласился принять…

– Я вышел не к тебе, а покурить. Идем. – Толстяк-сержант выходит на стоянку позади участка и, достав сигарету и одноразовую пластиковую зажигалку, прикуривает. Втянув полные легкие табачного дыма, он с удовлетворением медленно его выдыхает и только после этого поворачивается к Мартину.

– Так-то лучше. А то дожили – на допросе даже нельзя дышать дымом в лицо всяким подонкам.

– Херб, я просто хочу, чтобы ты знал… я сам был не в курсе, только утром увидел ту статью…

Уокер останавливает его жестом.

– Чертовски надеюсь, что ты пришел сюда не извиняться…

– Нет, но сказать об этом все равно стоило.

– Вот как? А если бы знал, неужто убрал бы статью ради меня?

– Хотя бы предупредил и позаботился о том, чтобы статья вышла предельно объективной.

Полицейский делает еще одну долгую затяжку.

– Что это ты так отчаянно жаждешь мне помочь? Не тяни резину, у тебя времени, пока горит сигарета. Как только закончу, вернусь внутрь.

– Байрон Свифт не мог убить тех девушек. Или, по крайней мере, похитить.

Уокер скептично приподнимает брови.

– Любопытно. Откуда узнал?

Мартин рассказывает сержанту о записи в дневнике Мэнди и сообщает, что та хочет поговорить с полицией, но предпочла бы не светиться перед репортерами.

Внимательно выслушав, Уокер докуривает одной мощной затяжкой и растирает окурок каблуком.

– Значит, завтра ее история попадет в газеты?

– Да, нет смысла ее придерживать.

– Просишь разрешения на публикацию?

– Нет.

– Так и думал. Вы с ней вроде сейчас спите вместе?

– Какое отношение это имеет ко всему остальному?

– Практически никакого, – похабно улыбается Уокер.

– Херб?

– Да, Мартин?

– Ты выяснил, что я просил? Звонил ли Свифт из церкви перед трагедией?

Уокер разглядывает Мартина, словно решая – откровенничать или нет.

– Да. Два звонка. Один исходящий, второй входящий.

– Есть телефонные номера?

– Пока нет.

– Когда появятся, сообщишь?

– Возможно. Если понадобится твоя помощь. А если нет, что ж, высасывай из пальца. Пока ты и так получил больше, чем вмещалось в твое сигаретное время. Передай мисс Мандалай Блонд, что мы с ней свяжемся.

– Херб, пока ты не ушел… сегодняшняя статья, статья Беттани, та наводка от «Блюстителей порядка» о телах в запруде… что случилось?

– Отвали, Скарсден.

Только покинув участок, Мартин вспоминает, что не сказал Уокеру о мертвом коте. Он собирался – вдруг это имеет значение? По спине, несмотря на адскую жару, пробегает холодок. Что-то с этим городком не так – прокис на солнце, как молоко.

Через улицу Кэрри перебрасывается шутками с другими фотографами и телевизионщиками. Мартин направляется к ней.

– Салют! – увидев его, здоровается оператор Дуга Танклтона. – Что-нибудь новенькое? Будет заявление для прессы?

– Мне ничего не сказали. Где Дуг?

– Недавно тебя искал. Хочет еще одно интервью.

– Вот как? И где же он?

– А сам как думаешь? В клубе, вместе с остальными ленивыми журналюгами, которые не могут оторвать задницу от стула.

– Я передам, как ты его любишь.

Мартин с Кэрри отходят на несколько шагов, чтобы посовещаться наедине.

– Я уже перефоткала все, что только можно, – вздыхает она. – Если в ближайшее время ничего не случится либо ты не подкинешь идеи, ума не приложу, что делать. Как думаешь, мы увидим арест?

– Не знаю. Копы ни хрена не говорят. Но у нас с Беттани на завтра есть очередная хорошая байка, так что понадобятся снимки. Сфотографировала кого-нибудь из наших стражей порядка?

– Да, есть хорошие снимки. Сделала сегодня утром, когда копы сгрудились поговорить. Некоторые тычут друг в друга пальцами, будто спорят. На фоне – полицейские машины и ничего, кроме деревьев. Фото на любой случай жизни. Например, сцена преступления.

– Где ты их сделала?

– Перед боулинг-клубом. Вот, глянь. – Кэрри листает кадры на экране камеры, но даже в тени почти ничего не видно из-за яркого света.

– Выглядят отлично. О чем спорили?

– Без понятия. Я снимала длиннофокусным объективом, ничего не слышала. Скорее всего, обсуждали, что взять на завтрак. Как думаешь, сколько еще я тут буду нужна?

– Понятия не имею. В случае ареста задержанных захотят продемонстрировать перед камерами. Но кто знает, дойдет ли до этого? А что такое? Тебе нужно обратно в Мельбурн?

– Неплохо бы. Вчера ночью пришлось спать в машине.

При мысли о своем номере в мотеле Мартин ощущает укол вины.

– Черт. Хреново. Могла бы подселиться ко мне.

– Спасибо, Мартин. Не от тебя первого слышу такое предложение, – язвит она.

– Послушай, ребята с «Десятого канала» остановились в Беллингтоне, какое-то роскошное местечко. Почему бы тебе не поехать туда?

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. Там и мобильники работают. Можно всегда позвонить, если что-то срочное.

– Уговорил.

Подъехав к боулинг-клубу, Мартин первым делом идет в «Сайгон» к Томми. Меню с мудреными названиями досконально исследовано еще на прошлой неделе, так что уже ясны если не любимые, то по крайней мере те блюда, которых лучше избегать. Сегодня он закажет куриный шницель с хрустящим картофелем, а на гарнир – обжаренный в масле шпинат. У Томми, потомка вьетнамских эмигрантов во втором поколении, настолько сильный австралийский акцент, что им можно резать стекло.

– Всегда рад услужить, приятель, – говорит он, вручая Мартину пластиковый диск, который засветится и начнет вибрировать, когда приготовится завтрак.

Расплатившись, Мартин перебирается в главный зал клуба.

За столиком неподалеку от бара сгрудилась небольшая группка журналистов. Кто-то пытается работать на ноутбуках, кляня фай-вай, который тут одно название, а другие расслабленно болтают между собой.

– Мартин Скарсден! Человек дня! Айда к нам! – Громогласный голос Дуга Танклтона полон дружелюбия.

Помахав телерепортеру, Мартин с улыбкой отказывается:

– Может, позднее.

Он подходит к барной стойке, за которой снова работает Эррол.

– Салют, дружище! Что тебе предложить?

– Привет, Эррол. Бокал легкого пива, будь добр.

– В бутылке устроит?

– Конечно.

Эррол приносит тасманийское пиво в знакомой зеленой бутылочке. Мартин дает двадцать долларов, но Эррол не торопится к кассе.

– Ну, как там дела?

– Там – это где? – спрашивает Мартин.

– У копов. Слыхал, они проводят допросы. Вызывают жителей Пустоши.

– Да. Я только что из участка. На мой взгляд, обычная рутина, но они держат все в секрете.

– Догадываюсь, расспрашивают о священнике?

– Похоже, это основная теория. А ты как думаешь?

– Кто? Я? Да я вообще в тумане блуждаю. Не понимаю, и чего вы, гады, все лезете ко мне с вопросами. Можно подумать, я что-то знаю.

Эррол отходит к кассе за сдачей.

Мартин забирает пиво и направляется к столику на приличном удалении от кучки журналистов, ощущая их взгляды. Ну уж нет! Не хватало еще снабжать новостями очередные говорящие головы в телевизоре!

Не сбавляя шаг, Мартин забирает пиво и пластиковый диск на веранду с видом на реку.

После кондиционированного интерьера клуба жара кажется удушающей, почти невыносимой, несмотря на тень от навеса из полупрозрачного пластика. Мартин ставит пиво на стол и, повернувшись спиной к окнам клуба, достает солнцезащитные очки. Впереди длинный плавный изгиб речного русла. Нет, не плавный, застывший. Воды совсем не осталось. Поникшие листья не колышет даже легчайший ветерок. Воздух после пожара в среду все еще отдает гарью. Где-то вдалеке стрекочут цикады. Мартин пытается определить направление, и тут слышится сухой кашель. На террасе есть кто-то еще. За одним из поддерживающих крышу столбов дымит самокруткой Дедуля Харрис.

– Привет, Дедуля! Не возражаешь, если присоединюсь?

– У нас свободная страна, сынок.

Мартин подтягивает кресло к бывшему банковскому управляющему. Старик предлагает кисет с табаком, Мартин отказывается.

– От твоего хозяйства что-нибудь осталось?

– Немногое. Считай, надо начинать с нуля.

– Страховка была?

– Сущая мелочь. На ограду и воду. Сам дом не задело. Видно, огонь решил, что эта развалюха не стоит трудов.

– А что со скотом?

– Не знаю. Часть явно выжила. Но это было бы жестокой шуткой.

– В смысле?

– Ну, жрать скотине и так было нечего. Что не погибло от засухи, прикончил огонь. Если после такого пожара пройдет дождь, все зазеленеет, как в Кенте. Коровы станут жирными-прежирными. А не пойдет, околеют от голода. Или придется их пристрелить.

Мартин разглядывает пиво. Что тут скажешь?

– К слову. Не ты, случаем, стуканул на меня копам? – любопытствует Дедуля.

– Что?

– В участке все расспрашивали о преподобном Свифте. Хотели знать, как он охотился в Пустошах. Уж не от тебя ли они об этом пронюхали?

– Если и от меня, то не напрямую. В моей статье промелькнуло, что он любил пострелять в буше, однако тебя я не упоминал. В городе о вас с ним знает не один человек. Мне говорили по меньшей мере про одного – Робби Хаус-Джонс.

– Тот приятный молодой коп из Риверсенда? С чего бы вдруг ему болтать?

– От переизбытка честности, возможно. После трагедии у церкви эти сведения были, по большому счету, не важны. Свифт умер. Не имело значения, что он делал раньше. Но как только в запруде нашлись трупы, информация внезапно приобрела значимость.

– То бишь Робби прикрывал свою задницу.

– В смысле?

– Ну, ты знаешь… пятеро невинно убиенных плюс священник. «Офицер Хаус-Джонс, были ли какие-то тревожные звоночки? Вы могли предотвратить трагедию?» – «Нет, сэр. Никак не мог. Он жил в Беллингтоне». – Но тут из запруды на ферме Снауча вытаскивают тех девушек, и наступает время признания. – «Новая информация, сэр. Надеюсь, она окажется полезной». – Так бы я поступил в подобной ситуации.

Мартин задумчиво кивает.

Если Дедуля Харрис и выглядит старой развалиной, то мозги у него еще работают.

– Значит, в полиции спрашивали обо всех, кто приезжал к тебе поохотиться? – интересуется Мартин.

– В общем и целом. Я не доносчик, но, выражаясь словами копов, это убийство, а не какое-нибудь превышение скорости.

– А кто, кроме священника, приезжал охотиться в Пустошах?

– Не могу сказать… Территория большая. Крейг Ландерс, Ньюкирки, а также их друзья – эти приезжали точно. Раз или два в год.

– Ты о «Беллингтонском клубе рыболовов»?

– Они так назывались? Да, о них. «Рыболовы» неизменно вели себя прилично. Всегда спрашивали разрешения, прежде чем поохотиться у меня на участке. И не забывали вежливо проститься перед отъездом, дарили кролика, однажды дали двух уток.

– А другие?

– Случались и другие. Порой доносились выстрелы. Иногда днем, иногда ночью. Но кто бы ни были те люди, они не спрашивали разрешения… а некоторые вели себя до странности паршиво.

– То есть?

– Порой подстреливали мне коров, затем разделывали. Вытягивали кишки, ну и тому подобное. Наверное, забирали самые лучшие куски. Это же целая туша псу под хвост! И ради чего? Чтобы вырезать килограмма два стейка.

– Ты уверен, что они убивали ради этого?

– Зачем же еще?

– Не знаю. Просто забавы ради. Почему бы нет?

– У-у-у-у, молодой человек. Это же какими отморозками надо быть?

– А кто, если не отморозки, убьет пару хорошеньких девушек и сбросит их в запруду?

– Ну да, согласен. Чем скорее этого ублюдка Снауча запрут в тюряге и выкинут ключ, тем лучше.

– Ты уверен, что это он?

– Да. Скорее всего, он моих коров и убивал. Когда-то его семье принадлежала вся земля вокруг. Снауч до сих пор считает ее своей. Вполне в духе этого жалкого засранца: прийти убить моих коров, хотя у самого их бродит немерено.

Мартин допивает остатки пива, уже тепловатые от жары на террасе.

– Где ты остановился, Дедуля? Не в бывшей ли пивной случайно?

– Я? Нет. Не возражал бы, но она закрыта. Меня приютил Эррол Райдинг. Хороший человек, Эррол.

Завтра прокачусь автобусом в Беллингтон, гляну, вдруг удастся купить какой-нибудь драндулет. А потом – домой.

– Просто мне сегодня утром показалось, что я кого-то видел на террасе в отеле. Возможно, за чем-нибудь заехал владелец.

– Вряд ли, юноша.

– Почему?

– Он на том свете. Самоубийство. Столичный малый. Вбухал в «Коммерсант» свои пенсионные накопления, отделал все, пытался заработать на бистро. Короче, его жена всего этого не выдержала и свалила обратно в столицу. А потом грянула затяжная засуха, и его денежки плакали. Он тут никого толком не знал, не мог никому излить душу. Вот и вышиб себе мозги из дробовика. Тут такое частенько случается. Не знаю, почему я сам этого не сделал.

Глава 14. Кровавая луна

В конце концов Мартин приходит писать статью в боулинг-клуб. Он хотел поработать над ней в книжном, но тот оказался закрыт, а на двери висело «Щасвирнус». Видимо, Мэнди подвергалась пыткам у копов, отвечая на вопросы о Байроне и своем дневнике. Жаль. Могла бы пролить немного света на ход расследования. Все равно ей уготована роль центрального персонажа, тут уж ничего не поделаешь.

Благодаря расследованию «Сидней морнинг геральд» удалось выйти на новую жизненно важную информацию о жестоком убийстве двух немецких туристок Хайди Шмайкль и Анны Брюн, вновь изменившую направление полицейских поисков. «Геральд» получила доказательства, которые снимают вину с подозреваемого номер один, священника Байрона Свифта…

Перед тем как засесть за работу, Мартин, уступив Дугу Танклтону и его соперникам, ответил на несколько вопросов, однако открывать новый ракурс, под которым намерен освещать факты, не стал. К счастью, та компания уже уехала на свой беллингтонский курорт, дав ему спокойно поработать в клубе.

После небольшого сражения с упрямым вай-фаем файл уходит в редакцию, и Мартин звонит сначала Беттани, а затем Максу по телефону в вестибюле клуба.

– Да, Мартин, уже получил. На первый взгляд хорошо. Превосходный материал. Беттани раскопала кое-какие мелочи, но твой – определенно новый взгляд на события.

– Что-то я не слышу в твоем голосе особого энтузиазма.

– Честно говоря, я его и не чувствую, – отвечает редактор.

– Шутишь? Разве «Геральд» не опережает полицию? Разве может быть что-то лучше?

– Ты прав. Прости, приятель. На меня из-за этой истории вылили столько дерьма. Редколлегия стоит на ушах, требуют законности и тщательной проверки фактов. Настаивают, чтобы их держали в курсе.

– Что? Три заглавных страницы подряд, и они не рады? Макс, эта история – наша. Включи телевизор – я чуть ли не повсюду: эксперт из «Геральд». Чего им еще надо?

– Достоверности, очевидно.

– Черт, Макс! Как это понимать?

– Ну, не так давно мы сообщили, что Харли Джеймс Снауч – первый подозреваемый по делу об убийстве и предположительно ранее судился за изнасилование. Ни то ни другое не подкреплялось доказательствами. Затем мы практически обвинили в убийствах немок преподобного Свифта. В твоих сегодняшних статьях, если помнишь. Сегодняшних, Мартин! А завтра ты хочешь во всеуслышание заявить, что он, скорее всего, невиновен. По правде сказать, кое-кто наверху сомневается, по плечу ли тебе эта работа.

Растерявшись от нападок, Мартин на мгновение замолкает, потом его захлестывает злость.

– А ты как думаешь, Макс? Ты с ними согласен?

– Не согласен. Ты по-прежнему облечен моим полным доверием. – Ответ приходит без промедления и полон искренности.

Мартин выдыхает, чувствуя, как его отпускает гнев.

Славный старина Макс, всем журналистам журналист, редакторам редактор.

– Спасибо. Я очень ценю твое доверие, но и так выкладываюсь с этим расследованием. Почему, думаешь, копы не хотят говорить под запись? Они тоже не знают, к чему придут. До того как поступила эта новая информация, полиция сложила все свои яйца в корзину под названием «Байрон Свифт»… так что я освещал ход расследования со стопроцентной точностью. И я знаю, что Снауча полностью не исключили из подозреваемых. Запросто может оказаться, что мы все время были правы.

– Ладно, продолжай в том же духе. Как думаешь, скоро закончишь? Ты там уже неделю.

– Послушай, эта история – самая громкая в стране. Я пробуду здесь, сколько понадобится. И я все еще хочу сделать тот очерк, что мы наметили когда-то. Он в планах на следующую неделю. К годовщине трагедии. Что до ежедневных новостей, то как знать? Полицейское расследование может зайти в тупик либо, наоборот, случится прорыв.

– Твоя позиция мне ясна. Только учти, Мартин, мы уже насладились своим звездным часом. Не каждый же день давать сенсации для заглавных страниц.

– В смысле?

– В том смысле, что тебе не нужно ничего доказывать. Ни мне, ни кому-то еще. Ты не должен прыгать выше головы.

Мартин какое-то время это переваривает.

– Тебя волнует объективность моих суждений?

– Нет, дружище, с ними у тебя все в порядке. Меня волнуешь ты сам. Как у тебя дела?

– Вообще-то прекрасно. Словно я прежний вернулся. Действительно, здорово выбраться из офиса в поле.

– Рад это слышать. Звони, если понадобится совет. Давай обезоружим засранцев из роскошных кабинетов.

– Спасибо, Макс. За все.

Купив бутылку белого вина в баре и еды у Томми, Мартин отправляется с ними в книжный. Магазин закрыт, и он решает зайти с тыла. Из-за сетчатой двери в доме Мэнди доносится музыка. Постучав, Мартин слышит довольный лепет малыша, а потом она сама открывает дверь.

– Привет, Мартин, – после долгого вздоха говорит Мэнди. Вид у нее растрепанный, измученный и прекрасный. И кажется, она не очень-то ему рада.

– Я к тебе с подношением мира. – Он протягивает вино в коричневой бумажной упаковке и белый целлофановый пакет, битком набитый едой.

– Тогда входи.

Лиам на стульчике для кормления ест какую-то оранжевую кашу, измельченную блендером. Стульчик стоит по центру комнаты и в стороне от всего остального. Оно и понятно: на каждую ложку, что попадает в рот Лиама или его окрестности, приходится еще одна, которая под довольный лепет малыша плюхается на линолеумный пол. Мэнди, хмуро глядя на сына, только покачивает головой.

– Спасибо, Мартин. После сегодняшнего допроса готовить просто нету сил.

– Значит, прошло не очень гладко?

– Можно сказать и так. – В ее голосе проскальзывает раздражение.

– Поделишься?

– Почему бы тебе не откупорить свою бутылку?

Мэнди приносит бокалы, Мартин открывает вино. Он пригубляет – она отхлебывает. Ему хочется развеселить ее каким-нибудь смешным тостом, но голова не варит. Так ничего и не придумав, Мартин просто подымает бокал. Мэнди не отвечает тем же, а выставляет на стол тарелки. Он начинает вынимать из пакета еду. Дамбу все равно вот-вот прорвет.

Долго ждать не приходится.

– Ну и кретины! Я ведь добровольно согласилась дать информацию. Меня никто не заставлял, я просто решила помочь – а они сидели там и осуждали меня, будто я какая-нибудь городская давалка!

Мартин всем своим видом пытается выразить сочувствие и выкладывает эксцентричные блюда в азиатском духе, купленные у Тони. В жареном рисе просматриваются кукурузные ядрышки, мясные волокна и кубики свеклы – все из консервных банок.

Потягивая вино, Мэнди продолжает:

– Да ты сам прекрасно знаешь копов. Я сказала все, что им нужно: Байрон провел со мной целую ночь. Меня спросили, откуда такая уверенность, я показала дневник, и его тут же конфисковали, а когда я поинтересовалась, на каком основании, они только посмеялись. Неужели они имеют право вот так забирать?

– Думаю, да. Твой дневник – материальная улика в следствии об убийстве.

– Знаешь, мне все это кажется злоупотреблением властью.

– Да, не без того, – решает поддакнуть Мартин.

– Но по-настоящему они достали не дневником, а всякими вопросами про мою жизнь. Например, сколько мужчин у меня было, насколько хорошо я знала Крейга Ландерса, как идет бизнес. Боже, да какое им дело до моего бизнеса?! Еще спрашивали, кто мои друзья, с кем регулярно общаюсь, кто в мое отсутствие присматривает за Лиамом. Зачем им все это понадобилось?

– Прикрыть свою задницу, – объясняет Мартин. – Полицейские завалили работу, повесили убийство автостопщиц на Свифта, а тут появляешься ты и показываешь, что они пошли по ложному следу. Вот копы и пытаются на сей раз ничего не упустить.

– И все это будет прилюдно обсуждаться в суде?

– Не вижу причин.

– А еще мне задавали всякие вопросы о тебе. Какое им на хрен дело? Год назад тебя тут даже не было. Ты-то здесь при чем?

– Полиция спрашивала обо мне?

– Угу. Тот жирный из Беллингтона и еще один, тощий и небритый. Меня от него жуть берет.

– Гофинг. Его зовут Гофинг. Что он спрашивал?

– Да так, задавал всякие странные вопросы. Надежный ли ты. Не кажется ли мне, что ты водишь меня за нос, лишь бы вытянуть информацию.

– И что ты ответила?

– Я сказала: «Конечно, он меня соблазнил. Теперь я глина в его руках».

– Правда? Что, так и сказала? – смеется Мартин.

– Нет. Усомнилась, что они правы, и ты зависаешь у меня ради информации. В конце концов, до сегодняшнего утра ты и не знал, что она у меня есть. Сказала им, что ты очередной престарелый неудачник, помешанный на юбках.

– Ух ты! Ну спасибо!

– Всегда пожалуйста.

Ее улыбка вновь исчезает, а жаль: такая красивая. Как по заказу, Лиам решает пукнуть, да еще и просто оглушительно для своих размеров, к тому же с каким-то тревожно чавкающим звуком. Несколькими секундами позже до них докатывается запах, вполне сравнимый с химической атакой, и остатки еды из «Сайгона» утрачивают свою привлекательность.

– Время менять подгузник, – с притворной беззаботностью объявляет Мэнди, отправляясь вызволять своего мальца из стульчика. – Мартин, я бы хотела побыть сегодня с Лиамом. – Она держит его осторожно, чтобы не сплющить подгузник. – Ты не мог бы переночевать в мотеле?

– Конечно.

Мэнди подходит, все еще с Лиамом на руках, и великодушно целует Мартина в губы. Вонь стоит неимоверная.

– Спасибо, что заехал меня поддержать. За ужин – тоже. И за то, что выслушал.

Изгнанный, Мартин выходит на Хей-роуд, по-вечернему тихую. Солнце село, загораются звезды. На западе – кроваво-красная луна, словно лезвие косы. На улице никого, но возле универмага припаркована машина, и в витринах горит свет.

Надеясь купить воды, Мартин направляется туда, однако находит лишь Джейми Ландерса. Тот ссутулился на лавке у магазина и баюкает что-то очень похожее на четвертушку текилы. Взгляд парня устремлен на луну.

– Не возражаешь, если присяду рядом? – спрашивает Мартин.

Джейми равнодушно поднимает взгляд – ни следа той агрессии, что выражало его лицо в беллингтонской больнице.

Мартин опускается на лавку и отпивает из протянутой Джейми бутылки. Точно: текила.

– Как думаешь, такая луна… она что-нибудь означает?

С их скамейки луну видно через узкий просвет между нижним краем навесов и темными силуэтами магазинов по ту сторону дороги. Так она кажется намного больше, чем в открытом небе.

– Марево пожара в Пустошах придает ей такой цвет.

– Я знаю. И все же.

После нескольких мгновений тишины Джейми заговаривает снова:

– Насчет недавнего, в больнице. Извини, что вел себя как малолетний засранец. Просто Аллен погиб и все такое. Я был не в духе.

– Вполне понимаю.

– Глупо, да? Бессмысленно. Аллен выжил у Святого Иакова. Видел, как Свифт застрелил его отца и дядю. Сидел рядом с Джерри Торлини, когда в того попала пуля. Был весь в кровище. И выжил. А потом его не стало, ни с того ни с сего. – Для большей выразительности юноша щелкает пальцами. – Охрененно бессмысленно.

Мартин молчит.

– Я прочел твои статьи, – продолжает Джейми. – Как думаешь, ты приблизился хоть немного к разгадке? Почему Свифт слетел с катушек и начал по всем стрелять?

– Порой мне кажется, что приблизился, еще чуть-чуть, и все разложу по полочкам… а потом вдруг я снова там, откуда начал.

– Н-да. Ну, по крайней мере хоть копы с тобой разговаривают. Думаю, им просто ничего другого не остается.

– Почему ты так решил?

– У них мозгов не хватает распутать дело самим.

– Вот сам бы им об этом и сказал, – хохотнув, говорит Мартин.

– Ага, разбежался.

Снова умолкнув, оба смотрят на луну.

– Послушай, Джейми, день смерти твоего отца, день, когда его застрелили… ты охотился с ним и его друзьями накануне?

– Не-а. Аллен поехал, я нет. Он любил ружья и тому подобное. А мне было скучно со стариками.

– Ты хотя бы говорил с отцом в то утро?

– Да. Папаша был вне себя от ярости. Мол, копы сказали ему, что Свифт педофил. Грозился с ним расправиться, если тот меня хоть пальцем тронет.

– Расправиться?

– Пристрелить.

– И что ты ответил?

– То же, что и тебе: Свифт меня никогда не трогал. Не осмелился бы.

В голосе юноши нет ни тени гнева, да и эмоций, разве что подавленность. Снова повисает молчание. Видно, как движется луна, опускаясь к темной линии магазинов по ту сторону дороги. Мартин поворачивается к Джейми, собираясь спросить что-нибудь еще, и вдруг обращает внимание на рубашку парня: желтую с черным.

– Джейми, случалось ли вам с Алленом зависать в бывшей пивной? Подниматься туда по лестнице?

Впервые с тех пор, как Мартин присел рядом, Джейми Ландерс поворачивается к нему.

– Ты нашел кота? – спрашивает он, глядя прямо в глаза.

– Нашел.

– Черт, я о нем забыл. Надо было прибраться.

– Как это понимать? Что случилось?

– Кот – дело рук Аллена. Улетел, блин, на спидах[31], что твой воздушный змей.

– Аллена?

– Да, после стрельбы у церкви он стал другим. Крышу снесло будь здоров. – Джейми переводит взгляд на луну, делает долгий глоток текилы. – Теперь это уже не важно, верно? Все не важно.

– Думаю, ты ошибаешься.

Мартин оставляет Джейми наедине с его мыслями и направляется к Хей-роуд. Машина стоит у боулинг-клуба, он вернется в мотель пешком. Все в этом городе расположено относительно близко. Сразу после приезда компактность воспринималась как плюс, а теперь вызывает чуть ли не клаустрофобию. В сравнении с необъятной здешней равниной городок кажется крохотным, будто какой-нибудь атолл, упорно размываемый океаном. Пробыл в Риверсенде почти неделю и уже знаешь здесь каждую улицу, каждое лицо. Интересно, каково жить в таком городке? Быть юным и жить в таком городке? Каждый день все та же удушающая жара, то же неизбежное знание всего и вся, та же утомительная предсказуемость. Даже Беллингтон с его водой и удобствами подмигивает и манит, будто мираж по ту сторону пустыни.

«Так почему этот городишко стал для меня как заноза под кожей? – думает Мартин. – Какое мне до него дело? Я словно волонтер одной из этих странных программ „Усынови шоссе“[32]. „Усынови уголок ада“. Почему бы и нет?»

Мартин задумчиво бредет по Хей-роуд, залитой странным оранжевым светом. Несмотря на длинные лунные тени, асфальт под ногами до сих пор пышет жаром. Окатив желтым сиянием фар, мимо проезжает фермерский пикап с ущербно-шумным глушителем и, свернув налево, исчезает за Т-образным перекрестком, после чего тишина кажется еще глубже. Мартин снова совершенно один на главной улице Риверсенда.

Он опять стоит перед книжным, тот темен и закрыт. Придется возвращаться в мотель.

Но что это? Не проблеск ли света?

Мартин обшаривает взглядом линию магазинов.

Ничего, только темнота. Вероятно, померещилось, следствие усталости и текилы.

Нет, снова мигнуло. В винном салуне.

Он переходит улицу, перебирается через канаву и заглядывает сквозь заколоченное окно.

Свеча, тень, блик на стакане. Снауч.

В проходе между зданиями черным-черно. Светя экраном телефона, Мартин пробирается между битых бутылок и ненужных газет к боковой двери и поворачивает ручку. Раздается пронзительный жалобный скрип петель. Харли Снауч не в баре. Он сидит за столиком в компании бутылки и книги, выхваченный из темноты мягким сиянием керосинки, что на старой проволочной вешалке низко спускается со стропил. Защищая глаза от света лампы, старик вскидывает голову, чтобы глянуть, кто вторгся в его убежище.

– А, Хемингуэй. Добро пожаловать, возьми себе какой-нибудь стул.

Мартин входит в круг света и присаживается за столик. Снауч сбрил седую бороду и вымыл волосы, отчего сразу помолодел на много лет. Возможно, дело в лестном освещении, но сейчас он выглядит почти ровесником. На столе два стакана – один пустой, второй полный – и бутылка во всегдашнем коричневатом пакете.

Снауч наливает во второй стакан красного вина. Темного, густого.

– На, выпей. Думал, ты раньше появишься.

Мартин осторожно отпивает. Как ни странно, вино вполне приличное, по крайней мере, на фоне текилы Джейми Ландерса.

Снауч весело фыркает.

– А ты чего ожидал? Думал, кошачьей мочи налью?

– В последний раз мне именно ее и налили. Почему я должен ожидать другого?

Мартин вынимает бутылку из пакета.

Ну конечно, «Пенфолдс»[33].

Снауч ухмыляется, как проказливый школьник, молодея на глазах.

– Мартин, даже у спившихся оболтусов есть свои стандарты.

– Но ты, Харли, ведь не такой уж оболтус. Я видел твой дом до того, как он сгорел, помнишь?

Снауч улыбается, не скрывая довольства собой.

– Вот что я тебе скажу, Мартин: самые законченные оболтусы, каких я знал, были хорошо упакованы. Богатенькие подонки. У меня в школе они, считай, и учились.

– В какой ты учился?

– Джилонгская грамматическая[34].

– Теперь понятно. Объясняет аристократичный акцент и манеру выражаться.

Вновь улыбнувшись, Снауч отпивает добрый глоток вина.

Мартин переходит к делу:

– Почему тебя не заподозрили в убийстве тех двух автостопщиц?

– У меня железное алиби.

– Какое?

– Я лежал в мельбурнской больнице. Целых две недели. Пневмония. Все на свете пропустил. И то, как священник обрушил на свою паству кары небесные, и то, как некий урод сбросил в мою запруду тела. Время было выбрано зашибись. Ничего не происходит годами и тут – нате! – когда что-то случилось, я плашмя лежу в Мельбурне. На глазах у кучи свидетелей, все задокументировано.

– Так я тебе и поверил!

– У полиции на мой счет никаких сомнений. Если пытаешься разобраться, кто убил девушек, я последний подозреваемый.

– Приятно слышать, но тебя не назовешь надежным источником.

– Почему? Я был вполне надежным, когда ты последний раз сюда приходил. Сказал тебе, что не сделал ничего дурного. Что не сидел в тюрьме. А в «Истоках» сказал, что никого не насиловал. Но тебе все равно захотелось опубликовать обратное. Расписал все погромче и с еще большим шумом тиснул на заглавных страницах. Нет чтобы прислушаться. Может, хоть теперь прислушаешься.

Мартин молчит, опешив от спокойного отпора. Вино, приятное еще мгновение назад, утратило весь свой аромат.

– Что ты собираешься делать? – с упавшим сердцем спрашивает он.

Снауч смотрит ему прямо в глаза, и это взгляд не опустившего пьянчуги, а скорее хищника.

– Подумываю, не засудить ли на хрен тебя, твою газетенку и всех, кто каким-то боком причастен к твоей клевете. Можно сорвать такой куш, что до конца жизни на хорошее вино хватит.

– Удачи, – с напускной храбростью бросает Мартин. – Гражданское дело не уголовное, доказывать требуют куда меньше. Твоя репутация и без того была подмоченной. К тому же у нас очень хорошие адвокаты.

Снауч лишь фыркает.

– Вот как? – Он с волчьей улыбкой откидывается на спинку стула. – Ты не хуже моего знаешь, что ничего у вас не выйдет. А если каким-то чудом получится… газета, возможно, и выкрутится, но не ты. Ты написал статью, ты неверно истолковал факты. Тебе крышка.

Сидя за столом в круге света от лампы, Мартин чувствует себя словно в покерной игре с высокими ставками. Он раздал себе дерьмовые карты, и вот приходится выкладывать их на стол.

– Харли, я спас тебе жизнь… точнее, мы с Хаус-Джонсом.

– Чушь собачья! Это я спас вашу. Твой придурочный констебль порывался заехать в запруду. Я бы и без вас выжил.

– Чего ты хочешь?

– Примириться с Мандалай.

– Ты же сам говорил в «Истоках», что она не твоя дочь.

– Да, не моя.

Мартин под пристальным взглядом Снауча переваривает ответ. У старика все козыри. Зная, что Мартину нечем крыть, он может позволить себе ждать его следующий ход.

– А что насчет них? – Мартин кивает на руки Снауча с нечеткими тюремными татуировками синего цвета.

– А что с ними такое? – снисходительно улыбается тот, протягивая ему левую. – Видел когда-нибудь такие? Узнаешь символы?

Мартин смотрит. Загогулины, буквы, возможно, символ «омега», и ничего, что имело бы смысл. Он снова поднимает взгляд на лицо Снауча.

– Ты и впрямь хочешь упирать на них в суде? – спрашивает Снауч.

Мартин рассматривает его еще мгновение. Может, блефует? Не понять, лицо выражает только решимость.

– Ладно, что я должен сделать?

– Замолви за меня словечко перед Мандалай. Убеди ее, что я не чудовище.

– Проще сказать, чем сделать. Ее мать обвиняла тебя в изнасиловании, и Мэнди ее словам верит. Как мне с этим справиться?

– Твоя проблема. Либо убеди ее, либо увидимся в суде.

Мартин откидывается на спинку стула. Ну и как повлиять на Мэнди? Может, поступить благородно: звонок Максу, признание ошибки, просьба об увольнении? Но Снауч полон решимости, так что это ничего не даст. Придется как-то устроить ему примирение с Мэнди, иначе он точно обратится в суд, и не только ради денег, но и чтобы предоставить ей официальное доказательство своей невиновности в изнасиловании.

– Ладно, Харли, я попытаюсь. Расскажи, что случилось. Если ты не насиловал Кэтрин Блонд, почему она так настаивала на твоей виновности? И почему обвинения не расследовали, почему тебя не потянули в суд?

Снауч наливает Мартину доверху, затем так же поступает с собственным стаканом. Видно, это стоит воспринимать как жест примирения, знак того, что разговор еще не завершен.

– Так-то лучше. Но знай, Мартин, я не шучу. Либо ты дашь мне, что я хочу, либо я пойду в суд, и тогда прощайся с карьерой. Понял? Помоги мне – и я твой лучший друг.

Почему-то у Мартина возникает ощущение, что Снауч не новичок в этой игре.

– Похоже на шантаж.

– Правда? Называй как хочешь.

Во рту Мартина пересохло. Он отпивает еще вина.

Снауч кивает, явно довольный тем, как взял Мартина в оборот.

– Это давнее дело. Кэтрин и впрямь утверждала, что я ее изнасиловал. Местные копы провели расследование, после чего сняли с меня обвинения. Все записи, если такие имелись, уничтожены. Мой отец был очень богатым, очень влиятельным. Здешние помнят его кем-то вроде патриарха-благодетеля. В Мельбурне он оставил по себе совершенно другую память: несгибаемый, будто корень акации, беспощадный в бизнесе, черствый в личных отношениях. Обращался с подчиненными как с дерьмом, унижал мужчин и лапал женщин. На меня ему было насрать, но не на семейное имя. Вот он и потянул за кое-какие ниточки: не осталось ни единой записи даже о предварительном расследовании.

– А упоминания в газетах? Ни одного?

– Ни одного, он ведь владел «Крайер». К тому же вспомни: ни ареста, ни обвинений, ни суда не было. Не было и самого изнасилования. Я вышел сухим из воды не благодаря папочкиной влиятельности, а благодаря фактам. Он просто сделал так, чтобы это не попало в газеты.

Мартин улыбается, радуясь возможности одержать небольшую победу.

– Что ж, у него отлично получилось, однако все равно ты городской пария.

– Кэтрин пользовалась всеобщей любовью. Многие ей поверили.

– Так что произошло на самом деле?

– Я тебе расскажу – не для публикации. Ясно? Ты и так уже в дерьме, не закапывайся глубже.

– Хорошо.

Впервые с прихода Мартина собеседник отводит глаза, устремляя взгляд в сумрак салуна.

– Как я уже говорил, моя семья основала «Истоки» в 1840 году, – начинает он низким раскатистым голосом. – Мы владели всем, нам принадлежали тысячи акров буша. Самая плохая земля в округе, непригодная для земледелия, сложная для расчистки, одним словом – слезы. Так думали другие поселенцы, которые возделывали здешние равнины. Так все они думали до первой большой засухи. На практике же в «Истоках» самая лучшая земля, потому что моим прародителям хватило ума не навязывать ей английскую агрикультуру. Они купили ее за бесценок и, считай, ничего с ней не делали. Запустили скот и устроили пастбище вместо того, чтобы распахивать. Даже не утруждались оградами, оставили это хозяевам соседних участков. Именно тем требовались ограды, чтобы не забредал наш скот. Но у них на равнине совсем не было леса, так что мы пилили его, делали столбы для заборов и продавали им. У акаций древесина вечная, крепче стали. Вот остальные и платили нам за столбы, чтобы наш скот не разгуливал по их земле. Как тебе? Мы разбогатели. А наша запруда у дома даже в засуху полная. Заметил? Со дна бьет подземный источник. Отсюда и название: «Истоки». У нас не переводилась вода.

К тому времени как я появился на свет, мы были последней земельной аристократией в здешних краях, частью городка, но вместе с тем нет. В десять меня отправили учиться в Джилонг, на каникулах я иногда возвращался покататься верхом и, когда повзрослел, нажраться в баре. Тут был дом, своего рода корни, однако не мой мир. Моим должен был стать мир где-то за горизонтом, Лондон, Нью-Йорк и управление из Мельбурна семейной компанией. «Истоки» много значили для моего отца, и он хотел, чтобы со мной было так же, но увы. Я видел в Риверсенде лишь полустанок, нечто второстепенное. А затем я повстречал девушку. Самую прекрасную и удивительную девушку из всех, что попадались, могли попасться или попадутся на моем жизненном пути. Кэти Блонд. Ты уже знаком с Мандалай. Что ж, мать даже превосходила ее красотой. Как снаружи, так и внутри. Она была особенной.

Мы с ней сразу нашли общий язык. Я тогда учился в Мельбурнском университете. Папа хотел, чтобы я, как он, поступил в Оксфорд, а я не видел смысла. Меня и Мельбурн устраивал. Вот что я тебе скажу, Мартин: быть молодым, богатым и необузданным очень хорошо. Я жил в колледже, можно сказать, в школе-интернате с совместным обучением. Никаких правил, море бухла, уйма секса. Ты сознаешь, насколько это прекрасно, лишь когда оно остается в прошлом. Но как только я повстречал Кэти, мне захотелось быть с ней, и Мельбурн превратился в полустанок. Я и прежде встречался с девушками, однако с ней все оказалось иначе. Совсем иначе. Это была любовь. Бессмысленное слово, пока она к тебе не придет. А потом другие слова не существуют. Все было прекрасно, и прекрасны были мы. Долгие разлуки еще больше подогревали наши чувства друг к другу. Я прилетал в Сидней, брал напрокат или одалживал машину и ехал к Кэти в Батерст, чтобы провести вместе уик-энд. Мы обручились, а потом… ну, а потом все закончилось крахом.

– Что случилось?

– Она забеременела. Сначала я пришел в восторг, затем подсчитал. Время не сходилось. Ребенок не мог быть моим.

– Уверен?

– Конечно. Она меня обманывала.

В голосе Снауча слышна боль. И гнев.

Мартин молча ждет продолжения.

– И все равно я ее любил, все равно думал на ней жениться, однако мне хотелось знать, чей это ребенок. Она отказывалась говорить. Через несколько дней я напился и вышел из себя. Кэти еще больше подлила масла в огонь, и я предъявил ей ультиматум: либо признаешься, кто отец ребенка, либо все кончено и я всему городу рассказываю о твоей измене. Она принялась на меня орать, и я ответил тем же, только громче. Кончилось тем, что я назвал ее шлюхой. И после этого – все. Больше никаких отношений. Не успел я опомниться, как она обвинила меня в изнасиловании.

– Не знаю, стоит ли тебе верить.

– Почему бы и нет?

– Слишком уж мстительно с ее стороны: ложно обвинить жениха в изнасиловании, тем более, если она сама тебе изменила.

– Так любой подумает, верно? Вероятно, она испугалась огласки, клейма неразборчивой в связях изменщицы, и запаниковала. Наверное, хотела, чтобы я уступил, женился на ней, принял ребенка за своего и не поминал прошлое. Но после того, как она пошла в полицию, об этом не могло быть и речи. Конечно, они разобрались. Против меня не было никаких доказательств, в полиции умеют считать не хуже других.

Я покинул город. Вернулся в Мельбурн доучиваться. Пытался ее забыть. Я и раньше-то о Риверсенде особо не думал, а после этого видеть его не мог. Однако Кэтрин стояла на своем, чернила мое имя перед всяким, кто соглашался слушать. В конце концов, вмешался отец. Помог открыть ей книжный, выделил пособие, обещал поддерживать ее с маленькой Мандалай, если она прекратит поливать меня грязью. Моя мать скандала не пережила, он разбил ей сердце. Умерла год или два спустя. После этого я виделся с отцом только в Мельбурне и никогда сюда не возвращался.

– Ты был женат?

– После такого? Нет. Все мои последующие отношения длились не дольше трех месяцев. Так и не научился никому доверять. Ты не представляешь, как глубоко она меня ранила, как сильно подорвала мою веру в людей. Нет, я никогда не женился и так и не стал отцом.

– А сюда тогда почему вернулся?

– Не мог выбросить ее из головы.

Снауч отпивает еще вина. Взгляд устремлен во мрак, словно там можно уловить проблеск его обворожительной молодой невесты. Мартин молчит, и в конце концов Снауч возобновляет рассказ:

– Бывает, с возрастом прошлое давит все сильнее, так что в итоге ты начинаешь бо́льшую часть времени проводить в нем. По ночам она приходила ко мне во снах. Не всегда, но довольно часто. Иногда, освобожденная бессознательным, она оказывалась той Кэти, с которой я только познакомился, и снова похищала мое сердце… совершенная, золотая, восхитительная! Проснувшись, я понимал, что до сих пор ее люблю. Такие дни были хуже всего. Я выходил в город и бродил в отчаянии, только бы изгнать мысли о ней. Вел себя, как те бедные солдаты, что когда-то любили этот винный салун. Все равно не помогало, и в итоге я вернулся сюда.

Разумеется, она отказывалась меня видеть. Слишком глубокой, старой и непробиваемой была ее ненависть ко мне. Но я отыскал это место, мое убежище. Роль местного бродяги-алкаша мне шла… собственно, играть особо не требовалось, я почти стал им. Горожане получили повод меня не замечать, оставили в покое. Я сидел здесь и время от времени видел Кэти, когда та уходила или приходила. Конечно, она постарела, но не так, чтобы сильно. К тому же с прежними друзьями, с прежними любимыми, с теми, кого ты знал во времена юности, порой бывает так, что встречаешь их через много лет, и вроде бы человек изменился, но для тебя тот же. Ты словно не замечаешь лишний вес и морщины, тусклые глаза и обрюзгшие лица. Видишь этих людей молодыми и полными жизненных сил. Вот и Кэти виделась мне такой же, как до нашего разрыва. Выйдет за дверь своего магазина – и для меня она снова двадцатилетняя. А однажды… однажды я увидел ее девочку, Мандалай, когда та вернулась из университета. Хотя нет, какая там девочка… молодая женщина. Вылитая копия своей матери в юности. У меня перехватило дыхание. Я сидел здесь и плакал.

В конце концов, я все-таки с ней поговорил, с Кэти то есть. Она лежала в беллингтонской больнице. Мандалай не пускала меня в палату, думала, я расстрою ее мать, но там еще был священник. Свифт понял и позднее помог увидеться с Кэти. Она сказала: «Мы не будем говорить о прошлом, Харли. Ни слова. Просто подержи меня за руку». Я подчинился. Мы сидели, держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Кэти выглядела ужасно, вся такая измученная, но глаза оставались прежними. Так же сияли. И, Мартин, она смотрела на меня с теплотой. Без упрека. А неделю спустя умерла. Я не смог пойти на похороны, но это не имело значения. Мы с ней примирились. Хотя, насколько знаю, она так и не отреклась от своих обвинений, я до сих пор персона нон грата, городское чудовище. – Снауч замолкает, уходя в себя, отпивает еще вина. – А теперь я думаю, что действительно пора уезжать. Даже после того, как полиция заявит о моей непричастности, люди все равно будут думать, что это я сбросил тех бедняжек в запруду. Жаль. Впервые «Истоки» начали казаться домом. И мне нравится здесь, в винном салуне. Сижу вот в темноте и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться наша жизнь.

Мартину становится жаль старика, однако не настолько, чтобы позабыть о его угрозах. Поэтому он старается, чтобы в голосе не проскользнул даже намек на сочувствие.

– Почему ты хочешь примириться с Мэнди, если она даже не твоя дочь?

– Потому что я старик и о многом сожалею. Докторам не нравится то, что я сделал со своей печенью. Рано или поздно я умру. Я сижу здесь и размышляю, насколько иначе могла бы сложиться наша жизнь, если бы я не настаивал на правде, а женился на Кэтрин и сохранил ее тайну. Мэнди выросла бы как моя дочь, у нас с Кэти родились бы собственные дети. Все могло бы обернуться совсем по-другому. Мэнди – последняя крупица былого, единственное, что я в силах спасти.

– Харли, я не знаю, что делать. Она любила мать и не поверит на слово ни тебе, ни мне, ни кому-то еще, если та говорила обратное.

– Я хочу, чтобы ты убедил Мэнди пройти тест на ДНК.

– Что?

– Это докажет, что я не ее отец. Передай, что, если она согласится, я, вне зависимости от результата, уеду из Риверсенда.

Наступает тишина. Предложение Снауча витает в воздухе.

– Харли, ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?

– Нет, приятель. После того как вернулся, ни одной живой душе. Только тебе. Тебе и Байрону Свифту.

– Байрону Свифту?

– Мартин, он был священником.

Оба сидят в тишине. Мартин допивает вино, встает на ноги.

– Ладно, Харли. Я посмотрю, чем могу помочь.

Мартин почти доходит до двери, и вдруг старик, который теперь выглядит не таким уж и стариком, его окликает:

– Будь осторожен. Я знаю, Мэнди красивая. Я знаю, Мэнди умная. Но она еще и дочь своей матери. Не дави, не торопи. Действуй исподволь. Я прождал тридцать лет, подожду еще, если надо.

Глава 15. Самоубийство

Мартин сидит на лавке возле универмага, недоверчиво уставившись на «Эйдж». Пятая страница. Его материал на пятой странице! Даже статья «Геральд сан» на первой, а у них и не статья вовсе, а просто ассорти из протухших фактов и свежих теорий, то есть преподнесенные под видом правды домыслы о том, что немок перед смертью изнасиловали и пытали. Он перечитывает свою работу, ища изъяны, по вине которых ее изгнали на внутренние страницы, и ничего не находит. На заглавной – сборище второсортных историй. Основная статья посвящена мельбурнской недвижимости, далее идет фоторепортаж о телезвезде, бросившей жену и детей, чтобы присоединиться к религиозному культу. Мартину вспоминается разговор с Максом Фуллером. Макс уверял в своем доверии, но он редактор в «Сидней морнинг геральд», а его коллега в «Эйдж» не связан соображениями личной лояльности.

Под ложечкой начинает неприятно посасывать. Что-то не так.

Вернувшись в «Черного пса», он наконец дозванивается редактору.

– А, Мартин. С добрым утром!

– Пятая страница? Что, правда?

– То в «Эйдж». Что с них, бесхребетников, возьмешь. В «Геральд» ты на третьей.

– И это должно меня утешить? Вчера вечером моя история гремела по всем телеканалам и в «Сан» ее дали на главную страницу.

– Не начинай, Мартин. Мне пришлось побороться, чтобы твой материал вообще пустили в номер.

– Что? Но почему, Макс? Что случилось?

– Честно говоря, сам не знаю. Вынужден огорчить: эта история больше не твоя. Тебя решили вернуть в Сидней. Недели, мол, вполне достаточно, а то еще перетрудится. Тебя заменит Дефо, а «Эйдж» посылает собственного репортера, Морти Лэнга.

Эти слова словно удар под дых. Мартин ошеломлен. Перед глазами мелькает картинка: конец карьере, разлетелась вдребезги, как упавший бокал. И следом за ней вторая: вот он за письменным столом в дальнем уголке редакции, сломленный человек. Его охватывает злость.

– Что значит «они»? Почему бы прямо не сказать «мы»? Это ты отбираешь у меня историю, ты посылаешь мне на замену Дефо. По крайней мере, решение точно твое.

– Нет, Мартин, все не так…

– Прекрасно. Значит, дашь им отпор. Скажешь, что эта история моя.

– Мартин, выслушай… я тоже оказался не у дел. Со мной не церемонились, заменяют на другого. Сегодня мой последний день здесь.

Еще один удар под дых.

– Что? Почему?

– Без понятия. Я в редакторском кресле уже семь лет. Большинство протягивает вдвое меньше. Тиражи падают, поступления от рекламы – тоже. Время обновления.

– Не мели чепухи, Макс. Тиражи и рекламные поступления вечно падают. Не позволяй так с собой поступить. У меня не было редактора лучше.

– Спасибо, Мартин. Очень мило с твоей стороны. Только все уже решено. Меня вытурили. Не волнуйся: у меня полный парашют. То же жалование, внештатный обозреватель. Здесь и за границей. Я, можно сказать, рад.

– Черт, Макс! Такая потеря.

– Спасибо. О тебе тоже позаботятся. Начальство понимает, что газета перед тобой в долгу после Газы. К тому же ты один из наших лучших авторов. Подумывают посадить за передовицы и обращаться, если понадобится переписать за кем-то статью, плюс роль наставника. И немного репортажей, если и когда будешь к ним готов. Ты не пропадешь.

После телефонного звонка Мартин сидит у себя в мотеле «Черный пес». Гостиничные номера, можно сказать, стали его жизнью. Отличные номера в отличных отелях: «Пьер» в Нью-Йорке, «Гранд» в Риме, «Американская колония» в Иерусалиме. И дерьмовые номера в дерьмовых отелях: бразильская хибара с земляным полом, бордель в камбоджийском захолустье, совершенно безликая гостиница для бизнесменов, расположенная в Гааге, где он прожил три недели. И теперь здесь, последний гостиничный номер, настоящая собачья конура: шумный кондиционер, лубочная репродукция с изображением эвкалиптов и настолько скверная вода, что у Всемирной организации здравоохранения от нее началась бы истерика. После всего – адреналина, амбиций, слов, миллионов слов – он заканчивает вот этим: номером шесть в мотеле «Черный пес».

Мартин смотрит на свои руки, которые пожимали президенты и правители, пираты и попрошайки. Его руки творили магию на десятках клавиатур, печатая истории, одновременно обыденные и значительные, а теперь скоро опустятся или будут вынуждены шлифовать второсортные слова и мысли или вообще какие-нибудь офисные докладные записки. Заурядные руки, каких много.

Звонит телефон. Нетерпеливый, вечно куда-то спешащий мир, который не имеет ни капли уважения к его горю, напоминает о себе.

– Мартин Скарсден! Привет, старина. Это Дарси Дефо. Ты повсюду. Я и слова в газете получить не могу. Просто хотел сказать…

– Дарси, минутку! – Мартин не вешает трубку, а осторожно кладет ее на кровать и проходит в ванную. Пора принять душ. Он открывает кран, раздевается и встает под сомнительную риверсендскую воду.

Мартина тянет пойти в «Оазис», чтобы облегчить душу, рассказав Мэнди о своих бедах, и обрести утешение. В этом умирающем городке она – его единственный друг: любовница и, хочется надеяться, наперсница. И все же что-то не дает отправиться к ней; он сидит в парке, обдумывая возможные варианты. Из головы не выходит угроза Снауча. Нужно как-то убедить Мэнди пройти анализ на ДНК, иначе старик подаст в суд. В случае ее отказа о репортерской карьере можно забыть, не останется никакой надежды на возвращение. Снауч сотрет его в порошок, а «Геральд» будет стоять в стороне. Газета могла бы снять с себя часть вины, показав, что отобрала у него историю при первых намеках на неточность в репортажах. Демонстрируя честность, она изобразит Мартина недобросовестным репортером, жадным до славы и небрежным с фактами, и покажет, что подвергла его взысканию еще до угрозы судебного преследования. Видимо, по этой причине сюда так быстро и послали на замену Дарси и Монти. Дорогие адвокаты боссов могут не разбираться в журналистике, зато поднаторели в поисках козлов отпущения и выгораживании клиентов.

Надо уговорить Мэнди пройти тест на ДНК, давя на то, что результат не имеет значения, поскольку в любом случае она раз и навсегда избавится от Снауча. Хотя результат, разумеется, важен. Снауч уверен в исходе, иначе зачем бы ему ставить на кон так много? Наверняка он действительно не ее отец. А если так, разве Мэнди не должна знать правду, сколь бы мучительной та ни была? Рассказывать правду… не это ли его журналистский долг, то, чему он посвятил всю свою взрослую жизнь? Продираться сквозь нагромождения жалкой лжи, очернительскую пропаганду пиарщиков и легковесные измышления, чтобы дать публике правду, даже неприятную и болезненную. Разве он сможет жить с чистой совестью, если не расскажет Мэнди о предложении Снауча?

Но если она пройдет тест и невиновность Снауча подтвердится, что тогда? Мать безвозвратно падет в ее глазах, жизнь лишится краеугольного камня. Как там Мэнди говорила? Что Байрон Свифт и ее мать – единственные порядочные люди, которых она знала. Свифт в итоге оказался психопатом-убийцей, и вот теперь Мартин Скарсден скажет ей, что ее мать была патологической лгуньей, женщиной, не только сочинившей небылицу, чтобы защитить свою репутацию, но и попутно разрушившей жизнь мужчины, которому некогда клялась в любви. Вправе ли он так поступать? Пойти в книжный – своеобразный храм, посвященный Кэтрин Блонд, и вывалить все это на Мэнди?

Мартин смотрит на свои руки, скучные, бесполезные руки, и не знает, как поступить.

Не в силах больше сидеть, не в силах больше выносить компанию себя самого, он уходит из парка, однако мысли о Мэнди увязываются следом. Возможно, он окажет ей услугу. Снауч исчезнет, и миф о ее матери вместе с ним. Конечно, вначале будет больно, зато придет свобода… от прошлого и от обязательств по отношению к Риверсенду. Мэнди заберет Лиама и начнет где-нибудь новую жизнь. В конце концов, ей всего двадцать девять. Мартин ей не нужен, Мэнди не захочет иметь с ним дела: пособник Снауча, сорокалетний писака, неудачник на закате карьеры. Но если придерживаться беспощадной честности, может, Мэнди как раз ее оценит?

Что он, Мартин, представлял собой в двадцать девять? Самоуверенный, непробиваемый, красивый разбиватель сердец. Уже старший корреспондент, палочка-выручалочка Макса на случай, если требовалось поехать в горячую точку, прыгнуть с парашютом, соблазнить местных женщин и, написав байку, вернуться в офис героем-победителем. Он жил полной жизнью, жил, как в сказке, и свысока смотрел на тех, кто строит более заурядную карьеру, более серо проводит свои дни. Вне сомнения, он был высокомерным, ни в грош не ставил мнение коллег, этих трудяг и офисных интриганов. Возможно, теперь пришло время расплаты.

Вспоминается Скотти, школьный ровесник, умнейший малый с копной светлых волос и часто мелькавшей улыбкой. Скотти хотел пойти по отцовским стопам и стать дантистом, нахваливал хорошие деньги и безопасность, которые предлагает эта сфера. Мартин к нему тогда относился с презрением на грани жалости. Теперь, приближаясь к сорока одному, он задумывается о Скотти и его судьбе. Конечно, у того сейчас большой дом в зеленом пригороде, красавица-жена, двое детишек, которые учатся в частных школах. Бунгало на пляже, лыжные курорты, внушительный портфель акций и – уже – планы отойти от дел.

Мэнди… такая молодая, такая красивая, такая ранимая. Чем он думал, когда начал с ней спать? Знает ведь, что снова уедет, бросит ее, как обычно. Максов репортер-парашютист на своем последнем задании, появился и исчез, как спецназовец. Ну и засранец!

Все, решено. Нужно собрать пожитки и выписаться из «Черного пса». Не хотелось бы оказаться там, когда приедет Дефо. Но и попрощаться с Мэнди надо. Нехорошо выскальзывать из города, будто вор в ночи. Что ей сказать? Прости, что оказался таким предсказуемым немолодым распутником, и спасибо за секс? Или… ты стала много для меня значить, поехали в Сидней, позволь забрать тебя с Лиамом в квартирку-студию в Сарри-Хиллс?.. Боже, что ей сказать? Что ей сказать насчет Харли Снауча?

Мартин бредет вдоль шоссе, все еще размышляя, что делать, с какого бока лучше подойти к Мэнди, и тут подъезжает Робби Хаус-Джонс. Вместо того чтобы, как водится, припарковаться задом к тротуару, он останавливается параллельно ему и, не глуша двигатель, высовывается из окна.

– Мартин, как хорошо, что я тебя нашел! – Его серьезный баритон не оставляет сомнений в срочности дела.

– Что случилось?

– Херб Уокер покончил с собой.

Мартин застывает на месте, разинув рот.

– Утопился в реке за Беллингтоном.

– Самоубийство? Уверен?

– Он оставил записку. Я сейчас еду туда.

– Можно мне с тобой?

– Нет, Мартин. Поверь, тебе лучше держаться подальше.

– Почему? Что такое?

– В предсмертной записке ты, можно сказать, обвинен в его смерти. Согласно твоей статье, Уокер проигнорировал наводку о телах в запруде. Он утверждает, что всегда исполнял свой долг.

Мартин потрясенно молчит.

Уокер мертв. Обвинил в своей смерти его. Боже! А он-то думал, что хуже некуда. И утро только началось!

– Ладно, Мартин, мне пора. На твоем месте я бы куда-нибудь смылся. Никто теперь не захочет с тобой знаться.

Все еще не приходя в себя, Мартин лишь молча смотрит, как Робби заводит полицейскую машину и едет в сторону Беллингтона.

Вернувшись в мотель, Мартин звонит Беттани Гласс из Сиднея. Та отвечает на вызов жизнерадостным «Беттани» – значит, до нее новость пока не дошла.

– Беттани, это Мартин.

– О, Мартин, мне так жаль! Не верится, что тебя отстранили. Говнюки, и вместо мозгов у них говно! Ты ничем не заслужил критики за наш репортаж.

– Беттани, критики будет еще больше. Тебе, вероятно, тоже достанется.

– Что случилось?

– Херб Уокер, сержант из Беллингтона. Он покончил с собой.

– Что? Как?

– Утопился в Мюррее, неподалеку от Беллингтона. Похоже, Уокер оставил предсмертную записку, мол, мы его своей статьей на это толкнули… когда заявили, что он проигнорировал наводку о телах в запруде.

– В нашей статье были только факты. Уокер никогда их не отрицал.

– Да, но он был не дурак. Наверняка догадался, откуда ветер дует: начальство бросило его на съедение волкам, сделало козлом отпущения. Конец карьере.

– Мы тут ни при чем.

– Не в том дело, Беттани. В своем расследовании мы оставили конкурентов далеко позади. Теперь они получили шанс взять реванш и вцепятся нам в глотку. И на защиту руководства, похоже, рассчитывать не приходится, согласна?

– Твою мать! И что нам теперь делать?

– Ну, перво-наперво надо сказать Максу, или его замене, что нас вот-вот смешают с дерьмом.

– На его место назначили Терри Пресвелл.

– Отлично. Терри настоящая скала. Предупреди ее как можно быстрее. Спроси, кого она хочет приставить к этой истории.

– Терри на совещании.

– Не важно. Выдерни ее оттуда. Она должна знать.

– Ты прав.

– Отзвонись, как только что-нибудь выяснишь. Я в «Черном псе».

– Ну и ну, Мартин. Все настроение испортил.

– Ладно, держись там. Ты не сделала ничего плохого. Просто добыла первоклассный материал, и мы дали его в номер. Держи голову выше, тебе не за что извиняться.

– Спасибо, Мартин. Ты тоже не вешай нос, ладно?

– Конечно. Отзвонись, как что-нибудь узнаешь.

– Обязательно. Удачи!

Проходит сорок пять минут, Мартин за это время так и не пошевелился, и вдруг противный телефонный звонок возвращает его оттуда, где блуждали его мысли.

– Мартин? Это Беттани. Прости, что так с тобой поступаю, но в полдень копы устраивают пресс-конференцию. Беллингтон, у полицейского участка. Дарси сможет туда добраться только к вечеру. Мы хотим, чтобы ты освещал событие. Извини.

– Черт, час от часу не легче. Ладно, помогу, чем смогу. – Мартин старается говорить беззаботно, хотя у самого на душе кошки скребут.

– Молодец! С меня выпивка, как вернешься. И не одна порция.

– Спасибо. Боюсь, мне она понадобится. Я позвоню тебе из Беллингтона.

Мартину вспоминается собственный совет Беттани: «Держи голову выше, тебе не за что извиняться». Очень дельный совет! Пожалуй, выписываться из мотеля рано.

Он решает полностью зарядить телефон и ноутбук. В Беллингтоне есть сотовая связь, по пути мобильник можно будет еще подкормить. Приезжать заранее незачем.

Включив ноутбук, Мартин открывает незавершенный очерк: Риверсенд, год спустя. Пробегает взглядом по тексту и вскоре уже печатает вовсю. История затягивает, поглощает, как это уже бывало множество раз, и личные невзгоды временно отходят на второй план.

По пути к Беллингтону Мартин раздумывает о самоубийстве Уокера, мысленно проигрывая последний разговор с сержантом во дворе полицейского участка в Риверсенде. Уокер был агрессивен и зол, а не подавлен или рассеян. Ничто в его поведении не указывало на то, что он решил покончить с собой. Наоборот, Уокер горел желанием все-таки раскопать, кто же такой Байрон Свифт. Впрочем, это еще ничего не значит. За то время, пока они не виделись, запросто могло что-то произойти. Возможно, руководство наложило на сержанта какое-нибудь дисциплинарное взыскание, понизило в чине или публично отчитало за нерасследованную наводку. Уокер был гордым человеком, единовластным хозяином на своем участке. Что, если он не вынес мысли о неминуемом унижении, пусть даже в умах жителей Беллингтона оно выглядело бы куда менее значительным, чем в его собственном? Кто знает, какие мрачные мысли осаждали сержанта предрассветными часами, когда его разум кружил по темным коридорам, не видя выхода?

Мартина самого нередко преследовали подобные призраки. Сразу после Газы едва удавалось заснуть даже с помощью лекарств. Являлись демоны, и он с ними боролся, но слишком часто чувствовал, что проигрывает и овчинка не стоит выделки. Зря он тогда рассказал о них психотерапевту, потом вся «Геральд» смотрела на него, как на ненормального. Однако он неделями спускался по спирали все ниже, а потом выкарабкивался обратно. Неужели Уокер за считаные часы дошел от непокорности и злости до отчаяния и безнадежности? Возможно ли это? Вероятно, были другие, неизвестные обстоятельства, и Уокер, не видя иного выхода, выбрал самый простой, сделав его еще проще тем, что обвинил «Геральд». Не исключено.

Навстречу проносится машина, и Мартин тут же сосредотачивается на вождении. Плоская земля за окном окрашена в монохромные оттенки цвета кости, выгорела на солнце за годы засухи. Ничто вокруг не движется. Вдоль обочины тянется свежий урожай трупов – сбитое за ночь зверье. Горизонт мерцает в мареве, небо будто вплавилось в нечеткие границы земли. На миг возвращается вольная иллюзия, которой он забавлялся с неделю назад: машина стоит, а движется сама земля, вращаясь под ним со скоростью сто двадцать километров в час.

Встряхнув головой, Мартин усиленно вглядывается вдаль. Внезапно мелькает тревожная мысль: что, если бы к берегу Мюррея прибило его собственное тело? Найди труп какой-нибудь любитель утреннего бега или незадачливый рыбак, предсмертная записка не понадобилась бы: посттравматический стресс после Газы, ряд неточных статей, гнет вины за гибель Уокера, унизительное отстранение от репортерской работы. Коронер не станет думать дважды, а полиция – вообще. Самоубийство. Беттани с Максом на пару соорудят короткий некролог, Дарси помянет цветистой речью, а бедный Робби Хаус-Джонс будет гадать, кто следующий.

Несмотря на зной, по спине Мартина пробегает холодок.

Наконец в зыбкой дали появляются первые полосы зелени. Беллингтон. Какое облегчение покинуть эту голую равнину, чуть ли не радостно, что приехал, и не важно, с чем придется иметь дело.

Возле крепкого здания из красного кирпича, построенного специально под полицейский участок, собрались с десяток репортеров. Съемочные группы, облюбовав места, установили в тени штативы, на земле под солнцем белеют карточки, показывая полиции, куда лучше встать. При виде Мартина обычная добродушная пикировка стихает. Старине Джиму Такери, журналисту из новостного агентства, хватает вежливости на неловкое приветствие, остальные не хотят знаться с Мартином. Репортерша из «Геральд сан», качая головой, дивится его глупости. Дуг Танклтон притворяется, что не замечает, но фото- и видеокамеры без зазрения совести поворачиваются к опальному коллеге. «Держи голову выше, тебе не за что извиняться», – напоминает себе Мартин.

Вскоре появляется полиция: Монтифор, Лучич и Робби. Заметив Мартина позади толпы газетчиков и телевизионщиков, молодой констебль хмурится. Монтифор, шаркая, подходит к своему месту и спрашивает, ведется ли съемка. В этот миг на плечо Мартину опускается рука. Гофинг, агент АСБР. Он кивает с мрачной улыбкой, однако ничего не говорит. Как его понимать? Жест поддержки?

– Доброе утро, дамы и господа! – Под взглядом телекамер Монтифор зажат и формален. – Насколько я понимаю, премьер и министр внутренних дел вскоре проведут в Сиднее пресс-конференцию, поэтому сделаю только краткое заявление. Никаких ответов на вопросы. Буду придерживаться фактов. Сегодня утром приблизительно в шесть часов двадцать минут местный житель заметил нечто, похожее на труп. Произошло это на отмелях реки Мюррей приблизительно в пяти километрах к северо-западу от Беллингтона, то есть ниже по течению. Мы уже можем объявить, что это труп сержанта Герберта Уокера из полиции Нового Южного Уэльса. Никаких свидетельств насильственной смерти не обнаружено.

Сержант Уокер прослужил в полиции Беллингтонского округа больше двадцати лет, и его смерть – большая утрата как для жителей города и окрестностей, так и для всей полиции Нового Южного Уэльса. Герберт Уокер был очень хорошим полицейским и – это не преувеличение – настоящим слугой здешних людей. Мне выпала честь бок о бок работать с ним в последние дни его жизни. Сержант Уокер был профессионалом высокого класса и преданно служил закону, порядку и жителям своего участка.

Тут Монтифор, который до того смотрел прямо в объективы, косится в сторону Мартина.

– Херб Уокер отдавал всего себя, служа землякам во время великой нужды. Грустно, что с ним так поступили. – Полицейский переводит взгляд на камеры. – Спасибо. Пока все. Хорошего всем утра!

На мгновение повисает тишина. Глаза камер провожают полицейских в участок. Но вот снятые со штативов камеры уже уставились в лицо Мартину. Он застигнут врасплох, объективы распахнуты, будто голодные рты, а зычный голос Дуга Танклтона грохочет:

– Мартин Скарсден, как вы восприняли весть о смерти сержанта Херба Уокера?

Одна камера оснащена подсветкой, и Мартин невольно морщится, когда оператор ее включает.

– Я очень сожалею о смерти Уокера. Он был отличным полицейским.

– Вы извинитесь перед его семьей?

– Извиняться? За что?

– Вы травили этого человека, довели его до самоубийства и даже не извинитесь перед его убитой горем вдовой?

– Мне жаль, что он умер. Конечно, извинюсь.

– Вы признаете, что бесчестно себя вели?

Все ясно, думает Мартин. Танклтон уже решил, под каким соусом подаст новость, и будет давить до тех пор, пока не добьется чего-то вроде признания вины. Фиг ему!

– Мы не сделали ничего плохого. В нашем репортаже были только факты. Я не виноват в смерти Херба Уокера.

– Премьер-министр Нового Южного Уэльса говорит, что вы журналист самого скверного толка, моральный калека, готовый продать душу за броский заголовок на первой полосе.

– Что ж, в таком случае зачем вообще брать у меня интервью? Дерьмовый паразит и лицемер!

Эх, зря не сдержался, понятно даже без самодовольной ухмылочки Танклтона. Черт! Вопросы больше не нужны. Танклтон своего добился.

После этого Мартина оставляют в покое. Спустившись к реке, он садится на скамью в тени тополей. Жара такая, что люди предпочитают не покидать дом. И слава богу! Надо позвонить Беттани, он знает, что надо, но не может заставить себя набрать номер. Когда мобильный начинает звонить, избавляя от необходимости проявлять инициативу, это почти облегчение.

– Мартин?

Голос Беттани звучит приглушенно, неуверенно, озабоченно.

– Привет, Беттани!

– Как ты там?

– Лучше не придумаешь.

– Я только что видела съемочный материла из Беллингтона.

– Да, не самый мой удачный ход.

– Похоже, ты называешь Херба Уокера паразитом и лицемером. Скажи мне, что ты этого не делал.

– Что? Откуда ты взяла? Я никогда такого не говорил, наоборот, назвал его отличным полицейским.

– Тогда кто паразит и лицемер?

– Дуг Танклтон, засранец с «Десятого канала».

На том конце провода раздается вздох облегчения и довольно вымученный смешок.

– Что ж, это ты удачно подметил.

– Беттани, держись в сторонке, ладно? Я собираюсь стать жертвенным агнцем. Ни к чему и тебе пропадать. У тебя есть все, что нужно? Цитаты какие-нибудь требуются?

– Не требуются, у меня есть расшифрованная стенограмма из полиции. Никогда еще мой заказ так быстро не выполняли. Но тебе стоило бы послать аудиозапись разговора с Танклтоном, если есть. Мы используем ее для твоей защиты.

– Спасибо, Беттани. Приятно было с тобой работать.

Нажав отбой, Мартин устремляет взгляд на реку. И зачем он согласился на поездку в Беллингтон? Вон, стенограмма уже есть. Зачем «Геральд» понадобилось его присутствие, ведь официально он отстранен? Какого черта? Он пока не готов зачислить себя в переписчики стенограмм.

Снова телефон. На этот раз Макс.

– Черт, Макс! У них что, кишка тонка позвонить мне?

– Похоже, так. Как ты там, сражаешься?

– Сам не знаю. Видел конференцию у дверей участка?

– Ее все видели. «Скай Ньюс» крутит и крутит запись благодаря любезности «Десятого канала». Подозреваю, на самом деле ты не называл того копа паразитом и лицемером.

– Нет, конечно же. Я так охарактеризовал Танклтона, придурка с «Десятого».

– Что ж, наши телевизионные собратья преподносят твои слова иначе. К счастью, Такери из ААП[35] изложил все объективно, и теперь его примеру следуют ребята с Эй-би-си. Решили продемонстрировать свое моральное превосходство, обвинив «Десятый» в раздувании сенсации.

– Значит, у меня еще есть надежда.

– Увы, нет.

– В смысле?

– Собственно, поэтому я звоню. Тебя турнули. Я тут ни при чем, просто посланник. Тебе выплатят компенсацию, с этого момента ты безработный. Извини, Мартин… если бы ты знал, как мне жаль.

На мгновение Мартин теряет дар речи. Снова его обретя, он первым делом пытается утешить давнего товарища и наставника:

– Ну и горстка бесхребетных ублюдков, Макс. Такое не прощают. Я им этого не забуду. И не прощу.

– Спасибо, Мартин, но обо мне волноваться не стоит. Думай лучше о себе. Позвони, как вернешься в Сидней. Выпьем, обсудим варианты. Есть кое-какие идеи.

– Спасибо, Макс. Ты настоящий друг.

– Мартин?

– Да?

– Не делай глупостей, ладно? Не лезь на рожон.

Глава 16. Беглец

Новостной выпуск «Десятого канала» еще хуже, чем ожидал Мартин. Он один в номере мотеля, смотрит в старый телевизор, картинка идет с помехами. Голос диктора тревожен: «Дело об убийстве двух автостопщиц на юго-западе страны получило неприятное развитие. Один из ключевых следователей мертв. Как утверждают, доведен до самоубийства безответственностью газетчиков. С нами Дуг Танклтон с „Десятого канала“ – прямой репортаж из Риверсенда».

Новостной блок открывается фотографиями Херба Уокера, героя-полицейского. Снимки в сепии сменяются под аккомпанемент виолончели. В правом верхнем углу экрана нахально властвует штамп «эксклюзивно». Сочный баритон Дуга источает сожаления и симпатию. «Город, который и без того понес столько потерь, сегодня постигла еще одна – смерть местного героя-полицейского Херба Уокера».

На экране появляется лицо немолодой женщины, судя по титрам, мэра Беллингтона. «Мне мало попадалось столь добрых и трудолюбивых людей, как Херб Уокер. Он был столпом нашей общины».

Ее сменяет Робби Хаус-Джонс: «Да, думаю, в каком-то смысле Херба Уокера можно назвать моим наставником».

Новые кадры, камера постепенно наезжает на Танклтона, который с берега реки Мюррей излагает свой взгляд на события.

«Мы сейчас на месте, где вчера ночью решил свести счеты с жизнью сержант Херб Уокер, который отважно и честно расследовал обстоятельства трагедии в Риверсенде и убийство автостопщиц. Судя по предсмертной записке, он решил покончить с собой потому, что не вынес клеветнических нападок в прессе».

Снова монтажная склейка, на сей раз с заглавными страницами «Геральд» и «Эйдж». Голос за кадром продолжает, теперь в нем звучат не скорбь и симпатия, а праведный гнев.

«На протяжении трех дней „Фэрфакс медиа“ поставляла нам сенсационные и не всегда точные репортажи об обстоятельствах убийства близ Риверсенда. В преступлении обвинялся то один, то другой человек – люди, по словам полиции, явно непричастные. А вчера принадлежащая компании газета бросила Хербу Уокеру обвинение в том, что он почти год замалчивал убийство немок».

Снова новый кадр, на экране премьер-министр. Он стоит позади здания парламента, всем своим видом выражая суровость; по бокам – министр внутренних дел, генпрокурор и начальник полиции штата, каждый из которых, мрачно глядя ему в затылок, кивает в знак глубочайшего одобрения.

«Вы не найдете большего защитника свободы слова, чем я и моя администрация, но в данном случае пресса перешла грань. Хороший человек мертв. И все из-за бесчестного заголовка. Лишь бы продать на несколько газет больше».

Панорамный снимок с пресс-конференции в Беллингтоне и еще один, на котором Танклтон слушает речь – все это под сопровождение его голоса, вновь пронизанного симпатией: «Коллеги Херба Уокера пытаются справиться с потерей и продолжают расследование».

Монтифор: «Херб Уокер отдавал всего себя, служа землякам во время великой нужды. Грустно, что с ним так поступили».

А вот и сам Мартин. Пытается улизнуть, будто вор, моргает, ослепленный подсветками камер.

«А у Мартина Скарсдена, репортера, ответственного за смерть Уокера, ни капли угрызений совести», – наносит завершающий удар Танклтон.

И Мартин: «Дерьмовый паразит и лицемер».

«Из Риверсенда, Дуг Танклтон. Для „Десятого канала“».

И снова диктор, морща лоб от значимости истории: «Мы можем немного утешить скорбящую семью Херба Уокера и добрых граждан Беллингтона: сегодня вечером „Сидней геральд“ публично принесла извинения и немедленно уволила виновного репортера».

Вырубив звук, Мартин потрясенно смотрит в светящийся экран. Обвинен, осужден, приговорен – и все за каких-то две минуты эфирного времени. Повешен, колесован, четвертован.

– Дьявол! – вслух произносит он, почти развеселившись от нелепости ситуации.

И что дальше? Он подумывал взять что-нибудь выпить и перекусить в клубе. Теперь об этом лучше забыть. К Мэнди? Нет, он оказал бы ей плохую услугу. В таком маленьком городке на нее падет тень вины, и последствия могут быть гнусными. Лучше всего выписаться из мотеля и уехать куда-нибудь далеко-далеко. Нанятая машина еще оплачивается со счета компании. Возможно, он двинет в Перт. Или в Дарвин.

Раздается стук в дверь.

Кто? Звучит слишком размеренно, вряд ли там толпа линчевателей с факелами и вилами.

Мартин приоткрывает дверь, на всякий случай подперев ее ногой сзади.

Это Гофинг, агент АСБР. В одной руке у него упаковка из шести бутылочек пива, в другой – шотландский виски.

– Решил, что выпивка будет нелишней.

Мартин пускает его внутрь.

Взгляд Гофинга падает на телевизор, который беззвучно передает остальные новости «Десятого канала».

– Я так понимаю, ты уже видел?

Мартин кивает.

Гофинг приподнимает сначала пиво, потом виски, предлагая Мартину выбор.

– Пиво. Спасибо.

Мартин садится на кровать. Агент занимает единственное кресло. С легким шипением откупорив бутылки, оба молча делают несколько первых глотков.

– Полиция считает смерть Уокера самоубийством; я не уверен, – говорит агент, глядя Мартину в глаза.

От столь внезапного заявления Мартин теряется. Медля с ответом, он взвешивает, что такая версия за собою влечет.

– Почему вы так решили?

– Ну, допустим, подозрительность у меня в крови. Меня смущает место, где нашли тело.

– Что ж, очень надеюсь на вашу правоту.

– Скажи, Мартин, ты считаешь себя виновным в смерти Херба Уокера?

– Нет. – Мартин отвечает без колебаний, несмотря на неожиданность вопроса. – А должен?

– Не обязательно. Что ты чувствуешь?

– Злость. Возмущение тем, как со мной обошлись. Некоторую подавленность. Хоть убей, не пойму, чем такое заслужил.

Мартин, замолкнув, отпивает пива. Холодное, успокаивает. Почему он исповедуется этому человеку, шпиону, поднаторевшему в скрытности и утайках? Потому что приятно облегчить душу. И потому, что больше не с кем поговорить.

– Признаю, мы, скорее всего, ошиблись насчет Байрона Свифта и Харли Снауча, но наши мотивы были чисты, сами знаете. Мы делали все, что могли. Если брать Херба Уокера, то я здесь вообще ни при чем. Моя сиднейская коллега получила эту наводку от своего контакта в полиции. Я сам выяснил из газеты.

– Стыдишься ли ты той статьи?

– Нет. Нет, не сказал бы. Если наши сведения были верны, а они кажутся такими, Уокер мог бы проверить запруду год назад. Почему бы и не опубликовать?

– Потому что он был твоим источником?

– Нет. Быть источником – не значит иметь иммунитет.

– Но вчера в полицейском участке мне показалось, что ты перед ним извинялся.

– Не совсем так. Знай я, что раздобыла Беттани, предупредил бы лично, попытался встать на его сторону, однако против самой публикации не возражал. По крайней мере, я так думаю. Вот, собственно, почему я вчера искал сержанта.

– Я так и понял. Мандалай Блонд и предполагаемое алиби Байрона Свифта.

– Предполагаемое?

– Полицию оно не убедило. Дневник послан на анализ.

– Вот как? А вы сами что думаете?

– Не знаю. В этом деле я агностик.

Гофинг протягивает Мартину вторую бутылочку с пивом. Мартин и не заметил, что первую уже допил. Теперь он откупоривает новую.

– Почему вы здесь, агент Гофинг?

– Просто Джек… и не надо «агента», мы не в Америке.

– Итак, Джек, что привело тебя в Риверсенд?

Гофинг делается чуть ли не грустным.

– Прости, Мартин, у нас здесь не обмен информацией. Я не вправе раскрывать, зачем приехал. Начальство и так уже бесится. Из-за тебя о моем присутствии здесь раструбили по общенациональному телевидению. Я тоже от этого не в восторге.

– Тогда зачем со мной разговариваешь?

– Из-за Херба Уокера. Ты с ним вчера виделся. Он был на тебя зол. Ты и твоя газета облили его грязью. С тобой он скорее бы выдал, что у него на уме, чем в кругу своих коллег-полицейских. Это не та среда, где поощряются проявления эмоциональной слабости.

– Уокер показался мне вполне нормальным. Злой, да, но никакой подавленности или отчаяния.

– Выходит, он смирился?

– Смирился с чем?

– Что его карьере конец – раз уж столько разом свалилось, бороться бесполезно.

– Нет, скорее напротив.

– В смысле?

Вот оно что! Мартин отпивает еще глоток. Надо отдать агенту АСБР должное, ловко подвел к сути. Сотрудничать? Поделиться тем, что известно об Уокере? Почему бы и нет? С работы выгнали. Уокер мертв, и теперь Гофинг, возможно, единственный, кто заинтересован докопаться до правды.

Мартин опять отпивает пива и начинает рассказывать:

– Не то чтобы Уокер казался подавленным, скорее новость о дневнике Мэнди Блонд его заинтриговала. К тому же сержанта переполняла решимость выяснить, почему Байрон Свифт устроил ту кровавую бойню у церкви Святого Иакова.

Лицо Гофинга застыло, взгляд устремлен на Мартина.

– Ты что-нибудь знаешь о направлении его поисков?

Мартин кивает:

– Мне удалось поговорить с одним свидетелем трагедии. Полиция его не допрашивала. Этот человек рассказал, что незадолго до стрельбы Байрон выглядел счастливым и спокойным. Он стоял снаружи, беседовал с несколькими прихожанами, которые приехали раньше. Смеялся и шутил. Даже поговорил с Крейгом Ландерсом, одной из своих жертв, причем явно без затаенной злобы. Затем удалился в церковь, предположительно, чтобы подготовиться к службе, а через пять – десять минут вышел и открыл огонь.

– Продолжай.

– Что же случилось внутри церкви? Как мне кажется, Свифт с кем-то поговорил то ли вживую, то ли по телефону. Херб Уокер пытался выяснить, были в то утро входящие либо исходящие звонки или нет.

– Верно, – кивает Гофинг. – И ничего не выяснил. Мы знаем. Проверяли то же самое. Тем утром из церкви звонил только Робби Хаус-Джонс – Уокеру и вызывал «скорую» из Беллингтона. Что еще у тебя есть?

– Нет, Уокер говорил мне совершенно другое. Вчера в участке он упомянул еще два звонка – один в церковь, один из нее. Перед самой трагедией. Он пытался отследить номера.

Гофинг молчит добрых тридцать секунд, а то и больше. Взгляд устремлен на Мартина, но мысли унеслись куда-то в совершенно другое место.

– Он говорил, какой вызов был первым?

– Нет. Вероятно, Свифт с кем-то связался, а потом перезвонили ему.

– Не исключено. Что-нибудь еще? Уокер говорил что-нибудь еще?

– Нет, к тому времени, если ты не забыл, мы были не в самых теплых отношениях.

– Спасибо, Мартин. Твоя информация и впрямь очень поможет. Очень. Ты еще кому-нибудь рассказывал о тех звонках? Коллегам? Мандалай Блонд?

– Думаешь, звонки важны?

– Вероятно. Когда мы проверяли записи, их не было в телефонной базе.

– Кто-то подчистил записи о звонках?

– Похоже. Такое по меньшей мере странно. Так что, ты говорил кому-нибудь об этих звонках?

– Нет, только тебе.

– Очень хорошо. Пожалуйста, никому не рассказывай, в том числе полиции. Особенно полиции. Раз уж я решил снять с тебя ответственность за смерть Уокера, эти сведения нужно до поры до времени придержать. Понимаешь?

Мартин чувствует прилив сил и надежду.

– Снять с меня ответственность? Думаешь, удастся?

– Не знаю. Не хотелось бы ничего обещать, вдруг не получится. Но информацию о телефонных звонках держи при себе.

– Как скажешь. А что я получу взамен?

– То есть помимо того, что я сниму с тебя обвинения в смерти Уокера? – улыбается Гофинг и тут же принимает серьезный вид. – Есть у меня кое-что. Твоя статья в «Санди Эйдж» – та, о Свифте-человеке без прошлого. Ты с ней попал в яблочко.

– Можешь подтвердить информацию?

– Да, твоя статья точна. Настоящий Байрон Свифт был сиротой из детского дома в Западной Австралии. Он изучал теологию в Пертском универе, но бросил и отправился в Камбоджу. Там работал на благотворительную организацию, что на границе Таиланда и Бирмы оказывала помощь развивающимся странам. Умер пять лет назад от героиновой передозировки. Все, точнее, почти все записи подверглись редакции. Под его именем и стал жить наш Байрон Свифт.

– Ты знаешь, кем Свифт был в действительности?

– Да. – Гофинг замолкает, просчитывая что-то в уме, и наконец говорит: – Наверняка его истинная личность выяснится в ходе следствия. – Он замолкает, словно взвешивая решение, и рассказывает дальше: – Тебе стоило бы попытаться опубликовать это раньше, но знай: ни при каких обстоятельствах не должно упоминаться мое имя или АСБР. Просто ссылайся на достоверный источник или еще как-нибудь.

– Твое предложение оторвано от жизни. Мне больше негде публиковать эту информацию.

– Найдешь что-нибудь.

– Ладно, рассказывай. Даю слово, что не раскрою, откуда об этом узнал.

– На самом деле его звали Джулианом Флинтом. Он был беглецом.

– Беглецом? Я думал, он бывший солдат.

– Так и есть. Снайпер-спецназовец. В Ираке и Афганистане. По всем отзывам, великолепный солдат: прирожденный лидер, бесстрашный и харизматичный. По крайней мере, пока не попался талибам. Восемь месяцев в плену, пытки, скверное обращение, унижения. Позднее, уже как освободился, он прошел все психологические тесты и был признан годным к службе. Большая ошибка. Огромнейшая. Казалось, с ним все хорошо, никаких отклонений, никакого следа травмы. И вдруг однажды, почти год спустя, во время перестрелки в лагере моджахедов он сорвался. Две женщины с детьми, безоружные, вышли с поднятыми руками сдаваться. Общим счетом пять человек. Он хладнокровно завалил всех. Армия посадила его под замок ждать трибунала. Одни требовали судить его за убийство, другие – защищали, ссылаясь на неясность боевой обстановки. Те, кто разрешил ему вернуться на линию фронта, просто хотели, чтобы он исчез. И он исчез: сбежал из-под охраны. Был отдан ордер на его арест за военные преступления. Докладывали, что он перебрался в Ирак, работает личным телохранителем. Когда власти стали его искать, им сказали, что он убит из засады. Все вздохнули свободнее, дело было закрыто. Однако, как мы теперь знаем, он не погиб, а в какой-то момент приехал сюда по чужому паспорту. Стал Байроном Свифтом.

– Как такое возможно?

– И впрямь… как?

– Так ты сюда дело Байрона Свифта расследовать приехал?

– Об этом, Мартин, я говорить не уполномочен. Проведешь связи уже сам. Но история Джулиана Флинта… как думаешь, сумеешь сделать ее достоянием общественности?

– Думаю, да. Неплохая история.

– Неплохая? Ты хоть понял, что я тебе рассказал? Он был австралийским солдатом и разыскивался за военные преступления. Ты работал на Ближнем Востоке и в курсе, что это значит. Слышал о нем когда-нибудь?

– Нет.

– Как думаешь, почему?

– Не знаю. Ты мне скажи.

– Для начала армия не хочет огласки, в частности потому, что послала его обратно в бой вместо того, чтобы лечить. Они обрадовались, когда о нем позабыли. Далее, существуют таможни и пограничный контроль. Как, черт возьми, он вернулся в страну? И не забывай про полицию. Наш священник застрелил пятерых, а они так и не удосужились выяснить, кто он такой? Да ну? Никто не хочет, чтобы публика знала. Теперь понимаешь значимость того, что я рассказал?

– На что ты намекаешь, Джек? Хочешь сказать, существует некий большой заговор?

– Если бы. Скорее неразбериха и желание защитить собственную шкуру, все переводят стрелки и хотят быть чистенькими.

– Значит, публиковать?

– Да, публикуй. Посмотрим, может, кто и высунется из норы.

Между ними пробегает улыбка и, похоже, что-то еще, своего рода понимание.

– Виски будешь? – спрашивает Гофинг.

Мартин только что допил второе пиво.

– Черт, а почему бы и нет?

Он находит в ванной пару грязных стаканов и пытается их отмыть – без особого успеха, только еще и хлоркой стали вонять. Вернувшись в комнату, Мартин передает стаканы Гофингу. Тот уже откупорил бутылку и наливает в них по добрых сто грамм. Оба чокаются.

«Интересно, насколько важен этот жест?» – думает Мартин.

Плюхнувшись на кровать, он смакует напиток, отдающий нотками торфа и дыма. Давненько не доводилось пить виски.

– Мартин, я действительно больше ничего не могу рассказать о своем задании, ты уж извини, зато расскажу о полицейском расследовании.

– Почему?

– Мне кажется, я перед тобой в долгу.

– Хорошо. Я весь обратился в слух.

– Смерть Уокера выглядит как хрестоматийное самоубийство. Сегодня утром в Мюррее нашли тело. Скорее всего, умер он около полуночи. Утонул. Набил камнями карманы и спрыгнул с моста за пределами Беллингтона, чтобы не помешали. В машине осталась записка. Для полиции предсмертная записка всегда решающий довод.

– И о чем в ней говорилось? – Мартин отхлебывает виски.

Многовато хватил, обожгло небо.

– Все коротко и просто: «Я всегда выполнял свой долг и не сделал ничего плохого. СМИ лгут. Репутация для меня в этой жизни все».

– И больше ничего?

– Ничего.

– Твою мать.

Снова тишина. По телевизору водят хоровод какие-то хиппи-сектанты.

– Так почему ты не веришь в самоубийство? – спрашивает Мартин.

– Как я уже говорил, подозрительность у меня в крови.

Молча выпив, они заводят разговор на общие темы. Позднее переключают телевизор на канал Эй-би-си, чтобы посмотреть семичасовые новости. На первом месте – политика, на втором – культура, на третьем – Мартин, бронзовая медаль. Подача материала значительно мягче и уравновешенней, чем у Танклтона. И куда больше соответствует действительности. Столкновение между Мартином и Дугом показано с другой, не столь узколобой точки зрения.

«…вы журналист самого скверного толка, моральный калека, готовый продать душу за броский заголовок на первой странице», – говорит Танклтон.

«Что ж, в таком случае зачем вообще брать у меня интервью? Дерьмовый паразит и лицемер!» – отвечает Мартин.

Словно перепалка двух школьников, а Эй-би-си – беспристрастно и в моральном отношении выше обоих. Но по крайней мере ясно, что «паразитом» был назван репортер с «Десятого канала», а не покойный полицейский. «Скажи спасибо за то, что есть» – еще один афоризм Макса.

После Мартин вырубает телевизор, и они с Гофингом болтают о спорте, политике и всех тех мелочах, которые заполняют пустоты в разговоре, если остальное слишком неприятно, чтобы произносить вслух.

Позднее, уже на закате, когда дневная жара начинает спадать, они выходят наружу, и Гофинг курит. Мартин подумывает попросить у него сигаретку. В какой-то момент агент АСБР исчезает, и Мартин остается сам по себе, лишь бутылка, кровавая луна и сияющий мазок Млечного Пути составляют ему компанию.

Виски действует на Мартина, как и положено крепкому алкоголю, и он проваливается в забытье, едва коснувшись головой подушки. А позднее, ранними предутренними часами, мечется без сна, думая и думая об одном и том же. Мозг еще как в тумане, не в силах четко сформулировать мысли, но те уже гложут Мартина, рисуя поводы для тревог, реальные и воображаемые. Не то чтобы воображение так уж требовалось. Фрагменты дня, всплывая из памяти, лишают покоя. Три точки зрения на ссору с Танклтоном: «Десятый канал», Эй-би-си, собственная – и все неприглядные. Сцена прокручивается снова и снова, напоминая телетрансляцию, в которой защитник передает мяч вратарю и забивает гол в свои ворота. Различный угол съемки, прокрутка медленная и быстрая, графический показ, и всегда один и тот же итог: бедняга понуро плетется к павильону, а подавший мяч, ликуя, стукается кулаками с товарищами по команде. Разговор с Гофингом тоже поставлен на повтор, в уме воссоздается кончина Херба Уокера, и слова предсмертной записки гулко отдаются в мозгу, сменяясь образом Джулиана Флинта, стреляющего в женщин и детей на земле Афганистана.

На исходе ночи, когда рассвет заявляет о себе, пробиваясь сквозь тонкие занавески, и обещание головной боли становится мучительной реальностью, беспокойный разум, отфильтровав события суматошного дня, выдает простую фразу: «В полиции не уверены. Дневник послан на анализ». Мэнди Блонд, зачем?

Мартин добирается до «Оазиса» в семь, задолго до открытия, и стучится в заднюю дверь. Ничего. Затем снова и снова. Наконец, минут через пять, изнутри доносятся шаги. Еще примерно через минуту Мэнди приотворяет дверь:

– Ты?

– Я.

– Черт, Мартин, ребенок спит.

– Можно войти?

Она выглядит сердитой, но дверь открывает, пуская его внутрь.

– Божечки, ну и видок у тебя!

– Я и чувствую себя соответственно. Напился вчера вечером виски, а он не пошел впрок.

– Ну-ну.

На Мэнди тонкий шелковый халатик поверх футболки и шортов. Волосы растрепанные, глаза моргают со сна, но, благословленная волшебной палочкой юности, она все равно выглядит красавицей.

Внезапно Мартин ощущает груз собственных лет, всю прелесть туго набитого картофельного мешка. Картофельный мешок с перегаром – вот он кто.

– Кофе? – спрашивает Мэнди.

– Ты моя спасительница.

– На тебя смотреть больно.

Она ставит вариться кофе и присоединяется к Мартину за кухонным столом.

– Ну и что за срочная нужда заставила тебя ломиться к девушке ни свет ни заря?

– Слышала, что со мной случилось?

– Ты об увольнении?

– Да.

– Не понимаю, при чем здесь ты. Этот полицейский сам себя убил, а не ты его. Вышибай себе люди мозги каждый раз, когда газеты печатают что-то не то, половина кабинета министров давно была бы на том свете.

Мартин невольно улыбается. Когда весь мир ополчился против тебя, приятно иметь хоть кого-то на своей стороне. Затем он вспоминает ультиматум Снауча, и улыбка гаснет.

– Так ты поэтому сюда пришел? Сказать, что тебя уволили? Нужно поплакаться кому-то в жилетку?

– Нет. Я пришел потому, что беспокоился о тебе.

– Обо мне?

– Да. Мэнди, ты сказала полиции, что Байрон Свифт был с тобой той ночью, когда похитили автостопщиц.

– Верно.

– Думаешь, они тебе поверили?

– А ты поверил?

– Да, – говорит Мартин. И тут же понимает, что врет. За ночь слова агента АСБР успели отравить разум, став благодатной почвой для семян сомнения. И хочется верить Мэнди, только получается плохо.

– Приятно знать, что хоть кто-то принимает мои слова за чистую монету, – говорит она. – И нет, вряд ли полиция мне поверила.

– А почему нет? Знаешь?

– Потому что копы – лишенные воображения лентяи. Повесь смерть тех немок на Байрона – и дело закрыто, убийца в сутане забрал еще парочку невинных жизней. Не надо никого арестовывать, не надо никого судить. Все довольные расходятся по домам. Включая психопата, который где-то потирает руки, радуясь, что вышел сухим из воды. А может, и планирует следующий подвиг.

– Мэнди, скажи… твой дневник подлинный? Ты случайно ничего там не приукрасила?

Мэнди молча смотрит на Мартина, зеленые глаза холодны, как ледышки.

– Свифт действительно был здесь той ночью? До утра? С тобой?

Она отвечает не сразу, ее голос – почти шепот, обжигающий, как суховей.

– Так, ублюдок, вон отсюда. Вон, и никогда больше не возвращайся!

Глава 17. Обвиняемая

Риверсенд пустынен. На улицах ни души, полная неподвижность. Мартин сверяется с часами: двадцать минут восьмого. Жалкая тень ночной прохлады уже развеялась, и мысль о скорой жаре гнетет почти так же, как и неизбежность встречи с реальностью. Краски рассвета поблекли под напором солнца, осталась лишь выбеленная летняя голубизна. Если какая-то облачность и есть, ее попросту не видно.

Мартин садится на скамью в тени магазинных навесов, бросая вызов городу самим фактом своего существования. Все, отсюда он не сдвинется, пока не убедится, что Риверсенд не вымер. Пусть проедет мимо машина или ребенок на велосипеде, или пройдет пешеход. Однако город лишь смотрит в ответ: кто кого. Ни бездомной собаки, ни птицы, ни ящерки, что поприветствовала в день приезда. Ничего. Наконец в вышине появляется серебряная вспышка, за которой по светящемуся голубому куполу тянется тающий облачный шлейф – самолет держит путь из Канберры или Сиднея в Аделаиду или Перт. Но городок все так же невозмутим, не уступает в гляделках ни на йоту.

Мартин размышляет, что его держит в этой выжженной пустыне. Нет ни работы, ни цели. Настроил против себя Мэнди Блонд, единственную, с кем сблизился. Правда, Джек Гофинг из АСБР ищет дружбы, и еще юный Робби Хаус-Джонс, осажденный такой сворой демонов, что хватило бы на весь городок, и Джейми Ландерс с Дедулей Харрисом – один молод, другой стар, и оба в трауре. Еще Фрэн Ландерс, после спасения сына она чувствует себя должницей, хотя предпочла бы, чтобы спаситель сгинул без следа, и Харли Снауч, требующий помощи в примирении с Мэнди. Примиришь их, как же! Все эти люди знакомы, но по большому счету чужие. Могут быть союзниками либо врагами, однако никто не разделит тягот, нет. Ни в этом городке, ни в этой жизни. Ни товарищей, ни друзей.

Мартин смотрит на свои руки: одна вяло и бесцельно лежит на подлокотнике скамейки, другая – на самой скамейке. Не напряженные, готовые в любую минуту к действию, а словно выключенные пультом дистанционного управления, в режиме ожидания новых инструкций. Он всегда был одиночкой, медленно сближался с людьми, неохотно заводил знакомства, избегал привязанностей – может, очень зря, и с ним что-то не так? Конечно, есть Макс, наставник и настоящий союзник, а то даже и друг. Макс разглядел в нем потенциал, сделал своим разъездным репортером, сначала посылая на задания вне столицы, а потом и за рубеж. Что именно увидел в нем Макс? Не только хорошего журналиста и хорошего писателя, но и автономную единицу, того, кто не нуждается в обычной поддержке окружающих и не хочет ее; репортера, который счастливей и продуктивней всего вдали от знакомых и готов десантироваться с парашютом в любые ситуации, заводить знакомства и вербовать осведомителей, а после того как работа закончена, уезжать без колебаний. Мартин безупречно подходил для этой роли. По крайней мере, так думал Макс, и сам он тоже. А теперь уже не уверен.

Наконец из Беллингтона на восток с грохотом проезжает грузовик, пробиваясь к цивилизации без остановок, едва оказав Риверсенду любезность снижением скорости. Вот он уже за Т-образным перекрестком наверху Хей-роуд. Довольно.

Мартин встает. Голова тяжелая, в желудке мутит от вчерашних питейных подвигов. Как ни мало ему известно, одно он знает точно: когда жара станет беспощадной, на открытом месте лучше не оказываться. Мелькает мысль купить воды и аспирина в универмаге; увы, тот пока заперт.

Перейдя дорогу, Мартин направляется к винному салуну. Возможно, Снауч там, отсыпается после собственных возлияний.

Однако в винном салуне безжизненно: отпечатки ног в пыли, засохшее вино на дне сколотых стаканов, пустая бутылка рядом со скомканным бумажным пакетом. Снауч мог уйти как пять минут назад, так и в воскресенье вечером, либо в промежутке. Кто его знает?

Мартин проходит вперед, к заколоченному окну, возле которого сумрак пронизан уличным светом. Здесь кресло. Он садится и через щель в ставнях смотрит через дорогу на «Оазис». Как часто Снауч шпионил отсюда за бывшей невестой и ее дочерью? Какие воспоминания оживали в нем, какие надежды он лелеял в сердце? Охватывал ли его трепет волнения, когда мать Мэнди выходила в конце дня, чтобы занести внутрь рекламный стенд. Вскидывала ли она взгляд, смотрела ли через дорогу, давала ли понять, что видит своего преследователя в его логове? И что происходило после того, как она исчезала внутри, дверь закрывалась на ночь и огни гасли? Наверное, именно тогда он возвращался за столик и искал утешения на дне бутылки, разговаривал с воображаемыми собеседниками, объяснял свои мотивы умершим ветеранам?

Мартин отходит от окна и садится за столик, где в последний раз беседовал со Снаучем. Мысли сворачивают к Мандалай Блонд, та сейчас в запертом книжном и недоступна точно так же, как в свое время для Снауча ее мать. Мэнди красивая, красивая до муки. Это даже не обсуждается. И умная, смышленая, независимая. А еще молодая и мятущаяся, хлебнула бед куда больше, чем заслуживает. С другой стороны, метания – удел молодых, старики попросту жалки. Поживешь, и острота ощущений уйдет: ум станет рациональнее, сердце откажется от борьбы, душа смирится. С возрастом все дряхлеют, как снаружи, так и внутри. Отклик на те или иные события становится инстинктивным, человек коснеет. Застарелые обиды, шоры на глазах, самооправдания. Начинаешь принимать все как должное. Когда мы молоды и честны, это волнует нас намного больше. Возможно, Кэтрин Блонд говорила дело, настоятельно советуя дочери разобраться с личными демонами прежде, чем исполнится тридцать.

При мысли о женщине, запертой за дверью книжного, Мартин чувствует укол вины. Подступают угрызения совести. Мэнди… зачата либо потому, что ее отец изнасиловал мать, либо потому, что та ему изменила. Выросла, нося позорное клеймо обвинений в изнасиловании, страдала от пренебрежения местных, единственной защитой от которых была непокорная Кэтрин Блонд, ведущая свою собственную молчаливую войну. В конце концов Мэнди бежала из Риверсенда, но так и не сумела сбежать из него по-настоящему и, растранжирив юность в Мельбурне, вернулась в городок ухаживать за больной матерью. И оказалась здесь добычей Байрона Свифта с его внешностью, харизмой и эгоистичными нуждами. Байрон Свифт проскальзывал к ней под одеяло и между ног, давал утешение и сбегал, получив ровно то, что хотел. Убийца из Афганистана, притворявшийся кем-то другим. Затем он погиб от пули, по сути покончил с собой, заставив бедного Робби Хаус-Джонса жить с грузом вины. А беременную любовницу бросил. Оставил совсем одну растить малютку-сына и ухаживать за умирающей матерью. И все же Мэнди до сих пор любит Свифта. Любит достаточно сильно, чтобы защищать в полицейском участке через год после смерти – глупое и бесполезное проявление верности, как ни крути. А что потом? Он, Мартин Скарсден, очередной вор в ночи, достойный кандидат на членство в клубе одиноких горемык, собирающихся в винном салуне. Что он ей дал? Немного компании, немного печали. Немного человеческого тепла в одинокие риверсендские ночи.

Взяв один из пустых стаканов, Мартин рассеянно подносит его к губам и, спохватившись, ставит обратно. Глупо… хотя чего стыдиться – ни свидетелей, ни даже призраков. При мысли о себе губы кривит саркастическая усмешка, в которой нет юмора и очень мало сочувствия.

Байрон, черт бы его побрал, Свифт! Священник с руками по локоть в крови, военный преступник, осеменитель одиноких женщин Риверайны – Фрэн Ландерс, Мэнди Блонд и только Богу известно, скольких еще в Беллингтоне, скольких до него. Экий захолустный Распутин!

Мэнди знает, что он застрелил у церкви пятерых. Зачем идти в полицию с дневником, чтобы очистить Свифта от обвинений в убийстве немок? Может, она считает это преступление более гнусным? А кровавую бойню у церкви Святого Иакова – чем-то вроде спонтанного эмоционального взрыва, тогда как похищение и возможное изнасилование немок – зло, умышленное и садистское? Что Мэнди защищает? Репутацию бывшего любовника или собственную пошатнувшуюся веру в него? А может, наследие, завещанное сыну, чтобы однажды, когда ему откроется правда, тот думал о своем отце чуточку лучше, чем она о своем? Боже!

Мартин оглядывается. Голова трещит, неплохо бы сейчас найти в этом пыльном сумраке непочатую бутылку.

Так что насчет аллегорической истории… той, в которой Мэнди забеременела после случайного секса в Мельбурне? Ясно как день: она не хотела говорить журналисту о своей любовной связи с убийцей. Ни ей самой, ни тем паче ее сыну не нужно грязи с газетных страниц. Зачем обрекать Лиама на то же детство, что у нее самой?.. Отпрыск скандала, вроде бы так она выразилась. Но зачем ей вообще понадобилось что-то рассказывать? Захотела исподволь выяснить, кем был Байрон Свифт на самом деле? Нарочно водила за нос, желая разузнать прошлое священника? Что Мэнди ищет? Некое оправдание для Свифта, который сделал ей ребенка и бросил, хладнокровно застрелил пятерых, оставил их сыну клеймо отцовского позора?

Сразу вспоминаются Уокер с его открытием о том, что священник был человеком без прошлого, собственная статья на страницах воскресных газет, откровения Гофинга о военных преступлениях Флинта. Не в этом ли все дело? Мэнди любила Байрона Свифта, однако не знала, кому именно подарила любовь? Захотела ради себя и сына выяснить истинную личность возлюбленного, его прошлое? Что ж, теперь известно, кем был Свифт, его позорная подноготная с военными преступлениями. Но стоит ли рассказывать Мэнди? И станет ли она слушать? Между тем Харли Снауч твердо уверен, что генетический тест восстановит его честь в глазах Мэнди, выставив мать мстительной лгуньей. Как вообще поднимать с Мэнди такие темы? Только выгонит и не захочет больше разговаривать.

В желудке муторно, голова гудит. Мартин понимает, что вот-вот потеряет Мэнди, и шанса на примирение почти нет – только не после того, как он с утра пораньше заявится к ней с обвинениями и вывалит информацию, которую носит с собой, точно тикающую бомбу. Где-нибудь, когда-нибудь он опубликует откровения Гофинга и расскажет миру, что на самом деле Свифт был Джулианом Флинтом, военным преступником, после чего, считай, умрет для Мэнди. И останется в сомнениях на ее счет. Брошенные Гофингом семена дали всходы: дневник Мэнди – подлинный или новая попытка манипуляции? Фальшивка, очередная аллегорическая история? Мартин сидит в винном салуне, погруженный в думы. Неужели его жизнь свелась к дурацкой телевикторине – что выберешь: деньги или вариант ответа, репортаж или девушку?

Внезапно комната озаряется. Луч пробивается в салун и рассеивает сумрак, заставляя плясать пылинки. Солнце едва вынырнуло из-за магазинов на той стороне улицы и заливает светом Хей-роуд, но еще не проникает под навес салуна.

Подойдя к щели в досках, Мартин меняет угол обзора, чтобы в глаза не било солнце. Без толку: «Оазис» исчез в стерильно-ярком рассвете. Проблеск красного, звук мотора – это Фрэн Ландерс возвращается из поездки в Беллингтон, везет молоко, хлеб и болотный горошек. И газеты. Жизнь на Марсе все же есть.

Фрэн не склонна к общению. Суетясь в магазине, она ограничивается вымученными любезностями, и Мартин, купив газеты, воду, кофе с молоком и льдом, слойку из Беллингтона и дешевое обезболивающее, выходит и усаживается на лавку перед магазином.

Потягивая кофе со льдом, он хмуро листает свежие газеты. Из «Эйдж» его изгнали, все следы его существования уничтожены, заретушированы. Современный Троцкий, да и только. Статья о местных событиях – на третьей странице, под ней значится «Дарси Дефо из Беллингтона», а внизу, будто запоздалая мысль, стоит: «С участием Беттани Гласс». Репортаж под заголовком «Речной город оплакивает утрату полицейского» типичен для Дефо: прекрасный слог, несмотря на краткость. Обстоятельства смерти Херба Уокера упомянуты только вскользь, никакой связи с убийством туристок, ни слова о Мартине Скарсдене, Дуге Танклтоне и тому подобном. Скорее это панегирик отличному человеку, трудная работа в отчаянные времена. Дефо изложил события, не излагая их вообще. Начальство будет довольно. История с убийством немок стала для газеты минным полем, и теперь, когда здесь Дефо, «Фэрфакс медиа» в надежных руках. Чего-чего, а одного у соперника не отнимешь: никогда не теряет объективности.

Мартин вздыхает. Пора убираться из города. Расправившись с кофе, он запивает водой таблетки, и тут из-за угла банка выныривает Робби Хаус-Джонс в компании Лучича, сиднейского копа из убойного отдела. Шаг уверенный, явно идут из полицейского участка. Вот пересекли улицу, движутся прямо навстречу, молча. Сердце вдруг пускается вскачь: неужели арестуют? За что?

Те и впрямь подходят, однако не для ареста.

– Доброе утро, Мартин, – здоровается Робби.

Лучич смотрит на Мартина с презрением, даже не кивнул.

– Доброе утро, Робби. Что случилось?

– Ничего, что касалось бы вас, – говорит Лучич.

Он остается возле Мартина, а Робби входит в магазин. Через минуты две констебль возвращается вместе с Фрэн Ландерс. Вид у нее встревоженный.

– Мартин, – говорит она, заметив его на скамье, – ты не мог бы оказать мне услугу? Присмотришь за магазином? Я на пару минут.

– Конечно, – отвечает Мартин.

Все равно больше нечем заняться.

Вскоре троица исчезает за углом отеля, направляясь не к полицейскому участку, а прочь от него. Мартин ждет на лавке у двери. Когда подъезжает фермер на видавшем виды пикапе, проходит за ним в магазин. Мужчина приобретает кило бекона, батон, два литра молока и табак в кисете. Касса заперта, и Мартин кладет деньги рядом. Продажа происходит почти без слов, лишь покупатель бурчит, называя марку табака. Потом садится в пикап и уезжает обратно.

Выйдя следом, Мартин видит, как из магазина в соседнем квартале появляются Робби и Лучич. Еще один приступ страха: это книжный. Так и есть, пока они ждут, к ним присоединяется Мэнди и, перейдя улицу, все трое заворачивают за угол перед зданием бывшего городского совета и скрываются за банком, двигаясь к полицейскому участку. Никто из них не смотрит на Мартина.

Он по-прежнему сидит под магазином, и тут с детской коляской возвращается Фрэн. Лиам беззаботно сосет бутылочку.

– Фрэн, что происходит?

– Полиция забрала Мэнди на допрос. Сказали, на несколько часов. Я присматриваю за Лиамом.

– Зачем ее опять допрашивать?

– Не знаю, Мартин.

– Как она?

– Вроде нормально. Смирившаяся, пожалуй, словно ждала.

– Ясно.

Мартин колеблется. С одной стороны, покинуть город – очевидный выбор. Но это невозможно: он в ответе за Мэнди. Спал с ней, сообщил о ее дневнике Уокеру, отплатил ей за привязанность тем, что, считай, обвинил в пособничестве убийце. И что теперь? Просто уехать, умыть руки? Оставить выпутываться в одиночку? Казнь от Дуга Танклтона в шестичасовом выпуске новостей, ловкая статейка-стилет от Дарси Дефо. Пускай станет козлом отпущения на радость публике, Монтифору и копам?

Дойдя до угла, Мартин смотрит на полицейский участок. Как и следовало ожидать, толпа телеоператоров и фотографов уже на месте, а еще и девяти нет. Либо былые коллеги, демонстрируя похвальное рвение, проделали сорокаминутный путь из Беллингтона и заблаговременно заняли позиции, либо от копов поступил сигнал, что подозреваемую сопроводят под взглядами камер в участок и обратно – пусть уважаемая австралийская публика знает: полиция делает успехи.

Сегодняшнее, несомненно, станет отличной летней историей в лучших традициях Линди Чемберлен-Крейтон и Шапелл Корби[36]. Пьянящая смесь религии, секса и убийства. Да еще и роковая красотка на поживу камерам, как только просочится новость о дневнике Мэнди. Но главное, пожалуй, ощущение тайны. Почему Байрон Свифт открыл огонь? Кто на самом деле убил молодых туристок? Действительно ли девушек сначала изнасиловали и пытали, как намекают газетчики-конкуренты? По всей Австралии, на пикниках и в барах, в кафе и закусочных, парикмахерских и такси, все кому не лень примутся выдвигать собственные скороспелые теории о том, что случилось и кто виноват. Для «вопросов в прямом эфире» настанет великий день, Интернет породит дурацкие шутки вперемешку с теориями заговора, и во многих будет фигурировать он, Мартин Скарсден. И все же грех жаловаться: сам же и постарался, чтобы эта история попала на первые полосы и стала достоянием нации. Тошнотворная мысль, даже приходится сесть. Все, больше никакого виски.

Вернувшись к мотелю, Мартин чувствует себя еще хуже. Снаружи припаркован грузовик со спутниковой тарелкой на крыше. Телевизионщики вот-вот начнут круглосуточную трансляцию в прямом эфире. А раз тут одна вещательная компания, другие не отстанут. Твою мать! И ничего с этим не сделаешь.

Мартин идет к себе, размышляя о грядущей новостной буре, и вдруг из двери приемной высовывается уже знакомая администраторша.

– Мистер Скарсден? Можно вас на минутку?

К тому времени как Мартин заходит в приемную, женщина возвращается на рабочее место.

Она сделала стрижку и покрасилась под брюнетку, посеченные блондинистые кончики и мышино-серые корни сменил равномерный цвет – беллингтонский шик.

– Простите, мистер Скардсен, позвонил ваш работодатель. Бывший работодатель. С сегодняшнего дня ваша кредитка заблокирована. Ваша комната переходит другому джентльмену. Некому мистеру…

– Дефо.

– Так вот как это произносится. Мистер Дефо. Он с вами?

– Нет.

– Понятно. Не важно, если выселитесь, я подготовлю номер для него.

– Слушайте… простите, забыл, как вас зовут…

– Фелисити Кирби. «Черный пес» принадлежит мне и Джино, это мой муж.

– Ладно, миссис Кирби, я еще не виделся с мистером Дефо, но что-то мне подсказывает: он здесь не останется. Большинство наших коллег поселились в Беллингтоне. Похоже, им нравится там у реки.

– Только потому, что у нас все занято, мистер Скардсден.

– Вы, несомненно, правы, миссис Кирби. И все же мистер Дефо, скорее всего, предпочтет Беллингтон, разве что пентхаус предложите.

– Это шутка?

– Увы, да, миссис Кирби.

– Вот как? Забавный вы человек. А теперь верните ключ, и мы все от души посмеемся.

– Знаете что, миссис Кирби? Возможно, нам удастся прийти к более взаимовыгодному соглашению.

– Выкладывай, дорогуша. Не тяни резину.

– Я оставляю номер себе и плачу собственной кредиткой.

– Понятно. А как на это посмотрит тот, другой? Я обещала, что придержу комнату для него.

– Поверьте, у него более утонченные вкусы.

– Похоже, он неприятный тип, мистер Скарсден.

– Вы сами его так назвали, не я.

– Тогда ладно. Платите за неделю вперед, а потом поденно.

– За неделю вперед? Но я уже здесь целую неделю.

– Новая кредитка, новый счет.

Мартин пожимает плечами и уже готов на это подписаться, когда замечает, что оплата выросла на тридцать долларов за ночь.

– Что, миссис Кирби, в Риверсенде началась инфляция?

– Загляните в учебник по экономике, мистер Скарсден. Спрос превышает предложение. Плюс разгар школьных каникул.

Мартин предъявляет ей кредитку и начинает заполнять новую регистрационную форму.

– О, чуть не забыла. Вчера… нет, точнее, позавчера вечером звонил ваш редактор.

– Спасибо. Скорее всего, теперь это не важно.

– Он оставил сообщение. – Порывшись в столе, администраторша протягивает Мартину листок. Там записан номер телефона, стационарный. – Ваш редактор сказал, это новый номер.

Вот те на! Бедный Макс. Даже номер телефона не позволили сохранить.

Мартин с улыбкой передает ей заполненный бланк.

– Отличная прическа, миссис Кирби!

– Что ж, мистер Скарсден, спасибо на добром слове.

В комнате Мартина поджидает нерешительность, сгребает его сразу за дверью в охапку и бросает на неприбранную постель. Неужели он только что действительно подписался на еще одну неделю в этой адской дыре? И главное: что теперь? Он до сих пор здесь потому, что не хочет бросать Мандалай Блонд на произвол судьбы. С другой стороны, он окажет ей плохую услугу, если станет лагерем у входа в полицейский участок, тем самым подкинув нового зерна на мельницу неуемной прессы. Более того, с сегодняшнего утра Мэнди его на дух не переносит.

Интересно, что ей нужно, какие у нее цели? Она переспала с ним, верно, только всего раз, так что вряд ли по нему сохнет. Почему тем вечером Мэнди отвела его к себе? Из благодарности, что Снауч выжил? Из благодарности, что он, Мартин, тоже избежал смерти? Из вины, что манипулировала? Или от одиночества? Или от скуки? Или просто решила разделить всеобщее приподнятое настроение? На мужчин она явно не охотилась, тут сомнений нет. Мэнди захотела покинуть город со Свифтом, только узнав, что беременна, а до этого спокойно делилась им с Фрэн, хоть и уверяет в своей любви к нему. О самом Мартине она ничего такого даже близко не говорила. И вряд ли скажет, особенно после его клеветнических статей и гадких намеков. Как там Мэнди выразилась? «Вон, и никогда больше не возвращайся».

Мартин смотрит на свои руки. До чего же жалкие! Ведь это он жаждет эмоциональной близости, а не Мэнди. Это ему нужно ей помочь, потому что сама она его помощи не попросит.

Так что делать? Вернуться в универмаг и ждать там вместе с Фрэн и Лиамом? Из полиции Мэнди первым делом отправится туда. Это шанс поговорить, предложить помощь, попрощаться по-человечески и свалить с чистой совестью. Но что-то удерживает. Не хочется торчать под универмагом часами напролет, как зеленый мальчишка. Не с такой головной болью и не на такой жаре. Стоило бы не сохнуть по недоступной молодой женщине, а подумать о будущем, решить, что делать с жизнью, с работой, как-никак «Геральд», обрубив канат, отправила его в свободное плавание. Открыто ли ему еще журналистское будущее в индустрии, которая сужается, переживая собственную финансовую засуху? Нет бы сесть за телефон и найти того, кто согласится опубликовать материал о Джулиане Флинте. Вот записка с новым номером Макса. Возможно, бывший редактор кого-то предложит?

Мартин звонит, однако на том конце линии никто не отвечает. «Набранный вами номер больше не существует», – говорит автоответчик.

Супер!

Он вынимает мобильник. Из-за отсутствия сотовой связи в Риверсенде тот по сути превратился всего лишь в электронную картотеку. Отыскав мобильный номер Макса, Мартин набирает его с телефона в отеле.

– Алло, Макс Фуллер слушает.

– Макс, это Мартин.

– Мартин, дружище. Ты где?

– Все еще в Риверсенде. Решил кое-что закончить.

– Ясно. Могу я чем-то помочь?

– Ты звонил мне вчера в мотель? Оставлял номер своего телефона?

– Не я, бездельник. А что это был за номер?

Мартин называет.

– Вот те раз! Это даже не в Сиднее, а там, где ты. У тебя сейчас похожий номер, первые четыре цифры одинаковые.

Мартин смотрит на прикроватный столик. И точно: вон меню из закусочной Томми с номером телефона. Первые четыре цифры совпадают. Что-то не так.

– Макс, я идиот. Прости, что потревожил. Меня переклинило.

– Мартин, у тебя там все хорошо?

– Лучше некуда. Вернусь в Сидней, звякну.

– Гляди не забудь.

Мартин еще долго, оторопев, смотрит на трубку. Может, Фелисити Кирби ошиблась? Кто бы мог ему звонить из Риверсенда или окрестностей, притворяясь Максом? Чья-то попытка замести следы? И зачем оставлять отключенный номер? Разве что… Офигеть! Уокер! Это номер из церкви Святого Иакова.

Мартин еще смотрит на телефонную трубку, как вдруг раздается стук в дверь. Испугавшись, он не знает, что ответить.

В дверь снова стучат.

– Мартин? Ты здесь?

Джек Гофинг.

Мартин открывает, впуская агента АСБР.

– Дерьмово выглядишь, – вместо приветствия говорит он. – Приятно видеть, что не один я чувствую себя этим утром неважно.

Впрочем, по лицу агента и не скажешь, что он страдает от каких-то последствий вчерашнего. Глаза ясные и проницательные, как всегда.

Мартин садится на кровать. Гофинг закрывает дверь и остается на ногах. От него тянет табачным дымом.

– В курсе, что случилось?

– Нет. А в чем дело?

– Ты вообще как?

– Не очень, я с бодуна. Все благодаря тебе.

– Мандалай Блонд арестовали. Ей предъявлено обвинение.

– Какое?

– Попытка помешать следствию.

– Из-за дневника, что ли?

– Да.

– Твою мать! – Мартин замолкает. – Черт знает, зачем ей вообще понадобилось это затевать.

– Соображения есть?

– У меня? Нет. А у тебя?

– У меня тоже.

– Так что с дневником не так? – спрашивает Мартин. – Сфальсифицирован?

– Не уверен. Ты ведь понимаешь, что этот разговор ни в коем случае не под запись?

– Как я уже говорил, твое требование оторвано от жизни. Мне по-прежнему негде публиковаться.

– Просто не хочу, чтобы ты отфутболил это своим собратьям. Так что никаких наводок для Дарси Дефо.

– Даю слово.

– Отлично. Что ж, насколько я понимаю, основная проблема с дневником не в том, что в него добавлено, хотя по меньшей мере одна запись сделана после трагедии. Проблема в том, что в нем отсутствуют некоторые страницы. Мэнди Блонд их вырвала.

– Вероятно, просто попытка защитить личную жизнь.

– Если так, она не знает копов. Теперь полиция набросится на нее, будто голодная собака на косточку. Ты представить себе не можешь, как на них давят, требуя предъявить хоть какой-то результат. А твоя приятельница сама подносит себя на блюдечке.

– Но это же глупо. Если Мэнди причастна к убийствам, зачем ей добровольно показывать дневник? Ее же раньше не подозревали.

– Насколько я знаю, нет.

– Так что им придется попотеть, чтобы доказать свои обвинения.

– Я бы не был в этом настолько уверен. Связь с убийством они не докажут, по крайней мере без улик. Однако обвинить ее в попытке помешать правосудию было умно. Дневник содержит детали о поступках главного подозреваемого, Байрона Свифта, в тот промежуток времени, когда пропали немки, а также накануне стрельбы у церкви Святого Иакова. Так что твоя приятельница, возможно, уничтожила жизненно важные улики. Она глубоко в дерьме.

– Твою мать! И что теперь?

– Собственно, поэтому я тебя и разыскивал. Мэнди Блонд просит освободить ее под залог, говорит, что некому присматривать за ребенком. Копы упираются. Ее планируют отвезти в Беллингтон, где она предстанет перед мировым судьей.

– В Беллингтоне есть суд?

– Не совсем. Если нужно, приглашают одного малого из Дениликуина.

– Почему бы не пригласить его сюда?

– Хочешь мою версию? Потому что все газетчики обосновались в Беллингтоне.

– Черт! Ты, верно, шутишь?

– Нисколько.

– Зачем ты мне все это рассказал?

– Подумал, вдруг ты решишь поехать к Мэнди. Ей может понадобиться моральная поддержка.

– От меня?

– От кого угодно.

До чего длинный и странный караван устремился из Риверсенда к Беллингтону через прожаренную равнину: в этом конвое смешались опасения и страхи, честолюбивые помыслы и отчаяние, каждой машиной движет своя цель, каждая везет свои эмоции. Во главе – полиция: Робби Хаус-Джонс на внедорожнике Херба Уокера, Морри Монтифор и Гофинг на арендованной легковушке, Мандалай Блонд с Иваном Лучичем на броско размалеванном патрульном автомобиле. Далее – СМИ: 3AW[37] на расфуфыренном грузовике даже более кричащих цветов, чем у патрульных; горстка белых машин из проката; несколько личных авто; телесети на трейлерах и джипах. Колонна выдерживает ровно сто десять километров в час, полиция следит, чтобы скоростное ограничение неукоснительно соблюдалось. Не осмеливаясь ехать ни быстрее, ни медленнее, журналисты следуют сзади безупречно ровным строем, ремни безопасности пристегнуты, желание обойти друг друга замаскировано одинаковой скоростью – и все они мчат к Беллингону, реке и следующему эпизоду драмы, завладевшей вниманием страны. На полпути через равнину конвой проносится мимо грохочущего грузовика со спутниковой тарелкой на крыше, не замедляется, почти не уступает дорогу, не волнуется о встречном трафике; каждый водитель, по очереди объезжая тарелку, прилежно мигает поворотными огнями.

Мартин в машине, замыкающей колонну. Больше не в авангарде истории, а в тормозном вагоне, не в заголовке, а в сноске. Вдавить бы педаль газа до упора, перешагнуть границы дозволенного, промчаться на арендованной легковушке мимо бывших коллег и полиции в последнем жесте неповиновения, помигать копам аварийной сигнализацией, бросая вызов. Увы, на это просто нет сил, так что приходится мириться со своим незавидным местом в хвосте. Интересно, почему Джек Гофинг разыскал его дважды за сутки, хотя весь остальной мир не желает с ним знаться? Явно ради сведений, чтобы обработать источник и выудить факты. Как он там говорил? «У нас здесь не обмен информацией». По сути, он самый и есть: Гофинг рассказал, что Байрон Свифт в действительности Джулиан Флинт, бывший солдат и военный преступник. А еще агент АСБР добровольно сообщил о том, что в дневнике Мэнди не хватает страниц и, возможно, добавлена пара строк. И высказал свое мнение о мотивах полиции. Зачем? Не затем же, чтобы Мартин опубликовал! Мандалай Блонд? Хм, в этом что-то есть. Гофинг уже знает, что ее связывали со Свифтом близкие отношения, и рассчитывает через него, Мартина, втереться к ней в доверие. Ну-ну. Гофинг и Снауч оба видят в нем посредника с Мэнди. А она, скорее всего, разговаривать теперь с ним не захочет.

Может, стоит сказать Гофингу о телефонном номере? Риверсендском номере. Вдруг есть какой-нибудь сайт, где можно узнать, кому тот принадлежал? Не исключено, что Беттани сумеет помочь. Или просто довериться Гофингу? У этого человека есть возможность выяснить владельца, узнать, кому Свифт звонил из церкви Святого Иакова перед кровавой бойней. Но поделится ли Гофинг тем, что разузнает? Впрочем, выбирать не приходится. Если Гофинг сумеет сдвинуть одно из двух расследований с мертвой точки, это сбережет Мэнди много нервов. Либо выявятся улики, которые позволят преследовать ее в уголовном порядке. Боже!

От этих перетасовок головная боль Мартина вспыхивает с новой силой, и он вздыхает с облегчением, увидев на горизонте зеленые сады Беллингтона. В конвое, будто при цепной реакции, один за другим начинают вспыхивать красным тормозные огни: водители, все законопослушные граждане, сбрасывают скорость до положенных шестидесяти километров в час. К тому времени, как Мартин въезжает на главную улицу, в его уме созревает решение рассказать Гофингу о телефонном номере.

Слушание об освобождении под залог проходит за закрытыми дверьми. Судья забаррикадировался в полицейском участке и приказал не пропускать прессу. И вот журналисты ждут, переполняясь предвкушением и домыслами. «Полиция арестовала местную жительницу, Мандалай Блонд», – нетерпеливо докладывают они в микрофоны, серьезно понизив голос. Роковая женщина, говорят одни, Бонни и Клайд, говорят другие, преступление века, говорят третьи. Вскоре о ней болтают уже все. Дуг Танклтон авторитетно грохочет в глаз телекамеры, подогревая старые факты и высасывая из пальца новые. История вот-вот прокатится по Австралии, как цунами: полиция добилась успехов, мы ждем новостей, что бы вы ни делали, оставайтесь с нами, не пропустите сенсационный материал, не переключайтесь, вернемся после перерыва. И все же, когда Мартин входит в полицейский участок, толпа, несмотря на возбуждение, мгновенно затихает и снова с пылом принимается за свое, но жужжит теперь о «Мартине Скарсдене, дискредитированном экс-журналисте» – фраза разносится по толпе и на всю нацию.

Сегодня Мартин не удостаивается привилегий, и его просят подождать снаружи вместе с остальными. Подчинившись, он возвращается на сцену вчерашней катастрофы. Бывшие коллеги либо потрясены, либо смущены его присутствием. Либо и то, и другое. Такери смятенно качает головой, но из вежливости здоровается и выражает сочувствие. Журналист с Эй-би-си требует интервью, напоминая, что его канал вчера выступил в защиту Мартина. Мартин отказывается. Дуг Танклтон, временно закончив вещать в прямом эфире, упорно отводит взгляд, хотя его кинооператор нахально снимает каждое движение Мартина.

– Мартин, – раздается низкий, самодовольный голос. Дарси Дефо. – Вот уж не ожидал тебя здесь увидеть. Как ты? Держишься?

– Добро пожаловать в цирк, Дарси. У меня все не так уж плохо. Что говорит полиция?

– Почти ничего. Арестовали владелицу книжного магазина. Судя по всему, та знала священника Байрона Свифта.

– Да.

– Твой приятель Танклтон набирает рейтинги. По его словам, полиция подозревает, что эта женщина и священник вместе убили немок.

– Слушай, Дарси, лучше не пиши этого. Я серьезно. Подожди, что скажет полиция.

– Значит, тебе известно другое?

– Ну, известно, сильно сказано. Просто я вышел с этой историей за рамки дозволенного, и глянь, в какое дерьмо угодил. Даже я бы не стал такое писать. Еще не время.

Дарси переваривает информацию, и тут из полицейского участка выходит худой, чуть небритый мужчина в сером костюме.

– АСБР, – облетает толпу шепот.

Заметив Мартина, Гофинг подзывает его к себе. Оба заходят в полицейский участок, причем взгляды камер буквально буравят спину Мартина.

– Надеюсь, твои карманы набиты деньгами, – говорит Гофинг.

– Зачем тебе?

– Возможно, придется внести залог.

Мировой судья восседает за внушительным столом. Лицо у него багровое, вид несколько взъерошенный и отнюдь не счастливый. Как и у всех остальных. Монтифор смотрит на судью волком, Лучич взглядом пытается прожечь в Робби Хаус-Джонсе дырку, а тот прячет глаза от обоих сиднейских детективов. Мэнди сидит в белой рубашке, синих джинсах и наручниках и кажется очень маленькой. Заметив Мартина, она улыбается, в глазах вспыхивает надежда. Его сердце пускается вскачь. Может, простила за утренние обвинения?

– Мартин Скарсден? – Глаза судьи налиты кровью, дыхание отдает алкоголем.

– Точно.

– Мне сообщили, что вы готовы поручиться за мисс Мандалай Блонд. Это верно?

– Да, ваша честь.

Судья фыркает и со вздохом качает головой.

– Я всего лишь мировой судья, мистер Скарсден. Не «ваша честь». – И завершает фразу отрыжкой. – Извините.

Мартин кивает. Никто не смеется, никто не улыбается. Судья пьян, но вокруг каменные лица.

Судья продолжает довольно ровным голосом, хотя его жесты чересчур экспрессивны:

– Ясно. Передо мной, мистер Скарсден, дилемма. Дилемма. И тут требуется мудрость Соломона. С одной стороны, инспектор Монти против освобождения под залог и утверждает, что обвинение слишком серьезно. С другой стороны, юный констебль говорит, что мисс Блонд одна воспитывает ребенка в возрасте до года. Я не ошибся?

– Нет, сэр.

– Отлично. Страдали когда-нибудь от подагры?

– Нет, сэр.

– Отлично. Постарайтесь ее избежать, если удастся.

Еще одна отрыжка. Лица полицейских непрошибаемо серьезны, хотя Монтифор прикрыл глаза.

– Итак, вот что я предлагаю, – продолжает судья. – Мандалай Блонд выйдет под залог, если вы внесете, скажем, пятнадцать тысяч долларов. Да, звучит неплохо. Пятнадцать тысяч. Сможете получить такую сумму? И готовы ли вы стать поручителем?

При взгляде на Мэнди все сомнения Мартина развеиваются. Ее лицо обращено к нему и выражает тревогу о Лиаме. Разве можно ей отказать?

– Хорошо, сэр. Я посещу беллингтонское отделение своего банка.

– Отлично. Вот условия. Мисс Блонд, вы должны ежедневно до двенадцати отмечаться в полиции Риверсенда. Вы не вправе удаляться от города более чем на пять километров. Для этого надо будет заблаговременно уведомить полицию и получить ее разрешение. И дайте подумать… вы не вправе обсуждать вопросы, связанные с обвинением, с мистером Скарсденом и другими газетчиками. Тем не менее я советую вам обсудить их с адвокатом. Эти условия останутся в силе до предварительного слушания, либо пока с вас не снимут обвинения, либо пока я не вынесу другое решение. Либо пока не случится что-то еще. Понятно?

– Да, сэр, – тихо отвечает Мэнди.

– Мистер Скарсден, меня тревожит, что обвиняемую передают на попечение репортера. Честно говоря, я не очень высокого мнения о вас. Как бы то ни было, вы не должны обсуждать с Мандалай Блонд ее обвинение и дневник. И вы не должны писать репортажи по вопросам, связанным с обвинением. Ясно?

Мартин от неожиданности моргает. Ему затыкают рот. Однако еще один взгляд на Мэнди решает все.

– Согласен.

– Не передумали насчет залога?

– Нет.

– Отлично. Мисс Блонд до возвращения в Риверсенд останется под стражей. Мистер Скарсден, пожалуйста, возьмите в банке чек и отправляйтесь в полицейский участок Риверсенда. И еще…

– Да, сэр?

– По возможности избегайте жирной еды. Она источник всех зол. А теперь всем хорошего дня.

На этих словах у судьи вырывается очередная отрыжка – внушительнее, громче и дольше предыдущих.

Глава 18. Освобожденная под залог

Караван утратил свою упорядоченность, и Мартин возвращается в Риверсенд, не имея в поле зрения ни одной машины. Впрочем, он не один, в попутчики напросился Джек Гофинг, следователь из АСБР. Оба молчат, уйдя в собственные мысли. Мартин заехал в банк за чеком. Тот – в кармане рубашки, одновременно легковесный, как перышко, и тяжелый от обязательств. Мартин знает, что где-то впереди Мэнди Блонд, ради которой он взял деньги, пересекает равнину на заднем сиденье патрульного автомобиля – все еще в наручниках, все еще пленница. Монтифор и Лучич также едут впереди, планируя следующий шаг. Интересно, думает Мартин, Робби Хаус-Джонс тоже часть этого маленького конвоя или проложил дистанцию между собой и сиднейским начальством?

Пусть Мартин и тянется в хвосте за полицией, зато опередил бывших коллег. Те пока в Беллингтоне, еще заняты репортажами. Легко представить, что там сейчас творится: Дуг Танклтон безостановочно говорит в глаз объектива, и фургон со спутниковой тарелкой передает его наблюдения на всю Австралию; репортеры с радио взахлеб описывают, как Мэнди Блонд под бурю фотовспышек покинула полицейский участок; газетчики, вовсю используя блага полноценного беллингтонского Интернета, отсылают материал. Здесь и честные новостные репортажи о скудных фактах, и красочные статьи о драматичных событиях дня, и личные мнения со смелыми теориями о том, как все это понимать. Однако, назависимо от стиля подачи и типа СМИ, в центре всех без исключения репортажей, притягивая интерес нации, – один и тот же, с небольшими вариациями, образ – по-неземному красивая молодая мать с поразительными зелеными глазами, закованная в наручники. Вскоре журналисты закончат и тоже устремятся через цифровую пустыню в Риверсенд, чтобы доложить о новой главе городской саги, этой истории об убийстве, религии и запретной любви – истории, что внезапно заняла главное место в летних новостях и теперь вращается вокруг фотогеничной пары: покойного Байрона Свифта и Мандалай Блонд, обвиненной в попытке помешать правосудию. На полпути к Риверсенду мимо Мартина проносится первый газетчик, выжимая из двигателя по меньшей мере сто шестьдесят километров в час: какой-то фотограф, что быстро отослал снимки прямо у полицейского участка и теперь нещадно гонит машину из проката, чтобы обойти конкурентов и занять выгодную позицию, с которой снимет следующий эпизод. Машина уносится вдаль, дрожит и искривляется в мареве и наконец исчезает полностью.

Мартин пытается сосредоточиться на вождении, однако сосредотачиваться почти не на чем: дорога ровная, прямая и пустая – асфальтированная полоса, что, словно линия долготы на карте, рассекает пополам спокойный, равнодушный ландшафт.

«Во что я ввязался?» – спрашивает себя Мартин. Пятнадцать тысяч долларов – немалая сумма для журналиста, особенно если ему заткнули рот, запретив освещать самую громкую историю в Австралии. Но не в деньгах дело: вряд ли Мэнди сбежит из-под залога, и все же ее дальнейшие поступки – тайна, покрытая мраком. Как и поступки в прошлом. Он пришел ей на помощь, как подлинный рыцарь. Или нет? Может, им двигала не галантность, а жажда примирения? Или эгоистичные интересы? Мэнди окажется перед ним в долгу и, несомненно, простит, снова станет разговаривать. Это позволит разобраться с делом Харли Снауча, уговорить ее на тест ДНК и избежать иска за клевету, которым пригрозил старик. Попытка одурачить самого себя – не это ли истинный мотив? Так или иначе, в умах общественности они теперь неразрывно связаны. На Мэнди бирка уже повешена: она теперь «Мандалай Блонд, подозреваемая», точно так же как он «Мартин Скарсден, дискредитированный экс-журналист». И он застрял здесь, застрял в Риверсенде, их судьбы связаны… да еще и пятнадцать тысяч долларов. К тому же мировой судья запретил писать хоть слово о ней, ее дневнике и обвинении. Чем все это закончится, одному Богу известно, но первый шаг ясен: нужно вызволить Мэнди и помириться. Память подсовывает образ: Мэнди стоит посреди кухни, одетая только в свободную футболку, и протягивает ему кофе.

Мартин качает головой, отгоняя воспоминание.

Его взгляд устремляется к горизонту, дрожащему и нечеткому в свете беспощадного солнца. Казалось бы, оно должно изгнать все тени, однако лишь размыло границы мира так, что небо неотличимо от земли и само существование горизонта вызывает сомнения. Кто убил автостопщиц? Почему обезумел Байрон Свифт? О чем говорилось на страницах, вырванных Мэнди из дневника?

За окном блеклый пейзаж, вдали тает дорога, немилосердно печет солнце.

– Мартин, мне нужна твоя помощь, – внезапно нарушает тишину Джек Гофинг.

– Я уже догадался.

– Я хочу поговорить с Мандалай Блонд с глазу на глаз, без полиции.

– Так вот почему ты меня обхаживаешь? Чтобы добраться до нее?

– Честно говоря, по большей части да.

Мартина смешит искренность ответа.

– Ясно. Дай-ка подумать. А мне что с этого?

– Вероятно, ничего. Но для нее наш разговор может многое значить. Никак не пойму: зачем ей было отдавать дневник и подставляться? Не исключено, что я сумею снять обвинение.

– Как и адвокат.

– Ты отказываешься помогать?

– Да нет, конечно. Но скажи, как ты узнал, что Свифт на самом деле был Флинтом? И что ты здесь делаешь?

Гофинг отмалчивается. Для него такое поведение характерно. Вечно медлит с ответом, словно обдумывая последствия. Наконец он все же его дает. Голос звучит серьезно.

– Так и быть, поделюсь чем могу. Это не для прессы. Пока не время. Не исключено, что оно вообще не настанет.

– Как скажешь.

Гоффиг замолкает, в очередной раз взвешивая варианты, после чего со вздохом сдается.

– Все началось больше года назад. Разведывательная операция, в смысле. Подробности тебе ни к чему. По ходу дела всплыли два слова… мы даже не знали, имена или названия: одно – Свифт, второе – Риверсенд. И то, и другое нам ничего не говорило. Затем в штаб-квартиру АСБР явился Харли Снауч и разоблачил Байрона Свифта, опознал в нем Джулиана Флинта.

Мартин поворачивается к Гофингу и недоверчиво смотрит на него, причем так долго, что машина едва не выезжает на обочину прямой, как линейка, дороги.

– Повтори еще раз.

– Ты не ослышался. Именно Снауч сообщил нам, кто на самом деле Свифт.

– Все равно не понимаю. Как такое вообще возможно?

– Снауч приехал в Канберру год назад и ко всем, кто соглашался слушать, приставал с историей о том, что священник в его городке – какой-то самозванец-снайпер. Понятное дело, никто не воспринимал его всерьез. Ни копы, ни газетчики, ни мы. Никто. В конце концов он дошел до меня, и то лишь потому, что упомянул те два слова, Свифта и Риверсенд. Скажу честно: я посчитал, что он фантазер и тут просто совпадение, но проверить был обязан. Снауч говорил на удивление убедительно, и все звучало очень правдоподобно. Старик сказал, что Свифт любит пострелять, что он бывший военный. Что у него есть шрам, похожий на пулевой, и армейские татуировки.

Я выслушал его, а потом отправил домой, однако на всякий случай попросил аналитика проверить имя. И вуаля! Она нашла сведения о смерти Байрона Свифта в Камбодже. Наконец хоть какой-то прогресс. Я снова обратился к Снаучу, благо он все еще был в Канберре. Показал ему альбомы с фотографиями бывших бойцов спецназа. Он тут же опознал Джулиана Флинта. Это имя мне ничего не говорило, но как только попало в систему, пошли тревожные звоночки. Флинт обвинялся в военных преступлениях, сбежал из-под стражи и, видимо, убивал, пока скрывался в Ираке.

– Ну и ну! Так почему вы его не арестовали? Свифта, то есть.

– Не успели. Пятница, конец рабочего дня. В воскресенье утром собрали экстренное совещание, привлекли разных специалистов. И прямо во время него пришла новость: Свифт застрелил людей возле церкви и погиб от пули местного констебля. Мы опоздали.

– Вот невезуха. А Снауч еще был в Канберре?

– Да. Так что с убийством туристок он вне подозрений. Снауч провел в Канберре целую неделю, разговаривал с полицией, с нами. Алиби лучше не придумаешь.

– Мне он сообщил, что был в Мельбурне. Лежал в больнице с пневмонией.

– Вот как? Очень убедительно.

– Ну а вам он что говорил? Почему так стремился разоблачить Флинта?

– Сказал, что беспокоится о падчерице.

– Мэнди?

– Точно. Старик не хотел, чтобы она водилась с этим малым. Подозревал, что Свифт не тот, за кого себя выдает, и тревожился за нее.

Мартин раздумывает. Безусловно, некая доля правды тут есть.

– А как насчет самого Снауча? Вы его проверили?

– Да, несколько загадочный человек. Много времени провел за границей, но ничего такого.

– Выяснили, откуда у него на руках отметины? Выглядят как тюремные татуировки.

– Нет, тут у нас ничего. Снауч не сидел в тюрьме, однозначно.

– Так что никакого изнасилования и сексуальных домогательств?

– Нет, мы бы такое не пропустили.

Снова повисает тишина, оба уходят в себя, а за окном все так же стелется равнина.

«Снауч с самого начала знал, что Свифт – это Флинт, но мне предпочел не рассказывать, – размышляет Мартин. – Спрашивается, почему? Ведь старик хотел принизить Свифта в глазах Мэнди. Не раздумывая, повторил обвинения в педофилии, так почему бы не открыть правду о Флинте? Потому что Гофинг поймет, откуда у меня информация, и придет за ним? Или дело в том, как восприняла бы это Мэнди? Узнай она, что Снауч сдал Свифта еще до смерти последнего, могла счесть старика ответственным за кровавую бойню, и на любых надеждах на примирение пришлось бы поставить крест. Так? Что у Снауча на уме?»

– Послушай, Джек, перед самой смертью Байрон Свифт сказал Робби Хаус-Джонсу, что Харли Снауч все знает. Может, Свифту как-то стало известно, что Снауч про него пронюхал?

– Вот это меня и беспокоит. А руководство АСБР – еще больше. Ничего конкретного, только неотступное подозрение, что произошла утечка. Как-то же Свифт выяснил, что Снауч его опознал. Мы относимся к таким подозрениям очень серьезно.

– Это могло подтолкнуть его к убийствам.

– Верно. Слушай, Мартин, тебе пока нельзя об этом писать. Подожди. Когда время придет, если оно придет вообще, информация вся твоя. Эксклюзив. Даю слово.

Мартин лишь улыбается: слово отъявленного лжеца.

– Спасибо, Джек… кстати, у меня кое-что для тебя есть.

– Что?

Мартин рассказывает агенту АСБР о таинственном номере телефона, полученном от владелицы «Черного пса», и своих подозрениях, что его оставил Херб Уокер, притворившись его редактором. Возможно, с этого номера Свифт и позвонил из Сент-Джеймса за несколько минут до стрельбы.

– Записка у тебя при себе?

– В пиджаке. Подержи руль.

Гофинг берется за руль правой рукой. Нога Мартина по-прежнему на педали газа, машина продолжает нестись вперед. Повернувшись к заднему сиденью, Мартин вынимает из пиджака листок с номером от Фелисити Кирби и, вручив его Гофингу, возвращается к управлению машиной. Вдали уже вырисовываются верхушки риверсендских зернохранилищ, парящие в мареве над равниной.

– Можешь узнать, кому принадлежит номер? – спрашивает Мартин.

– Конечно, проще простого.

Сбросив скорость, Мартин проезжает заброшенную автозаправку и «Черного пса» и, свернув на Хей-роуд, направляется прямиком в полицейский участок. Перед входом только один фотограф, тот самый маньяк, что обогнал их на пути из Беллингтона. Щелкнув пару кадров, он весело машет Мартину. Если к тому времени, как Мартин с Мэнди выйдут из участка, этот фотограф так и останется здесь единственным, у него появится даже больший повод для веселья: денежный снимок будет его и только его.

Внутри участка почти никаких признаков жизни, лишь приглушенные голоса где-то сзади. Мартин нажимает звонок на стойке, и Лучич, напарник Монтифора, высовывает голову из дверного проема.

– Прости, приятель. Мы не можем отпустить ее под залог. Для этого нам нужен констебль. Не знаю, правда, хватит ли у него храбрости здесь появиться. – Злорадно улыбнувшись, Лучич исчезает прежде, чем Мартин успевает ответить.

Сочувственно пожав плечами, Гофинг с телефонным номером уходит к своей машине. Мартин плюхается на скамью, где два дня назад ожидал Херба Уокера. Все как и тогда. Те же буклеты на тех же местах в том же держателе: призыв вступать в добровольческую дружину, правила пожарной безопасности, инструкция, как получить водительские права. Словно мир не двинулся дальше, а обречен нарезать круги. Риверсенд, как злой двойник Бригадуна[38], существует вне основного потока времени. Ничего не меняется. Даже собственные нестареющие руки.

Входит Робби Хаус-Джонс.

– Привет, Мартин!

– Привет, Робби!

– Вносишь залог за Мэнди?

– Верно.

– Я на минутку. Посмотрю, что можно сделать.

Молодой полицейский с совершенно невозмутимым видом исчезает в конце участка.

Возвращается он только через час. С ним Мэнди и симпатичная молодая женщина-констебль из Беллингтона, уже виденная здесь два дня назад. Час в ожидании сразу оказывается позабыт от лучезарной улыбки, с которой Мэнди благодарно смотрит на своего спасителя из-за стойки.

– Прости, Мартин, надо было кое-что уладить, – объясняет Робби. – Вам обоим придется подписать несколько бланков, в основном обязательства соблюдать условия судьи. Мартин, у тебя есть деньги?

Мартин передает чек. Робби расписывается на квитанции. Все документы оформлены, и женщина-полицейский – ее зовут Гриви – наконец снимает наручники.

– Ты свободна.

Прежде чем выйти из-за стойки, Мэнди берет Робби за руку и, приподнявшись на цыпочки, по-сестрински целует его в щеку.

– Спасибо, Робби, что похлопотал за меня. Я этого не забуду.

Робби, чуть покраснев, кивает, серьезное лицо смягчается.

– Готова? – спрашивает Мартин.

Мэнди Блонд тоже кивает, и они рука об руку выходят в метель фотовспышек и бурю репортерских криков. Денежный снимок, все верно, но отнюдь не эксклюзив.

Фотографы и кинооператоры следуют за ними с назойливостью комаров – мимо банка, мимо бронзового солдата, что несет вечную стражу, мимо закрытой пивной. Мартин с Мэнди едва ли обменялись хоть словом. В этом безумном бегстве среди роя камер Мартин не способен думать ни о чем, кроме банальностей. Только возле универмага газетчики и телевидение оставляют их в покое, насытившись изображениями «основной подозреваемой» и «дискредитированного экс-журналиста». В универмаге за прилавком – никого.

– Фрэн? – кричит Мэнди. – Фрэн? Ты здесь?

Мартин следует за Мэнди по проходам к подсобке, где владелица, скорее всего, нянчит малыша Лиама.

– Фрэн?

Появляется Фрэн Ландерс. На ней резиновые перчатки, шапочка для душа и фартук. Похоже, что-то убирала.

– Мэнди? – Она выглядит удивленной. – Слава богу, ты вышла. Все хорошо?

– Пришла забрать Лиама. Где он?

– Джейми отвез его назад в «Оазис». Сказал, что ты вернулась.

– О! Здорово. Спасибо. Значит, увижусь с ним там.

– Когда это было? – спрашивает Мартин.

– Час назад или около того, – говорит Фрэн. – Джейми увидел, как возвращаются полицейские машины. Мы услышали по радио, что тебя отпускают под залог.

– Хорошо. Как он? – спрашивает Мэнди.

– Лиам? Прекрасно. Твой малыш такой игривый!

– Еще раз спасибо, Фрэн. Я перед тобой в долгу.

Мэнди и Мартин шагают к книжному магазину. Мэнди не терпится воссоединиться с Лиамом. Решив, что Джейми уже в доме, они подходят к зданию сзади, закоулками.

– Знаешь, Мэнди, – прерывает молчание Мартин, – судья запретил мне писать на эту тему, но очень хотелось бы знать, в чем дело.

– Конечно, Мартин, – отвечает она с естественной и невинной улыбкой. – Я расскажу все, что знаю, но кое-что должно остаться между нами.

Они подходят к заднему торцу здания, однако внутри никого.

– Возможно, Джейми с Лиамом дожидаются нас спереди, – говорит Мэнди.

Они проходят по узкой боковой улочке, Мэнди отпирает ворота.

Вот и Хей-роуд. По-прежнему никого.

– Черт! – Мэнди выглядит несколько раздраженной. – Где они? Может, отправились в парк?

– Я пойду с тобой. – Мартин собирается продолжить, но слова тонут в шуме.

Низко над городом зависает вертолет «Девятого канала», за которым вплотную следует вертушка Эй-би-си, а затем оба улетают заправляться в Беллингтон либо Суон-Хилл. Угадать заголовки вечерних новостей – не большого ума дело.

И тут на глаза попадается самодельная табличка, лист формата А4, прикрепленный скотчем к фонарному столбу: «Разыскивается мистер Кот. Нашедшему вознаграждение». Мартин застывает как вкопанный.

– Черт!

– Что такое?

– Черт!

Он срывается с места, бежит что есть сил, несется назад к перекрестку, мчит, пытаясь себя уверить, что его опасения не могут быть правдой. Мимо слепого и бесполезного часового, охраняющего свой полузабытый миф, по переулку к черному входу в пивную. Здесь Мартин останавливается отдышаться, хотя пробежал не больше пятидесяти метров. На адской жаре пот катится с него градом. Мэнди – позади, последовала из любопытства. Она моложе и, скорее всего, в лучшей форме, однако оба застывают, ошеломленные жестокой правдой: внизу деревянной лестницы, наполовину скрытая машиной со спущенными шинами, стоит без присмотра пустая детская коляска.

При виде нее Мэнди хочет позвать сына по имени, но Мартин, лихорадочно замахав руками, севшим голосом шепчет:

– Беги за Робби. Скажи, пусть поспешит. Скажи, чтобы взял оружие.

Мэнди на мгновение потрясенно застывает, затем, поняв, что к чему, срывается с места, пролетает ворота и вскоре скрывается из виду.

– Ну, давай! – тихо говорит Мартин, собираясь с духом.

Стоило бы подождать, он знает, что стоило бы – Робби всего в нескольких минутах пути, но пустая коляска бросает вызов, обвиняет, приказывает.

Ноги трогаются с места сами. Мимо коляски, к лестнице. Шаг за шагом все выше. Чувства обострены, волосы на затылке встали дыбом, напоминая антенны радаров, руки скользят по обжигающе горячим клочьям зеленой краски на перилах, будто стирая улики. Внезапно под ногой скрипит ступенька… или это мольба маленького мальчика? Мартин прибавляет шаг, добирается до площадки наверху, видит отверстие, выбитое в оконном стекле. Дверь закрыта, но не заперта. С испепеляющего солнца он погружается в сумрак и идет, стараясь избегать стеклянных осколков на полу. Перед тем как свернуть в основной коридор, приостанавливается, давая глазам привыкнуть к темноте. Никаких необычных звуков, ничего неуместного, однако Мартин чует нутром: что-то здесь не так. А вот и оно: крик, придушенный крик. Не близко, но и не так уж далеко.

В памяти всплывает прошлый визит в пивную. Лиам или в гостиной с ее пустыми жестянками из-под пива и переполненными пепельницами, или в комнате мертвого кота.

Мартин снова прибавляет шаг. Вперед, в основной коридор, мгновение, чтобы сориентироваться, потом за угол направо и, крадучись, вдоль фасада… Что это? Он застывает на месте. Кто-то поет. Колыбельная? О боже! Ноги готовы превратиться в желе, однако он призывает остатки храбрости и решительно продолжает путь по коридору.

Когда же кончатся эти двадцать пять метров? За несколько коротких секунд или через полжизни? Трудно сказать. Он минует лестницу, ведущую вниз, в пивную, видит латунные прутья на ковровой дорожке, отмечает водянистый английский свет на картине лисьей охоты, жмурится от ослепительного австралийского света, что льется сквозь французские двери на веранду. А вот и остальное: роскошная, но пыльная люстра над лестницей; старинный шкаф с чуть отслоившимся шпоном; горный пейзаж – голубые хребты и кучевое облако в форме наковальни, готовое разразиться летней бурей. Чем-то запахло. Пыль, кровь, нафталин и табачный дым. И страх. Тот самый запах, который он терпел три дня, три ночи и целую вечность в багажнике старого желтого «мерседеса», брошенного где-то в секторе Газа. Этот запах последовал за ним через океан и разыскал внутри заброшенного отеля в Риверайне.

Однако запах Мартина не останавливает. Ничто его не остановит. Он идет сквозь запах, бредет сквозь него, как через толщу воды, с усилием проталкивает тело. Пение указывает путь – в комнату мертвого кота.

Войдя, Мартин ступает тихо, хотя и не пытается прятаться. Джейми Ландерс сидит в кресле у окна, обнаженный ниже пояса и, заметив его, прекращает петь. В руке у парня нож. Длинный нож, кончик влажно блестит красным. Лиам – на кровати. Рука и противоположная ей нога привязаны к столбикам кровати, во рту – кляп, глаза круглые от ужаса, все лицо в слезах и слюне. Он обнажен, крошечное тельце в разводах крови, натекшей из пореза на груди.

– А, репортеришко, это ты. Я все думал, кого принесла нелегкая.

– Джейми, прекрати. Ты должен его отпустить.

– Не сцы, писака. Я быстро. Их же надолго не хватает, сам знаешь. По крайней мере, маленьких. Но ты, старина, протянешь дольше. Обещаю. Много дольше.

Мартин осторожно приближается, широко раскинув руки, будто каким-то образом способен отразить колющий удар. Робби, вероятно, уже в пути. Должен быть в пути.

Джейми встает, на лице – улыбка.

– Хочешь посмотреть, как я его убиваю? Как гаснет свет жизни в его глазах? Зрелище еще то.

Мартин застывает, леденея, и вдруг слева проносится что-то размытое и бело-голубое и ударяет Джейми Ландерса в грудь с такой силой, стремительностью и бесстрашием, что тот попросту не успевает пустить в ход клинок. Мэнди Блонд. Она швыряет юнца на стену, вышибает из него дух, вырывает нож.

– Мэнди, нет… – Голос Мартина похож на далекую, бестелесную мольбу из какой-то другой вселенной. Но без толку. Она не слушает.

Глянув на бьющегося в путах, заплаканного сынишку, она устремляет взгляд прямо в глаза безумца. Тот больше не улыбается, запах страха теперь наполняет его и только его ноздри. Медленно, не торопясь, Мэнди проводит кончиком ножа по шее Джейми, оставляя на коже кровавый след.

– Я зарежу тебя прямо здесь и сейчас, – шепчет она, однако нерешительно застывает, когда парень, сдаваясь, поднимает руки.

В дверь с пистолетом на изготовку врывается Робби Хаус-Джонс.

Глава 19. Дела давно минувших дней

Спустя часы Мартин снова в полицейском участке. Та же стойка, те же брошюры, те же бесполезные руки. Он смотрит на них, изучает. Руки очевидца, руки писаки, испятнанные временем, не замаранные достижениями.

Пару раз на Среднем Востоке и в Азии Мартин присутствовал при драматичных событиях, служил у истории стенографистом, однако подобные высоты были редкостью, и даже они не полностью принадлежали ему. Без его присутствия все происходило бы так же. Остальную часть своей карьеры и своей жизни он заведовал у истории сносками, а не начитывал ей под диктовку. Был объективным, одновременно присутствовал и не присутствовал, как это полагается человеку его профессии, стоял чуточку в стороне, позади камер и заголовков, а не перед ними – вуайерист с блокнотом, призрак в комнате. То есть так было до тех пор, пока в Газе он не забрался в багажник «мерседеса», невольно став самой историей, а не ее рассказчиком. Принял в событиях непосредственное участие, а не просто их описал. Он спас человека – городского изгоя – от степного пожара и спас жизнь подростку-убийце – в автомобильной аварии. Осужденный в том, что довел полицейского до самоубийства, подвергнутый публичной порке на телевидении, он внес залог за женщину, которую обвинили в попытке помешать правосудию. А теперь еще и спас жизнь ребенку. Где тот бесстрастный объективный репортер, которым он был когда-то? Как умудрился угодить в стремительный торнадо, что засасывает в свою круговерть радиошоу, твиттеры, грузовики со спутниковыми тарелками и тащит по голой безводной равнине, приковывая взгляды всей Австралии?

Макс послал его сюда примириться с прошлым, оправиться после травмы в Газе и вновь обрести былой задор, однако прошлое явилось за ним и сюда: постоянная жизнь на окраинах цивилизации – наблюдать, записывать, но никогда не участвовать. Когда-то давным-давно, еще в университете, он встречался с девушкой, красивой девушкой, и та его любила. Почему же это дошло до него только через двадцать лет? В конце концов она призналась ему в своих чувствах, произнесла традиционные слова, но не встретила взаимности, после чего их пути разошлись. Где теперь та девушка? Наверняка счастлива. Замужем, воспитывает детей, любит и любима. Вышла за какого-нибудь дантиста Скотти, скорее всего. А где он, Мартин? В убогом полицейском участке самого убогого города на Земле, без семьи, без друзей, без работы и перспектив.

Мысли перескакивают к Мэнди, к их первой встрече в «Оазисе». Тогда в голове мелькнуло: великолепная, доступная, мимолетная. Сговорчивая, ранимая, заменимая. Какой же он ублюдок, недочеловек! Приехал в Риверсенд, чтобы сбежать от прошлого, только дело не в прошлом и не в настоящем, а в собственном несовершенстве.

Мартин смотрит на свои руки: молодые и старые, замаранные и невинные.

Разговор с полицией сразу принял жесткий оборот: сыщики пытались вникнуть в произошедшее, опасаясь вновь оплошать.

– Какого хрена тут происходит? – набросился на него Монтифор. На лице детектива смешались растерянность и паника, надежда и гнев.

Полиция уже выслушала версию Робби: тот прибыл на сцену преступления и увидел, что Мэнди собирается выпотрошить Джейми Ландерса. И вот Мартин, стараясь отрешиться от эмоций, не положенных надежному и бывалому свидетелю, рассказал, как пришел с Мэнди забрать ее сына Лиама у Фрэнсис Ландерс, затем вернулся в книжный, рассчитывая найти там Джейми Ландерса и ребенка, увидел объявление о розыске мистера Кота и бросился в отель, интуитивно почуяв недоброе.

Тут-то и началось. Полиции захотелось знать, почему Мартин не доложил о находке мертвого кота. Намерения копов были ясны: запротоколировать факт утайки жизненно важного свидетельства, чтобы никто не обвинил полицию в небрежении уликой, ниточкой или наводкой, которая, несмотря на свою туманность, была способна предупредить о зверствах, творящихся в какой-то сотне метров от ее риверсендского штаба. Поняв, к чему это все ведет, Мартин на миг, кратчайший миг, почувствовал искушение солгать, заявить, что говорил о коте Уокеру. Ведь и впрямь собирался; тогда вся вина падет на мертвого полицейского, и сам он останется чист. Однако миг спустя искушение отпустило. Память об Уокере и без того достаточно очернена бесчестьем, и Мартин не стал заботиться о собственной шкуре: ребенок в безопасности, сумасшедший под присмотром властей, Мэнди миновал худший ужас любой матери. Он пошел полицейским навстречу, принял вину на себя, заявил, что собирался сообщить о коте, но замотался.

«Моя ошибка, – признал он, – в том, что мной слишком сильно завладели прошлогодние события, бойня у церкви Святого Иакова, загадка Байрона Свифта и, позднее, похищение и убийство молодых немок. Разве с вами не произошло того же? Мне в голову не приходило, что те события еще разворачиваются, и волноваться нужно не о прошлом, а о настоящем».

После этого, едва он снял с полиции ответственность, допрос превратился в интервью. Копы больше не обвиняли, а лишь выпытывали информацию. Мартин продолжал бесстрастно вспоминать цепь событий в отеле с того момента, как они с Мэнди увидели коляску, и до того, как в дверь ворвался Робби Хаус-Джонс и арестовал Джейми Ландерса. Оказалось, каждый миг, каждое слово отпечатались в памяти с потрясающей четкостью: положение коляски у входа, картина лисьей охоты, кровь на клинке Джейми Ландерса. Мартин вел детективов за собой секунда за секундой, будто кадр за кадром показывал фильм. Те прекратили встревать с вопросами и просто слушали. Затем долго стояла тишина, пока Монтифор не принялся за уточняющие вопросы.

– Постарайтесь проанализировать то, что видели и слышали. Не было ли в поведении Джейми Ландерса каких-то намеков на причастность других лиц к похищению Лиама Блонда?

– Ровным счетом ничего.

– И он успел ранить малыша?

– Да. На его теле и ноже была кровь.

– Ландерс намеревался убить мальчика?

– Без сомнения. Джейми пригласил меня посмотреть, как «гаснет свет жизни в его глазах».

– А потом Ландерс намеревался убить вас?

– Без сомнения. Он пошел на меня, размахивая ножом, говорил, что я продержусь дольше ребенка.

– И поэтому вы поверили, что он собирается?..

– Пытать и убить меня.

– Как уже поступил с двумя убитыми автостопщицами?

– О них не было сказано ни слова. Он лишь предположил, что я продержусь дольше ребенка.

– Считаете ли вы, что действия Мандалай Блонд помогли вам и ее сыну избежать телесных повреждений и смерти? Что та легкая рана, которую мисс Блонд нанесла Джейми Ландерсу, оправданна?

– Да, считаю. Без сомнений.

Мартин – почти член команды, приглашенный помочь свести события воедино. Атмосфера становится еще более товарищеской, когда появляется Робби Хаус-Джонс и сообщает, что Ландерс готов взять на себя всю вину за убийство немок. Хочет рассказать все. Лицо Монтифора светлеет, губы изгибаются в сдержанной, еле заметной усмешке, которая вскоре превращается в улыбку до ушей. Робби продолжает делиться тем, что уже сообщил Джейми Ландерс. Подросток и его приятель Аллен Ньюкирк на пару заманили девушек в машину. Пытали их, изнасиловали, а потом убили. После того как Ньюкирк, соучастник преступления, погиб, вылетев из пикапа в дорожной аварии, Ландерс испугался и почувствовал себя брошенным, совсем одиноким. С него довольно. Он знает, что болен на всю голову. Говорит, что хотел умереть, присоединиться к другу, но решил превзойти священника, сделать нечто поистине отвратительное. Шанс представился, словно по воле судьбы. Ландерс уверяет, что не изыскивал возможность похитить Лиама Блонда, ребенка ему преподнесли на блюдечке. Он уже убил кота и застрелил несколько коров в пустошах – своего рода языческое подношение в память о мертвом друге и о том, как славно они повеселились с немками. Лиама словно посылали ему в руки высшие силы – лучше не пожелаешь.

Полиция в эйфории, с мрачной объективностью отмечает Мартин. Еще бы! Дело об убийстве, захватившее внимание страны, дело, что еще утром казалось совершенно безнадежным, из-за которого на Монтифора и его команду давили все и вся, от самого премьер-министра – через начальника полиции – до главы убойного отдела, внезапно оказалось раскрыто. У копов теперь есть убийца, осталось подчистить концы и дать пресс-конференцию.

– И все же признания парня никак не объясняют, почему Байрон Свифт решил устроить кровавую бойню, – вклинивается Мартин.

– Верно, – покачав головой, с жалостью смотрит на него Монтифор. – Но кому какое дело? Я здесь не за этим.

– А что насчет Мэнди Блонд? Можно с ней увидеться?

– Ее скоро отпустят. Она с сыном и врачом. Как только тот наложит шов мальчику, мисс Блонд может идти.

– А что насчет дневника и обвинения в попытке помешать правосудию?

– Забудьте. Это, приятель, теперь дела давно минувших дней. Немок убили Ландерс и его дружок Ньюкирк, а не Байрон Свифт.

Мартин ждет у стойки в полицейском участке Риверсенда, когда же освободят Мэнди Блонд. В голову лезут непрошеные мысли, разум продолжает проигрывать события дня. Вот схватка в пивной с Джейми Ландерсом, сначала парень безумен и злорадствует, а через мгновение напуган и молит. Вот они с Мэнди разыскивают Лиама и Джейми, даже не подозревая, что́ происходит наверху отеля «Коммерсант». Вот поездка по бескрайней равнине к участку беллингтонской полиции, месту публичной экзекуции в эфире. Все перемешано, перепутано, память подсовывает сцены случайным образом, словно мозг независимо пытается разобраться в том, что сегодня случилось. Почему такой сумбур в голове? Ведь ничего по-настоящему страшного не произошло, мальчик в безопасности, убийца под присмотром.

Гриви, хорошенькая молодая женщина-констебль из Беллингтона, пару раз подходила с горячим чаем и ласковым словом. Ее имя Сара, как выяснилось. Чтобы помочь отвлечься, она включила телевизор, что висит напротив стойки. Идет какая-то телевикторина, Мартин не в состоянии за ней следить. Правила слишком сложные, слишком много световых вспышек, слишком много белозубых улыбок. Тем не менее он прикован к экрану, без конца перебирая события дня.

К реальности Мартина возвращает лицо любимца публики Дуга Танклтона и его медоточивый голос. Викторина закончилась, время новостей. Мартин и не заметил перехода. Танклтон стоит у полицейского участка в Беллингтоне. Глаз успевает уловить конец анонса: «…о драматичных событиях в Беллингтоне во время судебного разбирательства». Экран пустеет. Репортаж Танклтона начинается с того, как Мэнди входит утром в участок. Камера мечется в поисках ракурса, назойливый закадровый голос вещает: «Ее уже окрестили Убийственной блондинкой. Мандалай Блонд, обвиненная в попытке помешать правосудию, теперь стала подозреваемой номер один в деле об убийстве немецких туристок Хейди Шмайкль и Анны Брюн».

Закадровый голос умолкает. Камера продолжает метаться в поисках ракурса, пытаясь снять, как Робби Хаус-Джонс пробивается сквозь толпу представителей СМИ. Танклтон навис у Мэнди над плечом, сует ей под нос микрофон размером с индюшачью ножку, выкрашенный в кричащие фирменные цвета «Десятого канала», и грохочет на ухо:

– Что скажете вдове Херба Уокера?

История не дожидается ответа, смена кадра. На экране фотография Мэнди, снятая в тот момент, когда она посмотрела в объектив.

Снова закадровый голос Танклтона: «Мандалай Блонд официально вменены в вину попытка помешать ходу расследования и уничтожение улик, связывающих печально известного священника Байрона Свифта с похищением и убийством ни в чем не повинных немок». Камера медленно, почти незаметно наезжает на фотографию, давая крупным планом глаза Мэнди, в которых наблюдатель может увидеть что угодно: растерянность, или вину, или безумие, или то, что предложит закадровый голос Танклтона.

На экране снова репортер, он стоит неподалеку от реки Муррей. «А теперь у „Десятого канала“ эксклюзивный материал, который указывает на связь Блондинки с еще одной смертью. Речь о многоуважаемом сержанте беллингтонской полиции Хербе Уокере». В кадре появляется немолодая женщина, ее седые волосы тонированны в голубой цвет. Внизу экрана полоса с надписью: «Белинда Уокер – вдова героя». «Мой муж всегда говорил, что Блонд проблемная, что от нее ничего хорошего не жди». Очередной переход, на этот раз к новому авторитетному голосу. Дарси Дефо, как всегда, спокоен и уверен в себе: «В этой истории Мандалай Блонд – роковая женщина. Я пока могу раскрыть немногое, но достаточно сказать, что на данный момент она в самом центре расследования». Новая сцена: Мартин и Мэнди рука об руку покидают полицейский участок в Риверсенде, протискиваясь через толпу журналистов. «Предполагается, что Мандалай Блонд манипулировала и продолжает манипулировать дискредитированным экс-журналистом Мартином Скрасденом точно так же, как в свое время манипулировала убийцей в сутане, Байроном Свифтом». Репортаж завершается крупным планом Мэнди, прокручиваемым на замедленной скорости. «Дуг Танклтон из Риверсенда, для „Десятого канала“», – с мрачной торжественностью падают последние слова.

Из глубины участка доносится безудержный смех, однако это еще не все. На экране снова обаятельная теледикторша на фоне наркоманской атрибутики и надписи «Ледовая эпидемия». Женщина, нахмурившись, поворачивается к камере: «Вскоре мы коснемся метамфетаминовой чумы, что бушует в аграрных регионах Австралии, но вначале расскажем о значительном прорыве в расследовании убийства немецких туристок. С вами в прямом эфире наш репортер Дуг Танклтон с последними новостями из Риверайны».

Появляется Танклтон. Волосы безупречны, как всегда, лицо раскраснелось и сияет. Голос низок и сочен, дикция оставляет желать лучшего.

– Спасибо, Меган. Да, наши источники подтверждают, что в расследовании произошел значительный прорыв. Мы верим, что вскоре непременно кого-нибудь арестуют. По связанным с законом причинам пока нельзя раскрывать личность обвиняемого. Тем не менее это – подчеркиваю – не Мандалай Блонд. Ее роль еще предстоит объяснить. Просто повторюсь, что в расследовании произошел значительный прорыв и в ближайшем будущем полиция произведет по меньшей мере один арест.

Меган выглядит серьезной и профессиональной, однако в ее следующем вопросе угадывается толика яда.

– Спасибо, Дуг. Скажи, как соотносится эта последняя новость с обвинениями против женщины, которую твоими стараниями окрестили Убийственной блондинкой?

Танклтон переминается с ноги на ногу. Возможно, дело в задержке спутникового сигнала, но на мгновение кажется, что он замер, словно кенгуру, ослепленный прожектором охотников. Впрочем, отвечает достойно:

– Меган, думаю, не ошибусь, если скажу, что по мере выявления новых подробностей этого громкого дела мы еще не раз увидим, как те или другие факторы спута… связаны между собой. Как уже чуть раньше заметил репортер «Фэрфакс» Дарси Дефо, Мандалай Блонд находится в самом эпицентре событий.

Дикторша кивает, поджав губы.

– С нами был Дуг Танклтон из Риверайны. Спасибо ему, что держит нас в курсе дела.

Внутри участка снова раздается смех, затем, улыбаясь до ушей, появляется Робби Хаус-Джонс.

– Видал этого придурка? – спрашивает он, глянув на телевизор.

Мартин кивает.

– Если хочешь, воспользуйся телефоном на стойке. Позвони своей бывшей коллеге в Сиднее. Беттани, как ее там. Она сможет сразу дать репортаж.

– А запреты мирового судьи? Он же заткнул мне рот, вспомни.

– Я бы о нем не волновался. Его задержали в городе Коррова за вождение в пьяном виде. Уже сидит в кутузке.

Робби протягивает Мартину сложенный листок бумаги.

– Что это?

– Твой чек из банка. Бога ради, не потеряй.

Мартин звонит Беттани по телефону за стойкой.

Та гаркает «Алло!». Явно на нее там в Сиднее давит начальство.

– Беттани, это Мартин.

– Мартин? Где ты?

– В Риверсенде.

– Отлично. Может, в курсе, что, черт возьми, происходит?! Эй-би-си анонсировали, что в семичасовых новостях дадут какой-то сногсшибательный репортаж о прорыве в расследовании. На коммерческих каналах, похоже, ничего не знают. Терри Пресвелл надрывает глотку, орет на меня, но мои контакты в полиции не отвечают. Дефо утверждает, что держит руку на пульсе, только ничего не рассказывает, а сейчас и вовсе трубку брать перестал.

Мартин неторопливо и последовательно излагает факты: немок убили Джейми Ландерс и его приятель Аллен Ньюкирк, Ландерс уже задержан и сознался. С Мэнди Блонд сняты все обвинения, поэтому лучше поменьше верить тому, что болтают на коммерческих каналах. Она едва не потеряла ребенка при ужасных обстоятельствах, его чуть не убил Ландерс.

Беттани вся обращается в слух, из уважения к способности Мартина повелевать фактами лишь изредка встревая что-нибудь уточнить. Только в конце она все же просит совета, как лучше подать материал.

– Мартин, тебя следовало бы указать в подзаголовке автором. Что думаешь?

– Нет. Только настроишь против себя начальство. Вообще меня не упоминай либо назови надежным источником, если нужно, и никаких имен. И окажи себе услугу: отошли файл до семи часов. Пусть знают, что все это твоя работа… но после того, как Дефо посмотрит Эй-би-си и пришлет материал, поделись с ним авторством. Тебе понадобится союзник на будущее. Не унижай его.

На другом конце линии повисает молчание.

– Мартин, так нехорошо.

– Да брось. А теперь поторопись. Почти половина седьмого.

– Конечно. И спасибо!

Мартин сидит один в приемной полицейского участка, представляя бурную сцену в сиднейской редакции. Беттани орет, что у нее появилась информация, редакторы обступают ее со всех сторон, заглавная страница переделывается. Статья выйдет суперская, одна из лучших и определенно одна из самых громких у него, пусть даже имя нигде не указано.

Ему будет не хватать этого ажиотажа, конечно же. За весь сумбурный день, за всю сумбурную неделю Мартин испытывал душевный подъем и прилив сил, лишь докладывая о событиях, очевидцем которых довелось стать, – сначала для газеты, потом полицейским и вот теперь Беттани. Прежний азарт, в последний раз.

В семь вечера, когда подъезжает съемочная группа Эй-би-си, Мартин еще сидит в участке. Из Сиднея репортаж транслируется на всю страну, каждый штат получает один и тот же материал – вот до чего громкой стала история. Диктор мрачен, взволнован, профессионален. «Теперь Эй-би-си может рассказать о значительном прорыве в…»

В репортаже говорится о том, что полиция арестовала местного жителя, риверсендского подростка, и, видимо, вечером предъявит ему обвинение в убийстве двух немецких туристок. Ни слова об Алене Ньюкирке, ни слова о Лиаме Блонде, ни слова о схватке в гостинице «Коммерсант». В основном перечисляются разрозненные, вырванные из контекста факты, остальное – пересказ событий дня по-другому. Вновь Мартин и Мэнди, захваченные бурей фотовспышек, закадровый голос снимает с Мэнди всяческую вину. Однако в конце, перед финальным росчерком репортера, не обходится без подколки: «Полагаем, от полиции утаивали жизненно важную информацию, что оттянуло сегодняшний арест».

Час спустя, когда появляется Мэнди, Мартин еще сидит в полицейском участке. Она выглядит бледной, измученной. Прижимает к себе Лиама, успокаивающе воркует над ним, хотя он и так спит. Потом Мэнди поворачивается к Мартину, в ее взгляде никакого притворства, никакой попытки возвести между ними стену, только боль и облегчение.

– Мартин, – шепчет она, беря его за руки. – Спасибо тебе. Спасибо огромное. – И вдруг улыбается так искренне и простодушно, что у Мартина перехватывает дыхание. – Сегодня мне нужно побыть с малышом, но заходи к нам завтра. Обещай, что заглянешь.

– Конечно, если ты не против.

Еще одна улыбка, новый лучик света для его души.

– Разумеется, не против. – И, продолжая прижимать к себе сына, чмокает Мартина в щеку.

С его плеч словно сваливается тяжелый груз. Впервые за очень долгое время он чувствует надежду на лучшее.

Мартин собирается проводить Мэнди домой, но в участок входит Джек Гофинг. Лицо у него озабоченное. Вечер еще не закончен.

Глава 20. Расхитители гробниц

Гофинг дожидается, пока Мэнди с Лиамом в сопровождении констебля Гриди выйдут за дверь, и только после этого заговаривает. В его низком голосе слышится волнение.

– Тот телефонный номер, Мартин. Он отключен, но я добыл риверсендский адрес. Хей-роуд. Зарегистрировано на некого Эйвери Фостера.

– Это владелец пивной.

– Откуда ты знаешь?

– Его имя и фамилия написаны над входом в «Коммерсант». Табличка с лицензией.

– Он вроде мертв, да?

– Угу. Самоубийство. Полгода назад.

– Твою мать! – Гофинг разочарованно вздыхает. – Тогда он нам не слишком поможет. Проклятье!

– Послушай, Джек. Возможно, еще не все потеряно. – Мартин рассказывает о своем первом посещение «Коммерсанта» и закрытой двери в конце коридора, на которой золотой краской написано «Только для персонала». – Может, заглянем?

– Непременно.

– Дверь заперта на два или три замка.

– Я захвачу отмычки.

– Ты умеешь ими пользоваться?

Гофинг смотрит на него, как на идиота.

– Я из АСБР, не забывай. Нас первым делом учат вскрывать замки.

Оба покидают полицейский участок почти ночью. Западный горизонт окантован кровью, высоко над ним висит алая луна. Пахнет древесным дымом и заброшенностью. Вокруг указателя с надписью «Полицейский участок» вьются три больших бабочки, но вид у них полусонный. После очередного жаркого дня им едва хватает сил обогнуть свой сине-белый маяк. Однако у журналистов, что целым роем слетелись на сенсационную новость и тоже порхают вокруг участка, сонливости нет и в помине. Они оживленно жужжат, мечтая рассказать об аресте, истории, что каким-то образом прошла мимо и сама собой оказалась в редакциях больших городов. Всполошившись после новостного выпуска Эй-би-си, они бросились сюда из Беллингтона, плюя на указатели скорости и ежесекундно играя в русскую рулетку с кенгуру, и вот теперь оказалось, что им, собственно, нечего делать: разве что изводить пленку и снимать место события. Монтифор и его команда еще много часов будут с пристрастием допрашивать Ландерса, выуживая из юнца все до последней детали, благо тот пока согласен разговаривать, и никакой адвокат не посоветовал ему держать рот на замке. Сейчас полицию очень мало волнуют нужды прессы. Кэрри, фотограф из «Фэрфакс», щелкает несколько кадров с Мартином и Гофингом на выходе из участка, внезапно ослепляя их назойливой фотовспышкой. После чего виновато пожимает плечами и делает еще пару снимков. Среди журналистов затесалось несколько местных, но за пределами полицейского участка в городе уже все закрыто, здания медленно отдают накопленное за день тепло в ясное ночное небо.

«Коммерсант» выглядит почти как всегда. Только по ограждению, натянутому от входа к проезду с обратной стороны, можно заподозрить неладное. Гофинг, не колеблясь, приподнимает сигнальную ленту, пролезает сам и придерживает ее для Мартина. В одной руке агента фонарик, в другой – рюкзачок. Мартин, подсвечивая путь телефоном, ведет их по наружной лестнице в темное нутро отеля. Вот и дверь с разбитым стеклом. Под ногами хрустят осколки. Воздух не изменился, сперт и напитан вечерними запахами: пыль, заброшенность и, остаточно, страх. Мартин весь подбирается, волосы на шее снова встают дыбом. Дыши! Не забывай дышать! Он светит экранчиком в коридор, ближе к углу пивной. Ничего не видно, одна темнота.

– Вот сюда, – почти шепчет Мартин, хотя знает, что кроме них в заброшенном здании никого нет.

Он подводит Гофинга к двери запертого номера и, светя ему обоими фонариками, ждет, пока тот ловко вставляет в замок сначала одну отмычку, затем другую и наконец с третьей открывает.

– Дело мастера боится!

Голос агента звонок. Если Мартин напряжен, то Гофинг почти самодоволен.

– Вот, надень! – Он вручает Мартину латексные перчатки и достает из рюкзачка еще одни для себя.

Внутри номера черно, как в могиле, воздух неподвижен и очень сух. От недостатка влаги мумифицировалось все, что было внутри: засушенный волнистый попугайчик на дне клетки, с целыми перьями и открытым клювиком, напоминающий трофеи Хорри Гровнера; недоеденная миска спагетти на журнальном столике, макароны в которой вернулись в изначальное состояние до варки; нарезанный хлеб рядом, превратившийся в хрупкие сухари без единого пятнышка плесени. Цветок в горшке на подоконнике – теперь не более чем голые стебли в кольце побуревших листьев. При свете телефонного экранчика Джек Гофинг кажется Говардом Картером[39], явившимся ограбить усыпальницу Тутанхамона. Мартина не оставляет чувство, что они посягнули на чужое, без спроса войдя во владения мертвеца, будто расхитители гробниц в Долине царей.

– Боже! Тут все не тронуто, – говорит Гофинг.

Они исследуют дальше: кухонька с немытыми тарелками, спальня с неубранной кроватью, ванная с нижним бельем на полу. Кабинет. По столу разбросаны документы, кресло отодвинуто, словно тот, кто здесь работал, просто вышел за чашечкой чая и вернется в любую минуту.

– Взгляни! – Мартин показывает на стену.

Здесь в рамочке висит грамота – дань заслугам капитана Эйвери Фостера в Афганистане.

– Он там служил, – продолжает Мартин. – Первый королевский полк, пехота, не спецназ. Но он там служил.

Рядом – еще одна грамота, на сей раз из центрального сиротского приюта в Кабуле, Эйвери Фостера благодарят за поддержку и щедрость.

– Интересно, – говорит Гофинг, разглядывая ее.

– Как это понимать?

– Пока не знаю.

На столе разбросаны счет-фактуры и заявки, требования об оплате и квитанции, графики бронирования и банковские выписки. Гофинг присаживается и начинает разбирать бумаги, деля их на две стопки: неинтересные и стоящие внимания.

– Говоришь, он покончил с собой?

– Так мне сказали.

– Занятно. Судя по тому, как тут все выглядит, решение было очень спонтанным. Не знаешь, почему он это сделал?

– Слышал, возникли проблемы с деньгами… пивная тонула под грузом долгов.

– От кого ты это слышал? Полиция?

– Нет, просто один местный. Дедулей Харрисом зовут. Скорее всего, повторял общее мнение. По его словам, Фостер застрелился.

– Он говорил, где?

– Нет вроде, насколько помню.

– Что ж, я не уверен относительно денежных проблем. Вот, взгляни.

Гофинг протягивает Мартину банковскую выписку со счета «Риверайна хотелс энд фуд лтд». Остаток равен восьми тысячам долларов – не состояние, однако не такие уж крохи.

Мужчины продолжают искать: Гофинг – за столом, Мартин возвращается в маленькую гостиную. На полках в книжном шкафу почти нет художественной литературы, только пара триллеров, обычное легкое чтиво. В основном здесь стоят биографии великих людей и книги по истории, есть несколько томов на военную тему и немного учебников. Психология и социология. А на нижней полке – ряд фотоальбомов. Наиболее внушительно выглядит профессиональный свадебный, переплетенный в винно-красную кожу. Мартин листает страницы, остро чувствуя, что вторгается без спроса в чужую жизнь. Красивый молодой мужчина с темными волосами и сияющими глазами, прелестная молодая женщина с ослепительной улыбкой и лицом, излучающим уверенность в собственных силах. Пара в свадебных нарядах смотрит из прошлого на Мартина, полная веры в себя и свое светлое будущее. На первых снимках только сами новобрачные на берегах озера, зеленая сень крон и бескрайняя синева воды. Так много воды! А вот и новые фото со свидетелями, родителями и прочими родственниками, а также детьми с букетами цветов. Далее идут кадры самой церемонии, обручальное кольцо и, как водится, поцелуй, улыбки и пожелания счастья. А на последней странице альбома – приглашение, сохраненное для будущих поколений: «Будем рады, если почтите своим присутствием бракосочетание Эйвери Фостера и Дианы Веббер». Сама карточка белая, края золотые, надпись – выпуклый черный курсив. Мартин возвращается к первым фотографиям: Эйвери Фостер до того, как его жизнь пошла наперекосяк.

Мартин вынимает другой альбом, попроще. Армейские воспоминания. Тот же мужчина, Эйвери Фостер, только здесь он моложе, выпускник в парадной форме. Дальше он в камуфляже, лицо зачернено полосами грима, у плеча – автоматическая винтовка, но по улыбке видно, что это не бой, а всего лишь учения. Снимки в Австралии, снимки за ее пределами. А вот знакомая цветовая гамма, коричневато-бежевая палитра Афганистана. Фостер в униформе приобнимает сослуживца, оба улыбаются в камеру.

Мартин замечает незначительные отличия в их одежде, приглядывается к именным жетонам. Уж не Джулиан ли Флинт человек справа? Не мешало бы показать фото Гофингу.

Мартин идет с альбомом в кабинет. Агент АСБР сидит за столом, откинувшись на спинку кресла. В руке у него сверток банкнот, стодолларовые купюры. Он поднимает взгляд на Мартина.

– Около пяти тысяч. Были приклеены под столешницей скотчем. Если Эйвери Фостер покончил с собой, то не из-за денег. И взгляни-ка. – Гофинг протягивает Мартину квитанцию. – За надгробный камень. Через неделю после смерти Свифта.

– Я видел этот камень. Свифта похоронили в Беллингтоне. «Личность известна Всевышнему», – так обычно пишут на могилах безымянных солдат. И вот, глянь. – Мартин протягивает Гофингу фотоальбом, открытый на странице со снимком двух солдат. – Человек слева Эйвери Фостер. Похоже, сделано в Афганистане.

– А человек справа Джулиан Флинт, – без колебаний говорит Гофинг.

– Они в Афганистане дружили. Итак, что это нам дает? Как думаешь, может, Фостер помог Флинту тайно переправиться в Австралию, организовал фальшивую личность и тихое местечко в Беллингтоне?

Гофинг молчит – недолго, а потом кивает.

– Твоя версия ничуть не хуже любой другой.

– В день трагедии Свифт собирался уехать из этих мест навсегда. Он позвонил Фостеру из церкви, и через какое-то время тот ему перезвонил. После чего Свифт вышел и устроил кровавую бойню.

– А через полгода Фостер убил себя.

Мужчины замолкают, в голове Мартина роятся домыслы. В номере мертвого владельца пивной все замерло.

– Который час сейчас в Афганистане? – в конце концов нарушает молчание Гофинг.

Мартин сверяется с часами, производит в уме вычисления.

– Раннее утро.

– Отлично. Пошли отсюда. Надо сделать несколько звонков.

Глава 21. Мотобанда

Снова багажник «мерседеса» в секторе Газа, но теперь Мартин намного спокойнее. Помощь уже в пути, скоро его вызволят. Слышен лязг танков, возня. Где-то высоко пролетает вертолет. Мартин лежит в темноте, наслаждаясь последними мгновениями покоя. Багажник вот-вот откроют, и начнется новый день. Словно по заказу, доносится грохот, но это не артиллерия, не взрывы снарядов, а стук по двери номера шесть в мотеле «Черный пес». Мартин распахивает глаза и, сбросив остатки сна, идет открывать.

– Мартин, дружище, ты настоящая кузница сенсаций!

Это Дуг Танклтон.

– Отвали, Дуг.

– Но ты – история. Воспользуйся этим, дай интервью. Спасение ждать не заставит!

– Сгинь, сделай одолжение. – Даже не дав себе труда поднять голос, Мартин захлопывает дверь прямо перед носом телегиены.

Когда Мартин выходит из душа, раздается второй стук в дверь.

– Мартин? Ты там? Мартин?

Джек Гофинг.

Мартин впускает его в номер, заодно обшаривая взглядом стоянку: нет ли представителей СМИ.

– Не волнуйся, там чисто, – говорит Гофинг. – Я сказал им, что Монтифор собирается устроить пресс-конференцию. Все сразу бросились к полицейскому участку.

– А он действительно ее даст?

– Конечно, рано или поздно. – Гофинг улыбается. – Они поймали своего убийцу. Теперь хотят почестей.

Мартин тоже улыбается. Оба чувствуют, как постепенно сближаются.

– Заканчивай одеваться, – говорит Гофинг. – Я выйду покурить.

Снаружи бо́льшая часть жара от нагретых капотов и асфальта ушла в ясное ночное небо, но утро уже такое яркое, что Мартину приходится надеть темные очки. Он чувствует мощь солнца голой кожей рук. Опять адски жаркий денек.

– Новости есть?

– Полно. Вчера ночью я позвонил нашим людям в Кабуле. Утром они отзвонились. Буквально только что разговаривал с ними по телефону. – Гофинг с явным наслаждением затягивается сигаретой. – Представляешь? Эйвери Фостер и Джулиан Флинт в Афганистане были не просто знакомы. Фостер его лечил. Он был армейским капелланом и дипломированным психологом. Вот кто дал добро на возвращение Флинта в строй после того, как тот побывал у талибов в плену.

– Кажется, Джек, я начинаю понимать, что к чему. Фостер почувствовал себя в ответе за то, что Флинт убил тех женщин и детей.

– Я тоже так думаю. Не знаю, он или не он помог Флинту сбежать из Афганистана и вернуться в Австралию, но одно сомнению не подлежит. Именно Фостер помог Флинту надеть личину священника и получить место в Беллингтоне.

– Уверен?

– Да, я пообщался с епископом из Олбери. Он говорит, что Фостер, бывший капеллан, всячески ручался за Свифта и ратовал за то, чтобы его назначили на это место.

– Ты даром времени не терял.

– Здесь не только моя заслуга, ребята из Кабула молодцы. Они заодно проверили тамошний детский приют. Место хорошее, делает доброе дело, заботится о шести десятках ребят. Заведующая знала Фостера. Тот много им помогал, когда оказывался в тех местах. И вот еще что: приют получал анонимные денежные переводы из Австралии. Около года назад дотации потекли медленней, а еще через шесть месяцев вовсе иссякли.

– Ясно. Свифта убили год назад. Фостер умер шестью месяцами позже. Это они посылали приюту деньги.

– Похоже на то.

Гофинг с удовольствием делает долгую затяжку. Оба смотрят вдаль. В голове Мартина роятся мысли, он выстраивает взаимосвязи, выдвигает и отвергает теории.

Тишину разрывает дребезжание телефона в номере у Гофинга. Агент затаптывает окурок и выразительно поднимает брови: звонок ожидаемый.

Гофинг закрывает за собой дверь, а Мартин размышляет о том, что известно. Джейми Ландерс и Аллен Ньюкирк похитили и убили двух автостопщиц. Свифт в это время был с Мэнди Блонд и, скорее всего, не причастен. Возможно, он видел на Пустоши какие-то улики, оставленные Ландерсом и Ньюкирком, но это единственное звено между гибелью немок и трагедией у церкви Святого Иакова. Скорее всего, преступления независимы, связаны только своей близостью во времени и пространстве. Однако неизвестно все равно многое. Свифт и Фостер сообща посылали деньги в Афганистан; откуда они брали средства в разгар засухи, каков источник происхождения свертков со стодолларовыми банкнотами? Свифта обвиняли в развращении несовершеннолетних, и, по словам Херба Уокера, это подтверждается показаниями двух жертв. Кто пустил слух о педофильских наклонностях священника и правдив ли он? И почему Свифт застрелил пятерых членов «Беллингтонского клуба рыболовов»?

Из номера появляется Гофинг. По нему сразу видно: что-то не так. Походка потеряла пружинистость, глаза помрачнели. Он плюхается в пластиковое кресло и, не глядя, закуривает сигарету: человек на автопилоте. Затягивается без удовольствия, безотчетно даже.

– В чем дело? Что случилось?

– Плохие вести.

– Расскажешь?

Гофинг изучающе смотрит на Мартина. Взгляд расчетлив. Агент спецслужб колеблется, взвешивая «за» и «против». От товарищества не осталось и следа, он снова уклончив. Наконец Гофинг вздыхает.

– Я попросил Канберру проверить звонки по фостеровскому телефону в утро стрельбы. Ничего хорошего.

– У вас есть записи разговоров?

– Нет. Конечно, нет. Ничего такого, только сведения об абонентах. Метаданные. Какой номер звонил какому номеру и когда, и сколько длился разговор. Телефонные компании обязаны хранить метаданные два года. – Еще одна затяжка, очередное просчитывание вариантов. – Без пятнадцати одиннадцать на номер Эйвери Фостера в отеле «Коммерсант» поступил звонок из церкви Святого Иакова. Звонок продолжался около минуты. Без шести одиннадцать Фостер перезвонил в церковь. То же самое: около минуты. После второго звонка, должно быть, почти сразу после него, Свифт устроил кровавую бойню.

– Примерно то же говорил Уокер: Свифт кому-то позвонил, а потом ему перезвонили. Значит, этим кем-то был Эйвери Фостер.

– Это еще не все. Между двумя этими звонками Фостер принял еще один.

– Вот как? От кого же?

– Неопределенный номер. Вызов через коммутатор. Рассел-Хилл в Канберре.

– Рассел-Хилл… Министерство обороны?

– Нет, скорее, АСБР.

– АСБР?

– Снауч опознал Свифта в пятницу. Воскресным утром группа примерно из восьми человек собралась на экстренное совещание в штаб-квартире АСБР. Присутствовала полиция, генпрокурор и связник из Министерства обороны. Кто-то позвонил Фостеру и предупредил его.

– Значит, из АСБР и впрямь произошла утечка.

– Похоже. В той комнате были только свои люди, и все же кто-то позвонил Фостеру. – Гофинг качает головой, пытаясь свыкнуться с тем, что узнал. – Мартин, ты не понимаешь. Когда я сообщу об этом начальнику, эффект будет как от разорвавшейся бомбы. Начнутся всевозможные внутренние расследования. Настоящая охота на ведьм. На кротов. И если не удастся найти виновника, у каждого в той комнате, включая меня, в досье навечно поселится вопросительный знак, очень нехороший вопросительный знак. – Гофинг докуривает сигарету и растирает ее ботинком о гравий парковки так тщательно, что ничего не остается.

– Связник из Министерства обороны? Может, это был он?

– Не он, а она. Я тоже на нее подумал.

– Постой, Джек. А где находился Харли Снауч? – спрашивает Мартин.

– Снауч? За дверью комнаты, на тот случай, если понадобится нам.

– Неужели не догадался? Фостеру позвонил Снауч. Не было никакой утечки из АСБР. Снауч предупредил Фостера, а тот – Свифта. Вспомни, что священник сказал Робби Хаус-Джонсу перед смертью: «Харли Снауч знает все». Наверняка это старик, вы вне подозрений.

Однако Гофингу ничуть не легче. Он с отвращением качает головой.

– Проклятье. Возможно, ты и прав. Так даже хуже.

– Почему хуже?

– Неужели не понимаешь? Если ты прав, он со мной играл. Играл с АСБР. Приехал в Канберру не для того, чтобы поделиться информацией, а для того, чтобы собрать ее. Снауч знал, что мы сможем выяснить истинную личность Флинта, потому и обратился к нам. Все спецназовцы, как нынешние, так и бывшие, есть в базе данных. Ты журналист, наверняка сам знаешь. Старик вовсе не собирался нам помогать. – Гофинг, ссутулившись, хватается за голову. – Проклятье, Мартин. Так и с работы вылететь недолго.

– Жизнь на этом не кончается.

– Легко тебе говорить. Не твоя карьера висит на волоске.

– Ошибаешься. Моя с него уже сорвалась, премного благодарен.

Гофингу ответить нечего.

– Ладно. Давай обдумаем со всех сторон. Зачем Снаучу звонить Фостеру и с какой стати такой шаг должен принести какой-то выхлоп? Фостер и так знал, кто на самом деле Флинт. Старик не сказал бы ему ничего нового.

Гофинг, поморщившись, ерзает в кресле.

– Я понимаю, о чем ты. Снауч оказывал на Фостера давление. Говорил ему: «Я знаю, Свифт – это Флинт. Я знаю, твой дружок – беглый военный преступник. Делай, что требую, либо я его сдам». Нет, такая версия не годится. Он уже его сдал.

Мартин кивает.

– Возможно, старик говорил нам правду. Возможно, он просто хотел убрать Свифта из города, подальше от своей дочери. Потому позвонил Фостеру и сказал: «Передай своему приятелю, чтобы сматывался».

Гофинг хмурится.

– Но ведь Свифт и так собрался уехать из города.

– Снауч был не в курсе. Он все это время провел в Канберре и не знал, что Уокер возбудил против священника дело по обвинению в педофилии.

– Иронично. Свифт и так собирался покинуть Риверсенд. – Гофинг снова поморщился. – Впрочем, мне от этого не легче.

– К тому же эта версия не объясняет, почему Свифт открыл огонь.

– Черт! Стоит подумать, что мы нащупали ответ, как он в очередной раз ускользает из рук. У тебя то же чувство?

– Да, – кивает Мартин. – Предположим, Снауч позвонил Фостеру и сказал, что АСБР известно, кто на самом деле Свифт, но имя Фостера можно не приплетать.

– Шантаж?

– Да, шантаж. Снауч пытался провернуть со мной что-то похожее.

– В смысле?

– Пригрозил засудить за клевету, если не помогу примириться с Мэнди.

Гофинг задумывается.

– Играл со мной. Шантажировал тебя. Припер к стенке Эйвери Фостера. Да, старик – пройдоха.

– Еще какой. О Фостере не сказал ни слова. До вчерашней ночи мне и в голову не приходило, что он как-то связан со Свифтом. А тебе?

– Нет. Получается, владелец пивной согласился на требования Снауча? Но что именно тот от него требовал?

– Деньги. Свертки со стодолларовыми банкнотами, как я думаю.

– Не похоже, чтобы у Снауча водились деньги, – возражает Гофинг. – На него посмотришь – бродяга бродягой.

– Он приводил в порядок семейное поместье. Где-то брал средства. Полагаю, у Фостера.

– Но что за деньги? Откуда они текли Фостеру в этой дыре? – Гофинг встает и обводит вокруг руками, подчеркивая нелепость версии о скрытом богатстве Риверсенда.

– Слушай, Джек. Я уже без работы, ты вот-вот. Почему бы не выложить все карты на стол? Никаких секретов. Нам нечего терять.

Гофинг смотрит на Мартина, оценивая, просчитывая, решая, и наконец пожимает плечами.

– Ладно. Что хочешь знать?

– Почему ты здесь. Ты прилетел сюда вместе с копами еще до того, как идентифицировали трупы немок.

– Так и быть. – Гофинг снова пожимает плечами. – Не такая уж тайна. – Он опять садится, хочет достать очередную сигарету и передумывает. – Последнее время значительная часть нашей работы связана с терроризмом. Когда-то, во время холодной войны, мы занимались одной контрразведкой и присмотром за коммуняками. АСБР до сих пор ловит шпионов, много компьютерной безопасности и тому подобного, но доля терроризма растет. Моя группа мониторит контакты между австралийскими экстремистами и джихадскими группировками с Ближнего Востока, в частности, перемещения иностранных боевиков и австралийских денег. За полгода до трагедии у церкви Святого Иакова мы напали на след денег. Они были посланы из Австралии в Дубай, а потом исчезли. Перевод мог предназначаться ИГИЛ, Талибану или любой из экстремистских группировок. В Сети проскочила пара ключевых слов: Свифт и Риверсенд. Я уже об этом упоминал. Вот почему, когда появился Снауч, я уделил ему время.

– Понятно, – отвечает Мартин. – Только вместо мусульманских экстремистов деньги шли христианскому приюту для детей.

– Да, теперь похоже на то. – Снова пожатие плечами. – Все мы делаем ошибки.

– Но почему ты приехал сюда только через год, когда в «Истоках» нашли трупы?

– Снауч позвонил мне и копам одновременно. Сразу как обнаружил в запруде тела. Вероятно, чтобы я подтвердил его алиби. Я тут же подумал: возможно, это как-то связано с трагедией у Святого Иакова и теми денежными переводами. Почти ожидал, что в запруде лежат какие-нибудь горячие мусульманские головы, информаторы или еще бог знает кто. Только не две сборщицы фруктов из Германии, конечно.

Оба сидят в тишине, уйдя каждый в свои мысли.

– Думаю, нужно расспросить Снауча, – прерывает молчание Гофинг. – Он ключ ко всему.

– Согласен, только как?

– В смысле?

– Ну, старик знает, что ты в его власти после того, как помог воспользоваться ресурсами АСБР и опознать бывшего спецназовца. А меня он угрожает засудить за клевету и окончательно похоронить как журналиста.

– У Снауча все рыло в пушку по самое не хочу. Знать бы только, что он скрывает… тогда мы тоже смогли бы ему пригрозить.

– Уверен, татуировки на его руках – тюремные, но мы оба наводили справки. Мать Мэнди обвиняла его в изнасиловании, однако не осталось ничего. Ни записей, ни улик.

Сказать особо нечего. Мартин и Гофинг неподвижны, разочарование в обоих поднимается вместе с солнцем. Нарастает жара, вскоре на стоянке станет невыносимо. Спецагент закуривает новую сигарету. Оглашая небо нестройными сиплыми криками, пролетает с полдесятка какаду. Птички жалуются на несправедливость: очередной день без дождя, очередной день под палящим солнцем на западе Нового Южного Уэльса. Вскоре тишину, оставленную какаду, разрывает новый звук, вибрация, которую чувствуешь, еще не слыша, утробное рычание близкого грома.

– Что это? – спрашивает Гофинг.

– Байкеры.

Рычание теперь ближе, оба встают. Мимо по двое неспешно проезжают четверо мотоциклистов – четверо всадников Апокалипсиса, гостящих в Риверайне. Звук гуляет между зданиями, наполняет собой весь город. Проводив байкеров взглядами, Мартин и Джек Гофинг дальше следят за ними по одному звуку. Те, сбросив передачу, сворачивают на Хей-роуд; рев моторов, отражаясь от магазинных витрин, раскатывается по улицам.

– Байкеры… Серьезные чуваки, – роняет Гофинг.

– Да, я с ними уже пересекался. Проезжают иногда через город.

– Вот как? Здесь? Такой скучный, бедный видами ландшафт еще поискать. Что они тут забыли?

– Откуда мне знать!

– Ты же говоришь, что встречал их раньше. Может, в курсе, кто они?

– Я с ними не разговаривал, если ты об этом. Называют себя то ли жрецами, то ли жнецами. У меня есть их снимок.

Поискав в телефоне, Мартин показывает нечеткую фотографию байкеров, проезжающих по Хей-роуд.

– Вот, взгляни.

– Жнецы. Твою же мать!

– Всего лишь горстка нерях на мотоциклах. Что в них такого?

– Нет, Мартин, – качает головой Гофинг. – Жнецы – не просто горстка нерях, это серьезная группировка. Мотобанда, даже организованная преступность. Основные их силы сосредоточены в Аделаиде. Наркотики, рэкет, вооруженные грабежи. Что им тут делать?.. Где у них местный лагерь?

– Понятия не имею. Здесь хоть как-то похож на байкера только один ветеран. Зовут Джейсон, живет на Пустоши. У него есть байк, да и выглядит малый соответственно, хотя я не заметил никаких эмблем.

– Знаешь его фамилию?

– Нет. У него есть девушка, зовут Шазза. Шэрон. А что такое?

– Дай мне часок-другой. Нужно сделать пару звонков.

Джек Гофинг возвращается в свой номер и закрывает за собой дверь. Мартин в одиночку прислушивается к далекому рокоту мотоциклов. Внезапно в его собственном номере начинает верещать телефон.

Он идет отвечать.

– Мартин Скарсден. – Тон у него настороженный.

– Мартин, это я, Мэнди. Ты не мог бы подойти в книжный? Мне нужна твоя помощь. Это как бы срочно.

Глава 22. Тридцатилетие

Избегая Хей-роуд, Мартин задами движется к «Оазису» по улочке между покинутым супермаркетом и автозаправкой. У черного хода его с лучезарной улыбкой встречает Мандалай Блонд. Она открыла дверь с ребенком на руках и теперь осторожно опускает мальчика на пол, чтобы обнять и поцеловать Мартина.

– Мартин, большое спасибо! Ты спас Лиаму жизнь. Впрочем, ты и так это знаешь.

Мартин колеблется, как ответить. Что ею движет – благодарность или привязанность?

– Джейми Ландерса я тоже спас.

– Тише. Это не важно.

– Как дела у Лиама?

– Удивительно хорошо. Крепкий пацаненок. Порезы, слава богу, поверхностные. Никаких стежков. Только приходится следить, чтобы не срывал бинты.

Мальчик подполз к ногам Мартина и начал зачарованно дергать его за шнурки – так сложно завязаны! Мэнди, нагнувшись, подхватывает Лиама на руки.

– Идем, хочу тебя кое с кем познакомить.

Она ведет Мартина через дом к книжному. Мэнди счастлива, по ней видно: походка легкая, парящая. Мартин рад.

А вот и книжный. Недалеко от японской ширмы в кресле прихлебывает чай женщина весьма благообразной наружности. Почти старуха, вероятно, на седьмом десятке, однако платье по-деловому строгое, волосы крашеные, осанка прямая. Полукружия очков придают женщине сходство с библиотекаршей, только оправа слишком уж дорогая.

– Мартин, это Уинифред Барбикомб. Она юрист.

– Рада познакомиться, мистер Скарсден, – пожимает ему руку женщина, не вставая. – Пожалуйста, присаживайтесь. Нам бы хотелось, чтобы вы заверили в качестве свидетеля несколько документов.

Мартин поворачивается к Мэнди в поисках подсказки и получает в ответ лучезарную улыбку. Он присаживается, и Мэнди тоже, с мальчиком на коленях.

– Я партнер в мельбурнской юридической фирме «Райт, Дуглас и Феннинг». Наша компания всегда оказывала юридические услуги Снаучам из «Истоков». Впервые мы выступили в интересах этой семьи еще в девятнадцатом веке.

– Ясно, – говорит Мартин, хотя на самом деле ничего не понимает.

– Всего через несколько недель, – продолжает адвокат, – Мандалай исполнится тридцать, после чего ей по условиям завещания отойдут «Истоки» и значительный портфель инвестиций, куда входят доли в паевых фондах, ценные бумаги и недвижимость, в том числе много зданий в Риверсенде вроде того, где мы сейчас сидим. Немалое состояние, должна сказать.

Мэнди пожимает плечами, выражая удивление таким поворотом событий.

– Будьте добры, засвидетельствуйте ради нее своей подписью несколько документов, – просит Барбикомб.

– Да, конечно. А кто ей все это оставил? Эрик Снауч?

– Угадали. – Юрист выкладывает на журнальный столик первый документ, и Мартин ставит подпись и дату ее изящной перьевой ручкой.

– А как же Харли Снауч? Он ведь сын Эрика.

Лицо Уинифред Барбикомб непроницаемо.

– Он получит пособие, причем довольно щедрое. Куда больше, чем по безработице.

Юрист выкладывает на столик новые бумаги, но Мартин с ручкой в пальцах откидывается на спинку кресла. В нем проснулось любопытство.

– Скажите, а Кэтрин Блонд знала о том, что Мэнди унаследует? Мэнди говорит, мать настоятельно советовала ей навести в жизни порядок до тридцати. Наверняка была в курсе. – Мартин бросает взгляд на Мэнди: ее улыбка погасла, лицо неподвижно – она размышляет.

– Если и знала, то не от нас, – отвечает Уинифред. – Эрик Снауч четко потребовал держать все в секрете. Хотя, возможно, перед смертью он что-то рассказал Кэтрин.

– Эрик Снауч незадолго до смерти переписал завещание?

– Верно.

– Зачем такая таинственность?

– Не знаю. Возможно, наш клиент считал Мандалай слишком молодой и необузданной и потому попросил не сообщать ей о будущем богатстве. А возможно, не хотел, чтобы о нем узнал его сын.

– Но Харли наверняка задавал вопросы… в смысле, после смерти отца. Разве он не спрашивал вас, вашу фирму, как вы распорядились имуществом?

– Постоянно.

– И что вы отвечали?

– Ничего.

Мэнди, утратив недавнюю безмятежность, прижимает к себе Лиама.

– Миссис Барбикомб… Уинифред… это правда? Харли Снауч действительно мой отец? Он изнасиловал мою мать?

На мгновение из-под маски невозмутимого профессионала выглядывает человек, в глазах Уинифред Барбикомб мелькает сочувствие. Однако лишь в глазах, голос все так же профессионален.

– Извините, милая. В ряде дел мы выступали на стороне Эрика Снауча и его семьи, однако по соглашению с клиентом я не вправе ничего разглашать.

– Значит, я никогда не узнаю? – шепчет Мэнди.

Юрист колеблется с ответом, и Мартин, хватаясь за неожиданную возможность выполнить требование Снауча, подает голос:

– Мэнди, я раньше об этом не упоминал, но мы с Харли Снаучем разговаривали. Он отрицает отцовство. Изнасилование тоже. Хочет пройти с тобой тест на ДНК, чтобы раз и навсегда выяснить правду.

В поисках совета Мэнди переводит взгляд с него на Уинифред Барбикомб. Мартин зол на самого себя. Что это было? Попытка помочь Мэнди или умиротворить Снауча, чтобы тот не подал за клевету в суд? Право, стоило бы научиться думать, прежде чем говорить, взвешивать слова, как Джек Гофинг.

– Не знаю, что вам посоветовать, – отвечает Уинифред Барбикомб. – Независимо от того, что выявится при анализе ДНК, завещание Эрика Снауча будет в силе, и его сын не сможет его оспаривать. «Истоки» и все, что идет в придачу, – ваши. Только вам решать, хотите вы пройти тест или нет.

Мэнди кивает.

– Вот, здесь еще документы. Их тоже нужно подписать. Сначала Мандалай, затем Мартин.

Повисает тишина, недавнее беззаботное настроение омрачено призраком Харли Снауча. Мартин знает, что должен предупредить Мэнди о двуличности старика, однако это лучше сделать после ухода юриста. А вот и последний подписанный документ: Уинифред Барбикомб и «Райт, Дуглас и Феннинг» теперь поверенные Мандалай Сьюзан Блонд, которая вскоре станет хозяйкой «Истоков» и единоличной владелицей семейного состояния Снаучей.

Уинифред Барбикомб собирает документы, надевает на ручку колпачок и укладывает все в тонкий кожаный портфель. Встав, она официально пожимает руку Мартину и более тепло – Мэнди.

– Рада была познакомиться, дорогая. Для нас честь представлять ваши интересы. Если что-то понадобится, звоните. И если Харли Снауч вздумает угрожать, говорите сразу. Не успеет опомниться, как перед ним ляжет судебный запрет приближаться к вам.

Мэнди выглядит растерянной – еще не привыкла к новому статусу.

Мартин, воспользовавшись возможностью, задает вопрос:

– Слушайте, пока вы не ушли, может, ответите, откуда у Харли Снауча на руках татуировки? Они похожи на тюремные.

– Как я уже говорила, мы ведем дела семьи Снаучей много лет, – мрачно отвечает поверенная, – на адвокатскую тайну не покушается даже закон. Однако могу сообщить, что Харли Снауч никогда не судился ни за одно преступление ни в одном австралийском суде.

– Ясно, – разочарованно отвечает Мартин. – Спасибо.

– Не стоит благодарности. Вы ведь журналист? – продолжает юрист с намеком на улыбку.

– Верно.

– Есть одна увлекательная история. Вам стоило бы на нее взглянуть, когда появится время. Судебное дело. Мошенник, некто Терренс Майкл Макгилл. Когда-то этот тип получил в Западной Австралии тюремный срок, выпущен всего два года назад. – Теперь она улыбается и глазами, весело сверкающими поверх полукруглых очков. – Что ж, мне пора. Приятно было познакомиться с вами обоими.

Провожать Уинифред Барбикомб до двери приходится Мартину. Манди стоит как вкопанная, радость от неожиданного наследства ушла, на лице – мука.

Он подходит к ней. Лиам на полу вновь принимается играть со шнурками.

– Ты был прав. Я думала: наверняка где-то закралась ошибка. – Голос Мэнди дрожит. – Харли Снаучу никогда не выносили приговор. Он никогда не был в тюрьме.

– Нет. – Мартин ласково кладет руку ей на плечо. – Отсутствие записей о судимости еще не означает, что он не был в тюрьме.

– Но мама говорила, что отправила его туда за изнасилование.

В глазах Мэнди боль. Мартин знает, что она усомнилась в своей любимой матери, гадает о ее мотивах.

– Что мне делать? – спрашивает Мэнди.

– Тебе стоило бы подумать о тесте ДНК.

Мэнди ничего не отвечает, просто, наклонившись, подхватывает Лиама с пола и прижимает к себе.

– Можно воспользоваться твоим телефоном? – спрашивает Мартин.

Беттани Гласс тут же отвечает по сотовому на вызов.

– Мартин?

– Да, как дела?

– Отлично. Видел главную страницу? Мы молодцы. Начальство даже прислало мне благодарность.

– Прекрасно. Ты ее заслужила.

– У тебя появилось что-то новенькое?

– Не совсем. Вообще-то я звоню попросить об услуге.

– Конечно. Я перед тобой в огромном долгу.

– Можешь поднять ради меня архивы? Интересует некий Терренс Майкл Макгилл, был осужден в Западной Австралии на тюремное заключение лет десять назад. Два года как вышел из тюрьмы.

– Не вопрос. А кто это?

– Сам толком не знаю. Если получится история, прослежу, чтобы ты получила от нее ломтик.

– Что ж, устраивает. На какой номер тебе лучше звонить?

– Тот, что в «Черном псе». И сбрасывай на почту все газетные выдержки.

К возвращению Мартина Мэнди с Лиамом уже на кухне.

– Спасибо, Мартин. – Мэнди подходит и целует его.

– За что?

– За то, что честен со мной хотя бы наполовину.

Он в растерянности. Прежний Мартин воспользовался бы моментом, но, опять же, прежний Мартин и наполовину не был честен.

– Я решила пройти тест.

– Возможно, так будет лучше. Пожалуйста, не доверяй Харли Снаучу. Сдай анализ на ДНК, если хочешь, однако сам старик отнюдь не безобидный бродяга.

– В смысле? Что ты выяснил?

Мартин пытается подумать прежде, чем ответить. Как бы побезболезненнее сообщить ей о Джулиане Флинте, его военных преступлениях и роли Харли Снауча в разоблачении личины ее бывшего любовника? Не успевает он сформулировать ответ, как в дверь кухни кто-то сильно и настойчиво стучит.

– Черт! – вырывается у Мартина. – Наверное, какой-нибудь журналюга явился клянчить интервью.

Он приоткрывает дверь. Это не репортер, а Джек Гофинг. От подавленности не осталось и следа, агент опять полон энергии.

Глава 23. Камера

Агент АСБР сразу приглашает Мартина выйти на улицу, чтобы никто не подслушал разговор.

– Тут замешаны Жнецы, – с места в карьер начинает Гофинг.

– Ты о байкерах?

– Ну да. У федералов на них ничего, по крайней мере они мне не говорят. То же самое с полицией штата. Ровным счетом ничего не знают. Зато знает Австралийская комиссия по преступности[40]. Мне повезло, попал на правильного человека. Они вели против Жнецов долгосрочную наблюдательную операцию, прощупывали криминальное устройство группировки. Я был прав: организованная преступность.

– Но что связывает Жнецов с Риверсендом?

– Не знаю. Пока. Один из старших следователей Комиссии, некто Клаус Ванденбрак, уже на пути к нам. Вылетел чартерным рейсом в Беллингтон.

Мартин, моргая, пытается понять, что из этого следует. Такая конфиденциальная информация и столь быстро получена.

– Комиссия проводила тайную наблюдательную операцию? Внедрила крота в байкерский криминальный синдикат? И твой правильный человек рассказал тебе по телефону?

– Видишь ли, я имел допуск. Это для начала. Однако выяснилась интересная подробность: тридцать лет назад Клаус Ванденбрак и Херб Уокер вместе учились в гоулбернской полицейской академии. А позднее один у второго были свидетелями на свадьбах. Давние приятели.

– Твою мать! Думаешь, Уокер получил информацию о тех телефонных звонках у него?

– Ванденбрак ничего об этом не говорит.

– И теперь Ванденбрак чувствует себя ответственным за смерть друга? Потому и хочет помочь?

– Тоже ничего не говорит.

– Ему не обязательно. Что ж, отлично. Когда Ванденбрак сюда доберется? Когда мы сможем с ним побеседовать?

Гофинг кладет руку Мартину на плечо, словно осаживая.

– Послушай, Мартин. Тебе, пожалуй, лучше с ним не встречаться.

– Почему?

– Потому что Ванденбрак, подобно всем остальным в правоохранительных органах, считает, будто ты довел Уокера до самоубийства, а тот был его лучшим другом. К тому же ты журналист. Удивительно, как он решился довериться АСБР, хоть у меня и есть допуск. Не надейся Ванденбрак узнать что-нибудь новое, не стал бы разговаривать и со мной.

– Ты не сказал ему, что мы работали сообща?

– Конечно, нет, и тебе не советую. Я собираюсь съездить за ним в Беллингтон. Если вдруг столкнемся, сделай вид, что мы почти не знакомы, ладно?

Мартину остается лишь согласиться. И так хорошо, что Гофинг держит его в курсе дела, запросто мог бы оставить новости при себе. Интересно, почему не стал?

– Что ж, разумно.

– Хорошо. Но у меня к тебе одна просьба.

– Какая?

– Пока я в отъезде, встреться с Джейми Ландерсом. Он хочет с тобой поговорить.

– Ландерс? Он до сих пор здесь?

– Да, парня увезут сегодня после того, как скатаются с ним в Пустошь на реконструкцию событий. Понятия не имею, о чем он хочет тебе рассказать. Возможно, решил облегчить душу.

– И что, Монтифор и прочие полицейские не против? Ландерсу предъявлено обвинение. Дело передано в суд. Если я сейчас разглашу обстоятельства в прессе, это может повлиять на судью и присяжных.

– Да, тебя тут же накажут за неуважение к суду, так что до приговора ничего не публикуй. Полицейские зовут тебя не за этим. Ландерс намерен признать вину, скорее всего, ему сразу вынесут приговор. Когда он сядет, можно будет все обнародовать. Расскажешь, насколько плохими были он и его приятель, какие молодцы полицейские. Для копов это приглашение – способ отблагодарить тебя и помочь мне. И получить почести, которых они жаждут.

Прохладная, насколько возможно, камера, одна из двух, пристроена сзади к полицейскому участку и напоминает переоборудованный гараж. Кирпичные внутренние стены гладкие от многочисленных слоев зеленой эмали. Пол бетонный и голый. Нары с тонким матрацем застелены кусачим одеялом. Унитаз стальной, раковина тоже. Потолок высокий – не дотянуться, даже стоя на кровати. Лампочка – в небьющемся плафоне. К ее свету добавляется дневной, льющийся сквозь решетку высоко наверху.

Когда Робби Хаус-Джонс проводит Мартина к Джейми Ландерсу, тот сидит посреди постели, уставившись в стену напротив. С безучастным видом повернувшись, он бросает взгляд на Мартина, однако не произносит ни слова. Предупредив, что будет рядом, Робби выходит и запирает дверь. В памяти у Мартина мелькает воспоминание: Джейми идет на него с ножом, в глазах – готовность убивать. Внезапно камера начинает казаться очень тесной.

– Привет, Джейми! Хотел со мной поговорить?

– Вроде того.

Лицо парня бесстрастно. Если внутри что-то и происходит, внешне никак не проявляется. Возможно, он под успокоительными. Неплохо бы.

Сесть негде, разве что рядом с Ландерсом или притулиться на краешке унитаза. Мартин опускается на жесткий бетонный пол. Отсюда приходится смотреть на Ландерса снизу вверх. Неуютное чувство, будто отдан на милость убийце. Ничего: Робби совсем близко и, если что, сразу прибежит на крик. Телефон полиция взять не разрешила, придется довольствоваться блокнотом и ручкой.

– Слышал, ты признался, – говорит Мартин.

Ландерс кивает.

– Угу.

– Правильный поступок, Джейми. Так семьям девушек будет легче.

– Ты видел мою маму? – поворачивается к нему Джейми, взгляд уже не такой отсутствующий.

– Нет. Пока нет.

– Передай ей, что я сожалею. Не хотел ее расстраивать. Я бы ни за что так с нею не поступил.

– Ты меня за этим позвал?

– Маме не дают со мной видеться. Ты бы не мог помочь? Сделать так, чтобы ее ко мне пустили?

От недавнего равнодушия Ландерса не осталось и следа, голос выдает сдерживаемые эмоции. Мартин записывает просьбу. Надо же: заботливый психопат.

– Я попрошу. Только сам знаешь, решать не мне.

– Знаю, но все равно спасибо.

Лицо юноши искажено мукой. Мартин в растерянности.

– Что случилось, Джейми? Почему вы их убили?

– Мы не планировали. Просто так вышло.

– Каким образом?

Ландерс опять смотрит в одну точку, взгляд отсутствующий, лицо бесстрастное. Его голос звучит так, будто мыслями парень где-то далеко.

– Аллен уже получил водительские права, мы ездили, катались на машине. Не планировали забираться далеко, но забрались. Ехали куда глаза глядят и очутились аж в окрестностях Суон-Хилл. У нас были текила и бурбон. Остановились у реки бухнуть. Река там такая большая, посмотришь – и уже будто освежился. Хорошее место для того, чтобы промочить горло. Я знал, пить не надо. Аллену еще предстояла дорога обратно. Если ты за рулем, пить нельзя. Там у реки мы познакомились с девушками. Они были хорошенькими и забавными. Мы их угостили, им не понравилось. После чего они ушли.

Джейми больше не смотрит на стену. Он потупился, взгляд устремлен в пол.

– Позднее, уже поддавшие, мы поехали в город поесть, снова увидели тех девушек и предложили подвезти. Они сели к нам в машину. Вот и все.

– Все? Вы же их убили?

– Мы не планировали. Я тебе уже говорил. Мы снова остановились у реки выпить, но они захотели вернуться в свой хостел. С этого все и началось. Девчонки учились в университете. Как узнали, что мы бросили школу в пятнадцать, стали над нами смеяться, будто мы какие-то дебилы. Потом стали подкалывать Аллена, потому что он никогда не видел океана. Вот я и дал одной в рожу, чтобы заткнулась. Хорошо так врезал. Подействовало. Вторая закричала, и Аллен ее ударил. Ну и пошло-поехало. Мы не знали, как остановиться.

– Вы привезли девушек сюда? В Пустошь?

– А что нам оставалось? Девчонки собирались нас заложить, пожаловаться в полицию. Они пообещали, что не станут, но я понимал: врут. – Ландерс невозмутимо встречается с Мартином взглядом. – И знаешь что? Мне понравилось их запугивать. Понравилось хоть раз в жизни бить самому. Это круто. Я ненормальный, да?

– И ты их убил?

– Угу. Мы их убили.

– Но сначала изнасиловали?

– Да, изнасиловали.

В глазах Джейми Ландерса ни слезинки – ни по мертвым девушкам, ни по себе самому. Никаких угрызений совести. Стоило бы расспрашивать дальше, выпытать омерзительные подробности преступления, что произошло на Пустоши. Ландерс готов, даже хочет рассказать, читатели тоже захотят заглянуть в разум подростка-убийцы. Собственно, этим журналисты и занимаются, хотя многие детали настолько гнусны, что о них лучше умолчать. Такие интервью – часть работы: засвидетельствовать худшее, что только есть в мире, затем смягчить и подать публике, каким-то образом объяснив и в то же время отдалив события.

Мартин делает глубокий вдох. И зачем ему интервью? Он так легко вернулся к журналистским привычкам, нацелен получить от Ландерса признание. Бывшие коллеги отдали бы все на свете, лишь бы завладеть таким материалом, однако подкормка новостного цикла больше не входит в его приоритеты. Девушки мертвы, Ньюкирк мертв, Джейми Ландерс болен на всю голову.

«Неужто я впрямь хочу вываляться в таком дерьме? – спрашивает себя Мартин. – Это не поможет ни мне, ни Джеку Гофингу. Изучение порочного разума Джейми Ландерса никак не продвинет расследование».

Так что он меняет галс.

– Джейми, священник, преподобный Свифт… не вы ли с Алленом сказали Уокеру, что он вас домогался?

– Да. – Лицо парня светлеет. Он улыбается. – Ха-ха. Это я позвонил сержанту. Я все придумал.

– Придумал? Значит, обвинения в педофилии неправда?

– Ясень пень, неправда. – Джейми бросает на него презрительный взгляд. – Можно подумать, мы с Алленом позволили бы Свифту к себе прикоснуться. Черта с два!

– А к другим ребятам он случайно не приставал?

– Насколько я знаю, нет. Хотя вы же в курсе, за священниками такое водится.

– Зачем вам понадобилось обвинять Свифта? Это как-то связано с девушками?

Ландерс кивает.

– Ага, угадал. Ты умнее, чем выглядишь. Преподобный их нашел, а может, не их, а что-то еще. Он стал подозрительным, но не насчет нас. Предупредил меня и Аллена, чтобы не ездили в Пустошь, мол, там творятся скверные дела. Осторожней, ребятки.

– Свифт вас предупредил?

– Ну да.

– И в чем смысл? Собирались повесить на преподобного убийство немок?

– Не-а. Убить его.

Мартин смотрит на юношу, переваривая новую порцию ужасов, а Ландерс лишь улыбается в ответ, как будто сказал нечто весьма остроумное.

– Моя идея! Аллену попросту не хватило бы мозгов.

– Что ты задумывал?

– Не просекаешь? Мы подготовили почву, сказали копам, что он нас домогался. Хотели заманить его в какое-нибудь глухое местечко и там пристрелить. Из его же собственного оружия. Затем сообщить полиции, что он снова порывался нас изнасиловать, и мы выстрелили в него из самозащиты. В таком случае, если бы трупы в запруде нашли, полицейские подумали бы, что это тоже его рук дело. Мы бы вышли сухими из воды. Классный расчет, да?

Парень снова улыбается, гордясь своим планом.

– Полагаешь, все бы на это купились?

– Конечно. Свифт же был священником.

Мартин на мгновение задумывается. А ведь у них и вправду могло получиться, с удивлением понимает он.

– Знаешь, Джейми, около года назад в полицию поступил один анонимный звонок, вскоре после того, как вы убили немок. Наводка о трупах в запруде. Не так давно об этом рассказывала наша газета. Я подумал, что звонил Свифт.

– Не-а. То были мы. Часть подставы. Мы ничего не говорили про запруду, только то, что девушки убиты и тела спрятаны где-то на Пустоши.

– Черт! – за неимением лучшего произносит Мартин.

Джейми уже распушил хвост. Парень рад, что можно поговорить, похвастаться, рад новой теме.

– В итоге нам вообще не понадобилось ничего делать. Это псих слетел с катушек и поубивал у церкви кучу народу. А потом его пристрелил коп. Так что мы оставили все как есть. Решили, чем дольше тела пролежат в запруде, тем лучше. Меньше улик. А если девчонок даже найдут, вина падет на Свифта или на того старого насильника, или на обоих. Пронесло, сказали мы себе.

– Потрясающе, – говорит Мартин, чтобы польстить парню.

– Круто мы придумали, да?

– Угу. Очень круто. Но слушай, вы сказали Уокеру, что Свифт к вам приставал… сержант говорил, твои папа с мамой этому поверили. Что, правда?

– Ага. Тупой и еще тупее.

– Ты ведь с ним виделся в утро его смерти, перед тем, как он отправился к церкви Святого Иакова?

– Ты о моем отце? Да.

– Что произошло?

– Отец аж взвился, скажу я тебе. Отец и его дружки, но особенно он. Разозлились ого-го! Ты бы их видел! Смехотура! Мой папаша грозился убить священника. Мы с Алленом чуть не описались со смеху.

– Но ведь это были только слова, не больше? Твой отец и его друзья пришли к церкви без оружия.

– Да. Вмешалась мама. Думаю, она с ним встречалась, ну, со священником. Сказала, что Свифт собирается покинуть город, что отцу не нужно ничего делать. И он немного остыл. Отвел меня в сторонку и потребовал правду… ну, приставал к нам Свифт или нет.

– А ты?

– Сказал ему, что это чушь полная. Что мы с Алленом просто решили с ним поквитаться.

– За что?

Ландерс не отвечает, похоже, ему не хочется.

– За что, Джейми?

– За его заносчивость. Этот козел считал себя лучше нас.

Звучит похоже на правду, по крайней мере, отчасти. Мартин решает поверить.

– Ясно. А что потом? Как повел себя твой отец?

– Успокоился. Он и его друзья попритихли, вроде как даже собрались на охоту. Аллен отправился с ними. Ему предстояло позаботиться, чтобы они не приближались к месту, где мы пришили немок, и к запруде в «Истоках». А потом… ну, не знаю, отец стал чуть ли не радостным, засмеялся. Сказал что-то маме. Я не в курсе, что именно, но этот козел смеялся, а мама плакала. А затем с дружками все равно отправился к Святому Иакову.

Мартин задумывается. Так зачем Крейг поехал к церкви? Его жена Фрэн сказала ему, что Свифт уезжает из города, его сын Джейми признался, что наврал насчет домогательств… Мартин смотрит на младшего Ландерса. Вряд ли Джейми обманывает, для этого нет ни одной причины.

– Ты беспокоишься о матери, да?

Вопрос возвращает парня на землю. Он больше не кичится своими подвигами, глаза потуплены.

– Да. Мама такого не заслуживает.

– А что насчет твоего отца, Джейми? Свифт его убил.

– И оказал мне огромнейшую услугу.

– Тем, что убил твоего отца?

– Совершенно верно.

– Почему?

– Тебе знать незачем.

Юноша вскакивает с нар и принимается расхаживать. От него внезапно начинает веять угрозой. Глядя со своего места на полу, как тот мечется, словно зверь в клетке, Мартин чувствует себя уязвимым. Он решает встать, но это не так-то просто. Нога затекла, и теперь в нее словно вонзаются тысячи крошечных иголок. В голове всплывают слова Джейми, сказанные насчет немок: «Мне понравилось хоть раз в жизни бить самому».

– Джейми, твой отец был жестоким? Бил вас с мамой?

Глаза Ландерса вспыхивают яростью. Ниоткуда прилетает кулак, и Мартин едва успевает отклониться. Удар проходит вскользь, но колени все равно подгибаются.

– Робби! – падая, кричит он. – Робби! Помоги!

Ландерс возвышается над ним, кипя злостью, руки стиснуты в кулаки, однако больше не нападает.

Дверь камеры открывается, и Мартина, подняв на ноги, выволакивают из нее.

– Ты как, живой? – спрашивает Робби, увлекая его в кухню в основном помещении.

– Вроде бы да. Он застал меня врасплох.

Мартин касается левой щеки, пострадавшей от кулака Ландерса. Дотрагиваться больновато, начинает опухать.

– Дай-ка взгляну. – Робби усаживает Мартина. – Кожа не рассечена, но синяк будет приличный. Принесу тебе льда. Не желаешь написать на пацана заявление?

Мартин качает головой:

– Зачем? Изнасилование плюс убийство. Его и так упекут на годы.

Робби приносит из холодильника лед в кубиках и заворачивает его в кухонное полотенце.

– Ты слышал, о чем мы говорили? – интересуется Мартин.

– Да.

– Ландерс как с цепи сорвался, когда я предположил, что отец его поколачивал. Крейг и правда был склонен к рукоприкладству?

Робби кивает, во взгляде скорее печаль, чем злость.

– Спроси любого сельского копа. В основном с домашним насилием и приходится иметь дело. Свойство здешней местности.

– Значит, Крейг был жестоким со своей семьей?

– Конечно. При такой-то засухе, в такие-то времена, по такой-то жаре. Все это копится, достаточно капли спиртного, и человек заводится с полоборота. Я не оправдываю подобное, но так живет большинство женщин. И в буше, и в городе. Поддав, Крейг Ландерс не раз бил жену. Обычное поведение для местных мужчин.

– Ты вмешивался?

– Запирал его пару раз в камере, пугал. В конечном итоге лучше решать самим женщинам. Бывает, что и не хотят. Зачем давать повод к новым побоям?

– Боже!

– Добро пожаловать в мой мир.

– А Джейми? Крейг и его поколачивал?

– Не возьмусь утверждать. Джейми ни о чем таком не упоминал. Фрэн – тоже. Правда, их молчание еще не значит, что такого не было.

– Что ж, парень не в ладах с головой, и на то определенно есть причина. Слыхал, что он мне говорил? Насчет немок?

– Это еще цветочки. Жаль, тебя не было, когда мы вытягивали из него подробности. То, через что эти девушки прошли. У нас уши вяли.

Робби замолкает, и Мартин, пользуясь возможностью, меняет тему.

– Знаешь, мне бы еще со многим понадобилась твоя помощь. Не под запись.

– Конечно. – Робби дружелюбно пожимает плечами. – Монтифор отобрал у меня кабинет, но мы можем поговорить здесь.

– Помнишь день нашего знакомства? Ты сказал, что вы с Байроном Свифтом были друзьями. Помнишь?

– Естественно.

– Ты только что слышал рассказ Джейми. Свифт предупредил его и Аллена о том, что на Пустоши творится нечто скверное. А тебе он что-нибудь говорил?

Робби старательно отводит взгляд и, рассматривая собственные руки, ковыряет под ногтями.

– Нет, не говорил.

– У тебя есть соображения почему?

– Ну, соображения – сильно сказано. Мне кажется, он почему-то не хотел выносить это на публику.

– Уокер поделился с тобой своей теорией, не так ли? О том, что Свифт был не тем, за кого себя выдавал. Жил под чужим именем.

Робби заинтересованно вскидывает взгляд.

– Это правда?

– Думаю, да.

– И кто он тогда? Знаешь?

– Бывший солдат. Разыскивался властями. Вероятно, потому и не стал говорить о том, что нашел на Пустоши. Побоялся ареста.

Робби кивает, словно принимая объяснение.

– Напишешь об этом в статье?

– Да, как только найду того, кто ее возьмет.

Робби изучающе смотрит на Мартина, колеблясь, продолжать или нет.

– А Харли Снауч знал? Последние слова Байрона. Что он пытался ими сказать?

– Скорее всего, знал.

Робби качает головой, словно в неверии. Либо в отчаянии.

– Твою мать! Харли Снауч знал, Херб Уокер вычислил. Один глупый Робби Хаус-Джонс, бедняжка, блуждал в темноте – использованный и выброшенный. – Он продолжает качать головой. – Когда твоя статья выйдет, я буду выглядеть настоящим дураком. Охренеть! Ладно, Мартин, спасибо. Спасибо, что рассказал. Что предупредил.

– Извини. Еще не все. Я то и дело вижу в городе байкеров. Что они здесь забыли?

– Ты о Жнецах? Без понятия. Эта компашка остановилась в Беллингтоне. Там есть один кабак, где им нравится. Принадлежит бывшему члену мотоклуба.

– Значит, они нездешние?

– Да. Своих байкеров у нас нет.

– А как же Джейсон из Пустоши?

– Джейсон? Он не байкер. Ветеран с «Ямахой».

Мартин кивает.

– Владелец пивной, Эйвери Фостер. Ты его знал?

Робби в замешательстве хмурится.

– Конечно. Его все знали. Он стоял за стойкой чуть ли не каждый обеденный перерыв, чуть ли не каждый вечер. Правда, я знал его довольно плохо. Приятный был малый, только слишком тихий для владельца кабака. Не склонный к шуткам и болтовне.

– Местные к нему хорошо относились?

– О, да. Людей радовало, что кто-то пытается вдохнуть жизнь в пивную.

– А со Свифтом он дружил?

Робби хмурится еще сильнее.

– Нет. Не особо. Вряд ли Байрон так уж часто заходил в пивную. Он и в городок-то наведывался пару раз в месяц. Хотя, возможно, они все же были знакомы. Фостер немного пожертвовал на нашу молодежную организацию, так что эти двое, наверное, друг друга каким-то образом знали. Байрон устроил, либо Эйвери прослышал о том, чем мы занимаемся, и сам решил помочь.

– Говорят, Фостер покончил с собой. Это так?

– Да. Неприглядное зрелище. Сунул дробовик в рот и спустил курок. У реки. Брр.

– Знаешь, почему Фостер так поступил? Он оставил записку?

– Нет, записки не было. Хотя причины довольно очевидны – его бросила жена. Ей здесь не нравилось, не могла прижиться. Не прошло и недели после бойни у Святого Иакова, как миссис Фостер собрала вещички и вернулась в столицу. К тому же поговаривают, у Эйвори возникли финансовые проблемы. Засуха – трудное время, Мартин. Отчаянное.

– Что произошло с трупом Фостера? И с его бизнесом?

– С чего вдруг такой интерес?

– Я думаю, он знал истинную личность Свифта.

– Что?

– Они вместе служили в армии.

– Откуда сведения?

– Мы с Джеком Гофингом проникли в его жилище.

– Но «Коммерсант» пуст. Жена все вычистила.

– Не все. Гофинг сейчас на пути в Беллингтон, поехал за следователем.

Глава 24. Труп

Жара невыносима; область высокого давления над восточной Австралией, будто злобное божество, разгоняет облака, не давая им пролиться влагой. Солнце обжигает голую кожу, и кажется, что волоски на руках вот-вот займутся огнем, словно акации на Пустоши. На улице, наверное, уже под сорок. Мартин здесь больше недели, и до сих пор ни одного прохладного дня. Меняется только ветер: слишком сильный – опасность пожара, слишком слабый – никакого облегчения. Сегодня безветренно.

При виде Мартина стайка репортеров, что пряталась в тени дерева через дорогу, несколько оживляется. Фотографы лениво щелкают раз-другой, но больше от скуки: он уже вчерашняя история. Скоро Монтифор даст у дверей участка пресс-конференцию, а потом представителей СМИ ожидает спектакль на сцене преступления на Пустоши и перечисление злодеяний Ландерса. Затем можно разъезжаться: история, которая притянула их в Риверсенд – загадочное убийство немок, – раскрыта.

От группы журналистов к Мартину направляется худой мужчина в штанах кожаных, сапогах для верховой езды и легкой льняной рубашке. Дарси Дефо, одетый сообразно обстоятельствам.

– Привет, Мартин!

– Привет, Дарси!

Они обмениваются рукопожатием.

– Похоже, я приехал сюда лишь затем, чтобы упаковаться и укатить обратно. Все самое интересное пропустил, – шутит Дарси.

– Извини за беспокойство.

– Ну да, – смеется Дарси. – Догадываюсь, ты нарочно так поступил.

Мартин улыбается. Соперник всегда умел направить разговор в непринужденное русло.

– К слову, Мартин, я думаю, что с тобой обошлись очень низко. Очень-очень низко. Наше руководство действовало просто позорно… впрочем, ты и без меня знаешь.

– Спасибо, Дарси. Я ценю твое сочувствие.

Дефо махает головой в сторону полицейского участка.

– Какие-нибудь подвижки?

– Нет, не особенно. Джейми Ландерс во всем признался. Выложил как на духу. Полагаю, суда почти не будет. Сразу примут решение, и все. Копы намерены свозить парня в буш и снять реконструкцию событий.

– Я в курсе. Они хотят, чтобы при этом присутствовали представители прессы.

– Ты поедешь?

– Да. Громкую историю уже вряд ли напишешь, однако пару колоритных штришков еще добавить можно. Если смогу превозмочь жару. Тут всегда такое пекло?

– Ну да.

– Слушай, Мартин… извини за вопрос, но что ты здесь до сих пор делаешь?

– Да я и сам толком не понимаю. Наверное, просто решил посмотреть, чем это закончится. Мой последний репортаж и все такое.

Дарси кивает, вид у него искренний.

– Думаю, тебе стоит позвонить Веллингтону Смиту. Знаешь его? Редактор в «Месяце». Они бы наверняка взяли статью подлиннее о том, что ты здесь нарыл. Будет жаль, если такой материал пропадет.

– Спасибо, Дарси. Неплохая идея.

– Минуточку. – Дарси вынимает мобильный и переписывает номер редактора новостного ежемесячника. – Вот. И позвони мне, если еще что-то понадобится, ладно?

– Само собой. Спасибо.

Дарси возвращается в лоно прессы. Дарси – давний соперник, их стремление обойти друг друга порой принимало крайние формы, но теперь все это кажется не стоящим выеденного яйца. Дефо свойственно быстро приспосабливаться к новой обстановке, Мартину труднее.

Он смотрит на номер, полученный от бывшего коллеги. Дарси прав: идея хорошая. Зачатки отличной истории уже есть, получится увлекательное длинное чтиво. Сюда войдет все: сначала то стартовое интервью с Робби, потом рассказ о том, кем на самом деле был Свифт, и в заключение – собственная роль в спасении Лиама Блонда и разоблачении убийц. Плюс эксклюзивное интервью с непредсказуемым и запутавшимся в себе Ландерсом. Возможно, и не стоит продаваться так дешево: тут задел на целую книгу.

Мартин приободряется. Нет, с ним еще не кончено. Ни к чему возвращаться в «Черного пса» и ждать Гофинга, как планировал, лучше отправиться с остальными на Пустошь. Для долгого рассказа было бы не лишним глянуть, как Ландерс поведет себя на месте убийства.

К тому времени, как Мартин забирает машину с парковки возле мотеля и возвращается ко входу в полицейский участок, Монтифор уже заканчивает интервью с прессой, и представители СМИ готовятся к поездке на Пустошь. Внезапно воздух оглашается клекотом фотозатворов. Джейми Ландерса выводят в наручниках и усаживают на заднее сиденье машины; полиция не спешит, чтобы камеры успели получить свою долю.

В очередной раз Мартин оказывается в хвосте конвоя из представителей СМИ. А стоит ли поездка трудов, спрашивает он себя. Предложение Дарси написать длинную статью для «Месяца» хорошее, но чем ближе к сцене убийства, тем меньше верится, что можно узнать нечто новое, околачиваясь там на адской жаре. Дефо не дурак, выдоит из момента все до капли, к тому же он всегда лучше умел задеть читателя за живое. Да и копы не подпустят СМИ в пределы слышимости: это работа для фотографов, съемочных команд и длиннофокусных объективов. Для статьи в «Месяце» останется до крайности мало.

Наверное, стоило подождать Гофинга. Или сходить повидаться с Мэнди. До сих пор не рассказал ей, что узнал о Свифте. Она, конечно, плохо воспримет то, что ее бывший любовник – притворщик, военный преступник и убийца ни в чем не повинных женщин и детей. «Может, затем мне и поездка понадобилась? – спрашивает себя Мартин. – Чтобы избежать встречи? Отстрочить неприятный разговор? Понаслаждаться утренним поцелуем чуть дольше?»

По крайней мере, теперь можно сказать, что обвинения Дефо – ложь. Свифт никакой не педофил. Хоть от этого позорного пятна Джейми Ландерс его очистил. Интересно, как сильно подействует на Мэнди известие о прошлом Свифта? Она выглядела такой счастливой. Сын жив, с самой обвинения сняты, еще и наследство свалилось. Так стоит ли вообще рассказывать о Свифте? Зачем ставить под угрозу ее новообретенное равновесие? Впрочем, ответ очевиден: лучше пусть узнает из первых рук, чем из газет или, еще хуже, из статьи в журнале, подписанной Скарсденом. Придется рассказать.

А вот и съезд на Пустошь, тот самый округлый участок гравийки, где Эррол Райдинг со своей пожарной бригадой поджидал огонь неделю назад. Полиция следует дальше, за ней хвостом тянутся репортеры. Мартин останавливается, не глуша двигатель, но кондиционер делает воздух лишь чуть менее горячим. Поднятое машинами облако пыли и пепла постепенно оседает. В этот безветренный день его даже не отнесло в сторону. Мартин глушит двигатель. На него тут же наваливается жара, давит своей тяжестью, будто морская толща на водолазный колокол. По ту сторону площадки на шестах стоят в ряд почтовые ящики: разрисованные деревянные и ржавые железные с облезлой краской. Мелькает мысль заехать к Харли Снаучу… Нет, не стоит. Лучше посетить Джейсона. Вдруг ветеран с мотоциклом знает что-нибудь о Жнецах.

Мартин вылезает из машины. Как тихо! Откуда-то издали доносится стрекот – насекомая жизнь, невосприимчивая к адской жаре, но этот звук лишь подчеркивает всеобщую неподвижность.

Мартин подходит к почтовым ящикам. Большинство без имен – одни цифры. Внезапно он осознает, что понятия не имеет, где именно живут Джейсон и его подруга. Как к ним вообще проехать? Нет ничего глупее, чем колесить по Пустоши в надежде случайно наткнуться на эту пару. Только сломаешься в какой-нибудь вонючей дыре. Дедуля Харрис? Старик мог бы подсказать направление. Дорога к его хибаре известна.

Приехав, Мартин обнаруживает, что хозяйство старика избежало полного разрушения. Тот же переменчивый ветер, из-за которого один коровий череп на ограде до сих пор висит нетронутым, а другой сгорел дотла, и со зданиями сыграл в ту же русскую рулетку. Сам дом невредим, но лесопилка и гараж исчезли, а от старого «доджа» остался лишь почерневший остов. Интересно, жива ли та сучка со своими щенками? Хотелось бы думать, что собачье семейство успело сбежать. Десятилетняя «тойота», вся в пыли и пепле, почему-то кажется неуместно современной среди построек в стиле фронтира.

Из дома появляется Дедуля. На нем потрепанная шляпа, ботинки и ничего более. Кожа – словно у ящерицы.

– Мартин! Не ожидал. Заходи. Насладись терруаром, – говорит он, почесав мошонку.

Мартин следует за стариком внутрь. Сегодня в щели не задувает ветер, и хижина из рифленой жести, раскалившись на солнце, превратилась в печь. Приняв воду, Мартин предлагает поискать тень снаружи.

– Как там, новости есть? – спрашивает Дедуля.

– Полно.

Мартин рассказывает об аресте и признании Джейми, а Дедуля кивает, с мрачным видом глядя под ноги.

– Да, в жестоком мире мы живем, – вот и весь его ответ. – Видно, это он стрелял моих коров. Итак, что привело тебя сюда? Догадываюсь, не желание рассказать мне, что творится в мире.

– Не подскажешь, как проехать к Джейсону? Тому ветерану с мотоциклом?

– Я бы мог, но ты все равно заблудишься. Здешние дороги куда только не ведут. – Харрис опять чешет шары, будто это помогает ему думать.

«Может, у него там вши?» – спрашивает себя Мартин.

– Если хочешь, я тебе покажу, – наконец решает старик.

– Не затруднит? Точно?

– А что мне еще делать? Сидишь тут прямо как «В ожидании Годо»[41]. Так что о «затруднит» не может быть речи. Подожди немного, я мигом. Только одежду найду.

К тому времени как они добираются до участка Джейсона, Мартин совершенно перестает ориентироваться на местности. Дедуля вел окольными тропами, короткими дорогами, по руслам пересохших ручьев, через скальные хребты. Мимо деревьев, уничтоженных огнем, и деревьев, измученных засухой. Дважды пришлось выходить и оттаскивать с дороги упавшие ветви. Еще раз Мартин едва не забуксовал в песчаных наносах. Безветрие лишает унылый пейзаж даже случайных признаков жизни. Мир прекратил вращаться, вымер.

Стальные ворота Джейсона уцелели среди пожарища. Их украшают таблички с различными запретами: «Нарушители будут наказаны!» и «Частная собственность! Посторонним вход воспрещен!», к которым добавляется красно-белый знак, украденный на каком-то далеком шоссе: «Неправильная дорога! Разворачивайтесь!» Впрочем, все они утратили силу. Сорванные с петель ворота стоят нараспашку.

Мартин продвигается осторожно. В пепле видны следы покрышек. Кто-то сюда недавно приезжал, а может, и до сих пор здесь. Он внезапно понимает, что поиски Джейсона были не самым мудрым поступком. Однако места на разворот нет – может засосать в песок, да и слишком далеко они заехали, чтобы возвращаться ни с чем. Дедуля на соседнем сиденье выглядит совершенно невозмутимым. Дорога ведет дальше, мимо почерневших скелетов деревьев.

А вот и невысокий пригорок. Наверное, здесь стоял дом Джейсона. Среди руин темнеет на кирпичном основании пузатая печка. Из машины видно, что здание было маленьким. Но не типичная для буша лачуга: судя по кирпичной кладке, строили с умом и основательно. Впрочем, все это теперь не важно. Не осталось ничего.

Дедуля тоже вылез из машины и с грустью качает головой.

Мартин прохаживается вокруг дома, разглядывая землю. За отпечатками шин в пепле проследить легко: смазанные параллельные линии оставлены машиной, более четкие и недавние – мотоциклами. Он идет вдоль них, пытаясь понять, сколько человек проехало: один Джейсон или с компанией. По всей видимости, была компания. От двух до четырех мотоциклистов. Наверно, приехали четверо Жнецов и, газуя, медленно кружили, полные угрозы. На земле также отпечатки ног, четыре пары, все от сапог и уводят в буш. Куда именно? И как давно их оставили?

Мартин следует за отпечатками, а Дедуля – за Мартином. Они минуют заросли обугленных деревьев, переваливают через невысокий пригорок. Вот и еще одно сгоревшее здание – большой гараж. Стальной каркас и металлическая обшивка не устояли перед силой огня, и гараж лежит на земле, словно труп после аутопсии, вскрытый для изучения. Стальные фермы почерневшими ребрами торчат вверх, обшивка висит клочьями, обнажая потроха. Внутри ничего нет, все сгорело. Отпечатки резко обрываются возле здания. Те, кто их оставил, увидели достаточно. Однако Мартин упорнее, и заходит по пепелищу внутрь строения-трупа. Смотреть особо не на что. Если это гараж, машин и тому подобного в нем не держали: ни сгоревших тракторов, ни опаленного сверлильного станка, ни почерневших плугов.

Интересно, что здесь было?.. Постепенно труп начинает выдавать свои секреты. Вон те погнутые металлические столбики, расположенные в ряд – остатки стола.

Разворошив пепел ботинком, Мартин находит кусок желтого металла и поднимает его. Какой-то латунный фитинг, словно от садового шланга. А вон там, у стены, горы длинных керамических ванночек прямоугольной формы, хоть и закопченных, но уцелевших в огне.

Он направляется к ним, чтобы рассмотреть получше, и вдруг его внимание привлекает темное пятно на земле. Мартин наклоняется и прикладывает ладонь. Нет, не показалось: земля здесь сырая и холодная на ощупь. Вода. Вода там, где ее не должно быть. И на фоне темной от воды почвы кое-что новое: яркие зеленые побеги крошечных растений.

– Эй, Дедуля! Взгляни-ка, что я нашел.

Старик, шаркая, подходит.

– Это то, что я думаю? – спрашивает Мартин.

– Похоже, юноша. Крошечная марихуана.

Мартин, выпрямившись, обводит взглядом остатки гаража. Гидропонное производство, поливинилхлоридные трубки сгорели, деревянные столы и резиновые шланги – тоже. Размеры здания были примерно двадцать на тридцать метров: много растений, много денег. И много воды.

– Ты об этом знал?

– Только не я, юноша, – с простодушным видом отвечает старик. Ему нечего скрывать.

– Откуда Джейсон брал воду? Скважины?

– Не-а. В этих краях вода есть только в одном месте: в «Истоках».

– Поместье Харли Снауча?

– Точно. По дороге до него прилично, но если брать по прямой, то километр-два.

– Получается, Снауч поставлял ему воду? Наверное, продавал или за процент от прибылей.

Мартин близок к эйфории: Снауч причастен к гидропонному производству наркотиков, угрозы засудить за клевету больше можно не бояться, она испарилась, как вода в пустой риверсендской речке.

– Попался, – произносит он вслух.

– Не будь так уверен, Мартин. Юный Джейсон мог попросту воровать воду.

– Воровать? Как?

– Мы все это делаем. Запруда Снауча питается подземным источником. Вода из нее поступает в поилки для скота, которые разбросаны в буше. Врезаться в трубы и отвести немного себе довольно легко. Мы стали так поступать, когда началась засуха. Старина Эрик делал вид, что ничего не замечает, а после его смерти в «Истоках» первое время никто не жил, так что нам вообще было раздолье.

– А что Харли?

– Как только приехал, поубирал все, что заметил, зараза. Тогда большинство подключилось более скрытно. Это не так уж трудно.

Мартин оглядывается.

М-да, похоже, все-таки не попался.

Помнится, в день пожара, когда они с Робби и Снаучем отступали через дом ко входу, шланг, из которого старик сбивал огонь, в какой-то миг пофыркал и опустел. Пламя добралось до водяного насоса.

– Но такое производство… для него же нужно много воды. Неужели Снауч не слышал, что его насос работает дольше положенного?

– Возможно. – Дедуля пожимает плечами. – Да и счета за электричество, наверное, приходили красивые.

Мартин вздрагивает от звука: металлическая обшивка дребезжит под чьими-то ногами.

Они с Дедулей оборачиваются.

Их глазам предстает миниатюрная подружка Джейсона, однако в ее дробовике нет ничего миниатюрного. Дуло смотрит на Мартина.

– Зачем приперлись? – шипит она.

Вид у нее неважный: лицо чумазое, почерневшее, глаза налиты кровью, одежда порванная и грязная. На женщине черная фуфайка, рваные джинсы, ботинки. Руки покрыты татуировками. Прямо-таки статистка из постапокалиптического блокбастера.

– Не волнуйся, Шазза… от нас неприятностей не будет, – говорит Дедуля, подняв руки для большей безобидности.

– Что с тобой за тип?

– Мартин. Ты его видела в день пожара. Он не коп.

Шазза мгновение размышляет.

– У вас вода есть?

Ее голос выдает жажду, губы потрескались.

– Конечно, – говорит Мартин. – В машине. Сзади.

– Веди.

Мартин и Дедуля с поднятыми руками возвращаются к автомобилю. Дедуля ступает вторым, переговариваясь с женщиной, держащей их на прицеле:

– Дробовик ни к чему. Мы не вооружены и не причиним тебе вреда. Мы хотим помочь.

Его спокойный, ровный голос успокаивает.

– Не мели чепухи. Никто не собирается нам помогать.

– Где Джейс?

Мартин слышит за спиной сдавленный всхлип и замирает, напряженно ожидая выстрела из дробовика. Но сзади тихо, никто не понукает идти вперед. Мартин медленно поворачивается, подняв руки. Шазза остановилась, ружье опущено, тело бьет дрожь.

– Пойдем, попьем водички, милая, – говорит ей Дедуля. – И ты нам все расскажешь.

В машине Шазза продолжает стискивать дробовик, но больше не целится в Мартина. Он открывает багажник, и Дедуля передает ей оттуда литровую бутылку с водой. Шазза жадно глотает. Дедуля вынимает еще одну бутылку, отхлебывает сам и передает ее Мартину. Он тоже отхлебывает. Все трое пьют воду среди руин. Вскоре женщина начинает рассказывать сама, без всяких вопросов.

– Мы вернулись после пожара и увидели, что ничего не осталось. Приехали сюда в прошлое воскресенье с палаткой и припасами, решили глянуть: вдруг удастся что-нибудь спасти. Но не осталось ничего. Мы не знали, что делать. Джейс говорил, придется начинать с нуля, занять денег и построить маленькую хижину. А потом двигаться дальше, действуя по обстоятельствам.

– Разве у Джейсона не было денег? – спрашивает Мартин, помня о гидропонном производстве.

Она качает головой:

– Вообще ни хрена. По крайней мере, после смерти священника. Джейс надеялся занять, получить аванс… Открыл бутылочку бурбона, мы выпили за будущее, а потом приехал тот коп, и все пошло наперекосяк.

У Мартина перехватывает дыхание.

– Коп? – еле выдавливает он. – Какой еще коп?

– Не Робби. Один беллингтонский говнюк, жирный такой.

– Херб Уокер? Что он от вас хотел?

– У этого ублюдка была пушка. Вытащил и заставил отвести себя к остаткам гаража. Я боялась, он нас пристрелит.

– А потом?

– Его схватили Жнецы. Его и Джейса. Увезли обоих в полицейской машине, а чуть позже вернулись за своими байками. Джейсовский тоже забрали.

Мартин стремительно перебирает в уме факты. Травка. Священник. Жнецы. Прошлое воскресенье. Уокер.

– Так ты здесь одна с воскресенья? – спрашивает Дедуля. – Бедняжка.

Она кивает.

– Вчера закончилась вода. Я собиралась пойти к Снаучу, но уходить не хотелось, вдруг… – Шазза всхлипывает, пытаясь удержать слезы. – Вдруг Джейс вернулся бы, вдруг бы его отпустили.

Мартин бросает взгляд на Дедулю. На лице старика большими буквами написано сочувствие. Лицо женщины выражает упрямую надежду.

– Шазза, послушай: Уокер мертв. Считается, что он в ту самую ночь совершил самоубийство. То есть в воскресенье. О Джейсоне никто ничего не слышал. Возможно, с ним все хорошо.

Новость об Уокере окончательно добивает Шаззу. Она полностью расклеивается и в открытую рыдает, мысленно хороня своего партнера.

Харрис осторожно вынимает у нее из рук дробовик и разряжает, выкладывая патроны на землю, после чего распахивает объятия. Шазза падает в них, как ребенок, которого утешает дед. Мартин смотрит, но не видит. Ум занят другим и прокручивает сценарий за сценарием, ища правдоподобный. Джейсон растит травку, но у него нет денег. Каким-то боком к марихуане причастен Свифт, снабжавший Джейсона средствами. А еще Жнецы, которые похитили Уокера и Джейсона. Уокера толкнули на самоубийство? Или просто прикончили? Твою мать!

В тишине, еще больше подчеркиваемой рыданиями Шаззы, возникает новый звук: урчание автомобильного мотора. Звук приближается. Мартин обходит свою машину из проката и подбирает дробовик. Дедуля вроде бы вынул патроны? Не важно. Мартин захлопывает ружье. Для блефа и так сгодится.

Последняя волна звука, и машина, перевалив невысокий пригорок, оказывается во дворе. За рулем сидит Джек Гофинг. Он и еще двое мужчин выходят. Одному под пятьдесят, по костюму сразу видно: полицейский в штатском. Более молодой держит расчехленный пистолет, опустив дулом вниз. Похоже, парень серьезный, лучше не шутить. Мартин кладет дробовик на землю и поднимает руки, отметая всякие сомнения в своем миролюбии.

– Вы Шэрон Янг? – спрашивает мужчина постарше, словно не замечая Мартина и Дедулю.

Шазза кивает.

– Отлично. Я Клаус Ванденбрак, из полиции. Ваш партнер Джейсон Мур помогает нам в расследовании. Просил передать, что жив и здоров.

Шазза молча обливается слезами, повиснув на руках у Дедули.

– Ты Скарсден? – рявкает коп, в упор глядя на Мартина.

– Да, это я.

– Побывал там? – Полицейский махает головой в сторону сгоревшего гаража с марихуаной, но взгляда от Мартина не отводит.

– Да, заглянули.

– И как впечатления?

– Обычный гараж, погибший в огне.

– Браво! – зловеще улыбается коп. – Понял, что там было?

– Ну да. Марихуана. Неплохая такая плантация. Поливалась водой из «Истоков».

– Умница. Собираешься опубликовать?

Гофинг качает головой, подсказывая: ответь «нет».

– Есть причины для обратного?

– Сотни. Включая обвинение в попытке помешать расследованию. Так что выбирай.

– Значит, не буду публиковать. Ни слова. Пока. Но когда придет время, когда вы выведете Жнецов на чистую воду, я бы хотел иметь доступ к инсайдерской информации. Согласны?

Лицо полицейского вспыхивает гневом, Джек Гофинг недовольно хмурится.

– Разве кто-то говорил о Жнецах?

– Я говорил. Как по-вашему, зачем я здесь? Итак, заключаем сделку или нет?

Молодой полицейский чуть в стороне прячет пистолет в кобуру и снимает с пояса наручники.

– Босс, может, закуем его?

Ванденбрак качает головой, продолжая сверлить Мартина взглядом, будто хочет влезть в душу прямо с ногами.

– Нет, – говорит он наконец. – Вот тебе сделка, Скарсден. Ты рассказываешь все, что знаешь. Все без остатка. А взамен я не арестовываю тебя прямо здесь и сейчас. И если мне это будет на руку и не помешает работе, мы введем тебя в курс дела. Когда придет время.

– Что ж, вполне честно.

– Значит, заметано. Херб Уокер был твоим источником?

– Все хорошо, Мартин, – вмешивается Джек Гофинг. – Клаус знает, что ты не виноват в смерти Уокера.

– Я не разглашаю свои источники, – качает головой Мартин. – С вами будет так же… когда придет время, – отвечает он полицейскому его же словами. – Что вам известно о смерти Уокера?

Лицо Ванденбрака трудно «прочесть», однако не потому, что оно бесстрастно. Наоборот, на нем отражается чересчур многое: гнев и удивление, раздражение и скорбь накатывают, сменяя друг друга. В конце концов раздражение выигрывает.

– Никакое не самоубийство, Жнецы его прикончили. Пытали, окуная под воду, но дали маху. У него случился сердечный приступ. И тогда они решили Херба утопить. Тупые уроды.

Полицейский сплевывает в пепел у ног.

– Как вы узнали?

– А вот этого я тебе не скажу.

– И что со Жнецами? Вы их арестуете?

– Арестуете? Они понятия не имеют, в каком дерьме вот-вот окажутся! Мало остального, так они еще убили копа. Мы с федералами и полицией штата сейчас планируем облавы. Дней через шесть, к воскресенью, им всем хана.

– Мне можно будет написать об этом репортаж? Когда вы их возьмете?

– Приятель, тогда об этой неразберихе и без того каждая собака писать будет. Но обмолвись хоть словом прежде, чем мы закончим, и ты пожалеешь, как когда-то Сизиф[42]. Лично позабочусь. А упомянешь хоть словом Джейсона Мура… не важно когда… запятнаешь свои руки кровью. Усек? Забудь о нем.

– Тогда зачем вообще что-то мне рассказывать?

Ванденбрак замолкает. На его лице бушует новая эмоциональная буря, после которой он несколько смягчается.

– Потому что ты здесь, потому что ты в курсе. К тому же Херб, этот глупый засранец, тебе доверял. А теперь поехали отсюда. Не хотел бы я здесь оказаться, когда появится кто-нибудь из этих сраных байкеров. Джек, мы воспользуемся твоей машиной. Шэрон может поехать с нами. Ты как, не против прокатиться со Скарсденом?

Гофинг кивает, однако, похоже, несколько огорошен нахальством полицейского.

Дедуля провожает Шаззу до реквизированной у Гофинга машины. Прежде чем сесть, женщина окидывает прощальным взглядом свои опустошенные огнем владения, но в глазах теплится надежда: ее мужчина жив.

Машина с копами уезжает, и они втроем смотрят ей вслед.

– Мы с вами раньше не встречались, – говорит Дедуле агент. – Я Джек Гофинг.

– Привет, Джек! Все зовут меня Дедулей. Дедулей Харрисом.

– Приятно познакомиться, Дедуля. Не возражаешь, если мы с Мартином минутку поболтаем с глазу на глаз?

– Не вопрос. – Дедуля медленно уходит к руинам дома.

Подождав, пока тот покинет пределы слышимости, Мартин спрашивает:

– Ну и о чем умолчал Ванденбрак?

– Комиссия по преступности следит за Жнецами почти два года. Точка сбора у байкеров в Аделаиде, но они распространили свое влияние на восточное побережье. Часть членов организовала филиал в Канберре. Там антибайкерские законы помягче. В то же время банда заполоняет наркотиками сельскохозяйственные районы Виктории и Нового Южного Уэльса, превращая их в свою территорию. Кристаллический метамфетамин, экстази, травка. В Риверсенде у них перевалочный пункт. Байрон Свифт был замешан в местном выращивании и сбыте. Потому и проложил в церковь телефонную линию: чтобы все координировать.

– Так вот откуда они с Эйвери Фостером брали деньги на сиротский приют? С марихуаны?

– Похоже на то. Проведи немного времени в Афганистане, – быстро начнешь считать, будто гашиш – невинное баловство. По сравнению с остальным, что там творится, это пустяк.

– Травка, может, и баловство. Но «лед»? Это уже серьезно.

– Такова версия Ванденбрака. Свифт провел в церковь телефонную линию. Не исключено, что он собирался продавать травку, однако Жнецы определенно начали использовать церковь Святого Иакова как перевалочный пункт в торговле тяжелыми наркотиками. Комиссия отслеживала звонки по номеру, держала под наблюдением гараж с марихуаной и всю эту компашку.

– Значит, вот где Херб Уокер добыл номер Эйвери? У Ванденбрака?

– Наверняка. Только поосторожнее с ним. Ванденбрак словно граната с вынутой чекой. Считает себя косвенно виновным в смерти лучшего друга и жаждет крови. Смотри, не попадись ему под руку. Пусть вымещает злость на Жнецах.

– А что со Жнецами? Как так вышло, что Джейсон Мур выращивал для них травку, но не имеет денег?

– Видишь ли, народ они жестокий. Крайне. Скорее всего, Свифт с его пушками и армейской подготовкой еще мог постоять за себя, а как только его не стало, байкеры выдавили Эйвери Фостера из дела и занялись травкой сами. Те деньги, что шли приюту или кому-то другому, наверное, иссякли довольно быстро.

– Экая кучка очаровашек. Похоже, они вот-вот получат по заслугам. Что-нибудь еще?

– Угу… вот. – Гофинг вытаскивает из кармана конверт.

– Что здесь?

– От твоей девушки, Мэнди. Ей звонила Беттани, твоя коллега из «Геральд», и просила показать тебе.

– Ты открывал?

– Конечно. Я же из АСБР.

Разорвав конверт, Мартин извлекает единственный лист формата А4. Вырезка из газеты. Статья озаглавлена «Жулик получил пять лет». Он пробегает взглядом шапку.

«Организатор самой нахальной в Западной Австралии корпоративной аферы, Терренс Майкл Макгилл, получил пять лет тюрьмы без права на досрочное освобождение в течение трех лет…»

Рядом с текстом статьи есть маленькая фотография мужчины – только голова и плечи. Лицо размыто и трудно опознаваемо из-за низкого качества отпечатка, вокруг него красный кружок и к вырезке приложена записка от руки: «Вне сомнения, это Харли Снауч. Мэнди».

– Давай нанесем старику визит, – предлагает Мартин.

Его охватывает целая гамма эмоций. Здесь и удовлетворение, и негодование, и еще что-то, почти неуловимое.

Глава 25. Радиопередатчик

Мартин ведет машину, Дедуля показывает дорогу, Гофинг думает.

– Сверни-ка вот здесь, – внезапно говорит Дедуля с заднего сиденья.

– Вообще-то, останови для начала тут, – встревает Гофинг.

Мартин подчиняется.

– Послушай, заметка о Макгилле и плантация травки… Снауч больше не сможет тебя шантажировать. Если опять пригрозит иском, просто швырни угрозы в лицо. Твоему подневольному положению конец. А вот со мной иначе. Этот паршивец все еще держит меня за яйца, потому что через меня пробрался в АСБР. Я лучше подожду в машине.

– Не хочешь лично услышать, что он скажет?

– Хочу. Причем и услышать, и записать. Я прикреплю к тебе передатчик.

– Передатчик? Ты серьезно? Отмычки, латексные перчатки, передатчики… Что еще вы с собой таскаете в этом вашем чемоданчике с фокусами?

– Так, обычный набор. Устройства слежения, рентгеновские очки, сыворотку правды.

– Охренительно смешно.

Через несколько минут Мартин въезжает в «Истоки». Дедуля сидит рядом спереди, Гофинг, лежа, прячется сзади. Беспроводной передатчик прикреплен у Мартина под воротничком, вокруг шеи обернут тонкий кабель. Усадьба выглядит совершенно безжизненно, тишину дня нарушает низкий гул генератора. Снауч наверняка где-то поблизости. Во рту у Мартина сухо. Он выпивает воды и приостанавливается, чтобы собраться с духом и прогнать воспоминания о том, как побывал у Джейсона. Перед тем как выйти из машины, он пьет еще, однако сухость во рту остается. Он вынимает из багажника упаковку из шести бутылок.

Перейдя двор, он попадает в полумрак гаража. Под крышей гоняют воздух три вентилятора. Не то чтобы прохладно, но бетонное строение еще не совсем прогрелось после ночи, и благодаря вентиляторам тут не такая печка, как в хибаре у Дедули. А вот и Харли Снауч – сидит в дальнем конце верстака и сосредоточенно над чем-то работает.

– Харли! – окликает его Мартин.

Снауч настороженно поднимает голову и, вскочив, подходит.

– Тебе чего?

– Да вот, подумал, привезу-ка воды. – Мартин поднимает бутылки в целлофановой обертке.

– Спасибо. – Снауч забирает подарок. – Благодарю. Очень мило с твоей стороны.

На старике шорты защитного цвета, фуфайка и сандалии. А еще он сегодня чистый: лицо умытое, на руках ни пятнышка, глаза ясные. И недоверчивые.

– Мандалай согласилась пройти тест ДНК, – сообщает Мартин. – Решил заехать и сказать тебе.

– Правда?

– Ага. Я убедил ее, что это хорошая мысль. Много трудов не понадобилось.

Снауч, несколько расслабляясь, улыбается:

– Превосходно.

– На что он похож? Ну, тест? – спрашивает Мартин.

– Я заказал один набор. Он у меня здесь. Мэнди сдаст мазок с внутренней стороны щеки, и я тоже. Потом отошлем оба в лабораторию, где их сравнят. Определить, отец я ей или нет, нетрудно. По времени займет примерно неделю. Могу дать тебе ее бутылочку, если хочешь. Мэнди сделает мазок, а ты привезешь его обратно.

– Ладно. Но почему бы тебе не взять у себя мазок здесь, а она сделает то же в городе, после чего мы отошлем оба по почте?

Снауч сияет:

– Отличная мысль! Сейчас принесу набор. Будешь моим свидетелем. Подожди здесь.

Он направляется в глубь гаража, к дальнему концу верстака, минуя винтажный «мерседес», уже чисто вымытый и с накачанными шинами. Глаза Мартина успели привыкнуть к тусклому свету, и теперь видно, что дальний конец верстака больше похож на обычный письменный стол. На нем стоят ноутбук, принтер и офисный светильник. Снауч возвращается с двумя маленькими пенополистирольными контейнерами, в каждом по прозрачной пластиковой бутылочке – словно миниатюрная пробирка с завинчивающейся крышкой. Снауч откручивает одну крышку. К ней крепится тонкий стерженек, похожий на ватную палочку. Снауч засовывает его в рот, проводит им по щеке и, осторожно вернув в бутылочку, закручивает крышку.

– Ничего особенного. Мэнди потрет палочкой по щеке, совсем как я, а потом спрячет образчик тканей в пробирку. Подпиши ее, положи в контейнер и отошли почтой как можно быстрее. А до этого храни в холодильнике, мало ли. Также надо будет заполнить кое-какие бумаги, они в контейнере. Я свою часть уже сделал, ее очередь.

Снауч вынимает бланк. Имя и фамилию он заполнил заранее, теперь подписывается и протягивает бумагу Мартину, чтобы засвидетельствовал. Мартин выводит свою фамилию черными печатными буквами, ставит подпись и дату в положенном месте, а сам не перестает удивляться самоуверенности старика. Подготовил все бумаги, приобрел два набора для теста ДНК, позаботился об остальном… Наверное, не сомневался, что Мартин уговорит Мэнди. Собственная податливость раздражает.

Снауч вручает еще один лист бумаги:

– Бланк для Мэнди. Засвидетельствуй и его. Я уже договорился с лабораторией и написал сопроводительное письмо с объяснениями, что нам надо. Прочтете его с Мэнди, если возникнет желание. Она может подписаться и под ним, хотя это не обязательно. Я оплачу расходы, или поделим на двоих, если у нее будут деньги. Все в целом стоит пять сотен баксов.

Мартин забирает контейнеры и бланки.

– Ты, похоже, ничуть не сомневаешься в результате.

Снауч улыбается, выдавая лишь крошечную толику возмущения:

– Конечно.

– Понятно. Я позабочусь, чтобы Мэнди получила набор. Значит, мы в расчете? Больше никаких угроз засудить за клевету?

– Похоже на то. Только не пиши обо мне больше, ладно? Вообще ничего. Хорошего, плохого или вперемешку. Впредь не хочу видеть свое имя в твоей паршивой газетенке.

– И фотографию тоже, – добавляет Мартин.

Снауч, снова насторожившись, сверлит его взглядом.

– О чем ты?

– Ну, кто-нибудь может тебя узнать, Терри.

Снауч многозначительно улыбается. Вопреки ожиданиям Мартина, эти слова его не потрясли. Только кривая ухмылка подтверждает, что намек понят.

– Очень умно, Мартин. Очень умно.

– Тогда скажи, Харли, зачем ты позвонил Эйвери Фостеру из штаб-квартиры АСБР и сообщил, что знаешь, кто Байрон Свифт на самом деле?

Снауч моргает, словно просчитывая, сколько еще известно Мартину, однако ответ его полон самоуверенности:

– Вижу, болван Гофинг выбалтывал внутреннюю информацию? Передай ему, чтобы отвалил, не то все расскажу его боссу.

– Меня устраивает, – блефует Мартин. – Поступай с Гофингом как угодно, плевать. Все равно интересно, почему ты позвонил Фостеру.

– А если не скажу?

– Тогда Мэнди узнает о Терри Макгилле. И он станет новой темой номера для «Месяца».

Снауч пожимает плечами с таким видом, словно это его совершенно не волнует:

– Приятель, мне скрывать нечего. Я позвонил Фостеру, чтобы Свифт свалил, убрался из города прежде, чем за ним явятся секретные агенты и полицейские. Хотел убрать его подальше от Мэнди.

– Почему?

Тон Снауча утрачивает напускную небрежность. Теперь старик говорит честно, даже с жаром:

– Ты и сам знаешь ответ… тот малый был хищником! Спал с Мэнди, спал с Фрэн Ландерс, захаживал к одной вдове из Беллингтона и подбивал клинья еще к нескольким женщинам. Может, Мэнди мне и не дочь, но ее мать когда-то для меня очень много значила. Я хотел, чтобы он убрался из города и оставил девчушку в покое. – Замолкнув, Снауч качает головой. – Я опоздал, да? Этот ее мальчик, Лиам, он ведь от Свифта?

Теперь черед Мартина улыбаться:

– Тебе незачем было звонить Фостеру. Ты знал, кто такой Флинт, что он сделал. И благодаря тебе об этом узнали власти. Полиция все равно его скоро арестовала бы.

– Не факт. Мы говорим о Канберре, бюрократии и спасении шкур. Они уже созвали собрание, чтобы обсудить, как свести ущерб к минимуму. Я предпочел действовать наверняка.

– Нет, я думаю, ты просто хотел убрать Свифта из города без угрозы для производства по выращиванию травки. Ты хотел, чтобы Свифт исчез, Фостер оказался скомпрометированным, а денежки текли как прежде. Так я это вижу.

Снауч обвинений не отвергает.

– Какое кому дело до того, что ты там видишь. Вряд ли все это теперь имеет значение.

– Слушай, Харли, не знаю, отдаешь ты себе отчет или нет, но из тебя можно сделать громкий репортаж. Настоящую сенсацию. Жулик, который обманул АСБР, да еще и участвовал в подпольном выращивании травки. История века! И она очень осложнит тебе жизнь, так что лучше меня не зли. – Мартин изучающе смотрит в лицо противника. Тот еще сопротивляется, хотя понял, что его взяли за жабры. – Но до этого доводить не обязательно. Мы могли бы помочь друг другу.

– Продолжай, – уступает Снауч.

– Я прослежу, чтобы Мэнди сдала тест, а взамен хочу кое-какую информацию. Во-первых, действительно ли Свифт был педофилом? По твоим словам, да. Ты ходил за ним по пятам, шпионил, знал, что он спит с Мэнди, Фрэн и той вдовой из Беллингтона. Обвинения в совращении малолетних правдивы?

Снауч взвешивает варианты.

– Нет. Я не видел никаких подтверждений. Бесспорно, я хотел убрать этого малого подальше от Мэнди, у меня нет причин его выгораживать. Однако никаких подтверждений я не видел.

Ответ похож на правду. Старый жулик, не колеблясь, солгал бы, отвечай это его интересам, но, учитывая, что Мартин припер его к стенке, врать небезопасно.

Теперь и Снауч, и Ландерс очистили Свифта от обвинений в педофилии.

– Еще одно: ты был человеком-невидимкой. Подмечал то, что ускользало от других. Может, знаешь, почему Свифт застрелил тех людей у церкви?

Снауч качает головой:

– Без понятия. Вот уж не думал, что он так поступит. Это же каким конченым психом надо быть!.. Хотя ты в курсе, ему не впервой устраивать кровавую бойню, вспомни Афганистан.

Он с улыбкой протягивает руку. Не думая, Мартин пожимает ее.

– Спасибо, что заехал, – говорит Снауч. – Знаю, я тебе не нравлюсь. Знаю, не доверяешь, но не сомневайся, интересы Мандалай для меня превыше всего. Что бы я ни делал, я делаю это для Мэнди. Пожалуйста, не публикуй то, что узнал. Ее твоя разоблачительная статья может ранить куда сильнее.

– В смысле?

– Поверь, Мартин. Когда поступят результаты теста и Мэнди узнает, что я не насиловал ее мать, ей не захочется отдавать меня на растерзание твоей дурацкой газетенке. Оставь мое прошлое в покое.

Мартин кивает, однако смотрит не на Снауча – его внимание привлек офисный светильник. Здесь в гараже он кажется неуместным. Письменный стол, компьютер, чистые руки. Терренс Майкл Макгилл. Пять лет. Мошенник.

– Что у тебя на столе, Харли?

– Планы дома. Кое-какие планы его восстановления.

– Отлично. Не возражаешь, если взгляну? Мэнди может заинтересоваться.

– Приятель, это просто грубые прикидки. Дам ей ознакомиться, когда появится что-то более существенное.

– Брось, Харли. Не скромничай.

Мартин проходит мимо него к столу. В глазах старика впервые вспыхивают какие-то эмоции… паника. На лице Мартина мелькает тень самодовольства. Наконец-то в их вербальном противостоянии он одержал верх.

– Эй, Мартин!

Мартин оборачивается, собираясь ответить резкостью, и от неожиданности теряет дар речи. Харли Снауч целится из дробовика прямо ему в грудь. Ужас обрушивается, как гильотина, недавнее самодовольство тает, оставляя пустоту, которая заполняется страхом. Ружейное дуло всего в нескольких метрах, черное, угрожающее. Руки Снауча тверды, взгляд решителен. С дрожью и отчаянием Шаззы Янг ничего общего. Сначала он в трех метрах, затем подходит. С такого расстояния невозможно промахнуться, ствол будто кобра перед броском. Только и нужно, что спустить курок, и любого изрешетит в клочья. Останется лишь груда изорванного дробью мяса, окровавленная и снедаемая смертельной мукой.

– Возможно, Мартин, тебе не так уж хочется смотреть на стол. – Голос хозяина ровен, почти безмятежен. – Здесь моя частная собственность, а ты вторгаешься без спроса.

Сквозь леденящий ужас пробивается мысль. Мартин вспоминает о радиопередатчике и Джеке Гофинге, который слушает их в машине. Интересно, носят ли офицеры АСБР при себе оружие?

– Дробовик, Харли? Серьезно? Что ты собираешься делать? Пристрелишь меня?

Даже для самого Мартина собственный голос звучит неубедительно – так, жалкие потуги на браваду.

– Почему бы и нет? Видал знак на воротах? Я не скрываю от нарушителей, что их ждет. И закон на моей стороне.

– Заблуждаешься. Только в Америке можно пристрелить, застав без спросу. К тому же я не один. В машине остался Джек Гофинг.

– А он что тут делает?

– Не захотел пойти со мной. Решил, что его воротит от вида твоей рожи.

Снауч ухмыляется:

– Наверняка воротит. Я держу этого болвана за яйца. – Он на миг задумывается, оценивая свое положение. – Возможно, тебя убивать все же необязательно. Вдруг нам удастся договориться.

Мартин кивает, не выпуская Снауча из виду, хотя краем глаза улавливает движение за его спиной. Отчаянно тянет глянуть, посмотреть, вооружен ли Гофинг, но Снауч наблюдает и, стоит отвести взгляд, пальнет в ту сторону. А если он застрелит агента АСБР, то и свидетеля убийства определенно в живых не оставит.

– Так что у тебя на столе? – спрашивает Мартин, пытаясь отвлечь Снауча. – Из-за чего вдруг такая чувствительность?

Человек позади Снауча подбирается. Вот он уже полностью в поле зрения, однако это не Джек Гофинг, а Дедуля Харрис, вооруженный дробовиком Шаззы. У Мартина дрожат поджилки, он готов обмочиться от страха и все же из последних сил удерживает на себе взгляд Снауча, отвлекая его внимание, хотя инстинкты кричат: дерись или беги. Кто-то сейчас умрет, и высока вероятность, что он сам, даже если Дедуля перезарядил дробовик. Их здесь трое, два с оружием и только он сам – без. Где Гофинг, черт побери?! Мартин продолжает удерживать взгляд Снауча, ища слова, способные и дальше его отвлекать. Дедуля хладнокровно подкрадывается все ближе, ловко переворачивает оружие, берясь за ствол обеими руками. Однако, прочтя на лице Мартина нечто большее, чем страх, Снауч почувствовал недоброе и начинает поворачиваться. Слишком поздно. Ружье Дедули уже опускается по дуге сбоку. Тошнотворный хруст, и Харли Снауч оседает на пол.

Мартин, сжавшись, ожидает выстрела, но дробовик Снауча падает на пол, не разрядившись.

– Тридцать лет мечтал это сделать, – говорит Харрис.

Мартин бросается к ним. Харли Снауч жив, дыхание ровное. На затылке выросла шишка размером с мячик для гольфа. Мартин предусмотрительно отпихивает дробовик в сторону, прежде чем перевернуть старика на бок – в положение, где ему не будет угрожать опасность задохнуться.

– Черт, Дедуля, ты мог его убить.

– А он – тебя.

В его голосе не проскальзывает и тени сожаления.

– Какого хрена тут происходит? – спрашивает подбежавший Джек Гофинг, вокруг шеи которого все еще болтается наушник для прослушки. – У Снауча было оружие?

– Вон оно, – отвечает Мартин.

Гофинг поднимает дробовик и вытряхивает патроны.

– Как Снауч?

– Кто его знает? Наверняка сотрясение. Может, и что-нибудь посерьезнее, но пока вроде с ним все хорошо. Дыхание и пульс в норме.

Словно для того, чтобы подтвердить диагноз, Снауч стонет.

– Кажется, засранец приходит в себя, – говорит Гофинг. – Давайте его свяжем.

Они поднимают Снауча в сидячее положение, и Мартин, заломив ему руки за спину, привязывает их к верстаку.

– Глянем, что у него на столе, – зовет Гофинг, оставляя Дедулю присматривать за Снаучем.

Собственно, это не совсем письменный стол. Просто добротный кусок ламинированной доски, прикрученный к верстаку болтами с потайной головкой: большое свободное пространство для работы, освещаемое офисной лампой на ножке-трансформере. А вот и то, что Снауч так хотел скрыть. Лежит прямо на виду. Письмо-подтверждение от фирмы под названием «Эксельсиор Джинеледжи» с согласием провести тест ДНК. Они отвечают, что, конечно, сравнят образцы на предмет отцовства, и приложили два набора для теста и обратный адрес. Письмо напечатано на фирменном бланке, вверху красно-коричневое название компании и зеленый логотип в виде фамильного древа.

А рядом еще одно письмо на идентичном бланке.

«Уважаемые мистер Снауч и мисс Блонд!

Спасибо, что выбрали „Эксельсиор Джинеледжи“. Мы рады сообщить, что наши техники благополучно извлекли образцы ДНК из вашего материла и провели сравнение.

С 99,8 % степенью уверенности подтверждаем, что мистер Харли Снауч не является отцом мисс Мандалай Блонд. Однако в ходе дальнейших исследований удалось установить ваше близкое родство. Вероятность, что вы сводные брат и сестра, имеющие общего отца и разных матерей, равна девяносто восьми с половиной процентам.

Надеемся, эта информация окажется полезной вам обоим. Если возникнет нужда в дальнейших информации и тестах, мы всегда рады помочь.

С уважением Артур Монтгомери, главный химик-лаборант в „Эксельсиор Джинеледжи“».

Письмо еще не подписано. Рядом лежит синяя авторучка. Должно быть, Снауч готовился нанести последний удар, когда ему помешали.

Мартин с Гофингом перечитывают подделку. Интересно, как бы восприняла ее Мэнди?

– Очень впечатляет, – нарушает молчание Гофинг. – И все же… сводные брат и сестра?

– Отлично придумано. Не только очистил себя от вины за изнасилование ее матери, Кэтрин, но и бросил тень на своего отца, Эрика. Отца, который, как нам с Мэнди сообщили этим самым утром, лишил Снауча наследства и завещал «Истоки» внучке. После такого письма Мэнди решила бы, что старина Эрик был подонком и, по всей видимости, изнасиловал ее мать. Сладкая месть для Харли: сразу и вину перекладывает, и козла отпущения создает. К тому же Мэнди наверняка прониклась бы жалостью, могла почувствовать родственные узы… отстегнуть что-нибудь от наследства. Говорю же, отличный план.

Снауч стонет. Мартин возвращается к двери, выдирает из пластиковой упаковки бутылку минеральной воды и выливает ее на голову мошеннику. Результат оправдывает ожидания: Снауч, опять простонав, кашляет и открывает глаза.

Снова нагнувшись, Мартин оказывается лицом к лицу с ним и ждет, пока он окончательно придет в себя и осознает, что связан и полностью в их власти.

– Смотри Харли, что у меня есть. – Мартин показывает ему поддельное письмо. – Я покажу его Мэнди. А образчик твоей ДНК мы скоро протестируем. По-настоящему. Кстати, для тебя новость: поверенные вашей семьи – «Райт, Дуглас и Феннинг» – уже ввели Мэнди в права наследства. Теперь она единственная владелица «Истоков» и всего, что к ним прилагается.

Мошенник понял – видно по глазам, полным горечи и растущего гнева.

– Я расскажу полиции, где тебя искать, – продолжает Мартин. – Копы захотят, чтобы ты дал свидетельские показания против Жнецов насчет операций с наркотиками. Впрочем, байкеры могут найти тебя первыми. Тебе понравится. Хочешь совет? Сваливай, пока есть время, и никогда не возвращайся.

– Может, развязать его? – спрашивает Гофинг.

– Забей, – отвечает Дедуля Харрис. – Оставь копам на расправу.

Глава 26. Костер

Трое мужчин едут молча, уйдя в собственные мысли. Несмотря на то что Харли Снауч разоблачен, настроение не приподнятое, а задумчивое. За рулем Мартин размышляет о блудном сыне, лишенном наследства. Воображение рисует, как тот, мечтая о лучших днях впереди, отбывает срок в Пертской тюрьме, выходит на волю, скидывает личину, узнает о смерти отца, предвкушает наследство… и остается ни с чем. Адвокаты из «Райт, Дуглас и Феннинг», связанные долгом перед клиентом, держат рот на замке и говорят младшему Снаучу лишь то, что семья от него отреклась, но ни слова больше. Его вышвырнули, бросили на произвол судьбы, теперь он не сын своего отца. Уинифред Барбикомб знала, что Харли сидел. Его отец Эрик переписал завещание незадолго до своей смерти. Возможно, приговор за мошенничество стал последней каплей.

Так что Харли Снауч вышел на свободу, не имея за душой ничего. Вернулся в «Истоки» и обнаружил, что старинная усадьба, которая должна бы принадлежать ему по праву рождения, разорена и брошена на волю стихий, а соседи поворовывают воду. Он въехал в дом и на какое-то время погрузился в отчаяние и жалость к себе, пил запоем, накапливал в душе горечь. Настоящий изгой. И все же какие-то надежды, какие-то притязания еще наверняка оставались. Он закрыл двери, убрал в доме, не дал соседям откачивать воду. А потом священник и владелец трактира пришли и предложили за нее деньги. Очень кстати: деньги и на жизнь, и на восстановление дома. Однако помимо этого они означали признание его положения, обладание приравнивалось к праву собственности. Свифт и Фостер заплатили, считая, что вода его.

Само собой, это не более чем домыслы. Что в действительности творилось в голове у Снауча, никто не узнает. Но так еще занимательнее. Интересно, что Снауч почувствовал, впервые встретив Кэтрин после стольких лет? Угрызения совести? Надежду? Любовь? Или его мысли были более расчетливыми?

А затем однажды он выглянул из винного салуна и увидел свою дочь, Мандалай Блонд. Уже взрослая, та вернулась в город заботиться об умирающей матери. Разузнал ли он каким-то образом правду об отцовском завещании, либо просто хватило ума догадаться? Деньги от марихуаны, конечно, хорошо, но ничто в сравнении с богатством, накопленным династией Снаучей.

Так что когда Кэтрин Блонд умерла, в его уме родился дерзкий план. Все, кто знал правду кроме него, все, кто был свидетелем событий тридцатилетней давности, уже отправились к праотцам… Эрик Снауч, Кэтрин Блонд, предшественник Херба Уокера. Он пережил всех, он один знал правду. Из этого семени его план и вырос. Снауч потратил доходы от марихуаны на восстановление «Истоков», свой подарок Мэнди, символ привязанности, при этом строя планы, как вернуть усадьбу.

Однако Мэнди отвергла его, оттолкнула, непоколебимо встав на сторону матери. Хуже того: Мэнди начал обхаживать священник. Все разворачивалось у Снауча на глазах: она запала на Байрона Свифта с его привлекательной внешностью и обаянием бессердечного ловеласа, доверилась ему. Свифта требовалось убрать из города, поэтому Снауч шпионил, вызнавал его секреты, искал слабину… и нашел.

Почему бы не избавиться от Свифта, попросту сообщив о наркопромысле? Хотя нет: так он уничтожил бы единственный источник дохода и сам мог угодить за решетку как соучастник, да и Жнецы отомстили бы. Вот он и выяснил, что Свифт не тот, кем кажется, волк в овечьей шкуре. А затем поездка в Канберру, чтобы рассказать об этом властям. Ну и нахал: пошел в АСБР со своей невероятной историей о солдате, который притворяется священником.

Интересно, удивился ли он собственному успеху, когда ему поверили? Может, да, а может, нет. Для мошенника, мастера втираться в доверие, человека, привычного актерствовать на сцене реальной жизни, подобный ход в порядке вещей. План был дерзким, однако на кону стояло мало, а получить Снауч мог много. В худшем случае власти попросту вышвырнули бы его, не выслушав. Никакого риска ареста или жестокой расправы. Разве не таковы все великие мошенники: продать воздух, выдать себя за члена королевской семьи, «подсолить» золотым песочком бедный прииск? И наглость принесла плоды: АСБР пошло навстречу, священника удалось вывести на чистую воду. Что до теста ДНК, план был не менее дерзким… если бы карты легли чуточку иначе, Снаучу бы тоже все удалось…

Мартину приходится вернуться в здесь и сейчас. Они въезжают на участок Дедули, грохочут по решетке для скота, минуют шест с уцелевшим коровьим черепом. Ни ветерка, в воздухе висит тошнотворный запах коровьих трупов. А вот и дом.

Похлопав Мартина по плечу, Дедуля выбирается из машины.

– Отличное было представление, юноша! Ты разобрался с этим засранцем раз и навсегда.

Мартин, улыбаясь, желает старику всего хорошего.

Гофинг тоже выходит и тихо перебрасывается с Дедулей парой слов, наверняка подчеркивая необходимость проявлять осторожность хотя бы день-другой. Вот Гофинг что-то ему передает. Деньги, скорее всего. Оба пожимают друг другу руки, затем агент АСБР снова забирается на переднее сиденье.

Развернувшись, Мартин уже знакомой дорогой направляется обратно к шоссе. В пути он размышляет.

Наверное, обнаружив у себя в запруде трупы, Снауч был потрясен. Его планы могли пострадать. Испытывал ли он искушение скрыть находку, чтобы не мешала обжулить Мэнди? Возможность приближалась, час почти настал. Гибель усадьбы, вероятно, была сокрушительным ударом, но нет худа без добра: Мэнди после пожара смягчилась, обрадовалась, что Снауч уцелел, и, возможно, новость об этом хрупком шансе на воссоединение дошла до него. Так что он создал нового персонажа: обеспокоенного гражданина, и, позвонив Гофингу и полиции, рассказал о телах, возможно, не без мысли завоевать доверие властей… и Мэнди. Та определенно должна была проникнуться еще большим участием: сначала сгорает его дом, а потом новый ужас – находка трупов.

Мартин улыбается: лихо закручено, только сам он сценарий не читал. Его полный неточностей репортаж для «Фэрфакс пресс» считай что обвинил Снауча в убийстве, меж тем как тот ожидал похвалы. Мнение Мэнди о старике, наоборот, ухудшилось. Снауч наверняка был в ярости: его посадили под стражу, допрашивали в полиции, а Дуг Танклтон и прочие тем временем радостно повторяли напраслину. Снауч и впрямь мог бы предъявить «Фэрфакс» иск за клевету, предъявить и выиграть его. Однако судебный процесс тянулся бы долго, слишком долго. Вероятно, Снауч подозревал, что вопрос с наследством решится прежде, чем будет вынесен приговор. Мэнди могла бы все продать и уехать еще до того, как дело отправится в суд. К тому же у «Фэрфакс» хорошие адвокаты, которые уничтожили бы Снауча, доказывая, что и без клеветы от его репутации осталось немного: вытащили бы на свет обвинения об изнасиловании, раскопали прошлое под личиной Терренса Макгилла. После такого он вряд ли расположил бы к себе Мандалай Блонд. Поэтому, вместо того чтобы засудить Мартина, этот хитрец сделал его своим помощником. Видел, что он сближается с Мэнди, и, вероятно, догадался, что они переспали.

Мартин кивает, ведя машину. Снауч решил, что с его помощью скорее склонит Мэнди на свою сторону.

Итак, Снауч действовал быстро, ну, насколько осмелился. Манипулировал им, попытал счастья в игре. Тряхнув стариной, мошенник вышел на сцену и дал отличное представление, которое публика смотрела, разинув рот. Идея с тестом ДНК – просто блистательный сюжетный ход, круто меняющий сценарий. Лаборатория наверняка существует, сам тест настоящий. Результаты прислали бы Снаучу, а он бы их уничтожил и предъявил Мэнди подделку, заодно отомстив отцу. Конечно, такая липа не имела бы законной силы, не помогла оспорить завещание в суде, однако этого и не требовалось. Мэнди наверняка бы на нее повелась. Она слишком щедрая душа, слишком хочет видеть в людях лучшее, убедиться в том, что мир не до конца прогнил. Мэнди слишком жаждет, чтобы детская мечта о семейном воссоединении стала правдой.

Мартин качает головой. Мелодрама разыгралась бы, занавес упал, публика рукоплескала, вызывая на бис.

– Мартин? – возвращает его к реальности Гофинг. – Спасибо.

– За что?

– За Снауча.

– В смысле?

– Ты знаешь, о чем я.

Мартин и впрямь знает. Стоило бы арестовать Снауча, передать его полиции. Они поймали его с поличным. Более того, он выгодоприобретатель в наркопромысле и потенциально ценный свидетель, на показаниях которого Клаус Ванденбрак и полиция выстроили бы дело против Жнецов. А вместо этого он получил предупреждение и совет бежать. Для самого Мартина Снауч больше не угроза, но все еще способен уничтожить карьеру Гофинга.

– Не стоит, – произносит Мартин.

– Я перед тобой в долгу, – говорит Гофинг. – Ты его связывал. Как думаешь, он быстро освободится?

– Скорее всего, уже.

Наконец впереди показывается площадка с почтовыми ящиками, и с извилистой грунтовки они сворачивают на битумное шоссе, которое прямой черной линией соединяет Риверсенд с Хеем. Солнце уже заходит, фары включены, рассеивая подступающую тьму. Радуясь хорошей дороге после того, как поползал по Пустоши, Мартин прибавляет скорость. Мимо проносятся нетронутые огнем заросли на подступах к городу. Мартин с Гофингом открывают окна, и благодаря сквозняку жаркий воздух приносит немного прохлады. Затем деревья заканчиваются, земля идет чуть под уклон – они въезжают в пойму реки. Над головой – открытое небо, где загорелись первые звезды. И вдруг горизонт полыхает заревом – будто второй закат.

– Что это? – спрашивает Мартин, вырывая Гофинга из задумчивости.

– Пожар.

К тому времени, как они добираются до города, гостиница «Коммерсант» вовсю полыхает. Половина верхнего этажа объята огнем, оранжевые языки вырываются из окон, на веранде клубится пламя, искры и дым от чудовищного костра, завихряясь, поднимаются в небо. Мартин ставит машину на обочине в дальнем конце улицы. Такая тонкость, как обычай парковаться задом, позабыта. Звуки из пивной словно крик боли, в котором смешались лязг металла, взрывы стекла, рев пламени. Дым отравлен зловонием: не чистое, пахнущее эвкалиптом разрушение степного пожара, а индустриальные пары крематория, от которых щиплет глаза и затуманивается зрение.

Эррол Райдинг и его добровольцы уже на месте, отблескивает в свете огня цистерна, бьет на здание из двух шлангов вода. Горожане, глазея с безопасного расстояния, перешептываются и показывают пальцами на отель. Пресса и телевидение пытаются пробиться вперед, съемочные бригады и фотографы, завороженные огненным зрелищем, позабыли о собственной безопасности.

Мартин подбегает к Эрролу, который мужественно сдерживает огонь, стоя возле бронзового солдата на постаменте. Статуя равнодушно повернута спиной к пожару, от бликов пламени на ней будто играют мышцы.

– Эррол, что случилось?

– Да кто его знает? Просто загорелось.

– Гостиницу спасти сможете?

Он качает головой:

– Вряд ли. Ветра нет, так что, возможно, что-то успеем вынести из здания. Основная задача – не дать пламени распространиться. Помоги Луиджи, ладно? Как в прошлый раз.

Мартин, кивнув, подходит и хлопает по плечу пожарного, который с трудом удерживает направленный на огонь шланг. Луиджи поворачивается – заметил. Взявшись за шланг в нескольких метрах позади, Мартин помогает его удержать, когда они переходят с места на место. Постепенно оба сдвигаются вправо, Мартин следует за Луиджи. Тот заливает воду в одно окно и перебирается к соседнему. Сама цистерна стоит на перекрестке. Луиджи огибает угол и оказывается напротив магазина Дженнингса. Горит лишь верхний ярус отеля, преимущественно угол и комнаты, выходящие на Сомерсет-стрит, но из-за огня на веранде весь второй этаж под угрозой.

Сзади подъезжает грузовик с цистерной: горящую траву потушить – вполне, а вот для чего-то подобного масштаба – маловато. Водитель бросает взгляд на пивную, жестом выказывает свое одобрение Мартину и сосредотачивается на галантерейном Дженнигса, поливая из шланга сначала нетронутую витрину, а затем крышу, чтобы защитить от искр.

Мартин поворачивается на протяжный визг металла. Веранда уже частично оторвалась. Эррол расхаживает перед фасадом и машет руками, отгоняя толпу и фотографов.

Где же Робби? Почему не помогает? Ну и жара, даже дурно. Последние соки из тела выжимает. Днем было настоящее пекло, а вечер едва наступил и пока не приносит желанной прохлады, к тому же от огня температура подскочила еще больше.

Из сутолоки выныривает Фрэн Ландерс; моргая от дыма, она идет сквозь толпу и раздает бутылки с водой пожарным и журналистам. На долю секунды их с Мартином взгляды встречаются. Одну бутылку, открыв, она вручает ему, а другую нетронутой оставляет у его ног. И двигает дальше. Часть воды отправляется Мартину в горло, часть – на голову. Какое облегчение! Но матерчатый шланг во второй руке уже не такой упругий, напор слабеет. Позади у грузовика группа мужчин подсоединяет кишку к пожарному крану. С ними Эррол.

– Две минуты, и струя снова появится. Отдохните… вон те ребята вас сменят.

Мартин с напарником отдают шланг. Луиджи отходит в дальний конец улицы и оседает в канаву. Фрэн поит его. Огонь завоевывает новую территорию. Пожарная бригада сдерживает его со стороны Хей-роуд, однако заднюю половину с пивной уже не спасти. Наверное, возгорание произошло там, ближе к концу здания, недалеко от апартаментов Эйвери Фостера.

Мартин обходит пожарный насос как раз, когда тот включается снова, чтобы подать воду в шланги, направленные на отель. Теперь основная цель спасателей – не позволить веранде рухнуть на дорогу.

Мартин бросает взгляд на дверь, ведущую на главную лестницу. Перед глазами проходят образы: лисья охота, люстра, пейзаж в летнюю бурю. Внезапно дверь распахивается, из дыма появляется Клаус Ванденбрак и следом за ним двое молодых и крепких полицейских, которые почти тащат на себе Робби Хаус-Джонса, обхватившего их за плечи. Констебль безудержно кашляет, сотрясаясь всем телом, лицо черно от копоти, одежда обгорела, на опухшие красные руки больно смотреть. Дотащив до безопасного места, парня усаживают на землю.

Мартин каменеет. Констебля обступает съемочная команда Дуга Танклтона, да и не только его. Кэрри сует фотоаппарат чуть ли не под нос Робби, фотозатворы клацают с частотой пулемета, трое копов, которые выволокли его из гостиницы, хватают воздух, все еще не веря, что спаслись. А вон та стройная фигура, вычерченная темным на фоне огня, – Дарси Дефо. Стоя чуть в стороне от толпы, он строчит в блокноте – равнодушный, отстраненный, профессиональный. Будто не человек, а тень, будто эхо Мартина Скарсдена. Что-то в позе, сосредоточенности, равнодушии ко всему, кроме работы, напоминает Мартину себя самого в прошлом. На поле боя, в лагерях беженцев и госпиталях он так же присутствовал, не присутствуя, наблюдал за событиями взглядом репортера, был свидетелем страданий, но не сопереживал им. Силуэт принадлежит Дарси Дефо, однако смотреть на него – все равно что на самого себя.

Словно отвечая на мысли Мартина, в глубине «Коммерсанта» что-то взрывается, и передняя часть веранды начинает оседать: сначала медленно, а затем все быстрее, словно тонущий корабль. Рухнув, она с фонтаном искр разваливается на части, и толпа подается назад. В этот миг Мартин замечает Мэнди: с Лиамом на руках она стоит на противоположной стороне улицы, перед банком. Мартин порывается подойти, однако Мэнди, заметив, качает головой. Ее лицо мокро от слез, красно-оранжевых в отблесках пожара.

Глава 27. Мост

Мартина будит противный трезвон допотопного телефона. Пытаться снова задремать бесполезно: человек на том конце линии попросту не позволит. Вон как обрывает провода.

Не выдержав, Мартин снимает трубку.

– Мартин Скарсден слушает.

– Мартин, это Веллингтон Смит. Как вы? Надеюсь, не разбудил?

– Нет, конечно, нет.

Он бросает взгляд на часы. Без пятнадцати семь.

Из какой газеты этот Веллингтон Смит?

– Мартин, я тут подумал о вашей истории… Она классная! Настоящая бомба! Хочу, чтобы вы написали статью для журнала в качестве затравки, и это не все. Я бы не прочь получить и книгу. На ней вы сделаете себе карьеру. Станете легендой.

– Ясно, – за неимением лучшего отвечает Мартин. Впрочем, он мог бы вообще ничего не говорить. Вот уже целых десять минут Смит не смолкает, обещая золотые горы и прочие блага: спасение, признание, статус, премии, славу, телевизионные права и поклонников. Короче, все. Смит говорит так быстро, так эмоционально, что, кажется, будто он не переводит дыхание, словно музыкант, тянущий ноту на диджериду[43]. Наконец наступает пауза, достаточно долгая, чтобы Мартин успел, поблагодарив, закончить разговор. Сейчас бы плясать от радости, быть благодарным за предложение, но он не чувствует ничего подобного. Попытка вернуться в царство Морфея заканчивается неудачей. Сна ни в одном глазу. В нос бьет запах собственного потного, прокопченного тела.

С неохотой выбравшись из кровати, Мартин идет в душ. Напор еще слабее обычного; похоже, все запасы воды ушли на борьбу с огнем.

Мартин покидает мотель. Город еще не оправился после вчерашнего. На Хей-роуд – хаос. Вокруг валяются обломки веранды. Напротив гостиницы «Коммерсант» стоит на страже пожарная машина. Возле нее дежурит парочка местных, с запозданием надевшая люминесцентную оранжевую униформу.

«Привет!» – бросают они Мартину, когда тот подходит осмотреть разрушения.

Эррол и его люди отлично справились с задачей: пострадал только отель. Нижняя часть почти нетронута, хотя дым и вода наверняка привели все внутри в негодность. А вот второй этаж – совершенно другое дело. На углу близ перекрестка обрушилась крыша и упала веранда, часть наружной стены ввалилась. Окна – словно черные пустые глазницы. От жилища Эйвери Фостера осталось немногое. Стекла в рамах полопались, веранда почти полностью исчезла, только маленький кусочек крыши висит на задней стене. Хотя над у́глями еще вьются струйки серого дыма, опасности нового возгорания нет. Однако ремонтировать гостиницу бесполезно, придется сносить.

Универсам закрыт. Ну еще бы! Откроется ли он хоть когда-нибудь после того, как Джейми Ландерса арестовали?

Мартин возвращается к Т-образному перекрестку. Никаких признаков жизни в «Оазисе», никого в винном салуне, и вообще кругом ни души. Четверг, но для уцелевших магазинов еще слишком рано. По крайней мере, автозаправка на шоссе торгует, можно купить газеты и слабое подобие кофе. «Нескафе» в порядке самообслуживания. Мартин забрасывает в белый пластиковый стаканчик ложку гранул, и те гремят в нем, пока он заливает их водой из электрочайника и молоком из двухлитровой канистры. На вкус – так же, как он себя чувствует: посредственно.

Мартин садится на белый пластиковый стул за таким же белым пластиковым столом – дешевая уличная мебель, вынесенная на лето во двор. Как и следовало ожидать, Риверсенд снова в центре внимания: на главной странице красуется фотография Джейми Ландерса, сделанная Кэрри О’Брайен длиннофокусным объективом, когда парня возили на Пустошь на место преступления. Вверху заголовок – «Голубоглазый психопат». Мартин читает работу Дарси взглядом профи: новостной репортаж поставляет лишь голые факты, а эмоции – прочувствованная статья. Обе истории написаны хорошо, но все словно произошло много лет назад, а не вчера. С тех пор Риверсенд успел пережить многое, возникли новые вопросы.

Мартин поднимает взгляд от газеты, как будто ожидает увидеть ответ прячущимся на заправке.

Вместо ответа находит Дуга Танклтона.

– Привет, Мартин! – ввалившись в дверь, здоровается тот. – Вот уж не ожидал. Как дела?

– Сам знаешь. Я теперь дискредитированный.

– Э-э?

– Неважно.

– А, понял. Слушай, Мартин, насчет того репортажа… я хочу извиниться. Ты ведь понимаешь, что произошло в Беллингтоне. Я не сам, начальница надавила.

– Ясно.

– Энджи Хестер. Похоже, вы знакомы.

– Энджи? – переспрашивает Мартин.

Перед глазами всплывает образ темноглазой женщины, воспоминание о кратком свидании.

– Не знаю, чем ты ей насолил. Режиссер новостей рвет и мечет. Говорит, чтобы восстановить нашу репутацию понадобится целая вечность. Энджи уже турнули.

Мартин чувствует укол вины. Хуже всего то, что он даже не помнит, чем заслужил неприязнь этой женщины.

– А что насчет тебя? – спрашивает он у Танклтона.

– А я пошел на поводу. Придется теперь какое-то время посыпать голову пеплом, но выживу. Просто хотел извиниться.

Вид у Танклтона и впрямь покаянный. Неожиданно для себя Мартин проявляет что-то вроде сочувствия.

– Я видел выпуск об Убийственной блондинке. Тебя тоже начальство выгнало?

– Скажем так: в этом году прибавки к жалованию не предвидится.

Оба сидят в тишине. Вероятно, для Танклтона так вот молчать не совсем привычно, думает Мартин. И точно. Телерепортер встает, снова кивает в знак извинения, после чего уходит.

Через мгновение он возвращается.

– Наверное, тебе будет интересно взглянуть. Свежак.

Он вручает Мартину последние выпуски мельбурнских газет, «Эйдж» и «Геральд Сан». Первая страница «Эйдж» полностью занята еще одной фотографией, сделанной Кэрри О’Брайен, когда люди Ванденбрака вытащили Робби Хаус-Джонса из пылающей гостиницы «Коммерсант». Все трое лишь силуэты на фоне огня, приближенного при помощи объектива. Поза Робби чем-то навевает сравнение с распятым Христом, руки заброшены на плечи копов, ноги подкосились. Заголовок нанесен на сам снимок: «Спасение героя из мертвого городка». Свободного места – только под первые абзацы статьи, написанной Дарси.

«Констебль Роберт Хаус-Джонс, герой из Риверсенда, едва не погиб в огне. На многострадальный городок в Риверайне обрушилась очередная беда, и молодой офицер полиции, который год назад спас бесчисленные жизни, застрелив убийцу в сутане Байрона Свифта, снова подверг себя опасности, бросившись в горящий отель выручать тех, кто случайно оказался внутри. Когда пламя распространилось, Хаус-Джонс заблудился в дыму, что заволок эту местную достопримечательность со столетней историей. Вытащили его из здания коллеги.

Предположительно, пожар возник из-за неисправной проводки, либо был намеренно устроен вандалами. Пламя двигалось по зданию с поразительной скоростью, заперев Хаус-Джонса в огненной ловушке. Всего за сутки до этих драматических событий констебль в последнюю минуту спас жизнь мальчику, которого, по сведениям наших источников, пытался зарезать Джеймс Арнольд Ландерс, обвиняемый в убийстве немок».

Продолжение истории – внутри, но Мартин не дает себе труда перевернуть страницу. Дарси, должно быть, из кожи вон лез, чтобы статья сегодня попала в печать, и все равно допустил ошибку. В отеле «Коммерсант» некого было спасать. И пожар начался не из-за проводки, потому что электроэнергию отелю отключили еще много месяцев назад, и не из-за вандалов, ведь Аллен Ньюкирк мертв, Джейми Ландерс под надзором властей, и само здание обнесено сигнальной лентой.

Мартин вспоминает лицо Робби, его руки. Вспоминает, что рассказал молодому полицейскому о нетронутом жилье Фостера. Интересно, о чем думал Робби до этого? Что вдова Фостера вывезла все записи? Не такое уж неразумное предположение, если она знала, чем занимался ее бывший супруг. Если Робби Хаус-Джонс знал, чем занимался ее бывший супруг. Если знал…

Черт, Робби! Вот придурок!

Снова в «Черном псе». Джек Гофинг сидит у входа в свой номер, попыхивая сигаретой. При встрече они молча кивают друг другу. Мартин с кривой улыбкой вручает агенту газеты.

– Так значит, Хаус-Джонс герой? – спрашивает тот.

– Похоже на то.

– Ты рассказывал констеблю, что мы нашли?

– Да. Вчера, после разговора с Джейми Ландерсом, я достаточно рассказал.

– Собираешься опубликовать правду?

– Думаешь, стоит? Один малый хочет, чтобы я написал книгу. Обещает немалые деньги и скорое искупление грехов.

– Заманчивое предложение.

– Да. Энтузиазм из меня так и хлещет.

Ироничный ответ вызывает у Гофинга улыбку. Мартин интересуется, будет ли он чай, заваривает в номере по чашке и выносит наружу.

– Знаешь, где теперь Робби?

– В Мельбурне. За такими сильными ожогами нужен специальный уход.

– Ему предъявят обвинение?

Гофинг небрежно пожимает плечами.

– Монтифор уехал – повез Ландерса в Сидней. Ребята из убойного получили своего преступника. Им нет никакого дела до Робби. Да и такой пустячок, как геройство, со счетов сбрасывать не стоит. Героев в полиции не так уж много.

– А что думает Ванденбрак?

– Он – другая история. Вероятно, еще не разобрался, что к чему, но со временем поймет. Если Робби знал о наркотиках, если брал на лапу, если утаил от Херба Уокера информацию, тогда Ванденбрак ему спуску не даст. Можешь, кстати, спросить у него самого. Он сейчас в участке, скоро вернется. Ванденбрак хочет, чтобы ты был в курсе дела.

– Я? Почему?

– На Жнецов вот-вот устроят облаву. Начнется перед рассветом. Там, сям, повсюду. Аделаида, Мельбурн, Канберра и половина городов между ними. Пока идут последние приготовления, привлекаются большие люди. К обеду от героического ореола Робби ничего не останется. Журналисты уже получили наводку, ваш брат роет вовсю.

– Зачем тогда Ванденбраку понадобился разговор со мной?

– Сам толком не знаю. Это не его шоу. Ванденбрак – старший, но руководство не на нем. По-моему, он хочет узнать, почему погиб Уокер.

– Чувствует себя виноватым?

– Я бы на его месте чувствовал.

Мартин, прихлебывая чай, сидит рядом с Гофингом и смотрит в небо. Конечно, где-то существуют облака. Где-то идет дождь, где-то даже ливень. Происходят потопы и оползни, дуют ураганы и муссоны. Где-то больше воды, чем можно себе представить, больше воды, чем нужно. Где-то, но не здесь. Здесь ни облачка, ни капли. Засуха не может продолжаться вечно, и он это знает, все это знают, просто уже верится с трудом.

Прибыв, Клаус Ванденбрак заводит их в номер к Гофингу и закрывает дверь, отравляя атмосферу мрачным видом. Мартину трудно представить Ванденбрака и Уокера лучшими друзьями. Уокер всегда смеялся и шлепал себя по пузу, а следователь из Австралийской комиссии по преступности никогда не улыбается, всегда на волосок от ярости.

– Порядок. Облавы идут успешно. Мы взяли почти всех, кого хотели, и доказательства уже выглядят весомо. Осталось утрясти кое-какие моменты здесь. Так что, Мартин, я хочу знать все. И не вздумай водить меня за нос – в порошок сотру. Зато поможешь мне – помогу тебе.

– Чем? – с напускной небрежностью спрашивает Мартин.

– У меня есть записи телефонных разговоров из церкви… в день трагедии.

– У вас есть записи? – Мартин не колеблется. – Что вы хотите знать?

– О травке. И о том гараже в буше, где ее выращивали. Расскажи все, что знаешь.

– Мне казалось, у вас есть помощник, Джейсон Мур?

Ванденбрак замолкает. Похоже, считая до десяти.

– Верно. Слушай внимательно. Джейсон Мур нынче в программе по защите свидетелей. Показания парня помогут упечь за решетку много сволочей. Не упоминай его ни за что на свете. Никогда. Ни в печати, ни в баре, даже со своей любимой. Он для тебя все равно что не существует. – Выдержав эффектную паузу, Ванденбрак продолжает: – Но мне очень нужно проверить его слова, так что выкладывай.

– Ясно. Вот как я это вижу. Джейсон выращивал пару кустиков. В окрестностях городка многие высаживают коноплю. С приходом засухи стало меньше воды, меньше денег, и он начал воду подворовывать. По соседству есть одна большая усадьба, «Истоки» называется… точнее, была до пожара на прошлой неделе. Запруду там питает подземный источник. Она не пересыхает даже в сильную засуху вроде нынешней. Джейсон воровал оттуда воду для своих растений. Это – та самая запруда, в которой нашли трупы немок, но тут просто совпадение. Улавливаете?

Ванденбрак кивает.

– Отлично, тогда вернемся к Джейсону. Несколько лет назад умер хозяин «Истоков», Эрик Снауч. Усадьба стояла пустой. Его сын Харли под вымышленным именем Терренс Майкл Макгилл отбывал срок в Западной Австралии, так что появилась возможность красть еще больше воды. Причем безнаказанно. Полный беспредел.

Ванденбрак поднимает ладонь, давая Мартину знак остановиться.

– Это правда? – спрашивает он Гофинга. – Харли Снауч действительно под вымышленным именем сидел в тюрьме?

Гофинг кивает.

– Угу.

– Ну и кретины в здешней полиции, – качает головой Ванденбрак. – Ладно, продолжай.

– Наверное, травки все равно было не так много. Затем появился Байрон Свифт и на пару с владельцем пивной, неким Эйвери Фостером, профинансировал Джейсона. Тот стал выращивать для них марихуану в большом гараже с гидропоникой и поставлять Жнецам. Какие-то деньги капали ему, какие-то Харли Снаучу, когда тот вернулся и объявил себя владельцем «Истоков». Однако основной доход уходил за рубеж, одному афганскому приюту для сирот.

Ванденбрак, который все это время кивал, ставя галочки напротив пунктов в мысленном опроснике, вновь поворачивается к Гофингу.

– Джек? Это правда?

– Ну да. Помнишь, я рассказывал по пути из Беллингтона? Свифт жил под чужим именем. Его настоящее – Джулиан Флинт, он разыскивался за военные преступления. Судя по тому, что мы с Мартином нашли, Флинт знал Фостера еще с Афганистана. Они посылали деньги тому приюту.

– Как вы это выяснили?

– Обыскали жилище Фостера. То, что над пивной в «Коммерсанте».

– На втором этаже? Где случился пожар?

– Точно. Мы побывали там позапрошлой ночью.

– Правда? – Ванденбрак на мгновение задумывается о том, что из этого следует, и еще через мгновение складывает два плюс два. – Кто-нибудь из вас рассказывал Хаус-Джонсу о той квартире?

Мартин молчит в нерешительности, но у Гофинга сомнений нет.

– Да, констебль знал.

Для Мартина следователь из Сиднея сейчас, как бомба с горящим фитилем. Ванденбрак пытается сохранить самообладание, багровеет от злости, вскакивает на ноги, мечется по комнате; взрыв неминуем, уже обретает звук, наполняя воздух бранью. И вдруг – ба-бах! – удар кулаком в тонкую гипсокартонную стену мотеля, и рука уходит в нее по самый локоть.

– Черт! – восклицает Ванденбрак, вкладывая в это слово всю накопленную ярость.

Мартин и Джек обмениваются взглядами. Ванденбрак извлекает руку из стены, стряхивает белые хлопья штукатурки и поворачивается к ним обоим, уже обуздав свой норов.

– Вы находили в той квартире свидетельства, что Хаус-Джонс был причастен к наркопромыслу?

– Нет, – отвечает Гофинг. – Ничего такого.

Баюкая руку, Ванденбрак делает глубокий вдох.

– Мои люди рисковали жизнью, чтобы его вытащить… – Он задумывается, его ярость постепенно затухает. В конце концов, более или менее успокоившись, Ванденбрак возвращается в кресло и в последний раз качает головой, скорее печально, чем гневно. – Полагаете, констебль пытался покончить с собой? Забрать доказательства в могилу?

Такая мысль Мартину в голову не приходила. Он обменивается еще одни взглядом с Гофингом.

– Простите. Не знаю.

– Ясно. Продолжай, Мартин. Мы говорили о наркопромысле.

– Да, конечно. Похоже, все шло гладко до тех пор, пока год назад Свифт не застрелил пятерых и не погиб сам от руки Робби Хаус-Джонса. Свифт, или, точнее, Флинт, раньше был спецназовцем – такого особо не запугаешь. Как только его не стало, Жнецы увидели возможность все прибрать и выдавили Эйвери Фостера из дела. Он еще получал какие-то деньги, но, вероятно, не так уж много. Жнецы забирали львиную долю.

– Ясно, вы оба видели жилище Фостера. Джек, там что-нибудь указывало на то, что он намерен покончить с собой?

– Нет, мы ничего такого не заметили. Напротив, все выглядело так, словно он просто вышел прогуляться. Ни предсмертной записки, ничего. На столе еще стояли остатки ужина.

– Думаете, его убили Жнецы? – спрашивает Мартин.

– Не знаю, – отвечает Ванденбрак. – Но мы определенно займемся этим вопросом. Кто вообще выдвинул версию о самоубийстве? Констебль Хаус-Джонс?

Гофинг бросает взгляд на Мартина.

– По-моему, да.

– Ясно. Что еще расскажешь о наркопромысле?

– Немногое. Кажется, уже почти все выложил.

– Прекрасно. – Ванденбрак откидывается на спинку кресла и впервые перестает злиться. – Вот пара моментов тебе на заметку. Для начала, как я уже говорил, Херб Уокер не покончил с собой. Его убили Жнецы после того, как застали у Джейсона. Когда придет время, тебе нужно будет рассказать правду. Во-вторых, та статья, которую ты написал для «Сидней геральд»… что он якобы проигнорировал наводку про трупы в запруде. Херба она взбесила. Ох, как взбесила! И знаешь почему?

Мартин с покаянным видом кивает.

– Угу, Джейми Ландерс вчера рассказал. Это они с Ньюкирком позвонили «Блюстителям порядка», но, по его словам, о запруде ничего не было. Только о том, что девушки погибли и трупы где-то на Пустоши. А это сотни квадратных километров.

– Вот-вот. И даже несмотря на обширную зону поисков, Херб не отмахнулся от предупреждения. Не такой он был человек. Пустошь расположена к северо-востоку от Риверсенда, Беллингтон – в сорока минутах к югу от него. Херб попросил проверить наводку констебля Хаус-Джонса.

– Сержант Уокер вам об этом сказал?

– Да, сказал. В день своей гибели. В тот самый день, когда я дал ему телефонный номер, по которому звонил Свифт.

– Номер Эйвери Фостера?

– Точно. Так что, Мартин, когда снова вытащишь эту историю на свет, я хочу, чтобы ты дал все, как было. Херб Уокер не самоубийца, и он не пренебрегал долгом.

– Конечно, – смиренно соглашается Мартин. – Это меньшее, что я могу сделать. Но знаете, Беттани Гласс, моей коллеге, сказали, что в той наводке недвусмысленно говорилось: тела – в запруде. Так что не мы сделали из вашего друга козла отпущения.

На этот раз от Ванденбрака никакой вспышки гнева, только стальной взгляд.

– Кто был ее источником?

– Беттани получила информацию через полицейский отдел по связям с общественностью. От кого-то высокопоставленного.

– О господи! – возмущенно и вместе с тем недоверчиво качает головой Ванденбрак. – Херба сначала подставили, а потом, когда он через день-другой был найден мертвым, стали возвеличивать, называя героем. – Он снова начинает закипать, напоминая бомбу за миг до взрыва. – Чтоб меня! Ладно, Мартин, позаботься о том, чтобы это появилось в печати.

– Обещаю.

– Заметано. А теперь сделка. Джек не так давно немножко облажался… ну, когда в Канберре позволил Снаучу себя одурачить. Я об этом промолчу. Остальным знать не обязательно.

Мартин бросает взгляд на Гофинга. Агент АСБР, побелев, ошарашенно смотрит на Ванденбрака.

– Ты в курсе?

– Догадка. После того как прослушал перехваченные разговоры, я проверил метаданные касательно фостеровского телефона. Совсем как ты. Тот звонок Фостеру из Рассел-Хилл был от Снауча.

– Кто еще догадался?

– Насколько знаю, никто. С чего бы? Всего несколько человек в курсе, что именно Снауч навел АСБР на Свифта и опознал в нем Джулиана Флинта. К тому же все эти люди думают, что Снауч действовал из альтруизма. Если они не слышали те перехваченные разговоры из церкви Святого Иакова, у них совершенно нет причин подозревать, что на самом деле старик хотел устранить Свифта и заполучить в бизнесе с травкой бо́льшую долю.

– Им двигало не это, – встревает Мартин и запоздало спохватывается. Черт! Надо же было так сыграть полицейскому на руку, по сути дела подтвердить, что Снауч действительно обвел Гофинга вокруг пальца.

Вон и Джек посмотрел волком.

На губах Ванденбрака мелькает улыбка, лишенная теплоты.

– Я собираюсь проиграть тебе пленку из церкви, – сообщает он, повернувшись к Мартину, – и, если хочешь, вероятно, скормлю какую-то информацию о Жнецах. Взамен мне нужны гарантии. Пусть на меня никто не ссылается и никто не знает, что я дал Хербу тот злополучный номер и что Комиссия по преступности влезла в базу данных «Телстра»[44]. Понятно?

Мартин молчит, Гофинг молчит, однако Мартин видит по лицу агента АСБР, что они оба подумали об одном и том же: Ванденбрак спасает собственную шкуру.

– Зачем Комиссии понадобилось влезать в базу? – спрашивает Мартин.

Очередная вспышка гнева и очередная пауза, чтобы с ней совладать.

– Затем, что у нас полным ходом шла большая секретная операция, в которую была вложена многолетняя работа сотен следователей. Мы не хотели, чтобы все пошло насмарку из-за какого-то спятившего священника с винтовкой. Если бы ребята из убойного о чем-то пронюхали, знала бы вся полиция, а там и все, кому не лень. А это сорвало бы нам операцию.

Мартин видит возможность закинуть удочку.

– Защита операции, наверное, казалась очень важной. Ваш приятель Херб Уокер посадил Байрона Свифта за решетку, когда поступила та жалоба о сексуальных домогательствах, но кто-то в Сиднее приказал его выпустить. Не вы ли?

Ванденбрак снова вскакивает на ноги. Фитиль у бомбы все короче, еще чуть-чуть, и рванет.

– Нет, черт возьми! – шипит он сквозь зубы, с трудом держа себя в руках. – Тогда вмешался кто-то из группы экспертов. Если когда-нибудь выясню, кто именно, не сносить ему головы. Ну, хочешь послушать пленку или нет?

– Разумеется, хочу, – отвечает Мартин, снова ошеломленный взрывным темпераментом Ванденбрака.

– Значит, заключаем сделку?

Мартин поворачивается к Гофингу, агент АСБР смотрит себе под ноги. Ванденбрак сейчас хозяин положения.

– Да, заключаем, – кивает Мартин.

– Хорошо.

Ванденбрак вытаскивает сотовый.

– Я не могу дать тебе копию записи, так что слушай внимательно.

Звук зуммера, потрескивание в ответ на вызов.

– Эйвери, это Байрон. Попадалово полное. Придется взять Мэнди с собой.

– Спокойнее, Байрон, спокойнее.

– Не могу. Она едет со мной, ясно?

– Послушай, мы уже обсуждали, и ты согласился. В чем дело?

– Крейг Ландерс. Это был он.

– Тот малый из универсама? Что значит «он»?

– Он и его шайка. Помнишь, я тебе рассказывал, как наткнулся в Пустоши на сцену преступления?.. Кровь, женское белье. Наверное, Крейг со своими дружками оставили. Не Жнецы.

– Что? С чего ты решил?

– Его жена предупредила, что они хотят моей крови. Прибежала сюда в панике, называла их зверьми. А потом появляется он – Крейг – будто в доказательство. Приходит прямо в церковь. Сказал, что знает о моем отъезде. Что, как только я исчезну, он вплотную займется Мэнди, своей женой и прочими, кто ему приглянулся. Я не могу оставить ее здесь. Видел бы ты, на что я наткнулся в Пустоши. У Крейга не все дома. Они звери, а Мэнди ждет ребенка.

– Ребенка? От тебя, что ли?

– Да, от меня. От кого же еще.

– Ты охренел, Джулиан? Хорош священник!

– Так я могу забрать ее с собой или нет?

– Да, забирай. Огради ее от опасности. Но не забывай, кто ты и что на кону. Я ради тебя свою голову в петлю сунул, ты же знаешь.

– Я всего лишь хочу, чтобы ей и ребенку ничего не угрожало. После они сами по себе. Им ни к чему знать обо мне что-то еще.

– Ладно. Тогда поезжайте.

– Уеду. После службы.

Треск в трубке. Конец записи.

Мартин поворачивается к Гофингу. Агент АСБР возвращает его взгляд.

Что тут скажешь?

– Ладно, вот вторая запись, через несколько минут. Помните, в промежутке между ними Фостеру позвонили из Рассел-Хилл. У нас есть метаданные, но мы прослушивали только церковные телефон, так что записи нет.

Гофинг кивает, вспоминая, как сел в лужу.

– То был Снауч. Он позвонил Фостеру.

– Верно. А здесь разговор Фостера со Свифтом.

Звук зуммера.

– Святой Иаков.

– Байрон, это Эйвери. Нам крышка.

– В смысле?

– Мне только что позвонил Харли Снауч. Он знает, кто ты такой, что ты сделал.

– Снауч? Вот урод! Чего ему надо? Еще денег?

– Ничего. Он уже рассказал копам и АСБР. Тебя вот-вот возьмут.

– Что? Зачем ему это?

– Какая разница? Уезжай. Уезжай немедленно. Забудь о девушке. Забудь о службе в церкви. Просто беги. Забирай свои пушки и беги.

– Не могу. Я не могу ее оставить. Ландерс животное.

– Твою мать, Джулиан, ты не можешь ей помочь, больше не можешь. Убирайся нахрен из города. И живо. Оставь Ландерса мне.

Треск статики, а затем тишина.

Все жарче, хотя времени только половина десятого и солнце еще далеко от зенита. Ветерок с юга принес небольшое облегчение, но Мартина не обманешь. Температура уже за тридцать, и это не предел. Возможно, он и акклиматизировался к сухой жаре, но к сорока градусам не акклиматизируешься.

Группка местных стоит напротив гостиницы и, бормоча, с неверием на лицах показывает на нее пальцами. Заметив Люка Макинтайра в компании пары ровесников, Мартин машет ему.

Подкатывается внедорожник – последняя модель «БМВ» с номерными знаками штата Виктория – и, наплевав на таблички с предупреждениями, передом паркуется на обочине. Выходит хорошо одетая пара, в руках мужчины – массивная камера. Он начинает фотографировать, а жена тем временем делает телефоном селфи.

Бог ты мой, думает Мартин, туристов еще не хватало. Понащелкать селфи на фоне смерти, а потом развлекать гостей байками на званом обеде.

Местные смотрят на них косо и вскоре разбредаются по горстке магазинов, уже начавших работу.

Внутри «Оазиса» – снова туристы, заказывают у прилавка кофе и спрашивают дорогу к церкви. Мэнди молчаливо орудует за кофеваркой, брови нахмурены, губы поджаты. Зачем ей вообще работать, ведь она получила в наследство «Истоки»?

При виде Мартина у Мэнди на губах мелькает сдержанная улыбка, однако взгляд все равно остается встревоженным. Не дожидаясь просьбы, она готовит ему кофе.

Мартин усаживается за столик и, чтобы развлечься самому и развлечь Лиама, просовывает руку между прутьев манежа и собирает из разноцветных кубиков башни, которые мальчик смахивает, фыркая от смеха. Такая простая радость. Наконец незваные гости уходят, и они остаются одни, только втроем.

– Мартин, в чем дело? Случилось что-нибудь еще?

Мартин восхищенно поднимает брови. Вот так проницательность! Мэнди уже хорошо научилась читать его настроение. Сказать то, что он собирается, непросто и, наверное, пытаться как-то смягчить правду бесполезно.

– Я узнал, кем был Байрон Свифт, Мэнди… кем он был на самом деле.

Она ошеломленно замирает, затем подходит к двери, запирается и переворачивает табличку на сторону с надписью «Закрыто». Вернувшись к кофеварке, начинает делать себе кофе, чтобы хоть чем-то занять руки.

– Значит, твоя статья правдива? – наконец отвечает Мэнди. – Байрон служил в Афганистане? Был солдатом?

– Да, на самом деле его звали Джулианом Флинтом.

– Джулиан? – повторяет она, и снова, словно оценивая звучание: – Джулиан… Джулиан Флинт.

– Мэнди, это скверная история.

– Давай, чего уж там.

И он рассказывает. Начинает с хорошего: солдат элитного подразделения, прирожденный лидер; затем следует плохое: плен у талибов, психологическая травма; и, наконец, неприглядное – выход из повиновения, убийства, клеймо военного преступника. Бегство из-под стражи.

Мэнди, окаменев, не встревает. Лишь дрожание губ выдает ее чувства.

– Байрон был убийцей? – спрашивает она и тут же отвечает на собственный вопрос: – Байрон всегда был убийцей.

Мартин хочет подойти к ней, утешить, но пока рано.

– Мэнди, еще не все. Эйвери Фостер, владелец пивной… он знал Флинта с афганских времен. Был тогда капелланом. Вероятно, Фостер помог ему тайно вернуться и пристроил здесь священником.

Мэнди садится там, где стояла, позабыв про кофеварку. Безупречные черты подернуты болью, словно водная гладь рябью.

– Значит, притворство? Он только изображал священника? Ушам своим не верю. Байрон был слишком… не знаю… слишком хорош в этой роли.

– Нет, он действительно был священником. Его рукоположили в сан… под вымышленным именем, но рукоположили. Вряд ли Флинт притворялся. Они с Фостером посылали деньги в Афганистан одному сиротскому приюту. Вероятно, пытались таким образом замолить грехи, искупить вину.

Мэнди моргает, уже став намного спокойнее.

– Ты обо всем напишешь?

– Да. – Мартин кивает. – Если не я, то кто-нибудь другой. Власти все знают. В ходе следствия информация по-любому всплывет. Может, даже раньше.

– Мартин, я доверяла ему. Любила его. – Мэнди смотрит прямо в глаза. – Может, Байрон убил тех людей из-за меня? Потому что Крейг и его друзья узнали, кто он на самом деле? Что он плохой?

– Нет, Мэнди. Те пятеро не догадывались, что на самом деле его зовут Джулиан Флинт.

– Тогда почему?

– Я близок к разгадке. Вроде почти нащупал, но нужна помощь.

– Как я могу помочь?

– Своим дневником.

– О, Мартин!

Такое чувство, что Мэнди вот-вот осядет на пол, будто под весом тяжелого груза. Она больше не хочет встречаться взглядом, потупилась и вскоре отворачивается к Лиаму, который, лежа на спине, играет с кубиками и что-то лепечет под нос.

Мартин, встав, подходит к ней, приседает на корточки и берет ее за руки. Наконец она поднимает глаза.

– По дневнику видно, что ту ночь, когда похитили немок, Байрон провел здесь, со мной. Нужно было сказать полицейским правду, чтобы не думали, будто девушек убил он. Я ведь знала, что это не так, настоящий убийца где-то рядом и может отобрать чью-то жизнь снова. Требовалось их просветить.

Мартин стискивает ее руку.

– Мэнди, ты все сделала правильно. Совершенно правильно. Копы ошибались, а ты нет. Тех девушек убил Джейми Ландерс. – Помолчав, он с напором продолжает: – Зачем тебе понадобилось вырывать страницы? От чего ты пыталась защитить Байрона?

– Байрона? – Она выглядит чуть удивленной. – Я защищала не его. Он погиб. Ему это уже не причинило бы вреда.

– Тогда кого?

– Робби.

– Робби Хаус-Джонса?

– Да.

Мартину вспоминается юный констебль, его покрасневшие руки и лицо, черное от копоти.

– Почему, Мэнди? Что такое страшное было у тебя в дневнике?

Она закрывает глаза, прикусив губу, собирается с духом.

– Робби преклонялся перед Байроном, словно перед каким-то божеством. Был от него без ума, может, даже любил. Мы с Байроном еще шутили на эту тему. Если бы в полиции такое прочли, их нелепый мирок обошелся бы с парнем безжалостно.

– Твоя правда. Но ведь это не все? Возможно, желание его защитить – достаточный повод вырвать страницы, только этого слишком мало для того, чтобы рисковать арестом, тюрьмой и разлукой с Лиамом. Наверняка есть что-то еще.

– Байрон кое-что рассказал. – Мэнди глядит на Мартина в упор. – Не о том, что он Джулиан Флинт, ничего такого, и ни слова о службе в Афганистане… другое. Про людей, которые выращивают наркотики на Пустоши и сбывают мотобанде. Он этим людям помогал, выступал посредником, чтобы байкеры их не ограбили. Когда мы последний раз виделись перед той роковой службой в церкви, Байрон сообщил, что уезжает, но не может меня забрать и в случае чего мне следует искать помощи у Робби. Он сказал, что Робби в курсе его дел. Робби покрывал Байрона. Вот что я вырвала.

– Ты выгораживала Робби?

– Он не виноват, Мартин. Парень любил Байрона, верил ему. И защищал его, причем бесплатно. Это была не коррупция, а любовь.

– Кто еще знал?

– Думаю, в подробностях вообще никто, даже Робби. Зато все были в курсе, что у Байрона есть деньги. На футбольную команду, на детско-юношеский центр, на помощь нуждающимся семьям. А также пожарным, боулинг-клубу. Мы все повязаны – засуха не кончалась, жить становилось труднее, – мы не задавали вопросов.

Внезапно Мэнди встает, он уже не держит ее за руки, а обняв, притягивает к себе. Нужно сказать ей, что Байрон был не только посредником. А заодно и о Харли Снауче, пусть пройдет тест на ДНК. Но все это подождет.

День жарок. День горяч. День скучен. Утренний ветерок умер, и солнце висит над Риверсендом, как топор палача. Едва отперев двери, все опять закрылось – на неделю, а может, навсегда. Банк, комиссионка, художественная галерея, контора риелтора, парикмахерская. Заколоченный и анонимный винный салун вернулся в единоличное владение своих призраков. Над руинами пивной еще вьются струйки дыма, и по улицам, как шакалы, рыскают журналисты. Неизменно неподвижный солдат на перекрестке понуро созерцает со своего пьедестала то же самое мгновение тишины, что и бо́льшую часть века. Рядом с пивной – нетронутый огнем, но до сих пор закрытый универсам, воду в бутылках не купишь.

За десять дней город стал почти родным, кажется, что изучил тут каждое здание, каждую мелочь, знаешь всех жителей если не лично, то в лицо. А еще теперь Мартин проведал их грязную тайну. Он знает город, город знает его, пора бы домой. Ничто здесь больше не держит. Веллингтон Смит ждет, предлагает деньги, воодушевленно сыплет обещаниями.

В итоге Мартин с Мэнди поссорились. Какой-то миг, сжимая ее в объятиях, он надеялся на большее и верил, что держит в руках свое счастливое будущее. А потом все испортил. Как выяснилось, он не до конца понимал, через что ей пришлось пройти: утрата любимой матери, обман Свифта, предательство Снауча. Кто бы мог подумать, что правда так сильно ее заденет? Теперь Мэнди знает, что священник ей не доверял, не открылся, кто он на самом деле, хоть и изображал любовь. Хоть и сделал ей ребенка. Свифт обманывал ее точно так же, как и всех остальных. Так что Мэнди не успокоило предположение, что его предсмертный поступок – убийство пятерых человек – на самом деле был попыткой ее защитить, просто направленной не на тех лиц. Она вскипела, досталось обоим – и Свифту, и Мартину. Как смеет этот священник, этот жестокий человек с жестоким прошлым, убивать в ее защиту! Она что, не смогла бы защитить себя сама от хищнических поползновений Крейга Ландерса и ему подобных? Не Ландерс ее обрюхатил, а Свифт!

Затем, словно для того чтобы усугубить гнев и отчаяние Мэнди, Мартин раскрыл ей правду о ее отце, Харли Снауче, и тем самым разбил надежды, которые она подспудно питала всю жизнь. За тридцать лет с тех пор, как он изнасиловал ее мать, никакого раскаяния. Вообще! Хотел кознями расположить к себе, притвориться сводным братом, а сам думал обмануть, интриговал, выискивая способ украсть наследство у нее и у Лиама, собственного внука. Тогда Мэнди разрыдалась, горюя обо всем, что потеряла и чего никогда не имела. Оплакивала себя, оплакивала своего сына и его будущее, ведь однажды Лиам узнает правду об отце и деде. И, желая утешить, Мартин предложил ей себя, подразумевая тем самым, что он не такой, честный и не обманет. На мгновение Мэнди поверила, и он тоже поверил в то, что лучше их. Веры хватило ровно настолько, чтобы прекратить рыдать, лечь с ним в постель и расплакаться слезами иного рода.

А затем иллюзия разлетелась вдребезги из-за его потребности рассказать миру о том, что на самом деле произошло в ее родном городе. Лежа с Мэнди бок о бок и планируя их побег, их будущее, Мартин поделился новостью о Веллингтоне Смите, пообещавшем помочь спасти профессиональную репутацию, и о книге, которую решил написать, чтобы исправить неточности и открыть всей Австралии правду, разоблачив ложь Риверсенда. Он преподнес это как удивительную возможность, которая позволит им переехать куда угодно, и жить, где заблагорассудится.

«У тебя есть состояние, а я бы писал книгу, пока мы строим новую жизнь».

Мэнди напряглась и умолкла. Следовало бы насторожиться уже тогда, однако он продолжал болтать, ничего не замечая.

В тот момент Мэнди увидела его без прикрас, увидела журналиста, ставящего свое призвание превыше всего остального, жреца истины, безразличного к тем, кому та может причинить боль. Наконец Мэнди заговорила, тихим, осторожным голосом. Спросила спокойно и требовательно, собирается ли он писать обо всем без исключения, выложив все, что знает. Не просто обвинить Байрона Свифта и Харли Снауча в их прегрешениях, но и выставить в неприглядном свете людей, которые помогали в работе над материалом: Робби Хаус-Джонса, Фрэн Ландерс, Эррола Райдинга. И ее саму. Весь их городок. Они что, все расходный материал, который непременно нужно принести в жертву на алтарь журналистики?

«Это моя работа», – был его ответ.

Тогда Мэнди взорвалась, а он не остался в долгу и сказал, что не ей судить: сама им манипулировала, чтобы раскопал уродливое прошлое Свифта, да еще и темнила все время, утаивая сведения о наркопромысле и причастности к нему Робби. Мартин обвинил ее во лжи и нечестной игре, она его – в эгоизме и наплевательском отношении к людям. Вспыхнула ссора, расплакался ребенок, и Мартина вышвырнули.

Он доходит до конца Темза-стрит, магазины и тень заканчиваются, дальше – спуск в низину, где жара становится удушающей. Мартин движется по Хей-роуд к старому деревянному мосту, не обращая внимания на температуру. Можно подумать, ему сейчас до нее есть дело. Наконец он останавливается и берется за поручни. Раскаленная древесина обжигает ладони. Речное русло такое же сухое и растрескавшееся, холодильник стоит на том же месте, предлагая иллюзию пива.

Десять дней назад, впервые пересекая этот мост, он считал, будто приехал в Риверсенд оправиться от психологической травмы, оставить личных демонов позади, свыкнуться с тем, что сороковой день рождения пришлось встретить запертым в багажнике старого «мерседеса» посреди сектора Газа. Макс Фулер послал его на это задание, надеясь, что Мартин снова станет прежним, вновь оказавшись в седле и освещая историю не из головного офиса. Сейчас на мосту приходит понимание, что возврата к прошлому нет, и он больше никогда не будет тем человеком.

Помнится, Гераклит говорил, что нельзя войти в одну реку дважды. Русло этой реки пересохло. Интересно, в отношении безводных рек изречение справедливо? Даже консультируясь с психиатром, Мартин так и не разрешил загадку, почему пребывание в том багажнике оставило в душе столь глубокую рану. Дело в накопленном стрессе, объясняли врачи, в том, что он видел и слышал слишком много, а событие в Газе просто стало последней каплей. В конце концов, он был свидетелем куда худшего: заключенные, расстрелянные из пулемета на глазах у своих семей; матери, голосящие от горя над телами младенцев, погибших в лагерях беженцев; пустые глаза выживших после потери родных и близких во время этнической чистки. Что в сравнении с этим какие-то несколько дней в багажнике?

Теперь он понимает, в чем дело. Осознал прошлой ночью, когда следил за Дарси Дефо. Неподвижно и невозмутимо тот стоял на фоне пожара и записывал впечатления, с равнодушием наблюдая за реакцией других – даже глазом не моргнул, когда Робби Хаус-Джонса еле живым вытащили из «Коммерсанта». В тот день Мартин увидел в Дефо себя. До событий в Газе он и сам был таким же безучастным наблюдателем. Разъездной репортер Макса Фулера путешествовал налегке: не привносил в материал ничего личного и ни крупицы себя не оставлял, уезжая. История всегда происходила с кем-то другим, его задачей было лишь ее засвидетельствовать, чтобы рассказать публике.

Газа все изменила. Он сам стал историей, та произошла с ним. Личная вовлеченность, никакой увольнительной от Бога, никакого права остаться в стороне от событий, от жизни. Вне зависимости от его желания, он стал непосредственным участником. События больше не касались кого-то другого. Чужие горе, опустошенность, радость в какой-то мере оседали в нем, становились частью его. Неужели раньше получалось воспринимать их иначе?

Стоя сейчас на мосту, он понимает, что прежний Мартин Скарсден исчез, исчез навсегда. За какую-то неделю до своего сорок первого дня рождения стал другим человеком, нравится это ему или нет. Увы, слишком поздно. Мэнди больше не желает его видеть. Всю жизнь он был одиночкой и все еще одинок. Наверное, таким навсегда и останется, разъездным журналистом в погоне за деньгами, только ему уже больно, он больше не равнодушен. Впервые стал в истории действующим лицом и теперь в ней придется оставить значительную часть себя. Что это? Слезинка? Сколько помнит, он с восьми лет никогда не плакал: ни взрослым, ни в юношеские годы, ни на одном из заданий, хотя порой приходилось описывать поистине душераздирающие события. Бывали времена, когда рыдали все вокруг, и лишь у него глаза оставались сухими. Интересно, почему?

Слезинка, скатившись по щеке, падает в пересохшее русло. Что толку, с горькой улыбкой думает он.

Мартин бредет в город по дороге, что спускается с высокого берега реки. Им владеет нерешительность, но игнорировать невыносимую жару дальше невозможно.

На Темза-стрит его внимание привлекает красный фургон вдалеке, припаркованный возле церкви Святого Иакова.

Мартин идет к церкви, толком не представляя, что будет делать. Здание выглядит безлико и равнодушно, как всегда. Давно привычное к палящему солнцу, оно отстраненно взирает поверх своего невысокого крыльца. Сегодня двойные двери нараспашку. Возможно, их взломали туристы. Внутри прохладнее и темнее, зевак нет, лишь фигура у алтаря, коленопреклоненная в молитве. Владелица красной машины… Фрэн Ландерс.

Мартин тихо ждет у входа, пока она закончит.

– О, это ты, Мартин. Я гадала, вернешься ли.

– Привет, Фрэн. Как твои дела?

– Не очень. По правде говоря, ужасно. Ты что-то хочешь?

– Вчера я разговаривал с Джейми в камере перед тем, как его забрали. Он о тебе беспокоится. Просил передать, что сожалеет о боли, которую невольно причинил. Уверен, парень говорил искренне.

Фрэн не выдерживает. Она оседает на ближайшую скамью и, повесив голову, почти беззвучно начинает плакать.

Мартин садится рядом.

– Фрэн, я подумываю кое-что написать. Объяснить, что случилось на самом деле.

– И ты решил поговорить со мной? – Скорее утверждение, а не вопрос.

– Да.

Фрэн смиренно кивает.

В здании есть что-то спокойное – эдакое тихое убежище от жары и палящего солнца снаружи.

Мартин включает в телефоне приложение-диктофон. Подождав, пока Фрэн возьмет себя в руки, он начинает:

– Фрэн, ты говорила, что в день трагедии пришла в церковь. И предупредила Байрона Свифта о расправе, которой ему грозил твой муж со своими друзьями.

– Да, я сказала, что у них ружья, и посоветовала бежать. А он и так уезжал сразу после службы и велел ждать его в Негритянской лагуне.

Мартин замолкает, подбирая ответ.

– Нет, Фрэн, неправда. Свифт сказал вам с Мэнди Блонд одно и то же: что вынужден ехать один. Мы знаем об этом со слов Мэнди, а также из записи телефонных разговоров из церкви. Он планировал вас обеих бросить. Скажешь, я не прав?

– Байрон любил нас. Заботился о нас.

– Верю, что так и было. Скорее всего, он хотел взять тебя с собой. Только ведь не обещал? Наоборот, сказал, что это невозможно.

Фрэн долго сидит в оцепенении, потом кивает.

– Да. Инициатива исходила от меня. – Ее голос упал почти до шепота. – Я сказала, что буду ждать его в лагуне. Надеялась, что он придет. Байрон не обещал, но я все равно надеялась.

– Так ты туда ходила? Джейми сказал, что видел тебя дома.

– И то, и другое. Я пошла домой, а оттуда – в Негритянскую лагуну. Вдруг он бы появился. Да и просто чтобы побыть там.

– А когда вернулась домой, встретила Крейга?

Фрэн поднимает на Мартина полные боли глаза, но снова опускает их, должно быть, заметив в его взгляде решимость.

– Все это уже не важно. Крейг мертв. Байрон мертв. Джейми, считай, тоже мертв. Какая теперь разница?

– Ну, раз никакой, тогда расскажи. О чем вы с Крейгом говорили?

– Я сообщила, что Байрон уезжает. Ни к чему припирать его к стене, ни к чему пускать в ход оружие, прибегать к жестокости. Он уезжает. Но Крейг все равно отправился к церкви.

– Однако оружие с собой не взял, как и его приятели.

– Джейми был дома и каким-то образом успокоил Крейга.

– Знаю. Джейми рассказал. Он признался Крейгу, что Свифт никогда его не домогался и Херб Уокер подозревает священника зря. Мол, если бы к ним с Алленом пристал какой-нибудь педофил, ему бы не поздоровилось.

– Вот оно как? Ясно.

– Джейми говорил, перед уходом в церковь Крейг тебе что-то сказал. И ты расплакалась.

У Фрэн снова такой вид, будто она вот-вот разрыдается.

– Крейг жаждал мести.

– Мести?

– Он ненавидел Байрона. Знал, что мы любовники и с ним я счастлива. Ты и представить себе не можешь, как это злило Крейга, как его глодало мое счастье. Он жаждал мести.

– А Байрон избил его, унизил.

– Ты в курсе?

– Да, и знаю почему. Байрон предупредил Крейга, чтобы кончал тебя колошматить. Тебя и Джейми.

У Фрэн вырывается удивительно сильный всхлип. Он идет откуда-то из глубины, сотрясая грудь, как будто высвобождается что-то давно подавляемое.

– Фрэн? Что Крейг собирался делать?

Она вскидывает взгляд.

– Потрепать ему нервы.

– В смысле?

– Хотел выплеснуть яд, уколоть. Знал, что Байрон был порядочным и заботливым. Собирался сказать… хотел и меня уколоть побольнее… – Фрэн всхлипывает снова, сотрясаясь всем телом.

– И что же Крейг собирался сказать?

– Что как только Байрон уедет, я снова окажусь во власти мужа, стану его собственностью, его игрушкой. Он будет делать со мной, что пожелает, обращаться, как захочет. Как с собакой. И не только со мной. С Мэнди тоже. С любой, с кем Байрон встречался. Вот почему я пошла в Негритянскую лагуну. После того разговора я решила покончить с собой, если Байрон не явится.

– Господи, Фрэн.

– Только я этого не сделала. Не смогла оставить Джейми с ним одного. Крейг был настоящим чудовищем. – Новый всхлип, после которого ее тело еще какое-то время содрогается под наплывом чувств. – Знаешь, Мартин, я рада, что он умер. Рада, что Байрон его пристрелил. Праздную это каждый день. Прихожу сюда и возношу хвалу. Мне жаль других, Альфа, Тома и прочих, правда, жаль, но не его.

Мартин колеблется, не зная, стоит ли напирать, рискуя еще больше огорчить эту хрупкую женщину. Но, похоже, выбора нет, правду выяснить нужно, и он продолжает, настойчивый и непоколебимый, несмотря на внутреннее сопротивление.

– Фрэн, у полиции есть запись телефонного разговора Байрона с Эйвери Фостером. После твоего ухода Байрон позвонил ему из церкви Святого Иакова, а потом почти сразу начал стрелять. Понимаешь?

По глазам видно, что она понимает. В них читается подтверждение, а еще мука и тревога.

– Байрон сказал Фостеру, что Крейг животное… не только он, его дружки-охотники тоже. Не твои ли слова он повторил? Не ты ли говорила ему, когда просила встретиться с тобой в Негритянской лагуне, спасти тебя от Крейга? Ты так отчаянно хотела от него бежать, так хотела, чтобы Байрон тебя спас, что заодно обвинила и друзей мужа в жестокости, хотя не имела никаких доказательств?

Фрэн молчит, однако все ясно и без слов. Затем ее покидают остатки самоконтроля, и она разражается безудержными всхлипами – больше не в силах встречаться с Мартином взглядом, больше не находя в церкви убежища для себя.

Осудить ее или утешить? Не зная, что выбрать, Мартин делает и то и другое: в душе осуждает, утешает на словах. В конце концов, эта женщина так долго и много страдала, не в силах вырваться из постылого брака с жестоким мужем. Вместе с тем ее ложь от отчаяния, обвинившая не только Крейга, но и его приятелей, стала последней каплей, толкнувшей и без того неуравновешенного Байрона Свифта на убийства. Как после этого Фрэн простить? И в то же время как не простить?

Позднее Мартин стоит под палящим солнцем на тех же ступенях, что и священник в то роковое утро. Вон там внизу тогда толпились прихожане Свифта, а вон там, в тени деревьев, где сейчас припаркован красный фургон Фрэн Ландерс, стояла машина, где сидели Джерри Торлини и Аллен Ньюкирк – Торлини погиб, а парень, дрожа и сжавшись от страха, сидел рядом. А вон оттуда, с высокого берега реки, Люк Макинтайр наблюдал за кровавой бойней. Кажется, наконец-то становится понятно, почему Свифт так поступил, думает Мартин. Сейчас на церковных ступенях он пытается поставить себя на место священника, увидеть мир его глазами в те последние мгновения жизни.

Свифт приехал в церковь провести службу, после чего забрал бы свое оружие и навсегда покинул здешние места. Незадолго до этого Уокер, которого ввели в заблуждение Джейми Ландерс и Аллен Ньюкирк, незаслуженно обвинил преподобного в приставаниях к несовершеннолетним и бросил в камеру. Парни солгали, и все же их заявление не стоило сбрасывать со счетов. Беллингтонский сержант начал бы копаться в прошлом Свифта и, вероятно, разоблачил его личину. Также полицейский мог узнать о плантации травки на Пустоши, причастности Эйвери Фостера и том, что Робби закрывал на это глаза. К тому же по всем признакам кто-то совершил на Пустоши ужасное преступление. Свифту требовалось исчезнуть.

Так что перед церковью Свифт заехал к Мэнди попрощаться. Та сообщила, что ждет от него ребенка, и попросила забрать с собой, но он отказался. Ведь на самом деле Байрон Свифт был Джулианом Флинтом, военным преступником в бегах, и думал, что, забрав ее с собой, окажет ей плохую услугу. Свифт рассказал Мэнди о наркотиках, о Робби Хаус-Джонсе, однако так и не открыл правды о себе самом. Оно и понятно: одно дело выращивать марихуану, а другое – хладнокровно убивать женщин и детей.

От Мэнди Свифт отправился прямиком в церковь. Затем прибежала напуганная Фрэн Ландерс и предупредила, что муж с приятелями идет по его душу. Свифт лишь посмеялся. Что, Ландерс, этот жалкий трус, представляет для него угрозу? Он уже раз его избил и может избить снова. А если придет с оружием – в ризнице есть собственное. Свифт сказал Фрэн не волноваться, потому что он все равно покидает эти места, покидает в тот же день.

Так Фрэн впервые узнала о его неизбежном отъезде и взмолилась: а как же я? Ты оставляешь нас с Джейми на растерзание моему жестокому супругу. Возьми нас с собой!.. А когда ничего не вышло, она не ограничилась обвинениями в адрес Крейга – досталось и его друзьям. Свифт стоял на своем, отказываясь помочь, отказываясь встретиться с ней в Негритянской лагуне.

Затем утренний расклад поменялся снова. Фрэн пришла домой и попыталась успокоить мужа, сказав, что Свифт уезжает и нужды в жестокости нет. Потом и Джейми Ландерс убедил отца в беспочвенности обвинений в педофилии. Тут Крейг, жестокий супруг и отец, увидел возможность мелочно отомстить. Позвал для поддержки своих несведущих приятелей и отправился к церкви, чтобы свести счеты с человеком, который наставил ему рога, избил и унизил. Должно быть, Крейг Ландерс очень сильно ненавидел Байрона Свифта… и очень сильно его недооценил.

Крейг явился в церковь безоружным, вел себя внешне цивилизованно, пожал священнику руку, доброжелательно улыбался. А сам тем временем изливал яд. Что же он такое сказал, какие слова выбрал, что после них Свифт спятил? Если Фрэн права, Крейг угрожал сделать ее с Мэнди своими рабынями и всячески третировать. Этот городишко принадлежал ему. Помнится, Свифт по телефону сказал Фостеру: «Он и его шайка. Помнишь, я тебе рассказывал, как наткнулся в Пустоши на сцену преступления? Кровь, женское белье. Наверное, Крейг со своими дружками оставили. Не Жнецы». Здесь есть над чем задуматься. Ландерс не мог намекать на убийство немок, потому что ничего о нем не знал. Если бы охотники наткнулись на место преступления, они бы заявили в полицию. Однако Свифт такого навоображал, что уже не сомневался в вине Крейга. Олицетворение зла, воплощение дьявола, жестокий хищник, охотящийся на беззащитных женщин, порочный нечестивец во главе своры темных апостолов – вот каким тот ему виделся.

Поверив пустым угрозам, поверив бездоказательной клевете Фрэн на друзей Крейга и собственному воспаленному воображению, Свифт прошел в ризницу. Там он воспользовался телефоном, который провел для связи со Жнецами, и позвонил Эйвери Фостеру. Как же там в записи было? Свифт сказал своему наперснику, что должен забрать Мэнди с собой, спасая от когтей Ландерса. Фостер согласился. В тот миг Свифт еще собирался уехать, возможно, даже прихватил бы Фрэн или послал за ней позже.

Но пока он переодевался к последней службе, Харли Снауч, который преследовал собственные нечистые цели, не догадываясь о положении в церкви, позвонил Фостеру и сказал, что знает о прошлом Байрона Свифта. Фостер тут же предупредил приятеля, велев немедленно уезжать, уезжать без Мэнди.

Наверное, священник сидел в ризнице с распятием в руках и перебирал варианты. Все еще можно было бежать, однако полиция, узнав о Флинте, устроила бы охоту. Вряд ли бы удалось пробегать долго. Взять с собой Мэнди, беременную и ничего не знающую о его прошлом, он теперь не мог: в краткосрочной перспективе – риск для ее жизни, в долгосрочной – бросит на нее тень, навлечет неприятности. Но как он мог оставить Мэнди, своего ребенка и Фрэн в Риверсенде, где те стали бы легкой добычей Ландерса с приспешниками?

Свифт сидел в ризнице среди своих пушек, одетый в рясу священника, и понимал, что не может ни уехать, ни остаться. Так что вышел сюда, на крыльцо, где сейчас стоит сам Мартин, и методично расстрелял тех пятерых, одного за другим, делая Риверсенд безопасным, обеспечивая спокойное будущее Фрэн, Мэнди и своему нерожденному ребенку. Только Свифт ошибся, очень сильно ошибся. Ни один из убитых не был насильником или убийцей, кроме Аллена Ньюкирка, чью жизнь он пощадил. Ни один не совершил ничего предосудительного, если не считать Крейга Ландерса. И даже Ландерс, который поколачивал жену и сына, никак не заслуживал расстрела на месте. Да и неизвестно, выполнил бы он свои угрозы или нет. Как Мэнди недвусмысленно намекнула Мартину, то, что Ландерс бил жену в прошлом, еще не означало, что сама Мэнди стала бы терпеть такое обращение.

Возможно ли, что священник совершил гнусное, отвратительное преступление из благих, пусть и ошибочных побуждений? Все указывает именно на это. А потом что? Сидел со своей снайперкой там же, где сейчас стоит Мартин. Свифт убил пятерых, веря, что тем самым избавляет город от зла. Можно было бежать, но полиция поймала бы его достаточно быстро. Не пожалела бы ни людских, ни прочих ресурсов, чтобы изловить дважды массового убийцу. Мелькала ли у Свифта мысль покончить с собой? Возможно. Сунуть винтовку в рот, спустить курок. Так почему не сунул? Религиозные убеждения? Или побоялся, что те, кто дорог, все равно окажутся под ударом? Эйвери, Робби, Джейсон, все, кого он убедил помогать, все горожане, что получали доход от операций с наркотиками? Это он убил тех невинных в Афганистане, это он должен был искупать вину. Иначе полиция нашла бы тех людей и наказала их тоже, наказала за его преступления. И тут появился Робби, милый глуповатый Робби, и Свифт увидел выход. Раз уж умирать, то умирать достойно. Жертва, гибель за свои грехи. Разве для священнослужителя может быть смерть лучше? Убив его, Робби станет героем, недосягаемым для упреков. Никто не заподозрит, что он помогал, по сути, был соучастником в наркопромысле. Робби защитит Эйвери, а тот, в свою очередь, Джейсона и Шаззу. И вот Свифт нарочито медленно выстрелил в Робби, выстрелил и промазал, вынудив себя убить. Однако сначала предостерег: «Харли Снауч знает все». Мэнди предположила, что Робби любил Байрона. Видно, в конце Байрон распознал эту любовь и, как смог, постарался ее защитить.

Мартин сидит там же, где год назад сидел и погиб священник. Бетон горяч, как жаровня, печет даже сквозь брюки. Книга получится что надо. Веллингтон Смит будет в восторге. Четыре различных преступления, все они происходят в одном и том же измученном засухой городке и его окрестностях, все разные, хоть и взаимосвязаны, совершены из жадности и ненависти, вины и надежды: наркопромысел, отобранный байкерами, – инструмент искупления грехов; убийство немок – жестокость, порожденная другой жестокостью; кровавая бойня у церкви Святого Иакова – убийство невинных из благих побуждений; и Харли Снауч с его попытками жульническим путем смыть с себя позорное пятно насильника. Четыре преступления, и корни каждого либо в недавних злодеяниях, либо в тех, что имели место в отдаленном прошлом. Столько всего откопано… а радости от предвкушения работы над материалом – никакой.

Глава 28. Жизнь

Мартин повторяется. Тот же рейс из Сиднея в Уоггу-Уоггу, тот же пункт по прокату машин, возможно, и машина та же. Только сейчас, через две недели, он кажется себе другим Мартином Скарсденом. Руки на руле снова его, ничего особенного, но точно не чужие. На соседнем сиденье лежат сигнальный экземпляр «Месяца», красную обложку которого почти полностью занимает лицо Джулиана Флинта, снятое в тот момент, когда он стал Байроном Свифтом. Этот стоп-кадр с видеокамер в Сиднейском аэропорту – любезность от Джека Гофинга. Флинт запечатлен, когда подал подправленный паспорт Байрона Свифта вместо собственного. Зная о наблюдении, он глянул на камеру только на секунду, и на записи сохранился его отстраненный взгляд.

Веллингтон Смит заказал тираж вдвое больше обычного и сейчас рассылает экземпляры основным СМИ с требованием не разглашать информацию раньше даты официального выхода. Можно с определенностью сказать, что история станет сенсацией лета, а может, и всего года.

Мартин снова бросает взгляд на журнал. Стараниями иллюстраторов лицо Флинта превращено в двухцветное изображение, черное на красном фоне, и наложено на фотографию церкви Святого Иакова. Заголовок прост: «Правда». И чуть ниже: «Военный преступник, наркосиндикат и замалчивание со стороны властей: правда о самом громком массовом убийстве в Австралии. Автор: Мартин Скарсден». Вот так, больше не дискредитированный экс-журналист.

Вся статья закручена вокруг Байрона Свифта. Шесть тысяч слов – много по австралийским меркам, даже по меркам «Месяца», но в запланированной книге раскроется гораздо больше. Пока подробно описана роль Эйвери Фостера: тот играл первую скрипку, и особо незачем защищать мертвеца. О Жнецах тоже упомянуто не один раз, однако о Джейсоне Муре – ни слова, даже намеком. Имя Херба Уокера очищено как от клейма самоубийцы, так и от обвинений в пренебрежении долгом. АСБР подано в выгодном свете, как агентство, наконец исправившее огрехи таможенно-иммиграционной службы. Джек Гофинг по имени не упомянут. Харли Снауч тоже, но не столько из желания его спасти, сколько прибережен на будущее: он станет главной темой следующего номера и получит в книге целую главу.

Вначале работа над статьей шла туго. Старые привычки искоренить трудно. Подмывало рассказать все. Это стремление давно стало второй натурой, так что удержаться едва удалось. Искушение определенно было велико. Однако перед глазами Мартина раз за разом вставало, как Мэнди в слезах набрасывается на него с криками, обзывая социопатом. Он попробовал обратиться за советом к Максу, но не обрел успокоения, наоборот. Прежний редактор был категоричен. «Защищай источники, а остальное идет в печать. Материал интересный, публика имеет право знать. Не наше дело играть в Бога».

Кончилось тем, что Мартин отступнически пренебрег советом учителя. Обошелся в статье без Мэнди и Фрэн, Джека и Клауса, а главное – без жителей Риверсенда. Футбольная команда, молодежная организация и пожарная бригада, Эррол Райдинг и остальные получатели денег, происхождением которых никогда не интересовались, упомянуты не были. Мартин не лгал, только умалчивал. Он рассказал правду о Байроне Свифте, Крейге и Джейми Ландерсах. Скрепя сердце, рассказал правду о Робби Хаус-Джонсе: как тот, очарованный харизматичной личностью Байрона Свифта, закрывал глаза на его делишки с наркотиками, не из корысти, а из сочувствия. Как заявил, что смерть Эйвери Фостера – самоубийство, хотя наверняка, как минимум, подозревал обратное. Как не доложил о наркопромысле даже после смерти Свифта и Фостера. И не без радости Мартин рассказал правду о Хорри Гровнере, братьях Ньюкирках и Джерри Торлини, невинных жертвах, которых не в чем упрекнуть. А затем, допечатав последнюю строчку и отослав файл, почувствовал, что доволен статьей и еще больше – собой.

Но не только поэтому ему сейчас хорошо. Он едет из Хея через бескрайнюю равнину к Пустоши, пойме и Риверсенду. Не так давно позвонил Мэнди, чтобы поступить по-честному. Оставив сообщение на автоответчик, предупредил о выходе статьи и заодно отослал по электронной почте пдф-файл. Решил, что в нынешних обстоятельствах лучше хотя бы это, чем ничего. Кто бы мог подумать, что Мэнди напишет, тем более позвонит? Он отослал ей результаты теста ДНК на прошлой неделе. Отцовство Снауча подтвердилось. С тех пор от нее не было никаких вестей, да он их и не ожидал. Однако Мэнди позвонила, наверное, сразу как дочитала статью, и сказала, что закрывает материнский книжный и уезжает с Лиамом строить жизнь в другом месте.

«Возможно, ты согласишься нам помочь?» – спросила она.

Мартину не верилось в собственную удачу, в счастливый поворот судьбы. Голос Мэнди звучал легко, ее смех ласкал душу. И теперь он едет к ней, чувствуя себя так, словно сердце от волнения вот-вот выскочит из груди.

Кажется, будто у равнины нет ни конца, ни края. Солнце – всесильное божество, сушь, и, тем не менее, теперь все по-другому. Горизонт обложили свинцовые тучи, словно нарисованные на голубом заднике неба: в кои-то веки циклон пришел в глубь континента, вместо того чтобы остаться в южной оконечности Австралии. Сегодня линия между землей и небом не дрожит в мареве, а четкой полосой белеет на фоне грозовых облаков.

Справа постепенно прорисовывается Пустошь. Вначале она просто пятно цвета хаки, но вскоре глаз уже различает сгустки растительности, затем отдельные чахлые, скрюченные деревца. Приглушенные серо-зеленые тона сменяются монохромными и возвращаются снова, после того как полоса выжженной земли остается позади. Уже видна пойма со скрипучим мостом, а там и до Риверсенда рукой подать. Далекие башни зернохранилищ сияют на фоне меркнущего неба, словно пара часовых в золоченых доспехах.

Главная улица городка почти не изменилась. Пивная уже не дымится, и мусор на Хей-роуд убран, но солдат все так же стоек и несгибаем. Мертвые по-прежнему мертвы. Живые по-прежнему горюют.

Мартин паркуется с отточенной легкостью: между бампером арендованной машины и бордюром у сточной канавы остаются считаные сантиметры. А вот и книжный. Здесь произошли перемены, причем неожиданные. Книги еще на полках, кресла и редкие столики впереди ждут посетителей, на потолке все так же медленно крутится вентилятор, и вода в миниатюрном фонтанчике на прилавке, журча, сбегает с одного серого яруса на другой. Но японские ширмы убраны, шторы отдернуты. Магазин залит светом.

Через дверь-воротца выходит Мэнди, Лиам в новом рюкзаке запустил пальцы ей в волосы, взгляд полон озорства.

– Приветствую, уважаемый! – Она подтягивается, не давая себе труда скинуть рюкзак, обнимает Мартина за шею и дарит ему горячий, страстный поцелуй. Бесконечно долгий, тот кажется Мартину лучшим в его жизни. – С возвращением!

Мартин на мгновение теряет дар речи.

– Кофе? – продолжает она.

– С удовольствием.

Мэнди вновь улыбается, глаза игриво блестят, на щеках – дразнящие ямочки. Затем, проплыв мимо, начинает колдовать за кофеваркой.

– Значит, аппарат еще работает? – говорит Мартин, обретя голос. – А что с книгами? Ты же вроде закрывалась, укладывала тут все.

– Передумала. Нашелся управляющий.

– Вот как?

– Ну да. Здание теперь мое, не забыл? Если на то пошло, мне принадлежит пол-Риверсенда. Никто этот магазин не купит, никто не снимет, так что почему бы и нет?

– И кто твой менеджер?

– Я. – Из-за книжного стеллажа высовывает голову Дедуля Харрис.

Все это время он был в комнате, никак не давая знать о себе.

Позднее. Все четверо сидят в креслах впереди магазина, Лиам – на коленях у Мартина. Тяжелый малыш, и вскоре предстоит на себя принять еще больший груз – ответственность за него и его мать. Дедуля читает статью в «Месяце». Мэнди то весело, то снисходительно улыбается, словно наслаждаясь тем, что видит, и рассказывает о своих планах. Она решила не закрывать магазин. Дедуля может не платить аренду и оставлять всю прибыль себе. «Истоки» она тоже сохранит, расчистит запруду и установит водонапорную башню, чтобы снабжать Риверсенд. Эррол Райдинг сейчас помогает добиться одобрения в городском совете. Совет будет платить за воду, а доходы пойдут одному детскому приюту в Кабуле. Пока Мэнди рассказывает, Дедуля продолжает читать, фыркая время от времени. Он преобразился: чисто вымыт и выбрит, в очочках, прилично одет, пострижен, оставшиеся зубы почищены.

Закончив, старик медленно кивает.

– Ну как тебе? – осведомляется Мартин.

– Вообще-то, юноша, очень хорошо.

– Так и знал, – улыбается Мартин. – Кое о чем лучше умолчать.

– А кое о чем тебе и не известно.

И Дедуля рассказывает то, о чем за тридцать лет не поведал ни единой живой душе. Вспоминая, он смотрит на Мэнди, его голос полон благоговения.

– В день, когда погибла моя семья… когда с дороги в Беллингтоне съехал тот грузовик, моя собственная жизнь словно оборвалась. Моя жена Джессика и сын Джонти умерли. И я внутри умер. До сих пор больно вспоминать. Тридцать лет прошло, а мне до сих пор больно.

– Дедуля? – озабоченно окликает его Мэнди.

– Конечно, мне бы следовало пойти с ними, но увы. Я был с твоей матерью, Кэтрин.

– С моей матерью? – в замешательстве переспрашивает Мэнди.

На его губах мелькает теплая улыбка.

– Нет, не подумай ничего такого. Я любил собственную жену, да и твоей матери было не до романов. Я работал управляющим банка в Беллингтоне. Она обратилась за ссудой. Хотела уехать прочь из этих мест, но не могла из-за безденежья. Харли стал жестоким, начал ее бить, обращался, как со своей вещью. Кэтрин пожаловалась на него моей Джесс. Жена когда-то была ее школьной учительницей. На то время твоя мать уже ожидала ребенка, тебя, и опасалась не только за свою безопасность. Разумеется, у Кэтрин ничего не было. Ни сбережений, ни поручителей. Ее отец не проявлял к ней ни капли сочувствия, хотел породниться с династией Снаучей любой ценой. У банков строгие правила, тяжело об этом говорить, но что есть, то есть. Однако мы искали способ помочь. А затем моя семья погибла, и от меня стало мало пользы даже мне самому. Я чувствовал себя таким виноватым, потому что сидел с твоей матерью и пытался помочь кому-то еле знакомому, а не был с семьей.

– Разве от тебя что-то зависело? – спрашивает Мэнди. – Никто бы не предотвратил того, что случилось.

– Я мог бы умереть с ними.

– Дедуля, не надо.

– Так я считал годами. Эта мысль сводила меня с ума, довела до психушки. Лекарства. Шоковая электротерапия. Попытки самоубийства. Не рекомендую, право. Но все это было давным-давно и уже в прошлом. Я научился думать о другом, не травить себя. Так вот, в конце концов я вернулся из клиники в здешние места, сломленный умственно и морально. Эрик Снауч первым пришел мне на помощь. Истинный джентльмен, золотое сердце. А я отплатил ему болью. Рассказал правду о его сыне: что Харли действительно избил и изнасиловал Кэтрин, мы с женой оба об этом знали, и Джессика видела синяки. Не правда ли, странный способ отблагодарить за доброту – рассказать человеку, что его сын скотина? Прежде Эрик защищал Харли, не имея прямых доказательств, позаботился о том, чтобы все замять. Однако после моих слов у него не осталось никаких сомнений. Он поговорил с Харли начистоту и отрекся от сына, прогнал. Знаю, Эрик пытался связаться с Кэтрин, просил прощения за то, что вначале не поверил. Предлагал загладить вину. Но твоя мать была гордой и не захотела помощи от Снаучей. Так что он помог ей тайно.

– Ты о книжном и доме? – спрашивает Мартин.

– Да. Эррол Райдинг был мэром, в те времена у нас еще имелся мэр. Эрик убедил его, чтобы, после того как закроется библиотека, книги передали Кэтрин. Эррол сказал ей, что дом принадлежит городскому совету, но тот, увы, не в состоянии платить жалование, зато она может оставлять всю прибыль себе и не тратиться на аренду. То есть та же договоренность, что у нас с тобой. Наверное, твоя мать верила в эти объяснения, по крайней мере первое время.

– Ты с ней когда-нибудь виделся? Помнила ли она тебя? Я вот тебя не помню по своему детству, – говорит Мэнди.

– Немудрено. Я был отшельником. Жил на Пустоши и тогда не имел машины. Не хотел ни с кем общаться. Да и пользовался довольно дурной славой. Но мы с твоей матерью виделись, она, считай, единственная ко мне и заглядывала. Я ей всегда радовался. Бывало, приедет раз в неделю или чуть реже. Привезет, пока ты в школе, еды и книг. Она подкатывала к воротам и гудком предупреждала, чтобы я на себя что-нибудь надел. Как правило, оставляла подарки и исчезала, хотя порой задерживалась поболтать. Правда, о прошлом мы никогда не разговаривали. Никогда. Твоя мать была удивительной женщиной, Мандалай. Удивительной.

– Ах, Дедуля, – снова говорит Мэнди, беря его за руку.

На мгновение повисает тишина. И вдруг слышится шум, что-то тихо стучит по жестяной крыше, но их внимание привлекает не это, а возглас на улице. Мартин обращается в слух. Вон опять, теперь отчетливее: не возглас, восторженный визг. Затем в окна прилетают первые брызги дождя. Вначале легкий, вскоре он надвигается сплошной серой стеной. Небо разрывает мощный раскат грома. Вскочив, Мартин, Мэнди и Дедуля выбегают на улицу и присоединяются к тем, кто уже со смехом танцует под дождем, ловя капли. Мэнди кружится, прижимая к себе Лиама, мальчик, заразившись всеобщей радостью, весело смеется. Мартин чувствует, как жалят кожу крупные капли. Над Риверсендом снова прокатывается гром – будто удар церковного колокола. Несколько благословенных мгновений льет, словно из ведра, после чего все заканчивается так же резко, как началось. Дождь шел не более пяти минут. От дороги валит пар, люди повеселели. Сквозь темные тучи вниз косо падают золотые пучки солнечного света, рассекая ставший прозрачным воздух. Мартин делает глубокий вдох, наслаждаясь его свежестью. Жизнь. Наконец-то!

Примечание автора

Антураж в «Пустоши» был вдохновлен воспоминаниями о моих летних поездках 2008–2009 годов, когда в Австралии свирепствовала самая сильная засуха, зарегистрированная со времен первопоселенцев. Я путешествовал, собирая материал для своей публицистической книги «Река», однако Риверсенд и Беллингтон – целиком и полностью плод вымысла, их обитатели – тоже. Для Риверсенда были позаимствованы черты разных сельских городков, но в основном я фантазировал.

Благодарности

Писательский труд – дело одинокое. До поры до времени. Наступает момент, когда рукопись должна увидеть свет. Ранние наброски «Пустоши» первыми прочли Микаэль Бриссден, Кэтрин Мерфи, Пол Дейли и Джереми Томпсон, близкие друзья и отличные журналисты. Все они оставили ценные замечания. Следующим был Бенджамин Стивенсон из литературного агентства «Кертис Браун», любезно указавший мне на ряд серьезных недостатков. Спасибо, Бен! Затем роман попал к Грейс Хейфец из «Кертис Браун», и так ей понравился, что она стала моим агентом. Грейс проделала поистине феноменальную работу, продвигая мою книгу и меня самого, заинтересовывая в ней издателей как в Австралии, так и за рубежом. Огромнейшее спасибо сотрудникам издательства «Аллен энд Анвин»: Джейн Полфреймен, Тому Гилльяту, Кристе Маннс, Али Лаво, Кейт Голсуорси и всей замечательной команде. А также спасибо Алексу Поточнику за его великолепную карту.

Что касается Великобритании, хотелось бы сказать спасибо Фелисити Блант и Кейт Купер из «Кертис Браун» и Кейт Стивенсон из издательской фирмы «Вилдфайер/Хедлайн». В США я обязан признательностью Фей Бендер из «Бук Груп» и Таре Парсонз из «Тачстоун/Саймон энд Шустер». Следует поблагодарить еще многих… всех тех, кто так много, хоть и незаметно, трудился ради того, чтобы эта книга получила все возможности преуспеть. Спасибо вам.

Также спасибо «АСТ Гаверментс Атс Фанд» за грант, выданный в начале работы над этой книгой. Такие гранты – жизненно важное средство поддержать начинающих писателей.

И наконец, самое главное: я должен выразить любовь и признательность своей жене Томоко, нашим детям Кэмерону и Елене, а также остальным родственникам.

Примечания

1

Риверайна – аграрный регион на юго-западе Австралии. (Здесь и далее – примеч. пер.).

2

«The Fortunes of Richard Mahony», «For Love Alone», «Coonardoo» – книги австралийских писателей-классиков, перевода на русский нет.

3

«The Chapel Perilous» – австралийская пьеса, перевода на русский нет.

4

Лонг блэк – австралийский способ готовить кофе.

5

Walkley – австралийская премия за достижения в журналистике.

6

Fairfax Media – австралийское издательство, в числе прочего выпускает газеты «Эйдж» и «Сидней морнинг геральд».

7

Мотель называется так же, как австралийская организация «The Black Dog», созданная в 1985 году и занимающаяся вопросами психического здоровья и предупреждения самоубийств.

8

Экономия воды пятого уровня: суточное потребление воды ограничено 87 л на человека и 500 млн литров суммарно на город.

9

Carlton Draught – австралийская марка пива.

10

Имя произошло от эррол, эрл (шотл.).

11

Речь о кристаллическом метамфетамине, известном, как лед, ставшем для Австралии чуть ли не национальным бедствием.

12

Гамельнский крысолов – персонаж средневековой немецкой легенды. Согласно ей, музыкант, обманутый магистратом города Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, с помощью колдовства увел за собой городских детей, сгинувших затем безвозвратно.

13

Щасвирнус – отсылка к «Винни-Пуху» (пятнистый Щасвирнус).

14

Бушленд – поросшие кустарником равнины в Австралии и Африке.

15

Флэт уайт – кофейный напиток родом из Австралии. Готовится путем добавления нагретого паром молока с небольшим количеством пены (0,5 см) в двойную порцию эспрессо.

16

Австралийский соляной куст – название многочисленных кустарников или трав, принадлежащих к семейству маревых; эти кустарники произрастают на засоленных почвах морского побережья и центральных засушливых районов.

17

Линия Гойдера – демаркационная линия, проходившая через юг Австралии, севернее которой развивать сельское хозяйство нецелесообразно по причине засух.

18

Решетка для скота – разновидность препятствия для скота, мешающего ему покидать огороженную территорию. Состоит из ямы в земле, накрытой решеткой, в которой застревают копыта.

19

Шины с полосой белой резины были в ходу с начала 1900-х по середину 1970-х годов.

20

«Веджемайт» – фирменное название очень популярного в Австралии пастообразного пищевого продукта темно-коричневого цвета, представляющего собой экстракты овощей и дрожжей. Считается неотъемлемой частью диеты австралийцев.

21

Терруар – микроклимат, т. е. совокупность природных факторов, которые могут повлиять на качество вина (букет и даже вкус).

22

Чоппер-мотоцикл с вручную модифицированной рамой должен ассоциироваться с мотокультурой и особенно мотобандами.

23

Шазза – сокращение от Шэрон, но чаще австралийский сленг: так пренебрежительно называют белых женщин.

24

Каури – новозеландское хвойное дерево, встречалось уже примерно 150 миллионов лет назад во время юрского периода, древесина богата смолами и почти не гниет, не рассыхается.

25

«Ровно в полдень» (англ. High Noon) – американский черно-белый вестерн; по сюжету банда злодеев застрелена городским шерифом.

26

Кукабарра – большой австралийский зимородок.

27

Чарльз Прествич Скотт (1846–1932) – британский журналист, издатель и политик. Был редактором «Манчестер Гардиан» (ныне просто «Гардиан»). Цитата взяла из очерка к столетию газеты и полностью звучит так: «Comment is free, but facts are sacred» (У нас свобода высказываний, но факты священны).

28

Австралийская служба безопасности и разведки (англ. Australian Security Intelligence Organisation) – часть разведывательного сообщества Австралии, отвечает за охрану страны и ее граждан от шпионажа, саботажа, актов иностранного вмешательства, политически мотивированного насилия, нападения на австралийскую систему обороны и от терроризма.

29

«Медиа страж» (Media Watch) – австралийская телевизионная программа, фокусируется на критике австралийских СМИ.

30

«Блюстители порядка» (англ. Crime Stoppers) – программа, которая позволяет людям предоставлять анонимную информацию о преступной деятельности.

31

Вид наркотика (амеретанин).

32

«Усынови шоссе» – рекламная кампания, призывающая волонтеров поддержать какой-нибудь участок дороги в чистоте.

33

«Пенфолдс» (Penfolds) – австралийская марка, славится качеством своих вин. Соответственно, и ценник на них немаленький.

34

Одна из самых дорогих школ в Австралии.

35

ААП (Australian Associated Press), Австралия Ассошиэ́йтед Пресс – новостное агентство.

36

Два судебных процесса над красивыми и молодыми австралийками, шумно освещавшиеся в прессе. Первая отсидела четыре года за убийство своего ребенка, потом была оправдана и выпущена. Вторая провела девять лет в тюрьме на Бали за контрабанду марихуаны.

37

3AW – радиостанция, базирующаяся в Мельбурне.

38

Бригадун – деревушка из одноименного и очень популярного бродвейского мюзикла, которая появляется в горах Шотландии только раз в сто лет всего на один день.

39

Говард Картер – английский археолог и египтолог, совершивший в 1922 году в Долине царей близ Луксора открытие гробницы Тутанхамона, признанное одним из решающих и наиболее известных событий в египтологии.

40

Австралийская комиссия по преступности – национальное агентство по расследованиям и уголовному розыску при австралийском правительстве, имеющее законные полномочия по борьбе с организованной преступностью и тяжкими преступлениями, такими как коррупция, терроризм, торговля наркотиками, наркотическая промышленность и отмывание денег.

41

«В ожидании Годо» – пьеса ирландского драматурга Сэмюэля Беккета. Главные герои – Владимир (Диди) и Эстрагон (Гого) словно завязли во времени, пригвожденные к одному месту ожиданием некоего Годо, встреча с которым, по их мнению, внесет смысл в их бессмысленное существование и избавит от угроз враждебного окружающего мира.

42

По одной из версий мифа, Сизиф был наказан за то, что разгласил тайны богов.

43

Диджериду – музыкальный духовой инструмент австралийских аборигенов; уникальность его в том, что обычно он звучит на одной ноте (так называемый дрон, или гудение). При этом инструмент обладает очень большим диапазоном тембра.

44

Telstra Corporation Limited – крупнейшая телекоммуникационная компания Австралии, предоставляющая интернет-услуги, а также услуги телефонии, мобильной связи, кабельного телевидения.

Content

Крис Хаммер
Выстрелы на пустоши

Пролог

Глава 1. Риверсенд

Глава 2. «Черный пес»

Глава 3. Кровавое воскресенье

Глава 4. Призраки

Глава 5. Равнина

Глава 6. Пустошь

Глава 7. Дракон

Глава 8. Преследователь

Глава 9. Беллингтон

Глава 10. Убийство

Глава 11. Охотники за сенсациями

Глава 12. Аллегорическая история

Глава 13. Отель

Глава 14. Кровавая луна

Глава 15. Самоубийство

Глава 16. Беглец

Глава 17. Обвиняемая

Глава 18. Освобожденная под залог

Глава 19. Дела давно минувших дней

Глава 20. Расхитители гробниц

Глава 21. Мотобанда

Глава 22. Тридцатилетие

Глава 23. Камера

Глава 24. Труп

Глава 25. Радиопередатчик

Глава 26. Костер

Глава 27. Мост

Глава 28. Жизнь

Примечание автора

Благодарности

Примечания