Стивен Левенсон, Вэл Эммич, Бендж Пасек, Джастин Пол

Дорогой Эван Хансен

Val Emmich

Steven Levenson

Benj Pasek

Justin Paul

Dear Evan Hansen

© 2018 by Val Emmich, with Steven Levenson, Benj Pasek & Justin Paul, creators of the hit show

© О. Солнцева, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Я покинул сцену.

Лучше сгореть, чем угаснуть, верно? Так написал Курт Кобейн в одном своем письме.

Я смотрел видео о всех этих знаменитостях. Эрнест Хемингуэй, Робин Уильямс, Вирджиния Вулф, Хантер С. Томпсон, Сильвия Плат, Дэвид Фостер Уоллес, Ван Гог. Я не сравниваю себя с ними – боже упаси! Эти люди делали большие дела. Я же не сделал ничего. Не смог даже написать небольшую записку.

Горение – правильное слово для того, что с ними происходило. Чувствуешь себя горячим. Все горячее и горячее день ото дня. И это переходит мыслимые пределы. Даже для звезд. На какой-то стадии они выдыхаются или взрываются. Завершают свое существование. Ты думаешь, они все еще здесь. Но некоторых из них уже нет. Они исчезли. Давно. Думаю, и я тоже.

Мое имя. Это последнее, что я написал. На гипсе на руке одноклассника. Значит, я все же оставил небольшой след. На сломанной конечности. И это, наверное, правильно. Поэтично, если подумать. Все, что я могу теперь делать, – так это думать.

Часть первая

Глава 1

Дорогой Эван Хансен,

Так начинаются все мои письма. Первым делом Дорогой, потому что так положено. Затем идет имя того, кому пишешь. В данном случае это я сам. Я пишу себе. Так что да, Эван Хансен.

На самом деле Эван – мое второе имя. Мама хотела назвать меня Эваном. А папа пожелал, чтобы я был Марком – так зовут его самого. Папа, согласно моему свидетельству о рождении, выиграл сражение, но победа в войне осталась за мамой. Она всегда звала меня исключительно Эваном. В результате папе ничего не оставалось, как делать то же самое. (Спойлер: мои родители расстались.)

Имя Марк значится только на моих водительских правах (которыми я не пользуюсь) или на заявлениях о принятии на работу, еще так обращаются ко мне в первый день в школе. Мои новые учителя говорят «Марк», и мне приходится просить каждого из них, не будут ли они так добры – называть меня моим вторым именем. Само собой, я делаю это, когда все остальные ученики вышли из класса.

Существует миллион десять вещей от совершенно элементарных до раздувшихся до космических масштабов, которые скребут по моим нервам каждый божий день, и одна из них – мои инициалы. Х.М. И именно так большей частью относятся ко мне люди. Это сочетание букв разительно отличается от удивленного ох или восхищенных ах и ух. Хм означает полное безразличие. Что он есть, что его нет. Не важно. Всем наплевать. Хансен Марк? Хм.

Я предпочитаю думать о себе как об Э.Х. В этом, по крайней мере, звучит какая-то эмоция. Типа, Эх, уж этот Эван Хансен.

Мама говорит, я – типичные Рыбы. Знак этого созвездия – две примкнувшие друг к другу рыбешки, пытающиеся плыть в разных направлениях. Она увлекается всей этой астрологической чушью. Я установил приложение на ее телефон с гороскопом на каждый день. И теперь она оставляет мне по всему дому написанные от руки записочки, что-то вроде: Выйди из зоны комфорта. Или же вставляет в разговор: Прими новый вызов. Деловое предприятие с другом выглядит многообещающе. По мне, так это все полная ахинея, но догадываюсь, мамины гороскопы вселяют в нее надежду и служат руководством к действию, что, как полагаю, могут дать мне письма.

Кстати, о них. После приветствия следует, если можно так сказать, мясо письма: плоть. Первая строчка – всегда одна и та же.

Сегодня будет удивительный день, и вот почему.

Позитивное мироощущение приводит к позитивным событиям. Это основная концепция, на которой строится написание этих писем.

Поначалу я пытался уклониться от подобного занятия. И сказал доктору Шерману: «Не думаю, что письма самому себе очень уж мне помогут. Я не знаю даже, о чем писать».

Он оживился, наклонившись ко мне в своем кожаном кресле, хотя обычно сидел, откинувшись на его спинку:

– Тебе и не нужно знать. В этом – весь смысл упражнения. В том, чтобы исследовать свое состояние. К примеру, ты можешь начать так: «Сегодня будет удивительный день, и вот почему». А затем исходить из этого.

Иногда мне кажется, что психотерапия – это полная фигня, а иногда – что моя проблема заключается в том, что я не могу полностью поверить в нее.

Как бы то ни было, я внял его совету по поводу первой строки. (Одна проблема решена.) А дальше было трудно. Первая строка – просто заявление, а теперь надо подкрепить его словами. Я должен доказать, почему сегодняшний день станет удивительным, хотя все противоречит этому. Ни один из прошлых дней определенно не был удивительным, так с какой стати сегодняшний будет отличаться от них?

По правде говоря, я не верил в это занятие. Так что пришло время напрячь свое воображение, удостовериться, что каждая творческая клетка моего мозга встрепенулась и готова взяться за дело. (Требуется целая куча клеток, чтобы написать вдохновляющий текст.)

Потому что все, что сегодня ты должен делать, – это оставаться собой. Но также быть уверенным в себе. Это важно. И быть интересным. Коммуникабельным. Дружелюбным. Не прятаться от людей. Открыться им. Не как извращенец. Одежду скидывать не надо. Просто надо быть собой – подлинным собой. Быть собой. Не изменять себе.

Подлинным собой. Что, черт побери, это значит? Звучит как фальшиво-философская фраза из черно-белого рекламного ролика какого-нибудь одеколона. Ну да ладно, не будем слишком строги. Как сказал бы доктор Шерман, мы занимаемся исследованием.

Исследование: Я должен верить, что «подлинный» я – лучше, чем я о том думаю. Лучше общается с людьми. Не такой застенчивый. Например, готов поспорить, «подлинный» не упустил бы шанс представиться Зо Мерфи на джазовом концерте, состоявшемся в прошлом году. Он не потратил бы уйму времени на выбор слова, характеризующего его чувства по поводу ее выступления, такого, чтобы она не приняла его за сталкера, – хорошее, великолепное, зрелищное, люминесцентное, околдовывающее, сильное, – а затем, остановившись на очень хорошем, не испугался бы подойти к ней из опасения, что у него потные ладони. Да какая разница, что у него с ладонями? Можно подумать, она захотела бы обменяться с ним рукопожатием. Если уж на то пошло, скорее ее ладони были потными после игры на гитаре. Кроме того, мои ладони начинают потеть только после того, как я об этом подумаю, значит, я сделал для этого все возможное, и совершенно ясно, что «подлинный» Эван никогда не совершил бы ничего настолько непростительного.

Прекрасно. Я вновь сделал это. Заставил свои ладони вспотеть. Приходится вытирать клавиатуру одеялом. Потом я напечатал csxldmrr xsmit ssdegv. И у меня вспотела вся рука. Из-за того, что пот застоится под гипсом без доступа воздуха, повязка скоро начнет пахнуть, а я не хочу, чтобы кто-нибудь в школе почувствовал хотя бы намек на этот запах, особенно в первый день моего последнего школьного года. Черт тебя побери, фальшивый Эван Хансен. Как я от тебя устал.

Глубокий вздох.

Лезу в прикроватную тумбочку. Я уже пил лекарство утром, но доктор Шерман говорит, что к нему можно добавить еще одно лекарство, если дела пойдут неважно. Глотаю его с чувством облегчения.

В этом и заключается проблема с письмами. Начинаю я все правильно, но под конец отклоняюсь от избранного пути и забредаю на смутные задворки моего сознания, где никогда не происходит ничего хорошего.

– Значит, ты вчера решил не ужинать?

Надо мной возвышается мама с двадцатью долларами в руке.

Захлопываю ноутбук и засовываю его под подушку.

– Мне не хотелось есть.

– Нет уж, солнышко. Тебе нужно заказывать ужин, когда я на работе. Сейчас все это можно делать онлайн. Даже разговаривать ни с кем не приходится.

Но, видите ли, это не совсем верно. Ты должен перемолвиться словом с доставщиком. Должен ждать, пока он отсчитает сдачу, а доставщики вечно делают вид, что у них недостаточно однодолларовых купюр, так что приходится решать, дать ему чаевые побольше или поменьше, чем планировал, и ты знаешь, что если остановишься на втором варианте, то они начнут проклинать тебя себе под нос, как только повернутся к тебе спиной, и потому переплачиваешь и остаешься с пустым карманом.

– Прости, – говорю я.

– Не надо просить прощения. Просто это то самое, над чем вы работаете с доктором Шерманом. С людьми надо разговаривать. Вступать в контакт. А не избегать общения.

Разве я только что не написал об этом в своем письме? О том, что нужно быть открытым, ни от кого не прятаться? Все это мне прекрасно известно. Ей нет нужды талдычить одно и то же. Это как с потными руками: чем яснее ты осознаешь проблему, тем серьезнее она становится.

Теперь мама со скрещенными на груди руками обходит мою кровать, обозревая комнату, словно она чем-то отличается от той, что она видела вчера, словно на моем шкафу или на стене появилось решение проблемы Эвана, и она обязательно найдет его, если тщательно все изучит. Поверьте мне, я столько времени провожу в своей комнате, что, если бы ответ был здесь, я бы давно нашел его.

Спускаю ноги с кровати и натягиваю кроссовки.

– Кстати о докторе Шермане, – говорит она. – Я записала тебя к нему на сегодня.

– На сегодня? Почему? Я встречаюсь с ним на следующей неделе.

– Знаю. – Она смотрит на двадцатку у себя в руке. – Но я подумала, что, может, тебе лучше сходить к нему пораньше.

И это только потому, что я вчера не поужинал? Нужно было просто прикарманить деньги, и она ничего не узнала бы. Но это воровство, а карма – такая стерва.

Возможно, дело не только в непотраченной двадцатке. Возможно, я испускаю какие-то вызывающие беспокойство флюиды, которые сам не ощущаю. Встаю и смотрюсь в зеркало. Пытаюсь увидеть то, что видит она. Похоже, все в порядке. Пуговицы застегнуты правильно. Волосы лежат аккуратно. Вчера вечером я даже принял душ. В последнее время я делаю это не часто, потому что такой геморрой – оборачивать гипс сначала пластиковой пленкой, затем магазинным пакетом и заклеивать все это скотчем. Но я тем не менее – не грязный. С тех пор, как сломал руку, я уединился у себя в комнате и не выхожу из нее целыми днями. А всем из школы плевать, как я выгляжу.

Смотрю на свое отражение в зеркале и только сейчас кое-что замечаю. Я обкусываю ногти. Я занимался этим все это время. О'кей, правда заключается в том, что я испытывал страх перед этим днем много недель. После безопасной летней изоляции возвращение в школу – психологическая перегрузка. Приходится смотреть, как воссоединяются друзья, – набрасываются друг на друга с братскими объятиями и визгливыми выкриками. Компании тусуются по углам, словно заранее договорились, где встретятся. Ржут, сгибаясь пополам, над какими-то идиотскими шутками. Но я вполне могу пробираться сквозь толпу, потому что научился этому. А беспокоят меня те вещи, которые я не могу предсказать. Я с трудом справлялся с происходившим в прошлом году, а теперь будет столько всего нового, к чему придется привыкать. Новая одежда, гаджеты, автомобили. Новые прически. Новые пирсинги и тату. Новые парочки. Сменившиеся сексуальные ориентации и гендерные идентификации. Новые уроки, ученики, преподаватели. Столько всего нового. Все ведут себя так, будто ничего не изменилось, но для меня каждый новый учебный год – это начало с нуля.

В зеркале я вижу и свою маму, у нее из кармана свисает кисточка на персональной связке ключей. За долгие годы я подарил ей много всяких дешевых безделушек – кружек, ручек, футляров для телефонов, украсив их надписью «мама» или «Хайди». Обходя мою комнату, одетая в костюм медсестры, она выглядит, скорее, как криминалист, а не медработник. Заработавшийся криминалист. Она всегда была «молодой мамой», поскольку родила меня сразу после окончания колледжа, но я не уверен, что ее можно теперь так называть. В последнее время у нее в глазах сквозит постоянная усталость, и это не потому, что она плохо выспалась, просто, наконец, начала выглядеть на свой возраст.

– Что произошло с твоими булавками? – спрашивает она.

Поворачиваюсь и смотрю на висящую на стене карту. Когда я этим летом начал работать в государственном парке Эллисон, мне пришла в голову идея обозначить все лучшие маршруты страны: Пресипис-Трейл в штате Мэн, Анджелс-Ландинг в Юте, Калалау-Трейл на Гавайях, Хардинг-Исфилд на Аляске. И я утыкал карту разноцветными булавками. Но в конце лета убрал их – кроме одной.

– Я решил, что буду поочередно фокусироваться на одном только месте, – ответил я. – И первым делом остановился на Уэст-Марун-Трейл.

– Это в Колорадо.

Она видит это на карте, но ей нужно подтверждение. И я подтверждаю:

– Да.

Она нарочито вздыхает. Ее плечи почти касаются ушей, а затем опускаются ниже, чем обычно. В Колорадо живет мой папа. Слово папа в нашем доме следует произносить с осторожностью, и так же следует поступать с любым словом, имеющим к нему отношение, скажем, Марк или, в данном случае, Колорадо.

Мама отворачивается от карты и обращает на меня якобы мужественное и беззаботное лицо, но на самом деле оно таким не является. Она ранена, но выстояла. Теперь нас таких двое.

– Я заберу тебя сразу после уроков, – говорит она. – Ты пишешь письма, как велел доктор Шерман? Они должны вселять в тебя уверенность в себе. Тебе действительно нужно это, Эван.

Я писал такие письма каждый день, но летом стал сачковать. Я совершенно уверен, что доктор Шерман дал знать об этом моей маме, и потому она в последнее время понукает меня к работе над ними.

– Как раз пишу, – говорю я, радуясь, что не приходится врать.

– Хорошо. Доктор Шерман наверняка захочет увидеть его.

– Знаю. Я закончу его в школе.

– Эти письма очень важны, солнышко. Уверенность в себе особенно значима в первый учебный день.

А, понятно. Вот и еще одна причина, по которой мама считает, что сегодня нужен визит к доктору Шерману.

– Мне не хочется, чтобы ты опять целый год сидел за компьютером по пятницам вечером в полном одиночестве. Ты должен найти способ выбираться отсюда.

Я пытаюсь делать это. Действительно, пытаюсь.

Она замечает что-то на моем столе:

– Эй, я придумала. – Она берет из чашки маркер. – Почему бы тебе не попросить ребят расписаться на твоем гипсе? Идеальный повод завязать беседу, согласен?

Не может быть ничего хуже. Все равно что попрошайничать. Возможно, следует найти отощалого щенка, чтобы он сидел со мной рядом, вызывая жалость.

Поздно отмазываться. Она смотрит мне прямо в лицо.

– Эван.

– Мама, я не могу.

Она показывает на маркер:

– Лови момент. Сегодня – благоприятный день для хороших результатов.

Опять фраза из гороскопа.

– Масло масляное. Хороший и благоприятный – это одно и то же.

– Тебе виднее. Ты у нас – мастер слова. Я просто говорю, что не нужно теряться.

Избегая ее взгляда, вздыхаю и беру маркер.

– Угу.

Она направляется к двери и как раз в тот момент, когда мне кажется, что можно уже расслабиться, оборачивается с напряженной улыбкой.

– Я уже горжусь тобой.

– О, хорошо.

Ее улыбка слегка гаснет, и она выходит из комнаты.

Что тут сказать? На словах она гордится мной, но ее глаза говорят об обратном. Она держит меня за пятно в ванной, которое никак не может отчистить, не важно, какие средства использует для этого. Гордится мной? Это невозможно. Так что будем и дальше лгать друг другу.

Не то чтобы я был очень уж против сессий с доктором Шерманом. Конечно же, наши разговоры шаблонны, неестественны и удручающе односторонни, но есть что-то комфортное в том, чтобы сидеть и разговаривать с человеком. Ну, с кем-то, кроме мамы, которая так загружена работой и учебой, что редко бывает рядом, и которая не вполне слышит, что я говорю, даже если слушает. Я звоню папе не слишком часто, а только когда мне есть что сказать ему. Он – довольно занятой человек. Разговоры же с доктором Шерманом трудны для меня, болтать у нас плохо получается. Я стараюсь выдавить из себя простейшие односложные слова. Думаю, именно поэтому он предложил мне писать письма самому себе. Сказал, что это может оказаться лучшим способом выразить мои чувства и поможет раскрепоститься, но я совершенно уверен, что так оно ему тоже проще.

Я открыл компьютер и прочитал, что уже написал.

Дорогой Эван Хансен,

Иногда эти письма оказывают эффект, противоположный нужному. Предполагается, что они должны вселять в меня оптимизм, напоминать, что мой стакан наполовину полон, но они также дают мне знать, что я – не такой, как все. Никто в моей школе не получает задание от психотерапевта. И, вероятно, ни у кого больше вообще нет психотерапевта. Никто не пьет таблетки. Они не дергаются и не ерзают, когда близко к ним подходят люди, или заговаривают с ними, или же просто смотрят на них. И глаза их матерей, конечно же, не наполняются слезами, когда они просто находятся рядом с ними.

Не нужно мне ничего напоминать. Я знаю, что я – неправильный. Поверьте мне, я знаю это.

Сегодня будет удивительный день.

Это возможно – если я останусь в своей комнате.

Просто будь собой.

Да. Конечно. О'кей.

Глава 2

Я разобрался со шкафчиком, но не отхожу от него, притворяясь, будто что-то ищу. До звонка еще немало времени, и если я захлопну его сейчас, то мне придется тусить в коридоре. А это у меня получается из рук вон плохо. Тут нужна уверенность в себе, подходящая одежда и смелый, но не вызывающий взгляд.

Робби Оксмен (он же – Рокс) – большой спец в этом деле: он вечно смахивает с лица пряди волос, а ноги держит на ширине плеч. Он даже знает, чем занять руки: по четыре пальца на каждой руке в карманах джинсов, а большие пальцы – в петлях для ремня. Великолепно.

Я хочу сделать то, что велят доктор Шерман и мама, – включиться, но это не заложено в моей ДНК. Когда утром я сел в автобус, то все там либо болтали с друзьями, либо пялились в мобильники. А мне что прикажете делать? Я отыскал сайт «Как найти друзей», кликнул какое-то видео и, клянусь, не понял до самого конца, что смотрел рекламу автомобиля.

Вот почему я предпочитаю стоять ко всем спиной. К несчастью, пора идти в класс.

Я запер шкафчик и дал своему телу команду повернуться ровно на 180 градусов. Мои глаза опущены достаточно низко, чтобы не встречаться взглядами с другими людьми, но при этом они достаточно высоко, чтобы видеть, куда я иду. Кайла Митчел хвастается своими невидимыми брекетами перед Фредди Лином (я мог бы попросить их расписаться на моем гипсе, но мне не нужны подписи людей, находящихся на одном уровне со мной на шкале значимости. Ничего личного). Прохожу мимо Близнецов (на самом деле они не братья, просто одеваются одинаково) и Русского Шпиона. (По крайней мере, у меня нет прозвища, насколько мне известно.) Ванесса Уилтон разговаривает по телефону, возможно, со своим агентом. (Она подрабатывает в местном рекламном агентстве.) Впереди два качка затеяли на полу драку. А перед дверью в класс мистера Бейли стоит Рокс. Большой палец одной руки у него в петле для ремня, а другая рука покоится на талии Кристен Кабаллеро. Я слышал, что Кристен встречается с Майком Миллером, но он в прошлом году окончил школу. Стало быть, нашла себе нового. Теперь они целуются. Взасос. Не смотреть.

Останавливаюсь у питьевого фонтанчика. Я уже почти забыл о своем плане: быть на виду. Как это можно осуществить? Ходить с горящим бенгальским огнем? Бесплатно раздавать презервативы? Ну, не умею я ловить момент.

Звук льющейся воды перекрывает чей-то голос. Мне кажется, обращаются ко мне. Перестаю пить. Рядом со мной стоит человек. Человека зовут Алана Бек.

– Как прошло твое лето? – спрашивает она.

Алана сидела передо мной на введении в матанализ в прошлом году, но мы никогда с ней не разговаривали. А теперь разговариваем? Не уверен в этом.

– Лето?

– Мое оказалось очень продуктивным, – говорит она. – Я прошла три практики, и у меня девяносто часов социального служения. И это здорово.

– Да. Здорово.

– И хотя я была очень занята, все равно подружилась с несколькими прекрасными людьми. Вернее сказать, познакомилась. Это девушка по имени Кларисса, или Ка-рисса, – я плохо разобрала. А еще Брайан – через й. И мой инструктор в Национальном совете подготовки афроамериканских женщин-лидеров мисс П.

А еще…

В прошлом году я слышал голос Аланы, только когда она задавала вопросы или отвечала на них, что она делала без умолку. Мистер Суэтчайлд поначалу попытался игнорировать ее руку, но потом понял, что это единственная поднятая рука, и ему все же пришлось вызвать девушку – опять. У нее – бравада, какой у меня никогда не было, не говоря уж об обязательной улыбке, но в других отношениях у нас с Аланой Бек много общего. Несмотря на ее бурную деятельность на занятиях и огромный рюкзак, которым она вечно задевает людей рядом, она остается такой же, как и я, – незамеченной.

Лови момент, говорит мама. Прекрасно. Вот он, подходящий случай. Я поднимаю загипсованную руку.

– Ты не хочешь…

– О боже, – говорит Алана. – Что у тебя с рукой?

Расстегиваю рюкзак и выуживаю из него маркер.

– Я ее сломал. Я…

– Ой, правда? Моя бабушка в июле сломала бедро, забираясь в ванную. И это стало началом конца, как сказали доктора. Потому что скоро она умерла.

– О… это ужасно.

– Я знаю. – Ее улыбка непробиваема. – Удачного первого дня.

Она разворачивается, и ее рюкзак выбивает у меня из руки маркер. Наклоняюсь, чтобы поднять его, а когда разгибаюсь, Аланы уже нет рядом, а ее место занял Джаред Клайнман.

– Хреново быть первым в истории человеком, сломавшим руку потому, что слишком много дрочил? Или ты воспринимаешь это как достижение? – излишне громко говорит он. – Как это было? Ты у себя в комнате. Свет потушен. Тихие звуки джаза. На твоем странном китайском телефоне открыт инстаграм Зо Мерфи.

У нас с Джаредом свои отношения. Его мама продает недвижимость. Она подыскала нам с мамой жилье после того, как от нас ушел папа. Потом несколько лет Клайнманы приглашали нас в свой плавательный клуб, мы ужинали у них дома однажды на Хануку. Я даже присутствовал на бар-мицве Джареда.

– Хочешь знать, как все было на самом деле? – спрашиваю я.

– Не слишком, – отвечает он.

Что-то подталкивает меня поделиться с кем-нибудь, хотя бы для того, чтобы не поползли ненужные слухи. Нет, я не пялился в инстаграм Зо Мерфи. По крайней мере, не в этот раз.

– Просто я залез на дерево и упал с него.

– Упал с дерева? Ты что, желудь?

– Ты знаешь, что я был стажером лесника в парке Эллисон этим летом?

– Нет. С какой стати мне это знать?

– Ладно. Но теперь я вроде как эксперт по деревьям. Без шуток. И я увидел невероятный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него, а потом просто…

– Упал?

– Да. Только это довольно забавная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле, ожидая, что ко мне кто-нибудь подойдет. – Сейчас, – повторял я себе. – Ко мне могут прийти на помощь в любую секунду.

– Ну и что?

– Нет. Никто ко мне не подошел. Вот что забавно.

– Господи!

Он выглядит так, будто ему стыдно за меня. Но я же шучу. Понимаю, как смехотворно это звучит, что я лежал на земле и ждал чьей-то помощи. Пытаюсь посмеяться над своей наивностью, но, как всегда, моя шутка не срабатывает. Много что происходит в моей голове в данный момент. Бабули умирают, у меня на рубашке темные пятна от воды из фонтанчика, а еще даже не начался первый урок, на котором придется не меньше сорока пяти минут откликаться на «Марка».

Вот что получилось из моей попытки завязать разговор с Джаредом Клайнманом, который однажды хохотал на уроке о Холокосте. Он клялся, что смеялся над чем-то, не имеющим отношения к ужасающим черно-белым фотографиям, потрясшим всех нас, и я верю ему, но все же, думаю, у этого парня нет совести.

Джаред все еще не ушел, и потому я задаю ему вопрос, позаимствованный прямо из уст Аланы Бек:

– Как прошло твое лето?

– Моя команда порвала всех при захвате флага, и мне удалось потрогать грудь одной девахи из Израиля, которая, типа, будет служить в армии. Я ответил на твой вопрос?

– Да. – Маркер по-прежнему у меня в руке. Не знаю, почему я так озабочен этим, но решаю идти напролом. – Ты не хочешь расписаться на моем гипсе?

Он смеется. Прямо мне в лицо.

– Почему ты меня об этом просишь?

– Не знаю. Потому что мы друзья?

– Мы дружим семьями, – говорит Джаред. – А это разные вещи, сам понимаешь.

Правда? Я играл в видеоигры в подвале у Джареда. Я даже переодевал плавки в его присутствии. Именно он проинформировал меня о том, что ненормально носить под плавками трусы. Да, больше мы в принципе не общались наедине и проводили друг с другом время только в присутствии наших семей, но ведь и эти воспоминания чего-то да стоят, верно? Друг семьи – он и твой друг.

– Скажи своей маме, чтобы она сказала моей маме, что я был приветлив с тобой, иначе родители не оплатят мне страховку автомобиля, – говорит Джаред и удаляется.

Джаред – козел, но он мой козел. Нет, я не то хочу сказать. Я имею в виду, что бывают парни и похуже. Он старается выглядеть сволочью, но у него это получается не очень убедительно. Очки в черепаховой оправе и фирменные купальные шорты не слишком подходят ему, а огромные наушники на его шее даже не подключены к плееру. Тем не менее в целом его облик гораздо выразительнее моего.

Звенит звонок, я направляюсь в класс и подыскиваю себе место. (Предпочитаю сидеть в ряду у двери на одной из задних парт – не на виду у всех и рядом с выходом.) Испытываю при этом некоторое удовлетворение. Мой гипс так никто и не подписал, но я уже пообщался с бо́льшим числом людей, чем за весь первый месяц учебы в прошлом году.

Получается у меня ловить момент?

Кто знает? Может, в конце-то концов, это будет удивительный день.

Глава 3

Нет. Ничего удивительного не происходит.

Первый урок прошел прекрасно – в том смысле, что на нем не случилось ничего ужасного. То же и с несколькими последующими уроками. Корректировка моего имени была удачной. Я чувствовал себя нормально, даже оптимистично.

Но затем пришло время ланча.

Никогда не любил ланчи. Какие-то они неструктурированные. Все свободны идти, куда вздумается, а значит, не ко мне. Стараюсь выискать местечко за всеми забытым угловым столиком с сидящими за ним другими маловразумительными людьми и впихиваю в себя сэндвич с бутербродной массой и джемом, какой беру с собой из дома каждый день на протяжении десяти лет. (Еда – единственное, что я могу контролировать за ланчем.) Но сидеть в уголке – все равно, что прятаться, а я обещал себе, что не буду делать этого. Только не сегодня.

Джареда с подносом я заметил в очереди за едой. Обычно он сидит в одиночестве и чем-то занимается на ноутбуке. Поджидаю его у кассы.

– Опять ты? – Он озадаченно смотрит на меня.

Мне инстинктивно хочется отпустить его восвояси, но я тут же велю своим инстинктам заткнуться.

– Я подумал, что, может, сегодня сяду с тобой?

Джареда, похоже, сейчас вырвет. Не успев отказать мне, он словно оказывается отгорожен от меня черным занавесом: между нами проходит таинственное создание, известное как Коннор Мерфи. Коннор обрывает наш разговор, его голова низко опущена, он плохо осознает, где находится. Мы с Джаредом смотрим, как он идет.

– Его волосы здорово отросли, – шепчет мне Джаред. – По последней моде школьных стрелков.

Я хмыкаю.

Коннор останавливается, гремя тяжелыми ботинками. Его глаза – та их небольшая часть, что видна мне сквозь длинные, падающие на лицо волосы, – это два стальных голубых смертельных луча. Он, определенно, слышал слова Джареда. Догадываюсь, что он замечает больше, чем кажется.

Коннор не двигается, не говорит, просто смотрит. Все в нем кидает меня в дрожь. Он – словно вечная мерзлота. Наверно, поэтому он носит все эти многослойные одежки, хотя фактически на дворе еще лето.

Джаред, может, парень и бессовестный, но не дурак.

– Я пошутил, – говорит он Коннору. – Это была такая шутка.

– Ага, нет, это было забавно, – буркает Коннор. – Я смеюсь. Разве не заметно?

Джаред больше не выглядит нахалом.

– Я смеюсь недостаточно громко для тебя? – продолжает язвить Коннор.

Джаред начинает нервно смеяться, а вслед за ним точно так же смеюсь и я. Ничего не могу с собой поделать.

– Ты такой фрик, – говорит Джаред Коннору, убегая прочь. Мне нужно бы последовать его примеру, но я не могу оторвать ног от пола.

Коннор подходит ко мне:

– Над чем, черт тебя побери, ты смеешься?

Я не знаю. Когда я нервничаю, то веду себя по-дурацки, а это значит, я веду себя так всегда.

– Хватит надо мной ржать, – говорит Коннор.

– Я и не ржу, – говорю я, что правда. Я больше не смеюсь. Я окаменел.

– Считаешь меня фриком?

– Нет. Я не…

– Я не фрик.

– Я не…

– Это ты долбаный фрик.

Взрыв бомбы.

Я – на полу. Коннор возвышается надо мной.

Бомба не настоящая. Просто руки Коннора, увешанные тяжелыми черными браслетами, ударили меня в грудь и сшибли с ног.

Прежде чем он дает деру, я вижу, что выглядит он таким же потрясенным, каким чувствую себя я.

Сажусь, отрываю руки от пола и смотрю на них: пыль с множества кроссовок облепила мокрые ладони.

Мимо ходят люди, некоторые из них отпускают нелестные комментарии в мой адрес, но все это не имеет значения. Я не слышу их. А также не могу двигаться. И не хочу. Зачем оно мне? Это похоже на то, как я упал с дерева в парке Эллисон. Я просто лежал. Нужно было остаться под тем деревом навсегда. А сегодня надо было не выходить из дома. Что плохого в том, чтобы прятаться? По крайней мере, это безопасно. Зачем я продолжаю мучить себя?

– Ты в порядке?

Поднимаю глаза. У меня – шок. Сразу два шока. Один из-за того, что со мной за день заговаривает уже вторая девчонка. Второй шок потому, что это Зо Мерфи. Единственная и неповторимая.

– Со мной все хорошо, – отвечаю я.

– Мне стыдно за своего брата, – говорит она. – Он – психопат.

– Да. Нет. Мы просто дурачились.

Она кивает, как могла бы кивнуть моя мама, имея дело с психическим пациентом (то есть со мной).

– Ну, – говорит Зо, – на полу тебе вполне удобно или?..

О да, я же сижу на полу. Почему я до сих пор это делаю? Встаю и вытираю руки о штаны.

– Эван, верно? – спрашивает Зо.

– Эван?

– Тебя ведь так зовут?

– Да. Эван. Меня зовут Эван. Прошу прощения.

– Почему? – удивляется Зо.

– Ну, потому, что ты сказала «Эван», а я повторил. Такое многих раздражает.

– О. – Она протягивает мне руку. – Ну, а я – Зо.

Вместо того, чтобы пожать ее, машу своей мокрой пыльной рукой и тут же жалею об этом. Мне удалось сделать ситуацию еще более неловкой, чем она была.

– Нет, я знаю.

– Знаешь? – переспрашивает Зо.

– Нет. Я хочу сказать, я знаю тебя. Кто ты такая. Я видел, как ты играла на гитаре в джаз-бэнде. Я люблю джаз-бэнды. Я люблю джаз. Не весь джаз. Но джаз, который играют джаз-бэнды. Это так странно. Прошу прощения.

– Ты много извиняешься.

– Прости.

Черт.

Она издает смешок.

Не знаю, почему я так нервничаю, вот только я всегда нервничаю, и меня повалил на пол укурок, оказавшийся кровным родственником Зо. С какой это стати на меня так действует ее присутствие? Она не какая-нибудь роскошная, популярная девушка или вроде того. Она просто нормальная. Не в смысле скучная. В смысле настоящая.

Думаю, это потому, что я ждал подобного момента, возможности поговорить с ней, слишком долго. С тех пор, как впервые услышал ее выступление. Я знал, что она учится классом младше. Видел ее в школе множество раз. Но до того самого концерта так и не рассмотрел. Если вы спросите кого-то еще, кто в тот день был среди публики, – а нас было не так уж много, – что он думает об игре гитаристки, этот человек, вероятно, удивится: «Кого?» Звездами были духовые, а также дылда бас-гитара и ударник-выпендрежник. А Зо держалась как бы в стороне. У нее не было сольного номера или чего-то в этом роде. Она никому не мешала выделываться. Может, я так сильно запал на нее, потому что она была на заднем плане. Я же, кроме нее, никого больше не видел – единственный прожектор светил прямо на нее. Не могу объяснить, почему так получилось, но так уж получилось.

С тех пор я много раз смотрел, как она выступает. Я изучил ее. Я знаю, что ее гитара бледно-голубого цвета. На ремне гитары изображены молнии, а на отворотах джинсов ручкой нарисованы звезды. Она притопывает правой ногой, когда играет, глаза у нее при этом закрыты, а на лице – полуулыбка.

– У меня что-то на носу? – спрашивает Зо.

– Нет. Почему спрашиваешь?

– Ты на меня пялишься.

– О, прости.

Ну вот, опять.

Зо кивает:

– У меня ланч стынет.

Что-то подсказывает мне, что она уже миллион раз заглаживала выходки брата. А теперь, убедившись, что все в порядке, может жить своей жизнью дальше. Но я не хочу быть просто еще одной такой выходкой.

– Подожди, – говорю я.

Она оборачивается:

– Что?

Приоткройся, Эван. Скажи что-нибудь. Что угодно. Скажи, что любишь Майлса Дейвиса или Джанго Рейнхардта, кого-то из этих знаменитых джазистов. Расскажи, как недавно смотрел документальный фильм об электронной музыке и попытался написать свою собственную песню в этом стиле и что песня получилась дерьмовой, потому что Бог не наделил тебя музыкальным талантом. Дай ей что-то свое, и она унесет это с собой. Попроси расписаться на гипсе. Не прячь голову, как черепаха. Забудь про свое эх. Не делай ничего такого, что, как ты прекрасно знаешь, собираешься сделать.

Я таращусь в пол:

– Ничего.

Она мгновение медлит. А потом ее поношенные кеды словно говорят мне «до свидания», когда она поворачивается и уходит. Смотрю, как она идет, шаг за шагом.

Наконец я возвращаюсь к своему ланчу и обнаруживаю, что падение расплющило не только мое не слишком выдающееся эго, но и верный сэндвич с бутербродной массой и джемом.

* * *

Находясь в компьютерном классе, я получаю от мамы эсэмэску, она просит позвонить. Я благодарен ей за передышку – вот уже двадцать минут я просто пялюсь на экран компьютера.

Пытаюсь закончить письмо доктору Шерману. Когда я стал посещать его в апреле, то писал ему по письму каждое утро до школы. Это превратилось в часть моего дневного распорядка. Каждую неделю я показывал ему эти письма, и хотя я не всегда верил в то, что написал, но все же испытывал чувство завершенности, глядя на стопку бумаги у него в руках. Это был я. Моя работа. Мои письма. Но спустя короткое время доктор Шерман перестал читать их, и тогда я перестал писать. Не то чтобы это упражнение действительно помогало мне – на самом-то деле оно не оказывало никакого воздействия на мое мышление.

Летом мой день стал другим, я занялся другими делами, и написание писем сошло на нет. Доктор Шерман почуял, что я пренебрегаю своими обязанностями. И теперь снова велит показать ему письма, и если я не закончу вот это самое письмо, мне будет совершенно нечего предъявить ему днем. Я уже проделывал это – объявлялся у него без ожидаемых им писем. Один раз я пришел с пустыми руками, потому что забыл письмо дома, и никогда не забуду взгляда, которым одарил меня доктор Шерман. Он старался, чтобы его лицо оставалось спокойным, но меня не проведешь. После всех этих лет я стал прямо-таки виртуозом по мгновенному распознаванию даже легчайшего чувства разочарования по отношению ко мне, а оно для меня невыносимо.

Я должен дать доктору Шерману хоть что-нибудь, а все, что у меня есть, так это Дорогой Эван Хансен. Все остальное я стер сегодня утром. Всю ту чушь о том, что нужно быть честным с собой. Я и написал-то ее только потому, что мне показалось, будто это красиво звучит, правильно.

Разумеется, это звучало красиво. Всяческие фантазии всегда так звучат, но они ни капли не помогают, когда к тебе подступает реальность и швыряет на пол. Когда она опутывает твой язык и не дает нужным словам выбраться из твоей головы. Когда она заставляет тебя есть ланч в одиночестве.

Было, однако, в этом дне и что-то хорошее. Зо Мерфи не только поговорила со мной, но оказалось, она знает, кто я такой. Она. Знает. Мое. Имя. Мой мозг не мог переварить это, как черные дыры или стереограммы. После нашего короткого общения я чувствовал себя воодушевленным и в то же время расстраивался, что не смог воспользоваться моментом, который не повторится.

Я позвонил маме. После нескольких гудков хотел было уже отключиться, но тут она ответила:

– Привет, солнышко. Послушай, я должна была подхватить тебя по пути из больницы, но застряла здесь. Эрика позвонила и сказала, что у нее грипп, а других медсестер сегодня нет, и я вызвалась поработать в ее смену. Сегодня утром объявили о новом сокращении бюджета, и мне обязательно надо показать, что я – командный игрок, понимаешь?

Конечно, я понимал. Она всегда играет в команде. Но дело в том, что ей полагается быть членом моей команды. Мама сродни тренеру, произносящему впечатляющие речи перед играми, но когда звучит свисток и игрокам приходит время выбегать на поле, она куда-то исчезает.

– Все хорошо, – говорю я. – Поеду на автобусе.

– Прекрасно. Вот и прекрасно.

Может, я прогуляю сессию с доктором Шерманом. Я вообще-то не просил о ней. Мне надоело ловить момент.

– Отсюда я поеду прямо на занятия и дома буду поздно, так что съешь что-нибудь сам. У нас в морозильнике есть тефтели.

– Может, и съем.

– Ты закончил письмо? Доктор Шерман ждет его.

Теперь я знаю это точно. Они разговаривали обо мне.

– Да нет, закончил. Как раз распечатываю его в компьютерном классе.

– Надеюсь, в школе все было хорошо, дорогой.

– Да, было замечательно – осталось всего два урока.

– Великолепно. Надеюсь, это начало года великих свершений. Они нам обоим не помешают, согласен?

Ответ здесь да, но я не успеваю обдумать его, не то что произнести.

– Вот черт, солнышко. Нужно бежать. Пока. Я тебя люблю.

Ее голос пропадает.

Я чувствую такое безграничное одиночество, что оно вот-вот начнет вытекать из моих глаз. У меня никого нет. К сожалению, это не выдумка. Это чистая, стопроцентная, нерафинированная реальность. Есть доктор Шерман, но ему за это платят. Есть мой отец, но если бы ему было не наплевать на меня, он бы не уехал на другой конец страны. Еще есть моя мама, но только не сегодня, и не вчера, и не позавчера. Серьезно, когда это действительно имеет значение, то кто со мной?

На экране компьютера только имя:

Эван Хансен. Я. Это все, кто у меня есть.

Кладу руки на клавиатуру. Хватит лжи.

Дорогой Эван Хансен,

Этот день вовсе не оказался удивительным. Не будет у меня удивительной недели или удивительного года. С какой бы стати?

О, я понял: потому что на свете есть Зо. И все мои надежды связаны с ней. Хотя я совсем ее не знаю, а она не знает меня. Но, может быть, если… Может, если бы я смог поговорить с ней, действительно поговорить с ней, то, вероятно, – вероятно, ничего не изменилось бы.

А мне хочется, чтобы все стало иным. Я хотел бы стать частью чего-то. Хотел бы, чтобы все мои слова были значимыми для всех. Надо взглянуть правде в лицо: кто-нибудь заметит, если я завтра исчезну?

Твой искренний, лучший и дражайший друг

Я

Я даже не перечитываю написанное. Нажимаю «распечатать» и вскакиваю с кресла, чувствуя прилив энергии. Только что, когда я писал, что-то произошло. Какая свежая идея: писать, что думаешь, не останавливаясь, чтобы обмозговать. То есть сейчас-то я задаюсь вопросом, то ли я написал, но когда делал это и отправлял на принтер, не чувствовал ни малейшего сомнения, а лишь единый порыв.

Вот только совершенно ясно, что письмо надо немедленно порвать и выбросить в мусорницу. Я не могу показать его доктору Шерману. Он взывает к моему оптимизму, а здесь лишь безнадега и отчаяние. Предполагается, что я должен делиться с ним своими эмоциями и делать маму счастливой, а мои настоящие чувства им не нужны.

Поворачиваюсь, чтобы взять письмо из принтера, но вдруг натыкаюсь на Коннора Мерфи. Вздрагиваю, готовый к новому удару, но он и не думает распускать руки.

– Ну, – говорит Коннор, – что случилось?

– Прости?

Он опускает глаза:

– С твоей рукой?

Я тоже смотрю вниз, словно проверяю, о чем это он. Ах, это?

– Ну, – говорю я, – летом я был стажером лесника в парке Эллисон и однажды утром, обходя его, увидел удивительный сорокафутовый дуб и начал взбираться на него – и упал. Но на самом-то деле это смешная история, потому что целых десять минут после падения я лежал на земле и ждал, что ко мне кто-нибудь подойдет. «Ну, вот сейчас, – думал я. – Прямо сейчас». Но никто не подошел, так что…

Коннор просто смотрит на меня. Затем, поняв, что я завершил свою историю, начинает ржать. Это та самая реакция на мою «смешную» историю, которой я ждал, но когда мне выдают ее, приходится признать: она – не совсем то, что нужно. Может, Коннор хохочет, потому что я смеялся над ним сегодня, но это как-то не похоже на месть.

– Ты упал с дуба? – спрашивает Коннор. – Это самая печальная гребаная история, которую я когда-либо слышал.

С этим не поспоришь.

Может, из-за легкого пушка на подбородке, или запаха табака от его капюшона, или черного лака для ногтей, а может, из-за того, что я слышал, будто его исключили из предыдущей школы за наркотики, но Коннор кажется старше меня, словно я ребенок, а он – мужчина. И это странно, потому что, когда я стою рядом с ним, то понимаю, что он довольно щуплый, и если бы на нем не было громоздких ботинок, я бы оказался выше его.

– Послушай моего совета, – говорит Коннор. – Нужно выдумать историю позанятнее.

– Да, возможно, – соглашаюсь я.

Коннор утыкает взгляд в пол. Я делаю то же самое.

– Говори просто, что подрался с каким-то чуваком-расистом, – произносит он совершенно спокойным голосом.

– Что?

– Убить пересмешника, – отвечает он.

– Убить… А, ты имеешь в виду книгу?

– Ага, – говорит Коннор. – Помнишь конец? Джим и Глазастик убегают от того мужлана. И он ломает Джиму руку. И у того появляется боевая рана.

Многие из нас читали «Убить пересмешника» в девятом классе. Просто я удивлен, что Коннор тоже читал эту книгу и что он хочет поговорить со мной о ней прямо сейчас и ведет себя при этом так доброжелательно.

Заправив волосы за ухо, он кое-что замечает:

– На твоем гипсе никто не расписался.

Тяжелым взглядом смотрю на тяжелый гипс: он по-прежнему чистый, по-прежнему жалкий.

Коннор пожимает плечами:

– Я распишусь.

– О. – Мой желудок ухает вниз. – Тебе необязательно делать это.

– У тебя есть маркер?

Хочу сказать, что нет, но рука предает меня – залезает в рюкзак и достает маркер.

Коннор зубами снимает колпачок и поднимает мою руку. Смотрю в сторону, но слышу поскрипывание маркера по гипсу, каждый отдельный звук слышится дольше, чем можно было ожидать. Коннор, похоже, относится к каждой букве, как к отдельному произведению искусства.

– Вуаля, – наконец говорит он, завершив свой шедевр.

Смотрю на руку. На той стороне гипса, что обращена к миру, тянутся и высятся шесть самых больших заглавных букв, какие я когда-либо видел: КОННОР.

Коннор кивает, восхищенный своим творением. И я не собираюсь его разочаровывать.

– Вау. Спасибо. Большое.

Он вертит в руке бейсболку, снова водружает ее себе на макушку и возвращает мне маркер:

– Теперь мы можем оба притвориться, что у каждого из нас есть друзья.

Мне не слишком ясно, как это понимать. Откуда Коннору известно, что у меня нет друзей? Потому что друзей нет и у него, и он признал во мне своего? Или он решил так, потому что никто больше не расписался на моем гипсе? Или, возможно, он что-то обо мне знает? Мне удалось произвести на него впечатление. Разумеется, произвести впечатление на Коннора Мерфи – не предел моих мечтаний, и это впечатление вряд ли лестное, но тем не менее впечатление остается впечатлением, и если кто-то действительно пытается следовать советам своего психотерапевта и старается сфокусироваться на яркой стороне жизни, такое событие можно рассматривать как скромную победу.

– Согласен.

– Кстати, – говорит Коннор и берет засунутый у него под мышкой лист бумаги, – это твое? Лежало на принтере. «Дорогой Эван Хансен». Это ты, верно?

Вскрикиваю про себя.

– Ах, это. Это ничего. Просто моя писанина.

– Ты писатель?

– Нет, не совсем. Просто развлекаюсь.

Он читает дальше, и выражение его лица меняется. «…потому что на свете есть Зо». Он смотрит на меня. Взгляд у него холодный:

– Это о моей сестре?

Губы у него сжимаются, и я вижу, как наше мимолетное единение летит к черту.

– Твоя сестра? А кто твоя сестра? Нет, я не о ней.

Он делает ко мне угрожающий шаг, и мы оказываемся совсем близко друг от друга.

– Я не какой-нибудь там дебил.

– Я никогда такого не говорил.

– Но думал, – шипит Коннор.

– Нет.

– Хватит гребаной лжи. Я знаю, что это. Ты написал такое письмо, потому что знал: я найду твой дерьмовый листок.

– Ты о чем?

– Ты видел, что в компьютерном классе, кроме меня, никого нет, и потому написал письмо и распечатал, чтобы я мог найти.

Оглядываю класс.

– А зачем мне это?

– Чтобы я прочитал то жуткое дерьмо, что ты понаписал о моей сестре, и распсиховался, так?

– Нет. Подожди. Что?

– А потом ты бы растрезвонил всем, что я – псих, верно?

– Нет. Я не…

Он тычет пальцем между моих глаз:

– Чтоб ты сдох.

Я ожидаю, что за этими тремя словами последует красный восклицательный знак – болезненный удар, но словами все и ограничивается. Коннор поворачивается и направляется к двери. Он не собирается тратить на меня свои силы. И я не могу с ним не согласиться. Как бы то ни было, я ему благодарен. Вряд ли я пережил бы сегодня еще один бросок на пол.

Из моих легких выходит воздух, тело расслабляется. Но такое облегчение длится где-то секунду. Смотрю, как Коннор Мерфи выходит из класса, и окликаю его, но он идет слишком быстро. Когда он оказывается в дверях, я вижу в его кулаке совсем другой красный восклицательный знак: мое письмо по-прежнему у него в руках.

Глава 4

Моя нога – газонокосилка. Пинаю ею клок травы, вылезший на тротуар рядом с автобусной остановкой. Девятиклассники смотрят на это с беспокойством и удивлением. Я хорошо распознаю беспокойство и удивление, если они встречаются на моем пути. Ребятки могут взять себе в голову, что я ненавижу траву. Ничуть не бывало. Просто лекарство на меня этим утром не действует. Я не могу утихомириться. Мне предстоит расстрел перед строем, и я ничего не могу с этим поделать.

Я умолял маму разрешить мне остаться дома, не ходить в школу, но для того, чтобы доказать медсестре, будто ты болен, требуется немалая убедительность, а таковой у меня нет. А дело-то в том, что я действительно чувствую себя больным. Ночью я постоянно смотрел на будильник: 1:11, 2:47, 3:26. Когда же утром он наконец прозвенел, мне показалось, что я только что заснул.

Доктор Шерман мне не помог. Дело кончилось тем, что вчера после школы я поехал на сессию на автобусе. Напечатал предварительно новое письмо – жизнеутверждающее и безобидное, и смотрел, как доктор Шерман молча читает его на моем компьютере.

Я честно старался. Напустил туману в рассуждения о некоей проблеме, с которой пытаюсь справиться.

– Кто-то кое-что у меня забрал, – сказал я доктору Шерману, – кое-что личное, и меня беспокоит, что произойдет, если я не смогу это вернуть.

– Давай представим, что может случиться, – ответил доктор Шерман. – Если ты не получишь свою вещь обратно, то чем это может закончиться в худшем случае?

Настоящий ответ: Коннор выложит мое письмо в интернет, его увидит вся школа, в том числе Зо, и все узнают, что я пишу чрезвычайно искренние письма самому себе, а это странно и стремно, и мои дни, которые и раньше были нелегкими, превратятся в нескончаемый кошмар, и я буду чувствовать себя еще более одиноким и ничтожным, чем прежде, а я не думал, что такое возможно, когда вчера впервые пошел в выпускной класс.

Ответ, который я даю доктору Шерману:

– Не знаю.

Пока, похоже, самое плохое не произошло. Еще не произошло. В интернете нет моего письма. Я набрал свое имя и не увидел ничего нового. Письмо никто не обсуждает.

Последний пост Джареда Клайнмана: НАПЕРДЕЛ ПОД ОДЕЯЛО.

Алана Бек написала: В АФРИКЕ И АЗИИ ДЕТИ ПРОХОДЯТ В СРЕДНЕМ 3,7 МИЛИ, ЧТОБЫ НАБРАТЬ ВОДЫ.

Рокс лайкнул фото модели в купальнике и подписался на страницу хлопьев для завтрака.

На ум приходит другая еда: картофельное пюре. В прошлом году за ланчем подрались Рита Мартинез и Беки Уилсон. Никто не знает, что послужило тому причиной, но все помнят, что Рита крикнула Беки прежде, чем прыгнула на нее: Я засуну это пюре тебе в… Рита проглотила последнее слово, так что осталось неясно, имела она в виду переднюю дверь Беки или заднюю, но какая разница? Дело пошло. Люди стали посылать картофельное пюре Беки домой. За обедом делали вид, что производят с ним разные неприличные действия. В нашей школе если ты хочешь, чтобы кто-то поумерил пыл, то просто говори «картофельное пюре». Или можно использовать эмоджи с облаком, которое на него похоже. Письмо, украденное у меня Коннором, – это мое картофельное пюре. О нем никогда не забудут, если дело выйдет наружу. Оно станет преследовать меня всегда и везде.

Из-за угла появляется автобус. Даю ноге отдохнуть и задаюсь вопросом, а не слишком ли наивно и примитивно мое представление о том, что может случиться в худшем случае. Что если Коннор предпочел пойти более старомодным путем? Например, он мог распечатать бумажные копии моего письма и положить каждому в шкафчик. Или сейчас он уже у школьных дверей и лично вручает их входящим в школу ученикам. Это имеет свой смысл. Он считает, мое письмо доказывает, будто он сумасшедший, и в отместку сделает так, что всем станет ясно: в действительности безумен тот, кто пишет письма самому себе. Вот этот парень: Эван Хансен.

Сажусь в автобус, не понимая, откуда раздается урчание: из мотора или из моего живота. Никаких фанфар, когда я иду к своему месту. Парень в ряду напротив лежит и храпит. Автобус трогается. Десять минут до моей казни.

А может, меньше. Слышу смех и отрываю глаза от телефона. Мальчишка, сидящий на два ряда впереди меня, лопается от смеха. Он наклоняется через проход и показывает свой телефон приятелю. Тот берет его.

– Да ладно, – говорит он другу. Теперь они оба хохочут.

Вот оно: худшее, что могло произойти. Коннор, должно быть, приурочил атаку на меня к тому моменту, когда я буду на пути в школу. Он действительно безумный гений. В любую секунду эти парни могут обернуться и начать пялиться на самого несчастного лузера на свете.

Закрываю глаза, готовый открыть их, когда придет время кошмара, но, осмелившись наконец посмотреть, что происходит, вижу следующее: приятель возвращает телефон первому парню, и в автобусе вновь повисает тишина.

Позже, когда я выхожу из него, то обнаруживаю, что никто не раздает копии письма. Никаких флайеров, с которых смотрит мое лицо. И все же, шагая по асфальтовой дорожке к школе и входя в металлические двери, я задыхаюсь. Какая страшная неожиданность поджидает меня за ними?

* * *

Английский: никаких трагедий. Матан: без проблем. Химия: без взрывов.

На ланч я отправляюсь в целости и сохранности. Вы думаете, я расслабился, но нет, ожидание убивает меня. Я хотел бы, чтобы все страшное уже случилось.

Моя первая стычка с Коннором произошла в столовой. Окончательная расправа со мной здесь же придаст нашей саге подобающую симметрию. Кроме того, истинному шоумену нужна большая и голодная аудитория.

И тут возникает вопрос: почему я здесь? И ответ на это всего один: я не знаю. Всегда есть выбор: дерись или убегай, но я, как обычно, застрял где-то посередине и бездействую. Остаюсь на месте, готовый к избиению.

Пробираюсь вдоль дальней стены, выискивая столик побезопаснее, но в основном ищу глазами Коннора. Его нигде не видно. Сажусь и ем. По крайней мере, пытаюсь. Мои зубы впиваются в маленькую морковку, и раздающийся при этом звук отдается эхом у меня в голове, будто выстрел. Глотаю кусок морковки, и тут кое-что приходит мне в голову. Что-то пугающее. Сегодня я не видел не только Коннора, но и Зо.

В отсутствии Коннора, собственно, нет ничего необычного. Но как расценить то, что в школе нет и Зо? Вряд ли Мерфи устроили себе семейные каникулы посреди первой недели учебы. И вообще, не похоже, что Зо слишком уж ладит с Коннором, и она не стала бы прогуливать вместе с ним. И, кроме того, я не могу припомнить, когда Зо в последний раз пропускала школу, а я, да, всегда обращаю на это внимание. Некоторые пьют энергетические напитки или кофе, но для меня несколько взглядов на Зо – заряд, необходимый мне каждый день. Обычно я принимаю дозу, по крайней мере, дважды: одну перед занятиями (ее шкафчик вниз по коридору от моего), а затем за ланчем. Мне бы хотелось, чтобы ее отсутствие было простым совпадением. В другой какой день я бы так и решил. Но не после вчерашнего. Отсутствие в школе Коннора и Зо именно сегодня должно что-то да значить, и хотя я не законченный нарциссист, у меня возникает ужасное чувство, будто это имеет ко мне прямое отношение.

Надеюсь, я не прав. Может, они оба в школе, просто еще не попались мне на глаза. А может, подхватили грипп, и в этом причина их отсутствия. За несколько столиков от меня Джаред одновременно ест и смотрит в компьютер. Хлопаю его по плечу.

– Что? – спрашивает он, не поднимая глаз.

– Можно с тобой поговорить?

– Лучше не надо.

Понял, но мне не к кому больше обратиться, а дело – серьезное.

– Ты видел сегодня Коннора Мерфи? Или Зо Мерфи?

– Так-так-так. Я видел, как ты вчера говорил с Зо. Наконец решил подкатиться к ней, а?

– Нет, дело не в этом.

– Тебе нужна помощь в том, чтобы узнать, где расположена вагина? – ехидничает Джаред. – Для этого наверняка существует специальное приложение.

И хохочет над собственной шуткой. Он так и не посмотрел на меня. Полагаю, настоящей вагины он тоже еще не видел. Оглядываю столовую, выискивая своего врага или его гораздо более симпатичную сестру. Трудно сказать. Они могут быть где-нибудь здесь. Вновь обращаюсь к Джареду:

– Я просто интересуюсь, видел ли ты ее.

– Нет, не видел, – отвечает Джаред. – Но я, конечно же, скажу ей, что ты ее ищешь.

– Нет, пожалуйста, не надо.

Он наконец поднимает голову.

– Считай, что это уже сделано. Не благодари.

Когда я отхожу от него, он спрашивает:

– Какой такой «ор»?

– Прошу прощения?

Он показывает на мой гипс. Я специально надел майку с длинными рукавами, хотя за окном – градусов тридцать. Видны только две последние буквы имени Коннора – О и Р. Его подпись заняла столько места, что я не смог спрятать ее целиком.

– Ор смерти, – отвечаю я. – Крик смерти. – Не знаю, с какой стати я брякнул такое, но эти слова кажутся правдой не только сегодня, но и всегда.

* * *

В спортивном зале мой гипс оказывается целиком на виду. Сегодня оценивают наше физическое состояние, что делается в начале каждого учебного года и в конце. Эти дни в школе мои самые нелюбимые.

Мисс Бортел выстраивает нас в ряд на баскетбольной площадке. Мэгги Уэнделл, капитан девчачьей команды по соккеру, выполняет все нужные упражнения, а мисс Бортел инструктирует ее.

Смотрю на свою руку. И как, интересно, я буду подтягиваться? У меня едва получается это с двумя здоровыми руками. А с гипсом тем более ничего не выйдет. То же самое с отжиманием. Похоже, мне не придется делать ничего такого. Наконец-то гипс обнаруживает свою положительную сторону.

Мисс Бортел завершает вступительную речь, я подхожу к ней и показываю на гипс. Ей явно неприятно смотреть на меня, словно то, что она просто стоит рядом с моим мягким, ущербным телом, может оказать пагубное влияние на ее мускулы. Должен признать, что мисс Бортел в отличной физической форме, особенно для своего возраста – она, вероятно, старше моей мамы. Но все же немного несправедливо, что она судит меня, не зная точно, как я сломал руку. А что если я свалился с крыши, когда строил приют для бездомных? Или же дрался с каким-нибудь расистом.

Мисс Бортел спрашивает:

– У тебя есть справка об этом? – Об этом.

– Справка? – не понимаю я.

– Справка от врача.

– Думаю, мама послала ее по электронной почте в дирекцию.

Она бормочет что-то невнятное. Но, вздохнув, отправляет меня на трибуны. Несколько ребят схожего с моим телосложения наблюдают за происходящим с завистью.

У меня получилось увернуться от пули, но настоящий стрелок все еще не прибыл. О'кей, наверное, мне не следует шутить на тему стрелков или даже думать о них, но как это сделать? Мы проходим специальные учения на случай, если подобный тип действительно появится в школе. Согласно статистике, обычно это не аутсайдер, а один из учеников. Иногда я представляю, кто из нас войдет в дверь. Это делается методом исключения. Прежде, когда я перебирал кандидатуры, то, должен признаться, порой останавливался на Конноре Мерфи.

Честно говоря, я не считаю, будто он на такое способен. На самом-то деле – он не жестокий парень. Правда, он ударил меня вчера за ланчем, но это было просто недоразумение, как и в случае с моим письмом. Но опять же, люди всегда думают о чем-то чудовищном до того, как оно случится. А потом говорят: О, у меня было такое предчувствие. Откуда мне знать, на что способен другой человек? Я до сих пор понятия не имею, на что способен я. И часто удивляю сам себя.

В девятом классе мы с Коннором учились вместе. Помню, он много плакал. И я не знал почему. Но не удивлялся, когда он начинал это дело. Все это было давным-давно, и Коннор изменился. Может, следует отыскать его и поговорить с ним. Он непредсказуем, но не невменяем. Я так считаю. Если я объясню, что это за письмо, вдруг он согласится оставить все в тайне.

Смотрю на часы за баскетбольной корзиной. Школьный день практически подошел к концу, а самое худшее – еще впереди. Но, может, на этот раз я действительно должен внять совету доктора Шермана и выбрать оптимизм. Коннор мог сунуть мое письмо в мусорку сразу, как прочитал его. Почему я вообще считаю, будто ему есть до меня дело? Существует вероятность, что он где-то курит траву и совсем забыл о моем существовании.

И это звучит очень славно. Только вот не объясняет одну вещь: где Зо?

Очевидно (возможно), дело было так: Коннор показал ей письмо и убедил ее, что я – гадкий сталкер, и они поехали в суд, чтобы запретить мне подходить к ней ближе, чем на определенное расстояние. Они думают, я представляю угрозу. Я! Смех, да и только.

Если все обстоит иначе, то все равно ситуация не сулит ничего хорошего. Когда звенит последний звонок, я игнорирую автобус и иду домой пешком, пытаясь прогнать из головы все ужасы. И не помню, как добираюсь до дома.

* * *

Следующий день проходит почти так же, но хуже в том отношении, что мои страхи накапливаются. Коннора Мерфи по-прежнему нигде не видно. Иногда мне кажется, что он все же явится в школу и уничтожит меня своим безразличием, а в другие моменты я проникаюсь уверенностью в том, что сам раздул историю с письмом до немыслимых размеров. Весь день то наступает конец света, то жизнь продолжается.

Я снова дома, и ни один из моих привычных способов бегства от реальности не работает. Обычно я смотрю множество фильмов. В идеале документальных – об одиночках, маргиналах, первооткрывателях. Подайте мне культовых персонажей, загадочных исторических деятелей, почивших музыкантов. Мне нужны люди с редкими заболеваниями и необычными способностями. Я хочу смотреть на человека, которого не понимали при жизни и осознали, что он был гением, лишь по прошествии какого-то времени. Один из моих любимых документальных фильмов посвящен няне по имени Вивиан Майер: она была величайшей фотохудожницей, но узнали об этом только после ее смерти.

Сегодня я попытался посмотреть кино об Эдварде Сноудене, сделавшем служебное разоблачение, из-за чего ему пришлось покинуть Соединенные Штаты и попросить политического убежища за рубежом. Но я смотрел на этого парня, живущего в постоянном страхе, и мне становилось хуже.

Если бы только я мог с кем-нибудь поговорить. Я пребывал наедине со своими мыслями уже целых два дня. От доктора Шермана не дождешься ничего хорошего, и даже если бы мама вдруг оказалась дома, я не стал бы доверяться ей. Я мысленно прошелся по (очень короткому) списку людей, к которым мог бы обратиться в случае необходимости. И остановился на одном только имени. Джаред Клайнман может смеяться над Холокостом, но его положительная сторона заключается в том, что тебе, по крайней мере, не приходится гадать о его чувствах. Мне не повредит доза его нефильтрованной честности. Я написал ему и объяснил, что произошло у нас с Коннором.

Письмо самому себе?

Что за дерьмо?

Имеет отношение к сексу?

Никакого секса.

Это было домашнее задание.

По какому предмету?

По дополнительному.

А я-то тут при чем?

Я не знаю, с кем еще поговорить.

Ты – мой единственный друг семьи.

О боже.

Не знаю, что делать.

Он украл мое письмо

И два дня не появляется в школе.

Это дурное предзнаменование для тебя.

И Зо тоже.

???

Что он собирается сделать с письмом?

Кто его знает?

Коннор – совершенно безбашенный.

Помнишь второй класс?

Он швырнул принтер в миссис Г.

Потому что его не поставили первым в шеренге.

Я забыл об этом.

Не хочу, чтобы он показывал

кому-нибудь письмо.

Думаешь, покажет?

Он разрушит твою жизнь с его помощью.

Я бы обязательно это сделал.

Да, если подумать, я, наверно, все-таки предпочитаю фильтрованную честность.

Перед тем как Коннор прочитал мое письмо, у нас с ним был вполне корректный разговор. Казалось, он огорчен тем, что толкнул меня днем раньше. Я хочу сказать, он не обязан был подходить ко мне и отдавать письмо. Или писать свое имя на гипсе. Все было в общем-то классно.

На экране появляется фотография, присланная Джаредом: роскошная, тощая, как бритва, девица прислонилась к кирпичной стене, на один глаз падают растрепанные ветром волосы, она вызывающе смотрит прямо в объектив.

Кто это?

Израильская цыпочка, о которой я тебе говорил.

Я с ней замутил.

Единственный раз я видел, чтобы девушка так придерживала край юбки, на рекламе одежды. Он, должно быть, взял это фото из какого-то каталога или еще откуда.

Красивая. Почти как модель.

Да, она подрабатывает моделью.

Определенно лучше, чем все лето

тусоваться с деревьями.

Кому придет в голову быть лесником?

Стажером лесника.

Еще хуже.

Мне предложила это школьный психолог. Ну, мы с ней в прошлом году разрабатывали план моего поступления в колледж, и она дала мне список летних занятий, которые будут хорошо смотреться в заявлении. И вообще, стажер лесника – это, как я решил, единственное подходящее для меня дело.

Когда я рассказал об этом доктору Шерману, он отреагировал не так, как я надеялся. Его обеспокоило, что я возьмусь за старое – буду убегать от мира вместо того, чтобы вливаться в него. Я признался, что одна из причин, по которой я остановился на таком занятии, – возможность быть наедине с природой. В итоге оказалось, работа заключается не только в этом, но доктор Шерман был прав. Лето вне моей обычной жизни способствовало стрессовому состоянию, наступившему, когда мне пришлось вернуться к ней. К середине августа я начал впадать в панику из-за того, что лето кончается и близится новый учебный год.

Я понял также, что если я избегаю людей, то моя тревога не становится слабее. В лесу мне опять-таки приходилось жить с самим собой.

Захлопываю ноутбук и снова вижу имя Коннора на гипсе. Он издевается надо мной издалека. Пытаюсь соскрести буквы с гипса ногтями. Совершенно бесполезное занятие.

Подхожу к окну. На улице совсем темно. Большей частью я всегда предпочитаю дню ночь. Ночью хорошо укрыться у себя в доме. Днем же люди ожидают, что ты выберешься из него и будешь слоняться по разным местам. Тебя также может расстраивать то, что ты столько времени проводишь в помещении.

Но сейчас, когда я смотрю в темноту, мне неспокойно. Я замечаю какие-то непонятные очертания. Что это?

То, что я поначалу принял за куст, теперь напоминает фигуру. Она просто стоит и вроде как смотрит через окно прямо на меня. Выключаю лампу, чтобы разглядеть ее получше, но когда с колотящимся сердцем снова поворачиваюсь к окну, фигуры, если я видел именно ее, там больше нет. Совершенно исчезла из виду.

Глава 5

На следующее утро на уроке углубленного английского, когда миссис Кичек выпаливает на одном дыхании образы, персонажи и темы, которые, как она хочет, мы нашли бы в «Писце Бартлби», по громкоговорителю звучит объявление. Все немедленно поворачиваются и смотрят на меня.

Я почти на пределе, гораздо в большей степени на пределе, чем обычно, потому что вот уже третий день подряд мое письмо не у меня, оно не просочилось в интернет, а человек, укравший его, не показывается в школе. Я бы назвал свое состояние режимом абсолютной паники, но на самом деле не уверен, что когда-либо испытывал такой ее уровень. Он почти сопровождается галлюцинациями.

Даже миссис Кичек смотрит на меня. Проходит несколько секунд, прежде чем я внезапно понимаю, почему оказался в центре внимания всего класса: по громкоговорителю прозвучало мое имя.

Мое? Эвана Хансена? Я не из тех учеников, кого вызывают в кабинет директора. Разве это происходит не с хулиганами, школьными клоунами и раздолбаями? С людьми, чьи поступки сказываются на других? Я никого не трогаю. Я не существую.

– Эван? – говорит миссис Кичек, подтверждая, что да, со слухом у меня все в порядке. – Директор хочет тебя видеть. Срочно.

Моя неуклюжесть прямо пропорциональна числу взирающих на меня людей. Под взглядами двадцати пяти пар глаз выдвигаю свой стул, ударяя им по столу позади меня, вываливаю содержимое незастегнутого рюкзака на пол и чуть не спотыкаюсь о чью-то ногу, шагая по проходу.

Иду по пустым коридорам в главный офис, и мой мозг прокручивает слайд-шоу наихудших вариантов развития событий. Все те же образ, персонаж и тема будто мелькают у меня перед глазами: письмо, Коннор, стыд. За три года я общался с директором всего раз. Когда я учился в десятом классе, то занял третье место в каком-то дурацком конкурсе рассказов, и мистер Ховард вручил мне награду на одном из общих собраний. Содержанием моей истории была поездка с папой на рыбалку в детстве и являлась, в сущности, жалким плагиатом на «Биг-Ривер» Хемингуэя. Не будет ничего удивительного, если мистер Ховард не вспомнит тот день, потому что на самом-то деле рассказ нельзя назвать незабываемым, а третье место – то же самое, что поражение. Но почему он хочет видеть меня сегодня?

Добравшись до его кабинета, пытаюсь вытереть ладони о рубашку, но суше они не становятся. Называю свое имя секретарше, и она показывает на открытую дверь позади себя. Мелкими шажками вхожу в нее, словно коп, приближающийся к темному углу. Вот только в этом сценарии у меня роль не копа. Коп – директор Ховард, что делает меня преступником. Доктор Шерман говорит, я часто катастрофизирую, и ничего плохого, из представляющегося мне, не произойдет, но вот оно доказательство того, что все мое беспокойство оправданно. Все части одного уравнения – отсутствие Коннора, плюс отсутствие Зо, плюс мое идиотское письмо, плюс вызов к директору – складываются в такой величины унижение и обреченность, какие я не могу исчислить.

Просовываю голову в дверь. Мистера Ховарда я не вижу, но за его столом сидят мужчина и женщина. В комнате нет ничего значительного или официального – я не таким представлял кабинет директора. Но на всех фотографиях – лицо мистера Ховарда, значит, я попал, куда нужно.

Мужчина сидит, согнувшись на стуле, поставив локти на колени, пиджак облегает его полные плечи. Женщина – в оцепенении, ее покрасневшие глаза смотрят на меня, но вряд ли видят.

– Прошу прощения, – говорю я, потому что у меня возникает чувство, будто я прервал разговор. – По громкоговорителю мне велели прийти в кабинет директора.

– Ты Эван, – говорит мужчина. Это не вопрос, но и не утверждение, потому я киваю в знак согласия.

Он садится прямо и наконец смотрит на меня.

– Мистер Ховард вышел. Мы хотим поговорить с тобой наедине.

Он показывает жестом на пустой стул. Приглашает сесть. Я не понимаю, что происходит. Кто эти люди? Они выглядят довольно мрачными для представителей какого-нибудь колледжа. Хотя я не имею ни малейшего понятия, как те должны выглядеть. Просто слышал, что к Трою Монтгомери, звезде нашей футбольной команды, приходили несколько таких представителей. Но он все-таки атлет и явно талантлив, а я – всего-навсего мальчишка, когда-то занявший третье место во второсортном литературном конкурсе. Так кто эти люди и чего они от меня хотят?

Сажусь, хотя голос у меня в голове советует постоять.

Мужчина поправляет галстук, и он оказывается у него между ног.

– Мы – родители Коннора.

Вот оно: худшее, что могло случиться. Ждал я, ждал, и на тебе. Но я до сих пор не знаю, почему родители Коннора Мерфи хотят поговорить со мной. Да еще наедине.

Не могу поверить, что эти двое сотворили Коннора Мерфи. Да к тому же еще и Зо Мерфи. Трудно поверить также, что Коннор и Зо – родственники. Откуда у Зо намек на рыжину в волосах? И почему Коннор такой тощий, раз его отец сложен словно танк? Ведь если посмотреть на моих маму и папу, думаю, сразу станет ясно, что такое сочетание вполне могло произвести на свет кого-то вроде меня.

Мистер Мерфи кладет свою руку на руку жены:

– Начни, солнышко.

– Я буду говорить, как смогу, – резко отвечает она.

Когда я был моложе, то думал, что неудобно смотреть, как твои родители ссорятся. Оказывается, смотреть, как это делают чьи-то еще родители, гораздо труднее. Наверное, я вот-вот узнаю, почему Коннора и Зо не было в школе несколько последних дней. А если их родители хотят рассказать об этом мне, а не кому-то еще, значит, это имеет отношение к письму. Больше нас троих ничего не связывает.

Но интересно, не правда ли, что мистер Мерфи представил себя и жену как родителей Коннора, а не Коннора и Зо. Конечно, они пришли по поводу Коннора. Конечно же. Вопрос в том, что он сейчас делает.

После долгого молчания миссис Мерфи достает что-то из сумочки и вжимает мне в ладонь.

– Это от Коннора. Он наверняка хотел бы, чтобы оно было у тебя.

Даже не глядя, я понимаю, что это такое. Мое письмо – оно наконец-то вернулось ко мне. Но я не могу свободно выдохнуть. Кто знает, какой путь оно проделало, добираясь сюда, и на чьи глаза попалось. Если Коннор «хотел», чтобы оно было у меня, то почему не отдал его сам? Где он?

– Мы никогда прежде не слышали твоего имени, – говорит миссис Мерфи. – Коннор никогда не упоминал о тебе. Но потом мы увидели вот это. «Дорогой Эван Хансен».

Меня, разумеется, смущает, что мистер и миссис Мерфи прочитали мое письмо, но не так, как то, что это сделал Коннор. Или Зо. По-иному. Меня очень интересует, кто еще видел его. И почему оно оказалось в сумочке миссис Мерфи.

– Мы понятия не имели, что вы были друзьями, – говорит мистер Мерфи.

Мне хочется рассмеяться. Если бы эти люди знали, сколько мучений я испытал за последние двое суток с лишним из-за их сына, они, конечно же, не стали бы так нас называть.

– Мы не думали, что у Коннора вообще были друзья, – вздыхает мистер Мерфи.

Вот это более тонкое наблюдение. Коннор – настоящий одиночка. Это наша с ним общая черта.

– Но эта записка… – продолжает мистер Мерфи, – по ней ясно, что вы с Коннором были… по крайней мере для Коннора… Он думал о тебе как…

Он снова замолкает. Я всегда считал, что у меня плоховато с выражением мыслей, но родителям Коннора тоже явно непросто дойти до сути разговора.

Мистер Мерфи показывает на письмо:

– Я хочу сказать, здесь написано: «Дорогой Эван Хансен».

Я рад, что они вернули мне письмо, но не хотел бы говорить о его содержании. Унизительно даже просто сидеть здесь. Может, они разделяют со мной это чувство. Может, поэтому выглядят такими взбудораженными. Как и Зо, им, наверное, приходится все время извиняться за Коннора, и они просто устали от этого.

Наступает момент, когда мне очень хочется выйти отсюда с моим письмом. К несчастью, миссис Мерфи желает сказать что-то еще.

– Давай, Эван. Прочитай его.

Мне это ни к чему. Я помню его наизусть от первого слова до последнего. Я представлял, как оно будет выглядеть на бегущей строке на нашей школе. Или напечатанным в школьной газете. Или нарисованным дымом в голубом небе. Коннор Мерфи мог воспользоваться самыми разными способами.

Открываю рот впервые за то время, что сижу в кабинете. Но не знаю, что сказать.

– Все в порядке. Можешь развернуть его. Оно адресовано тебе, – говорит мистер Мерфи.

Я думал, это я все напутал. Оказывается, они еще в большем неведении.

– Вы решили, Коннор… – Только я заподозрил, что более неловкой ситуация уже не станет, как оказывается, я должен объяснить, что писал сам себе. – Нет, – говорю я, – вы не понимаете.

– Да, возможно, – соглашается миссис Мерфи. – Он хотел поделиться этими словами с тобой.

– Его последними словами, – добавляет мистер Мерфи.

И вновь я не понимаю, что они имеют в виду. Смотрю на него. На нее. То, что я принимал за унижение, написанное на их лицах всего мгновение назад, неожиданно начинает напоминать совершенно другое чувство.

– Прошу прощения, почему вы говорите «последними словами»?

Мистер Мерфи прочищает горло:

– Коннор ушел.

Я не понимаю, что это значит. Его отправили в интернат? Он сбежал и стал членом секты?

– Он покончил с жизнью, – говорит мистер Мерфи.

И сжимает челюсти. Миссис Мерфи вытирает глаза. Какое уж тут унижение. Опустошение.

– Он… что? – не верю я. – Я же видел его вчера вечером.

– Ты о чем? – голос миссис Мерфи становится энергичнее.

– Я не уверен, – говорю я. – Но я решил, что это он. Было темно.

– Это случилось две ночи тому назад. – Мистер Мерфи, похоже, обращается скорее к своей жене, чем ко мне. – Понимаю, ты шокирован.

Прошлой ночью я не мог спать. И думал, что Коннор стоит на лужайке соседа и смотрит в мое окно. Но, похоже, это была игра воображения. Страх.

Мне нужна минута. Мне нужно несколько часов. Это неправда. Это не может быть правдой.

– При нем мы нашли только письмо, – говорит мистер Мерфи. – Оно лежало сложенным в его кармане.

Я наконец смотрю на свое письмо.

– Видишь, он хотел все объяснить.

Читаю слова, напечатанные на листке. Это мои слова, слова, которые я написал, слова, которые я знаю наизусть, но теперь они кажутся мне чужими. Будто кто-то переворошил их, а затем попытался поставить в прежнем порядке, надеясь, что это будет то же самое письмо. А здесь два письма – все зависит от того, как читать их, и родители Коннора увидели в нем не то, что я хотел выразить. Это письмо, мое письмо. Они думают, его написал Коннор. Мне.

Мистер Мерфи читает мои слова наизусть: «А мне хочется, чтобы все стало иным. Мне хочется стать частью чего-то».

– Пусть он сам прочитает, Лэрри.

– «Хотел бы, чтобы мои слова были значимыми…»

– Лэрри, пожалуйста.

– «…для всех».

Комната погружается в молчание.

Я оглядываюсь, не зная, что ожидаю увидеть. Мне нужна помощь. Никого нет. Ни следа мистера Ховарда.

Пытаюсь заговорить. У меня не получается. Знакомый приступ – паника. Она охватывает меня каждый день и иногда бывает не слишком сильной, но на этот раз совершенно берет надо мной верх.

– Это письмо. Оно не…

– Что «не»? – напрягается мистер Мерфи.

Я перевожу дыхание:

– …не Коннора.

Миссис Мерфи смотрит на меня:

– Что это значит?

– Коннор…

– Да?

– Коннор не…

– Чего он не сделал?

– Не писал его.

– О чем он, Лэрри?

– Он определенно в шоке.

– Нет, я просто… это не он. – Я пытаюсь говорить связно, но мои мысли обрываются.

– Вот оно, – миссис Мерфи показывает на письмо.

Я слышу голос. Он звучал у меня в голове все это время, но только сейчас я обратил на него внимание. Он исходит изнутри, становится все громче и громче. Иди, твердит он. Уходи.

– Прошу прощения, но, наверное, мне следует…

Миссис Мерфи сжимает мне руки. Мы держим письмо вместе.

– Если это не… если Коннор не писал его, тогда…

– Синтия. Пожалуйста. Успокойся.

Я отвожу глаза.

– Мне нужно уйти.

– Он сказал тебе хоть что-то? – умоляет миссис Мерфи. – Ты что-нибудь видел?

– Синтия, солнышко. Сейчас не время.

Я ослабляю хватку, и письмо остается у нее.

– Это все, что у нас есть. Все, что осталось от него.

– Мне действительно необходимо выйти.

Мистер Мерфи поворачивается ко мне.

– Конечно, – говорит он. – Мы понимаем. Нам просто хотелось, чтобы ты одним из первых узнал об этом.

Миссис Мерфи прячет лицо. Она делает все возможное, чтобы выглядеть нормально. Я тоже стремлюсь к этому, но ничем не могу помочь ей; она сломлена совершенно, и мне жаль ее, действительно очень жаль, я понимаю ее, но не знаю, что делать, находясь наедине с ней, с ними, с самим собой. Я должен идти.

Делаю шаг к двери, но они останавливают меня.

– Прежде чем ты уйдешь, – Мистер Мерфи достает из внутреннего нагрудного кармана визитку, переворачивает ее и начинает что-то писать на обратной стороне одной из ручек мистера Ховарда. Кладет ручку на место и, глядя мне в глаза, вручает карточку. Она почти у меня в руке, и тут я догадываюсь, что это такое.

– На похоронах будут только самые близкие люди, – говорит мистер Мерфи, – но здесь информация о сегодняшнем прощании с ним.

Я не знаю, как реагировать на это. Миссис Мерфи вскакивает со стула и хватает меня за вытянутую руку.

– Лэрри, посмотри.

Это происходит так быстро, что я не могу остановить ее.

– Посмотри на гипс.

Он подходит ко мне с другой стороны, чтобы увидеть то, что видит она. И на него смотрит выведенное стойкими чернилами имя их сына. Миссис Мерфи поворачивается к мужу, на ее лице появляется ошеломленная улыбка.

– Это правда. Это действительно правда. Его «лучший и дражайший друг».

* * *

Из кабинета директора я сразу бегу в туалет. Склоняюсь над унитазом, но из меня ничего не выходит. Мои кишки вращаются. Круг за кругом, словно я сижу на пассажирском сиденье машины, за рулем которой слепой водитель, и руль дергается то вправо, то влево. Мне хочется избавиться от тошноты, вытолкнуть ее из себя, но у меня ничего не получается.

Возвращаюсь в английский класс, но в действительности этого не происходит. Я не могу попасть туда, где я был до того, как вышел из класса. Слышу голос миссис Кичек, но не разбираю слов. Звенит звонок, и я поднимаюсь с места. Перехожу в другой класс, мои кроссовки едва касаются пола.

Весь следующий урок я нахожусь в трансе. Затем по громкоговорителю звучит объявление – те самые новости, что я узнал несколько часов тому назад, но так и не поверил в них.

– С большой скорбью… один из наших любимых учеников… прощание сегодня с пяти до семи… ученики, которые хотят поговорить с кем-то… Миссис Альварес доступна с настоящего времени.

Трагическую новость начинают осознавать другие. Шок на их лицах выводит меня из оцепенения. Это правда. Это действительно правда. Коннор Мерфи мертв.

I

Я думал, это сон. Откуда мне было знать? Никто же меня не предупредил: Эй, тебе следует знать, что ты мертв.

День начался, как обычно. Счастливое семейство сидело за кухонным столом. И завтракало. Я же почти ничего не ел. Равно как и Лэрри, тот не отрывался от своего мобильника. Синтия же была слишком занята – обслуживала нас. (Моим родителям нравится, когда я зову их по именам.) Поглощала еду одна только Зо.

Мне было влом идти в школу. Но мама и слышать о том не хотела. Сказала, что сегодня первый день учебы и у меня нет выбора. Школа пойдет мне на пользу, сказала она. Все лето она смотрела на то, как я сплю. И отчаялась выдворить меня из дома.

Что толку ходить в школу? Они там понятия не имеют, что со мной делать. Если ты не вписываешься в их рамки, тебя отвергают. О гораздо большем можно узнать дома. Читая книги и смотря документальные фильмы и репортажи. По крайней мере, когда я был в Ганновере, то мог упомянуть Ницше, не встретившись потом с пустым взглядом учителя.

(К сожалению, эксперимент с частной школой потерпел поражение. Оказывается, назначенный врачом амфетамин, чтобы пережить экзамены – или день, – это нормально, а вот немного травки в твоем шкафчике – дело непростительное. Ханжи и лицемеры. Может, теперь они увидят, что они за ретрограды. Эй, гениальные создания, от марихуаны еще никто не умер. А от таблеток? Ага, вы меня поняли.)

Тогда Синтия попыталась подключить к делу Лэрри. В таких случаях есть, над чем посмеяться.

Ты идешь в школу, Коннор, он смог выдать только это. Маму вывело из себя, что отцу все по фигу. Они слегка поссорились и разговаривали так, будто я – пустое место. Добро пожаловать в дом Мерфи. Если тебя зовут Зо, приготовься к легкой жизни. Если же приходится быть Коннором, то лучше вести себя хорошо и молчать.

Я все-таки пошел в школу. В некоторые стычки не стоит ввязываться. Меня подвезла Зо. Еще одно преимущество моего положения. Младшая сестренка возит меня, куда нужно. Все из-за «Субару», которую Лэрри вручил мне как оливковую ветвь, но теперь она покоится где-то в груде металлолома.

(Той ночью на дороге не было оленя. Теперь я могу в этом признаться. Я врезался в дерево, потому что мне так захотелось. Мои самые непонятные решения всегда кончались подобным образом. Я принимал их за доли секунды. Девять раз из десяти я оказывался только слегка ранен. А вот на десятый раз…)

Оказывается, я был прав, что не хотел в школу. Мне одному сделали замечание на первом уроке (хотя я не один сидел в телефоне). На меня наехали в столовой. Наехали в компьютерном классе. А я просто пытался заниматься своим гребаным делом. Но даже это мне не позволено.

И это был только первый день. А как насчет целого учебного года? Сто семьдесят с чем-то дней. Как я смогу пройти через такое?

Я и не смог.

Я сбежал с двух последних уроков. Вышел из школы. Мне не удавалось стряхнуть с себя чувство свободного падения. Словно не за что ухватиться. Попытался связаться с единственным человеком, который, как я думал, мог помочь. А когда это не сработало…

Я проснулся в больнице. Моя семья была тут. Все они пялились в пол, в свои телефоны, на внутренние поверхности век – куда угодно, только не друг на друга и не на меня. Я знал, что сейчас услышу. Я ни на что не гожусь – мне это известно. Можете не рассказывать. Вылез из кровати прежде, чем кто-то успел сказать хоть слово. Просто вышел из комнаты. Никто не озаботился тем, чтобы последовать за мной.

Одна из медсестер за столом для дежурных сказала: Палата 124. Так жалко. Он ровесник Эвана.

Я знаю, вздохнула другая медсестра.

Первая сестра позвонила по телефону и оставила сообщение: Эй, радость моя, звоню проведать тебя. Хотела узнать, как прошел конец дня. У тебя кто-нибудь расписался на гипсе? Когда я вернусь домой, ты, наверное, будешь спать, но утром мы с тобой увидимся. Я так тебя люблю. Хочу, чтобы ты знал это.

Она отложила телефон. Прижала руки ко лбу. Потерла виски. Я не мог в это поверить. В то, кем была эта женщина.

Думаю, я знаю вашего сына. Сегодня я расписался на его гипсе.

Она ничего не ответила, а просто ушла. Еще одна моя фанатка. Я представил, что Эван рассказал ей о нашей стычке. Представил все так, словно он невиновен. Стоял себе подобно святому, и тут явился большой плохой Коннор Мерфи. И затеял ссору.

(Я вовсе не намеревался толкать его. Это было еще одним из мгновенных решений. Если честно, они похожи на коленный рефлекс. Или на что-то более существенное. Это часть моей натуры. То, что я делаю. Разрушаю вещи. Всегда. Хочу я этого или нет. Вещь, которую я разрушаю, может быть лучшей в моей жизни. И мне это известно. И все же я не могу остановиться. Или слишком боюсь этого.)

Я пошел обратно по коридору, давая себе клятву быть более терпимым с моим поджидающим меня семейством. Дошел до палаты 124. Заглянул в нее. И увидел его. Мальчика в кровати. Это был я.

Я склонился над ним – над другим мной. Серая кожа. Челюсть отвисла.

Я получил то, что хотел, так я считаю.

Теперь я свободен. Никто не стоит на моем пути. Никто не поджидает меня за углом, установив там капкан. Никто не проверяет, красные ли у меня глаза. Не спрашивает, где шлялся всю ночь.

Я уже бывал здесь, в больнице. Все разбиты и сломлены, совсем как я. Даже медперсонал. Просто им это удается скрывать лучше, чем пациентам.

Особенно одной медсестре. Маме Эвана. Она своего рода стихийное бедствие, вечно носится по коридорам. Но она кажется мне порядочной. Сегодня в перерыве между работой едва притронулась к своему сэндвичу. Она подыскивала Эвану материалы для колледжа. Не могу представить, чтобы этим занималась Синтия. Хотя я – дело ее жизни.

Моя мама предпочитает перекладывать все на кого-либо. Обращается со мной, как с проектом ремонта дома. Нанимает помощников. Обращается к специалистам. Лучшим в своей области. Давайте-ка починим этого ребенка. Делайте то, что нужно делать. Заберите его на ночь или на несколько недель. Напичкайте лекарствами. Индивидуальные сессии. Групповые сессии. У нас есть деньги, сколько нужно. Не экономьте. Только решите нашу проблему. И поскорее. Мой муж – в нетерпении. Теряет веру. Спрашивает, зачем бросать деньги на ветер.

Ведь все остается по-прежнему. Может, лучше поставить крест на этом проекте. Прекратить работу над ним. По крайней мере, на какое-то время. Давайте подождем. Посмотрим, что из этого получится.

И вот, что получилось.

Глава 6

Придя домой, я пишу Джареду, насылая на него ураган слов о том, что случилось с моим письмом, как его наконец вернули мне (на время) родители Коннора, которые решили, что оно написано Коннором, и теперь считают, будто мы с ним были лучшими друзьями, и это смехотворное мнение получило подтверждение, поскольку в самую последнюю минуту они увидели мой гипс. Перечитываю написанное. Джаред дает на все это единственно разумный ответ:

Твою. Мать.

Я знаю.

Так. Твою. Мать.

Я знаю.

Я пытался сказать им правду.

Действительно пытался.

Так. Твою. Мать. Блин.

Не могу поверить во все это.

Я о Конноре.

Его действительно больше нет.

Я разговаривал с ним всего несколько дней назад. И больше уже не поговорю. Не пройду мимо него. Не услышу болтовни о том, что он портит школьное имущество. Никогда. Я знал этого мальчика с начальной школы. Иногда он на время куда-то исчезал, и мы с ним не были друзьями или даже приятелями, но все же он являлся частью нашей группы, нашего класса, нашего года.

На моей памяти еще никто не умирал. Все мои бабушки и дедушки живы. Я даже не терял домашних питомцев. Самое печальное, что случалось в моей жизни, – смерть знаменитых людей. Тебе кажется, что ты провел столько времени с этим человеком, потому что смотрел его фильмы, слушал его музыку, а потом он умирает. И воздуха словно становится меньше, и ты чувствуешь сильную, охватывающую тебя всего печаль, но затем, довольно скоро, может, даже через несколько минут, это ощущение испаряется, и ты продолжаешь жить своей жизнью. Но прошло уже несколько часов с тех пор, как я разговаривал с родителями Коннора, а в животе у меня по-прежнему неспокойно.

Разумеется, смерть Коннора является причиной этого где-то наполовину. В большое смущение меня ввергает еще одно обстоятельство. То, что некоторые считают, будто мы были друзьями. Я должен исправить это.

Ты пойдешь прощаться с ним?

Нет. С какой стати?

Не знаю. Разве это не будет правильно?

Чувствую, что должен пойти.

Ты же понимаешь, что на самом деле

вы с ним не были друзьями, верно?

Я знаю это.

Но ты бы видел их лица. Его мама…

И его папа так посмотрел на меня,

когда я уходил. Думаю, они ждут,

что я там буду. Что мне делать?

Оставайся дома.

Вот что.

А что если я их как-нибудь встречу и

они спросят, почему меня не было?

Как часто ты встречаешь Мерфи?

Что мне надеть?

С какого хрена мне это знать?

У нас это не принято.

Мы собираемся у кого-нибудь дома

и налегаем на пастрому и бублики.

Начало через два часа.

Ты можешь там со мной встретиться?

Я ждал ответа Джареда, но он ничего больше не написал.

Кого я хочу обмануть? Я не иду на прощание с Коннором. Я остаюсь дома. Это будет нормально. Они и не заметят, что меня нет. В мои обязанности не входит быть там. Как сказал Джаред, на самом-то деле мы не были друзьями.

Скидываю кроссовки и открываю ноутбук. Моя цель – отвлечься от темы Коннора, но это невозможно. Вся школа говорит о нем.

Рокс: Спи спокойно, брат.

Кристен Кабаллеро: Мне так грустно. L

Кайла Митчел: Никогда не думала, что КМ уйдет вот так.

Алана Бек: Все еще не могу поверить ужасным новостям о Конноре Мерфи. На этой фотографии он выглядит таким счастливым. Хорошо видно, какая у него душа. Таким мы его и запомним. Поделитесь этим постом, если вы согласны со мной.

Все пересылают одну и ту же фотографию Коннора. Она сделана года два назад – волосы у него на ней короткие и видны уши. Рубашка с пуговицами на воротнике, нежно-голубая, – я не видел, чтобы он носил такой цвет, и, что еще более странно, он широко улыбается. Он обнимает кого-то, похоже, другого парня, но того отрезали от него, и видно только его плечо. И все это странно, потому что, когда я закрываю глаза, образ Коннора, являющийся мне, противоположен тому, что запечатлен на этой фотографии.

Почему он сделал это? То есть я понимаю, в какой тяжелой депрессии может оказаться человек. Знаю также, что, когда твоя психика не в лучшем состоянии, самая тривиальная вещь может обернуться непреодолимой, и совершенно внезапно ты вступаешь на темный путь и не можешь найти дорогу обратно. Но что если эта вещь, что встала на пути Коннора, – я. Что если он пошел на это из-за меня и моего письма? Бессмысленного письма. Не надо было писать его, это теперь яснее ясного. Я наконец-то высказался правдиво, и из правды родилась большая ложь.

Смотрю на гипс. Я бы содрал его со своей руки, если б смог. И мне плевать, что рука еще не зажила. Я хочу избавиться от него.

Глядя на огромную подпись Коннора, вспоминаю о том, что лежит у меня в кармане. Достаю визитную карточку, которую дал мне его отец, переворачиваю ее и читаю:

Похоронное бюро Мак-Дугала

Бауэрс + Франклин

с 17 до 19

Она не только написана от руки, но и вручена из рук в руки. Взгляд, которым он смотрел мне в глаза, был беспомощным, как у животного. Он казался выразительнее любых слов. Словно напоминал о том, что появление на прощании с Коннором – мой долг как человека.

Снова смотрю на адрес. Похоронное бюро находится неподалеку от нашего дома – можно дойти пешком.

Как я могу не появиться там? Его родители ждут от меня этого. Я не хочу подвести их. Или Коннора. Ведь я его должник, разве не так? Я плохо его знал, но до сих пор ощущаю с ним некую связь, и будет естественно выразить свое почтение человеку, который умер. От других по отношению ко мне я хотел бы того же. И сейчас, думая над этим, я гадаю, кто сподобится прийти на мои похороны. Несомненно, мама. Бабушки и дедушки, конечно. Но кто еще? Прилетит ли папа или ограничится тем, что пришлет цветы?

Встаю с кровати и распахиваю дверцу шкафа. Где-то в его недрах прячется пара хороших черных туфель. Не помню, когда в последний раз надевал их. Может, они еще годятся мне.

Я появлюсь там всего на несколько минут. Быстро развею имеющее место заблуждение и уйду. Делов-то. Так будет правильно. Пожалуй, это единственное, что способно изгнать из моего живота сатанинских бабочек.

* * *

Согласно карте на мобильнике, я пришел, куда направлялся. Это неприметное одноэтажное здание, отстоящее от дороги, парковка находится за ним. Я проходил мимо него тысячу раз по пути в школу и домой и никогда не задумывался, для чего оно предназначено. Теперь, совершенно точно, я всегда буду думать об этом.

Подходя к зданию, опускаю рукава и как можно сильнее натягиваю их на кисти рук. После долгих раздумий о том, что надеть, я остановился на моей любимой рубашке цвета хаки и черных туфлях из шкафа, которые пришлось вычистить кухонной мочалкой (прошу прощения, мама).

Не успел я приблизиться к зданию, как передние двери распахнулись, и из него вышел мужчина в костюме, ждущий моего прибытия. Я планировал немного помедлить, подождать кого-нибудь и зайти в помещение вместе с этим человеком, но уже поздно. Меня заметили. Я ускоряю шаг. Мужчина в костюме склоняет голову, когда я прохожу мимо него, и закрывает за мной дверь.

Внутри в хорошо освещенном коридоре звучит приглушенный разговор и витает запах духов. На приставном столике фотография семьи. На ней Коннор – совсем мальчик, бледный и худой, лет ему здесь, наверное, десять. Зо послушно стоит рядом с братом, стараясь спрятаться у него за плечом. Я не видел ее сегодня, может, это неподходящая мысль для такого момента, но это правда. Я гадаю, как она все восприняла, и надеюсь, что она в порядке.

Рядом с фотографией лежит гостевая книга, в которой уже расписалась дюжина присутствующих. Все имена мне не знакомы. Оглядываюсь на мужчину в костюме, смотрящего в окно. Пишу свое имя в книге. Если Мерфи не заметят меня в толпе, это будет для них доказательством того, что я здесь был.

Добираюсь до конца коридора, ноги у меня дрожат. Мгновенно понимаю, что у меня нет шанса остаться незамеченным. Приближаясь к задней комнате, думаю о том, как замечательно, что мои одноклассники способны говорить тихо. А теперь понимаю, в чем дело. Их голосов не слышно, потому что их здесь нет. Никого из них.

Уйти. Немедленно. Разумеется, я должен сделать именно это. Что очевидно. Но я не успеваю. Мое внезапное появление в дверях замечено всеми. Миссис Мерфи, разговаривая с кем-то, встречается со мной взглядом. Отступать поздно.

Приказываю ноге сделать шаг вперед, а затем так же поступаю с другой и скоро иду по комнате как обычный человек. Хочу найти, куда сесть, и вдруг вижу знакомое лицо, заставляющее меня остановиться.

– Миссис Г.? Что вы здесь… – перебиваю я сам себя. Я не намеревался говорить что-то подобное вслух. Эти слова вылетели из моего рта от удивления, а теперь я должен загладить свою промашку. – Рад видеть вас, то есть знаете, это хорошо, что вы, что… вы здесь. – Сам не понимаю, что несу.

Она кажется невозмутимой, углубленной в собственные мысли. Какую-то секунду я гадаю, связан ли тяжелый взгляд ее глаз с попыткой узнать во мне прежнего ученика. Но затем она наконец начинает говорить, и ее слова не имеют никакого отношения ни ко мне, ни к моим неуклюжим высказываниям.

Со стоической улыбкой она произносит лишь:

– Коннор был особенным мальчиком.

Киваю в знак согласия, спешу отойти в сторону и нахожу место в задних рядах. Смотрю в затылок миссис Г., на вены на ее шее, на короткие седые волосы. Ее я меньше всего ожидал здесь увидеть. Я никогда не учился у нее и радовался этому, потому что она была сердитой и строгой. Если она замечала тебя в коридоре, то даже если ты еле тащился, велела замедлить шаг. Так что нет ничего удивительного в том, что они с Коннором были взрывоопасным сочетанием. И все же, даже после того, как он швырнул в нее принтер, она здесь.

А это о чем-то да говорит, потому что на прощание пришло вряд ли больше двадцати человек. Почти все – взрослые. Мужчины в костюмах, я – единственный здесь идиот, вырядившийся, как официант. Оглядываюсь, надеясь увидеть рыжие волосы. Зо здесь нет, и я не могу представить, что может быть тому причиной.

Большинство присутствующих собрались вокруг родителей Коннора в передней части комнаты, полной цветов. Позади них гроб с телом. Я не ожидал увидеть его. Думал, гробы приносят только на похороны. К счастью, он закрыт. И все же игнорировать его трудно. Присутствие Коннора. Где же все? Коннор Мерфи не был популярным мальчиком или любимчиком класса, но я все же полагал, что хоть несколько человек да придут. Мы все знали этого парнишку, росли вместе с ним, видели его в коридорах. Разве это ничего не значит? Где же Рокс, и Кристен Кабаллеро, и Алана Бек? Они написали о Конноре в интернете, но не обеспокоились тем, чтобы выразить свои соболезнования лично?

Нужно было послушаться Джареда и остаться дома. Ладно, проскользну через заднюю дверь, когда никто не будет видеть. Притворюсь, что иду в туалет, и слиняю. Мысленно даю знать своим ногам об этом плане.

Но у меня нет возможности усовершенствовать стратегию бегства. Рука миссис Мерфи взлетает вверх и начинает хватать воздух. Поворачиваюсь. Позади меня никого нет. Ее глаза становятся шире, она хочет, чтобы я понял, что ей нужно. А нужно ей, чтобы я подошел к ней и всем этим людям, вместо того, чтобы самой подойти ко мне.

Медленно, осторожно встаю и заставляю себя пройти мимо миссис Г. в переднюю часть комнаты. Повторяю про себя слова, которые сочинил по пути сюда: Я написал письмо. Мы не были друзьями, но он мне очень нравился. Я сожалею о вашей потере.

Пропускаю несколько строчек. Несколько ключевых слов. Мои мозги перегрелись. Носки можно выжимать.

Миссис Мерфи подзывает меня к группе людей, среди которых стоит.

Мистер Мерфи протягивает руку:

– Рад видеть тебя, Эван. Спасибо, что пришел. – У него пугающе сильное рукопожатие. Я извиняюсь за то, что так вспотел, но он, похоже, не слышит меня.

Миссис Мерфи сжимает меня в объятиях крепче, чем это сделала бы моя мама. Ее ожерелье какими-то своими зубцами впивается мне в грудь.

Я сожалею о вашей потере.

– Да ты весь дрожишь, бедняжка.

Это я написал письмо, а не Коннор.

Она ослабляет хватку, но держит меня так, что мне приходится смотреть ей в глаза. Вымучивает улыбку, затем поворачивается лицом к людям рядом.

– Это Эван, да будет вам известно.

– Привет, Эван!

– Эван был ближайшим другом Коннора, – говорит миссис Мерфи.

Мы не были друзьями, но он мне очень нравился.

– Мы так скорбим о вашей потере.

Они говорят это мне. Это меня им жалко.

Миссис Мерфи уводит меня прочь от остальных и останавливается прямо перед гробом с телом Коннора. Отворачиваюсь и пялюсь по сторонам.

– Я так счастлива, что ты здесь, – говорит она, но ничего ни в ней, ни в этом месте счастливого нет.

Я написал письмо по указанию моего психотерапевта. Коннор забрал его у меня.

Я знаю, что нужно сказать это, но слова не идут с языка.

– Мы говорили с Лэрри о том… – Она останавливается, чтобы сделать глубокий вдох, ее рука словно помогает ей набрать в грудь кислород. – Нам было бы приятно, если бы ты пришел к нам поужинать. У нас столько вопросов о… – Она снова замолкает, набирая в грудь воздух. Да, не только у меня проблемы с речью. – Обо всем. О тебе и о Конноре. О вашей дружбе. Если у тебя выдастся свободный вечер, который ты сможешь провести с нами, мы будем очень благодарны тебе. Очень благодарны. Даже просто посидеть с тобой значит для нас так много.

– Я…

– Подумай над этим. Здесь нет никакой спешки.

Она выдыхает, опять обнимает меня, а потом возвращается к своей группе людей. Теперь можно и исчезнуть. Поворачиваюсь к двери и чуть не налетаю на кого-то: на Зо.

Восстанавливаю равновесие, а она тем временем приходит в себя.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

Хороший вопрос. Вот только хорошего ответа у меня на него нет.

Она плачет. Это видно по ее припухшим красным глазам.

– Мне жаль, – говорю я, – твоего брата.

Скрестив руки, я крепко обнимаю ее. Она кивает, только раз, и идет дальше.

Бросаю еще один взгляд – на него, то есть на гроб, в котором он лежит, – и позволяю себе выйти на улицу.

II

Миссис Горблински. Оторвала-таки жопу от стула. Все думали, она мой заклятый враг. Наверное, из-за той истории. Легенды. Вот как бывает с легендами. Факты отодвигают в сторону и заменяют чем-то поинтереснее.

Здесь есть и моя вина. Я слышал эту байку столько раз, даже сам ее рассказывал. И начал верить в эдакую простенькую историю: Коннор Мерфи швырнул принтер в миссис Г. Да, но…

Это было давно. Во втором классе. Я смутно это помню. Нам всем давали задания. На стене висела табличка: дежурный по столовой; тот, кто объявляет расписание; кто стирает с доски; кто, ну, вроде как медбрат; кто мусор выбрасывает. Самым почетным званием был лидер строя – тот, кто шел впереди всех учеников, выстроившихся в одну линию. Все хотели быть лидером строя. Для меня это значило быть главным. Все контролировать. (Мы не лечили рак, но, можете мне поверить, в то время все у нас было очень круто.)

Каждый день миссис Г. перемещала наши имена на табличке на одного человека вперед. Я ждал своей очереди, глядя, как мое имя постепенно приближается к верхней строчке. Наконец время пришло. Я явился в класс разодетым – очень был взволнован. Но что-то пошло не так. Меня не назначили лидером строя. Дали другое задание. Хотя этот день должен был стать моим днем. Класс выстроился в затылок кому-то еще. Я подошел к миссис Г.

Коннор, сейчас не время задавать вопросы.

Она была теткой без дураков. Все у нее было по правилам. Как надо. Соблюдала порядок. А тут порядок нарушился. Недоглядела она. Миссис Г. все сейчас же исправит. Все будет, как надо.

Я сказал ей, меня пропустили.

Встань в строй, Коннор.

Но сейчас моя очередь быть…

Ты слышал, что я сказала.

Нет. Это несправедливо.

И я встал впереди строя. Один из мальчишек оттолкнул меня. Я попытался все объяснить. Но уже начинал злиться. Казалось, стены наваливаются на меня. На глазах выступили слезы.

Коннор, пожалуйста, встань на свое место в строю.

Но…

Коннор, я не буду повторять тысячу раз.

Но сегодня моя очередь быть лидером строя!

Я схватил первое, что попалось под руку. Взялся за принтер обеими руками и сбросил его со стола. Он заскользил по полу и остановился у ног миссис Г. Поддон сломался, отлетев на другую сторону класса.

Наступила тишина. Все пялились на меня.

Миссис Эмерсон вывела класс в коридор. Миссис Г. осталась со мной и попыталась успокоить. Я не мог даже смотреть на нее. Вот и все. Считается, что на этом история закончилась. Я взбесился и бросил принтер в миссис Г.

Но это не было концом.

На следующий день принтер стоял на своем месте, без поддона. А в расписании заданий я значился лидером строя.

И миссис Г. пересадила меня поближе к своему столу. И дала мне маленький блокнот. Если у меня будут проблемы или вопросы, я могу вырвать из него чистый листок, скатать в комок и положить в стеклянный кувшин у нее на столе. Она не перестанет из-за этого вести урок. Не потерплю больше никаких разрушений, сказала она. Но пообещала, что, если я положу комок бумаги в кувшин, она его увидит. И когда настанет подходящий момент, подойдет ко мне. Но я должен быть терпеливым. Если я буду таким, она выслушает меня. И услышит.

Все в школе знали о принтере. Эта история преследовала меня. Слоган фильма обо мне, говорящий, чего можно от меня ожидать. Говорящий, что мне можно ожидать от самого себя. Я был злодеем. Такая у меня была роль. А миссис Г. стала жертвой. И много лет наша история была такова. Но здесь нужно кое-что подправить. Она ошиблась. Я тоже.

Глава 7

По дороге домой после прощания с Коннором я написал Джареду, печатая быстрее, чем шел.

Почему я туда отправился?

Говорил тебе, не ходи.

Я просто хотел поступить правильно.

Кто сказал, чтобы ты сделал это?

Они пригласили меня на ужин.

Хотят побольше узнать

о Конноре и мне.

О нашей «дружбе».

Это становится интересно.

Когда двинешь?

Не думаю, что способен на это.

Сфоткай там все.

Мне интересно, какой у них дом.

Останавливаюсь на оживленном перекрестке, мимо проносятся машины. Уже восьмой час. Оксфордская рубашка словно душит меня. Хочется забраться в постель и укрыться с головой одеялом. В последнее время, если я выхожу из дома, дело кончается новыми проблемами.

Сигнал светофора переключается, я снова иду (и печатаю).

Значит, ты считаешь, нужно пойти на ужин?

Теперь ты обязан сделать это.

Что ты собираешься сказать?

Правду.

Мне нужно рассказать им правду

и покончить с этим.

Правду. Неужели?

А что?

Ты хочешь пойти

к ним домой

и объяснить, что единственная вещь,

которая осталась от их сына, – какое-то странное

сексуальное письмо, которое ты написал сам себе?

Ты хоть понимаешь, что можешь загреметь в тюрьму,

если тебя вычислят, понял?

Но я ничего такого не делал.

Ага. Мне ужасно говорить это тебе, Эван,

но ты уже мог дать ложные показания.

Но это же только под присягой?

В суде, например?

А ты не клялся?

В определенном смысле?

Хм, на самом деле нет.

Сделай себе одолжение и выслушай меня на этот раз.

Хочешь, чтобы у тебя опять был эмоциональный срыв,

как в прошлом году на английском, когда

ты должен был рассказать

о Дэйзи Бьюкенен, а ты стоял, смотрел на свои записки

и что-то мычал, словно у тебя аневризма мозга?

Чего хочешь ты?

Чтобы я продолжал врать?

Я не говорил о вранье.

Все, что тебе надо будет делать, так это кивать и поддакивать.

Что бы они ни сказали о Конноре, кивай.

Не противоречь себе и ничего не выдумывай.

Не подкопаешься.

Буквально все, что я говорю родителям, это лапша на уши,

а они понятия об этом не имеют.

Впитываю в себя инструкции Джареда. Пытаюсь принять то, что, по его словам, я должен сделать, обдумывая одновременно, как не следовать его совету. В данный момент единственный дом, где мне хочется находиться, – мой собственный.

Когда я добираюсь до него, уже почти темно. Подъездная дорожка пуста, и свет не горит. Игнорирую конверты и флайеры, торчащие из почтового ящика. Все они предназначены не мне. Распахиваю переднюю дверь, она жалобно скрипит. Теперь я внутри, но чувство облегчения, на которое я так надеялся, не охватывает меня.

На моей двери записка: Держись. Не дрейфь. Тандер-роуд! Когда под рукой нет гороскопа, мама часто цитирует Брюса Спрингстина. Такое впечатление, что она не знает, как разговаривать со мной. Комкаю записку и смотрю на свое отражение в зеркале в не подошедшей к случаю одежде. Если бы я даже знал, что надо было надеть костюм, у меня все равно его нет. В последний раз я облачался в костюм на свадьбу папы, мы брали его напрокат. Мы с мамой летали в Колорадо. Она не хотела этого, но я хотел. Не знаю, полетела она из-за меня или же стремилась доказать папе, что продолжает успешно жить дальше. Мне она определенно ничего не доказала. Когда после приема мы вернулись в гостиницу, она взяла свою туфлю за каблук и принялась колотить ею по рамке для фотографии – свадебному сувениру, пока весь ковер не оказался усеян крошечными осколками стекла. Тогда я подумал, что она ненавидит такие рамки. Мне было всего десять лет.

В Колорадо сейчас почти шесть часов. Папа, наверное, только что вернулся домой после работы – он бухгалтер. Вешает пальто на вешалку. Тереза уже накрыла на стол – поставила на него лазанью или сочную свинину. Все сидят за столом, и старшая дочь Терезы, Хейли, начинает читать молитву, хотя папа одно время был атеистом. Младшая сестренка Дикси сидит рядом, такая милая – с молочными усами. Папа подмигивает своей второй жене и сердечно улыбается приемным детям, и когда они приступают к домашней еде, над приготовлением которой Тереза трудилась целый день, члены семьи по очереди рассказывают, как провели сегодня время.

Эй, папа, говорю я пустому холлу, направляясь в свою комнату, хочешь послушать про мой день?

Прерывает этот задушевный разговор с папой знакомый скрип входной двери. У меня по позвоночнику проходит дрожь, словно я смотрю фильм ужасов. Но к тому времени, как раздается мамин голос, я успеваю снять туфли и засунуть их в шкаф. Одна из пуговиц на рубашке решительно отказывается расстегиваться, стаскиваю рубашку через голову и прямо в брюках ныряю под одеяло, и тут в дверях появляется мама.

– Привет, солнышко.

– Ты сегодня рано, – говорю я.

– Не так уж и рано. Сейчас восемь часов.

– Вау, я и не заметил, как пролетело время. Я был так занят.

– Правда? И что же ты делал?

Я не слишком понимаю, что хочу скрыть. У меня не было времени придумать себе дела. Благоразумнее всего сказать как можно меньше.

– Просто думал, – отвечаю я.

Выражение ее лица меняется.

– О том, что случилось? – Она входит ко мне в комнату и неловко пристраивается на краешек кровати.

– Ты о чем? – Смотрю на смятую рубашку на полу. Скоро она начнет ходить по комнате и поинтересуется, почему я вытащил на свет божий никогда прежде не надеванную вещь.

– Я получила письмо из твоей школы, – говорит она. – О покончившем жизнь самоубийством мальчике. Его звали Коннор Мерфи?

Мне кажется, мама сказала это очень громко.

– Да.

– Ты его знал?

– Нет, – говорю я быстро, четко и определенно. Если бы только я мог вести себя так решительно с родителями Коннора.

– Ну, если захочешь поговорить о чем-нибудь, то я – рядом. А если я не здесь, то на расстоянии телефонного звонка. Или эсэмэски. Или письма. Как тебе угодно.

Я как раз думал о том, как далеко отсюда Колорадо, а моя мама живет со мной в одном доме, но я, честно говоря, не чувствую, что она ближе, чем папа.

Мама наклоняет голову и начинает вертеть в руках шнурок своих брюк. Мне видны длинные темные корни отросших волос. Следы ее прошлого визита в салон красоты почти исчезли. Не помню, когда мама в последний раз ходила туда, но она постоянно говорит, что давно пора сделать это.

– Твой гипс, – ахает она.

Хочу засунуть руку под одеяло, но не успеваю. Она хватает меня за нее. Лучше бы этот чертов гипс был у меня на ноге, он – моя ахиллесова пята.

– Тут написано «Коннор». – Она щурит глаза. – Ты же сказал, что не знал его.

– Да, не знал. Это другой Коннор. – Как плохой врун я могу честно сказать, что врать нелегко. – Он у нас только с этого года. Я позволил ему расписаться на моем гипсе. Ты же сама советовала мне быть более открытым.

Она выдыхает и кладет ладонь на сердце.

– Я на секунду так разволновалась.

А я взволнован до сих пор.

– Эй, знаешь что? – говорит она. – Почему бы нам завтра не пойти в «Белл-хаус»?

Завтраки в «Белл-хаус» – наш еженедельный субботний ритуал, но поскольку у мамы очень плотное расписание, мы какое-то время там не были. Что-то да мешает. Но сейчас, хотя я очень люблю тамошние оладьи, мне хочется остаться дома и подзарядиться.

– У меня полно домашних заданий, – отвечаю я.

– Да ладно тебе. Ты вот уже неделю как снова ходишь в школу, и я так редко вижу тебя.

Произошло самоубийство, и моя мама внезапно встрепенулась. Серьезно, учитывая то, что она видит на работе – раны, ожоги, передозы, огнестрельные ранения, искусственные комы, не говоря уж о бесчисленных грязных суднах и утках, – я полагал, что она стала довольно бесчувственна к трагедиям. Но этот случай ее зацепил. А меня он зацепил еще сильнее.

Наверно, провести свободное субботнее утро в компании – не самый плохой вариант. Я люблю оладьи.

– О'кей. Это будет здорово.

– Тогда нас ждет свидание, – говорит она, отбивая короткую ритмическую фразу на моей ноге. – Жду не дождусь.

Думаю, мне надо придержать свой энтузиазм до тех пор, пока мы не окажемся в машине, – тогда я действительно поверю, что мы направляемся, куда собирались.

Она встает и берет с тумбочки мои таблетки.

– Ты хорошо себя чувствуешь на новой дозе?

Она спрашивает об этом теперь так часто, что ее слова почти заменяют до свидания.

– Да, – стандартно отвечаю я. Хотя, учитывая, как прошел сегодняшний день, новый пузырек мне понадобится раньше, чем обычно.

– Хорошо. Не засиживайся допоздна.

– Не буду, – отвечаю я, стремясь поскорее закончить разговор.

В дверях она приостанавливается:

– Я люблю тебя.

Я смотрю на нее:

– Я тебя тоже.

С нерешительной улыбкой она наконец закрывает дверь. Выпрыгиваю из кровати, пристраиваю рубашку на вешалку и убираю в шкаф. Пока я стою, меня охватывает какое-то непонятное чувство. Подхожу к окну, поднимаю жалюзи и смотрю на улицу. Там, похоже, пусто. И по соседству все совершенно спокойно. Никого там нет. Конечно же.

* * *

Хостес в «Белл-хаус» предлагает нам сесть, где мы захотим. Мама ждет, пока я выберу столик, но «где мы захотим» – это слишком сложно для человека с моими мозгами, и меня словно парализует. Так что, едва заметно покачав головой, мама идет к столику, облюбованному ею.

Завтрак – не главный прием пищи сегодня. Едва я проснулся, как меня охватило беспокойство по поводу ужина у Мерфи. Джаред сказал, что выбора здесь нет – надо обязательно идти, и я изо всех сил пытаюсь придумать причину, по которой он не прав.

– Ты так далеко, – говорит мама, когда мы усаживаемся. – Мне бы хотелось сесть с тобой рядом.

– Не стоит, – умоляю я. Я и так чувствую себя словно на свидании, потому что на маме – обтягивающие джинсы и рубашка с глубоким вырезом вместо ее обычного (и привлекательно мешковатого) костюма медсестры. Если она сядет рядом со мной в этой маленькой кабинке, я, того и гляди, буду вынужден подать на нее в суд, требуя освобождения из-под родительской опеки.

Не могу вспомнить, когда моя мама в последний раз ходила на настоящее свидание с мужчиной. Много месяцев назад у нее был носивший кожаную куртку парень по имени Андреас, но я не знаю, куда он подевался. Мне нравится думать, что он погиб, пытаясь выкинуть какой-нибудь фортель на мотоцикле.

Подходит официантка, и я делаю заказ, даже не глядя в меню: оладьи, картофельные оладьи, апельсиновый сок. (Я лучше себя чувствую, когда мне не приходится думать и обращать внимание на то, что происходит вокруг.) Мама заказывает омлет.

После того, как мы определились с едой, мама лезет в сумочку и достает оттуда папку.

– Эй. Помнишь конкурс на лучший рассказ, который ты выиграл несколько лет тому назад?

– Ничего я не выигрывал. А занял третье место. – К чему она об этом сейчас? У нее нет других тем для беседы со мной?

– Третье место по целой стране.

– На самом-то деле по штату и только в моей возрастной категории.

– Ну, это было очень впечатляюще. – Она кладет папку на стол и открывает ее. – Я нашла это в интернете: конкурсы эссе для получения стипендии. Ты слышал о таком? Национальное общественное радио как-то утром выпустило передачу о них. Их, наверное, миллион. Я провела весь обеденный перерыв, изучая это дело. – Она вручает мне листок бумаги и начинает зачитывать текст с других листков. «Конкурс эссе о мужестве имени Джона Ф. Кеннеди – десять тысяч долларов и колледж по твоему выбору. Стипендия Генри Дэвида Торо – пять тысяч долларов». Она передает мне всю пачку. – С твоим умением писать ты можешь хорошо заработать.

Теперь я понимаю, почему мама неожиданно решила позавтракать вместе. Она не только хотела побыть со мной, но и вознамерилась дать мне еще одно задание.

– Вау! – Я оказываюсь способен только на такой ответ.

Она забирает папку и кладет ее обратно в сумочку. Думаю, я обидел ее. Так часто бывает.

– Мне показалось, что это замечательная идея, – говорит она. – Ты всегда прекрасно писал. И нам нужна любая помощь для поступления в колледж. Если только твоя мачеха, подавая коктейли, не накопила с чаевых целевой фонд для тебя, о котором мне ничего не известно.

Она никогда не переживет того, что Тереза из официантки, подающей напитки, превратилась в женщину, чья единственная работа – быть матерью. И она осуществила это, украв у мамы мужа. Иногда у меня возникает чувство, будто мама столько работает только потому, что хочет иметь возможность показать через всю страну молодой сопернице средний палец.

Я негодую из-за того, что ей приходится ужасно много вкалывать за такие маленькие деньги. Она как связанная договором служанка вечно мчится в больницу, когда ее зовут, и не может ответить отказом. Если она так поступит, они найдут кого-то еще. И ей не на что будет рассчитывать. Диплом, ради которого она работает по ночам, принесет пользу еще не скоро.

Передо мной появляется горка оладий. Их ценят в первую очередь за добавки к ним. Домашний сироп, земляничное масло, сахарная пудра. Сами оладьи довольно обычны.

– Колледж – прекрасное место для тебя, солнышко. Сколько раз в жизни можно начать все сначала?

Это действительно звучит привлекательно. Могу я начать все с самого начала сегодня?

– Старшие классы любят лишь группы поддержки и игроков в футбол, а эти люди всегда плохо кончают.

– Разве ты не была в группе поддержки? – напоминаю я.

– Где-то с неделю. Это не считается.

C годами мамин срок пребывания в такой группе все сокращается. Раньше она говорила, что занималась этим целый спортивный сезон, а теперь, оказывается, – всего неделю. Мне известно лишь, что она успела сфотографироваться с остальными членами команды. Думаю, я мог спросить папу, где тут правда, – мои родители встречались уже в старших классах, но когда у нас с ним наконец появляется возможность побеседовать, меньше всего нам хочется говорить о маме.

Не успеваю я приступить к еде, как она берет мои руки в свои.

– Я пытаюсь сказать, что перед тобой столько всего удивительного. Просто помни об этом. Путь до вершины – долгий и трудный, но оно того стоит.

Киваю и высвобождаю руки, чтобы начать есть. Мама же сидит, словно остолбенелая, и смотрит сквозь еду. Это длится слишком долго, и мне становится неудобно.

– Мама.

Она очухивается, удивленная.

– Прошу прощения. – Разворачивает бумажную салфетку и кладет на колени. – Я просто задумалась.

– О чем?

– О том, что мальчик, который…

Еда у меня во рту неожиданно становится безвкусной. Я гадаю, как он это сделал. Бритвенное лезвие? Таблетки? Повешение? Угарный газ? На прощании гроб был закрыт, так что, может быть, он застрелился? Я знаю, что он не спрыгнул с моста, поскольку состояние моего письма идеальное. Я не могу ничего разузнать о его смерти. В интернете по-прежнему судачат, что это, скорее всего, передоз, что ему, наверное, не было больно. Но, может, и нет. Думаю о том, а не пожалел ли он в какой-то момент между принятием решения и смертью о сделанном им? Был ли небольшой промежуток времени, когда он передумал?

Мама поднимает вилку:

– Бедные родители. Я просто не могу представить, каково им сейчас.

Я могу. Я видел их. Их горе сильнее того, что я знал или представлял, оно всеохватно и бесконечно. Его мама совершенно сломлена, раздавлена. А сейчас они, возможно, сидят наедине друг с другом и задают себе те же вопросы, что задаю я. И самое ужасное в этих вопросах то, что на некоторые из них никогда не будет ответа.

Но ведь есть мое письмо. Оно дает им неверные ответы, но хоть какие-то.

– Если я когда-нибудь потеряю тебя, – говорит мама, откусывая от омлета, – то не знаю, что сделаю. – Она беспомощно улыбается.

Для моей мамы моя смерть – всего лишь гипотеза. А для родителей Коннора?

Один ужин. Максимум два часа. Вспоминаю слова Джареда – просто кивай и со всем соглашайся.

Глава 8

На автобусе поездка до дома Мерфи занимает сорок минут. На машине можно добраться вдвое быстрее, но я не вожу машину.

Поначалу я не мог дождаться, когда получу права. Мечтал о возможности, встав с кровати, поехать, куда захочу. Но мой романтический взгляд на дорогу был быстро подпорчен. На водительских курсах тебе показывают кошмарные видео автомобильных катастроф и приводят тревожную статистику смертности, а затем вручают удостоверение обучаемого вождению и усаживают за руль. Разумеется, «эксперт» руководит тобой с пассажирского сиденья, но ведешь машину ты один, отчаянно пытаясь вспомнить все правила, которые выучил. А потом приноравливаешься к этому делу и осознаешь: даже если ты ведешь машину безупречно, то должен верить, что все остальные на дороге делают то же самое.

Но они этого не делают. Возникает хаос, никто не пользуется поворотниками, не останавливается на перекрестках и не уступает дорогу пешеходам. Зеленый свет еще не зажегся, а водитель машины сзади уже гудит тебе. На трассу выбегают животные, за поворотами поджидают копы, а водители пялятся в телефоны. Это чудо, что кто-то добирается туда, куда ему нужно, не причинив вреда себе или другим, ведь многие самые страшные вещи на свете – паралич, увечье, черепно-мозговая травма, смерть, утопление, отсечение головы, стирание в порошок, сожжение, истечение кровью в ожидании помощи – могут произойти в автомобиле.

В день теста на вождение я заперся в ванной комнате. И слышал, как мама громко говорила по телефону: «Ну как можно не мечтать о водительских правах?» Она разговаривала с папой и пыталась всучить мне трубку. «Папа хочет поговорить с тобой». Я ненавидел ее за то, что она ему позвонила.

Когда я наконец отпер дверь, то увидел, что мама плачет.

– Так не может продолжаться, – сказала она. – Ты не должен чувствовать себя как сейчас. Ты хочешь, чтобы тебе стало лучше?

Я, должно быть, ответил «да», потому что спустя неделю впервые пошел к доктору Шерману. Несколькими месяцами позже, с помощью приятеля-антидепрессанта, я получил права. Хотя так ни разу и не воспользовался ими. К счастью для меня, мы не можем позволить себе вторую машину.

Мерфи живут в новой части города, где дома больше, лужайки шире, а подъездные дорожки длиннее. Автобус проезжает мимо центрального входа в парк Эллисон, и я вижу хорошо подсвеченную надпись ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, которую я так долго чистил и подновлял летом. Мне было известно, что Зо живет неподалеку от парка, но где точно, я не знал. Я мог переходить ее улицу каждый день, когда шел на работу, и не иметь об этом никакого понятия.

За то короткое время, что я шел от автобусной остановки, мои подмышки взмокли, а бумага, в которую был обернут букет, превратилась во что-то кашеобразное. На крыльце я развернул цветы, сделал из бумаги комок и сунул в карман брюк.

Дом Мерфи мирно расположен между двух прекрасных буков в конце широкого тупика. Передняя дверь выкрашена в необыкновенный красный цвет. Нужно позвонить. Но по какой-то причине рука не поднимается. Эти цветы предназначены Зо в знак моего к ней расположения или чего там еще, но вместо этого я отдаю их ее маме, ведь она потеряла сына. Единственная причина, почему я здесь, заключается в том, что здесь нет Коннора. Какие чувства мне следует испытывать по этому поводу?

Я слишком занят тем обстоятельством, что не могу позвонить, и едва замечаю, как дверь распахивается и появляется мама Коннора со смущенной улыбкой на лице.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она.

– Доброй ночи. То есть я хочу сказать, добрый вечер, миссис Мерфи.

– Входи. И, пожалуйста, называй меня Синтией.

Отдаю ей цветы.

– О, очень мило с твоей стороны, Эван. Спасибо.

Она притягивает меня к себе и обнимает немного дольше, чем положено. Я боюсь, что она может услышать, как колотится у меня в груди сердце, готовое выскочить наружу. А затем через ее плечо вижу Зо, спускающуюся по лестнице. Не в пример своей матери она не выказывает удовольствия при виде меня. По ее глазам можно сказать, что ей известно, кто я есть – изрядный лжец, а также дурак, потому что согласился прийти сюда сегодня.

* * *

Посередине стола стоит ваза с яблоками. Такими блестящими и идеальными, что я подозреваю, будто они ненастоящие. Но, протаращившись на них десять минут, убеждаюсь: их можно есть.

Еда на моей тарелке также выглядит съедобной. Но мне тяжело дышать, не то что глотать. Пытаюсь поддеть зернышки риса так, чтобы они оказались между зубьями вилки, – эту небольшую игру я затеял, желая потянуть время.

– Здесь жарко, – говорит миссис Мерфи, обмахивая себя рукой. – Вам тоже?

Я плавлюсь от жары, но держу рот закрытым.

– Для сентября слишком душно, – отзывается мистер Мерфи. – Я могу включить кондиционер, если хотите.

– Нет, все хорошо. – Миссис Мерфи прикладывает к голове салфетку.

Зо ни слова не сказала с тех пор, как я здесь появился. На прошлой неделе мы наконец-то поговорили после стольких лет (дважды!), а теперь похоже на то, что первые два раза окажутся и последними. Я думал, она сегодня будет в школе – понедельник же, но она опять там не появилась. Гадаю, а вернется ли она туда вообще.

Мистер Мерфи поднимает большое блюдо:

– Кто-нибудь хочет еще цыпленка?

– Думаю, аппетит есть только у тебя, Лэрри, – говорит миссис Мерфи.

Он, немного посомневавшись, кладет себе на тарелку еще кусок.

– Я не позволю этому пропасть. Было очень учтиво со стороны Хэррисов принести его нам.

Отрезаю кусочек цыпленка, но не успеваю донести до рта.

– Коннор рассказывал тебе о Хэррисах? – спрашивает миссис Мерфи.

Частью моего стажерства в парке было изучение этических правил, которым должен следовать лесник. В справочнике есть глава о том, что нужно быть честным в мыслях и делах. Но, к несчастью, там не объясняется, как выжить в джунглях старших классов или как не сделать неудобную ситуацию еще неудобнее. Потому я обратился за советами к Джареду. И если бы я сразу прислушался к нему, то не пошел бы на прощание с Коннором и меня не пригласили бы на сегодняшний ужин.

В ответ на ее вопрос я лишь киваю и делаю глоток воды. Здесь я согласен с Джаредом – мои действия не ложь. Я же молчу.

– Они наши старинные друзья, – поясняет миссис Мерфи.

Я понимаю, она хочет, чтобы я что-то сказал. Я не собирался ничего говорить – таков был план, – но теперь, когда я сижу лицом к лицу с этой женщиной и вижу ее умоляющие глаза, провести весь вечер молча кажется мне нереальным, если не грубым.

– Ммм, – мычу я, что, в сущности, не является словом. А даже если является, то его можно отнести к еде, которую, как я притворяюсь, ем.

– Мы вместе с ними катались на лыжах, – говорит миссис Мерфи. – Здесь хорошие склоны. Мы замечательно проводили время.

Я киваю, и киваю, и киваю, а затем, не успев вовремя остановиться, открываю рот:

– Коннор любил кататься на лыжах.

– Коннор ненавидел это занятие, – говорит Зо.

Чувствую на себе ее взгляд, но не смею поднять на нее глаза. Почему я думал, что справлюсь с этим? Если я чувствую хоть легкое давление, то немедленно замыкаюсь в себе. Давление – мой криптонит. Коннор ненавидел лыжи, как я ненавижу давление.

– Да, он ненавидел лыжи. Это я и хотел сказать. Он, да, он просто исходил ненавистью, когда речь заходила о лыжах. Он любил говорить о том, что терпеть не может кататься на лыжах.

– Значит, вы, мальчики, много общались? Ты и Коннор? – спрашивает миссис Мерфи.

Было ошибкой оторвать взгляд от вазы с яблоками, но тем не менее я сделал это. Лицо миссис Мерфи молит хоть о крошечной информации. О чем-нибудь. О чем угодно.

Наконец я выдаю:

– Довольно много. – И горжусь этим ответом, потому что не сказал да, а еще потому, что слово много значит разное для разных людей. Я много разговариваю с папой? Если сравнить с тем, сколько разговаривают со своими отцами солдаты в Афганистане, будет справедливо сказать именно так.

Но Зо нужны разъяснения:

– Где?

– Ты имеешь в виду, где мы виделись?

– Да, где?

Джаред ничего не говорил о том, что делать с вопросами, на которые нельзя ответить «да» или «нет». А на этом экзамене, оказывается, требуются развернутые ответы.

– Ну, – говорю я, принуждая себя кашлянуть, – в основном мы общались у меня. Но иногда и здесь, если никого не было дома. – Зо готова обозвать меня лжецом и обманщиком – я знаю это. Меня вышвырнут отсюда, и я стану не только невидимкой, но еще и парией. Я буду учиться дома, и моей единственной связью с внешним миром станут социальные сети и электронная почта. О! – Электронная почта, – говорю я. – Мы много переписывались. Иногда он не хотел общаться лично. И я понимал его. Это, похоже, была наша общая черта.

– Мы просмотрели его письма, – говорит Зо. – Там от тебя ничего нет.

Может, я чересчур взволнован из-за того, что она опять со мной разговаривает. Может, потому я, вопреки намерениям, продолжаю связывать слова воедино.

– Ну… Да. То есть у него был другой аккаунт. Секретный. Мне надо было сказать об этом раньше. Наверно, совсем вас запутал. Прошу прощения.

– А почему он был секретным? – не унимается Зо.

– Почему он был секретным? – переспрашиваю я. Похоже, пришло время начать есть. Запихиваю в рот рис и жестом даю понять, что буду готов ответить на совершенно справедливый вопрос Зо, когда проглочу еду, – ведь все знают, что, согласно этикету, говорить с полным ртом неприлично. Глотаю цыпленка и запиваю водой.

– Он был секретным, потому что просто… он считал, что так он будет более частным.

Миссис Мерфи качает головой:

– Я говорила тебе, Лэрри. Он знал, что ты читаешь его письма.

– И я не жалею об этом, – отвечает мистер Мерфи, потянувшись к своему бокалу с вином. – Кто-то же должен быть плохим парнем.

Они смотрят друг на друга, словно продолжают разговор молча, используя при этом весьма выразительные слова. Я смотрю в сторону, уважая их право быть наедине.

– Это очень странно, – говорит Зо. – Единственный раз я видела вас вместе, когда мой брат толкнул тебя в столовой в школе на прошлой неделе.

Черт! Она помнит. Конечно, она все помнит. Миссис Мерфи подается вперед:

– Коннор толкнул тебя?

– Я бы так не сказал, миссис Мерфи. Такими вот словами. Я споткнулся, так будет вернее.

– Пожалуйста, Эван, зови меня Синтией.

– Хорошо. Прошу прощения. – Я чувствую облегчение от смены предмета разговора. – Синтия. – Я улыбаюсь ей.

– Я там была, – говорит Зо. – И все видела. Он толкнул тебя. Сильно.

Капли пота текут по всему моему торсу до ремня джинсов. Никакая смена темы разговора не спасет меня.

– А, вспомнил, – говорю я. – Вспомнил, как это было. Случилось недоразумение. Просто он не хотел, чтобы мы разговаривали в школе, а я на этом настаивал. Попытался пообщаться с ним в школе. Ничего особенного не произошло, серьезно. Это была моя вина.

– Почему он не хотел, чтобы ты говорил с ним в школе? – спрашивает Зо.

Это нескончаемый процесс. Чем больше я отвечаю, тем больше они спрашивают. Нужно остановить это дело. Но как?

– Он, думаю, не хотел, чтобы все знали о нашей дружбе. Думаю, она его смущала.

– С чего бы ему смущаться по этому поводу? – говорит миссис Мерфи, то есть Синтия.

Вытираю лоб салфеткой. Этот жест нарушает этикет, но он мне необходим.

– Потому, что он считал меня своего рода…

– Задротом?

– Зо! – Лэрри стреляет в нее взглядом, но Зо игнорирует его. Она не собирается щадить меня.

– Ты ведь имел в виду именно это? – говорит она. – На самом-то деле я хотела сказать, лузером, но задрот здесь тоже подходит.

Синтия кладет свою руку на мою:

– Это было не слишком-то хорошо.

– Ну, – отвечает Зо, – Коннора тоже нельзя было назвать хорошим, так что все сходится.

Синтия вздыхает:

– Коннор был… сложным человеком.

– Нет, Коннор был плохим человеком. В этом вся разница.

– Зо, пожалуйста, – просит миссис Мерфи.

– Папа, не притворяйся, что не согласен со мной.

– Здесь слишком жарко, – жалуется Синтия, а я как раз думал об этом.

– Я включу кондиционер, – повторяет мистер Мерфи, но не встает из-за стола.

Теперь я нахожу хоть один плюс в разводе своих родителей, а также в том, что мы практически не ужинаем с мамой дома, – не приходится выносить такое.

Синтия потирает бровь.

– Вы не хотите помнить хорошие вещи. Вы оба. Отказываетесь видеть что-то хорошее.

– Потому что ничего хорошего не было, – говорит Зо. – Какие хорошие вещи?

– Я не хочу вести подобный разговор в присутствии нашего гостя, – отвечает Синтия.

Я опять пью – долго, пока вода в моем стакане не кончается.

– Ну какие хорошие вещи, мама?

– Они были, – настаивает Синтия.

– Тогда назови их. Расскажи мне о них.

– Были хорошие вещи.

– Ты твердишь одно и то же. Какие?

Синтия не отвечает. Мистер Мерфи смотрит в тарелку.

Вопрос повисает в воздухе густым, горячим смогом, из которого никто не может выбраться. Смотрю на них и вижу, что они с трудом дышат, с трудом живут. С трудом.

– Я помню много вещей о Конноре.

Глаза всех обращаются ко мне. Только что прозвучавшие слова произнес я. Почему я это сделал? Как так получилось?

– Например?

– Не важно, – отвечаю я. – Я не должен был… Прошу прощения.

– Опять он просит прощения, – буркает Зо, словно игнорируя мое существование.

– Ну давай же, Эван. Ты же что-то уже сказал, – умоляет Синтия.

– Это не имеет значения. В самом деле не имеет.

– Мы хотим услышать все, что ты можешь нам рассказать. Пожалуйста, Эван.

Ну как можно разочаровать эту женщину после того, через что она прошла. Ее сердце – в моих руках. Такое у меня чувство. Даже ее муж встал, насторожившись, опустив вилку. Он просто ждет. Я смотрю на оставшуюся сидеть Зо. Выражение ее лица немного смягчилось, словно любопытство слегка пересилило сомнения. Им нужно что-то поведать, этой семье. Им нужно, чтобы я рассказал им что-то, от чего им станет лучше.

– Ну, – начинаю я. – Недавно у нас с Коннором был поистине замечательный день. Это то хорошее, что я помню о Конноре. О чем постоянно думаю. Тот день. Один тот день.

Я уже понимаю, что только что сорвавшихся с моих губ слов недостаточно. Они захотят большего. Я загоняю себя все дальше в угол. Им нужны подробности, детали. Они им необходимы. Пытаюсь наскрести еще один лакомый кусочек, все время таращась на вазу посреди стола.

– Яблоки, – говорю я, не подумав. – Мы ходили туда, где были… яблоки. – Я поднимаю глаза. – Знаю, что веду себя глупо. Сам не понимаю, зачем заговорил об этом. – Мне нужно уходить. Прямо сейчас. Сжимаю кулаки на коленях, ногти впиваются в ладони. Но как уйти, не показавшись невежливым?

– Он водил тебя в сад? – спрашивает Синтия.

Я смотрю на ее лицо. Его выражение изменилось. Кажется, я затронул какие-то струны. Теперь я не могу уйти.

– Да.

– Когда? – встрепенулась Синтия.

– Однажды. Всего один раз.

– Я думал, он закрыт, – говорит мистер Мерфи.

– Точно, вот почему мы так расстроились, попав туда, – он оказался именно что закрыт, но Коннор сказал: яблоки там были высший сорт.

Синтия улыбается и в то же время готова заплакать.

– Мы прежде часто там бывали. Устраивали пикники. Помнишь, Зо?

– Да. – Выражение лица Зо колеблется от мечтательного удивления до принужденного безразличия.

Синтия смотрит через стол на мужа:

– У вас с Коннором был маленький игрушечный самолет. Вы запускали его до тех пор, пока он не угодил в ручей.

Мистер Мерфи почти улыбается:

– Это была вынужденная посадка.

– О, Эван, не могу поверить, что Коннор водил тебя туда, – говорит Синтия. – Держу пари, это было интересно. Держу пари, вы с ним были очень довольны.

– Да. Весь день был таким… удивительным. Мне кажется, это было весной.

– Лэрри, как называлось то кафе-мороженое, которое мы так любили? – спрашивает Синтия.

– «À La Mode», – отвечает он.

– Именно так, – говорит она с подлинным наслаждением. – «À La Mode».

– Туда мы тоже ходили. – Меня захлестывает энтузиазм. – Ели там мороженое.

– У них подают горячий шоколад, – вспоминает мистер Мерфи.

– Мы сидели на лугу под платанами. – Синтия улыбается Зо. – И вы с братом искали клевер с четырьмя листиками.

– Я совершенно забыл о том месте, – говорит мистер Мерфи.

– Ну, я думаю, Коннор помнил его, – отвечает Синтия. – Правильно я говорю, Эван?

Я смотрю на нее, на Мистера Мерфи, на Зо, выдыхаю весь воздух из груди и говорю им то, что они до боли жаждут услышать:

– Правильно.

Создается впечатление, будто все они тоже выдыхают. В комнате чувствуется облегчение, настоящее облегчение, небольшое, но осязаемое. То, что я делаю, что говорю, работает, помогает, а все, чего я хочу, – это помочь.

– Мы делали это постоянно, – изрекаю я, не зная, как заткнуть себя. – Просто шли куда-то и разговаривали. – Как приятели. Как друзья. – Говорили о фильмах и о людях из школы. О девушках. Об обычных вещах. С Коннором было легко общаться.

Я вижу, как много мои слова значат для них. Мне хорошо оттого, что из-за меня хорошо им. Я прогнал их боль, хотя бы на какой-то момент. И поступил правильно.

– В тот день, – говорю я, – мы нашли в саду полянку, лежали на траве, смотрели в небо и просто… разговаривали.

О наших жизнях. Где мы побывали. Чего мы хотим. Что будет после школы. Мы не знали этого точно, но понимали, что справимся. Поможем друг другу. Что бы ни случилось…

– …все казалось возможным.

Делаю паузу, думая, что потерял их, потерял себя, но уже слишком поздно. Мой рот существует отдельно от мозга, слова льются, словно всю мою жизнь ждали, чтобы я их выплеснул.

– А какое в тот день было солнце, я так ясно представляю его себе, оно было очень ярким. И мы лежали и смотрели в небо. Оно казалось бесконечным.

И дерево.

– Мы увидели это дерево. Невероятно высокий дуб. Он был больше всех остальных деревьев. Мы вскочили, побежали к нему и стали взбираться вверх. Мы ни о чем не думали.

Мерфи карабкались на дуб вместе со мной, боялись пропустить хоть слово.

– Мы продолжали взбираться. Выше и выше. Добрались почти до самой верхушки, но потом… Ветка не выдержала.

Я упал.

– Я лежу на земле. Моя рука онемела. Я жду.

Теперь в любую секунду. Теперь в любую секунду.

И я смотрю, и я вижу.

Я вижу…

– …Коннора. Он пришел за мной.

Наконец я замолчал. Они все смотрят на меня, словно ждут, что я скажу дальше. Но я едва понимаю, что я сейчас наболтал. Словно очнулся ото сна. Я сидел там, описывая тот день, тот кошмарный день, только вот это был не тот день, не совсем тот. На этот раз там был Коннор. То есть на самом-то деле его там не было, но у меня в мозгах сложилось так, что будто бы был, и внезапно тот самый день показался не таким уж кошмарным. А каким-то другим.

Периферийным зрением вижу, что ко мне подходит Синтия, и чувствую, как ее руки обхватывают меня.

– Спасибо тебе, Эван, – говорит она. – Спасибо тебе.

Это лучшее на свете чувство. И одновременно худшее.

* * *

Выхожу на улицу, Зо следует за мной.

– Я отвезу тебя домой, – говорит она.

В жизни бы не подумал, что наступит мгновение, когда я откажу Зо Мерфи, но все, что мне сейчас надо, – побыть одному.

– Это необязательно.

– Мне нужно проветриться. Запрыгивай.

Она проносится по подковообразной подъездной дорожке и выезжает на улицу. Я думал, что наконец впервые за несколько часов смогу вздохнуть свободно, но не тут-то было: я восседаю на переднем сиденье голубого «Вольво» Зо Мерфи.

Я всегда мечтал о таком моменте, мечтал остаться с ней наедине, на расстоянии всего в несколько дюймов. Но сейчас я не в состоянии включиться. Пожалуйста, кто-нибудь, помогите.

Молчание умоляет прекратить его.

– Это хорошая машина. Немецкая?

– Кусок дерьма, – отвечает Зо. – Вечно с ней что-то не так.

По мере того как Зо набирает скорость, мотор рычит громче. Больше она не сказала мне ни слова за всю поездку, даже когда я показывал ей, куда надо свернуть. Молчание дает мне возможность обдумать сегодняшний вечер и прийти к заключению, что он оказался совершенным и безусловным провалом. В какой-то момент, когда на спидометре больше шестидесяти миль, я представляю, что расстегиваю ремень, тяну ручку дверцы и вываливаюсь на оживленную дорогу. Какая трагедия.

Мы останавливаемся у моего неосвещенного дома, Зо наконец поворачивается и замечает меня.

– Ты, возможно, думаешь, что я маленькая и без понятия, но я в курсе, что происходит, и прекрасно все понимаю.

– Не соображу, о чем ты.

– Вы с Коннором посылали друг другу ваши секретные письма не потому, что были друзьями.

Я должен был сделать это – выпрыгнуть из машины, когда имелась такая возможность.

– Что?

– Я напрягала мозги всю ночь, пытаясь представить, почему вы общались друг с другом, – говорит Зо. – Давай отгадаю. Вы говорили о наркотиках?

– Наркотиках?

– Вот почему он рассердился на тебя тогда, во время ланча. Будь честен со мной, пожалуйста. Я просто хочу знать правду.

– Нет! Ты с ума сошла? Я? В жизни их не употреблял. Клянусь. – Наконец-то я говорю правду.

– Ах так? Ты клянешься?

Мать Зо чуть не задушила меня в объятиях, а сама Зо подозревает меня во всяких гадостях.

– Клянусь.

Она изучает меня какое-то мгновение, а потом отворачивается, давая знать, что я – свободен.

Пытаюсь открыть дверцу, но она заперта. Зо ударяет по кнопке, но в то же самое время я тяну за ручку. Отпускаю ручку, и она может теперь отпереть дверцу без помех. Когда я наконец слышу божественный щелчок, то распахиваю ее и вдыхаю полной грудью чистый воздух. Осторожно закрываю за собой дверцу и смотрю, как Зо уезжает в ночь. До чего же не прав я был с самого начала. Худшее, что могло случиться. И оно еще не закончилось.

Глава 9

Я не слишком хорошо понимаю, почему отчитываюсь перед Джаредом в каждой своей новой неудаче. Мне не становится лучше после наших чатов. Джаред имеет обыкновение подчеркивать мои ошибки, и они начинают казаться еще трагичнее, чем поначалу.

Но сейчас, сидя на диване в темной гостиной, я чувствую себя таким потерянным. Джаред – единственный человек в целом мире, кто имеет хоть малейшее представление о ситуации, в которой я нахожусь. Я плыву в открытом космосе, а он – голос центра управления полетами в моем наушнике. Я могу не соглашаться с его тактикой, но без него есть такая вероятность, что я никогда не вернусь домой.

Быстро докладываю Джареду, как обстояло дело у Мерфи. И, как обычно, у меня не получается предугадать, на чем он сфокусируется.

Его родители думают, вы – любовники.

Ты понимаешь это, да?

Что? С какой стати они должны так думать?

Хмм. Вы были лучшими друзьями,

но он не разрешал тебе разговаривать с ним в школе?

А когда ты это сделал, отлупил тебя?

Именно так ведут себя

тайные любовники-геи в старших классах.

О Боже.

Я говорил тебе, что делать.

Что я сказал?

Кивай и поддакивай. И все.

Я пытался. Ты не понимаешь.

Все становится другим, когда они смотрят тебе в глаза.

Я разнервничался. И начал говорить,

а раз начал,

то не смог остановиться.

Они не хотели, чтобы я останавливался.

Это правда. Вряд ли я осознавал это тогда, но они будто помогали мне продолжать, заполняли пропуски, если я не знал, что сказать. Я не виню их. Конечно же. Я сам отвечаю за все, но по их взглядам было ясно: они хотели, чтобы я говорил дальше. Им было нужно это.

Я пытался сказать им правду. То есть я сказал им правду. Сказал родителям Коннора, что написал письмо не он. Я сказал им это четко и ясно, но они не стали меня слушать.

Что еще ты натворил?

Ну, я совершенно уверен, что Зо ненавидит меня.

Она думает, мы с Коннором

вместе принимали наркотики.

Ты – супер.

Я действительно имею это в виду.

Что еще?

Ничего.

Ничего?

Ну, я сказал им, что мы писали друг другу письма.

Письма.

Ага. Я сказал, что мы с Коннором переписывались.

Что у него был секретный аккаунт.

Ах да, один из этих «секретных»

аккаунтов. Конечно же. Чтобы посылать

друг другу фотографии своих пенисов.

Для него это всего лишь очень смешная шутка. Я, по правде говоря, не знаю, почему продолжаю обращаться к Джареду за советами.

Нет, я просто сказал, что у него был секретный аккаунт.

И мы писали друг другу письма.

Что, правда?

Не мог напортачить еще больше?

Все так плохо?

Они захотят увидеть ваши письма.

О нет.

О да.

О черт.

Разумеется, они захотят посмотреть на наши письма. Что со мной не так? Серьезно. Почему я продолжаю тешить себя обманчивой мыслью, будто все самое плохое, что могло случиться, уже случилось? Все всегда становится еще хуже. Это гарантированно. Это закон жизни. Ты рождаешься, растешь и стареешь, седеешь, слабеешь, и не важно, какие усилия прилагаешь для того, чтобы обратить этот процесс вспять, все равно умираешь. Повторяю: все становится хуже, хуже, хуже, а потом – смерть. Мне еще предстоит долгий путь до худшего. То, что происходит сейчас, только начало.

Я чувствую себя уничтоженным.

Какого черта мне делать?

Я могу написать письма.

Что ты хочешь сказать?

Я могу организовать письма.

Можешь? Как?

Это просто. Создаешь аккаунт

и отправляешь письма с датой задним числом.

Я не просто так был единственным учеником

с электронным пропуском в компьютерный класс.

У меня есть навыки, сынок.

Я дам им то, что они хотят – что им нужно. Я буду помогать им.

Это соблазнительно. Правда, соблазнительно. Но и… ужасно? Я не могу обманывать несчастных людей. Я не гожусь для подобной роли. Сегодня в какой-то момент мне показалось, что даже мои глаза потеют, – вот как я нервничал. Если бы пота было хоть на каплю больше, я бы, наверно, превратился в мумию. Я не могу продолжать в том же духе. Я вымотан.

Переворачиваю телефон экраном вниз. Его свет волнами распространяется по моему гипсу. Меня заново ошеломляют воспоминания о той истории, что я выдумал для Мерфи. Они говорили о фруктовом саде, и это заставило меня вспомнить о парке Эллисон. А я не могу думать о нем, не вспоминая тот дуб и мое с него падение. Коннора в тот день там, разумеется, не было. Но, считаю я… он вполне мог быть со мной. Выхожу из темной гостиной и направляюсь наверх. Ложусь в кровать, надеваю наушники и запускаю плей-лист под названием «Джаз для начинающих». Не могу сказать, что хорошо понимаю джаз, но я стараюсь. Жду, когда музыка куда-нибудь унесет меня, но этого никогда не происходит. Я слишком близко к сердцу принимаю то, что слушаю, желая отвлечься. Откровенно говоря, меня интересует только один из инструментов. Дожидаюсь момента, когда заиграет гитара.

В дверях появляется мама, и я с трудом приподнимаю голову с подушки. Снимаю наушники, чтобы слышать ее.

– Ты уже ел? – спрашивает она.

– Э. Да. – Я знаю, каким будет ее следующий вопрос, поэтому быстро изобретаю возможные ответы: сделал сэндвич, подогрел замороженную пиццу, купил китайской еды.

Но она говорит:

– Черт побери! – И это звучит так, будто она надеялась, что я еще очень голоден.

– В тот день было здорово, правда? – говорит она. – Когда мы с тобой ходили завтракать?

Столько всего произошло со времени нашего завтрака, и мне кажется, будто это было лет сто тому назад.

– Ага. Конечно, здорово.

– Я тут подумала, а что если я пропущу одну из вечерних смен на этой неделе? Когда мы в последний раз ели тако?

Не помню точно, но совершенно уверен, что у тортилий в морозилке давно закончился срок годности.

– Ты не должна этого делать.

– Нет, я хочу. Может, мы даже начнем вместе мозговую атаку на эссе.

Эссе. Ну, конечно. На ее лице застыло ожидание.

– Разумеется, – отвечаю я. – Ты классно придумала.

– О, это так интересно, – говорит она с победным видом. – Я рада. Есть чего ждать.

– Ага.

* * *

На следующий день вижу, как Зо идет по столовой и присоединяется к своим друзьям за столиком. Если бы я уже не сидел, мне пришлось бы опуститься на стул. Это большой шок для моей нервной системы. Я не видел ее в школе с самого первого дня.

За неделю столько всего произошло. Я пересекался с Зо чаще обычного – на прощании, у нее дома, в машине, – но все это было при ужасающих обстоятельствах. Сейчас же я вижу ее сидящей за столиком в школьной столовой, что правильно и нормально. Я привык видеть ее в такой обстановке.

Зо, должно быть, почувствовала мой взгляд через зал. Потому что сейчас смотрит на меня. Смотрит напряженно, будто хочет вынудить меня отвернуться. Я не могу. Не хочу. Не знаю, что я должен сделать. Улыбаюсь в надежде, что она ответит мне тем же. Не отвечает. Такое впечатление, будто у нее это не получится, даже если она попытается.

Она берет свой поднос и покидает сидящих за столиком друзей. Скоро ее еда оказывается в мусорке. И не бросив на меня даже мимолетного взгляда, она выходит из столовой.

Мне гораздо проще интерпретировать книги и рассказы, чем понимать решения, принимаемые живыми, дышащими людьми. Но в данном случае я могу легко приложить методы миссис Кичек для критического анализа реального поведения, свидетелем которого я был. Поступок нашей прекрасной и праведной героини Зо Мерфи, выбросившей свою еду в мусорку, является метафорой того, как она относится к рассказчику. В глазах Зо Мерфи Эван Хансен – мусор.

Ну вот, опять я переоцениваю свою важность. Как быстро я забыл свое «хм». Почему я решил, что это имеет какое-то отношение ко мне? Ее брат мертв. Вдруг у нее нет аппетита? Можно истолковать поведение Зо именно так. Просто тяжело видеть ее в подобном состоянии, особенно после того, как ее лицо начало светлеть тогда, за ужином. Когда мы говорили о Конноре, ее настроение поднялось. Ведь я рассказывал ей и ее родителям о вещах, которых они не знали. Добавлял недостающие кусочки. Заставлял забыть о всей тяжести их горя. Я принес им хоть какое-то облегчение.

Выискиваю глазами Джареда. В желудке у меня лишь утренние лекарства, но я завертываю свой ланч и направляюсь к его столику.

– Что там с имейлами? – спрашиваю.

– Ну, «имейл» – это сокращенно «электронное письмо», – отвечает Джаред. – Изобретение технологии приписывают Рэю Томлинсону, он осуществил это в 1971-м, но нам всем известно, что в реальности такие письма – детище Шивы Аядурайи.

– Я серьезно. – Говорю так тихо, как только могу.

Джаред с заговорщическим видом откидывается на спинку стула.

– Я не работаю бесплатно.

– Сколько?

– Две штуки, – отвечает Джаред.

– Две тысячи долларов? Ты в своем уме?

– Пятьсот.

– У меня есть только двадцать.

– Прекрасно. Но ты – козел, – говорит Джаред. – Встретимся в четыре после школы. Напишу тебе где.

Глава 10

Внедорожник Джареда въезжает на парковку фитнес-центра и резко тормозит. Мой друг семьи проходит во вращающуюся дверь.

Я следую за ним.

– Почему мы здесь?

Джаред машет членской карточкой перед мускулистым братком и представляет меня как гостя. Заполнив какие-то бумажки, иду за Джаредом через шумную и похожую на пещеру комнату.

Все в этом месте беспокоит меня. Яркий флуоресцентный свет. Шум. Обнаженная кожа. Я все еще не могу понять, что мы здесь делаем.

– Ты занимаешься фитнесом? – спрашиваю я.

– Нет, но мои родители думают, что занимаюсь. Поверь мне, это прекрасное место для того, чтобы делать домашнее задание. Ты когда-нибудь видел женщину на беговой дорожке?

– Это не… не думаю…

– Послушай, для такой работы я не мог воспользоваться домашним интернетом. Рассматривай это как дополнительную меру предосторожности. Если мы сделаем все с публичного вай-фая, будет сложнее понять, что это наше творчество.

Когда он так говорит, получается, что мы занимаемся чем-то не совсем пристойным.

– Ну, не знаю. А что если нас увидит кто-то из школы?

– Я ни за что этого не допущу. Дорожу репутацией. Кроме того, никто из школы здесь не появляется. Посмотри вокруг. Здесь одни мамаши и тому подобное.

Обвожу глазами зал. Хотя в нем шумно, на самом деле он почти пуст. Наверное, все дело в бухающей музыке и высоком потолке.

– И все же, может, нам не стоит делать этого. Должен быть другой выход из положения. Если Мерфи спросят меня о письмах, я просто ничего не отвечу. Они же не будут прижимать меня к стенке, верно?

– Если ты даешь задний ход, то все равно будешь должен мне двадцать долларов, – говорит Джаред, устраиваясь на тренажере.

Представляю лицо Зо, взгляд, который был у нее за ланчем. У ее родителей, наверное, сейчас точно такие же взгляды – тяжелые, пораженческие.

– Давай попробуем написать одно письмо и посмотрим, что получится, – говорю я.

Джаред открывает новый файл на своем ноутбуке и начинает печатать.

Эй, Эван,

Извини, отвлекся. Всякая хрень происходит. Чуешь?

– Почему он у тебя так выражается?

– Как так?

– Сам знаешь как. Пусть говорит нормально.

Джаред все стирает и начинает сначала.

Дражайший мистер Хансен,

Увы, мне в последнее время не удавалось

надлежащим образом поддерживать связь.

Жизнь то и дело бросала мне вызовы.

– О'кей, теперь он изъясняется, словно принц или кто-то в этом роде. Пусть пишет, как ты и я. И его письмо должно соответствовать моему. Пусть обращается ко мне «Дорогой Эван Хансен».

– Почему вы, парнишки, называете друг друга полными именами?

– Не знаю. Просто так должно быть, о'кей?

– Как вам угодно.

Дорогой Эван Хансен,

Извини, что долго не писал. Жизнь у меня

была сумасшедшей.

– Идеально, – говорю я.

Хочу, чтобы ты знал, что все это время я думал о тебе.

Каждую ночь, представляя твое милое, милое лицо,

я тру свои соски.

– Что ты такое несешь? – возмущаюсь я.

– Просто пытаюсь быть правдивым.

– Знаешь, если ты не собираешься отнестись к делу серьезно, то забудь о нем. Письма должны доказать, что мы действительно были друзьями. Они должны быть совсем как настоящие.

– Нет ничего ненастоящего в любви, которую один мужчина испытывает к другому.

– Просто напиши, что я скажу. «Жизнь без тебя была тяжелой».

Джаред смеется себе под нос:

– Тяжелой?

– Хорошо, замени «тяжелой» на «жесткой».

– Ах ты, развратник.

– Дай я буду печатать.

Жизнь без тебя была сложной. Я действительно скучаю без разговоров с тобой о жизни и обо всем на свете.

– Очень оригинально, – говорит Джаред.

– Заткнись.

Мне нравятся мои родители.

– Кто так говорит? – спрашивает Джаред.

Я люблю родителей, но ненавижу то, что мы часто ссоримся. Я действительно должен перестать курить наркотики.

– Курить наркотики? – Джаред разочарованно покачивает головой.

– Исправь.

– Все это звучит надуманно.

– Тебе-то откуда знать? Ты едва был знаком с Коннором.

Он опять смотрит на меня.

– Главное – доказать, что я был хорошим другом. Что я действительно пытался помочь ему.

– О Господи! – Он забирает ноутбук.

Мне нужно прислушаться к твоему совету и перестать

курить крэк.

– Крэк? – переспрашиваю я. – Это как-то экстремально, разве нет? Неужели в нашей школе и вправду кто-то курит крэк?

Мне нужно прислушаться к твоему совету и перестать курить траву. Может, тогда все станет о'кей. И я попытаюсь хоть немного исправиться. Пожелай мне удачи.

– Не так уж и плохо на самом-то деле, – говорю я. – Теперь подпишись «Искренне твой, я».

– Даже не буду ни о чем спрашивать, – говорит Джаред. – Ну что, мы закончили?

– Не могу же я показать им всего одно письмо. Нужно написать мой ответ Коннору.

Тут раздается страшный грохот – это покрытый татуировками мужик роняет на пол тяжеленную штангу. И, несмотря на плотное напольное покрытие, удар отдается в наших ногах. Мужчина, который теперь ходит взад-вперед, напоминает взвинченного бойца смешанных единоборств, нацеленного на сражение. Он способен оторвать любому голову, если захочет.

Я чувствую что-то похожее. Я имею в виду не бешеную агрессию или способность произвести обезглавливание голыми руками, а чувство, что тебе не хватает только искры для взрыва. Завидую этому мужчине, ведь он нашел выход своей энергии. Я не делаю упражнений, не играю в спортивные игры, у меня нет физически активных хобби. Очень много хожу летом, и это все. Думаю, доктор Шерман надеялся, что письма помогут мне выплеснуть мои глубинные чувства. Но это не сработало.

– О'кей, – говорю я. – Готов?

Джаред шарит глазами по залу.

– Посмотри вон на те буфера.

Борюсь с искушением сделать это.

– Давай. Напиши, что я тебе скажу. «Дорогой Коннор Мерфи, я только что вернулся с фитнеса».

– С фитнеса? – поднимает брови Джаред. – Серьезно?

– Я только что вернулся с прогулки.

– Это больше похоже на правду, – соглашается Джаред.

– Я сфотографировал много удивительных деревьев.

– Нет, – возражает Джаред.

– Но это правда.

– Иногда ты и в самом деле разбиваешь мне сердце.

Дорогой Коннор Мерфи,

Я так горжусь тем, что ты преодолел столь трудное время.

Создается впечатление, что ты действительно берешься за ум.

Ты же знаешь, я всегда готов прийти тебе на помощь, если будет нужно.

Искренне твой,

Я

– Должен сказать, ваша дружба, ребята, поистине драгоценна, – говорит Джаред.

– Да, все это выглядит очень симпатично, правда ведь?

Джаред ухмыляется, и я понимаю, что он не всерьез. А я хочу сказать, что такая дружба – дело хорошее. Есть с кем поговорить, и этот человек будет тебя слушать.

P.S. Твоя сестрица – горячая девчонка.

– Какого черта?

– Опаньки, извини, – говорит Джаред, стирая последнюю строчку.

– Хорошо, давай напишем еще одно:

Мы входим в колею. Дорогой Эван Хансен, я так счастлив, что могу назвать тебя своим другом. Дорогой Коннор Мерфи, я всегда на твоей стороне, брат. Дорогой Эван Хансен, я стольким тебе обязан. Дорогой Коннор Мерфи, даже не упоминай об этом. Дорогой Эван Хансен, я всегда готов помочь.

Все сказано, мы писали письма, словно пекли блины, в общей сложности получилась дюжина – шесть от Коннора и шесть от меня. Я чувствую себя таким же возбужденным и вымотанным, как бритый парень, что тяжело дышит возле питьевого фонтанчика. Мы сварганиваем фальшивый адрес для Коннора, и Джаред использует доступное ему техническое волшебство, в результате которого оказывается, что письма были написаны весной.

– Нужно распечатать это, – говорю я.

Джаред захлопывает ноутбук:

– В торговом комплексе есть магазин канцелярских принадлежностей.

– Прекрасно. – Я встаю. – Хочу попросить тебя еще об одном одолжении.

– Прошу прощения, но я отработал твои двадцать долларов.

– Мне казалось, ты говорил, что хочешь взглянуть на дом Мерфи.

Позже тем вечером Джаред замедляет ход в конце подъездной дорожки к дому Мерфи. Я кладу письма в их кирпичный почтовый ящик. Отъезжая оттуда, Джаред показывает мне кулак и ждет, когда я стукну по нему. Он радуется тому, что мы с ним проделали, но я не поддерживаю его. Смотрю, как дом Мерфи исчезает в боковом зеркале, и настроение у меня портится.

– Остановись, – прошу я.

– Почему?

– Серьезно, остановись. Думаю, меня сейчас вырвет.

III

Моя семейка собралась в гостиной – ну прямо-таки картина Нормана Роквелла. (Я не планировал приходить домой. Я же не просто так ушел отсюда, верно? А получается, что я просто не могу держаться в стороне.)

Лэрри потягивает виски. Синтия и Зо читают какие-то бумаги.

Я и не знала, что Коннор так интересовался деревьями, говорит Синтия.

Легок на помине. Не могу сказать, что меня удивляет, что трындят обо мне. Когда я был жив, они любили делать это за моей спиной.

Я совершенно уверена, что они имеют в виду травку, – хмыкает Зо.

Где? Я ничего такого не вижу, – удивляется Синтия.

Когда говорят о деревьях.

О, вздыхает Синтия. О.

Наклоняюсь через мамино плечо и вижу на листке бумаги свое имя. А еще имя Эвана Хансена.

Ты должен прочитать это, Лэрри.

Лэрри кивает, делает глоток Лафройга. (Привычка к виски пьянством не считается, видите ли. Это часть работы. Черт! Фирма старикана дарит ему бутылку на каждое Рождество. Я попробовал коллекцию отца. Это – не мое. Алкоголь всегда был моей наименее любимой отравой.)

Он кажется, я не знаю, каким-то другим, говорит Синтия.

Они читают электронные письма. От меня Эвану. И ответы Эвана мне. Что за хрень? «Мне понравился документальный фильм, о котором ты рассказывал. Я получил удовольствие». Ну кто так разговаривает? «Меня волнуют наши долгие совместные прогулки этим летом». Это похоже на целую гадкую историю. «Я серьезно обдумал то, что ты мне сказал. Семья – определенно самое важное».

Я был под кайфом столько раз, что не могу сосчитать. Сидел ночами укуренный и записывал отборный бред. Но такой фигни ни разу не выдавал.

«Дорогой Эван Хансен, ты человек, что надо».

Изумительно.

«Жизнь налаживается. Значительно».

Беру свои слова обратно. Это дерьмо гениально.

«Я готов измениться. И все благодаря тебе».

Какого хрена Эван делает это? Сначала он подбрасывает мне письмо. А теперь втягивает в это непонятное дело мою семью, скармливая им лживые писульки? Знаешь что, мама. Я кажусь тебе «другим», потому что это, блин, не я.

Мама снимает очки для чтения, в которых отказывается фотографироваться. Я никогда не знала, как много значили для него наши поездки в яблоневый сад.

Яблоневый сад. Не вспоминал об этом месте много лет. Когда я сейчас о нем думаю, должен сказать, ничего ужасного на ум не приходит. Никаких ссор или травмирующих обстоятельств. А это обычно случается, стоит мне углубиться в воспоминания. Самое плохое всплывает первым делом. Но в эти поездки никаких событий не происходило. В хорошем смысле. Мы вели себя, как нормальная семья. Мама брала с собой ланч. Мы с Зо катались по ухабистому холму. Отец откладывал работу в сторону. Уделял нам внимание. Почему мы не могли ездить туда чаще? Почему не привозили это чувство домой?

Он говорит здесь, что, когда сад закрыли, он почувствовал, будто его детство кончилось. Если как следует подумать, то это имеет смысл. Примерно в это время его поведение стало меняться.

Хм, нет. Если тебе нужен правильный ответ, мама, то нужно копать в другом месте. Такая уж у меня мама. Видите ли, папа убежден, что на каждый вопрос существует только один ответ. Но мама будет искать ответы всегда. Она испробует все и вся. Звучит благородно – и, наверное, так оно и есть, – но такой подход может превратиться в пытку. Особенно если в роли подопытной крысы – ты.

С меня довольно, говорит Зо. Она отшвыривает листки и встает с дивана. К счастью, хоть у кого-то в моей семейке есть работающий детектор полной бредятины.

Но ей не удается спастись. Лэрри останавливает ее одним из своих постоянных вопросов: Как дела в школе?

Замечательно, отвечает Зо. Внезапно все захотели дружить со мной. Я – сестра умершего мальчика.

Умершего мальчика. Меня.

Уверена, мистер Контрелл счастлив, что ты вернулась на его практические занятия, говорит мама.

Вы не обязаны делать это, говорит Зо.

Не обязаны делать что?

Только потому, что здесь нет Коннора, который пытается ворваться ко мне и во весь голос грозится убить меня без какой-либо на то причины, мы не превратились в долбаную семейку Брейди.

Не самое приятное, что можно услышать от своей маленькой сестренки. Но все же я считаю это в некотором роде комплиментом. По крайней мере, поддержкой. Ведь я часто говорил, что, может, не я отравляю семейный колодец, а наоборот – он меня.

Она в бешенстве убегает. Хотя, по правде говоря, не так уж она и сердита. На ее месте я бы, наверное, разбил или сломал что-нибудь. (Потом я бы раскаялся в этом. Но все же не стал бы извиняться. И не покончил бы с такими поступками раз и навсегда.)

С ней все будет хорошо, говорит мама. Мы все горюем по-своему.

Лэрри делает большой глоток виски.

Мама возвращается к письмам. Мне кажется, в нем появилось что-то новое. Он стал гораздо светлее. Не могу вспомнить, когда в последний раз слышал его смех.

Я смеюсь очень много. То есть много смеялся. Смеялся над тем, как все абсурдно хреново. Смеялся потому, что здесь мало что еще можно придумать. Можно смеяться, а можно рыдать. Я делал и то, и другое. Но знаете, каждый раз, когда мама видела меня настоящим, она не могла выносить этого. В ее глазах было столько страха. Была и любовь – я чувствовал ее. Но страх – вот что было основным. Ловишь этот ее взгляд, и у тебя не возникает желания открыться. Напротив, быстро замыкаешься в своей скорлупе.

Я иду спать, объявляет отец.

Приди посидеть со мной.

Я вымотан.

Знаешь, Лэрри, в какой-то момент ты должен начать…

Не сегодня, пожалуйста.

Думаю, это результат того, что я воздвиг вокруг себя такие высокие стены. Моей семье не было толком известно о моей жизни. Время от времени я упоминал друга (иду гулять с другом, подарок от друга). Но они вряд ли верили мне. Особенно потому, что я никогда не называл имен.

(Даже сейчас мне не хочется называть его по имени. Интересно: Он хотя бы заметил, что меня больше нет?)

Поднимаюсь в комнату Зо. Она бренчит на неподключенной гитаре. То, что она сказала обо мне, верно лишь отчасти. Я несколько раз наорал на нее. Колотил в ее дверь. Но никогда не грозился убить. Она действительно верит в это? Я ни разу не сделал ей больно. Как в тех словах: «Много и шума, и страстей, но смысла нет». Это был я. (А еще Шекспир. Да, я не сдал свое эссе по Макбету, но это не значит, что я не слушал учителя. Может даже, я слушал его слишком внимательно.)

Теперь Зо сидит на полу, прислонившись к кровати. Гитару она оставила в покое. Медиатор зажала в зубах и что-то корябает в блокноте.

Не могу вспомнить, когда в последний раз был в ее комнате. Наши спальни располагались по соседству, но в какой-то момент мы перестали здороваться. Я думал, в комнате у нее чисто, но здесь – настоящий хаос. Одежда разбросана. Расплывчатые фотографии натюрмортов, сделанные полароидом. Множество гитарных струн. Засохший тост на тарелке, рядом грязный нож.

(Леди Макбет – тоже знаменитая самоубийца. Я подчеркнул в книге одну сказанную ею фразу. Что-то про то, что, когда причиняешь зло другим, сам от этого страдаешь. И потому единственный выход – погибнуть самому.)

Какой-то новый звук. Зо говорит. На самом деле нет. Она тихо поет:

Я могла бы забраться в кровать,

Запереться, проплакать до завтра.

Откладывает гитару. И опять что-то пишет в блокноте. Поет:

Я могла бы от горя страдать.

Но скажи мне, зачем это надо?

Она мурлычет себе под нос, когда пишет. Мелодия становится явственнее. Она вынимает медиатор изо рта. Прижимает гитару к груди, как потрепанного медвежонка, которого постоянно таскала с собой в детстве.

В детстве мы с ней хорошо уживались. Пассажиры на заднем сиденье во время одних и тех же поездок. На каникулах спали в одной постели. (До того, как имя Лэрри появилось на бланках, мы всегда селились в гостиницах в одноместных номерах.) Кормили кошек под верандой. (Это было еще в нашем старом доме. Синтия не хотела, чтобы мы пускали их внутрь. Они заразные, говорила она.) Мы менялись конфетами на Хеллоуин. (Зо любила шоколадные, а я обожал кислые.) Ей хотелось делать все, что делал я. Играть в мои машинки и в Людей X. Быть солдатом моей армии.

Но в какой-то момент она перестала сражаться за меня. Куда подевалась ее привязанность? В тот день за ланчем, когда мы поспорили с Эваном, она пришла посмотреть, все ли в порядке с ним. А как же я? Кто позаботился обо мне?

Зачем мне тяжелое сердце?

Зачем мне осколки меня?

Зачем мне печалиться из-за тебя?

Я никогда не знал, что она поет здесь. А теперь не могу не слышать этого. Она ясно произносит каждый слог, словно требует, чтобы я слушал. В ее голосе столько боли. И еще больше боли в словах.

Зачем я должна делать вид,

Что душа все болит и болит?

И врать, что темно без тебя?

Не реквием песня моя.

Колыбельной эту песню тоже не назовешь.

Глава 11

Мистер Лэнски собирает наши работы и обещает, что результаты квиза, который мы только что написали, не скажутся на окончательной оценке. Вздыхаю с облегчением, поскольку не смог как следует сосредоточиться. Мистер Лэнски хочет понять, что каждый из нас уже знает об агрегатных состояниях материи. Меня же больше волнует, что я знаю и чего не знаю о своей собственной жизни.

Знаю: Мы с Джаредом доставили пакет с распечатками электронных писем Мерфи во вторник. Сегодня – четверг.

Не знаю: Получили ли Мерфи письма. Прочитали ли они их. Что они подумали о том, что прочитали. Помогли им письма или нет. Чего они хотят от меня теперь.

Я даже не помню, что мы там с Джаредом насочиняли в большой одухотворенной спешке. Я отдал Мерфи свою единственную распечатку. Хотел было попросить Джареда прислать мне файлы, если только он уже не избавился от них, но потом решил, что не желаю их видеть. Пытаюсь забыть об их существовании. Что сделано, то сделано.

Звенит звонок, сейчас будет перерыв на ланч. Тащусь в столовую вслед за одноклассниками. Куда спешить? До всего этого я был один, но из моего тюбика надежды еще можно было при желании что-то выдавить. Коннор Мерфи не был частью моей повседневной жизни. Он, как и я, существовал где-то на заднем плане. Наши пути не пересеклись, а если бы такое произошло, никто бы этого не заметил. Раньше за ланчем я мог сидеть на задах столовой, украдкой бросать взгляды на Зо и допускать высосанную из пальца возможность, что когда-нибудь мы будем вместе. Теперь я не поднимаю головы. Слишком боюсь перехватить еще один из ее ледяных взглядов.

Через открытые двойные двери вхожу в облако ароматов и звуков. Похоже, я пришел последним, и это хорошо – мне не надо много времени на то, чтобы поесть, если я вообще буду это делать. За моим обычным столиком много пустых мест. Сажусь на одно из них. И вдруг кто-то произносит:

– Привет, Эван.

Мальчик напротив меня кажется мне знакомым, но я не знаю, как его зовут.

– Я Сэм, – говорит он. – Мы вместе занимаемся английским.

– О. Правда. Привет.

Сэм опять начинает есть. Смотрю на его густые волосы. Откуда он взялся? Всегда был здесь? Все время обучения в старшей школе меня не существовало для окружающих. То, что кто-то заговорил со мной, наполняет меня странным, беспокойным чувством.

Раз уж я поднял глаза, то задерживаю так взгляд немного дольше и шарю им по сторонам. Как я того и боялся, на меня смотрят. На этот раз не Зо. А все в столовой, но не одновременно. И это не длинные взгляды, а совсем короткие. Там повернулась в мою сторону голова. Кто-то, посмотрев на меня, сразу же прячет глаза.

Опускаю голову и начинаю развертывать сэндвич. В этот момент даже вид бутербродной пасты наполняет меня страхом. Когда я летом работал в парке Эллисон, мой начальник, лесник Гас, и я брали ланчи в передвижной закусочной. Больше всего я любил корейские тако. У меня почти текут слюнки, когда я о них думаю. Вот это была жизнь. Начинаю мечтать об ужине. Сегодня у нас с мамой вечер тако.

Откусываю слишком большой кусок от похожего на пенопласт сэндвича и чувствую, что рядом со мной кто-то садится, потому что скамейку потряхивает.

– О боже ты мой, как ты? – спрашивает Алана Бек. – Как все?

Я всегда медленно реагирую, когда ко мне обращаются, но в случаях с Аланой дело продвигается еще медленнее. Она такая яркая, будто отражающееся от снега солнце.

Я не очень понимаю, почему она интересуется, как у меня дела, но мне приятно, что она делает это.

– Похоже, хорошо.

Она морщится, как от боли:

– Ты такой удивительный.

– Я?

– Джаред рассказал всем о тебе и Конноре, о том, как вы, ребята, были близки, словно лучшие друзья.

Теперь моя очередь корчиться от боли. Язва желудка может образоваться в один момент?

– Все обсуждают, как храбро ты вел себя на этой неделе, – говорит Алана сложив руки, словно утешающая прикованного к постели больного монахиня.

– Правда? – Мой голос ломается, и я почти ломаюсь вместе с ним.

Смотрю в зал. Так вот почему все глазеют на меня? Сэм кивает, словно дает ответ на этот вопрос.

– Я хочу сказать, что любой другой на твоем месте расклеился бы, – продолжает Алана. – Дана П. вчера так плакала за ланчем, что потянула мышцу на лице. Ей пришлось поехать в больницу.

– А разве Дана П. не новенькая? Она даже не знала Коннора.

– Потому и плакала. Ведь теперь у нее не будет возможности познакомиться с ним. Коннор сплотил школу. Это совершенно невероятно. Люди, с которыми я никогда прежде не общалась, хотят поговорить со мной, зная, как много значил для меня Коннор. Что очень вдохновляет. Я начала работать над блогом, посвященным ему, это будет своего рода мемориальная страничка.

Открываю рот, хочу что-то сказать и не могу. Сердце бьется втрое быстрее, чем обычно. Немного помогает большой глоток воды.

– Я не знал, что вы дружили с Коннором.

– В действительности мы не были друзьями. Скорее знакомыми. Но близкими знакомыми.

Мое сердце немного успокаивается и теперь превышает свою обычную скорость лишь раза в два.

– Он, наверное, никогда не упоминал обо мне, о нас, – добавляет она.

Не могу понять, задает она вопрос или просто сообщает о своих отношениях с Коннором. Как бы то ни было, держу рот на замке.

– Знаешь. Если честно? – говорит она. – Думаю, какая-то часть меня всегда знала, что вы дружили. Ты очень хорошо скрывал это, но я чувствовала. – Она пытается что-то выведать у меня: – Расскажи мне о вас.

– Что тебе рассказать?

– На той фотографии Коннора, которую все постят, один парень отрезан. Ведь это ты, правда?

Она пристально смотрит на меня. Я так пугаюсь, что едва могу дышать.

Она улыбается:

– Я знала это.

Сэм тоже улыбается.

Я ничего не говорю. Ничего не делаю. Не киваю, не подмигиваю, не дергаюсь.

– Держись, Эван, – говорит она перед уходом.

Я хочу оказаться где-то еще, где угодно. Беру свой ланч и направляюсь к двери.

На моем пути появляется Джаред с распахнутыми объятиями. Позволяю ему заключить меня в них.

– Ты куда? – спрашивает он, отрывая меня от себя.

– Прошу прощения. Я подумал…

– Я хочу показать тебе кое-что, засранец. – Он тыкает себя в грудь. Где-то на уровне его сердца приколот значок с улыбающимся лицом Коннора Мерфи на нем. Джаред сует руку в холщовый мешочек у себя за плечом, достает точно такой же значок и цепляет к моей рубашке.

– Я продаю их по пять баксов, но тебе уступлю за четыре.

– Ты делаешь на этом деньги? На… – не в силах продолжать я.

– И я не один такой, – говорит Джаред. – Видел браслеты с инициалами Коннора, которые Сабрина Пател начала продавать на перемене? Или майки, сделанные мамой Мэтта Холтцера?

– Нет, не видел. Не могу поверить, что люди способны на такое.

– Да это же спрос и предложение, мой друг. Сейчас самый пик. – Он похлопывает по своему объемистому мешочку. – Я должен избавиться от этих значков, пока рынок сувениров, посвященных Коннору Мерфи, не скукожился.

Он уходит. Я кричу:

– Я не буду это носить. – У меня не получается отстегнуть значок достаточно быстро. Бросаю его ему вслед. Делая это, вижу через плечо взгляд Зо Мерфи. Она с презрением смотрит, как я отрываю значок с Коннором от рубашки и швыряю его.

Джаред исчезает, и его место занимает Зо, встав прямо передо мной.

– Что не так? – спрашивает она. – Ты не хочешь, чтобы у тебя на груди было лицо моего брата?

А что если взять один из значков и воткнуть булавку себе в глаз? Это будет справедливым наказанием?

Зо окидывает взглядом столовую.

– Ему было бы противно это. – А затем снова поворачивается ко мне: – Ты так не считаешь?

Ее голос звучит искренне, словно она хочет знать, что я думаю. Но опять же, это может быть проверкой.

– Вероятно, – отвечаю я.

В ее взгляде столько значений. Я не могу понять, каких именно, но суммарный их вес колоссален, и все это наваливается прямо на меня.

Она хочет уйти, но что-то мешает ей. Опускаю глаза, чтобы увидеть, куда она смотрит. А смотрит она на гипс. На то, что на нем написано. Мне хочется узнать, какое у нее при этом выражение лица, но уже поздно: она довольно далеко от меня и слилась с толпой.

* * *

В компьютерном классе меня охватывает мрачное чувство. На прошлой неделе Коннор Мерфи украл мое письмо. Я даже не знал, что он был здесь. И теперь оглядываюсь, проверяя, один ли я. Вижу нескольких ребят. Коннора не вижу. Разумеется, не вижу. Его нет в живых. Невозможно видеть людей, которые умерли.

Может, он был бы жив сейчас, если бы я не распечатал то идиотское письмо. Нажав кнопку на клавиатуре, я будто запустил трагическую цепную реакцию. Если бы вай-фай не сработал и письмо не дошло бы до принтера, Коннор был бы жив. Если бы мама не назначила мне встречу с доктором Шерманом именно на тот день, Коннор был бы жив. Кроме того, если бы я не сломал руку, на ней не было бы гипса, на котором расписался Коннор, и, возможно, я смог бы развеять миф о нашей дружбе, прежде чем он затвердел бы опять же как гипс.

Учитывая, с какой высоты я падал, я мог сломать не только руку. Мне повезло. Все так говорили. Я не чувствовал себя очень уж везучим, когда лежал под деревом с нестерпимой болью в руке. Но все же удача оказалась на моей стороне. Я мог сломать спину. Мог раскроить череп. А могло быть и еще хуже.

Лесник Гас отвез меня в больницу. И все спрашивал, что мне понадобилось на дереве. Я не знал, как объяснить ему, что мне внезапно захотелось залезть на это чертово дерево, хотя я должен был работать. И с ходу сочинил историю, которая могла бы оказаться и получше, – мол, хотел найти убежавшую собаку. Она скрылась, прежде чем я успел схватить ее, а я погнался за ней. И подумал, что сверху мне будет лучше видно, куда она рванула.

– Ты должен был позвать меня по рации, – сказал лесник Гас. – Сколько раз я говорил тебе это? Если случается что-то необычное, твоя обязанность – сообщить мне. – Он очень рассердился.

Было несколько случаев за лето, когда неожиданное повышение голоса лесника Гаса заставало меня врасплох и мне приходилось напоминать себе, что, хотя я и считаю его другом, на самом-то деле он – мой начальник. Один раз это произошло, когда я попытался назвать его просто Гасом, опустив слово «лесник», и он немедленно поправил меня.

– Правила нужны для того, чтобы ты был в безопасности, – сказал лесник Гас с водительского сиденья одного из принадлежащих парку грузовиков. – Чтобы в безопасности были все, в том числе и парк. А у меня такое впечатление, что ты выбросил мои слова в окно.

Он был прав. Если честно, в тот момент я совершенно не думал о безопасности. Моя голова была занята другим.

– Послушай, я знаю, что тебе больно, – сказал лесник Гас. – Но если это тебя ничему не научит, твоя боль будет напрасна.

Я не возражал против того, чтобы лесник Гас наезжал на меня. На самом-то деле я был благодарен ему за это.

– Ты звонил своим? – спросил он.

Реакция лесника Гаса оказалась лучше, чем отношение к случившемуся моего отца. Когда я разговаривал с ним на следующий день, он начал рассказывать о своей старшей падчерице Хейли, сломавшей кисть в прошлом году. Папа поведал, как быстро она зажила и Хейли снова стала играть в спортивные игры. Если он пытался сделать так, чтобы я почувствовал себя лучше, то у него это не получилось. Я бы предпочел какие-нибудь другие слова. Он мог высмеять меня, потому что я такой неуклюжий, или высказать сочувствие простым «хреново», или же рассказать о переломе, который был у него в детстве. А про Хейли мне тогда слушать не хотелось.

– Я оставил маме сообщение, – сказал я леснику Гасу. – Думаю, она на занятиях. – По какой-то случайности в тот день, когда мы приехали в больницу, ее там не было. Помню, что почувствовал большое облегчение по этому поводу.

Я не видел лесника Гаса со времени окончания практики. Я проводил с ним по пять дней в неделю в течение двух месяцев, а теперь у нас нет общих дел. Не знаю. Мне кажется, это немного неправильно. Мы были одной командой, а теперь он, наверное, обучает нового стажера.

Включаю экран компьютера. Можно послать леснику Гасу письмо и спросить, как у него дела. Но, учитывая, что он очень редко выходит в интернет, увидит он его, вероятнее всего, только через несколько недель. Я пытался уговорить лесника Гаса завести профиль в соцсети, но ничего особо хорошего из этого не получилось. Он живет как бы вне общества и считает, что технологии это самое общество разрушают. Кроме того, если я стану расспрашивать, как у него дела, он поинтересуется моими.

* * *

Тем вечером я пытаюсь сделать часть домашних заданий до ужина и тут замечаю в почтовом ящике новое электронное письмо. Тема: Спасибо тебе. Открываю письмо и обнаруживаю, что его написала Синтия Мерфи. Ее имя на какое-то мгновение ослепляет меня. Почему я дал им свой настоящий адрес? Мне тоже нужно было создать фальшивый аккаунт.

Начинаю читать:

Дорогой Эван,

Мы получили конверт с письмами. И не можем выказать, насколько благодарны тебе за то, что ты доверился нам и прислал вашу частную переписку. Эти письма, конечно же, обрисовали нам тот образ Коннора, очень скрытый, который мы с трудом соотносим со своим сыном.

Ты упомянул о том, что на самом деле писем больше. Мы были бы благодарны тебе, если бы ты прислал нам что-то еще по твоему выбору, когда сможешь. Читать эти письма – все равно, что видеть Коннора живым, и какая-то часть меня хочет растянуть это ощущение навсегда.

Хочу попросить тебя об одном одолжении. Нет ли у тебя писем, в которых была бы информация о злоупотреблении Коннором наркотиками? В частности, упоминал ли он когда-нибудь имена людей, которые снабжали его запрещенными веществами? Не мог бы ты проверить это? Разумеется, муж думает, что я попусту трачу время, но я буду крепче спать по ночам, зная, что ты все внимательно просмотрел и можешь подтвердить, что ничего такого в письмах не было.

И наконец, когда мы снова увидим тебя? Ты свободен завтра вечером? Мы хотели бы, чтобы ты опять поужинал с нами.

С большой любовью,

Синтия

Писем, которые я им отдал, оказалось ей мало. Она хочет еще. Это никогда не кончится.

Имена? Почему она спрашивает меня об этом? Чтобы сообщить полиции? Вряд ли она собирается посылать этим людям подарочные корзины. Нет, она хочет расплаты. Так я интерпретирую этот текст, а в литературных вопросах, в отличие от многих других, я чувствую себя уверенно. А еще я не сомневаюсь вот в чем: появление Синтии Мерфи в полиции – это худшее, что может произойти.

На моей тумбочке рядом с нетронутой пачкой проспектов стипендий за эссе стоят две бутылочки. Одна с водой, другая с лекарством. Глотаю таблетку и запиваю ее. Закрываю глаза и жду, когда она подействует. Мои плечи расслабляются, дыхание замедляется, сейчас произойдет перезагрузка.

О'кей. Я обязан прекратить это. Просто скажу Синтии, что не знаю никаких имен. И это правда. (Я начал отмечать свои правдивые утверждения, будто они – хлебные крошки, которые помогут мне выбраться из сложившейся ситуации.) Но что если Синтия на этом не остановится? Ведь мы говорим о горюющей матери. Женщина потеряла сына. Для нее это не игра. И для меня тоже.

Хватит. Так не может продолжаться. Пора раскрыть правду. Всю правду. Это то, что я пытался сделать с самого начала, но изъяснялся недостаточно громко и ясно. Я все исправлю. Снова пойду к ним, посмотрю в глаза и признаюсь в содеянном.

– У тебя все хорошо?

В дверях моей комнаты появляется мама. Могу поклясться, у нее есть что-то вроде сверхспособности неожиданно и в самый неподходящий момент оказываться у двери моей спальни.

– Да. Все о'кей. Разумеется. – Когда же подействует лекарство?

– У тебя очень сосредоточенное лицо. – Мама щурит глаза, изображая меня. – Дай я догадаюсь. – Она делает шаг вперед. – Ты учишь математику? Этот предмет всегда был моим самым нелюбимым.

Захлопываю компьютер, прежде чем она успевает подойти к нему. Мама сразу же останавливается, и мы смотрим друг на друга.

– Я просто… писал Джареду, – говорю я, руки у меня дрожат. – Он задал мне вопрос.

Избегаю ее взгляда и замечаю, что она одета в форму медсестры.

– Создается впечатление, что вы стали больше проводить времени с Джаредом. – Похоже, она чувствует облегчение. – Я всегда говорила, что он может стать тебе хорошим другом.

– Да, Джаред действительно хороший.

– Я горжусь тобой. Ты начал открываться людям. – У нее на плече висит сумочка, а в руке – ключи от машины.

– Ага, – равнодушно отвечаю я.

– Ну, я тебя покидаю, но деньги оставлю на столе. – Она поворачивается, чтобы уйти. – Закажи, что хочешь. Ладно?

Слабое давящее чувство добавляется к тем, что уже бурлят в моей голове. Хотел бы я, чтобы мне было наплевать.

– Я думал, мы сегодня идем есть тако. И обсуждать эссе.

Ее глаза становятся огромными.

– Так это сегодня. О боже ты мой. О, солнышко. Я совершенно забыла. Черт. – Она стучит ключами по голове.

– Все о'кей, – говорю я, а что еще я могу сказать?

Она садится на кровать и смотрит на бумаги на тумбочке.

– Знаешь, что? Ты можешь начать просматривать вопросы без меня. А затем, если у тебя появятся какие-нибудь идеи, ты мне напишешь, а я отвечу и поделюсь с тобой своими идеями. Так будет лучше, верно? Ты сможешь спокойно все обдумать.

Киваю, готовый завершить разговор.

– Ага. Конечно.

– А тако мы пойдем есть когда-нибудь еще, Эван. Можно завтра. Как ты насчет этого?

– Завтра я не могу. Я… Я занят.

Мама не слышит меня, а смотрит на свой телефон, чтобы узнать, сколько времени.

– Черт. Я опоздала.

Выбираюсь из кровати.

– Иди. – Эти утки не станут чистыми сами собой.

– Нет, давай все обговорим.

– Все хорошо.

– Эван…

Направляюсь к двери.

– Пойду приготовлю себе ужин, – говорю я, оставляя ее, одинокую и опоздавшую, в моей комнате.

Глава 12

Вот двуспальная кровать, на которой спал Коннор Мерфи. Деревянный пол, который он порядком истоптал своими ботинками. Белые стены – он постарался завесить их всякой всячиной. Между постерами фильмов и музыкальных групп, доморощенных произведений искусства и шутливой наградной лентой с надписью СЕГОДНЯ Я НАДЕЛ ШТАНЫ висит фотография руки с вытянутым средним пальцем. Палец выкрашен в черный цвет, на нем маленькие белые буквы. Только почти прижав лицо к фотографии, можно разобрать, что там написано: «БУ-У-У!»

Да, я напуган. Но я был таким еще до того, как переступил порог комнаты Коннора. Синтия сказала мне подняться сюда на то время, пока она закончит приготовление обеда. Случилось так, что, пребывая в паническом состоянии, я приехал к ним на час раньше, чем должен был. Я предложил остаться с ней и помочь накрыть на стол, поскольку она управлялась в одиночку, но Синтия настояла на том, чтобы я провел какое-то время «наедине с Коннором».

На улице – градусов двадцать пять, но в доме Мерфи я дрожу от холода. У женщины внизу сердце готово разорваться во второй раз, и я – единственный на свете человек, который собирается помочь ей в этом. Она снова сказала мне, как много значит для нее переписка между Коннором и мной, она помогает ей считать Коннора живым. Сегодня я замечаю в Синтии какой-то новый свет, а все же вот он я, готов снова оторвать Коннора от нее и обнаружить, что я – ужасный, совершенно ужасный человек. Мне ненавистно это, но разве у меня есть выбор? Гораздо хуже продолжать скармливать ей ложь обо мне и ее сыне.

Как ни мучительно находиться в личном пространстве Коннора, я никогда не был так близок к тому, чтобы узнать, каким он был. Помимо очевидных различий между его спальней и моей – у меня узкая кровать, на полу ковровое покрытие, а стены выкрашены в светлозеленый цвет, – есть и поражающее сходство. Нигде – ни намека на что-либо, имеющее отношение к спорту. Я всегда шел не в ногу с ровесниками, поскольку не испытывал ни малейшего интереса к тому, чтобы самому играть во что-то или смотреть, как это делают другие.

Так же, как и у меня, у Коннора полно полок, уставленных книгами. Я вижу Автостопом по галактике, Над пропастью во ржи, Великого Гэтсби и Тайны Питтсбурга. О некоторых книгах я ничего не слышал, некоторые хорошо знаю. Вижу школьный экземпляр Макбета, которого мы читали в девятом классе. По крайней мере, полдюжины романов Курта Воннегута. На корешках некоторых книг стоят индексы Дьюи[1]. Все это кажется странным: Коннор Мерфи – в библиотеке.

Одна из книг у меня есть: В диких условиях Джона Кракауэра. Сначала я посмотрел фильм, а затем прочитал книгу. Она о парне, жившем в начале двадцатых годов, который пытается в одиночку существовать на Аляске. Когда дело касается природы, парень знает свое дело. Он мог бы стать превосходным лесником. Но, к несчастью, он совершает роковую ошибку и погибает в этих диких местах.

Знание того, что мы с Коннором читали одни и те же книги, вызывает странное чувство. Возможно, у меня было больше общего с ним, чем с кем-то из ребят из школы. Если бы мы сидели с ним за одним столом за ланчем, то могли бы говорить о книгах, которые оба читали, скажем, о Бойне номер пять. Кто знает, вдруг мы действительно подружились бы. Такие вот дела.

У одной из книг в твердом переплете нет суперобложки или названия. Снимаю ее с полки. Это альбом со множеством рисунков. Они странные и пугающие, но также сложные и искусные. На одном изображен человек в галошах и под зонтом. С неба падают крысы и пауки. Деревья уже покрыты ими. Это в своем роде забавно.

– Что ты делаешь в комнате моего брата?

Почти швыряю альбом Коннора на полку и поворачиваюсь к Зо.

– Я приехал слишком рано, и твоя мама сказала, чтобы я поднялся сюда.

– Твои родители не расстраиваются из-за того, что ты все время торчишь здесь?

Она не права. Я не торчу здесь постоянно, а приехал всего во второй раз. Но я не собираюсь перечить Зо Мерфи в ее собственном доме (да если дело на это пошло, то и нигде).

– Я живу с мамой, – отвечаю, – а она по вечерам работает. А еще учится.

Зо облокачивается о дверной проем.

– Учится чему?

– Чему-то юридическому.

– О, правда? Мой папа – юрист.

– О. – Скребу свое ухо. Оно у меня в порядке, но мне почему-то хочется почесать его.

– А где твой папа?

Теперь я откашливаюсь. Прочищаю горло и чешусь. Ничего странного.

– Папа живет в Колорадо. Он оставил нас, когда мне было семь лет. Вот так. Он тоже не возражает против того, что я здесь.

Ее брови взлетают вверх:

– Колорадо отсюда неблизко.

– Да. В тысяче восьмистах милях. Или около того. Я не подсчитывал. (Разумеется, я сделал это.)

Она заходит в комнату, я пячусь назад и случайно опрокидываю мусорное ведро. Это вполне могла быть ударная установка – такой поднимается звон.

Мы стоим, смущенные, на противоположных сторонах комнаты Коннора. Сесть можно только на кровать. И на стул у стола. Но меня словно приклеили к полу.

– Как бы то ни было, родители у тебя, похоже, действительно замечательные.

– Верно, – говорит удивленная Зо. – Они не выносят друг друга. Все время ссорятся. – Она подходит ближе и садится на кровать. Ее вельветовые брюки задираются так, что становятся видны голые лодыжки.

Я хочу отойти еще дальше от нее, но упираюсь в стену и умудряюсь чуть не смахнуть что-то вниз.

– Ну, у всех родители ссорятся, разве не так? Это нормально.

– Мой папа вообще не понимает, что происходит. Он даже не плакал на похоронах.

Я не знаю, что ответить на это. Такие вещи обычно не говорят тем, кого ненавидят. Но если она больше не ненавидит меня, то обязательно возненавидит позже.

– Твоя мама сказала, что на ужин будет лазанья без глютена, – сообщаю я. – Это звучит действительно…

– Несъедобно?

Пытаюсь не рассмеяться:

– Вовсе нет. Тебе повезло, что твоя мама готовит. Мы с моей в большинстве случаев заказываем вечером пиццу.

– Тебе повезло, что тебе разрешают есть пиццу, – говорит Зо.

– А тебе нет?

Она таращит глаза:

– Думаю, сейчас уже можно. В прошлом году мама была буддисткой, и продукты животного происхождения оказались под запретом.

– Она была буддисткой в прошлом году, а сейчас?

– В этом ее особенность. Она поочередно увлекается разными вещами. Какое-то время тому назад был пилатес, потом – буддизм. Теперь это мясо животных на свободном выгуле. Дилемма всеядного или как-то так. За ней трудно уследить.

Помимо маминого увлечения астрологией и стадионным роком у нее больше нет интересов или хобби. Я пытался уговорить ее гулять, но она ответила, что не любит букашек.

Зо почесывает веснушчатое плечо, а затем наклоняется назад, опираясь на руки. Она улыбается мне, и мое тело считывает это как приглашение. Смотрю вниз и пытаюсь вспомнить, о чем мы только что говорили.

– Мне кажется, это прикольно, что твоя мама интересуется столькими разными вещами.

Похоже, она сконфужена, потому что сконфужен я.

– Такое бывает, когда ты богата и не работаешь. Потихоньку сходишь с ума.

– Моя мама всегда говорит, что лучше быть богатыми, чем бедными.

– Значит, твоя мама никогда не была богатой.

– А вы, наверное, никогда не были бедными.

Это сказал я? Чувствую, что мое лицо начинает пылать.

– Прошу прощения, – говорю я. – Я не хотел – это было очень грубо.

Она смеется:

– Не думала, что ты можешь сказать что-то такое, что не было бы милым.

– Да. Я никогда не говорю неприятных вещей. У меня даже не бывает подобных мыслей. Я просто, я действительно прошу прощения.

– Я озадачена. Ты прямо-таки разрушаешь свой образ.

О черт.

– Прошу прощения.

Черт.

– Тебе совершенно необязательно повторять одно и то же.

А мне так ужасно хочется делать это.

Она берет с тумбочки Коннора собранный кубик Рубика.

– Ты хочешь сказать это еще раз, я права?

– Да, очень.

Зо улыбается мне настоящей, широкой улыбкой, какой редко удостаивает кого-либо, и эта улыбка словно согревает меня. Примерно так: я добился своего.

Она поворачивает одну панель кубика, а затем, передумав, возвращает ее на место. Словно не желая портить его совершенства. И кладет обратно на тумбочку, туда, откуда взяла.

– Я, наверное, должна извиниться за то, что мама написала тебе. Я просила ее не делать этого. – Зо поднимает глаза. – Вряд ли ты нашел то, о чем она говорила.

Мотаю головой.

– Так я и думала. Мама ничего не понимает, когда дело касается подобных вещей. Она не знала, когда мой брат был под кайфом. Он говорил так медленно, а она: «Он просто устал». – Зо замолкает и смотрит на кубик Рубика. – Почему он так написал?

Она почти шепчет. Я не понимаю, о чем она.

– «Потому что на свете есть Зо. И все мои надежды связаны с ней. Хотя я ее совсем не знаю, а она не знает меня». Почему он так написал? – повторяет она. – И что это значит?

Мне невыносимо видеть ее такой. Такой несчастной.

– Может быть, – начинаю я, – то есть я не уверен в этом на сто процентов, но если подумать, Коннор всегда чувствовал… если бы вы были ближе друг другу…

– Мы не были близки, – говорит Зо. – Вообще.

– Я знаю. Но он говорил, что хотел бы этого. Хотел бы, чтобы ты была ближе.

Она вздергивает подбородок. И оживляется.

– Значит, ребята, вы с Коннором разговаривали обо мне?

– О да, конечно же, то есть иногда. Эти разговоры начинал он и никогда я. Само собой. С какой стати я стал бы это делать? Но да, он всегда думал, что ты – классная.

Она чует какой-то подвох, какую-то фальшь.

– Он думал, что я классная? Мой брат?

– Да, конечно, может, он употреблял другие слова, но…

– Почему?

– Почему он думал, что ты классная?

– Да, – говорит она, подтягивая вверх колени и садясь по-турецки. Я сглатываю. Надеюсь, неслышно.

– Ну, о'кей. Дай мне вспомнить. О, о'кей. – До чего Зо классная – это предмет, который я знаю прекрасно. – Значит, когда ты исполняешь соло на гитаре, то закрываешь глаза – может, даже сама не замечаешь этого, – а на губах у тебя полуулыбка, словно ты услышала самую забавную вещь в мире, но это – секрет, и о нем никому нельзя рассказать. Но то, как ты улыбаешься… Будто все-таки делишься с нами этим секретом.

– Я все это проделываю?

– Абсолютно все. По крайней мере, так говорил мне Коннор.

– А я и не знала, что он не спал на моих концертах. Родители вечно заставляли его ходить на них.

Я смеюсь, типа, конечно же, он не спал! Ты только что сказала нечто очень смешное.

Она смотрит вниз и скребет шов на стеганом одеяле Коннора. Я опять наступил на те же грабли. Зашел слишком далеко. Я не должен был углубляться во все это, ведь я пришел сюда, чтобы наконец-то освободиться. Сделай это. Сейчас же.

– Знаешь, впервые он сказал обо мне что-то хорошее в записке, – произносит она. – Записке, адресованной тебе. А мне он ничего подобного не говорил.

– О. Ну. Он хотел это сделать. Просто… не мог.

Она долго обдумывает мои слова. А потом застенчиво спрашивает:

– А еще он обо мне что-нибудь говорил?

Ну как мне ответить на этот вопрос?

Но не успеваю я что-то придумать, как она вскакивает с кровати и отходит от меня.

– Не важно. Мне это безразлично.

– Нет. Ты не так поняла. Просто он очень много говорил о тебе.

Она поднимает глаза. Они смотрят сквозь меня. Что я делаю?

– Он считал тебя симпатичной – то есть, прошу прощения, я хотел сказать, он думал, это прикольно, что ты выкрасила волосы в синий цвет.

– Правда? – Зо смотрит куда-то в пространство – похоже, она унеслась мыслями в то время, когда училась в десятом классе, – тогда в ее волосах были синие пряди. – Странно все это, потому что он обычно насмехался надо мной.

– Ну, он любил дразнить тебя. Ты же знаешь.

– Да. – Она кивает сама себе.

– Он все в тебе замечал. Все время наблюдал за тобой. За каждым твоим шагом.

Я снова всецело завладеваю ее вниманием.

– Он замечал, как ты что-то пишешь на отворотах джинсов, когда тебе скучно.

Робкая улыбка. Я наконец-то преодолеваю преграду между нами и сажусь на кровать лицом к ней.

– И как ты грызешь колпачки своих ручек. И как морщится твой лоб, когда ты зла.

– Я не думала, что он обращал на меня хоть какое-то внимание.

– О, он делал это. Он не мог не обращать на тебя внимания.

Она кажется встревоженной.

– Как жаль, что я не имела об этом ни малейшего представления.

Я тяжело вздыхаю:

– Знаю. Просто он не мог сообразить, как сказать тебе все это… Он был твоим большим фанатом. Самым большим твоим фанатом. Он знал, как ты великолепна.

Ее глаза смотрят в мои.

– Ты так прекрасна, Зо.

Нос в веснушках.

– Я даже не могу выразить это.

Блестящие волосы.

– Я говорю правду.

Розовые губы. Улыбаются мне.

– Ты – все.

Я чувствую их. Они даже мягче, чем я представлял.

Ее рука на моей груди, отталкивает меня.

– Что ты делаешь?

– Я не… Я не хотел… Я так…

Не могу выговорить ни слова. Какого черта я вытворяю?

Она отшатывается от меня, лоб наморщен, смотрит, изучает.

– Прошу прощения. Я не имел в виду…

– Ужин готов, – кричит снизу Синтия.

Я вижу гнев, смущение, боль Зо, эти чувства обрушились на нее одновременно, и все из-за меня.

– Скажи им, я не буду ужинать.

Она исчезает в дверях прежде, чем я успеваю остановить ее. Прежде чем могу исправить свой новый косяк.

* * *

Что ты сделал?

Это плохо?

Ты пытался поцеловать Зо Мерфи.

На кровати ее брата.

После его смерти.

Это выглядит действительно из рук вон плохо в такой вот формулировке.

Грейпфруты.

Твои яйца размером с грейпфруты.

Как ты можешь ходить

с ними в штанах?

Я не собирался этого делать.

Просто так получилось.

Я просто поддался моменту. Казалось, она, мы… Казалось, что-то между нами происходит. Когда я наклонился к ней, у меня отключились мозги, и мое тело действовало само по себе, словно нас притянуло друг к другу.

Не знаю, как долго я сидел на кровати Коннора, пока Синтия не появилась наверху и во второй раз не сказала, что ужин готов. Могло пройти две секунды, могло – двадцать минут. Я хотел было выпрыгнуть в окно. Всего второй этаж. Я бы выжил. Я падал и с большей высоты. Исчезнуть в ночи и никогда не оглядываться.

Каким-то образом я принудил себя встать с кровати, спуститься вниз и сесть за стол. Зо не появилась, и я предположил, что она неважно себя чувствует.

За домашней едой, какую мне никогда не приходилось есть дома, Синтия спросила, нашел ли я еще что в письмах. Лэрри, похоже, пришел от этого в раздражение. Пока они пререкались, я напомнил себе, что нельзя упускать шанс признаться во всем. По крайней мере, я сделаю это не в присутствии Зо, что станет для меня небольшим, но значимым облегчением. Мне отчаянно хотелось поставить все точки над i. Мой живот казался мне горячим комком нервов. И так продолжалось целую неделю. Я не мог больше этого выносить. Но чтобы покончить со всем этим раз и навсегда, я должен был совершить храбрый поступок. И здесь мой план рухнул. Я не храбрый. Храбрости во мне совершенно нет.

Не быть храбрым – так же легко, как дышать. Вот как я все провернул: сначала отрицательно покачал головой, а затем сказал:

– Я ничего не нашел. – И все. Момент был упущен. Родители Коннора перевели разговор на другую тему, и я не возражал. Не помню, что это была за тема. Это вряд ли имеет значение. В конце концов мы вернулись к Коннору. Они задавали вопросы. Я отвечал то, что, как мне казалось, они хотели слышать. Что, по моему мнению, заставило бы их почувствовать себя счастливыми.

Мне бы хотелось, чтобы кто-то сделал то же самое для меня.

Глава 13

В автобусе по пути в школу я написал новое письмо для доктора Шермана:

Дорогой Эван Хансен,

Сегодня будет хороший день – обещают, что обойдется без дождя, и это хорошо: мне не придется класть в рюкзак зонт, и он окажется немного легче обычного.

С самыми добрыми пожеланиями,

Я

Письмо короткое и ничем не примечательное, но основывается на реальном факте. Если доктор Шерман спросит меня о нем на нашей сегодняшней сессии, я, по крайней мере, смогу указать на то, что написал чистую правду.

Мне надоело быть амбициозным. Джаред не прав – мои яйца не грейпфруты. Если размер яиц соответствует уверенности в своих силах, тогда они у меня наименьшие из возможных, хотя я и считаюсь мужчиной. Мои яйца – зернышки мака.

Прошло четыре дня с тех пор, как я попытался поцеловать Зо Мерфи. То есть поцеловал.

Все произошло очень быстро, и она не ответила на поцелуй, но все же это было. Лучше бы не было, но ничего уже не поделаешь.

Это мой третий поцелуй, хотя первые два едва ли можно счесть таковыми. А ведь я достаточно взрослый, чтобы водить машину, сдавать кровь и получить паспорт. Когда я думаю об этом, на меня нападает депрессия. В первый раз я поцеловал Родин, жившую в одноэтажном доме через дорогу. Это случилось в их бассейне. Наш поцелуй напоминал клевок, быстрый, как молния, скорее забавный, чем какой-либо еще, просто и ей, и мне хотелось изведать, что это такое. Второй поцелуй я получил от Эми Бродски, когда мне было десять лет. Она как-то наклонилась ко мне на перемене, и я мгновенно влюбился в нее, а потом увидел, как она проделала то же самое с двумя другими мальчиками на протяжении двух недель.

Поцеловав Зо, я стал другим. Не могу есть, спать, думать. Пытаюсь читать, но строчки в книгах дрожат и расплываются. Ставлю фильмы, но не могу врубиться в то, что происходит на экране. Когда мама приходит с работы, я якобы уже сплю, а на самом деле просто лежу в темноте. Не могу даже сидеть за компьютером. Меня страшит, что я найду новое письмо от Мерфи, в котором меня просят опять отужинать с ними, или прислать еще письма, или сделать и то, и другое. Они не контактировали со мной с того самого вечера. Может, они наконец получили то, что им было нужно. А может, я им надоел.

А ведь я именно этого и хотел, верно? Я все время твержу себе это. Но почему тогда я чувствую нечто, очень похожее на разочарование? План, если его можно так назвать, был таков: дать Мерфи утешение, какое я только способен им дать, а потом зажить своей обычной жизнью.

Автобус трясется на ухабах. Представляю на мгновение, что он падает с обрыва. К несчастью, в городе нет обрывов. Может, он вместо того рухнет с Ксейвер-бридж. Или же заедет под слишком низкий путепровод. И никаких забот.

Слабое утешение, что я испытываю от подобных фантазий о смерти, перекрывается чувством вины. Коннор Мерфи действительно мертв, а я сижу тут и притворяюсь, будто тоже хочу расстаться с жизнью. На самом деле я не хочу умирать. Я окончательно уверился в этом. Просто мечтаю о том, чтобы жизнь на какое-то время, на день или даже всего на несколько часов, стала гладкой. У меня никогда не получалось просто плыть по течению. Люди вроде Рокса могут расслабиться и позволить потоку нести их. Я же постоянно нахожусь на грани того, чтобы утонуть.

Автобус дергается и останавливается, мы всем скопом вываливаемся из него. К счастью, я не видел в школе Зо. Я пытался избегать ее, и, думаю, она делала то же самое. И все же я боюсь, что вот заверну за угол – и столкнусь с ней. И знаете, что на самом деле забавно? Это когда твои нервы столь напряжены, что пот с ладоней течет по ручке и добирается до бумаги, и она становится такой влажной, что если ты собираешься написать следующее слово, то случайно рвешь ее кончиком ручки. Лучше не придумаешь.

Я слишком погружен в свои мысли и не сразу замечаю какую-то суету впереди. Ученики расступаются, чтобы пропустить товарный состав в лице мисс Бортел. Она стремительно идет по коридору с картонной коробкой в полных руках. Вслед за ней семенит директор Ховард.

– Так будет только хуже, Бонни. Это школьное имущество.

– Нет, это мои вещи.

– Бонни, пожалуйста.

Мисс Бортел поворачивается к директору Ховарду:

– Джон, приготовься к тому, что я надеру тебе задницу в суде.

У нас у всех одновременно отваливаются челюсти при виде того, как мисс Бортел идет на парковку и садится в черную спортивную машину.

Директор Ховард с натянутой профессиональной улыбкой просит нас пройти в школу. Но мы не можем забыть того, что только что видели. А что именно мы видели?

* * *

Уже вчера я заметил, что за ланчем на меня пялится меньше народу, чем в тот день, когда впервые разлетелись новости обо мне и Конноре. Лишь иногда кто-то пробегает глазами по моему лицу. Может, эти взгляды нацелены и не на меня. Трудно сказать.

Осматриваю класс так скрытно, как только могу, и замечаю Сэма. Моего собрата по одиночеству. Он сидит на другом конце столовой. А ведь последние несколько дней сидел за моим столом. Мы даже немного болтали. То есть несколько раз сказали друг другу «Привет». Мы с ним – одного поля ягоды. Оба приносим ланчи из дома. Оба предпочитаем быть предоставленными самим себе. Оба не можем найти в столовой места получше. Оказывается, я был не прав насчет последнего. Даже у Сэма есть выбор.

Возвращаюсь к своему сэндвичу. И опять чувствую разочарование. Я привык к тому, что меня не замечают. Не хочу, чтобы кто-то таращился на меня, когда я ем. И, значит, я должен чувствовать облегчение, правда? Но получается, что для разнообразия мне было в некотором роде приятно, хотя и несколько некомфортно, когда на меня смотрели.

Гадаю, как проходил ланч у Коннора Мерфи. Где он сидел? С кем? Что ел? Я никогда не обращал на это внимания. Точно так же никто не обращает внимания на меня.

Достаю телефон, чтобы хоть чем-то заняться. Прокручиваю ленту. Большинство новостей – о сексуальных скандалах знаменитостей и о грядущих выборах. На уик-энде будут показывать фильм, который мне интересен, но это – третья часть трилогии, а первые две я не видел.

Вокруг меня звучат голоса, сотни голосов, и они, накладываясь друг на друга, словно образуют стену. И я не могу пройти сквозь нее. То, что я держу в руке, – единственный способ узнать, что происходит в моем собственном мире.

Согласно телефону, главные школьные новости вертятся вокруг одного лишь имени. Что неудивительно. Но это не то имя, которое я привык видеть.

* * *

Захлопываю шкафчик, а Алана Бек уже поджидает меня. Моя грудная клетка едва удерживает подпрыгнувшее сердце.

– Господи. Ты напугала меня, – говорю я.

– Мне нужно кое-что показать тебе.

Каждый раз, когда Алана открывает рот, мне кажется, будто меня ругают. Она одевается как декан маленького гуманитарного колледжа и, возможно, станет им. Алана не только получает удовольствие, следуя правилам, но она – единственная, кто знает, что это за правила.

Она резко разворачивается, и я получаю легкий удар рюкзаком. Иду за ней по коридору. Мы останавливаемся у мусорки, и Алана показывает внутрь ее. На груде мусора лежит один из значков с лицом Коннора Мерфи, которые продавал Джаред.

– Это третий из тех, что я нашла, – говорит Алана. – Первый валялся на земле на парковке, кто-то явно переехал его машиной. А еще один был в унитазе в туалете для девочек.

Это опасно для канализации.

– Почему ты показываешь мне его? – спрашиваю я.

– Я уже заметила, что люди стали меньше говорить о Конноре, а теперь еще и это. Теперь он всем безразличен. В центре внимания у нас мисс Бортел. Некоторые утверждают, что она спала с учеником, но я также слышала, будто у нее мог быть роман с директором Ховардом.

– Да ладно!

Она осуждающе качает головой:

– Все совершенно забыли о Конноре Мерфи. Ты не можешь этого допустить, Эван. Ты был его лучшим другом.

Не так уж безумно, что Алана говорит так. То есть это неправда, но если подумать, то могло быть и своего рода правдой. Существует изрядная вероятность того, что я был последним из тех, с кем разговаривал Коннор в день своей смерти. Мы с ним общались. Для ребят вроде нас с Коннором такой вид взаимодействия редок, и он определенно установил между нами некую связь. Я, наверное, единственный, кто понимает, как он себя на самом деле чувствовал в тот день. Кто еще, кроме меня (и, может быть, Аланы), думал о нем хоть секунду на прошлой неделе? Никто. Если серьезно, то как бы абсурдно это ни звучало, есть ли кто в целой школе, кто был бы ближе Коннору, чем я?

– Может, ты попросишь Зо сделать что-нибудь, – говорит Алана.

О'кей, разумеется, я не рассчитывал на Зо.

– Зо – идеальный человек для того, чтобы помочь снова заинтересовать людей, – говорит Алана. – Она же его сестра.

– Прошу прощения. Я не могу обратиться к ней – просто не считаю, что это лучший способ заставить всех вспомнить Коннора.

Алана бросает на меня уничтожающий взгляд, и я словно становлюсь в два раза ниже.

– Ну, я гарантирую, что если ты ничего не сделаешь, то все забудут о нем. Ты этого хочешь?

И она поспешно уходит прочь, не дожидаясь ответа. Смотрю на лицо Коннора в мусорной корзинке. Я этого не хочу, как и она, но что я должен сделать?

* * *

Доктор Шерман читает мое письмо, а я обкусываю ногти. Несколько прядей волос у него на макушке напоминают трещины в стене. Одна из причин, почему мама выбрала для меня доктора Шермана, помимо того, что сессии у него покрываются страховкой, заключается в том, что он – молод. Правда, мне он кажется стариком. Но мама говорит, что ему «всего» тридцать.

Доктор Шерман возвращает мне ноутбук. Я захлопываю его и жду, когда он что-нибудь скажет. Обычно ожидание занимает некоторое время. Доктор Шерман предпочитает, чтобы первым заговорил я. Я же не разделяю его предпочтений. У нас происходит своего рода психологический поединок, каждый ждет, что первым выскажется «противник». В обычных ситуациях я не выношу молчания, но тут мне интересно, как долго я могу продержаться, это щекочет мне нервы. Думаю, идеальная сессия включала бы в себя всего два слова – «здравствуйте» и «до свидания». Я не пытаюсь тратить время доктора Шермана зря – не имею ничего против него лично. Просто у меня порой возникает чувство, будто даже лучший в мире психотерапевт не способен привести меня в норму.

Спустя несколько минут доктор Шерман сдается.

– Каким был твой день до нынешнего момента?

Давайте-ка посмотрим. Неудивительным? Не слишком хорошим? Не не ужасным? В каком-то отношении он ничем не отличался от многих дней в моей жизни, но, с другой стороны, был совершенно иным. Случилось столько всего и так быстро. Мне бы хотелось как-то замедлить темп развития событий. Ведь это несправедливо – мир продолжает существовать независимо от того, что в нем происходит, и люди вроде Коннора оказываются за бортом. Буквально вчера его изображение носили рядом с сердцем, а на следующий день выбросили в мусорное ведро. Как такое может быть?

Я сам себя загнал в тупик, и ничего удивительного, что некоторые мои мысли начинают вылетать изо рта.

– Это неправильно.

Поднимаю глаза, шокированный собственным голосом. И чувствую облегчение, поскольку сказал всего два слова.

Мне хочется поделиться бо́льшим. Не всем, но я могу сказать многое. И уступаю искушению. Рассказываю доктору Шерману о Конноре Мерфи, о том, как он умер и как все говорили о нем. На минуту он привлек всеобщее внимание, а теперь никто его не помнит, потому что случилось что-то еще.

– И это тревожит тебя? – спрашивает доктор Шерман.

– Ну да, – отвечаю я, – тревожит. Думаю, это неправильно – вот так снимать кого-то со счетов. То они все думают о нем, а на следующий день – уже нет. Его словно… забыли.

Доктор Шерман ерзает в своем кресле. Я заметил, что он делает это, когда чувствует, что мы добрались до чего-то существенного. Смотрю на часы, не истекло ли наше время.

– Это напомнило мне, Эван, о твоем отце.

Теперь на стуле ерзаю я.

– Когда ты узнал, что его жена беременна и у него будет еще один сын, то, похоже, сильно разволновался. Решил, что рождение ребенка отразится на его чувствах к тебе.

Доктор Шерман сверяется со своими записями.

– Мы обсуждали это месяц тому назад. И с тех пор ты об этом не упоминал. Мне интересно, как ты справлялся с этим.

* * *

Лежу в кровати и смотрю фильм, который уже видел. Дно компьютера греет бедра, определенно вызывая у меня рак. Мои глаза устремлены на экран, но я едва вижу, что на нем происходит. Я слишком занят размышлениями над вопросом, который доктор Шерман затронул на нашей сессии. Это то, о чем я пытаюсь не думать, не разговаривать, а именно такие вещи любит мусолить доктор Шерман.

Прекрасно, Тереза беременна. У моего отца будет сын. Ну и что об этом говорить? Что доктор Шерман хочет от меня услышать? До его рождения еще немало месяцев, а родится он в Колорадо. Мы вряд ли с ним познакомимся. Когда я был маленьким, то умолял родителей родить мне брата или сестренку. Я мечтал об этом. А теперь? Спасибо, не надо.

Рядом со мной провисает матрас. Оказывается, на мою кровать села мама, положив под спину подушку. Я не слышал, как она пришла домой, а теперь вот она таращится на экран компьютера, словно там можно вычитать объяснение тайны жизни.

Мама не обрадовалась, когда узнала о ребенке. Пыталась притвориться, что ей все равно, но потом я услышал, как она говорит по телефону подруге: Я могла бы заиметь ребенка, если бы захотела, прямо сейчас! И чуть позже: Не слишком ли он стар для нового малыша?

– Что ты смотришь?

– Документальный фильм о Вивиан Майер, няне. При ее жизни никто не подозревал, что она была гениальным фотографом.

– А что это за человек?

– Это парень, который обнаружил все ее фотографии. Он снял про нее фильм. Собрал деньги на «Кикстартере».

– Впечатляющий мальчик.

– Не он. Она. Вивиан Майер – женщина.

– Я знаю это, боже ты мой. Воздай мне должное. Я говорю о парне, который собрал все воедино.

О, верно. Режиссер фильма. Его зовут Джон Мэлуф, и этот фильм еще и о нем. Мама права. Он действительно впечатляет. Если бы не он, никто не знал бы о Вивиан Майер.

Внимательнее присматриваюсь к молодому человеку на экране. Он – не звезда, не знаменитость. Далеко нет. Он весьма странный. У него очки и плохая кожа. И выглядит он совсем молодым. Он просто озаботился тем, чтобы предпринять что-нибудь. Поставил себе задачей, миссией сделать так, чтобы мир узнал о Вивиан Майер. Она была никем. Но Джон изменил положение вещей. Он не позволил, чтобы ее проигнорировали или забыли. Заставил людей обратить на нее внимание. Он спас ее.

Достаю руку из-под одеяла и опять читаю имя на гипсе.

Глава 14

Мама входит в кухню и удивленно замирает.

– Ты сегодня рано встал, – говорит она.

Нажимаю еще на одну клавишу на ноутбуке и захлопываю его. В гостиной оживает принтер. Я встаю из-за стола:

– Я должен кое-что закончить.

Мама кладет кофе в кофеварку.

– Это не эссе на стипендию, нет?

– Пока нет. Но у меня, типа, полно идей и материалов. – Я совершенно забыл об эссе.

– Я так рада, – говорит она, подставляя нашу единственную чистую чашку под струю кофе. – Ты уверен, что не хочешь как-нибудь заняться этим вместе со мной? Скажу боссу, что меня просто нет. И стану на целый день невидимкой для всех, кроме тебя. Обещаю.

Она уже раз пятьдесят извинилась за то, что сорвала наш поход за тако, и я ценю это, но сейчас эссе – последнее, о чем я думаю.

– Подожди. Куда ты?

Не могу ждать. Мне нужно забрать выходящие из принтера бумаги. В последний раз, когда я напечатал нечто личное, текст попал не в те руки.

– Все в порядке? – спрашивает она.

Оборачиваюсь в дверях:

– Да, это для школы.

– Нет, я спрашиваю вообще. Как прошла твоя сессия с доктором Шерманом? И прежде чем ты ответишь, я хочу сказать, что думала спросить тебя об этом еще вчера вечером, но не стала – ведь я знаю, что тебе нужно время все обдумать. Я достойна премии «мать года»? – Она смущенно смеется.

– У тебя нет конкурентов, – говорю я, отколупывая от стены отслоившуюся краску. Похоже, мы с доктором Шерманом сделали небольшой шаг вперед.

Можно подумать, я только что вручил ей выигрышный лотерейый билет. Она вскидывает вверх большие пальцы и изображает танец кулаками в воздухе:

– Вот это дело.

Еще один довольный клиент.

* * *

Перехватываю Алану, когда она направляется в класс для домашних заданий. По пути в школу я сложил листки с распечатанным текстом, и теперь каждый из них состоит из трех секций, напоминая буклет. Алана берет один листок и читает первую часть.

– «Проект Коннора»? – спрашивает она.

– Это первое, что пришло мне в голову, – говорю я. – Необязательно…

– Мне нравится. Что это?

– Ну, я представляю себе группу учеников, которая будет работать над сохранением памяти о Конноре и доказывать, что он… имел для нас значение. Что значим каждый человек.

Алана молчит. А я повторяю про себя произнесенное вслух. И мои слова кажутся мне несуразными. У меня в рюкзаке по меньшей мере еще дюжина таких буклетов. Гадаю, есть ли в школе бумагорезка, которой я мог бы воспользоваться.

– Это самая общая, грубая идея. Очевидно, все надо сделать по-другому.

– Я так польщена, – говорит Алана. – Я бы с удовольствием стала вице-президентом «Проекта Коннора».

– Вице-президентом?

– Да, ты прав, мы будем со-президентами.

Полагаю, это означает, что она ухватилась за мою идею.

– Значит, ты считаешь, мы действительно должны сделать это?

– Ты шутишь, Эван? Мы просто обязаны. И как ты сказал, имеет значение не только Коннор, но буквально каждый человек.

– Извини, что я так говорю, но нахрен эту мисс Бортел.

Ни один из моих планов на будущее прежде не удавался. Не очень понимаю, что делать дальше.

– Думаю, нам нужен хороший сайт. Я знаю одного человека, который мог бы помочь. Но это будет стоить денег.

* * *

– Технический консильери, – говорит Джаред, когда мы с Аланой подходим к нему во время ланча.

– Что это такое? – недоумевает Алана.

– Это из «Крестного отца», верно? – спрашиваю я.

– Точно, – говорит Джаред. – Я откажусь от моей ставки, если вы будете называть меня техническим консильери «Проекта Коннора».

– Прекрасно, – отвечаю я. – Ты можешь написать об этом на сайте.

– Нет, меня надо называть так и в обычных разговорах.

– Да ладно тебе, Джаред.

– А что если мы дадим тебе еще одну должность – казначея? – предлагает Алана. – Это будет прекрасно выглядеть в твоем заявлении о принятии в колледж.

Джаред изучает лицо Аланы. Та выдерживает его взгляд.

– Это понравится моим родителям, – отвечает Джаред.

– Уверена в этом, – говорит Алана.

– Прекрасно. Могу я теперь вернуться к своему ланчу?

– Подожди, – останавливает его Алана. – А не нужно ли нам сначала заручиться благословением Мерфи?

Я тоже об этом думал.

– Наверное, для этого еще рановато, ведь мы находимся в самой начальной стадии проекта.

– Нет смысла работать в полную силу, пока Мерфи не с нами, – возражает Алана. – Мы должны обратиться к ним немедленно. Например, сегодня вечером.

– Хочешь сказать, мы сделаем это все вместе? – спрашиваю я.

Джаред кивает:

– Да, давайте поедем к ним.

– Можно, – говорю я, офигевший и взволнованный.

– Выездное групповое мероприятие, – Алана, похоже, хочет пожать мне руку, но, увидев гипс, говорит лишь: – Мне нравится идея. Отлично для атмосферы в коллективе.

– Я поведу машину, – предлагает Джаред. – Напишите, когда вас нужно будет забрать.

– Еще одна вещь, – говорит Алана, прежде чем отпустить Джареда. – Что если нам организовать школьное собрание, на котором мы расскажем о наших планах?

Я знал, что Алана будет хорошим партнером, что она поймает мяч и побежит с ним.

– Да. Это звучит… потрясающе.

– Прекрасно. Я поговорю обо всем с директором Ховардом. До вечера, ребята. – Она уходит, и Джаред делает то же самое.

Вчера вечером у меня в голове появилась всего лишь неясная, слабенькая мысль. Теперь же она превратилась в нечто действительно возможное. Мне стремно наблюдать за тем, как быстро она воплощается в жизнь, и я оглядываюсь, чтобы найти место, куда можно сесть. Ноги у меня подкашиваются.

* * *

Хотя я настаивал на том, чтобы припарковаться на улице, Джаред въезжает на своем внедорожнике на середину С-образной подъездной дорожки к дому Мерфи. На пути к входной двери Алана открывает папку, в которой лежат две перехваченные резиновыми лентами пачки разноцветных буклетов. Заголовок «Проекта Коннора» теперь выглядит иначе, маленький и скромный шрифт стал большим и уверенным.

– У меня было окно в расписании послешкольных занятий, – объясняет Алана, поймав мой взгляд на буклеты.

– Может, сначала выслушаем, что они скажут? – предлагаю я.

– Мы должны явиться туда так, словно работа уже наша.

– Но это же, не типа, собеседование.

Алана опускает рукава своей рубашки, так что они доходят теперь до кистей:

– Вся жизнь – собеседование, Эван.

Где такому учат? Родители Аланы должны быть суперуспешными людьми. Готов поспорить, кто-то из них судья, а кто-то – хирург. С того самого момента, как она появилась на свет, ее учили давать жизни под зад.

– Дверь откроет горничная или как? – спрашивает Джаред, нажимая на звонок.

– У них нет горничной, – отвечаю я.

– Посмотрите только на эту колонну. Готов поспорить, что Мерфи – свингеры.

– Что? Нет. Они совершенно нормальные.

Джаред делает вид, будто смеется. Я замечаю, что к его рубашке приколот значок с лицом Коннора. Прежде чем я успеваю сказать ему, чтобы он снял его, входная дверь открывается.

Это мама Коннора.

– Эван, какой сюрприз!

– Здравствуйте, миссис… Синтия. У меня есть нечто действительно важное, чем я хочу поделиться с вами.

– О. – Она улыбается Алане и Джареду. Замечает значок на рубашке Джареда. Но я не могу понять, каким становится у нее выражение лица, потому что она приглашает нас в дом.

Синтия рассаживает нас за обеденным столом, уставленным миниатюрными бутылочками с водой, просит извинения и куда-то уходит. Алана тем временем прячет папку с новыми буклетами на колени под столом. Джаред же того и гляди стащит что-нибудь из бара в углу. Он также уверяет нас, что щель в потолке гостиной скрывает складной экран для кинопроектора. Я сижу на своем месте и вытираю о джинсы потные руки. Нервничаю, но полон надежды.

Синтия возвращается на кухню с Лэрри. Я не был уверен, что он уже придет с работы, когда мы приедем, но судя по тому, как он одет – в рубашку поло и кепку, – он мог пропустить рабочий день и отправиться играть в гольф.

Зо приходит сразу за отцом и садится рядом со мной. Она ничего не говорит, только смотрит, и, как всегда, я не могу разгадать, что означает ее взгляд.

Раз уж все уселись, делаю глоток воды и начинаю презентацию, которую мы едва наметили по пути сюда.

– В последнее время я очень много думал. И спрашивал себя, что если существует способ сделать так, чтобы Коннора никогда не забыли? Чтобы его помнили всегда? И чтобы память о нем могла помочь людям.

Оглядываю присутствующих. Я всецело завладел их вниманием.

– Коннор ушел, – деликатно говорю я. – Но память о нем – нет. И она необязательно должна исчезнуть.

Вспоминаю, что можно дышать. Нужно сказать о стольких вещах.

– О'кей, – говорю я. – Представьте первым делом прекрасный и информативный сайт, разработанный Джаредом, нашим техническим консильери.

Джаред кивает:

– Да. Я могу сделать это довольно быстро.

– Этот сайт будет содержать ссылки на образовательные сайты и призывы к действию, – подхватывает Алана, не в силах сдержать себя.

– Правильно. Да. И это только начало. – Просматриваю исписанный нами лист бумаги. – Мы займемся продвижением в соцсетях… Организацией общественных мероприятий…

Алана берет слово:

– Будем искать стратегических спонсоров… Организуем фандрайзинг… Дадим ссылки на ресурсы по предотвращению самоубийств… На материалы по психическому здоровью…

– Мы можем попытаться помочь таким людям, как Коннор, – говорю я.

– Именно, – вторит Алана. – И все это – часть новой инициативы, которую мы хотим предложить вашему вниманию. Мы называем ее…

– «Проект Коннора», – заканчиваю я.

Я, конечно, ценю энтузиазм Аланы, но все же это была моя идея. Хотя и не следовало произносить название проекта так громко.

– «Проект Коннора». – Синтия поворачивается к мужу.

– Да, – подтверждаю я. И смотрю на Алану, давая ей знать, что время пришло.

Она открывает папку и вручает каждому по буклету. Беру свой экземпляр и удивляюсь тому, какая качественная у него бумага.

– Мы хотим начать работать над проектом правильно, – говорит Алана. – Я уже говорила с директором Ховардом о том, чтобы созвать собрание в память Коннора в эту пятницу. Ученики, учителя, каждый, кто захочет, сможет прийти и выступить.

– Рассказать о том, как все это сказалось на них, – добавляю я.

– Да. Каковы их чувства.

– По поводу Коннора.

– Что он значил для них.

– Что он значил для всех нас.

Здесь вполне можно остановиться, и мы понимаем это. Поворачиваюсь к Алане и Джареду с чувством гордости и удовлетворения. В комнате стоит пугающая тишина – до тех пор, пока льдогенератор не издает громкий звук. Родители Коннора вновь обретают дар речи, только сделав несколько глотков воды и внимательно рассмотрев буклеты.

– Я и не знал, что Коннор столько значил для людей, – начинает Лэрри.

– О боже ты мой, – говорит Алана. – Он был одним из моих ближайших знакомых. Мы вместе работали в лаборатории над химическими проектами и вместе представляли Гека Финна на английском. Он был так забавен. Называл его не Гек Финн, а переделал Гека в гея. Никто больше до такого не додумался.

Зо не отрывает глаз от буклета с тех пор, как ей дали его. Если она не подключится к нашему плану, то не уверен, что буду работать над ним.

– Я подумал, – говорю я, – что джаз-бэнд может что-нибудь сыграть на собрании.

Зо поднимает глаза:

– О да. Может быть. Я спрошу об этом у мистера Контрелла.

Джаред хлопает меня по спине:

– Прекрасная идея, Эван.

– Спасибо, Джаред, – говорю я, стиснув зубы.

– Солнышко? – Лэрри трогает Синтию за плечо. – Что ты об этом думаешь?

Обычно Синтия говорит больше, чем Зо и Лэрри, но сейчас она ужасно молчалива. Смотрит прямо на меня, но не в глаза. Словно не может преодолеть взглядом пространство между нами.

А затем внезапно пробуждается от сна наяву.

– О, Эван. Это просто… это чудесно. Спасибо тебе.

Она хватает меня за руку через стол и сжимает ее. Это так хорошо, что я почти забываю смутиться.

* * *

И опять я в комнате Коннора, только на этот раз с его матерью. Алана и Джаред уже ушли. Мы собирались поехать домой вместе, но тут Синтия отозвала меня в сторону и спросила, не могу ли я остаться еще на какое-то время. Я ничего не имел против того, чтобы вернуться домой на автобусе.

Она открывает шкаф Коннора. Через стену я слышу поющий под гитару голос. Судя по тому, как пение то возобновляется, то прерывается, я понимаю, что он звучит не в записи.

Синтия поворачивается ко мне. В руке у нее галстук. Посмотрев на него какое-то время, она протягивает его мне.

– Это для собрания.

– О.

– Когда Коннор пошел в седьмой класс, мои подруги сказали: «Наступает время бар-мицв. Каждую субботу он должен будет ходить на новую вечеринку». Мы с ним купили костюм, несколько рубашек… галстук. – Она замолкает. – Но он не получил приглашения ни на одну из таких вечеринок.

Мы смотрим на галстук у нее в руках. Галстук Коннора. Его единственный галстук. Он ни разу не надел его. У него не было для этого повода.

– Я подумала, он может быть на тебе во время твоей речи.

Меня охватывает паника:

– Моей что?

– Ну, Алана сказала же, что каждый, кто захочет выступить на собрании, будет иметь шанс сделать это. Думаю, всем понятно, что первое слово надо предоставить тебе.

– Я не…

Паника имеет солоноватый привкус. Такое чувство, будто я стою в небольшом стеклянном ящике, и он постепенно наполняется водой. Догадываюсь, что это морская вода, потому что она соленая. Вода уже у моего рта, через мгновение она накроет меня с головой, и я утону. Выбраться из ящика нет никакой возможности. Остается только ждать, когда вода поглотит меня. Вытягиваю шею, чтобы в последний раз набрать в легкие воздух. А затем, когда я почти уже тону, вода останавливается. Она всегда отступает. Я еще ни разу не утонул, но это не имеет значения. Чувство того, что ты чуть было не утонул, хуже, чем утонуть на самом деле. Утонуть – это тишина и спокойствие. Почти утонуть – это боль.

– Дело в том, что я не очень хорошо, хм, справляюсь с выступлениями перед большим числом людей. Не надо от меня этого хотеть. Правда.

– Разумеется, я этого хочу, – говорит Синтия. – Уверена, вся школа захочет, чтобы ты выступил. Я ручаюсь за Лэрри, и за себя, и за Зо…

Синтия вкладывает галстук мне в руки.

– Подумай над этим.

Она оставляет меня одного в комнате Коннора. Стою там, словно парализованный, и жду, когда уйдет вся вода.

Смотрю на галстук Коннора. Он из толстой и грубой материи. Темно-синий с диагональными полосками. Они похожи на волны мрачного, жестокого океана. Вода явилась и за Коннором. Он, должно быть, пытался дышать до тех пор, пока у него не осталось сил сопротивляться. Если я способен понять хоть что-нибудь, то определенно понимаю это.

Какой-то звук за дверью. Там стоит Зо со скрещенными на груди руками.

– Прошу прощения, – говорю я ей. – Я уже ухожу. Мы немного поговорили с твоей мамой.

Она входит в комнату и медленно обходит вокруг меня, а потом наконец садится на кровать. Когда мы в прошлый раз были в комнате Коннора одни, я определенно лишился разума. Надо будет лучше держать себя в руках на этот раз.

Зо мало что сказала после презентации. Когда мы закончили, она сразу же поднялась к себе наверх. Жду, когда она заговорит, но она не делает этого, и тогда я осторожно спрашиваю:

– Это ты сейчас играла на гитаре?

Она кивает.

– Я не знал, что ты еще и поешь.

– А я и не пою. То есть у меня это неважно получается. Я только начала заниматься этим. В прошлое воскресенье играла на «открытом микрофоне» в кафе «Кэпитол». Всего несколько песен.

– Вау. Ни фига себе. Ты поешь каверы или?..

– Мои собственные песни, – говорит она слегка неуверенно, но преодолевая эту неуверенность. – Странно. Они словно уже были во мне. А теперь вот оказались готовы выйти наружу.

Я понимаю. И завидую. Хотелось бы мне отпустить все то, что перемешалось внутри меня.

Сажусь на кровать, так далеко от нее, как только могу, лишь бы не упасть.

– Просто отпад!

Она поворачивается ко мне.

– Ты не должен был целовать меня в тот вечер. Это рассердило меня.

Черт. Я сам во всем виноват.

– Знаю. И прошу прощения.

– Но, – продолжает она, – я не должна была так истерить. Моя реакция оказалась неоправданно бурной.

– Нет, неправда. Ты могла разозлиться гораздо сильнее. Я даже не знаю, почему поступил так.

Она сидит и смотрит вниз. Ее ноги согнуты, словно она пытается проткнуть ими пол.

– Думаю, горе заставляет иногда делать странные вещи. На которые люди не решаются в нормальном состоянии.

Я даю ей единственный ответ, который у меня есть:

– Наверное, ты права.

Она встает и начинает ходить по комнате.

Я слежу за ее движениями до тех пор, пока она не останавливается и не смотрит на меня сверху.

– Почему он толкнул тебя тогда?

– Что? О, я думаю… – Морская вода возвращается. А я только начал обсыхать. – Разве я тебе уже не говорил?

Она качает головой:

– Я тебе не верю.

Мое сердце будто трескается пополам. Отвожу взгляд в сторону и смотрю на стену, словно передо мной шпаргалка, но то, что я там вижу, смущает меня еще больше. Закрываю глаза и смотрю внутрь себя.

– Иногда я… Я боюсь разговаривать с людьми, что-то вроде этого. – И эта правда успокаивает меня. Медленно открываю глаза. – Коннор всегда пытался сделать так, чтобы я стал более открытым. Иногда моя замкнутость раздражала его. Если он считал, что я недостаточно стараюсь преодолеть ее. Что-то вроде этого.

Она принимает мой ответ.

– Ну, моя мама влюблена в тебя. И в «Проект Коннора» – она просто одержима им.

Чувствую, что мое сердце снова в порядке.

– Она действительно потрясающая.

Зо смотрит в открытую дверь и видит то, чего не могу видеть я.

– Ей нравится, когда ты здесь. Ты заставляешь ее верить в то, что Коннор в каком-то смысле по-прежнему с нами, так я считаю. Словно ты приводишь его с собой. Не того, что она помнит. Другого. Лучше, чем он был на самом деле.

– Думаю, так обычно бывает, когда люди покидают нас. Когда они уходят, не стоит помнить о плохих вещах, связанных с ними. Они навсегда остаются в нашей памяти, какими мы хотим, чтобы они были. Идеальными.

Не уверен, что сказал что-то осмысленное. Смотрю на Зо и жду ее реакции. Она какое-то время стоит неподвижно и молчит. Наконец кивает, поворачивается и уходит.

IV

К телефонному столбу пришпилен флайер: ЦЕРЕМОНИЯ ОТКРЫТИЯ «ПРОЕКТА КОННОРА».

Так что – вот он я. Разве я могу пропустить такое? Событие в мою честь. Ученики. Учителя. Местная газета. Явится даже мое семейство.

Будут речи. Показ слайдов. Выступление Зо и ребятишек-джазистов. Это действительно нечто. Хочу сказать, я почти польщен. И все же можете назвать это привычкой, но меня не оставляет чувство, будто они всего лишь издеваются надо мной.

А как иначе? Они начнут верещать о том, сколько я для них значил. Какие у них были со мной отношения. Как они чувствуют то, что чувствовал я. Отчуждение, ничтожность, одиночество. Но откуда, черт побери, им знать, что я чувствовал? Мне пришлось умереть, чтобы они заметили, что когда-то я был жив.

Я готов уйти. Но на сцену приглашают нового оратора. Его называют «лучшим другом Коннора».

Я весь дрожу. Это действительно может быть он? Может, он наконец обратил внимание на мое отсутствие? Подхожу ближе к сцене, ищу его глазами. Но как только выступающий оказывается на ней, вижу, что ошибся. Это ясно уже по его походке – напряженной и неуверенной – ничего похожего на походку того, о ком я подумал. (Глупо было даже мечтать об этом.)

Вместо него я вижу другого своего «лучшего»: Эвана Хансена. Он-то здесь с какой стати? И какого хрена на нем… мой галстук?

Я совершенно уверен, что он – мой. Я выбрал его себе сам несколько лет тому назад. Мама повела меня покупать костюм. Она сказала, что неплохо иметь такую вещь для особых случаев. Моя мама – она неисправимая мечтательница. И чтобы не разочаровывать ее, я пошел с ней. Позволил ей понадеяться на то, что мои «особые случаи» не за горами.

Любопытство тащит меня еще ближе к сцене. Отсюда все кажется совершенно иным. Немного интимным. Мне видны капли пота у него на лбу. Руки, теребящие какие-то карточки. Он не смотрит на толпу. Прошла минута, а он даже не сказал «Здравствуйте!».

Наконец он начинает шевелить губами. Голос у него совсем слабый, хотя он говорит в микрофон. Нужно наклониться, чтобы расслышать его. А ведь я стою всего в нескольких футах от сцены. Трудно представить себе нечто более хрупкое. Честно говоря, меня не шокировало бы, вспыхни он от света ламп.

Дрожащий, неуверенный, он зачитывает первые две карточки: Доброе утро, ученики и преподаватели. Я просто хочу сказать вам сегодня несколько слов о… моем лучшем друге… Конноре Мерфи.

Я хочу рассказать вам о том дне, когда мы пошли в яблоневый сад «Улыбка осени». Коннор и я, мы стояли под дубом, и Коннор сказал, каким, интересно, мир выглядит с такой высоты. И мы решили узнать это. И стали взбираться на дуб, медленно, с одной ветки на другую. Когда я наконец посмотрел вниз, то оказалось, что до земли уже футов тридцать. Коннор взглянул на меня и улыбнулся, как обычно. А затем… ну… затем я…

Он вытирает руку об рубашку.

Я упал.

Он продолжает вытирать пот с руки.

Я лежал на земле, и тогда…

Он берет следующую карточку.

Доброе утро, ученики и преподаватели, я хотел бы…

Вся пачка падает на пол. Карточки валяются повсюду. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть на публику. Все потеряли терпение. Шепот превращается в ропот. Телефоны запечатлевают происходящую на сцене драму, сохраняют ее для потомков. Бедный парень, с трудом понимая, что происходит, встает на колени и собирает непроизнесенные им слова. Я вижу, что на глазах у него выступают слезы. Мне знаком этот взгляд. Твои внутренности готовы вылезти наружу, и ничего с этим не поделаешь. Чувствуешь себя обнаженным, все пялятся на тебя. Все видят, как ты беззащитен, и пользуются этим. Пощады не будет.

Глава 15

Полная тишина. Не знаю, когда она наступила; а может, тут все время было тихо. Прищуриваюсь и сквозь яркий свет пытаюсь разглядеть, не один ли я. Но нет. Они все по-прежнему здесь. Сотни их. Смотрят. Ждут. Чтобы я сделал что-нибудь. Что-нибудь сказал. Перестал тонуть.

Я на полу, на коленях, колени вибрируют. Не могу не трястись. Мои карточки разбросаны. В беспорядке. Все в беспорядке. Глотаю слезы.

И тут замечаю у себя на груди галстук.

Провожу по нему пальцами. Чувствую, какой он тяжелый. Проникаюсь его силой.

Я должен закончить.

Ноги дрожат, тело содрогается, поднимаюсь и встаю. Это забирает все мои вновь обретенные силы и адреналин – встать на ноги. Подняться.

Карточки остаются на сцене. Они мне не нужны. Я рассказывал эту историю столько раз, что могу продекламировать ее во сне. Просто я должен открыть рот и заговорить.

Медленно поднимаю подбородок и наклоняюсь к микрофону.

– Я упал, – говорю я, и мой голос разносится по залу.

Выталкиваю из себя слова. Слово за словом.

– Я лежал… на земле…

Закрываю глаза. В любую секунду.

– Но видите ли, дело в том, что когда я поднял глаза, то увидел, что рядом Коннор.

Он всегда со мной. Каким-то образом. День за днем приходит ко мне, приходят мысли о нем. Ночные видения. Его имя на моей руке. Не имеет значения, что я делаю, куда иду, оно постоянно напоминает мне. О чем? О том, кто я есть. О том, кем могу быть. Кем должен быть.

Открываю глаза.

Это его подарок мне… Он дал мне знать, что я – не один. Что я что-то да значу.

И я действительно значу. Разве нет? И не только я.

– Что значимы все. Это подарок, который он оставил всем нам. И мне жаль…

Это худшая часть происходящего. Как несправедливо.

– И мне жаль, что мы не смогли дать ему того же.

Слова берут меня за душу. Впиваются в мозг. Отрезвляют.

Затем ужас возвращается. Понимание. Где я. Что я делаю. Что говорю. Что именно говорю.

Слышу эхо своего голоса в зале, стараюсь говорить своими словами, пытаюсь собраться. Но мой голос где-то далеко. Вокруг только тишина.

Я действительно все это сказал? Или мне просто почудилось?

Поднимаю глаза, меня ослепляет свет. Что я сделал?

Уйти. Сейчас же.

В полной панике поворачиваюсь и иду и не оглядываюсь.

V

Он отходит от микрофона и торопится прочь со сцены.

Все молчат. Что это было?

И опять моя автоматическая реакция: это, должно быть, шутка. Надо мной издеваются. Но мое нутро считает иначе. То есть его история – выдуманная. Такого никогда с нами не случалось. Но дух, которым были пронизаны его слова, то, как он говорил, – в некотором странном смысле подлинны. Словно он действительно имел это в виду.

Последние несколько лет я не часто слышал одобрения в свой адрес. Даже получив случайный комплимент (Коннор, ты такой артистичный, забавный, страстный), я никогда не верил, что это всерьез. На фоне негатива хорошие слова терялись. Это зависело также от того, кто отпускал мне комплименты. Они мало значили, если я получал их от матери (она перебарщивала с этим), больше, если от отца (он недооценивал меня), и больше всего от…

В этом – вся хрень с этой речью. Она бы действительно значила что-то, если бы ее произнес мой подлинный друг. Это он должен был стоять на сцене и произносить такие слова. Потому что ему я действительно открывался. Ради него я рискнул всем.

Вокруг меня нарастает шум.

(И, как обычно, в итоге только навредил себе.)

Сначала слабый.

(Да какая разница?)

Шум становится сильнее.

(Значил ли я хоть что-то?)

До меня медленно доходит то, что я слышу. Похоже, это ответ.

Аплодисменты.

Глава 16

Даже с подушкой на лице и прижатой к ушам я все же слышу, как у меня на тумбочке вибрирует телефон. Он танцует так уже третий раз за утро. Я бы спрятал его в ящик с носками, если бы мог предположить, что кто-нибудь попытается связаться со мной сегодня. Ведь обычно никто этого не делает. А вряд ли в моей жизни было утро, когда мне так же сильно, как сегодня, хотелось бы полностью скрыться от мира.

Вселенная оказала мне небольшую милость, потому что вчерашнее собрание пришлось на пятницу, а это означает, что я не должен сегодня показываться в школе. Ужасные моменты собрания вспыхивают в моей памяти. Карточки, разлетевшиеся повсюду. То, как я упал на колени. Оглушающая тишина. Чего я не могу вспомнить, так это того, что я там наговорил.

Я даже не стал ждать, когда закончится собрание. Мысль о том, чтобы предстать перед людьми, особенно перед Мерфи, заставила меня спастись бегством. В слепой панике я ушел из школы и пропустил несколько последних уроков. Я не мог вынести мысли о том, что придется ехать домой на автобусе в окружении одноклассников, обсуждающих балаган, который предстал перед ними на сцене. Я знаю, это была не комедия, но некоторые части моего выступления оказались смешными. Имя Эван Хансен теперь будут использовать как синоним катастрофы, провала, непоправимой ошибки. Нет, спасибо.

Придя домой, я сразу же заполз под одеяло. Кроссовки оставил рядом с кроватью, на всякий случай развязав шнурки, – вдруг мне придется убегать посреди ночи. Вот уже несколько недель я ожидал, что случится самое плохое в моей жизни, полагая, что оно окажется чем-то неожиданным и не поддающимся контролю, и наконец это плохое настигло меня. Я вышел на сцену в галстуке Коннора и вступил в худшее, что могло произойти.

Мой телефон все еще вибрирует. Убираю подушку с лица. Это звонит Алана. Если бы я не был занят тем, что ненавидел себя, то ненавидел бы ее. Это была ее идея устроить собрание. Для начала она не должна была поддерживать «Проект Коннора». Ей следовало одернуть меня. Прости, Эван, но тебе необходимо немедленно оставить эту мысль. Такой человек, как ты, не имеет для осуществления ее достаточно сил и умений.

– Где ты был? – спрашивает Алана, когда я наконец беру телефон. – Ты не ответил ни на одно из моих писем и сообщений.

Я молчу.

– Алло? – говорит она.

Забрасываю в рот таблетку и запиваю ее водой, которую налил в стакан два дня тому назад.

Моя речь продолжалась двенадцать часов. Так я это ощущал, стоя на сцене под слепящим светом. Я не мог различать их лица, но знал, что они там. Никогда я не тонул всерьез так долго. Я измучен. Я никогда больше не встану с постели.

– Ты видел это? – спрашивает Алана.

Ну вот, началось. И зачем только я взял телефон?

– Видел что?

– Что произошло с твоей речью?

Теперь уже слишком поздно. Теперь я должен все узнать.

– А что с ней?

– Кто-то выложил ее в интернет.

– Мою речь? – Я окончательно просыпаюсь. Каждая клеточка моего тела активно бодрствует. Моя жизнь окончена.

– Эван, это полное безумие. Ею все делятся, и она теперь везде. Коннор везде.

– Что ты имеешь в виду под словом везде?

– Этим утром у страницы «Проекта Коннора» появилось пятьдесят шесть подписчиков.

Это действительно неплохо. Последний раз, когда я смотрел в компьютер, нас не было и двадцати.

– Сколько…

– А теперь их больше четырех тысяч.

– Ты сказала четырех…

– Тысяч, – повторяет Алана.

Во всей школе нет такого числа людей.

Сажусь и открываю компьютер. Алана продолжает что-то тараторить, но я слушаю ее одним ухом. Обновляю страницу. Она не врет. Сейчас нас уже почти шесть тысяч. Что происходит?

Вижу поджидающее меня сообщение Джареда:

Чувак. Твоя речь – везде.

– Я перезвоню тебе, – говорю я Алане.

Мой почтовый ящик переполнен новыми письмами. Нахожу первое, присланное Аланой, и запускаю видео. Но останавливаю его, не дождавшись начала. Не хочу смотреть, как я произношу речь.

Под видео, однако, длинная лента комментариев, и я не в силах не взглянуть на них. Несколько сделаны людьми, которых я знаю, но в основном они принадлежат незнакомцам. Некоторые комментарии содержат ссылки на другие страницы. Щелкаю по ним, захожу на другие сайты – там разговоры людей, которых я никогда не видел и не слышал. Летаю по космосу от звезды к звезде, прочерчивая в небе линии, складывающиеся в некую картину. Начинаю видеть эту картину целиком, но не понимаю, что она означает и откуда взялась. Это не то, чего я ожидал.

О боже, всем нужно посмотреть это

Не могу перестать смотреть это видео

Семнадцать лет

Потратьте пять минут и будете помнить об этом весь день

Поделись этим с людьми, которых любишь

Репост

Мир должен услышать это

Прекрасная дань уважения

В избранное

Я знаю человека, которому необходимо услышать это сегодня

Спасибо тебе, Эван Хансен, за то, что ты делаешь то, что делаешь

Да, да, да

Мы никогда не встречались с тобой, Коннор.

Но я вижу тебя как живого, читая все эти посты

Так легко чувствовать себя одиноким, но Эван совершенно

прав, мы не одни

Никто из нас

Мы не одни

Никто из нас не одинок

Лайк

Перешлите

Поделитесь

Особенно сейчас, когда мы слышим в новостях…

Почему такого не может быть больше?

Поделитесь

Наши молитвы из Мичигана

Ричмонда

Вермонта

Тампы

Сакраменто

Канзас-Сити

Перешлите

Спасибо тебе, Эван Хансен

Мы тебя любим

Самого лучшего

Я так проникся

Почему у меня на глазах слезы?

У меня такое чувство, будто меня нашли

Спасибо тебе, Эван

Досмотрите до конца

Спасибо тебе, Эван Хансен

Это видео сейчас все

Спасибо тебе, Эван

Соболезнования

Это касается всех

Смысл дружбы

Спасибо тебе, Эван Хансен, что ты дал нам

возможность помнить Коннора. Быть

вместе. Найти друг друга

Спасибо тебе

Спасибо Эвану

Спасибо тебе, Эван Хансен

Это правда. Моя речь – повсюду. И мало того, она понравилась людям. Действительно понравилась.

Вздрагиваю от звонка. Звонят во входную дверь.

Мама откроет. Возвращаюсь к своему почтовому ящику. Там полно писем от обычных людей, не компаний. Одно от моей учительницы английского. И Сэм, с которым мы сидели в столовой во время ланча, как-то раздобыл мой адрес.

Снова звонок в дверь. Выползаю из кровати. Слышу шум льющейся воды в ванной, и мама говорит:

– Эван, кажется, кто-то у двери.

Выглядываю из окна ее спальни и вижу на подъездной дорожке машину. Голубое «Вольво».

Быстрый взгляд в зеркало. Мои волосы в полном беспорядке, но у меня нет расчески, чтобы исправить это. Вот сейчас мне бы не помешали мокрые руки, но они, как назло, абсолютно сухи. Зато, к счастью, я почти одет.

Почему здесь Зо? Она не может быть здесь сейчас. Мама не имеет ни малейшего представления о моих делах с ней и со всеми Мерфи. Я не намеревался держать все это в тайне. Просто так получилось.

Сбегаю по лестнице и открываю дверь, не успев сообразить, что надо было хотя бы прополоскать рот.

Ей в спину шпарит солнце.

– Привет, – говорю я.

– Привет, – говорит она.

Она выглядит такой же изможденной, каким я себя чувствую.

– Я бы пригласил тебя в дом, но моя мама больна и я ухаживаю за ней. Почему ты здесь?

Она опускает глаза.

– Это звучит грубо, – оправдываюсь я. – Я не хотел этого.

Прекрасно, я снова оплошал. Она даже не взглянет на меня. Я все провалил.

Она вытирает глаза.

– Подожди. Ты плачешь?

Зо кивает.

– Почему? Почему ты плачешь?

Она качает головой. Потому что не может говорить. Или потому, что не знает, почему плачет. Или потому, что это ничего не значит.

– Все, что ты сказал в своей речи. Все, что ты сделал для нас, для всех. Для моей семьи. Для меня.

– Нет, я… – Что я пытаюсь сказать? Сам не знаю. Мои мозги в отключке. Я хочу извиниться? Хочу сказать правду? Хочу, чтобы подо мной разверзлась земля?

Она смотрит на меня. Делает шаг вперед. А затем снова мои губы и ее губы. Только на этот раз это не я начал.

Она подается назад и выдыхает.

– Спасибо тебе, Эван Хансен, – говорит она.

Она поворачивается и уходит, оставляя меня одного на пороге, готового взорваться.

Часть вторая

Глава 17

– Привет всем, это я, Алана, со-президент, заместитель казначея, медиа-консультант, технический директор и креативный директор тире директор по креативным публичным инициативам «Проекта Коннора».

– Привет, я – Эван, со-президент «Проекта Коннора».

Вижу свое лицо на одной половине экрана и лицо Аланы на другой. Полагаю, Алана видит то же самое на экране у себя дома, и то же самое должны видеть и зрители, но это наш самый первый стрим, и я не слишком уверен, как все выглядит.

– Хотелось бы мне увидеть ваши удивительные лица, – говорит Алана.

– Надеюсь, сегодня у вас удивительный день, – добавляю я.

Это безумие – думать о том, сколько людей прямо сейчас ожидают, что мы им скажем. Число зрителей уже приближается к тысяче и продолжает расти. По мне, так это бешеный успех, но Алана уверяет, что важно не число зрителей прямого эфира, а отдача, которую мы получим после него. Когда мы отключимся утром, запись можно будет посмотреть на нашем сайте и расшарить во всех соцсетях. Благодаря Джареду у нас будут даже крайне полезные сведения о том, кто взаимодействовал с ней.

– Знаю, многие из вас видели воодушевляющие видео на нашем сайте.

– Спасибо всем, кто смотрел видео с мистером и миссис Мерфи и сестрой Коннора Зо, что мы выложили на прошлой неделе…

– А также с лучшим другом Коннора, моим со-президентом Эваном Хансеном.

Я улыбаюсь. (Полагаю, смущенно.)

Я ни за что не разрешал кому-либо находиться в моей комнате, пока я работал над видео. Я снимал его сам, и мне пришлось сделать семнадцать дублей, прежде чем у меня получилось нечто пристойное. Алана задумала все так: каждый из нас должен поговорить об одной вещи, которой мы научились у Коннора. Для Синтии это было терпение. Для Лэрри – способность сопереживать другим. Я остановился на надежде. Больше ничего путного мне в голову не пришло.

Наверное, Зо больше нервничала, снимая свое видео, чем я свое. Она сказала, что знает, о чем собирается сказать, но каждый раз, когда я начинал записывать, она замыкалась в себе и замолкала. Наконец она заговорила о важности быть свободным и самодостаточным. Я гадал, тот ли это ответ, который Зо собиралась дать с самого начала, или же она поменяла свое мнение в последнюю секунду. Я никогда не спрашивал ее об этом. У меня создалось впечатление, будто она не хотела бы, чтобы я сделал это.

– Как вы знаете, самым любимым местом Коннора на всем белом свете был яблоневый сад «Осенняя улыбка», – говорю я.

– Как это ни трагично, но сад закрыли семь лет тому назад. Вот так сейчас выглядит это место.

На экране появляется фотография заросшего поля с пнями. Знак ПРОДАЕТСЯ висит на дышащем на ладан заборе.

Я никогда этот сад не видел. Я знаю, где он находится, но я там не был ни с Коннором (что очевидно), ни один. Представить себе не мог, что он в таком упадке и такой депрессивный. В мыслях вижу его зеленым и полным жизни – ряды деревьев, усыпанные красными яблоками.

Фотография исчезает, и снова появляются наши лица. Придаю бодрости моей потухшей улыбке и вношу вклад в общее дело:

– Коннор любил деревья.

– Коннор был помешан на них, – говорит Алана. – Они с Эваном по много часов сидели в яблоневом саду, смотрели на деревья, любовались ими, делились интересными фактами о них.

– Это правда. Например, знаете ли вы, что, если повесить на ветку птичий домик, он не будет подниматься выше по мере роста дерева?

– Я об этом понятия не имела, – говорит Алана. – Как интересно.

Согласно сценарию, который прислала мне Алана, я должен сделать важное объявление. Последние несколько недель мы пытались представить себе, каким будет «Проект Коннора» и чем он станет заниматься. Пока у нас есть лишь несколько буклетов, одобрение родителей и собрание, которое прошло куда лучше, чем все мы ожидали. Мы не были готовы к той реакции на мою речь, которую она получила, как в практическом смысле (наш сайт дважды падал от наплыва посетителей; Джаред был поставлен в тупик), так и в эмоциональном.

Мы с Джаредом пребывали в ужасном шоке, и потому пришлось остановиться и признать то, что раньше было невысказанным. Мы с ним сошлись на следующем: никто никогда не должен узнать правду. Наш проект действительно помогал людям. А правда теперь могла лишь навредить ему.

Прошла целая неделя после моей речи, прежде чем мы сообразили, что не используем в своих целях то внимание, что привлекли к себе. К нам присоединялись новые подписчики, но некоторые из первоначальных потеряли интерес и оставили нас. Люди продолжали стучаться в нашу дверь онлайн, вдохновленные вновь приобретенной надеждой на то, что они не одни, что им больше не придется страдать от этого бремени, что они смогут разделить его со многими другими людьми, которые чувствуют то же самое. И что мы пригласим их в наш новый дом. Вот только мы скоро поняли: мы не сможем предложить им ничего конкретного, если сделаем это. Мы не давали им руководства к действию.

Так что мы внесли изменения в нашу работу. Джаред установил на сайте форму для подписки на электронную рассылку, чтобы мы могли держать наших подписчиков в курсе новостей. Алана же заставила нас снять видео на тему «Чему научил меня Коннор». А теперь мы готовы реализовать наш наиболее амбициозный план.

– Была одна вещь, о которой Коннор мечтал больше, чем о чем-либо еще, – говорю я. – Он надеялся, что в один прекрасный день яблоневый сад возродится.

– Тот, куда вы ходили.

Алана выкладывает картинку с прекрасным новым садом: плодоносящие деревья и тихие скамейки в идиллическом парке. На ней есть даже парящая в солнечных лучах птица. Джаред показал Алане бесплатную программу для 3D-моделирования, и она научилась пользоваться ею всего за один уик-энд.

– Сегодня мы объявляем начало большой онлайн-кампании по сбору средств, – говорю я.

– Это наиболее амбициозная из такого рода инициатив со времени появления интернета.

– Мы хотим собрать пятьдесят тысяч долларов за три недели.

– Это куча денег, я понимаю. Но это также совершенно потрясающий план.

– Деньги пойдут на восстановление сада, – говорю я. – Все будут наслаждаться пребыванием в нем.

Я сказал Синтии, что мы решили воспользоваться тем вниманием, которое привлек к себе «Проект Коннора» для того, чтобы собрать деньги на сад, и она обняла меня крепче, чем кто-либо обнимал меня прежде. А когда я сказал ей, как хочу его назвать, то мне показалось, что она никогда меня не отпустит.

– В силах этих удивительных людей сделать так, чтобы Мемориальный яблоневый сад Коннора Мерфи оказался не просто мечтой… – сказала Алана.

Она ждет, прочищает горло и повторяет:

– Не просто мечтой…

Упс. Теперь – моя реплика.

– Но реальностью, – спохватываюсь я.

Мы благодарим наших зрителей и закругляемся.

Лицо Аланы занимает весь экран.

– Все прошло хорошо, – говорю я ей с облегчением, слегка впечатленный самим собой.

– Да, но в следующий раз надо будет сначала порепетировать, – решает Алана.

Иногда я чувствую себя скорее вице-президентом, чем со-президентом проекта. Но это хорошо. Это к лучшему.

– О'кей. А теперь давайте обсудим, как наладить связи с местным сообществом.

Смотрю, сколько времени. Уже позднее утро.

– Ты хочешь сделать это прямо сейчас?

– Почему нет?

– Я вообще-то сейчас не могу. Прошу прощения, но у меня есть планы.

Я привык восхищаться невозмутимостью улыбки Аланы. А теперь узнаю, что у нее бывает и несколько других выражений лица. На самом деле она улыбается вовсе не так часто, как я когда-то считал. Например, прямо в эту секунду она смотрит на меня откровенно холодно.

– Очень хорошо, – говорит она. – А я собираюсь распечатать открытки, чтобы продвинуть кампанию по восстановлению сада.

– Прекрасная идея, – соглашаюсь я.

– Что действительно будет прекрасно, так это если ты поможешь мне раздать их жителям города.

– Разумеется. Определенно. Просто дай мне знать, когда ты собираешься заняться этим.

– О'кей. Замечательно. У меня полно работы, так что можешь идти развлекаться, а поговорим мы с тобой позже.

Она вздыхает, явно недовольная моим поведением. Но я решаю воспользоваться ее советом. Я буду развлекаться. Раз я наконец понял значение этого слова.

* * *

Смотрю себе за спину:

– Не подглядывай!

– Я не подглядываю, – возмущается Зо.

Ее глаза кажутся закрытыми, но надежнее было бы завязать их.

– Мы почти пришли, – говорю я. – Вот здесь осторожнее – тропинка становится неровной.

Она держится за лямку моего рюкзака, а я веду ее по парку Эллисон.

Еще несколько футов – и я нахожу идеальное место. Зо послушно держит глаза закрытыми, пока я опорожняю рюкзак.

– Я нервничаю, – признается она.

– Я тоже.

Даю ей знать, куда сесть (только словами: я до сих пор боюсь дотронуться до нее).

– Похоже на одеяло, – говорит Зо.

– Можешь открыть глаза.

Она смотрит вниз, вокруг и на меня:

– Пикник!

Открываю белый бумажный пакет. Я купил то, что в нем, перед тем, как ехать за Зо.

– Ты сказала, что никогда не пробовала корейские тако, и потому… – Я протягиваю ей лепешки, завернутые в фольгу. Наши пальцы легонько соприкасаются, и мы улыбаемся друг другу.

– И в качестве последнего сюрприза. – Я поднимаю руку вверх, но она не улавливает смысла того, что я делаю. Двигаю рукой и намекаю ей:

– Я не танцую.

Она продолжает смотреть на мою руку, пока до нее не доходит:

– Тебе сняли гипс? Я совершенно забыла о том, что это должно было случиться.

Опускаю руку и натягиваю на нее рукав. Не хочу, чтобы Зо видела ее слишком уж близко. Это не слишком приятное зрелище: рука бледная, как у привидения, с густыми черными волосами. Мне так долго хотелось, чтобы мне сняли гипс, что сейчас я даже скучаю по нему. Чувствую себя выведенным из равновесия и вроде как обнаженным, словно потерял частицу себя.

– У меня к тебе странный вопрос, – говорит Зо.

Каждый раз, когда она меня о чем-то спрашивает, я готовлюсь к тому, что все закончится.

– О'кей.

– А что ты сделал с гипсом?

На самом деле вопрос не такой уж и странный. После того, как доктор снял его, он спросил, что я с ним сделаю. И нутро подсказало мне, чтобы я выбросил его. С самого начала он причинял мне одни лишь неудобства. Хранить его – значит помнить о боли.

– Я сохраню его, – ответил я. – Сам не знаю почему.

И это правда: я оставил его себе и действительно не знаю почему.

Мой ответ, похоже, удовлетворил ее. Так же, как и тако. Начинка сыплется во все стороны. Зо ищет в бумажном пакете салфетку.

– Значит, вот где ты проработал целое лето.

– Ага. И мне странно, что я сюда вернулся.

– Я чувствую себя тупицей, но что делает стажер лесника?

– Ты вовсе не тупица. Хочешь верь, хочешь нет, но я сам толком не представлял, чем стану заниматься. Полагал, что буду много ходить по красивым местам, но, оказалось, нужно не только это. Ты должен знать все о парке, его экосистеме, географии, природных ресурсах, истории, потому что, если посетитель задаст тебе вопрос, нужно будет на него ответить. Ну, а еще я исполнял разные обязанности по материально-техническому обеспечению: убирал в туалетах, пополнял запасы карт, менял перегоревшие лампочки. Нужно также знать основы оказания первой помощи на случай какого-нибудь происшествия. Кроме того, и это самое главное, ты являешься своего рода полицейским парка, то есть должен знать его законы и следить за тем, чтобы они выполнялись.

– Похоже, ты получал от всего этого удовольствие.

– Так оно и было.

Пребывание в парке значило для меня желанную передышку от моего обычного существования. Мне было куда пойти. Чем заняться. Часто я забывал, что явился сюда работать. Я просто стоял, смотрел вокруг и чувствовал, ну, не знаю, спокойствие, что ли.

– Значит, когда вы с Коннором беседовали о деревьях в своих письмах, то это было действительно о деревьях? – спрашивает Зо.

– Ну, конечно. А о чем, ты думаешь, мы говорили?

– Да так, ни о чем.

Не успеваю я задать еще вопрос, как она задает свой:

– Ты всегда любил природу?

– Мне так кажется, – говорю я, запивая тако водой. – Я, наверное, унаследовал это от отца.

Вот почему он переехал в Колорадо. Восточное побережье казалось ему перенаселенным. Мама убеждена, что это была просто отмазка, что на самом-то деле он последовал туда за Терезой, но так уж я все запомнил. Хотя это было очень давно, и, может, я что-то и напутал.

– До развода моих родителей папа несколько раз брал меня на рыбалку, а однажды мы целый уик-энд жили в палатках в этом парке.

Жую тако, а моя память тем временем усиленно работает. Помню, папа повесил между двумя деревьями гамак, чтобы спать под звездами. Я спросил его, откуда ему знать, что деревья выдержат его. Поверь мне, ответил он. Здесь может пронестись ураган, а эти деревья как стоят, так и будут стоять.

Я поверил ему. Но беспокоиться не перестал. Мне чудилась такая картина: деревья валятся, и папа получает травмы. Но он был прав. Когда мы с мамой на следующее утро вылезли из палатки, гамак висел на деревьях. Папа сказал, что провел в нем лучшую ночь в своей жизни. Прежде чем мы покинули это место, он помог мне вырезать мои инициалы на одном из деревьев, чтобы легко найти его в следующий раз. Но следующего раза не было.

Первое, что я сделал, когда начал стажироваться в парке, так это попытался найти то дерево. Казалось, я обошел его весь, но найти дерево не смог. И в конце концов сдался. Парк такой большой. А мы с папой были здесь много лет назад.

– Что он сказал о твоей речи? – спрашивает Зо.

Сам виноват, что заговорил об отце. Он, разумеется, ничего не знает о ней. Когда в прошлый раз я попытался поделиться с ним подобными новостями, дело не пошло.

Зо все понимает по моему молчанию.

– Ты не показал ее ему?

– Как тебе тако? Вкусно, правда?

– Эван.

Я люблю, когда она произносит мое имя. Зо терпеливо сидит в ожидании, когда я признаю ее правоту. Похоже, я могу сделать это.

– Я собираюсь послать ему ее, – осторожно говорю я. – Просто жду подходящего момента. Папа был очень занят в последнее время. А Тереза беременна. К тому же они подыскивают себе новый дом и очень надеются переехать в него до рождения ребенка.

– Подожди. Ты никогда не говорил о ребенке. Мальчик или девочка?

– Мальчик.

Лицо Зо светлеет:

– Не может быть! Это замечательно. У тебя будет маленький братишка.

– Ну да. – Вот и все, что я могу сказать. Потому что хотя я и доверяю ей, но не уверен, что способен говорить об этом.

Зо притихает, и я кое-что понимаю: она потеряла брата, а у меня брат вот-вот появится. Может, я не имею права не хотеть его.

– Я еще не переварил это, – говорю я. А вот чего я не говорю: мне бы хотелось, чтобы отец принимал участие в моей жизни, чтобы мне не приходилось постоянно напоминать ему о себе.

– Ну, – радуется Зо. – Ты будешь лучшим старшим братом на свете. И я уверена, твой папа не так уж занят и найдет время на то, чтобы гордиться твоими делами.

Я ей столько всего рассказал, но еще большего она не знает.

* * *

– Все это некогда было частым владением, – говорю я, обводя рукой окружающее нас пространство. – В двадцатых годах один парень жил здесь со своей семьей. Люди считают, что его звали Эллисон, но на самом деле его фамилия была Хьюитт. Никакого Эллисона тут никогда не было.

Оборачиваюсь посмотреть, слушает ли меня Зо. Мы долго шли по тропинке, а разглагольствовал я еще дольше. Зо словно включила меня, и я никак не могу выключиться.

– Прошу прощения, я не знаю, почему я тебе все это рассказываю.

– Нет-нет, мне интересно. Продолжай.

– О'кей, ну, а потом в доме Джона Хьюитта случился большой пожар, сгорело все, его жена и дети погибли. Он не мог оставаться здесь и заключил соглашение со штатом о том, что на этой земле будет парк в память о его семье. Он попросил, чтобы его назвали Эллисон. Это сочетание имени его жены – Эллен и имен детей – Лила и Нельсон.

– Не может быть, – говорит Зо. – У меня мурашки по коже.

– Мне рассказал об этом мой босс.

Для меня самая замечательная часть истории – то, что парень мог назвать парк по фамилии, Хьюитт, посвятив его им всем. Но он отстранился от этого и оставил память только о жене и детях. Несправедливо, что очень многие понятия не имеют, по чьей инициативе появился парк.

– Ты знаешь, где стоял дом? – спрашивает Зо. – Где жила эта семья до того, как…

Я отрицательно качаю головой, мне жаль разочаровывать ее. Нужно будет спросить лесника Гаса – может, он в курсе.

Зо останавливается и оглядывается вокруг.

– Честно говоря, я всегда забывала о существовании этого места. Хотя оно находится прямо перед моим носом.

И это идеальный нос. Ее красота превосходит красоту парка.

– Ну, – говорю я, – пока я работал здесь все лето, чем занималась ты?

– Работала в лагере в Риверсайде днем. И несколько вечеров в новом кафе-мороженом на бульваре.

Киваю, притворяясь, что никогда не проходил мимо того кафе этим летом, услышав, что она работает там.

– Похоже, ты была изрядно занята.

– Ну да, – говорит Зо. – Я стараюсь бывать дома как можно меньше.

А я – наоборот. Или же так было раньше…

Зо идет вперед. Я посоветовал ей надеть кроссовки, но не подумал, что она будет в конверсах. Они не слишком хороши для пеших прогулок. Нам предстоит спуск по крутому склону.

– Поосторожнее на этих камнях, – предупреждаю я. – Они могут оказаться скользкими. – Мне хочется вести ее дальше за руку. Но теперь, когда ее глаза открыты, она в этом не нуждается, и я не уверен, хочет ли.

– Когда мне было лет двенадцать…

– Да?

– Я попыталась убежать, – говорит Зо.

Иду быстрее, чтобы лучше ее слышать.

– Мои родители были всецело поглощены Коннором. Мне пришел в голову план – убежать в парк со спальным мешком и остаться там до тех пор, пока они не придут и не найдут меня.

Лесник Гас говорит, что некоторые бездомные спят в парке и собирают манатки к тому времени, как лесники начинают утренний обход. Лесникам известно это лишь потому, что на месте их ночлега остается мусор.

– Я упаковала целую сумку вещей, – продолжает Зо. – Знаешь фильм Королевство полной луны? Это было что-то в этом роде. Только я не взяла с собой проигрыватель.

Она останавливается у развилки тропы.

– Свой план я так и не осуществила. Подошла к парку, и там было так темно, что я перетрусила и вернулась домой. Спала я под кроватью, решив, что мама придет утром разбудить меня и не поймет, куда я подевалась. Но… она так ничего и не заметила.

Не могу представить, каково это – жить в одном доме с Коннором. Словно твоим соседом по комнате является торнадо. Людям было достаточно трудно находиться с ним в одном классе, или в автобусе, или в коридоре. Наверное, каждодневная жизнь с подобным хаосом заставляет лес выглядеть вполне комфортным местом.

Иду по левой тропке, не давая Зо возможности выбрать направление. Тропинка направо ведет к клеверному полю и дубу.

– Эй, – говорит она. – Ты помнишь, я рассказывала тебе о концерте «Открытый микрофон» в «Кэпитол»? Ну, возможно, я поучаствую еще в одном таком концерте в следующий уик-энд.

– Возможно, поучаствуешь?

– Да, возможно.

– Ну, возможно, я бы хотел присутствовать на нем.

– Возможно, я буду рада.

Мимо нас пролетает птица и поднимается в небо. Я чувствую, что тоже парю в небесах. Я никогда не поднимался так высоко.

Мы слышим щебетание, но его издает телефон Зо.

– Мама, – говорит она, – хочет, чтобы я спросила у тебя, есть ли для нее еще письма. Прости, я знаю, что она надоедливая.

– О. Нет. Все о'кей. Она хочет получить их прямо сейчас?

– Нет. Когда ты сможешь послать их ей.

Хорошо. Когда смогу.

Камнем падаю на землю. Не могу оставаться в воздухе слишком долго. Неприглядная и тяжелая правда тянет меня вниз.

Глава 18

Сегодня прохожу мимо Зоны в столовой и слышу свое имя. Не знаю, кто окрестил это место «Зоной», но так называются несколько столиков в центре зала, где сидят все заметные люди нашей школы. Если бы с неба сюда вдруг упал грузовик, то сливки школы были бы уничтожены в один момент.

В центре Зоны расположилась Роксанна – новая влиятельная пара. Роксанна состоит из Рокса и его новой подружки Аннабел. Бедная Кристен Кабалерро изгнана за один из периферийных столиков. Полагаю, это называется «естественный отбор». Когда я миную Роксанну, Рокс кивает и говорит:

– Привет, Хансен. – А Аннабел смотрит мне в глаза, чего она никогда не делала прежде за все те три года, что мы провели в школе вместе.

В ответ я лишь оборачиваюсь на них и ошарашенно молчу. Я все еще не могу привыкнуть к тому, каково это, когда ты не невидим. Многое изменилось с тех пор, как я произнес речь. Я наконец-то избавился от безразличного к себе отношения, от «хм». Теперь я исключительно «эх». Я – Эван Хансен.

Прохожу через Зону и подхожу к столику, где сидит Джаред. Он тыкает вилкой в картофельную оладью, размером (и формой) напоминающую калькулятор. Устраиваюсь на стуле рядом с ним.

– Нам нужны еще письма, – говорю я. – Мы можем поговорить после школы?

– Не сегодня, – отвечает Джаред. – Я записан к зубному.

– О'кей. Как насчет завтра?

– Возможно.

У меня нет времени на ерунду. Как начинающий капиталист Джаред знает, что это – фатальная проблема, когда у тебя нет достаточно предложений, чтобы удовлетворить спрос.

– Если только ты не хочешь показать мне, как это делается, – говорю я. – Я порядком насмотрелся на тебя. Держу пари, что справлюсь.

– Неужели? – скалит зубы Джаред. – Ты действительно так считаешь? Ну тогда вперед, брат. – На его лице появляется глумливое выражение. – И не забудь добавить разницу с Гринвичем, а то часовые пояса совсем спутаются.

Тогда, может, и не справлюсь.

– Ладно, ты встретишься со мной завтра или нет?

Джаред выпрямляется:

– Сэр, да, сэр. Прибуду в семнадцать ноль ноль, Гринвич минус четыре.

– Не понимаю, о чем ты.

Джаред таращит на меня глаза:

– В пять часов.

– Давай в четыре. У меня планы на вечер.

Оставляю Джареда смаковать последний кусочек оладьи и, наконец, оказываюсь на своем новом месте: за столом Зо. Здесь сидят самые разные люди. Несколько музыкантов из джаз-бэнда. Парень из школьной команды игроков в гольф, о которой я раньше не имел ни малейшего представления. Девушка, косящая под готку. Запасной вратарь девчачьей команды игроков в соккер. (Мисс Бортел была уволена с должностей тренера спортивных команд и учителя физкультуры. Говорят, кто-то заснял на видео, как она насмехается над несколькими корпулентными учениками.) И, наконец, подруга Зо-Би, которая, насколько я могу судить, является ее ближайшей подругой. Однако я в этом не вполне уверен: у меня такое чувство, будто Би не всегда понимает, в каких отношениях находится с Зо. Значит, непроницаемость Зо касается не только меня.

Би первая замечает, что я пришел.

– Ты наряжаешься, Эван?

Смотрю на свою одежду. Я совершенно уверен, если только не упустил чего-то, что одет, как обычно.

– К Хеллоуину, – поясняет Би.

О, верно. Я и забыл, что скоро Хеллоуин.

– Я еще не решил.

Я никогда не наряжаюсь. На то нет причины. Я слишком взрослый, чтобы выпрашивать сладости, а в школе маскарадные костюмы строго запрещены.

Зо наклоняется ко мне:

– Мы придумаем что-нибудь вместе. Будем знаменитой парой. Бонни и Клайд. Марио и Принцесса Пич.

Смотрю в ее тарелку:

– Картошка фри и кетчуп.

Она улыбается. Я гадаю, кто из нас будет кетчупом, и куда мы отправимся в наших костюмах, и что это значит, когда она называет нас парой. Не имеет значения, как мы оденемся. Мы можем предстать кем угодно. Бутербродной пастой и джемом. Кофе и сигаретами. Парой с картины «Американская готика». В кои-то веки я – согласен на все.

* * *

На следующий день мы с Джаредом отправляемся в фитнес-центр. Как только мы усаживаемся, Джаред вгрызается в шоколадный батончик и блаженствует, словно нарочно искушает несчастных, обливающихся потом ублюдков вокруг нас.

– А если так? – спрашивает Джаред.

Дорогой Эван Хансен,

Меня пытаются заставить проходить реабилитацию и дальше, но я сказал «нет, нет, нет».

– Смахивает на песню, – говорю я.

– Потрясающую песню.

– Поменяй.

Дорогой Эван Хансен,

Я не хочу возвращаться в центр реабилитации. Ничего не имею против йоги и групповой терапии, но там делятся таким ужасающим дерьмом, типа, о том, как они отсасывают за мет.

– Джаред!

– Такое случается. Я видел по телевизору.

– Убери.

Дорогой Эван Хансен,

Я должен найти способ завязать. Не хочу снова оказаться в реабилитации. Там хреново.

– Замечательно, – говорю я. – Давай еще.

– Что с твоей рукой? – спрашивает Джаред.

– Просто мне сняли гипс.

– Я вижу это, умник. Но почему ты все время сжимаешь ее? Это выводит меня из себя.

Смотрю на руку. Действительно: правая рука вцепилась в левую.

– Не знаю. Не принципиально. Давай продолжим.

Мы с трудом добираемся до конца письма и стряпаем ответ, где я выступаю как лучший друг, каким все хотят меня видеть, – позитивным, поддерживающим, великодушным. Я приговорен к этой роли. Когда Коннору нужна какая-нибудь цель, я подсказываю ее ему. Когда он спотыкается, протягиваю руку помощи. Когда он наезжает на свою семью, напоминаю, что они любят его и пытаются помочь.

Мы выдаем десять писем и так увлекаемся, что я чуть было не пропускаю одно из вдохновенных творений Джареда.

Дорогой Эван Хансен,

Ты знаешь невероятно прикольного парня из нашей школы Джареда Клайнмана? Да о чем это я? Ты, конечно же, знаешь, кто такой Джаред Клайнман. Все его знают. Что ты думаешь о том, чтобы сделать его нашим другом, и тогда у нас получится трио?

– Нет, Джаред. Определенно нет.

– Почему? В чем проблема?

– Вы не были с ним друзьями. Это противоречит нашей истории.

– Ну, может, пришло время ввести в нее новых участников, – говорит Джаред. – А то она становится несколько затхлой, ты так не считаешь?

– Нет, не считаю. Вовсе нет. Я был его единственным другом. Тебе известно это. Ты не можешь нести отсебятину.

Джаред снимает очки и протирает их рубашкой, и его бледный живот словно посылает привет атлетам.

– Ты совершенно прав, Эван. О чем я только думал? Разве можно фантазировать, составляя полностью сфабрикованную переписку, которой никогда не было в действительности?

Будто я имею дело с ребенком.

– Пожалуйста, не меняй ничего в сюжете, о'кей?

Он по деловому водружает очки на нос.

– Ну, если ты хочешь, чтобы я переделал это письмо, тебе придется подождать до понедельника, потому что всю эту неделю я занят, а на уик-энде тусуюсь с друзьями по лагерю. Или, как я люблю их называть, с моими настоящими друзьями.

– Ладно, – говорю я, глядя на экран, – сейчас у нас достаточно писем. Сегодня был удачный день.

Мы убираем в рюкзаки наши вещи и обходим препятствия в виде тренажеров. По пути к выходу Джаред призывает меня взглянуть на какую-то мамашу на беговой дорожке. Я не хочу этого делать. Но он не отстает.

– Серьезно, – говорит Джаред. – Мне кажется, она машет нам.

И он не врет. Женщина подзывает нас к себе.

Вопреки голосу разума иду к ней вслед за Джаредом. Она уменьшает скорость дорожки, так, чтобы ей хватало воздуха говорить.

– Ты тот парень, о котором сняли видео. Парень из «Проекта Коннора». Эван, верно?

Киваю.

– Так я и знала. Мне понравилась твоя речь. Очень. И моим детям тоже.

Это безумие, до какого числа людей дошла идея «Проекта Коннора». Я получаю имейлы и сообщения каждый день со всего света, где говорится, как сильно повлиял на них этот проект. Мы организовали целое движение. Затронули некий общий нерв. И вот я вижу воплощение этого в реальности – сияющую улыбку на лице женщины.

Я благодарю ее, и мы наконец покидаем фитнес-центр.

– Чувак. От тебя прутся мамашки.

– Хватит.

– Просто констатирую факт. Но, честно говоря, мне тоже положено какое-то экранное время. Это будет справедливо. Как насчет нескольких видео с прохожими для кампании по восстановлению сада? Мне на день рождения подарили классную камеру.

– Думаю, мы с Аланой все сделали для того, чтобы начать собирать деньги. Но если я еще что придумаю, то дам тебе знать.

– Понял. – Джаред смотрит вниз на тротуар. – Эй, держу пари, Зо счастлива, что тебе сняли гипс.

– Да уж.

– У нее наверняка портилось настроение из-за того, что она постоянно видела имя брата на руке своего бойфренда, верно?

– Я не ее бойфренд. Сам толком не понимаю, какие у нас отношения. – Все время я гадал, кто мы друг другу, но у меня имелись лишь довольно невнятные догадки на этот счет.

– Можешь не слишком беспокоиться из-за Зо, братан, – говорит Джаред, вынимая из кармана ключи от машины. – Единственная вещь, по поводу которой тебе действительно стоит париться, так это сад для Коннора. Потому что если мы что и знаем о нем, так это то, что мальчик любил деревья. Или подожди, ты любишь деревья. Странно это, правда?

Я уже привык к его туповатому юмору, но последний выпад кажется мне грубее прежних. И я убеждаюсь в этом, когда вижу, что он спешит к своей машине без меня. Похоже, он не собирается подвозить меня до дома.

Выхожу из фитнес-центра и иду к автобусной остановке, стараясь не думать о том, что и как сказал Джаред, но мне это не удается. Через короткое время противная тяжесть возвращается, распространяется по всему телу, и мне становится трудно волочить ноги по тротуару.

А затем, находясь в таком вот состоянии, я ощущаю внезапный холодок в затылке – такое впечатление, будто за мной кто-то идет. Оглядываюсь и проверяю. Но вижу лишь пустую вечернюю дорогу.

VI

Я следил за ним. Не мог ничего с собой поделать. Сначала из простого любопытства, а теперь – это нечто иное. Каким-то безумным образом я почти чувствую, будто мы с Эваном действительно были друзьями. О нашей с ним дружбе столько говорят, что я начинаю в нее верить. Кто знает? Может, в какой-нибудь альтернативной вселенной так оно и было.

Не то чтобы у меня был какой-то опыт в этой области. По правде говоря, я всю жизнь был один. До тех пор, пока не встретил Мигеля. Так его звали. Иногда просто М. Никогда Майком.

(Мне по-прежнему хочется видеть его, но я сдерживаю себя. Что толку снова проходить через такое?)

Когда мы были в десятом классе, то учились в Ганновере. В школе для мальчиков. Я думал, мне будет ненавистно такое положение дел, но на самом деле жизнь стала проще. (Я оцениваю мои отношения с девушками как нечто между «Очень неудовлетворительные» и «Затрудняюсь ответить».) Это стало началом моей новой жизни, столь необходимой. В обычной школе я не мог избавиться от предвзятого мнения о себе. В Ганновере же стал другим человеком. Незапятнанным.

И никто не мог заставить меня поверить в это так, как Мигель. В первую неделю учебы мы сидели вместе на уроках биологии. Я пробормотал какую-то дурацкую шутку про гены, и он неожиданно рассмеялся. Они казались нормальными, наши взаимоотношения. По крайней мере, именно так я всегда воспринимал их.

Он знал понемногу обо всем. Мог говорить о вещах, на которые я никогда не обращал внимания: о криптовалюте и щелочной диете. Цитировал людей, о которых я ничего не слышал: Нитцше и Дэвиса Седариса. Слушал исполнителей, которых я не знал: Perfume Genius и War on Drugs. Задавал вопросы, которые не приходили мне в голову: кто разрушил седьмой корпус ВТЦ одиннадцатого сентября? Переживут ли люди закисление океана? Где все птенцы голубей? Он мог подобрать дозу таблеток так, чтобы они уносили вверх, а не вниз.

Он сказал мне, что я – невинный. Что противоречило моему представлению о себе, но в душе я считал это правдой. Он увидел меня прежде, чем я увидел его.

Он оказался первым человеком из моих знакомых, кто открыто и гордо признавал себя геем. (Я же был кем-то промежуточным. Постоянно меняющимся. Думал и о девушках, и о парнях. И в то время только начал претворять свои мысли в действия.)

Мы немного тусовались в школе. А после школы становились дуэтом. Шли в центр города. Грелись в книжном магазине. Наблюдали за скейтбордистами в Центре Эрвина. Я ждал его у булочной, где он подрабатывал. Мы вместе относили непроданные багеты его кузине. Дело кончалось тем, что мы сидели на скамейке и крошили хлеб птицам, сожалея о том, сколько всего в мире тратится впустую. Иногда мы вели подобные разговоры в автобусе. А в другие вечера – на диване у него в гостиной. Его мама приходила домой и устраивала нам пир. Я уходил поздно, с полными животом и головой. (И сердцем тоже.)

А затем однажды во втором семестре он впал в панику. У него нашли травку. Впервые его уверенность дала сбой. Я постарался преуменьшить значение этого. Всего лишь немного травки. Что с того, что тебя выгонят. Ты будешь счастлив убраться восвояси.

Думаешь, мне легко было попасть сюда? Может, у тебя дело обстояло иначе?

Я начал думать о худшем. Что если его действительно исключат? С чем тогда останусь я? Что буду без него делать? А затем мне в голову пришло мгновенное решение.

Я пошел и сказал, что трава – моя, не зная, что последует за таким признанием. Я не обдумывал это, просто подчинился внутреннему импульсу. Мы все подписали одинаковые контракты со школой – никаких поблажек. Наказание: исключение. Мои родители пытались бороться за меня, но без толку. Мигель остался чистым, а меня направили в центр реабилитации – папа грозился осуществить это годом раньше. Но мама убедила его спровадить меня сначала в летний лагерь, а затем в Ганновер. Самое смешное, что тогда я только курил траву. Но мой «послужной список» не подтверждал этого. Мои шансы сошли на нет. (Ирония: в этом центре я приобрел новые дурные привычки.)

Пребывание в реабилитационном центре оказалось куда тяжелее, чем летний лагерь. Ребята, с которыми я там был, сидели на тяжелых наркотиках. Некоторые из них вовсе не были похожи на детей. Обветренная кожа, плохие зубы, невидящие глаза. Не люди, а почти что зомби. И обслуживающий персонал относился к ним соответственно. Относился к нам. Я к ним не принадлежал. Но вел себя так, будто был одним из них. Притворялся, что являюсь более заядлым наркоманом, чем был на самом деле. Просто чтобы вписаться. Выжить. Но меня постоянно била внутренняя дрожь. Я скучал по дому. (Впервые в жизни.)

После центра мы стали видеться реже. Разные школы. У него было плотное расписание, практика и организация «Международная амнистия». Кроме того, его мама не хотела, чтобы он общался со мной. (Я никогда не видел его папу и сомневаюсь, что он знал о моем существовании.) Но мы все же много переписывались. Я жаловался на государственную школу, на то, как ко мне там относятся. Люди узнают, что ты проходил реабилитацию, и начинают вести себя с тобой так, будто ты – нечто ядовитое. И ты сам начинаешь в это верить. Да пошли они, говорил Мигель. Просто и решительно. Да пошли они. Это помогало.

Когда я задумывался о своей жизни, о ее повороте, меня охватывал гнев. (Гадаю сейчас: что было бы, останься я в Ганновере? Может, жизнь сложилась бы иначе.)

И потом: однажды прошлой весной Мигель пришел ко мне домой. Он устроил из этого почти что представление. Я чувствую себя так, будто я – первый мексиканец в вашем доме, которому за это не платят. Я сказал «нет». А вот чего я ему не сказал: он вообще был первый кто-либо, появившийся у нас. Первый человек, которого я пригласил. (К тому времени я начал общаться с людьми, но никогда не знакомил их с родителями.)

Дома никого не было. Мы устроились в моей комнате. Он посмеялся над одной из книг у меня на полке. Маленький принц? Неужели? Это многое объясняет. Он назвал меня мальчишкой во взрослой одежде. (Вообще-то он познакомил меня с тоннами книг и авторов. Я так и не вернул ему Тайны Питтсбурга.)

Между нами возникло новое энергетическое поле. (Мы стали старше. Более опытны. Мысли претворились в дела.)

Словив кайф, мы легли на пол. У тебя отросли волосы, сказал он. Я хотел немедленно найти ножницы. Но он добавил: Мне это нравится.

Он поставил мне одну песню. Когда она закончилась, я попросил его поставить ее еще раз. Одна строчка особенно врезалась мне в память: «Не удерживай меня. Я хочу стать свободным». (Многие месяцы я слушал эту песню каждый день. До тех пор, пока это не стало слишком больно.)

Лежа на полу, я заметил родинку на его шее. Никогда прежде я не обращал на нее внимания. Я потянулся и коснулся ее пальцем. Наши глаза встретились.

Родинка: магическая отметина. Один раз дотронешься до нее, и весь мир внезапно вспыхивает.

Глава 19

Общение с фанатами стало частью моего нового ежедневного распорядка. «Фанаты» – отвратительное слово, я это понимаю, но, честно говоря, не знаю, как еще их можно назвать. Подписчики – тоже странно. (Суммарно во всех соцсетях у меня прибавилось не меньше сотни подписчиков с тех пор, как я проверял в прошлый раз.) Насколько могу судить, они просто не имеющие друзей одинокие люди, в которых наше небольшое сообщество (я стал его лицом) вселило некую надежду.

Что мне известно наверняка, так это то, что все эти люди охвачены отчаянным желанием контактировать с кем-то. И они с воодушевлением делятся невероятными историями о себе. Рассказывают о случаях, когда не оправдали чьих-то ожиданий. Когда заняли деньги и не смогли их вернуть. Когда испугались того, что останутся в интернате на всю жизнь. Когда потеряли ребенка. Когда повели себя нечестно по отношению к тому единственному человеку, кто заступился за них. Когда работу, которая была им необходима, получил другой человек. Когда некто могущественный воспользовался своим положением. Когда цель, к которой они стремились, перестала вдохновлять. Когда им приходилось бороться с собой, чтобы встать с кровати, выйти на улицу, показаться на работе. Когда они не знали, на что направить свою ярость. Или как вынести собственное одиночество. Или исправить свои ошибки. И не сдаваться.

В большинстве случаев я понимаю их, но меня на всех не хватает.

Обращаясь ко мне, эти люди не просто стремятся высказаться; им также необходимо выслушать ответ. Им хочется знать, что я обо всем этом думаю. Сначала они хотели больше узнать о Конноре, а теперь им стали интересны я и моя жизнь. И интересны им не только какие-то драматические моменты, но и такие бытовые вещи, как, скажем, каким шампунем я пользуюсь и где покупаю одежду. (Я не рассказываю им, что и тем, и другим занимается моя мама.)

Многие задают один и тот же вопрос: Почему ты никогда не выкладываешь свои фотографии? Я всегда боялся камеры. И, насколько могу судить, Коннор тоже. От него осталось очень мало фотографий.

Как ни удивительно, но Вивиан Майер сделала сотни снимков самой себя. А странно это потому, что она была очень замкнутым человеком. То и дело представлялась вымышленным именем и никогда не рассказывала о своем прошлом. Похоже, ей нравилась анонимность, и тем не менее она настрогала тонны селфи – задолго до того, как их стали так называть. Если кто-то такой застенчивый и необычный, как Вивиан Майер, смог сделать селфи, то я тоже смогу – хотя бы одно.

Приглаживаю волосы перед зеркалом, сажусь на кровать и вынимаю телефон. Делаю несколько фотографий и просматриваю. Выгляжу я на них, как маньяк. Стираю все и снова пытаюсь сфотографироваться. На этот раз встаю перед окном и ловлю естественный свет. На заднем плане видна неубранная постель. Но моя улыбка не чудовищна. Обрезаю фотографию так, чтобы на ней осталось только мое лицо крупным планом.

Убираю телефон и открываю компьютер. Прежде чем отослать письма Мерфи, мне нужно доделать домашнюю работу. Но первым делом я кликаю свое выложенное фото и смотрю, есть ли какая на него реакция. Мой портрет уже получил дюжину сердечек. Обновляю страницу, и сердечек становится больше. Кто-то уже выдал комментарий:

Такой красавчик!

И хотя я совершенно один в комнате, но все равно краснею и то ли испуганно вдыхаю, то ли смеюсь.

– На что ты там смотришь?

Это моя мама. (Само собой.)

– Да так просто, – говорю я, быстро закрывая компьютер.

– Просто так! Да ты только что сидел с широченной улыбкой на лице.

– Правда? Это вряд ли.

Засовываю компьютер в рюкзак рядом с распечатанными письмами.

– Мне кажется, каждый раз, как я вхожу в твою комнату, ты захлопываешь компьютер, – говорит она. – Интересно, чем ты таким занимаешься, что не хочешь показывать мне.

Я застегиваю рюкзак.

– Я делал домашнее задание, мама.

– У тебя есть минутка? – Она стоит в дверях, напоминая тюремного стража, блокирующего выход.

– Вообще-то я хотел пойти к Джареду.

– Я думала, вы уже виделись с ним днем.

– Я собирался, но он отменил встречу, и мы договорились на вечер. Нам нужно закончить задание по испанскому. – На мне одна кроссовка, и я никак не могу найти вторую. – Мы, вероятно, будем работать допоздна, так что не жди меня. Он привезет меня домой.

– Ты не можешь уделить мне пять минут?

Делаю вид, что прикидываю.

– Мне действительно пора.

– Сегодня в фейсбуке я видела невероятно странную вещь.

– Правда? Ты не видела там мою кроссовку?

– Это было видео о чем-то под названием «Проект Коннора». Ты слышал о таком?

Застываю на месте. Знал ведь, что этот момент неминуемо настанет, но все же каким-то невероятным образом убедил себя, что ничего подобного на самом деле никогда не случится.

Мама еще не закончила с изложением того, что узнала:

– На их сайте сказано, что ты – президент.

Со-президент.

– Я смотрела видео, – продолжает она.

Она и все другие матери в городе.

– Ты говорил речь. О том мальчике. Конноре Мерфи. Как вы вместе залезли на дерево.

Это я залез. Моя энергия иссякает, и я сажусь на кровать.

– Ты говорил мне раньше, что не знал его. Того мальчика.

– Да. Но…

– Но потом в своей речи ты заявил, что он был твоим лучшим другом. – Она подходит совсем близко ко мне и наклоняется, чтобы видеть мое лицо.

Я не могу убежать. На мне только один ботинок.

– Что происходит? – умоляюще спрашивает она.

Я должен узнать, каково это – выпустить пар. И говорю ей:

– Это неправда.

– Что неправда?

Я так устал идти по туго натянутой проволоке. Иногда от меня требуется слишком многое. Я жажду безопасности, твердой земли. Надо покончить с ложью – прямо здесь и сейчас.

Ну и где я тогда окажусь? Все остальное тоже закончится. Мои отношения с Мерфи пойдут псу под хвост. Мама заставит меня сказать им правду. Они возненавидят меня. Не поймут, чего я добивался, что я всего лишь хотел помочь.

Нет. Только не это.

– Я соврал, когда сказал, что не знал его, – наконец отвечаю я.

Она прикладывает ладонь ко лбу и массирует его, пытаясь хоть что-то понять.

– Значит, ты сломал руку, когда был с Коннором Мерфи в яблоневом саду?

Я киваю. Это первое, чему научил меня Джаред.

– Ты же сказал мне, что сломал руку на работе, – говорит она. – В парке.

Я встаю.

– А кто, как ты думаешь, отвез меня в больницу? Кто, как ты думаешь, ждал меня три часа в травмпункте? Ты была на занятиях, помнишь? И твой телефон не отвечал.

– Ты сказал мне, что в больницу тебя отвез твой босс.

– Ну. – Пожимаю плечами. – Я соврал.

– И когда ты собирался рассказать мне все это? Или не собирался?

– Когда бы я признался тебе во всем, спрашиваешь? Да когда ты здесь бываешь?

– Я сейчас здесь.

– Один вечер в неделю? – Возобновляю поиски кроссовки. – Да чтобы ты знала, большинство родителей уделяют своим детям куда больше внимания.

– Им везет.

Где, черт побери, моя кроссовка?

– Я должен идти к Джареду.

– Я не хочу, чтобы ты уходил прямо сейчас.

Стою на четвереньках и смотрю под кровать. И вполне понятно, нахожу кроссовку за свисающим краем одеяла. Вижу также пластиковый пакет с моим гипсом. Я не знал, куда еще спрятать его, вот и засунул туда. Не думал, что снова на него наткнусь. Или вообще вспомню о нем.

Встаю и надеваю кроссовку. Потом рюкзак.

– Я сказал Джареду, что буду у него десять минут назад.

– Ладно, послушай. Сегодня я не пойду на учебу, чтобы поговорить с тобой, Эван. Пожалуйста, останься.

– О'кей. Что, я должен бросить все, раз так удобно тебе? Я не могу не делать домашнего задания только потому, что ты решила прогулять занятия.

Она старательно вдыхает и выдыхает, пытаясь сохранить спокойствие.

– Не понимаю, что с тобой происходит.

– Со мной ничего не происходит.

– Ты стоишь перед всей школой и произносишь речи? Ты – президент какой-то группы? Я не знаю такого человека.

– Ты делаешь из мухи слона.

– Эван. – Она хватает меня за плечи и заставляет посмотреть на себя. – Что с тобой? Нам необходимо поговорить. Тебе нужно все рассказать мне.

– Да говорю же, ничего со мной не происходит.

– Я – твоя мать!

Это шокирует нас обоих. Она никогда не кричит на меня.

– Я – твоя мать, – произносит она куда спокойнее, ее губы дрожат.

Смотрю вниз, не в силах видеть боль в ее глазах. Много ее и в том, как она пытается выровнять дыхание.

А затем, опустившись на кровать, сгорбившись, она говорит:

– Прости меня.

Нет, это я виноват. Только я.

– Я счастлива за тебя. – Ее глаза полны слез. – Я счастлива, что у тебя был друг, солнышко. Я просто… Мне так жаль, что он ушел.

Мой друг. Я засунул память об одном-единственном настоящем моменте, что у нас был, в пластиковый пакет и спрятал под кроватью.

– Мне так жаль, что я не была знакома с ним. – Она вытирает слезу. А затем замечает что-то. – У тебя болит рука?

Оказывается, я снова сжимаю ее и отпускаю.

– Нет.

– Послушай. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить со мной о чем-то…

Я хотел бы иметь такую возможность. Но я упустил ее. Теперь только вперед. Вперед в данный момент означает: прочь из дома.

– Я должен идти, – глухо говорю я.

– О. – Мама отходит от двери. – О'кей. – Она берет пузырек с таблетками с моей тумбочки. – У тебя достаточно лекарства?

– По правде говоря, я больше не принимаю его. Таблетки мне не нужны.

Она изучает мое лицо.

– Да? Значит, у тебя больше нет тревоги? Даже при нынешних обстоятельствах?

Я мотаю головой.

– Со мной все хорошо, – говорю я. И это правда.

Теперь ее очередь пожимать плечами. Ни у кого из нас нет ответов на имеющиеся вопросы.

– Ну и ладно. Здорово слышать это. Я горжусь тобой.

Сейчас идеальное время уйти, ведь она получила спасательный круг в виде хороших новостей, чтобы держаться на плаву. Но я почему-то медлю.

– Думаю, письма самому себе и в самом деле помогли тебе, а?

Не могу придумать ничего менее соответствующего истине. И это больно.

Эх. Именно мама настояла на том, чтобы меня назвали Эваном. Имя, которое дали мне при рождении, она не одобрила. И вот семнадцать лет спустя она все еще пытается подправить меня согласно своему вкусу.

– Я должен идти, – говорю я, обходя ее.

Я готов к тому, что она последует за мной, но когда оборачиваюсь, чтобы проверить это, вижу: она стоит, не шелохнувшись. И смотрит на меня как на чужого. Может, я такой и есть.

Глава 20

Гараж Мерфи больше, чем весь первый этаж моего дома. Он также чище, и порядка здесь больше. Я всегда считал, что в гаражах хранятся всякие ненужные вещи. Но Лэрри Мерфи, похоже, не терпит хлама. Он сразу его выбрасывает.

Отец Зо попросил меня присоединиться к нему на то время, пока леди будут убирать со стола. Обычно я помогаю Синтии, но сегодня мы, двое мужчин, говорим на профессиональные темы. От ссоры с матерью остался лишь неприятный осадок. Лэрри не собирается выспрашивать меня. Он хочет помочь.

Он выкладывает передо мной содержимое пластикового контейнера, который снял с верхней полки.

– Брукс Робинсон, – говорит Лэрри, – Джим Палмер.

Я не понимаю, что эти люди – игроки в бейсбол, до тех пор, пока он не показывает их карточки в защитном прозрачном пластике.

– А вот посмотри-ка на это, – говорит Лэрри, зарываясь глубже в контейнер. – Здесь вся команда 96-го года.

– Вау, – говорю я, полагая, что должен сказать именно это.

– Ты можешь устроить аукцион, пригласить на него бейсбольных болельщиков, и, держу пари, вы легко соберете тысячу баксов для сада.

– Замечательная идея. Я поговорю с Аланой.

Когда мы впервые выступили с идеей восстановить яблоневый сад, Лэрри никак не прореагировал на это. Синтия мгновенно загорелась, А Лэрри сидел себе спокойно. Может, это в его стиле. И, насколько я знаю, таков стиль всех пап.

Он достает из контейнера бейсбольную перчатку и откладывает ее в сторону.

– Клянусь, у меня здесь есть Кел Рипкен.

– Это так великодушно с вашей стороны, – говорю я, – пожертвовать всеми этими вещами.

Дверь в дом открывается и входит Зо.

– Мама говорит, что сейчас идет твое шоу, и она не хочет снова записывать его.

– Скажи ей, что мы заняты.

– Папа, ты мучаешь его?

– Что?

– Эван, он тебя мучает? – спрашивает Зо. – Можешь сказать ему, что тебе скучно и ты хочешь уйти. Он не расстроится.

– Он может уйти, когда захочет, – отвечает Лэрри.

– Эван, ты хочешь уйти?

В первые моменты пребывания с Лэрри я молил, чтобы Зо пришла мне на помощь. Мы с ним никогда прежде не разговаривали наедине. Но сейчас мне хорошо.

– Нет. Правда, – говорю я. – Это так здорово.

– Ну и прекрасно, – фыркает Зо. – Не говори потом, что я тебя не предупреждала. И, папа, не позволяй Эвану делать новые селфи для поклонниц.

– Я не понимаю, о чем ты, – озадачивается Лэрри.

– Спроси у Эвана. Он все понял. – Зо усмехается и закрывает дверь.

Лэрри смотрит на меня, ожидая разъяснений. Я пожимаю плечами, пытаясь обойтись без торжествующего жеста – ведь Зо только что продемонстрировала нечто, очень похожее на ревность.

Он недолго молчит. А затем говорит:

– Значит, ты и Зо?..

Мое лицо приобретает, как я могу предположить, самый красный цвет, какой только бывает у кожи.

Он продолжает смотреть на меня без неприязни.

– Перчатка действительно классная. – Я беру ее в руки.

– Очень даже ничего, верно? – говорит Лэрри. Он, похоже, доволен тем, что можно сменить тему. – Возьми ее себе, если хочешь.

– О нет. Я не могу!

– Почему? Ею никто никогда не пользовался. Я, наверное, купил ее на день рождения или что-то в этом роде.

Только теперь до меня доходит, чья это перчатка. И вернуть ее будет неправильно. Подарок на день рождения. Коннор больше не получит ни одного.

И того хуже, подарки, которые он получил, теперь отдают мне.

– Мы с папой бросали мяч на заднем дворе каждое воскресенье днем, – говорит Лэрри. – Я думал, мы с Коннором тоже займемся этим. Он жаловался, что меня никогда нет рядом, ведь я все время работал. И я сказал: «Хорошо, давай оставим для нас с тобой воскресные дни». А потом неожиданно его перестало это интересовать. – Он тихо смеется. – С Коннором всегда было непросто.

Он засовывает руки в карманы.

– Возьми ее, – говорит он, словно предлагает мне мятные леденцы. – Иначе она будет пылиться здесь.

Похоже, у меня нет выбора.

– Сначала нужно сделать ее мягкой, – продолжает Лэрри. – Такой жесткой рукавицей ничего не поймаешь.

Прекрасно. Подарок подразумевает ответственность.

– А как это сделать?

– Твой папа не научил тебя обращаться с бейсбольными рукавицами?

Я не отвечаю. Я не обязан это делать.

– Ну, на то существует только один способ, – говорит Лэрри, копаясь в контейнере. – Для этого понадобится крем для бритья.

Я решаю, что это шутка, но он действительно вытаскивает баллончик с кремом для бритья и начинает трясти его.

– Хорошо. Он полный.

Теперь у меня в одной руке бейсбольная рукавица. А в другой – баллончик. Я не играю в бейсбол и не бреюсь.

– Надо минут пять втирать в перчатку этот крем. Затем перетянуть ее резиновыми лентами, положить под матрас и выспаться на ней. На следующий день повторить все это. И так в течение по меньшей мере недели.

– Недели? Неужели?

– Каждый день. Без перерывов. Придется немного потрудиться.

У Лэрри даже имеется небольшой мешок резиновых лент.

– Мне неприятно говорить это, но в наши дни ваше поколение думает только об удовольствиях. Кто станет уделять время тому, чтобы почитать книгу, если вместо того можно посидеть в Фейсбуке? Но здесь без труда не обойтись. Нужно только немного терпения.

Он разбрызгивает крем для бритья, так что он покрывает всю перчатку, и начинает втирать его в нее.

– Я не позволял Коннору сачковать. Синтия всегда была готова дать ему второй шанс или сказать: «В следующий раз старайся сильнее». А я говорил «нет». Я говорил: «Коннор, если ты будешь искать легких путей, то в конце концов заблудишься и очень скоро кончишь там, где не хотел бы оказаться, не зная, как найти путь домой».

Его голос слегка надламывается. Он прочищает горло, успокаивая себя, и возвращается к контейнеру. Тот постепенно становится пустым. Мы больше не говорим о спорте и о девушках.

– Коннору повезло, – слышу я свой голос. – Его отец столько думал о нем.

Лэрри раскладывает вещи на столе:

– Ну, твоему отцу тоже очень повезло – у него такой сын.

– Да, – говорю я. – Он это понимает.

Так-то вот: вру о вещах, о которых не требуется лгать.

Лэрри улыбается:

– Ну, если ты хочешь побеседовать с Зо…

– Хорошо. Да. – Я направляюсь к двери с полными руками – с перчаткой и с кремом для бритья.

Но что-то останавливает меня. Я оборачиваюсь:

– Не знаю, почему я так сказал. О папе. Это неправда. Мои родители развелись, когда мне было семь лет. Папа переехал в Колорадо. У него – новая семья. Основное внимание он уделяет ей.

Лэрри изучает мое лицо. Я тут же сожалею о сказанном. Не знаю, зачем я все это открыл ему. Ну что-то вроде того: он был откровенен со мной, уязвим, и я хотел предстать перед ним таким же. Мой поступок казался мне правильным, справедливым, а теперь…

Он кладет руку мне на плечо.

– Не забудь резиновые ленты, – говорит он, протягивая мне мешок.

Киваю и выдыхаю:

– Спасибо.

– Вот теперь ты – в полной боевой готовности.

* * *

Зо подъезжает к моему дому, и я вижу, что в комнате мамы все еще горит свет. Но к тому времени, как я начинаю взбираться по лестнице, под ее дверью уже темно.

В записке, что я нахожу у себя в спальне, значится: Te amo hijo mio[2]. Поначалу это ошарашивает меня, но потом я вспоминаю, что я будто бы поехал к Джареду работать с ним над заданием по испанскому. Представляю на мгновение, как мама гуглит написание этих слов.

Сейчас половина одиннадцатого. Она определенно ждала меня. Я сказал, чтобы она не делала этого, но она не смогла пойти наперекор себе.

Синтия предложила, чтобы я переночевал в их доме. Зо отвезет тебя в школу, сказала она. Позвони маме и скажи ей об этом. Ты можешь лечь на кровать Коннора. Щедрое предложение, но для меня это слишком. Я не могу спать на кровати Коннора. Хотя я стал довольно бесчувственным, во мне еще сохранилось немного эмоций.

Вообще-то нет, не так. Сказать, что я бесчувственен, будет неправильно. Наоборот, сейчас я ощущаю гораздо больше всего, чем прежде. И не только потому, что перестал пить лекарства. Впервые я действительно живу настоящей жизнью. Наконец-то я знаю, что значит поцеловать кого-то. В самом деле поцеловать – поцелуем, который длится несколько секунд. Это стало делом обычным, но вовсе не скучным. А сегодня я узнал, как сделать мягкой бейсбольную перчатку. А это то, чему не удосужился научить меня мой родной отец.

Зо говорит, я должен дать ему ссылку на речь. Но я не думаю, что это имеет для него какое-нибудь значение – «Проект Коннора», яблоневый сад. Он как-то раз написал в Фейсбуке, что у него – трудности с сохранением формы его новой ковбойской шляпы, и я послал ему статью с проверенными временем рекомендациями по этому поводу; но он так и не ответил. Я отправлял ему открытки в надежде, что мы станем друзьями по переписке, ответ я получил лишь раз, и он был написан почерком Терезы. Он обожает ходить пешком, и я предложил вместе пройти по Аппалачиан-Трейл. Ему, похоже, понравилась идея, но когда летом я напомнил ему об этом, он, извинившись, сказал, что уже летал на восток на мою выпускную церемонию, а теперь – на подходе ребенок, и он не может позволить себе еще одну поездку. Что еще я могу предпринять? Я изучаю тропу рядом с тем местом, где он живет в Колорадо, и возлагаю все мои надежды на этот маршрут.

Подхожу к карте. Я устал открываться людям. Для чего? Как долго мне придется ждать? Между ним и мной – тысяча восемьсот миль. Может, это просто слишком далеко. Очень скоро у него появится малыш, которого он будет держать на руках. Невозможно быть ближе к нему. Разве я могу соперничать с маленьким ребенком? И зачем мне думать обо всем этом после того, как он столько раз продинамил меня? Вот, например, еще сравнительно недавно я считал, что он будет гордиться мной из-за того, что я возродил к жизни поблекшее приглашение ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ перед парком Эллисон, местом, где он любил бывать, часто в сопровождении меня, – он и я вместе, что он оценит это и заодно те воспоминания, которые у нас были. Думал, мое достижение тронет его, свяжет нас, но затем, разумеется, как и всегда, в тот день, когда я сказал ему об этом и послал фотографию…

Все это не имеет никакого значения. С меня довольно. Вытаскиваю булавку и бросаю ее в чашку. Натягиваю на руку бейсбольную перчатку. И свободной рукой – той, что уже не сломана и с которой я все еще учусь жить, ударяю по твердой коже. Ударяю опять – теперь немного сильнее, еще сильнее, и еще, и еще, ударяю до тех пор, пока мой кулак не становится удовлетворяюще красным.

Глава 21

Официантка спрашивает, налить ли мне еще кофе, но я считаю, что его с меня на сегодня достаточно. Если моя нога будет стучать по полу чуть сильнее, владельцы кафе «Кэпитол» могут попытаться включить в мой счет ущерб, нанесенный зданию. Обычно я не пью кофе (доктор Шерман велел мне избегать кофеина), но выбор был между кофе и бесплатной водой, а Зо сказала, что будет лучше для нее, если, сидя здесь, я потрачу какую-то сумму денег. Ужин я себе позволить не могу, так что да, передайте сливки и сахар, пожалуйста.

Она уже на сцене, настраивает гитару. Это не так чтобы настоящая сцена. А просто выделенное в глубине кафе место с микрофоном и двумя колонками.

Я нервничаю сильнее, чем готовящаяся к выступлению Зо. Очень хочется, чтобы все у нее прошло хорошо. В кафе довольно пусто. Пожилая пара ужинает, еще один участник программы ждет своей очереди за кулисами, несколько человек сидят с ноутбуками на барных стульях. Но сейчас еще рано.

Ее голос бухает:

– Привет! – И все смотрят на нее. Она отшатывается от микрофона: – Ой, простите!

Кто-то выключает тихую музыку на заднем плане. Сцена, или что это есть, вся во власти Зо. Она берет один аккорд, проверяя звук. Заставляю свое колено успокоиться, потому что боюсь, что выбиваемая мною барабанная дробь помешает выступлению Зо. Она делает глубокий вдох, закрывает глаза и начинает.

Играет она не так, как я к тому привык. Обычно ее гитара звучит вместе с десятками других инструментов, и в результате получается насыщенное звучание. Сейчас же звук тонкий и обнаженный. Просто тихий и скромный перебор струн.

А затем она открывает рот, и мой страх уступает место изумлению. Ее пение нельзя назвать гладким или грациозным. Она почти разговаривает с нами, а не выпевает ноты. Получается грубо, и уязвимо, и подлинно. В ее пении проявляется настоящая она, только более открытая.

Я расслабляюсь на своем стуле, а Зо делает то же самое на сцене. Робость, что ощущалась в ней поначалу, исчезает. Ее голос становится более музыкальным, почти шелковым во время бриджа и обретает полную силу к финальному припеву. Думаю, она исполняет кавер. Я слышал эту песню прежде, но она была совсем не такой. Зо сделала ее своей.

Когда она кончает петь, я хлопаю в ладоши. Она поднимает глаза и, перестав играть, снова становится застенчивой. Мне плевать, что хлопаю ей один я. Пожилая пара улыбается, выказывая свое одобрение. Всем остальным она безразлична. Зо, похоже, не замечает этого, или же оно ей до лампочки. Она делает свое дело. И получается даже лучше, чем когда она играет с джаз-бэндом. Гораздо лучше.

Следующая песня – тоже кавер. В кармане вибрирует мобильник. Между песнями смотрю, кто мне пишет. Это Алана, но у меня нет времени читать ее сообщение. Зо поет еще одну песню.

– Следующую написала я, – говорит она. – Она совсем новая, так что я наверняка облажаюсь. Ну и ладно. Она называется «Только мы».

И я снова напрягаюсь. Словно она где-то на огромной высоте без страховки или предохранительной сетки внизу. Я помню, как чувствовал себя, когда поднимался на другую сцену, чтобы произнести свою речь перед всей школой. Это воспоминание заставляет мое сердце колотиться. Стараюсь подавить неприятные чувства. Здесь нет устрашающей толпы. У Зо – все под контролем.

Она нежно касается струн. Музыка кажется мне знакомой и в то же время новой. Она полна надежды, ее песня. Она уже нравится мне. И начинает нравиться еще больше, когда я слышу слова. К тому времени, как она добирается до последнего припева, я практически помню их наизусть.

А вдруг это мы?

И только лишь мы?

Что было раньше – не в счет и не важно?

Проверим давай.

А вдруг это ты?

И вдруг это я?

И чего-то другого не нужно.

Не нужен весь мир.

Что скажешь?

Мой слух не натренирован, но я не чувствую в ее исполнении ни малейшей фальши, ни чего-то нежеланного. Она безупречна.

* * *

– Так в каком часу твоя мама возвращается с работы? – спрашивает Зо, когда мы идем по подъездной дорожке.

В последний раз я выпроводил Зо пораньше, чтобы мама не увидела ее. Сегодня, к счастью, мне не приходится беспокоиться об этом.

– По субботним вечерам у нее занятия, – говорю я. – Ее не будет еще несколько часов.

– Значит, весь дом в нашем распоряжении?

Несправедливо, что Зо может просто сказать что-то такое, и меня моментально парализует от ее слов. Не думал раньше, что стану восхищаться ею еще больше, но потом услышал, как она поет.

– На целых три часа, – подтверждаю я, вставляя ключ в замочную скважину.

– Надо закатить вечеринку.

Я смеюсь:

– Мы определенно должны закатить вечеринку. Непременно.

– До того времени, как твоя мама вернется.

– Вечеринку на три часа. – Похоже, я забыл, как пользоваться словами. – Спасибо, что пришла.

– Я напрашивалась к тебе не одну неделю, и каждый раз ты тут же отвечал «нет».

– Знаю. – Я хотел сказать «нет» и на этот раз, но не могу же я мурыжить ее вечно. – И я очень рад тому, что ты сейчас здесь.

Заходим в дом, и меня охватывает стыд. Я попытался прибрать, что мог и как мог, но, оказывается, я мог не слишком много. Я не способен выбежать из дома и притащить новый диван, у которого не было бы выгоревшей обивки. Не способен закрасить протечки на потолке или вывести пятна на ковре. И в наших шкафах недостаточно места, чтобы запихнуть в них все барахло. Я не замечал и половины недостатков своего дома, пока не стал проводить столько времени у Зо.

– Добро пожаловать, – говорю я, стараясь сразу затащить ее наверх, в мою комнату.

Поздно. Она зависает в коридоре и изучает фотографию на стене.

– Это ты маленький?

– Этот толстый карапуз? Да. Я.

– Не говори так. Ты очарователен.

Ну, хорошо, если она собирается осыпать меня комплиментами, думаю, мы можем задержаться внизу на несколько секунд. Фотография, которой она восхищается, была сделана в нашем старом доме. Я плохо помню его, только по фотоальбомам.

– Ты на руках у папы? – спрашивает Зо.

– Нет. Это мой дядя Бен. – Фотографий Марка не увидишь на стенах дома Хайди Хансен. Они все в коробках и альбомах.

Помню, задний двор старого дома выходил на край леса, примерно как и дом Зо. Помню, папа пускал стрелы в дерево, но не уверен, было ли это на самом деле или я все выдумал.

Начинаю взбираться по ступенькам, не оставляя Зо выбора – ей приходится идти за мной. Мой телефон вибрирует, напоминая, что я так и не просмотрел сообщение Аланы. Наверху вижу прикрепленную к двери мамину записку. Пытаюсь тайком содрать стикер, но Зо успевает увидеть его.

– Мы с мамой много переписываемся таким вот образом, – объясняю я.

– Ручка и бумага, – говорит Зо. – Старая школа.

– О нет. Мы посылаем сообщения и письма тоже. Вот только не разговариваем лицом к лицу.

– Лицом к лицу? – переспрашивает Зо. – Да кому это надо?

– Мне. Если речь идет о твоем лице.

– Я рада, – говорит она, и я одариваю ее улыбкой, – ведь эти слова напоминают мне, за что я ее люблю, то есть почему она мне ужасно нравится.

– Ты готова увидеть место, в котором никогда не происходит ничего магического? – спрашиваю я.

– Не могу дождаться.

Открываю перед ней дверь. Моя комната, что предстает ее взору, – фальшивка. Кровать заправлена. Шкаф и все ящики закрыты. На столе порядок. Пузырьки с лекарствами засунуты с глаз долой в ящик с носками. Явственно чувствуется искусственный аромат освежителя воздуха.

Но не все у меня идеально. Мне не хотелось, чтобы она решила, будто я маньяк, и потому после тщательной уборки я пристроил некоторые вещи не на свое место. Рубашку повесил на стул, положил на шкаф какие-то бумаги и оставил на тумбочке наиболее интеллектуальные книги.

Пока Зо обозревает комнату, читаю мамину записку. Поешь, пожалуйста, говорится в ней. Достаточно лаконично для нее. Догадываюсь, что она еще не отошла от вчерашнего вечера. Честно говоря, я тоже от него не в восторге.

– Я понимаю, почему в этом месте нет магии, – говорит Зо, сидя на кровати.

– Серьезно?

– Нет. – Она слегка отодвигается от того места, где сидит, и трогает кровать. – Но как ты можешь спать на таком комковатом матрасе?

Я понимаю, что забыл кое о чем. Прошу ее встать и сую под матрас руку. И достаю пластиковый пакет с умащенной кремом для бритья бейсбольной рукавицей внутри.

– Ты действительно слушаешь моего папу? – спрашивает Зо. – Ты хоть любишь бейсбол?

Каждый из этих вопросов опасен.

– Нет, не так чтобы.

Я решил сделать рукавицу мягкой просто на всякий случай. Может, «Проект Коннора» организует как-нибудь благотворительную бейсбольную игру. Кроме того, мне не хочется врать мистеру Мерфи, если он спросит, последовал ли я его советам. Он мне нравится, и потому хочется сделать ему что-то приятное.

Зо смотрит на бумаги на шкафу:

– А это что такое?

– О, это просто… Мама одержима конкурсами эссе на получение стипендий колледжей, информацию о которых она отыскивает в интернете. Все время распечатывает мне объявления о них.

Она снимает со шкафа пачку бумаг.

– Их здесь так много.

Я не обращал особого внимания на то, какие бумаги оставляю на шкафу.

– Знаю. Наверное, я должен выиграть сотню из них, чтобы действительно заплатить за колледж. Ведь нужно учитывать все – плату за обучение, за проживание, за учебники.

Я так и не начал писать эссе. Понимаю, мама хочет помочь нам обоим, но колледж – завтрашняя проблема, и несколько стремно пытаться решить ее сегодня. Да и вряд ли я что выиграю.

– Значит, твои родители не в состоянии?.. – Ей нет нужды заканчивать предложение.

– В действительности – нет.

– Мне так жаль.

И теперь жаль становится мне, потому что она выглядит печальной.

– О! Я хотел сказать тебе об этом раньше. Несколько дней тому назад состоялось собрание «Проекта Коннора», и Алана выдала действительно классную стратегию по сбору средств для сада. Она и впрямь создана для того, чтобы рулить компанией или, скажем, всем миром. – Но мои слова не имеют успеха. Печальное лицо Зо становится еще печальнее. – Сад, думаю, это только начало.

Она вздыхает и смотрит в пол:

– Мы можем поговорить?

– О черт! – Я наконец сделал это. Я лишил себя единственной хорошей вещи в своей жалкой жизни.

– Что? – спрашивает она, неожиданно встревожившись.

– Нет. Просто. Ты хочешь порвать со мной, верно? Вот почему ты сегодня здесь.

– Порвать с тобой?

– Не то чтобы мы встречаемся. Я слишком самонадеян. Не знаю, что между нами, действительно ли мы встречаемся или это больше похоже на… не имеет значения. Почему я продолжаю нести всякую чушь? Все хорошо. Не беспокойся, ты можешь быть откровенной со мной. Я не стану плакать и не начну бить посуду…

Она смотрит на меня, и я чувствую, что мои руки в своем репертуаре. Я заранее вытираю их. Бесполезно. В этом меня не превзойти.

– Я не порываю с тобой, – говорит она.

Молчу, убеждаясь, что расслышал ее правильно.

– Правда? О'кей. Спасибо.

– Не за что, – смеется она.

Подождите. Значит ли это, что мы с Зо встречаемся? Потому что, знаете, я вроде как чувствовал, что это так, но не был уверен, что она чувствует то же самое. Когда люди обсуждают подобные вещи? Или об этом не говорят до тех пор, пока оба не начинают знать наверняка? И еще: как выяснить, что вы знаете?

– Просто «Проект Коннора», – говорит Зо, – такая гениальная вещь. То, что вы сделали, – это что-то. Серьезно.

И за этим следует но.

– Но, может быть, мы не должны все время говорить о моем брате. Может, следует поговорить… о других вещах.

– О да. Конечно. Я просто думал, что тебе хочется знать, как продвигается дело.

– Нет, я в курсе того, что вы делаете, и в восторге от всего. – Она садится на кровать, в которой больше нет комков. – Но в моей жизни все всегда вращалось вокруг Коннора. И теперь мне нужно что-то для себя. И если у нас будут…

Она замолкает, и я почти проваливаюсь в ее молчание.

– Отношения… – наконец выговаривает она. – Я не хочу больше говорить о брате. Или о саде. Или о письмах.

Я задохнулся. Дыши, Эван, дыши.

– Я просто хочу… тебя, – говорит она.

– Правда?

Она вздыхает, разочарованная во мне.

– Ты слышал сегодня мою новую песню?

– Конечно, – отвечаю я. – Она потрясающая.

– А слова ты слышал? «Ты и я. И чего-то другого не нужно».

– Так это – это было о…

Она пожимает плечами:

– А о ком еще?

– О.

Мне бы хотелось записать ее выступление, так, чтобы я мог слушать песню снова и снова. Сейчас я могу рассчитывать только на свою память. На ум приходит строчка: «Что было раньше – не в счет и не важно. Проверим давай».

Да, отвечаю я про себя. Сто тысяч раз да.

VII

На этот раз мы были у него дома. (Мигель продолжал звать меня к себе, но только когда его мама была на работе. Она всегда нравилась мне. Острый язык и доброе сердце. Она потрясающе готовила. Очень гостеприимная. До тех пор, пока меня не исключили из школы. Грустный поворот сюжета, который был понятен только М и мне: моя попытка помочь ее сыну – вот что заставило маму Коннора ненавидеть меня.)

С того дня наша дружба переросла в нечто большее. Одиннадцатый класс оказался адом, но Мигель был моим лучом надежды. Единственной ценностью в моей жизни. Я хотел быть с ним всегда. Но позже это чувство превратилось скорее в импульсивное желание. В гравитационную силу, тянущую меня к нему. Я не хотел быть рядом с ним. А должен был.

В тот день он лежал рядом со мной. Я изучал его тело, стараясь запомнить его, прежде чем оно опять окажется спрятанным. То, как его кожа, казалось, поглощает энергию света лампы. Впадину на груди. Я гадал, кому еще была дарована такая привилегия. Кто еще мог коснуться его родинки. Моя общественная жизнь напоминала две точки, соединенные линией. Но жизнь Мигеля была кругом. В Ганновере у него были и другие друзья. Большая семья со множеством двоюродных братьев и сестер. Имелся у него и бывший, с которым он до сих пор общался. Где же было мое место? Рядом с центром? Или на периферии?

Что это? – спросил он, нарушая молчание.

Я проследил за его взглядом, слишком поздно сообразив, куда он смотрит. Я совсем забыл, что снял браслеты. Обычно я не делал этого. Но его гравитационная сила убедила меня снять их.

Я спрятал свою кисть. Ничего, ответил я.

Он посмотрел мне в глаза. Будто бросал вызов.

Я выбрался из кровати и надел браслеты. Несколько шрамов, оставшихся от нескольких пустых ночей. Так я проводил время. Зажигалка, спички, свечной воск. Ладно, не пустяк, но и не что-то особенное.

Он сел. Ты всегда делаешь это, сказал он.

Делаю что? – спросил я, натягивая рубашку.

Каждый раз, когда я оказываюсь слишком близко… Его нога коснулась пола.

Я попытался рассмеяться. О чем ты?

Мы всегда здесь, у меня дома. Ты позвал меня к себе только раз. Ты словно не хочешь открываться мне.

Я устало посмотрел на него. Почему тебя это вообще заботит? Мы же не… Я пожал плечами. Я даже не знаю, кто мы друг другу.

Он покачал головой и вздохнул, потом встал. Как мы можем стать ближе, если ты не разрешаешь мне.

(Сказано как утверждение. Как ультиматум. У меня не было выбора.)

Мигель не знал, на что был похож мой прошедший год. Он слышал об этом, конечно же, но его там не было. Ему была известна лишь легенда, а не реальность. День за днем, день за днем. Ползком или на четвереньках. Ущерб, нанесенный мне и мной. Каждая хорошая вещь оборачивалась плохой. Лежать в кровати и представлять себя просто…

Ты не понимаешь, сказал я.

Какое-то время он смотрел на меня, а потом подошел и встал рядом. Нос к носу. Глаза к глазам. Мы оказались не так близко, как минуту тому назад, но интимности между нами стало больше. Тогда, сказал он, расскажи мне.

Я стоял перед ним и дрожал. Дрожал под его взглядом.

Не прячься от меня.

Как? Как мог я сделать это? Ведь под тем, что он видел, скрывалось нечто такое, что невозможно было исправить.

Я сделал шаг назад и стиснул зубы, словно запер себя. Оделся так быстро, как только мог. Он пытался остановить меня, звал обратно. Но мое мгновенное решение было твердым: бежать.

(И, похоже, я до сих пор бегу.)

Теперь везде можно увидеть мое фото. Короткие волосы. Широкая глуповатая улыбка. Я видел эту фотографию на собрании несколько недель тому назад. Мама, должно быть, нашла ее в моем телефоне. Думаю, она не знает, что я обкорнал ее. Это селфи, сделанное Мигелем. В первоначальном варианте он стоит рядом со мной, и у него такая же широкая улыбка, как и у меня.

Я был уверен в одном: рядом с ним и без него я ощущал себя совершенно по-разному. С ним я жил и был полон радости. Без него становилось невыносимо. С ним – все равно, что ловить кайф от наркотика. Когда мы перестали видеться, у меня началась ломка. Это было долгое, мрачное лето.

Глава 22

На следующее утро в школьном коридоре Зо целует меня при всех.

– У меня после уроков репетиция, и я не смогу отвезти тебя домой, – говорит она. – Но не забудь: в семь я заберу тебя на ужин.

Она целует меня снова – на этот раз быстро, в щеку. Я смотрю ей вслед и не могу думать ни о чем больше, кроме как о том, когда в следующий раз увижу ее.

– Где ты был вчера вечером?

Оборачиваюсь и вижу перед собой Алану.

– Я послала тебе штук пятьдесят эсэмэсок, – говорит она, качая головой. – Не волнуйся, я раздала открытки без тебя.

– О черт, я совсем забыл. Мне так жаль, – оправдываюсь я. – Должно быть, я поставил неправильную дату на телефоне.

– Что с тобой происходит, Эван?

Оглядываюсь. Я бы предпочел разговаривать с ней без свидетелей.

– До окончания сбора денег осталась неделя, – говорит Алана, – а у меня такое чувство, будто ты – за тысячу миль отсюда. Ты не снял новые видео. Не пишешь в блог целую вечность.

– Ну, я был занят.

– Чем занят? – интересуется Алана.

Тем, что жил? Пытался жить?

– Знаешь, самыми разными вещами, – отвечаю я. – Сколько еще нам надо собрать?

– О, не так уж и много. Всего семнадцать тысяч долларов.

Семнадцать. Тысяч. О'кей. Это куча денег.

– Послушай, я уверен, мы справимся. Нужно просто поддерживать в людях интерес.

– Именно, – говорит она с чувством облегчения, что я наконец врубился в тему. – Вот почему я выкладываю твою переписку с Коннором в интернет.

– Подожди. Что? Что ты хочешь сказать? – В мой стеклянный ящик хлынула морская вода. – Откуда ты знаешь о письмах?

– Мне их прислала миссис Мерфи, – отвечает Алана. – Всего несколько, но она говорит, что вообще-то – их целая тонна. Что ты, типа, продолжаешь присылать ей все новые и новые.

– Ты не можешь сделать этого.

Она эффектно откидывает голову:

– Не могу?

– Ну, эта переписка, она же личная.

– Хм, уже нет. Теперь она – всеобщее достояние. То есть в этом весь смысл. И чем она более личная, тем лучше. Люди любят такое. У нас есть ответственность перед нашим сообществом – мы должны показывать им все. Говорить правду.

Правду? Какую правду? Я отвечаю на их письма и рассказываю о своей жизни. Я даже выложил селфи. Разве этого недостаточно? Чего еще «наше сообщество» хочет от меня?

Часы на ее руке бикают.

– Я должна бежать. Но я собираюсь прислать тебе лист с вопросами, на которые ты должен будешь ответить. Некоторые письма непонятны.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Ну, например, ты говоришь, что в первый свой день в саду ты сломал руку. Но, согласно другим письмам, вы ходили туда вместе, кажется, с ноября.

Это легко объяснимо. Видишь ли, я вообще никогда не был в саду. Я не тот, за кого ты меня принимаешь, Алана.

– Наверное, просто опечатка, – говорю я. – Ведь это всего-навсего имейлы, а ты вчитываешься в них слишком внимательно.

Теперь ее улыбка становится шире некуда.

– Ты сможешь объяснить все это, когда будешь отвечать на присланные мной вопросы. Сам знаешь, как сообщество любит слушать тебя.

Она уходит. Я смотрю вокруг, пытаясь оценить, что за сцену мы сейчас разыграли перед окружающими. Оказывается, никто не обратил на нас никакого внимания. Все – идущие, печатающие, кладущие в шкафчики вещи – слишком поглощены собственной жизнью, и их не заботит моя. У них свои собственные девушки, и бойфренды, и лучшие друзья и подруги, и родители (мама и папа), и проекты (с маленькой буквы п). Многие из них совершенно забыли о Конноре Мерфи. Они могли пожертвовать несколько долларов на нашу кампанию по возрождению яблоневого сада, но не потому, что хотят увековечить память о Конноре. Просто они делают то же, что и все остальные. То же самое хочу сделать и я: прожить еще один день.

Направляясь в класс для домашних заданий, отправляю сообщение Джареду.

Чувак.

Я собирался написать тебе.

На этот уик-энд моих родителей не будет дома.

Последний раз они открывали домашний бар

на Рошха-Шану в 97-м году.

Мы можем выпить все, что захотим.

На этот уик-энд я не могу.

Нужно собрать семнадцать тысяч долларов.

Помнишь Проект Коннора?

Ты же вроде как принимаешь в нем участие?

Ты сказал мне,

что не нуждаешься в моей помощи,

забыл?

Я не говорил, чтобы ты ничего не делал.

Я знаю, ты думаешь, это глупости, но это не так.

Это важно.

Для Коннора.

Да, для Коннора.

– Интересно, что ты говоришь это.

Отрываю взгляд от телефона. Это Джаред. Во плоти и крови.

– Потому что, – говорит Джаред, убирая телефон в карман, – если ты остановишься и поразмыслишь как следует, то окажется, что смерть Коннора – лучшая вещь, случившаяся в твоей жизни.

Даже для Джареда ужасно просто думать так, тем более произносить вслух.

– Почему ты так считаешь?

– Как дела, Эван? – спрашивает кто-то, идущий мимо.

– Ты же сам все понимаешь, – продолжает Джаред. – С тобой теперь все в школе разговаривают. Ты почти популярен, что, типа, чудо из чудес. Если бы Коннор не умер, думаешь, тот парень, что сейчас обратился к тебе с вопросом, знал бы твое имя? Нет. И никто бы не знал.

Что правда, то правда. И я не могу отрицать этого. Но дело в другом. Дело всегда было в другом.

– Мне безразлично, если в школе знают, кто я есть. Мне на это наплевать. Я лишь хотел помочь Мерфи.

– Помочь Мерфи, – повторяет Джаред, словно это слоган какой-то компании. – Ты все время твердишь это.

– Не будь таким засранцем.

– Сам не будь засранцем, – говорит он и стремительно убегает.

Звенит звонок, возвещая начало нового учебного дня. Он также словно дает знать об окончании боксерского поединка. Я чувствую себя так, будто продержался двенадцать раундов.

Глава 23

Зо паркует «Вольво» на подъездной дорожке и выключает мотор. Она отмечает наше прибытие улыбкой, я улыбаюсь ей в ответ. Зо кажется мне сегодня вечером очень веселой, и я не слишком понимаю, почему она такая. Когда едешь с ней на машине, то больше слушаешь музыку, чем разговариваешь, но по пути сюда она приглушила звук, чтобы рассказать мне о том, что творится в их бэнде. Оказывается, Джэмисон, басист, который действительно мил, не выносит ударника, потому что тот – натуральный эгоманьяк, а когда эти двое играют не в унисон, вся ритмическая группа звучит не так. Драма в джаз-бэнде. Кто бы мог подумать?

Мы заходим в дом, и Зо полагает, что это достойно оповещения.

– Мы здесь, – кричит она, оставляя ботинки на коврике в прихожей.

Ставлю свои кроссовки рядом с ними, а она тем временем проходит в гостиную.

– Простите, мы опоздали, – слышу я ее голос.

– Да мы просто налили себе по бокалу вина и знакомимся друг с другом, – говорит Синтия.

Я догоняю Зо и столбенею на месте.

Здесь моя мама. Здесь моя мама, держит в руке бокал с вином и сидит рядом с Мерфи.

– Мы пригласили твою маму присоединиться к нам сегодня за ужином, – объясняет Лэрри, определенно считая, что тем самым обрадует меня.

– О, – говорю я, встречаясь с мамой глазами. Она в таком же шоке, как и я.

– Я понятия не имела, что у вас будет Эван, – говорит она.

– Простите, – Синтия делает вид, что смеется над своей оплошностью. – Я не хотела говорить вам.

Улыбка Зо становится еще шире:

– Привет, я – Зо. – Она пожимает руку моей матери. – Так приятно наконец-то познакомиться с вами.

Мама тоже улыбается, хотя далеко не так широко, и молчит. Она никогда раньше не слышала имени Зо, по крайней мере от меня. По ее глазам я вижу: она не совсем понимает, что происходит.

Лэрри встает:

– Мы готовы открыть еще бутылку?

– Открой Портленд, – просит Синтия Лэрри. А затем сообщает моей маме: – Процесс его приготовления на сто процентов экологически безопасен. О нем была большая статья в «Нью-Йорк таймс». Невероятно.

Шепчу на ухо Зо:

– Ты знала об этом?

Она гордо кивает:

– Это была моя идея.

– Эй вы, двое, – говорит Лэрри, вытаскивая пробку из бутылки. Свитер с треугольным вырезом обтягивает его производящую сильное впечатление грудь. – Почему бы вам не сесть за стол?

Мы с Зо опускаемся на двухместный диванчик. Женщины сидят бок о бок на длинном диване, и на фоне рафинированной Синтии мама выглядит студенткой колледжа, каковой она, впрочем, и является. Ее блузка в цветочек пережила немало стирок.

– Я думал, ты сегодня работаешь, – говорю я ей.

– Это показалось мне важным, – отвечает она. – И я прогуляла работу.

Это. Чем конкретно является это? Это очень похоже на момент в Call of Duty, когда заходишь во дворик и натыкаешься на три десятка неприятелей, готовых изрешетить тебя пулями. Короче, это называется засадой.

– Мы с твоей мамой как раз обсуждали, какими скрытными были вы с Коннором. – Синтия легонько стукает меня по коленке.

Выдавливаю из себя улыбку – губы сжаты, зубы скрежещут от ужаса.

Лэрри возвращается с вином, перелитым в красивый стеклянный графин.

– Никто не имел ни малейшего понятия о том, насколько вы были близки, – говорит он.

Лихорадочно ищу другую тему:

– Чем это так замечательно пахнет?

Синтия смотрит в направлении кухни:

– Курицей по-милански.

Чувствую на себе взгляд мамы.

– Я и не знала, что ты проводишь здесь столько времени. – Она едва вымучивает слова сквозь напряженную улыбку. Определенно, они успели поговорить до нашего прихода. Но что именно было сказано? Что она знает?

– Ты очень много работала, – говорю я.

– А почему я думала, что ты у Джареда?

Смотрю в сторону:

– Не знаю. – Я будто вышел из своего тела и наблюдаю эту сцену со стороны. А может, мне просто этого хочется.

– Не сомневайтесь, мы неплохо заботимся о нем. – Лэрри наполняет мамин бокал. – Когда он с нами, то всегда ест хорошую еду.

– Очень мило. – Мама делает большой глоток.

– Эван показал, как много вы нашли в интернете информации о конкурсах на получение стипендии на обучение в колледже, – говорит Зо. – Это очень впечатляет. Их, наверное, миллион.

Наконец мама может что-то сказать в ответ:

– Ну, Эван отлично пишет.

– В это нетрудно поверить, – говорит Лэрри.

Если они собираются разговаривать обо мне так, будто меня здесь нет, то, вероятно, я могу просто встать и уйти. Потому что остаться – выше моих сил.

– Его учительница по английскому сказала, что он написал одну из лучших работ, что она когда-либо читала, о романе «Сулу», – говорит мама.

– Ну надо же! – Синтия явно разделяет гордость моей мамы.

– «Сула». – Я не хотел произносить это вслух.

– «Сула»? А я как сказала?

– «Сулу». – Я смотрю в пол. Это единственное место, куда можно смотреть без опасений.

– Сулу – вроде как персонаж «Звездного пути», – говорит Лэрри, – если я правильно помню. – Он беззаботно смеется, и к нему присоединяется Зо. Она хочет взять мою руку в свою, и я, не подумав, отстраняюсь от нее. Не хочу, чтобы кто-то касался меня сейчас.

Мама смотрит на вино в бокале:

– Я ошиблась.

Я не должен был делать этого. Ее смущение – мой позор. Невыносимое молчание охватывает комнату.

Зо меняет тему:

– Кстати о стипендиях…

– Я считаю, сейчас самое время, – говорит Лэрри. – Синтия, ты хочешь?..

– Ну, – начинает Синтия, позволяя этому слову хорошенько впечататься в наши мозги. Она ставит вино на столик. Что бы сейчас ни произошло, я не могу это остановить.

– На днях Зо упомянула о том, что у Эвана имеются некоторые трудности, – продолжает она, – в том, что касается финансового бремени обучения в колледже. И мы с Лэрри задумались над этим. Нам повезло в том смысле, что мы смогли накопить какие-то деньги для нашего сына.

Упоминание о Конноре заставляет ее запнуться. Лэрри берет ее за руку. Я владею собой.

– Со мной все хорошо, – говорит она, делая паузу, чтобы восстановить дыхание. – Я позвонила вам сегодня утром и пригласила на ужин, Хайди, потому что, во-первых, мы хотим поблагодарить вас за то, что вы разрешаете сыну занимать определенное место в нашей жизни: он был дорогим, дорогим другом нашего Коннора, и мы влюбились в него по уши.

Лэрри и Зо опять смеются. Маме удается слегка улыбнуться – ей не хочется оставаться в стороне, но она только сейчас начинает разбираться в ситуации, что происходит.

– И, с вашего благословения, мы – Лэрри, и я, и, разумеется, Зо, – мы хотели бы отдать деньги, которые отложили для нашего сына, Эвану, чтобы он смог осуществить свою мечту. Хотим помочь ему, как он помог Коннору воплотить в жизнь его заветное желание.

Чувствую, что мою руку сжимают. Вдыхаю запах цыпленка, доносящийся из плиты. Вижу скульптурное изображение неизвестного мне животного за головой Синтии. Меня того и гляди вырвет.

– Что вы по этому поводу думаете? – спрашивает Лэрри.

Я думаю, что это самый добрый, самый сострадательный, самый щедрый жест, который только можно представить. И он до неприличия не заслужен.

Я почти вижу, как внутри моей мамы кипят самые разные чувства. В ответ она говорит лишь:

– Вау, я… я не знаю, что сказать.

Я тоже не знаю.

– Для нас будет большим подарком, если мы сделаем это для Эвана, – говорит Лэрри.

Синтия соглашается с ним:

– Это будет невероятным подарком, Хайди.

Вижу, что мамины эмоции пришли в равновесие. Ее лицо каменеет.

– Ну, – отвечает мама. – Спасибо вам огромное, но мы обойдемся. У меня не так уж много денег, но кое-что есть.

– О нет, – говорит Синтия, – мы не хотели…

– Нет-нет, я все понимаю. – Мама отставляет в сторону бокал с вином, словно она внезапно поняла, что в нем полно яда. – Я просто… у нас есть деньги. И мне жаль, что у вас сложилось обратное впечатление. А если нам их не хватит, то Эван либо получит стипендию, либо возьмет кредит, либо пойдет учиться в общественный колледж. В этом нет ничего плохого.

– Совсем ничего, – соглашается Лэрри.

– Думаю, для нас это будет лучше всего. Не хочу, чтобы мой сын думал, что в порядке вещей полагаться на милость других людей.

– Это не милость, – возражает Лэрри.

– Но, как его мать, я должна показать ему, что нельзя ожидать одолжений от чужих.

– Мы не чужие, – возражает Синтия.

Все поворачиваются к ней, на место ее радости заступает боль. Я гадаю, один ли я вижу кинжал, вонзенный в ее сердце.

– Разумеется, нет, – говорит мама, вставая с дивана. – Спасибо за вино. Оно было превосходным.

– Подождите! – восклицает Синтия. – Вы не останетесь ужинать?

– Думаю, мне все-таки лучше пойти на работу.

– О нет, – говорит Синтия.

– Да, – говорит мама, вонзая один из своих кинжалов в меня. – Если бы я знала, что Эван так обеспокоен нашими финансами, то, разумеется, не стала бы пропускать ее.

Она хватает свою сумочку, из нее выпадает телефон, и ей приходится встать на колени, чтобы выудить его из-под кофейного столика. Все молча смотрят на нее, не зная, что сделать или сказать. Несколько мучительных секунд она поднимается на ноги, оправляет свою линялую блузку и наконец поворачивается и выходит из дома.

Она ушла. И все поворачиваются ко мне.

* * *

Позже вечером я открываю дверь нашего дома. В гостиной горит лампа. Мама сидит на диване в той же одежде, что была на ужине. Она не читает. Не смотрит телевизор. Не пьет. Не готовится пойти на работу. Просто ждет.

Мерфи чувствовали себя ужасно из-за того, что обидели ее. Синтия предложила позвонить и извиниться. Я сказал, что в этом нет необходимости. Старался объяснить, каким стрессам мама подвергалась в последнее время – с работой и занятиями и вообще всем, она просто очень устала и обескуражена (я выдавил из себя еще некоторое количество относительно правдоподобных эпитетов). Потом сел за стол, впихнул курицу по-милански в мой далеко не голодный желудок и старался изо всех сил пережить ужин, мучительный момент за мучительным моментом.

– Он, по сути, гарантировал мне работу в юридической фирме после того, как я закончу учиться, – говорит мама, потянув за болтающуюся на своей рубашке нитку. – Он дал мне визитку.

По дороге я пытался уговорить себя сохранять спокойствие. Но вот я уже раздражен.

– И что? Что было не так? Ты вела себя так, будто это плохо.

Мама наконец поднимает на меня глаза:

– Ты хоть немного представляешь, как это унизительно? Обнаружить, что твой сын проводил столько времени в другой семье, а ты ничего не знала об этом. Ты сказал мне, что был у Джаредов.

Я пожимаю плечами.

– Если тебя нет дома, то какая разница, где я?

– Они считают тебя своим сыном. Эти люди.

Становится невозможным сохранять спокойствие.

– Они не «эти люди», о'кей? Они мои…

– Кто? Кто они?

Я не знаю.

– Они ведут себя так, будто усыновили тебя, будто меня вообще нет на свете.

– Они желают мне добра, – говорю я.

Она вскакивает с дивана.

– Они не твои родители, Эван. Это не твоя семья.

– Они хорошо ко мне относятся.

– О, они такие милые, милые люди.

– Ага.

– Они тебя не знают.

– А ты знаешь?

– Я думала, да.

Разочарование в ее голосе. Он похож на голос у меня в голове, напоминающий каждое утро, когда я встаю, и каждую ночь, когда ложусь спать, о том, кто я есть. Лжец.

Но если я полон дерьма, то в ней его не меньше.

– Что ты знаешь обо мне, мама? Ничего. Ты меня вообще не видишь.

– Я стараюсь изо всех сил.

– Я им нравлюсь. Понимаю, как трудно поверить в это. Они, в отличие от тебя, не считают, будто со мной что-то не так. Что меня надо починить.

Она подходит ближе ко мне:

– Разве я когда-то говорила такое?

Она это серьезно? Я даже не знаю, с чего начать.

– Я должен ходить к психотерапевту. Должен принимать лекарства…

– Я – твоя мать, – непримиримо говорит она. – Мое дело – заботиться о тебе.

– Я знаю. Я – такое бремя. Я – самое плохое, что когда-либо у тебя было. Я разрушил твою жизнь.

– Посмотри на меня, – говорит она, крепко беря в руки мое лицо. – Ты – единственная… единственно хорошее, что есть у меня, Эван.

Ее взгляд становится мягче. Предполагается, что я должен сбавить обороты. Снять ее с крючка. Но я так устал сдерживать свои эмоции ради ее спокойствия.

– Прости, я не могу дать тебе больше, чем даю, – говорит она, сдаваясь.

Я отхожу от нее:

– Не моя вина, что другие могут это.

Глава 24

Словно они увидели привидение. Вот как выглядят эти ребята, когда я прихожу на автобусную остановку. Возможно ли, что я действительно кажусь им таким пустым и нематериальным, каким себя ощущаю? А может, просто дело в том, что я не стоял здесь с ними несколько недель и их удивляет мое появление? Меня оно тоже удивляет. Но, с другой стороны, не так, чтобы очень.

Я наврал Зо, сказал ей, что сегодня утром меня не нужно подвозить до школы, потому что это сделает моя мама. После вчерашнего она легко поверила мне.

Я не спал. Не мог. Наступило утро. Я хотел было пропустить уроки и не вылезать из кровати. Но заставил себя подняться. Мама ушла на работу. Я не нашел адресованных мне записок ни на зеркале в ванной, ни на кухне, ни на входной двери, когда покидал дом.

* * *

Таращусь в потолок на английском и достигаю значительного прогресса в просверливании взглядом своего стола на матанализе.

Я просто хочу быть один, как прежде. Не хочу, чтобы меня беспокоили, или замечали, или о чем-то спрашивали. Но это лишь мои мысленные пожелания.

Когда я иду на ланч, появившаяся невесть откуда Алана бросается ко мне. Она определенно стояла рядом со входом в столовую и ждала меня.

– Почему Коннор убил себя? – спрашивает она.

Алана постоянно в делах, но сегодня она особенно энергична, а мне так хочется, чтобы она ограничилась простым «здравствуй» вместо того, чтобы приставать ко мне с вопросами о…

– Подожди, ты о чем?

– Ему становилось лучше, – говорит она, в руках у нее кипа бумаг. – Он писал тебе об этом в каждом письме. А затем, месяц спустя, покончил жизнь самоубийством. Почему столько всего в этих имейлах не имеет смысла?

– Потому что иногда вещи не имеют смысла, о'кей? Вещи бывают сложными и запутанными.

– Например, то, что ты начал встречаться с Зо? – Она оглядывается и добавляет: – Тебе известно, что о тебе говорят?

Что обо мне говорят? Мне и в голову не приходило, что люди могут разговаривать о моей персоне. Я так долго оставался незамеченным и считал это в порядке вещей. Внезапно начинаю смотреть на ситуацию глазами человека постороннего: Эван Хансен встречается с сестрой своего лучшего друга всего через несколько недель после его смерти.

Вот хрень, как некрасиво.

Пытаюсь выбросить эту мысль из головы и обращаюсь к Алане:

– Почему ты так одержима проектом? Ведь ты даже не знала Коннора?

– Потому что это важно.

– Важно, потому что вы вместе делали лабораторные работы по химии? Или потому что, ну, не знаю, потому что у тебя есть еще одна общественная работа и это хорошо для поступления в колледж?

Выражение лица Аланы меняется, оно становится таким, каким я его никогда не видел: на нем читается поражение.

– Важно, – говорит она, дрожа, – потому что я знаю, что это такое – чувствовать себя невидимым. Как Коннор. Невидимым и одиноким, таким, что никто не заметит, если ты растворишься в воздухе. Могу поспорить, ты тоже хорошо знаешь, каково это.

Она ждет моего ответа. Я молчу, она качает головой и уходит.

Я больше не ощущаю пустоты. Мое сердце колотится, на бровях выступает пот. Алана разбудила во мне животный рефлекс. Дерись или беги. И, как ни странно, я готов к драке.

Оглядываю столовую в поисках Джареда и обнаруживаю его в очереди за едой. Мы не разговаривали с ним Бог знает сколько. Похоже, ему потребуется целая вечность на то, чтобы выстоять очередь и расплатиться.

– Нам нужны еще письма, – говорю я ему. – Письма о том, что Коннору стало хуже.

Джаред таращит на меня глаза и смеется.

– Это не смешно, – говорю я.

– А мне кажется, смешно, – отвечает Джаред. – И, думаю, все так решат.

– Что ты хочешь сказать?

– Да то, что тебе следует помнить о том, кто твои друзья.

Мне практически пришлось умолять Джареда быть моим другом, и теперь он пытается исходить из этого и угрожать мне, да еще притворяется, что обижен? Он в гораздо большей степени манипулятор, чем я думал.

– Ты говорил, что единственная причина, по которой ты со мной разговариваешь, – твоя автомобильная страховка.

Он пожимает плечами.

– Это очень интересно, – продолжаю я.

– Что?

– Твоя «израильская подружка». – Изображаю в воздухе кавычки, чтобы он понял, что я хочу сказать, – и твои «друзья из лагеря». Никогда не слышал, чтобы ты хоть раз назвал кого-то из них по имени.

– Да пожалуйста, если оно тебе надо, – говорит Джаред. – Ты вообще о чем?

Подхожу ближе к нему:

– Может, единственная причина, по которой ты общаешься со мной, заключается в том, что других друзей у тебя нет?

Он улыбается. Но не слишком уверенно:

– Я могу всем все рассказать.

Он блефует. Если я пойду ко дну, он последует за мной. Я понижаю голос:

– Ну, так вперед, Джаред. Сделай это. – Он никак не реагирует. И я продолжаю: – Расскажи всем, как ты помогал писать письма, притворяясь парнишкой, который покончил с собой.

Произнеся это, я тут же хочу вернуться на несколько секунд назад и заткнуть себе рот.

– Ты гребаный засранец, Эван, – наконец говорит он. В его словах больше злобы, чем в том, как он их произносит.

Я даю ему попробовать его собственное лекарство, возможность узнать, каково оно на вкус. Я думал, ты чувствуешь себя лучше, если скармливаешь его, но это так же противно, как проглотить пилюлю. Он уходит прочь, такой же несчастный, каким был я.

В то же самое время я не забываю улыбнуться. Потому что хочу уверить наблюдавших за нами, что увиденное ими – не что иное, как шутливая перепалка друзей. Одной из тех, кто смотрел на нас с противоположной стороны столовой, оказывается Зо. Похоже, побег – это единственно возможный для меня вариант.

Поскольку я ставлю одну свою ногу перед другой, разворачиваюсь и выхожу из двери в столовую.

* * *

Но я не могу прятаться от Зо долго. Тем вечером, после того, как я избегал ее весь день, она присылает мне сообщение: Я у твоего дома.

Прежде я то и дело уединялся в своей комнате. Не так давно всего один человек в мире стал бы искать меня, а порой даже у этого человека – у той, что родила меня, – не было времени, и число ищущих падало до нуля. Но в последнее время я ощущаю себя разыскиваемым преступником.

Вылезаю из постели и смотрю в окно. И вижу в свете уличного фонаря Зо, сидящую на капоте своего «Вольво».

После недолгих колебаний печатаю ответ: Сейчас буду!

Восклицательный знак здесь только для выразительности. Я всегда волнуюсь при виде Зо, но сейчас чувствую немалый страх перед ней, и мне не хочется с ней общаться.

Открываю ящик и нахожу свое лекарство. Странно, но при виде него меня начинает подташнивать. Я стал совсем другим человеком. И мне не хочется меняться. Кладу пузырек на место и закрываю ящик.

Отбрасываю прочь все сомнения и спустя несколько мгновений выхожу из дома и иду к Зо.

– Привет! – говорю я, не зная, то ли пригласить ее в дом, то ли сесть к ней в машину, то ли придумать что-то еще.

Она не подается ко мне, чтобы обнять. Она просто сидит. Я остаюсь стоять, осознавая дистанцию между нами. Такая дистанция не могла не возникнуть после того, что произошло вчера вечером. Но одно дело – предположить существование дистанции, и другое дело – убедиться в этом. Теперь, когда я ее почувствовал, то понял, как она невыносима.

– Что происходит? – спрашивает она. – Я просто хочу знать.

Изучаю ее лицо, стараясь найти хоть намек на ее намерения, хоть что-нибудь. Но оно совершенно невыразительно.

– Я не очень понимаю, что ты имеешь в виду. Ничего не происходит.

– Ничего? В самом деле? – говорит она срывающимся голосом.

Чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

– Что-то не так?

Она выдавливает смешок:

– Ха, ты серьезно? Ты игнорировал меня весь день. Я ничего не понимаю. Я попыталась сделать для тебя хорошую вещь, а затем, не знаю… Твоя мама впала в истерику и…

– Да, – выдыхаю я. – Я помню.

– Это как-то…

– Как?

– Странно. Ты так не считаешь?

Да? Нет? Может быть? Я действительно не знаю, что думать.

Она видит мое замешательство.

– Мы стали встречаться недавно, мне казалось, что все идет хорошо, что мы… – Она замолкает и смотрит в землю. – Твоя мама не имела ни малейшего понятия, кто я такая. Как это возможно? Ты хоть раз упомянул обо мне?

Все это сложно. Так сложно.

– Моя мама и я… мы не… такие.

– Не такие, как кто, Эван? Я все время говорила тебе, что хочу познакомиться с ней, но ты всегда перескакивал на другую тему. Что это значит? Сначала ты тайком дружишь с моим братом, а теперь я твоя тайная подруга? Я устала от этого. От того, что меня все время игнорируют.

Я хочу подойти к ней.

– Прошу прощения, – говорю.

– Хватит…

– Я действительно виноват, я не хотел…

– Хватит! Хорошо? Перестань просить прощения.

Ее слова эхом разносятся по окрестности. Хорошо бы вслед за ними оказаться в воздухе и исчезнуть.

Она роняет голову себе на грудь и замолкает. Если она хочет расстаться со мной, то могла бы сесть в свою машину и уехать. Но она этого не делает. Она все еще здесь.

Сажусь рядом с ней на капот и смотрю перед собой. Порыв ветра шелестит листьями черного дуба. Дерево такое высокое, оно, наверное, старше, чем мой дом. И все же сильное и гордое, оно колышется ветром.

– Просто было очень трудно, – говорит она. – Последние несколько недель.

Я понимаю, что она хочет сказать. Действительно, было трудно. Мне хочется, чтобы она рассказала мне о том, что чувствует, что думает о наших отношениях, о том, что с нами происходит. Я могу стать лучше, клянусь. Мы способны все это преодолеть.

– Я просто… – начинает она.

– Ты можешь все сказать мне.

– Я просто скучаю по нему, – продолжает Зо. – Без него все по-другому. Иногда он бывал засранцем. Но я все же скучаю по нему.

По нему. По нему. Да со мной-то что не так?

Она смотрит мне в глаза.

– А ты?

Я был его лучшим другом.

– Конечно. Конечно, скучаю.

Она кладет голову мне на плечо:

– Не уходи.

Отвечаю ей, ловя ртом воздух:

– Не уйду.

– Нет. Я хочу сказать, никогда не уходи.

Я смотрю в темноту.

Глава 25

Прошлый вечер доконал меня. Сидеть там, смотреть, как теряет самообладание Зо, и не иметь возможности быть честным с ней. Это была настоящая агония.

И все же я готов длить ее, чтобы сохранить Зо. Так много она для меня значит. Она добрая, и прикольная, и забавная, и яркая, и страстная, и неуверенная в себе, и амбициозная, и веселая, и талантливая. У нее хороший голос и есть, что сказать, и ей интересно, что могу сказать я, даже если я просто трындю о птицах и деревьях. Она находит меня располагающим к себе. А мой стиль одежды клевым. Говорит, что у моей комнаты есть «мальчишеское обаяние». Она не против того, чтобы держать меня за потные руки. Она бросает мне вызовы. Заставляет дважды подумать, прежде чем сказать «Прошу прощения». Впихивает в меня какие-то новые суши-роллы, так что ем я теперь не только стандартную «калифорнию». Она хочет, чтобы на Хеллоуин мы были в «парных» костюмах. (Мы остановились на Бонни и Клайде; я уже купил фетровую шляпу.) Она внушает мне уверенность в себе, и я собираюсь начать водить. Она хочет знать обо мне все: где я живу, как выглядел в младенчестве, кто моя мама. Она даже беспокоится о моем будущем. Попыталась сделать так, чтобы ее родители заплатили за мое образование. Дело может кончиться тем, что мы с Зо окажемся в одном колледже. Нет причин, по которым мы не могли бы остаться вместе надолго. Я привык думать, что идея родственной души – самая неправдоподобная из всех идей, но, может, я был не прав. Наверное, это нечто такое, что находится за пределами нашего понимания, а Зо создана для меня. Она может стать моей женой. Я ради нее отрину все опасения по поводу брака, перестану обращать внимание на мрачную статистику разводов и пример собственных родителей. Нет на свете ничего такого, что бы я для нее не сделал.

И не только для нее. А еще и для Мерфи. Они дали мне так много. С открытой душой пригласили меня в свой дом и в свою жизнь. Их щедрость, и поддержка, и принятие поражают меня. Доверие и руководство Лэрри. Любовь Синтии. Ее объятия. Зо сама сказала мне, как сильно ее маме нравится, когда я рядом с ними. Как она «зациклена» на том, что я сделал. Как я привел с собой… Коннора.

Ложь. Не важно, что я говорю себе, я никогда не смогу избежать лжи. Если только не найду способ объяснить все это. Может, Мерфи поймут меня.

Но я снова и снова прокручиваю в своей голове то, как признаюсь во всем, ничего не оставляю недосказанным, и каждый раз прихожу к одному и тому же ужасающему выводу: все исчезнет. Я окажусь там, откуда начал. Без Мерфи. Без Зо. Без друзей. Не будет никого. Ничего. Один я.

И они тоже снова останутся одни. С той же самой пустотой. Без утешения. Без надежды. У них будто украдут облегчение, которое они чувствовали в течение нескольких недель. Они опять окажутся убитыми горем. Как и в первую нашу встречу. Прежде чем мы организовали сообщество отринутых душ. Прежде чем все изменилось к лучшему. Для всех нас.

Пришло время настроиться заново.

Сидя в кровати, посылаю Алане сообщение, в котором спрашиваю, может ли она ответить на мой видеозвонок. К счастью для меня, она всегда на связи. Непонятно, нуждается ли она во сне.

– Доброе утро, – говорю я, когда ее лицо появляется на экране.

– Да? – отзывается она, не позаботившись даже оторвать взгляд от стола.

– Алана, я оказался плохим со-президентом и прошу за это прощения. Ты была абсолютно права. Но я вернулся. И обещаю делать все, чтобы проект имел успех. – Потому что альтернатива просто ужасна.

– Слишком поздно, – отвечает Алана. – Я уже все поменяла.

К такой реакции я был не готов. Мне потребовалось какое-то время на то, чтобы очухаться.

– Ты все поменяла? Что это значит?

Она опускает ручку.

– Ты дал мне исключительно ясно понять, что тебе неинтересно участвовать в «Проекте Коннора».

– Но это не так. Клянусь. Я могу снять еще видео. Я могу писать в блог.

– Все это я могу делать сама.

– Это будет не то же самое, Алана. Люди хотят слышать меня. Я был его лучшим другом.

– Знаешь что, Эван? Я начинаю сомневаться в этом. Ты вечно твердишь, что вы были лучшими друзьями. Ты словно чертова заевшая пластинка. Но никто никогда не видел вас вместе. Никто не знал, что вы дружили.

Похоже, я сейчас потеряю сознание.

– Потому что это был секрет. Он не хотел, чтобы мы общались в школе.

– Мне знакома эта история, Эван, – говорит она, возвращаясь к работе за столом. – Мы все слышали ее бесчисленное количество раз.

– Но… ты же видела письма.

Алана чуть не смеется.

– Ты знаешь, как легко создать фальшивый ящик и отправить письма задним числом? А я знаю.

Моя грудь сжимается, мне становится трудно дышать. Пытаюсь протолкнуть в нее воздух, но мне его не хватает.

Алана замечает, какое у меня лицо, и в ней просыпается капля жалости.

– Послушай, Эван, «Проект Коннора» благодарен тебе за твой вклад в него, но, к сожалению, пришло время пойти разными дорогами. Я президент организации, которой надо срочно собрать, о, четырнадцать тысяч долларов, и, боюсь, я не могу тратить время попусту. До свидания.

– Алана! Подожди! Я докажу, что мы были друзьями.

Ее рука зависает над клавиатурой, но любопытство перевешивает:

– Как?

Сворачиваю окно чата и нахожу файл на своем компьютере.

– Вот, – говорю я, отправляя его.

Я вижу ее глаза, когда она открывает его и понимает, что это такое.

– Если мы не были друзьями, то почему предсмертную записку он написал мне?

– О мой боже.

– Теперь ты веришь мне?

Она читает письмо вслух:

– «Дорогой Эван Хансен, этот день вовсе не оказался удивительным. Не будет у меня удивительной недели или удивительного года…»

Эти слова трудно слышать. Они душат меня.

– Никому не показывай это письмо, о'кей? Никто больше не должен его видеть.

– Это именно то, что нужно видеть всем, – возражает Алана. И глаза у нее становятся какими-то безумными. – Нам необходимо что-то, что подогрело бы интерес к делу.

Выскакиваю из постели и хожу с ноутбуком по комнате. Меня колотит дрожь.

– Не будешь ли ты так добра удалить его?

Она занята тем, что печатает, а меня едва слушает.

– Тебя не заботит возрождение сада? Это же лучший способ воплотить в жизнь мечту Коннора.

– Нет, Алана, это не так. Пожалуйста!

Мне приходит сообщение. И у меня перехватывает дыхание. Наверху экрана уведомление о том, что Алана Бек только что написала пост в сообщество «Проект Коннора». Мой палец дергается, я кликаю ссылку и понимаю, что оказался в новой реальности, где гигантский астероид столкнулся с Землей.

– Ты выложила его в интернет!

Всем существом молюсь о том, чтобы это был закрытый пост и люди его не видели. Но моя молитва напрасна. Произошло необратимое.

Алана написала предисловие к письму: Записка Коннора – это послание всем нам. Поделитесь им со всеми. Перепостите его везде, где можете. Если вы когда-нибудь были так же одиноки, как и Коннор, тогда, пожалуйста, подумайте о пожертвовании на Мемориальный яблоневый сад Коннора Мерфи. Никакая сумма не будет слишком маленькой.

– Алана, ты не понимаешь, – почти кричу я, хватая ртом воздух. – Ты должна убрать его. Пожалуйста, пожалуйста, убери его.

Она не слышит меня.

– Алана!

Она растворяется в воздухе.

Я сажусь. Кровать подо мной – ненадежная опора. Ничто на свете не может удержать падающего меня.

Обновляю страницу. Ничего не могу с собой поделать. Комментарии льются свирепым потоком. Им нет конца.

Люди видели это? Предсмертную записку Коннора Мерфи.

Настоящая

Перешлите

Это должен увидеть весь мир

Поделитесь со всеми знакомыми

Вот почему яблоневый сад так важен, ребята

Я только что перечислил пятьдесят долларов на сад и думаю,

каждый должен пожертвовать, сколько может

Репост

Он написал предсмертную записку Эвану,

потому что знал, что семье на него наплевать

Его родители, кстати говоря, безумно богаты

Перешлите

Поделитесь

Лайк

Пять

Двадцать

Сто

Может, они должны были потратить свои деньги на помощь

сыну, вместо того, чтобы

Ретвит

Эван Хансен был единственным, кто обращал внимание

В избранное

Поделитесь

Перешлите

«И все мои надежды связаны с Зо»

Зо – высокомерная стерва. Верьте мне. Я учусь с ней в одной

школе

Поделитесь

Перешлите

Десять баксов

Только что пожертвовал еще пятьдесят

Сорок один. Столько лет было бы моей дочери,

если бы она не покончила с жизнью

Почти собрали

Продолжайте распространять

Лэрри Мерфи – корпоративный юрист, для которого важны

только деньги

Синтия Мерфи – одна из этих противных женщин

Еще сто шестьдесят долларов до нужной суммы

На хрен Мерфи

Пусть почувствуют то, что чувствовал Коннор

Ребята, я вас люблю

О Боже, у нас на двести долларов больше, чем нужно для нашей цели

Их дом в конце тупика, у него красная дверь

Окна спальни Зо – справа

Задняя калитка незаперта

Телефонный номер Зо, если мои источники не врут

Я дал двадцать

Я не призываю к чему-то незаконному

Круглосуточно, днем и ночью.

Тысяча

Позвоните в дверной звонок

Звоните, пока не откроют.

Как долго сидел я, не дыша?

Потом захлопнул ноутбук и пошел искать маму. Ее нет дома. Большой сюрприз.

Опускаюсь на пол. Кажется, мир навалился на меня всем своим весом. Некуда идти. Негде спрятаться. Земля подо мною вибрирует. Идеальное время для землетрясения. Я заслужил быть поглощенным землей.

Сижу и распознаю подлинный источник вибрации. Это звонит Зо. Дрожащей рукой беру телефон и отвечаю.

– Ты можешь приехать? – спрашивает она. – Мне так страшно.

Не представляю, как я встану и поеду к Мерфи. Не думаю, что способен на это.

Но я нужен Зо.

– Конечно, – говорю я. – Конечно, приеду. Совсем скоро.

* * *

– Не понимаю, – говорит Синтия, просматривая бесчисленные комментарии на своем планшете, – где они взяли записку Коннора?

Лэрри медленно ходит по кухне и качает головой – взад-вперед, взад-вперед. Я сижу за столом напротив Зо и ее матери, моя нога стучит, словно отбойный молоток, по плиткам пола. На улице темно, хотя я уверен, что приехал сюда еще в середине дня. До сих пор я сидел молча и наблюдал, как Мерфи пытаются разобраться в происходящем в интернете и в причинах выброса агрессии в их адрес. Я оказывал моральную поддержку не словами, а просто тем, что был с ними. Тем, что держал Зо за руку. Тем, что кивал, когда ко мне обращались. Но пришло время сказать что-нибудь, даже если я не уверен, что мой голос справится с этим.

– Я попытался позвонить Алане. Она не отвечает.

– Некоторые из них – люди взрослые, – говорит Синтия, игнорируя меня и показывая планшет мужу. – Ты видишь их фотографии? Они взрослые.

Зо тоже читает комментарии на своем ноутбуке. В ее глазах нет слез. Когда я приехал, было ясно, что она плакала, но теперь щеки у нее сухие, словно она стала бесчувственной к лавине гнева, обрушившейся на нее.

Пост Аланы дошел, похоже, до всех и каждого. Продолжаю искать выход из положения. И не могу найти.

Звонит телефон, но никто не двигается с места.

– Пусть себе звонит, – говорит Лэрри.

Зо пропускает слова отца мимо ушей и отвечает:

– Алло?

Мы все стоим рядом.

– Зо? – говорит Лэрри. – Кто там?

– Наслаждайся своей убогой жизнью, – говорит Зо и отключает телефон.

Лэрри требует:

– Дай мне взглянуть на номер.

– Он не определился, папа. Оставь это.

Щека Синтии дергается:

– Что тебе сказали?

– Не имеет значения, – отвечает Зо.

– Тебе угрожали?

– Не имеет значения.

Вчера вечером она была глубоко и откровенно печальной. А сейчас очень мрачная. Смесь страха, слабости и отчаяния и, да, печали, что вместе дает ощущение какого-то онемения.

– Ладно, – говорит Синтия, выключая планшет. – Я звоню в полицию. – Она встает и начинает рыться в своей сумочке.

– Давай немного подождем, – говорит Лэрри. – Я уверен, все утихнет…

– Это твое обычное решение, верно? Бездействие.

– Я что-то такое сказал, Синтия?

Зо умоляет их прекратить, но они не слышат ее, а может, просто не способны остановиться.

– Ждать и смотреть. – Синтия обнаруживает свой телефон. – Давай просто подождем и посмотрим, так, Лэрри?

– А чего ты хочешь от полиции? Это – интернет… Они что, арестуют весь интернет?

– На каждом шагу мне приходится умолять тебя о чем-то.

– Помолчи. – Лэрри протестующе вскидывает руки.

– Мне приходилось все вымаливать у тебя, – говорит Синтия. – Терапию, реабилитацию…

– Ты разрывалась между разными чудодейственными способами лечения.

Синтия презрительно смеется:

– Чудодейственные способы лечения? Неужели? Так ты это называешь?

– Ну, конечно, все, что ему надо было, так это очередной лагерь выходного дня с йогой за двадцать тысяч долларов.

– А какова была твоя альтернатива, Лэрри? Кроме того, что ты отказывался от всех моих предложений?

– Подписать его на программу и придерживаться этого. – Лэрри идет было прочь, но тут слово берет Зо:

– Нет, папа, ты хотел наказать его.

– Прислушайся к дочери, Лэрри.

– Ты обращался с ним, как с преступником.

Лэрри подходит к бару и наливает себе выпить.

– Ты слушаешь ее? – спрашивает Синтия.

– А ты что, была с ним намного лучше? – говорит Зо. – Ты позволяла Коннору делать все, что он хочет.

– Спасибо, – говорит Лэрри с другого конца комнаты.

Дом горит. Это сделал я. Я поджег его. Я не собирался ничего поджигать. А только хотел помочь. Он был моим убежищем. Невозможным, но подлинным. Место, куда я мог прийти и чувствовать себя в безопасности, где меня принимали и ждали. И теперь он рушится у меня на глазах. Охваченный болью, и тревогой, и беспокойством. Совсем, как я сам.

Синтия смотрит в лицо мужу:

– Когда он впервые пригрозил, что покончит жизнь самоубийством, помнишь, что ты сказал?

– О, ради всего святого, – просит Лэрри.

– «Ему просто нужно внимание».

– Я не собираюсь стоять здесь и оправдываться, – говорит Лэрри и отходит к окну.

Синтия не желает сдаваться.

– Ему становилось лучше. Спроси у Эвана. Эван, скажи ему.

Я? Моя нога перестает барабанить по полу. Пытаюсь заговорить, что-то сказать. Давай, давай, давай: словно заезженная пластинка.

– Эван делал все, что было в его силах, желая помочь Коннору, – говорит Синтия. – Потому что он был небезразличен ему.

Она выставляет меня героем, но под этой маской скрывается монстр.

– Эван не понимал, что происходит у него перед носом, – отвечает Лэрри.

– Не надо помещать его в центр событий, – возмущается Зо.

– Вы считаете, мне было все равно? – говорит Лэрри, глядя в окно. – Может, вам трудно в это поверить, но я любил его не меньше, чем вы.

Это трогает меня, но не Синтию.

– А как насчет записки, Лэрри? – спрашивает она, доставая ее из ящика стола. Вот здесь: «А мне хочется, чтобы все стало иным». Он хотел быть другим. Он хотел быть лучше.

Лэрри подходит к ней.

– Я делал все, что мог. Старался помочь ему единственным способом, который был мне известен, и если этого оказалось недостаточно…

Смотрю перед собой. Слушаю. Не слушаю. В моем полуживом состоянии я едва вижу то, что стоит посреди стола, за которым я сижу уже более часа, за который, вопреки здравому смыслу, меня приглашали поужинать вечер за вечером в течение многих недель. Я не вижу, что это такое, а потом внезапно вижу. Это источник всего. Предмет, который сделал меня лжецом: яблоко. Яблоки лежат в той же самой медной вазе, что и в мой первый вечер здесь. Они отличаются от тех, что навели меня на мысль о саде много недель назад, и их значение стало другим. Некогда они были источником сладкой лжи. Теперь же они – напоминание о безжалостной правде.

Рядом с вазой лежит мое письмо. Останавливаю взгляд на последнем абзаце: Мне хочется, чтобы все стало иным.

Отворачиваюсь, не в силах смотреть на это. На себя. На то, что натворил. А что я натворил?

– Он пытался стать лучше, – говорит Синтия. – Он пытался.

У меня начинает зудеть позвоночник.

– И у него это не получилось, – отзывается Лэрри.

Зуд распространяется по костям, крови, коже.

Синтия ударяет рукой по столу:

– Это наша вина.

– Нет.

Звук моего голоса поражает нас всех.

Все замолкают.

Кроткие вспышки в глазах, я почти ничего не вижу. Здесь только один виноватый. И его вина безмерна. И это не кто-то из них. Они не заслуживают, чтобы их считали таковыми.

– Это не ваша вина.

Я шепчу. Но если бы у меня были силы, я бы орал во все горло.

Все, что я хотел, так это принести им умиротворение. Такое умиротворение я нашел у них. Чувство, что я к чему-то принадлежу. Что-то значу. Его дали мне они. Мне.

Синтия берет письмо. Проклятое письмо.

– Послушайте, что он пишет.

Нет. Я больше не могу выносить это – ужасающее чувство в моей груди, нестерпимую боль, которая все нарастает, нарастает и нарастает. Я больше не могу выносить вину, боль и страх, подбирающиеся к моему горлу, сжимающие кишки, охватывающие всего меня.

Зуд вылился в дрожь, все мое тело содрогается.

Я не могу жить со всем этим внутри меня.

Попытайся, потерпи поражение, попытайся. Закрываю глаза и просто…

– Он не писал этого, – говорю я.

Стараюсь остановить время, думая о том, что, может, если я смогу задержать воздух, который сейчас в моих легких, навсегда, то мне не придется испытать то, что последует за моим признанием. Но я дышу, потому что я слаб и должен дышать, и я открываю глаза, и все смотрят на меня, и я знаю, что это только начало конца. Но выхода у меня нет.

Громко говорю:

– Это написал я.

Рука на моей съежившейся спине – это Синтия. Я, пристыженный, подаюсь прочь от нее, и в то же самое время мне хочется, чтобы она не отпускала меня. Как может прикосновение матери быть таким вот? Как оно может исцелять и ранить одновременно?

– Ты не писал предсмертную записку Коннора, Эван.

Невозможно подумать. Кто способен поверить в это? Кто мог это сделать? Бедная женщина, ее доверие ко мне. Эта мысль жжет мои глаза. Одна капля. А затем вторая. То, что у меня внутри, начинает просачиваться наружу.

Я дышу. Я стараюсь дышать.

– Это не была… Это было задание моего психотерапевта. – Ловлю ртом воздух. – Написать письмо самому себе. Напутствие. «Дорогой Эван Хансен, сегодня будет удивительный день, и вот почему».

Лэрри облокачивается о стол, взгляд у него пронзительный:

– Я не думаю… Я не понимаю.

Пытаюсь сдержать дрожь, пытаюсь набраться храбрости, чтобы ответить ему, мужчине, который однажды положил свою добрую руку на мое плечо.

– Я должен был принести письмо на сессию. Коннор забрал его у меня. Оно, наверное, было у него, когда он… когда вы нашли его.

Лэрри проваливается в кресло. Его ум не в состоянии обработать эту информацию.

– О чем ты говоришь? – недоумевает Зо.

Зо. От звука ее голоса мне становится очень больно. Он ударяет сильнее всего. Вытираю нос, глаза. Рубашка на груди мокрая.

– Коннор и я… мы не были друзьями.

– Не может быть. – Не желает верить Синтия. – Такого не может быть.

Я – недуг. Всхлипывающий. Трясущийся недуг. Заражающий этих невинных, хороших людей.

– Были письма, – говорит Синтия. – Ты показал нам письма.

Сказочка о дружбе. Печальная подделка.

– Ты знал о яблоневом саде, – говорит Лэрри. – Он брал тебя туда.

– Там ты сломал руку, – напоминает Синтия.

Паутина лжи, постепенно сплетенная, теперь опутывает меня со всех сторон, словно защищая от правды. Которая ранит слишком больно. И все это очень печально. Нет, вот что произошло на самом деле:

– Я сломал руку в парке Эллисон. Я был один.

Один и одинокий, и не способный…

Синтия встает:

– Нет, в тот день в саду. Ты и Коннор были в саду…

Она смотрит на меня, смотрит по-настоящему, и этого взгляда ей хватает, чтобы понять.

– О Боже, – говорит она.

Я смотрю, как она сникает.

Зо:

– Но ты сказал мне, что он… Что вы говорили обо мне и что он…

Это наносит мне новый удар, а ведь я уже повержен.

– Как ты мог?

Она страдает. Я вижу, как последний кусочек дома, который я любил, превращается в пепел.

Зо выбегает из-за стола. Синтия идет за ней.

В комнате остается только Лэрри. Я жду, что он уничтожит меня, как я того заслуживаю. Я хочу, чтобы это случилось. С нетерпением жду этого. Но спустя мгновение он говорит только:

– Уйди, пожалуйста.

И это пожалуйста добивает меня.

VIII

Выхожу за ним на улицу. Он нетвердо идет по подъездной дорожке, сворачивает на улицу. Стоит там, прямо посередине, ходит кругами, разговаривает сам с собой, что-то бессвязно бормочет. Я не слышу, что он говорит. И мне приходится подойти к нему ближе.

Что ты наделал? Что, твою мать, ты наделал?

Мне так хорошо знакомо это. Момент расплаты за ужасную ошибку. Перекрестный огонь сожаления, беспомощности, безнадежности, ненависти и так далее, и так далее, и так далее. Цунами самоистязания.

Он дергает себя за волосы, вырывает из головы целые клочья, сам себя колотит по скулам.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

Взбесившееся животное.

Какого хрена со мной не так?

Я задавал себе те же самые вопросы. И задаю до сих пор.

Поворачиваю назад к дому. Он выпустил это. То, что нес в себе. Все. Но он еще не свободен. Ему еще придется иметь дело с самим собой. И это самое трудное.

Он опускается на асфальт, сидит на улице, прямо посередине. Жутковато это выглядит. Знакомо. Словно жертвоприношение.

Смотрю по сторонам, следя за тем, не едут ли машины. Здесь темно, фонарей нет. Мы будто прячемся в тени. Чувствую себя обязанным попытаться.

Вставай, говорю я.

Он отрицательно мотает головой, не переставая. Наверно, старается таким образом избавиться от боли. Не поможет. Верьте мне, я пробовал.

Далекий свет фар. Эван тоже видит его. Но не двигается.

Я повторяю попытку: Эй. Вставай.

Если боль засела в тебе, то она сделала это прочно. И следует за тобой повсюду. Ее не избежать. Не стереть. Не вытолкать; она все равно вернется. После того, что случилось, я подумал, что, возможно, есть только один способ пережить ее. Нужно не сопротивляться ей. Позволить ей жалить тебя. И не оттягивать. Рано или поздно она настигнет тебя. Так почему не сейчас?

Наклоняюсь прямо к его лицу. Пытаюсь достучаться до него. Так, как кто-то пытался достучаться до меня.

Это противоречит всем нашим инстинктам. Это самое трудное. Это почти невозможно. Но все же это единственно правильный выбор:

Прими ее, говорю я.

Я не смог сделать этого.

Ты слышишь меня? Эван? Вот что надо сделать. Встать. И принять ее.

Глава 26

Видение. Глядя в смешение света и ночи, я различаю видение. То же самое, что было у меня прежде, – рассказанная мною история, ставшая для меня и для всех реальностью. И ощущается она как реальность до сих пор, хотя таковой не является. Я снова на земле, жду помощи, нуждаюсь в ней, одинокий, и беспомощный, и пустой, и мне опять приходит на ум – он.

Он пришел за мной.

Моргаю, вспоминая, где я есть, – посреди улицы. Замечаю приближающийся свет фар. Было бы так просто – продолжать сидеть здесь и ничего не предпринимать. Продолжать прятаться в темноте и позволить наступающему моменту забрать меня. Все мучения – позади.

Во мне не осталось ни капли энергии, но я заставляю себя встать. Последнее, что мне надо, так это чтобы Мерфи проснулись и узнали о кровавом происшествии перед их домом. Еще одна трагедия, связанная с ними, после всех их страданий, и сердечной боли, и горя, что я им причинил. Я так хочу, чтобы они обрели хотя бы подобие спокойствия, если не сегодня, то скоро. Очень, очень скоро.

Что касается меня, то можно говорить лишь о внутренней войне, яростной битве, конца которой не видно. Ну и прекрасно Я заслужил каждую ее душераздирающую минуту.

Ступаю на тротуар, когда машина уже совсем близко, и прислоняюсь спиной к растущему у дороги дереву. Дереву. Еще одно гребаное дерево. Они повсюду, эти устремленные ввысь напоминания о столь многом.

Я один, как того и заслуживаю. Как и должно быть. Гребаное ничто. Насквозь недостойный чего бы то ни было. И как только я смог сам себе задурить мозги настолько, что начал думать, будто имею право испытывать что-то подобное счастью? Принятию? А затем обманом заставить других считать так же? Как это отвратительно и жалко – хотеть чего-либо так сильно, так отчаянно, что готов совершать гнуснейшие поступки. Я – бракованный. Дефективная деталь, которая ни к чему не подходит. Я пытался прикинуться кем-то посущественнее, но теперь они видят, кто я есть. Кем я всегда был.

В кармане вибрирует телефон. Это мама. Умоляет позвонить ей.

Разворачиваюсь и впиваюсь в ствол дерева ногтями и прижимаю лоб к коре в надежде расцарапать кожу до крови. В отличие от того дня мое импульсивное желание сейчас – свалить дерево, так, чтобы оно упало на меня. Хватит лазить по деревьям. Все равно упаду.

Упаду. Удивительно. Я до сих пор делаю это. Сочиняю истории. Даже теперь, стоя совсем один на темной улице, я не могу быть честным с собой. Когда же наконец я этого достигну? Потому что разных вариантов истории нет. Вариант только один. Одна история. Правдивая.

Смотрю на дерево вверх, пробегаю глазами по его устремленным ввысь, в звездное небо веткам.

– Правда.

Сказав это вслух, с удивлением понимаю, что слезы у меня еще не закончились. Звезды начинают расплываться и вращаться в мокрых глазах.

Эту историю нельзя назвать хорошей.

Прими ее.

Я обновил тот знак. Дурацкий знак. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ПАРК ЭЛЛИСОН. ОСНОВАН В 1927 ГОДУ. Я вложил столько сил в это дело. Думал, ему понравится, моему папе, что он будет вроде как гордиться мной. Послал ему фотографию своего достижения. И каков был его ответ? У него есть что-то такое, чем он хотел бы поделиться со мной. Нечто особенное. Его собственное достижение. Он прислал фотографию. Распечатку УЗИ. С припиской: Поздоровайся со своим братом.

Все, что я сделал. Все, чем я был, не имело никакого значения.

Я увидел тот невероятно высокий дуб и стал взбираться на него. Мне хотелось посмотреть, как выглядит оттуда мир. Я долез почти до самой верхушки и начал глазеть по сторонам. И увидел то, что за парком, за клеверным полем. Увидел дома в центре города. Сотовую вышку. Я мог видеть больше, чем видел прежде, такое огромное пространство, но чувствовал я себя так же, как на земле, – одиноким и изолированным. И тут я посмотрел вниз. И понял, на какой высоте оказался. Хотя до верхушки еще не долез. Что ж, я увидел достаточно. Видел землю внизу, далеко внизу. Я снова поднял голову и посмотрел вокруг; это было прекрасно, но я не был частью красоты. И никогда не буду. И в этот самый момент – очень быстро – я ослабил хватку, разжал ноги и…

Очнулся я на земле. И решил, что умер. А затем почувствовал боль. Я не мог двигать рукой. Думаю, я был в шоке из-за того, что сделал, из-за того, что попытался сделать, и из-за бесславного поражения. Наполовину облегчение, наполовину раздражение и по-прежнему одиночество. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь нашел меня. Пришел за мной. Чтобы помочь. Я ждал. Теперь в любую секунду. Теперь в любую секунду.

Я ждал так долго. Парк был еще закрыт. Никого в нем не было…

Я поднялся и пошел к административному зданию. Я не мог рассказать леснику Гасу о том, что случилось. О том, что я попытался сделать. Люди, которые вытворяют нечто подобное, не становятся лесниками. И всему придет конец. И еще была мама. Я не мог посмотреть ей в лицо. Не знал, как это сделать.

Сейчас проще не будет.

Но куда еще я могу податься?

Я отошел от дороги и от дерева. И ступил на тротуар. И пошел.

* * *

– Я ищу свою мать, – говорю я женщине за столом.

– Как зовут пациентку? – спрашивает она и кладет пальцы на клавиатуру.

– Вообще-то она здесь работает. Ее имя Хайди Хансен. Я ее сын.

Женщина поднимает на меня глаза.

– Не могли бы вы позвать ее?

Она оценивающе смотрит на меня:

– Конечно.

Я отхожу в сторонку.

Есть вероятность, что мама уже покинула больницу и ушла на вечерние занятия. Я мог написать или позвонить прежде, чем заявиться сюда, но потребовалось бы много что объяснять, а я растерял все слова. Те последние, которые я сказал Мерфи, оставили мне ровно столько энергии, чтобы добраться до больницы.

Слышу панический голос мамы:

– Где он?

Женщина показывает на меня. Мамины глаза успокаиваются, когда она понимает, что я цел и невредим. На меня же то, что я увидел ее, оказывает противоположный эффект. Я окончательно теряю самообладание.

– О, солнышко, – говорит она, подходя ко мне.

Мы идем с ней во двор и садимся на скамейку. Стараюсь собрать себя воедино. Мы здесь одни, лишь дворник размещает в урне новый пакет для мусора. Наблюдаю за тем, как он это делает. Потом он закатывает свою громыхающую тележку по бетонным плитам тротуара обратно в больницу.

Мама гладит меня по спине, словно помогает дышать.

Проходят долгие минуты.

– Поговори со мной, – просит она.

Это не приказ. А дверной коврик с надписью «Добро пожаловать». Все, что от меня требуется, так это встать на него.

– Я видела в Интернете записку, – говорит она. – Записку, которую Коннор Мерфи…

Я киваю.

– Она у всех в Фейсбуке. «Дорогой Эван Хансен», цитирует она. – Это… ты написал ее? Записку?

Чувствую стыд, разумеется, но и облегчение. Если бы она сама не поняла этого, мне пришлось бы все рассказать ей.

– Я не знала, – говорит она.

И стыд сражает меня наповал. Мне совсем не хочется, чтобы она винила себя в чем-то. Здесь только один виноватый.

– Никто не знал.

– Нет, солнышко, я имею в виду другое. Я хочу сказать… Я не знала, что ты… Что тебе так больно. Что ты чувствовал себя так… Как я могла не понимать этого?

Наконец я соображаю, о чем она.

– Потому что я тебе ничего не говорил. – Я не мог признаться даже себе самому. И к правде я дошел самым длинным путем.

– Ты был не обязан делать это.

– Я лгал. О стольких вещах. Не только о Конноре. Прошлым летом, когда я…

Начинаю задыхаться.

– Я чувствовал себя таким одиноким.

Пытаюсь найти самые выразительные слова.

– Ты можешь рассказать мне все, – говорит она.

Мотаю головой:

– Не могу. Ты возненавидишь меня.

– О, Эван. Я не сделаю этого.

– А стоило бы. Если ты узнаешь, что я пытался провернуть. Если узнаешь, кто я есть. Каким сломанным я себя чувствую.

– Я уже знаю тебя. Лучше, чем кто-либо еще. И я тебя люблю.

Как она может знать меня, если даже я себя не знаю. Где правда, а где выдумка в том, что я говорю, что думаю. Снова и снова пытаюсь достучаться до себя. Почему это так трудно, если я – вот он, расхаживаю в собственной коже? Иногда мне кажется, что я все еще лежу под дубом и сплю и все произошедшее – не что иное, как сон.

– Прости меня.

Я не совсем понимаю, за что извиняюсь. За все, что я сказал и не смог сказать. За все, что сделал и не смог сделать. За все. За каждую вещь в отдельности.

Она впитывает мое молчание, похоже, понимая, о чем я молчу.

– Могу пообещать тебе, что когда-нибудь все это будет казаться тебе очень давней историей.

Мать должна так говорить. Она не понимает: это будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

– Помнишь тот день, когда твой папа приехал за своими вещами? – спрашивает она.

О'кей, раз она заговорила о папе, значит, положение действительно аховое.

– Это было через несколько недель после того, как он съехал. «На некоторое время», сказали мы. Потому что оба нервничали, не зная, как ты справишься с тем, что все его вещи вывезут из дома. Но тебя так поразил стоявший на подъездной дорожке большой грузовик, что ты едва заметил, что происходит. Мы посадили тебя на водительское сиденье, и ты не позволял нам забрать тебя оттуда. Тебе было здорово там, наверху.

Трудно представить себе это.

– А затем, несколько часов спустя после того, как твой папа уехал и грузовик тоже уехал, до тебя наконец-то дошло, что случилось. В том большом доме были только ты и я. Ты, разумеется, был расстроен, а я, разумеется, это прекрасно понимала. А позже, когда я укладывала тебя спать, ты спросил меня о чем-то.

– О чем?

– Ты хотел знать: «А не приедет ли другой грузовик? Чтобы забрать маму?» И это убило меня. Я знала, что не важно, как сильно я буду стараться или как отчаянно хотеть этого, я не смогу все время быть рядом с тобой. Я знала, что не справлюсь, – и так оно и получилось. Так оно и продолжается. Но тогда я дала тебе ответ точно такой же, какой даю сейчас и буду давать каждый следующий день.

Она смотрит мне в глаза и берет за подбородок:

– Твоя мама никуда не уедет. Никуда ты от меня не денешься.

И она никуда от меня не денется. От такого нескладного.

Хотя, как я понимаю, быть здесь со мной – это выбор. Папа сделал свой выбор. Мама тоже могла бы уехать, если бы захотела. Иногда я об этом забываю.

Когда я показал ей надпись, которую обновил для парка, она буквально вскрикнула – так она ей понравилась. Мой дурацкий знак. Она до сих пор хвастает им перед людьми.

– Давай поедем куда-нибудь, – говорит она. – Тебе давно пора развеяться.

Такая странная фраза может быть только в гороскопе.

– А у тебя нет занятий?

Она машет, словно гонит прочь это неуместное замечание. Занятия сегодня, может, и есть, но не для моей мамы. Мы с ней встаем и идем.

Она шагает вперед с самым что ни на есть храбрым выражением лица. Я не знаю, как ей это удается.

– Ты голоден? – спрашивает она.

– Нет.

– Даже для оладий?

– Даже для оладий.

Я никогда больше не буду есть.

– Куда ты хочешь пойти? Я отвезу тебя, куда угодно.

– Я просто хочу пойти домой.

* * *

На пассажирском сиденье маминой машины я кажусь себя привидением. Едва чувствую это сиденье под собой, едва вижу дорогу впереди и едва дышу. Но жизнь продолжается. Как иначе можно объяснить то, что от больницы мы добрались до подъездной дорожки к дому?

Мама припарковывает машину, но я еще не готов к тому, чтобы выйти из машины.

– Посижу здесь минутку, – говорю я.

– О'кей.

– Оставь ключи, я запру ее.

Она рассматривает меня. Не знаю, что она ожидает увидеть, но я позволяю ей увидеть то, что она хочет. В моих глазах появляется какое-то обещание.

Мама отдает мне ключи и собирает свои вещи. Смотрю, как она идет к дому. Нашему дому. Мы перебрались в него много лет тому назад, желая начать все сначала.

На водительском сиденье теперь никого нет. Прошло столько времени с тех пор, как я сделал это. Перебираюсь на мамино место.

Касаюсь руля, пробегаю пальцами по гладкой поверхности. Кладу руки на руль и крепко сжимаю его.

Передвигаю сиденье, чтобы мне было комфортно на нем. Вытягиваю ноги. Пробую педали. Сначала легонько, потом с нужной силой.

Десять лет назад я сидел на другом, водительском, сиденье, смотрел на другую подъездную дорожку. Что сталось бы, возьми он меня с собой? Где бы я сейчас был?

В маминой спальне мелькает тень. В комнате наверху я начинаю свои дни и засыпаю ночью. Много ночей тому назад мне показалось, что я видел стоящего на улице и смотрящего в мое окно Коннора. Иногда его присутствие кажется таким реальным, таким близким, и я не могу убедить себя, что это не он был здесь в ту ночь или в последующие ночи. Хотя понимаю, что такое невозможно.

Но сегодня вверх смотрю я. Я словно выкручиваю увеличение на объективе и оказываюсь на втором этаже, а потом в комнате, так хорошо мне знакомой. Я знаю каждый ее дюйм. Знаю, что прячется внутри вещей и под ними. На стене висит карта. Я отмечал на ней места, куда хотел бы отправиться. Мечты. Теперь на карте ни одной булавки. Огромный чистый холст.

IX

В доме тихо. Так же, как и в тот день. Только тогда наверху не было моей семьи, а сейчас они все там. В тот день, мой последний день, я был здесь в полном одиночестве.

Мы не разговаривали с Мигелем с того дня, как я внезапно покинул его дом. Сразу после того он прислал мне несколько сообщений. Я не ответил, и он прекратил писать мне.

Это было самое длинное лето в моей жизни. Я не мог есть. Не мог читать. Не мог усидеть на одном месте. Не мог даже просто уснуть. По ночам я шел в парк за домом, курил дурь, смотрел на звезды. Искал ответы на вопросы. Почему я был таким вот – таким сломанным. И, опять же, таким одиноким.

Я не мог забыть Мигеля или того, что у нас с ним было; все эти эмоции – боль и ненависть и опять боль. Я рисовал его в своем альбоме с родинкой на щеке, а затем рвал страницу. Он хотел видеть меня. Но во мне было слишком много темноты. Которая ему не понравилась бы. Которая заставила бы его убежать. Я только оттягивал неизбежное. Он расстался бы со мной, если бы я не расстался с ним.

Затем: после стольких дней, проведенных в одиночестве, я внезапно оказался в школе. Возвращение туда как-то повлияло на меня. Неожиданно я решил связаться с ним. И послал сообщение:

Первый день – отстой. Надеюсь, мистер Нильсон не отравил тебя своим перегаром.

И стал ждать ответа. Миссис Коглин поймала меня за просматриванием эсэмэсок. Наорала. Но в следующий раз, когда мне выпала возможность сделать это, я увидел его ответ: эмоджи с вытянутым большим пальцем. Что? Я попытался истолковать это. У меня осталось странное чувство. Будто ему больше не до меня.

Затем: день прошел так, как прошел. Тот случай с Эваном за ланчем. Затем позже с его письмом. Я чувствовал себя поглощенным тьмой. Был окружен кучей людей, но каким-то образом оказался более одиноким, чем всегда. Никто из них не знал и не замечал меня. А единственного человека, который был способен на это, я оттолкнул.

Я вышел из школы, чувствуя, что падаю. Быстро. Но потом опять увидел это у себя в телефоне: большой палец. И неожиданно все предстало в ином свете. Он показался мне знаком надежды. Мостом к нему. К тому, что я бросил. Может, в конце-то концов это был не такой уж хреновый ответ. Не так уж много я написал ему, чтобы он мне ответил. Нельзя сказать, что в своем сообщении я раскрылся. Я никогда не раскрывался. Никогда не показывал ему настоящего себя. Всегда считал, что это слишком рискованно. А теперь, совершенно неожиданно, он получает от меня сообщение, первое за много месяцев. Так что его нельзя винить в том, что он был так прохладен.

Ведь это я первый ответил ему молчанием. И теперь я мог просто покончить с этим молчанием. Если только…

Стоя на улице, на углу, я послал Мигелю другое сообщение. Его было мучительно трудно писать. И еще труднее чувствовать то, о чем я писал.

Я скучаю по тебе.

Я открылся ему. Не оставил места для недопонимания. Выложил то, что чувствовал. Содрал с себя кожу.

Я ждал. Скоро на экране появились три пульсирующие точки в речевом пузыре. Он печатал ответ. Мои нервы – в напряжении. Предвкушение. Мое разбитое сердце готово склеиться. А затем точки исчезли.

Я ждал его сообщения. Я ждал. Но оно так и не пришло.

Весь страх, с которым я жил…

Да пошли они, всегда говорил он. Может, я неправильно понимал его. Может, он не принимал мою сторону. Может, это просто был его обычный лозунг по отношению ко всем. Ко всем, кроме него. Да пошли они. Ага. О'кей. Да пошел он.

Я плакал. Очень много. У меня никого не было. Ничего. Я был ничем. Я заклинал ее перестать мучить меня. Боль.

Все остальное – расплывшиеся очертания…

Я позвонил парню из реабилитационного центра. Он дал мне то, что требовалось.

Я вычеркнул Мигеля из своего прошлого. Стер его фотографии из телефона. (Те, на которых я его не отрезал.) Удалил его сообщения. И его имя из контактов.

Я вошел в дом. Пошел в свою комнату. Запер дверь.

(Я не мог принять ее.)

(Я пытался стать бесчувственным, прогнать боль, не понимая, что она всегда возвращается.)

(Она всегда возвращается.)

(Впусти ее в себя.)

И вот в том же самом доме я слышу смех. Я отчетливо различаю его, доносящийся сверху.

Иду на этот звук. Вверх по винтовой лестнице. По коридору. На свет. Открытая дверь. Моя спальня.

На кровати сидит мама. Гаснущая улыбка. У нее на коленях мой альбом, открытый.

Приходит папа. Входит в комнату, смотрит через ее плечо.

Он забавный, говорит она. У него всегда было хорошее чувство юмора. Он любил шутки. Когда был маленьким. Ты помнишь?

Конечно, отвечает он.

Почему курица перешла дорогу? У него был миллион ответов на этот вопрос. Однажды он спросил: мам, почему утка перешла дорогу? Она хотела доказать, что она не клуша.

Мама смотрит альбом. Я пробиралась сюда и обыскивала комнату. Я искала какую-то подсказку, хоть что-нибудь. Я пролистывала его альбом, не знаю сколько раз. Но никогда не смотрела на то, что в нем. По-настоящему. Ничего не видела.

Ты делала то, что могла.

Этого было недостаточно.

Никто тебя не винит.

Я виню.

А я нет.

Здесь нет ничьей вины. И виноваты все.

(В тот день в его спальне он стоял передо мной. Может, если бы я…)

Я оставляю их, льнущих друг к другу. Пора идти. В последний раз обхожу дом. Воспоминания…

В кухне: Синтия и ее правила. В посудомойке нет места кастрюлям и сковородкам. А также мискам, половникам, лопаткам. На них написано можно мыть в посудомоечной машине, говорил я ей. Она ставила туда только определенные вещи: стаканы, тарелки, столовые приборы. Все остальное громоздилось на кухонном столе. Она стояла у раковины. Руки в толстых перчатках. И отскребала их. Одну кастрюлю за другой. Отскребала.

В гостиной: два пятна на потолке. Мы с Зо говорили, что это два соска. Шутили, что на втором этаже кто-то упал и грудь отпечаталась. Глупость какая-то.

В ванной комнате: дверной косяк выкрашен в два оттенка белого. Левую часть пришлось заменить. Я несколько раз ударил по ней молотком. Не помню почему. (После этого мой отец начал запирать свои инструменты.)

В гараже: второй холодильник, в котором Лэрри держит крафтовое пиво и замороженные сладости. На полках ящики с надписями. Нигде ни единого пятнышка. За исключением кляксы краски на полу. Похожей на какое-то существо. Лэрри был в бешенстве, когда она появилась. Он пытался оттереть ее всеми возможными моющими средствами. Краска такого цвета была в наборе Зо. Она клялась, что ни при чем. Я тоже был ни при чем, но мне никто не поверил. По сей день это остается семейной тайной.

В кабинете Лэрри: бумаги на столе. Контракты. Картина, на которой написано мое имя: Мемориальный яблоневый сад имени Коннора Мерфи. Пометки отца на полях. Смотрю на его почерк. Он не замыкает g и d. Совсем как я.

На заднем дворе: вода из бассейна спущена на зиму. Один из врачей порекомендовал дать выход энергии. И меня записали в команду по плаванию. Зо с секундомером замеряла, за сколько я проплываю бассейн. Я попросил ее кричать мне время с немецким акцентом. Она согласилась. Я много тренировался, но бросил это дело до первых сборов.

Ступаю на траву. Есть еще одно воспоминание. О нашем старом доме. Там задний двор был гораздо меньше. К нам зашел соседский мальчик. Я поднял камень. Большой, как картофелина. Я сделал вид, что бросаю его. Моя рука была мокрой. Камень выскользнул. Я в ужасе смотрел, как он летит. Хрясь. Прямо в лицо. Он скорчился от боли. Я не помог ему. Я не мог пошевелиться. Так испугался. Он убежал домой в слезах. Я опустился на траву. Не мог сойти с места.

Позже к нам в дом ворвалась его мать и убедила мою мать, что со мной что-то не в порядке.

Смотрю на небо. Облаков не видно. Ведь мы – звезды. Где они, эти звезды? Их больше нет, но они еще здесь. Погасли, но ярко светят. Противоречие. Как такое может быть? Возможно, я теперь, как эти звезды. Для меня есть место во вселенной, но не здесь. Как это получается? Стараюсь проследить, как это происходит. Но все же мало что понимаю.

Я покидаю сцену.

Эпилог

Сидя на скамейке, начинаю новое письмо:

Дорогой Эван Хансен,

Так начинаются все мои письма. Однообразие комфортно.

Сегодня будет хороший день, и вот почему.

Хотя прошло немало времени, уже больше года, не важно, какое по счету письмо я пишу, у меня всегда возникают трудности с дальнейшим содержанием. Даже в самый обыкновенный день, когда ничего особенного не происходит. Однако сегодняшний день не назовешь обычным. Сегодня мне надо быть особенно деликатным.

Потому что сегодня, что бы ни произошло, ты – это ты. Ты не прячешься. Не лжешь. Ты – это ты. И этого достаточно.

Человек, каким я являюсь сейчас, отличается от того, каким я был. И точно так же завтрашний я будет отличаться от меня нынешнего. Я не могу изменить или предсказать, как завтрашний я поведет себя. Не уверен даже, что имею достаточно влияния на сегодняшнего меня. Но дело обстоит именно так. И сопротивляться этому не стоит.

Мне вспоминается поговорка: «Яблоко от яблони недалеко падает». Думаю, это означает, что мы – продукты своих создателей и от нас мало что зависит. Важно, что когда говорят эту фразу, то игнорируют наиболее существенную стадию процесса становления – падение. По логике этого высказывания яблоко падает обязательно. Непадение – не вариант. Итак, если яблоко должно упасть, то самый острый вопрос, который передо мной встает, заключается в том, что происходит с ним в момент соприкосновения с землей. Оно касается ее, едва поцарапавшись, или же разлетается на кусочки? Две совершенно разные судьбы. Если подумать, то расстояние до яблони и какая это была яблоня, не так важно. Важно, как мы приземляемся.

* * *

Мама позволила мне пропустить только один день учебы. Когда я появился на автобусной остановке, то, к своему удивлению, не услышал перешептываний по этому поводу. Никто не таращился на меня по пути в школу. Никаких странных взглядов в коридорах. Кто-то сказал: «Мои поздравления». Я не понимал, что этот человек имеет в виду, пока позже не столкнулся с Аланой.

Она обняла меня.

– Мы сделали это, – сказала она, чуть не плача.

– Мы? – переспросил я.

– Да, мы. Перестань. Не надо держать камень за пазухой. Да, я пригрозила, что вышвырну тебя из «Проекта Коннора», но тебе было необходимо внушение. Без этой встряски ты ни за что не прислал бы мне записку Коннора и нам не хватило бы денег на восстановление яблоневого сада.

Сбор денег. Я совершенно забыл о нем.

– Алана, нам нужно поговорить.

– Конечно. У нас уйма работы. Продвигаясь вперед, мы должны иметь одно и то же мнение по поводу всего. Истинные со-президенты, о'кей? Серьезно, Эван, я нуждаюсь в тебе. В тебе нуждается Коннор.

Правда еще не вышла наружу. Придется мне самому объяснить все Алане, пока у меня еще есть такой шанс. Мерфи расскажут всем о моем признании – это вопрос времени.

– Ты свободна сегодня после школы?

– Вот такого ответственного отношения я от тебя и ждала, – сказала Алана. – Разумеется. Напишу тебе позже.

По мере того как шло время, я растерял свою решимость. Я сомневался и из-за Джареда: он тоже увяз в этом деле. Алана же казалась куда более счастливой, чем на прошлых неделях, из-за успеха нашей кампании по сбору денег. Мы собрали больше шестидесяти тысяч. Когда все всё узнают, то не захотят ли вернуть свои деньги? Может, они начнут требовать больше, чем вложили? Не предъявят ли они мне обвинения? Ведь в конце-то концов, именно моя ложь убедила их раскошелиться.

Днем в видеочате Алана рассказала о той работе, которую мы должны будем проделать. Сад надо будет выкупить. Есть вариант зарегистрировать некоммерческую организацию, чтобы избежать налогов. Понадобится помощь самого разного рода экспертов: риелторов, бухгалтеров, архитекторов, фермеров, поставщиков, юристов. Однако, если подумать, юрист нам не нужен. Лэрри согласился работать с нами бесплатно, хотя это было раньше.

– И мы не можем забывать о наших сторонниках, – сказала Алана, зачитывая конец своего списка. – Необходимо разослать сотни подарков жертвователям. Это не говоря о тех, с кем нужно встретиться лично. Кстати, ты обещал пообедать с некоторыми из них. Напиши мне, когда сможешь сделать это.

Алана уделила бесчисленные часы тому, чтобы наша мечта воплотилась в действительность. А теперь из-за меня все ее усилия могут оказаться напрасными.

– Алана, мне нужно кое-что сказать тебе.

– Разумеется. Я открыта для любых твоих предложений. Знаю, я могу быть человеком, одержимым идеей все контролировать, но я усвоила преподнесенный мне урок: мы сильнее вместе, а не поодиночке.

Может, некогда это и было так, но сейчас уже нет. Если «Проект Коннора» имеет шансы на продолжение, то уже без меня. У меня нет мужества выворачивать душу наизнанку. Но было что-то еще, что я мог сделать.

– Я не хочу больше заниматься «Проектом Коннора», – сказал я. – Я ухожу.

Она ждала кульминации шутки, но ее не последовало.

– Ты это о чем?

– Прошу прощения.

– Подожди, ты серьезно?

Она была так далеко от меня, просто лицо на экране, но я все равно не мог смотреть ей в глаза.

– Ты уходишь? Я только что перечислила, что нужно сделать, и это для тебя перебор? Ты хочешь покинуть меня? Ну кто так поступает?

– Кто-то ужасный.

– Да, ужасный. Слабый и… и… пассивный человек.

С этим не поспоришь.

– Я так и знала. – Очки Аланы запотели. – Я давно должна была расстаться с тобой. Признайся, твое сердце никогда не принадлежало этому проекту. Ты использовал меня, вот что. Меня и «Проект Коннора». Получил все, что тебе было нужно, и на остальное тебе плевать. Я даже не могу поверить в это. Это так…

– Чудовищно.

Я наблюдал, как она осознает произошедшее. Сколько я знаю Алану, она всегда вела себя выверенно и рафинированно. А иногда даже напоминала робота. Но сейчас она выдала истинно человеческую реакцию.

– Думаю, тебе следует объявить о том, что «Проект Коннора» порывает со мной, – сказал я.

– О, поверь мне, я это сделаю.

– Не откладывая в долгий ящик, – предложил я. – Это ведь действительно важная новость, не правда ли? – Мне было ненавистно все, что я выдавливал из себя.

– Ты болен, Эван. Тебе это известно?

Не прошло и часа, как объявление было сделано. Она поступила цивильно, заявив, что просто наши пути разошлись. Мне бы хотелось, чтобы она бросила меня под автобус и переезжала меня, пока я не стал бы хорошим и плоским, но она, наверное, решила, что изничтожение меня нанесло бы вред проекту. Она не знала того, что знал я, – скоро в любом случае я стану врагом народа номер один. Я надеялся на то, что «Проект Коннора» сможет выжить при стихийном бедствии, потому что они поступили правильно и вовремя отправили меня на все четыре стороны.

К несчастью, кампания по возрождению яблоневого сада обозначила наивысшее достижение «Проекта Коннора». Он больше никогда не привлекал к себе такого большого внимания. Многие переключились на другие события: на встречу выпускников, баскетбольный турнир, изменившуюся прическу Рокса. Алана уделяла все силы тому, что было начато, и не могла выдвигать новые инициативы. К ее чести, она не покинула проект. Если эта девушка получает задание, можете быть спокойны: она его выполнит.

Если вы сейчас спросите Алану Бек, знала ли она когда Эвана Хансена, она может ответить, что мы были лишь едва знакомы. Алана игнорировала меня до конца учебного года. Проходила мимо в коридорах. Покидала комнату, если я в нее заходил. Делала вид, что я не существую. И не только она одна.

* * *

Я позвонил Джареду на следующий день после того, как побывал у Мерфи. Он, и это предсказуемо, пришел в ярость.

– Ты что, распоследний дебил? Ты понимаешь хоть что-нибудь? Пожалуйста, скажи мне, что папы Зо там не было.

– Конечно, был, – ответил я. – А в чем дело?

– Да в том, что ты признался в преступлении юристу. И не просто юристу. А человеку, против которого совершил преступление.

Я понимал, что нахожусь в большой опасности. Но еще не до конца осознал, насколько все действительно серьезно. Джаред хотел, чтобы мы поговорили с его дядей, адвокатом, и выработали единую версию событий. Вместо этого я предложил пойти прямо к Мерфи и молить их о прощении.

– Эван, пожалуйста, послушай меня. Не надо этого делать.

Это были самые честные слова Джареда Клайнмана, которые я когда-либо от него слышал.

– Правда, Эван. Если ты пораскинешь мозгами, то поймешь, что вся ответственность лежит на тебе. Это была твоя идея.

Я помнил, что дело обстояло не совсем так, но мне надоело спорить.

– Послушай, – сказал я. – Я не собираюсь тыкать пальцем в кого-либо. Я знаю, что натворил, о'кей? И не виню ни тебя, ни кого-либо еще. Я ни разу не упомянул твоего имени. Им ничего о тебе не известно.

Было слышно, как пальцы Джареда стучат по клавиатуре. И я представил, как он сидит в своей комнате и торопится стереть с жесткого диска разоблачающие его улики.

– Пожалуйста, не говори с дядей. Давай чуточку подождем и посмотрим, что будет. Может, Мерфи промолчат обо всем.

Это была абсурдная фантазия, но мне оставалось надеяться лишь на такую возможность.

– Если ты меня подставишь… – сказал Джаред.

– Я не сделаю этого, клянусь.

Он отключился.

Когда все немного улеглось, я попытался связаться с ним с помощью нескольких сообщений:

Эй, чувак.

Я просто хочу попросить прощения.

За все.

Я знаю, что был сволочью.

Я – сволочь.

Пытаюсь не быть ею.

Мир?

Если ты когда-нибудь захочешь встретиться…

Ладно. Скоро поговорим.

Но мы так и не поговорили. По-настоящему. Мы здоровались, когда этого нельзя было избежать. Он признавал мое существование, но только формально. Можно было подумать, будто мы бывшие любовники, судя по нашему поведению друг с другом. Моим самым большим страхом было то, что он уже наведался к своему дяде и колеса правосудия завертелись, а я не узнаю об этом до тех пор, пока полицейские не придут ко мне, чтобы забрать.

В следующем декабре, спустя несколько месяцев после выпуска, я шел на автобусную остановку. Мимо ехал внедорожник. Он походил на автомобиль Джареда, но за рулем был не он. Или он?

Этот новый Джаред был худее, чем прежний, и на нем не было очков. Потом он заговорил:

– Все еще шатаешься по городу как извращенец?

Он сказал, чтобы я сел в машину, и отвез меня на работу. Я продолжал глазеть на него. Может, он наконец стал посещать фитнес-центр? Как этот парень сумел мотивировать себя? Почему он так изменился? Я поставил на то, что у него появилась подружка.

– Круто выглядишь, чувак, – сказал я.

– Мы какое-то время не видели друг друга, но я по-прежнему не голубой, – съехидничал Джаред.

– Я думал, ты в Мичигане. Что ты делаешь дома?

– Я бросил учиться и пошел в армию.

– Шутишь.

– Само собой. Я приехал домой на зимние каникулы, гений.

Я не сразу вспомнил, как мы общались раньше, но после короткой настройки вся остальная поездка прошла легко. Чем дольше я сидел в его машине – мы ехали минут десять, – тем больше осознавал, как сильно скучал по своему старому другу (семьи). Он всегда старался, хотя и в довольно грубой форме, спасти меня от меня самого.

Я же играл роль нравственного компаса. Но в какой-то момент пренебрег своей обязанностью, и это чуть не обернулось катастрофой, но было еще не поздно реабилитировать себя. Я не мог оставить Джареда в неведении.

– Я никому не сказал.

Мне хотелось, чтобы он ответил мне по-доброму, чтобы моя совесть стала чиста, но он, не спуская глаз с дороги, сказал лишь:

– Забудь.

Разумеется. Без проблем.

Мы попрощались, я поблагодарил его. Мы с ним были мирными людьми, но в каком-то смысле вместе воевали, и никто, кроме нас, не был посвящен во всю глубину содеянного нами.

Возможно, то холодное отношение, которое он демонстрировал по отношению ко мне в последние месяцы учебы в школе, объяснялось лишь обидой (или указанием адвоката). А может, он просто не выносил напоминаний о нашем прошлом. В любом случае я сделал такой вот вывод: трудно поверить, но у Джареда Клайнмана есть сердце.

* * *

Первая неделя после признания во всем была худшей в моей жизни. Я едва мог функционировать, хотя опять начал принимать лекарство. Мой желудок переполнялся кислотой. Левый глаз непроизвольно дергался. В ту пятницу я пошел к медсестре и пропустил половину уроков.

Когда-то я смотрел документальный фильм о человеке, корабль которого потерпел крушение, и он шестнадцать дней провел в открытом море. Его спасли, и после этого ему пришлось пережить долгий процесс выздоровления, прежде чем он смог вернуться к нормальной жизни.

Я тоже потерпел крушение, хотя и наслал его на себя сам. Однако в моем случае меня сразу же окунули в общество. Я ушел из школы на уик-энд, имея все, и вернулся на следующей неделе, всего лишившись. Я был в ужасном состоянии. И буквально не мог отличить реальность от фантазий. Я слышал, как кто-то разговаривает, а потом обнаруживал, что один в комнате. Если кто-то бросал на меня взгляд, я выдумывал целую историю, а почему он это сделал. Однажды я выполнил домашнее задание дважды, потому что совсем забыл о том, что оно уже выполнено. Я начал задавать себе вопрос, а действительно ли я упал с дуба и сломал руку; посреди ночи я заползал под кровать, чтобы убедиться, что гипс – не плод моего воображения.

В отличие от человека из фильма я не получал ни помощи, ни сочувствия, поскольку никто не знал, через что мне приходится проходить. И кстати говоря, а заслуживал ли я чьего-то сочувствия? Мама и доктор Шерман были единственными людьми в моей жизни, у которых имелось некоторое представление о том, что со мной произошло, но весьма смутное. Детали были известны лишь мне, и по ходу времени они начали каждодневно преследовать меня.

Мне пришлось расстаться с соцсетями. Меня продолжали терзать вопросами о том, почему я больше не участвую в «Проекте Коннора», а о Мерфи и Зо по-прежнему говорили самые гнусные вещи. Мои оценки стали ниже. В школу я ходил очень нерегулярно. Я то покрывался какой-то сыпью, то у меня внезапно поднималась температура, то появлялся опоясывающий лишай (как мне сказали, от этой болезни страдают в основном люди пожилые). У меня также началась натуральная агорафобия.

И все из-за того, что Мерфи не спешили обнародовать мою тайну. Я гадал, когда же это произойдет. Ждал следующего: что меня по громкоговорителю вызовут к директору; что меня разоблачит кто-то из одноклассников; что я получу по почте письмо, информирующее о том, что на меня подали в суд; ждал имейла от незнакомца; того, что ко мне в дом явится полиция. Я вздрагивал при каждом звуке: когда звонил телефон или школьный звонок, когда стучали в дверь, гудел автомобиль, раздавались чьи-то голоса.

Я не сомневался, что меня наконец заслуженно накажут. Иногда я обхватывал голову руками и молил о том, чтобы все уже кончилось. С тем же самым чувством я ждал, как Коннор поступит с моим письмом, только на этот раз дело обстояло гораздо хуже. Ставки были куда выше.

Мне так хотелось связаться с Синтией и Лэрри. Я думал оставить письмо в их почтовом ящике, написать им о том, как я к ним отношусь, как благодарен им за все, что они для меня сделали, и каким виноватым себя чувствую. Я хотел, чтобы они знали, как сильно мне их не хватает. Но я решил не делать этого. Когда речь идет о Мерфи, совершенно не имеет значения, чего хочу я.

К Дню благодарения правда так и не вышла наружу. Мы с мамой поехали к ее родителям, чтобы отпраздновать его с ними и семьей маминой сестры. Когда бабушка открыла дверь, я увидел, что на ней майка с надписью «Проект Коннора». Она только что получила ее по почте в знак благодарности за деньги, которые пожертвовала на восстановление сада. Позже, прочитав молитву, дедушка сказал обо мне: «Я благодарен Богу за то, что мой внук понимает важность служения людям и дает мне надежду на светлое будущее человечества». Я представил себе, как Мерфи сидят за своим столом и пытаются набраться сил для благодарности после того, как столько потеряли.

Есть я не мог.

По дороге домой я пришел к такому вот решению: я сдамся. Возможно, Мерфи ждут от меня именно этого, ждут, что я поступлю правильно и сам во всем признаюсь.

Но когда мы оказались дома, мама распечатала пришедшее письмо, и я увидел открытку. Там было написано: Спасибо за цветы и письмо. Ваши слова очень много для нас значат. Счастливого Дня благодарения, Синтия.

– Что это? – спросил я.

Мама пожала плечами, но не потому, что находилась в неведении.

– Мне не нравилось, как мы расстались, к тому же я знала, что она пережила, вот и подумала: будет хорошо, если я ей позвоню.

– Мама, что конкретно ты сказала?

– Ничего. Просто «Алло, я думаю о вас, спасибо за все и…».

– И что?

– Солнышко, перестань. Я знаю, что ты понаделал ошибок, но ты – не плохой человек.

– У тебя нет представления о том, сколько я совершил ошибок.

– Разумеется, нет. Никто из родителей не в курсе того, на что способны их дети. Все мы не святые. Но просто делаем, что можем.

Мамины слова звучали в моей голове всю ночь. Я взял открытку Синтии в свою комнату и прочитал ее еще несколько раз. Может, миссис Мерфи не хотела, чтобы правда вышла наружу. Может, она не хотела вспоминать о фейковых имейлах, как и я.

Когда закончился календарный год, я начал думать, а не суждено ли моей тайне так и остаться тайной. После осени пришла зима, и с нервами у меня стало лучше. Я продолжал беспокоиться о будущем, но в то же время приспособился к другой норме. Не было дня, когда я не думал бы о боли, которую причинил. Я не считал, что заслужил то, чтобы забыть обо всем. И даже если бы считал, это все равно было бы невозможно. Слишком многое напоминало мне о том ежедневно. Особенно Зо.

* * *

Когда я думал о ней, то по первости моим желанием было стать невидимкой. Я старался не существовать, чтобы ей не приходилось видеть меня и не испытывать боли и дискомфорта. Я избегал смотреть ей в глаза, ходил не по тем коридорам, по которым ходила она, низко опускал голову и весь съеживался. Все это было противно тому, чего хотело мое сердце.

Я мечтал подойти к ней и поговорить. Через какое-то время я постепенно перестал прятаться, разрешая себе быть увиденным ею и смотреть на нее. Я ждал какого-то знака, намека, что мне позволено подойти к ней, едва различимого приглашения сделать это, но так и не дождался и потому соблюдал дистанцию.

Зо не было рядом, но я все равно видел ее. Когда мимо проезжала машина, похожая на ее голубое «Вольво». Когда слушал некоторые песни. Когда мне на глаза попадалась моя детская фотография, висящая в коридоре. Когда взгляд останавливался на чьих-то поношенных конверсах. Когда я наткнулся на интервью со знаменитой актрисой, ее тезкой.

Это была одна из самых трудных составляющих моей жизни. Я не знал, кому что известно, и не мог спросить. Это казалось слишком рискованным. Если мои ровесники смотрели на меня, то кого они видели? Лжеца и мошенника? Или же воспринимали все случившееся как типичную школьную историю о взлете и падении? Или вообще не замечали меня? Я снова стал хм? Я отставал от жизни в куда большей степени, чем в начале учебного года. И чувствовал себя куда более одиноким, чем прежде. Наступил и остался позади Хеллоуин, и вместо того, чтобы надеть какой-нибудь костюм в пару костюму Зо, я провел праздник у себя в комнате (без такового костюма), как и все прошлые Хеллоуины, начиная с детства. Будучи наивным мальчиком, я гораздо легче переносил одиночество, потому что не знал, что это такое – любить и быть любимым. А сейчас знаю.

Я мог смотреть на Зо только со стороны. Прислушивался к тому, как они с Би смеялись за ланчем. Проходил мимо флайеров, анонсирующих джазовые концерты, понимая, что не могу прийти на них.

Однажды утром в феврале, словно по велению судьбы, мы столкнулись в пустом коридоре. Одновременно подняли головы, встретились взглядами, и вместо того, чтобы с отвращением отвернуться, она улыбнулась. Я так долго не удостаивался ее улыбки, что она сровняла меня с землей, но и одновременно вознесла. Я позволил себе сделать из нее лестные для себя выводы, и дело кончилось тем, что я купил Зо подарок на День святого Валентина. Ежедневник. Я хотел было вручить ей его лично, но, испугавшись отказа, послал по почте. Внутрь я вложил записку: Желаю, чтобы тебе всегда хватало смелости сказать правду. Ответа не последовало.

Пользовалась она ежедневником или нет, не знаю, но я совершенно уверен в том, что она продолжала писать песни. Весной я очутился рядом с кафе «Кэпитол» и просмотрел расписание шоу, вывешенное в окне. Потом, на отдельной афише, увидел имя Зо Мерфи, она выступала одна. Получила право давать сольные концерты. Я отметил дату, но никуда не пошел.

* * *

В тот вечер, когда я во всем признался Мерфи и после того сидел один в машине мамы на подъездной дорожке, я так и не тронулся с места. Но следующей весной мне уже исполнилось восемнадцать, и я наконец смог сесть за руль и поехать.

Это заслуга доктора Шермана. Он вдохновлял меня на то, чтобы я ставил перед собой новые цели, а вождение автомобиля было в самом верху моего списка. У меня ушло полгода на то, чтобы освоиться за рулем, но в конце концов я узнал, каково для ученика выпускного класса самому ездить в школу, и стал делать это перед ее окончанием. На выпускной церемонии, прежде чем вручить нам дипломы, директор Ховард упомянул Коннора. Я не увидел в толпе Мерфи. Или Зо. Но я там был и услышал это.

В тот же день дома я залез под кровать и достал гипс. Имя Коннора было разрезано пополам, но с другой стороны гипс был целым. Я обернул его вокруг руки, и его края сошлись, так что шесть букв слились воедино и образовали слово КОННОР. Сняв гипс, я как будто продолжал видеть его имя на своей коже. И тогда я понял, что никогда не смогу смыть его с руки.

Я нашел школьный ежегодник за восьмой класс. Каждому ученику выделили страничку, чтобы он заполнил ее. Большинство сделали коллажи из семейных фотографий или же изобразили логотипы любимых спортивных команд, кто-то написал вдохновляющие цитаты, взятые из Гугла. Коннор же перечислил свои десять любимых книг. Я решил попытаться прочитать их все.

Потом я изучил каждый пост, что он выложил онлайн. Я также то и дело анонимно перечислял деньги, сколько мог, на «Проект Коннора».

Однажды на стоянке торгового центра я наткнулся на ребят, собирающих на что-то деньги. Но как только услышал голос Аланы и понял, что происходит, тут же развернулся, держа в руках мамин список того, что надо купить, и хотел было уйти. Но вдруг кто-то окликнул меня по имени.

Я оглянулся, ожидая увидеть кого-нибудь из школы, но парень, позвавший меня, был мне совершенно не знаком.

– Можем мы немного поговорить? – спросил он.

И он пошел к моей машине. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Я надеялся увидеть тебя здесь, – сказал он с улыбкой.

Именно по этой причине я избегал всяческих общественных мероприятий. Я не хотел быть тем Эваном Хансеном, которого, как казалось «миру», он знал. Я больше не хотел лгать.

– Это забавно, – сказал парень, глядя перед собой. – Поначалу я был реально счастлив, узнав, что Коннор завел себе нового друга.

У меня кровь застыла в жилах. Я остановился.

– Но чем больше я приглядывался к ситуации, чем больше слушал, как люди обсуждают его, тем яснее понимал: что-то здесь не так.

– Прошу прощения, но кто…

– Расслабься, – сказал он со своей простодушной улыбкой. – Я ничего никому не расскажу. Я собирался… Я действительно хотел, но… – Он помолчал и повернулся лицом к толпе. – Ты только посмотри на это. Он наконец получил то внимание, которое заслуживал.

Я пригляделся к нему. У него были яркие, выразительные глаза на фоне темного цвета лица. Волосы, лежавшие с той непринужденностью, которая мне никогда не удавалась. Улыбка, какая могла, по моему мнению, понравиться и подруге, и ее родителям.

– Значит, вы с Коннором были?..

– Друзьями.

Он поведал мне о том, как зародилась их дружба, затем поблекла, а затем резко прекратилась.

– В тот день он после школы написал мне. Я собирался ответить, но я был на работе и просто не хотел… Я позвонил ему вечером и нарвался на автоответчик. Это было за несколько дней до того, как мне стало известно о том, что он сделал.

Он замолчал и стоял, опустив голову.

– Если бы я знал, что он… Я просто… Я не знаю. – Он с трудом подбирал слова. – Я продолжаю думать, что если бы я смог связаться с ним…

Последовало долгое молчание, и я наконец понял, почему он захотел поговорить со мной. Не потому, что собирался обвинить меня, а потому, что сам чувствовал себя виноватым. Мне было кое-что известно о чувстве вины, какое он испытывал. И о страхе. За его улыбкой скрывалось тяжелое бремя.

Но из всего, что он сказал в тот день, меня больше всего резанули такие его слова:

– Коннор, он был просто… Я никогда не встречал никого похожего на него. Он был таким невинным. Таким чистым. Иногда мне кажется, что он был слишком чист… для всего этого.

Коннор, которого он описывал, не имел ничего общего с тем парнем, о котором я знал и много слышал. И я почувствовал возродившееся во мне острое сожаление. Но в то же самое время у меня наконец-то появилась возможность узнать что-то новое. Несколько следующих месяцев я провел, пытаясь понять, что мне делать с тем знанием, которое я приобрел.

* * *

Летом после выпуска я хотел было вернуться к своей работе в парке Эллисон, но это место навевало на меня слишком много неприятных воспоминаний, и оно находилось слишком близко от дома Мерфи. Моя надпись ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ по-прежнему висела над входом. Как-то раз, когда я проезжал мимо нее, меня осенило. Я стал заниматься историей парка. И использовал свои записки для написания эссе – о Джоне Хьюитте и его семье и жертвах, которые были принесены теми, кто жил до нас, – и послал его на несколько конкурсов.

Я ничего не выиграл, но начал более серьезно относиться к написанию эссе и на протяжении следующего года принял участие почти во всех конкурсах, сведения о которых выудила из интернета моя мама. Я получил только одну премию – полторы тысячи долларов, но до сих пор расцениваю это как победу. По правде говоря, я просто хотел писать. Мне стало необходимо писать. Думаю, доктор Шерман все время надеялся, что я займусь этим. Но сначала мне пришлось пройти долгий путь.

Так что вот он я: сижу на скамейке и пишу. Эти письма наконец стали для меня настоящей отдушиной, но для этого нужно быть честным с собой и другими, а это для меня все еще трудно. Даже после основательной практики. Прошло около двадцати месяцев со времени моего признания. Но иногда мне кажется, что всего двадцать минут.

Может быть, все станет для меня лишь далеким воспоминанием. Может, я найду способ носить с собой свое прошлое так, чтобы оно не пригибало меня к земле. Может, однажды я посмотрюсь в зеркало и увижу что-то менее уродливое.

Кладу телефон в карман и наслаждаюсь волшебным видом. Передо мной простирается зеленеющее поле, которому немало веков. Из травы ровными рядами поднимаются деревянные колышки. К каждому из них привязано маленькое, тонкое деревце. Это яблоневый сад. Тот самый яблоневый сад.

Я никогда не сомневался, что Алана доведет дело до конца. И все же этот сад потрясает. Мемориальный сад Коннора Мерфи существует уже год, но я приехал сюда впервые. Думаю, я дожидался приглашения. Через несколько лет – где-то между вторым и десятым его годами – деревца наберутся сил и станут приносить плоды. Гала, кортлан и ханикрисп. Макинтош и голден делишес. А может, есть и какие-то новые сорта. Но деревья пока в младенческом возрасте. Они только начали жить. И жить им предстоит долго.

Тишину нарушает шум мотора. На стоянке рядом с машиной мамы останавливается еще одна машина. Я тщетно тру свои начинающие потеть руки о джинсы. Зо приближается ко мне по тропинке.

Иногда ты очень ждешь чего-то, но, не получая этого, перестаешь ждать, и тут внезапно то, чего ты так отчаянно ждал, берет и происходит.

Встаю, чтобы поздороваться с ней, мои ноги дрожат.

– Привет.

Улыбка:

– Привет.

Зо – часть яблоневого сада. Природа понимает, что становится лишь фоном, когда появляется она. Ветер лохматит ее рыжеватые волосы. Солнце обеспечивает эффектное освещение. Где камеры? Куда запропастилась Вивиан Майер, когда она так нужна?

Я жду, что Зо сядет на скамейку, но ей удобнее стоять. Я не видел ее ужасно давно и не знаю, с чего начать.

– Как дела?

– Хорошо. Довольно хорошо.

Новые потрепанные конверсы. Джинсовая куртка, которой я никогда на ней не видел. Интересно, а девушка под ней та же самая?

– Ты скоро оканчиваешь школу?

– Ага. Через две недели.

Она проучилась целый год, а я не был свидетелем этого. В каком-то смысле так оно даже легче – не видеть того, по кому скучаешь. Видеть – сложнее.

– Как тебе двенадцатый?

– Много всего.

Киваю, будто понимаю, о чем это она. Много в каком смысле? В смысле подготовки к колледжу? Или в смысле общения, скажем, с бойфрендом? Или в обоих смыслах? Я знаю, что это не мое дело. Но вот я вижу ее перед собой, и во мне пробуждается что-то вроде уже заснувшее.

– А каково быть первокурсником?

Каждый раз, как я встречаю кого-то из старших классов, мне приходится объяснять, почему я до сих пор слоняюсь по городу…

– Вообще-то я пропустил год.

– О, – говорит Зо, как и все, полуудивленно-полужалостливо.

– Я решил поработать и накопить какие-то деньги. Ходил на занятия в общественный колледж, так что смогу зачесть некоторые курсы.

– Это умно.

И необходимо. В том состоянии, что я находился, я бы не пережил переезда в колледж. На этот раз я внял совету доктора Шермана и пошел работать туда, где мне волей-неволей приходится взаимодействовать с людьми.

– Могу сделать вам семейную скидку в «Поттери барн». Если вас интересуют товары для интерьера по завышенным ценам.

– Знаешь, не сейчас.

– О'кей, но если ты передумаешь, то учти, я буду работать там еще не больше нескольких месяцев, так что мое предложение будет действовать недолго.

Она тихо смеется, а потом поворачивается к саду и собирает волосы так, что все они оказываются на одном ее плече.

– Я всегда представляла вас с Коннором здесь, – говорит Зо. – Несмотря на то что, разумеется…

Вот мы и дошли до главного. Заходить так далеко невыносимо, но это надо обязательно сделать.

– Я здесь впервые. То есть я проезжал мимо тысячу раз. Думал остановиться и выйти из машины, но, не знаю, у меня было такое чувство, будто я этого не заслуживаю.

Мы с ней смотрим вдаль.

– Тут хорошо, – говорю я. – Мирно.

– Мои родители все время сюда приезжают. Каждый уик-энд мы устраиваем пикники. Это поддерживает их. Очень. То, что есть этот сад.

Чувствую облегчение из-за того, что с ними все в порядке. У меня начинает щипать глаза. Они пощадили меня. Дали мне шанс. Мне до сих пор трудно поверить в это.

– Твои родители. Они могли рассказать всем. О том, что я натворил.

Зо вдыхает в себя загородный воздух.

– Это было нужно всем.

– Но это не значит, что я поступил хорошо.

– Эван, – говорит она, заставляя поднять на нее глаза. – Это спасло их.

Опять смотрю вниз. Рядом с моей кроссовкой лежит камешек, готовый к тому, чтобы я его пнул. Иногда ненависть к себе перевешивает у меня все остальное, и тогда мне становится жаль, что правда так и не вышла наружу.

– Как твоя мама? И вообще вся семья? – Зо тут же понимает, что семья тут не совсем правильное слово, но не может подобрать другого.

– У нее все хорошо. Она тоже взяла себе немного свободного времени и получит диплом позже, чем собиралась. Но он почти у нее в руках. А мой папа – ну, у него теперь ребенок.

– А ты – старший брат.

В общем-то да, но я не ездил туда, чтобы сыграть эту роль. Однако такая поездка значится в моем списке. Большую часть внимания в последнее время я уделял другому брату. Мерфи решили не преследовать меня. Наверно, это действительно было так, но в итоге получилось наоборот: они взвалили на меня бремя, которое никогда меня не отпускает. Бремя, ставшее ответственностью. И только сейчас я учусь реализовывать ее.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорю я.

Я вижу, как она напрягается. Понятия не имею, получила ли она посланный мною ежедневник, но это подарок совсем другого рода.

Она с нетерпением ждет, пока я достаю из кармана телефон. Нахожу то, что нужно, и показываю ей снимок. Ее глаза становятся шире, она берет телефон.

– Я видела эту фотографию, но кто это?

Она смотрит на ту самую фотографию Коннора, которую видели все. Вот только этот снимок целиком, и на нем не один Коннор, а еще и…

– Мигель, – говорю я. – Он был другом Коннора.

Она внимательно смотрит мне в глаза:

– Правда?

Я киваю.

Когда Мигель показал мне эту фотографию в тот день перед супермаркетом, я смотрел на нее в таком же ошеломлении, с каким сейчас на нее смотрит Зо. А потом он показал мне и другие снимки. И еще сообщения Коннора. Не воображаемые, сфабрикованные письма, но слова, действительно написанные им. Я почувствовал себя одновременно больным и выздоровевшим. Больным, потому что я был самозванцем, увидевшим нечто подлинное. Выздоровевшим, потому что необходимость притворяться исчезла. У Коннора был друг.

– Они кажутся такими счастливыми, когда вместе, – говорит она.

– Да. – Лезу в карман и вручаю ей сложенный лист бумаги. – Я пришлю тебе снимок. А это номер телефона Мигеля. На случай, если ты захочешь спросить его о чем-нибудь.

Я долго размышлял над этим своим решением. Зачем привлекать внимание к тому, что я так старался оставить позади? Затем, что, когда я смотрю на фотографию Коннора и вижу его улыбающимся, у меня возникает чувство, будто какое-то короткое время, невзирая на то, что случилось потом, Коннор был счастлив. И я подумал, что Зо и ее родители захотят узнать об этом. И решил в кои-то веки быть храбрым.

Зо стоит неподвижно, кусая губу.

– Спасибо, – тихо говорит она и кладет листок себе в карман. Потом смотрит вниз: – Это был тяжелый год.

– Знаю. – Мне хочется выразить соболезнование, но я не имею на это права.

– Я долго собирался позвонить тебе. Я не знал, что сказать, но затем я просто… Я все равно решил позвонить.

– Я рада этому.

Мои таблетки корректируют химическое равновесие в организме, но Зо – это лекарство для души. Ее слова выправляют мой искореженный мир.

– Жаль, что мы познакомились не сейчас.

Ее глаза синее, чем небо.

– Мне тоже.

Может, мы действительно видимся в первый раз. Я стал таким честным, каким только способен быть.

– Я, пожалуй, пойду, – говорит Зо.

Спускаюсь с небес на землю:

– Конечно.

– Просто на этой неделе экзамены.

– Да, конечно.

Она улыбается и поворачивается, чтобы уйти. А я хочу задать ей множество вопросов и выбираю один:

– Почему ты захотела встретиться со мной здесь?

Она смотрит на окружающее, впитывая его в себя, и после недолгой паузы говорит:

– Я хотела быть уверенной, что ты видел все это.

Я смотрю туда же, куда смотрит она, удостоверяясь, что действительно вижу ту беспредельность, что перед нами. Здесь все: прошлое, настоящее, будущее.

Зо уезжает, и я сражаюсь с пустотой при помощи слов. И заканчиваю свое письмо.

Может быть, когда-нибудь какой-то другой парнишка будет стоять здесь, глядя на деревья, чувствуя себя одиноким и гадая, а не выглядит ли мир сверху совсем другим. Лучшим. И, может, он начнет взбираться на яблоню, ветка за веткой, и продолжит это, даже когда ему покажется, будто он не может найти опору для ноги. Даже если ощутит безнадежность. Ощутит, что весь мир требует, чтобы он разжал руки. Может быть, в этот раз он не разожмет рук. В этот раз он удержится. Он продолжит лезть вверх.

Кладу телефон в карман и снова смотрю вдаль. Просто сидеть и смотреть невозможно. Как выяснилось, это было невозможно всегда.

Делаю шаг на нетронутую траву. Мне кажется, я вторгаюсь куда-то, но голос внутри меня напоминает, что нужно расслабиться. Делаю вид, что знал его и раньше, но теперь он всегда со мной.

Мы бежим по саду, стараясь не потревожить молодые деревья. У нас есть миссия: мы не хотим причинять беспокойства. Нас – много. Одинокие души. Те, кто помог создать этот сад. Те, кто будет смотреть, как он растет. Те, кого уже нет. Мы идем вперед вместе. Карабкаемся, падаем, парим. Стараемся подобраться ближе к сути всего. Стать ближе к самим себе. Ближе друг к другу. Ближе к чему-то настоящему.

Благодарности

От Вэла

Спасибо «ребятам» – Стивену, Бенджу и Джастину – за доверие, поддержку, остроту ума и чувство юмора. Я восхищаюсь тем, как важна для вас эта история. Стремление оправдать ваши ожидания заставило меня совершенствовать мои навыки писателя. Мой редактор, Фаррин Джейкобс, предоставила мне возможность написать эту книгу, и мне было легко на этом пути благодаря ее похвалам, умению и макаронам. Я испытываю огромную любовь и уважение к ней за то, что она не позволила этому гигантскому спруту задушить нас всех. Мой агент, Джефф Клайнман, с самого начала работы наставлял меня на путь истинный. То же самое делал и Мэтт Шуман. Я получил бесценные личные и технические сведения от Кристины Гальярдо, Стэнфорда Кинни, Дэна Коглина, Джастина и Меган Кичек, моих племянниц и племянников (особенно Саманты Бейкер и Гэвина Катерины), а также от Майка Эммича. Тем, кто борется с депрессией и тревогой, я хочу сказать: «Держитесь». Харперу и Леннону: «Я держусь ради вас». Джилл я говорю: «Я закончил книгу. Хочешь встретиться?»

От Стивена, Бенджа и Джастина

Мы хотели бы поблагодарить:

Линн Аренс, Дэвида Берлина, Лору Боннер, Джона Бузетти, Джордана Кэрролла, Дрю Коэн Стивена Фалерти, Фредди Гершона, Майкла Грейфа, Кейт Хойт, Джо Макхота, Эрина Малона, Джеффа Маркса, Уитни Мэй, Стейси Миндик, Эшер Пол, Марка Платта, Адама Сигеля, Мэтта Стейнберга, Джека Виртеля и актеров, игравших в оригинальной бродвейской постановке «Дорогого Эвана Хансена». Мы в особом долгу перед Фаррин Джейкобс, которая организовала весь процесс работы над этой книгой от начала до конца, и перед Вэлом Эммичем за его мастерство и за необыкновенную заботу, которую он проявил по отношению к этой истории и ее персонажам. И наконец, мы хотим поблагодарить всех фанатов мюзикла. Ваши слова, ваша музыка и те истории, которыми вы поделились с нами, вдохновили нас на создание этой книги.

От всех нас

Мы бы хотели сказать «спасибо» всем сотрудникам Hachette Book Group/Little Brown Books for Young Readers, которые изо всех сил помогали донести эту историю до читателей. Помимо многих прочих это были Дэвид Каплан, Джеки Энджел, Шон Фостер, Джен Грэхам, Стеф Хоффман, Саша Иллингворт, Вирджиния Лотер, Майкл Питч, Кристина Пискотта, Эмили Полстер, Анна Пренделла, Джессика Шоффел, Энджела Тэлдон и Меган Тингли.

Примечания

1

Десятичная классификация Дьюи – система классификации книг, разработанная в XIX веке американским библиотекарем Мелвилом Дьюи.

2

Люблю тебя, сын мой (исп.).

Content

Стивен Левенсон, Вэл Эммич, Бендж Пасек, Джастин Пол
Дорогой Эван Хансен

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания