Александр Азизович Музафаров

Евпатий Коловрат

Последний герой Древней Руси

САМЫЙ НЕИЗВЕСТНЫЙ ГЕРОЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ

Евпатий Коловрат. Это имя известно в России каждому, кто неравнодушен к истории своего Отечества. Оно ярко вспыхивает в трагическую эпоху крушения древней русской цивилизации под ударом внешней силы. Это имя стало символом мужества и безнадежной отваги. Это имя встречается практически во всех научных работах и художественных произведениях, посвященных Батыеву нашествию, и, значит, стало частью нашей культуры.

Но за именем всегда стоит реальный человек, и вот об этом-то реальном человеке нам неизвестно практически ничего. Лишь один письменный источник, созданный спустя много лет после описываемых на его страницах событий, донес до нас имя и краткое описание подвига «вельможи рязанского». Всего чуть более полутысячи слов — и родилась легенда, пережившая века.

Но что или кто стоит за ней? Существовал ли когда-нибудь Евпатий Коловрат на самом деле? И если существовал, то какова была его реальная судьба?

Напрасно мы будем обращаться к историческим исследованиям в поисках ответов на эти вопросы. Историки обходят фигуру Евпатия Коловрата умолчанием. И в этом нет их вины. История — наука строгая и точная. Каждое утверждение в статье или книге историка должно опираться на тщательно проверенные письменные источники или на результаты археологических раскопок, в общем, иметь твердое и достоверное доказательство. Исторические работы строятся из этих сведений, как здания из кирпича. В случае же удалого рязанского воеводы этих сведений практически нет. Нет кирпичиков — нет и здания.

Может быть, нам поможет художественная литература? Писатель ведь куда более свободен в своем творчестве, чем историк. Он может реконструировать биографию персонажа, опираясь на общие сведения об эпохе, свой вымысел, а иные места прикрыть лихим поворотом сюжета. Казалось бы, Евпатий Коловрат представляет собой идеального персонажа для исторического романа. Его имя широко известно и привлечет читателя, а отсутствие сведений, столь затрудняющее работу историков, для писателя даже удобно, так как оставляет простор для полета творческой фантазии. Конечно, созданный сочинителем образ не будет вполне достоверен с научной точки зрения, но национального сознания такая достоверность не очень важна. Сколько исторических персонажей в русской (да и не только в русской) истории стали известными и даже знаменитыми благодаря книгам? Кто бы знал короля Артура и его рыцарей, если бы не сэр Томас Меллори? Кто бы знал д’Артаньяна, если бы не Александр Дюма? Был бы так известен Александр Маресьев, не напиши Борис Полевой «Повесть о настоящем человеке»? И таких примеров можно привести множество.

Однако при всей популярности жанра исторического романа в нашей литературе книг, посвященных отважному герою, всего три. Еще в нескольких он фигурирует в качестве персонажа. И всё! При этом ни в одной из книг авторы не делают попытки реконструировать биографию Евпатия, ограничиваясь лишь пересказом легенды. Увы, и художественная литература нам не поможет.

Как же быть? Где же искать следы отважного, но столь загадочного героя? Выше уже говорилось, что Евпатий Коловрат не просто персонаж легенды, но и символ эпохи, страшной эпохи Батыева нашествия. Но ведь как человек влияет на историю, так и историческая среда, время бытия во многом определяет его судьбу. А вот тут нам могут помочь историки. Они не занимались судьбой удалого воеводы, но вот эпоха и события были и остаются в центре внимания науки, изучающей прошлое. И сам ход событий, установленные достоверные факты, если их соотнести с легендой, могут многое в ней прояснить.

Итак, чтобы восстановить биографию нашего героя, прибегнем к методу исторической реконструкции. Попробуем наложить легенду на исторические факты и на пересечении легендарного и исторического пространства обозначить основные моменты биографии «вельможи рязанского». Конечно, такая реконструкция не будет в полной мере соответствовать строгим критериям научного исторического исследования, но этот путь позволит хоть примерно, но приблизить образ реального человека, чье имя известно каждому, но мало кому о нем известно что-нибудь, кроме имени.

Хотя эта книга и не является научным исследованием, тем не менее автор считает необходимым снабдить ее ссылками на источники, чтобы читатели имели возможность более подробно ознакомиться с заинтересовавшими их вопросами.

Автор выражает искреннюю благодарность Фонду изучения исторической перспективы за поддержку в написании этой работы.

ТРИ ОБРЫВА НАЦИОНАЛЬНОЙ ПАМЯТИ

Прежде чем перейти к обзору исторических сведений о Евпатии Коловрате, необходимо ответить на вопрос — почему в истории нашего Отечества столь много неясного и неизвестного? Почему, обращаясь к историографии, мы видим удивительное явление — историю России несколько раз «открывали» заново. Конечно, историческим знаниям свойственно не только накапливаться, но и теряться. Современники часто не считают нужным сохранить для потомков знания об обыденных и повседневных сторонах своей жизни. По понятным причинам далеко не сразу становятся известны механизмы и мотивы действий в сфере политики, дипломатии, стратегии. Такие процессы свойственны всем народам, но в нашей истории мы встречаем нечто большее — обрывы национальной памяти, когда информация о прошлом утрачивалась, и ее восстановление занимало продолжительные даже по историческим меркам периоды. Например, имя героя этой книги было совершенно неизвестно ни в XVII, ни в XVIII веке. О нем не знали ни автор «Истории Российской» Татищев, ни автор «Истории России» князь Щербатов, ни академик Миллер, ни Ломоносов — выдающиеся русские историки XVIII столетия. Лишь Карамзин впервые ввел в научный оборот сказание о Евпатии с пометкой — «Обнаружено в Новейшем летописце».

Но что Евпатий. Такие произведения древней русской литературы, как «Слово о полку Игореве», «Задонщина», «Поучение Владимира Мономаха», тоже были неизвестны в то время.

А всего лишь лет сорок назад большинству любителей истории ничего не сказали бы имена Забелина, Костомарова, Иловайского, Ольденбурга. Слышали о Карамзине, но «История государства Российского» была недоступна простому читателю.

Таких глобальных обрывов национальной памяти в нашей истории было три, и все они были связаны с трагическими перипетиями судьбы Отечества.

Первый из них — это как раз эпоха Батыева нашествия. В огне пожарищ не просто сгорали книги, погибли и те, кто мог их читать. Кто знал историю и мог ею интересоваться. В руины и пепел были обращены именно те города, где интеллектуальная культура была наиболее развита, — Киев, Чернигов, Владимир… Все те знания, которые были накоплены в первые века русской истории, сгинули почти безвозвратно. Из примерно 130–140 тысяч книг, существовавших в домонгольской Руси, до нашего времени дожило лишь около пятисот[1], и среди них — ни одной летописи. И если мы что-то знаем о событиях X–XIII веков то только потому, что в тяжелое время монгольского владычестве в рождающемся Русском государстве была проведена колоссальная интеллектуальная работа по восстановлению исторической памяти. Именно тогда были созданы те знаменитые летописные своды, которые являются в наше время основными источниками информации о прошлом. Изучая их, современные историки делают попытки реконструкции более древних летописей и летописных сводов.

Раздробленность русских княжеств, сыгравшая столь пагубную роль в противостоянии нашествию, удивительным образом помогла спасти память о прошлом. Не все центры русского летописания были уничтожены. Уцелели Новгород и Псков, и именно в Новгородских летописных сводах исследователи находят отрывки из сгинувших навеки рязанских. А в XIV веке борьба между Москвой, Тверью и Суздалем за первенство в русской земле шла не только на полях сражений и в придворных интригах. В каждом княжестве начали создаваться собственные летописи и сохранению памяти о прошлых годах уделяли большое внимание. В Новгородской летописи в рассказе о погроме Москвы ханом Тохтамышем в 1382 году упоминается интересная деталь — московские каменные храмы были «до сводов» заполнены свезенными в них книгами. Вместе с чтимыми святынями книги находились в самом безопасном месте осажденной крепости и, увы, погибли в огне после взятия города[2].

Сохранение исторической памяти было делом не только интеллектуальной элиты, но и общенациональным. На Русском Севере, в тех землях, куда не доходили ордынские набеги, сохранилась устная народная традиция. Сохранилась, развилась и укрепилась настолько, что дожила до XIX века, когда ученые начали ее записывать. Именно тогда изумленная Россия открыла для себя мир русских былин, имена Ильи Муромца, Алеши Поповича, Святогора стали частью национальной культуры, обретенной заново. Конечно, сами по себе былины не являются источником исторических сведений, но примечателен сам факт, что народная эпическая поэзия оказалась тесно завязана на историческую традицию.

Второй катастрофой для национальной исторической памяти стали события начала XVII века, известные как Смута. Роковую роль здесь сыграл процесс централизации исторического знания в составе единого Русского государства, начавшийся со времен Ивана III. Превращение удельных княжеств в провинции и последовавший за этим переезд местных династий в столицу привели к ослаблению, а во многих местах — и к прекращению местной летописной традиции. Москва становится не только политической столицей новой державы, но и ее интеллектуальным центром. Эта централизация позволила создать такие значимые для нашей истории произведения, как Никоновская летопись (наибольшая по объему и подробности русская летопись), Лицевой летописный свод, Сказание о князьях Владимирских, Государев Родословец и другие.

Но эта же централизация привела к тому, что разорение столицы в Смуту вызвало не просто материальные потери, но и утрату исторического знания. Погибло много книг (как рукописных, так и печатных, и сам Печатный двор был разорен), окончательно прекратилась общерусская традиция летописания, но главное — погибли или умерли люди, знавшие и понимавшие важность сохранения истории. Документы говорят о том, что первым государям из рода Романовых пришлось фактически заново формировать Боярскую думу[3], приказы, военную администрацию. Значительно обновился также состав Патриаршего двора и столичных монастырей. Узкая прослойка интеллектуалов, занимавшихся государственной историей, была уничтожена, а у новых государей было слишком много проблем внутри страны и во внешней политики, чтобы уделить должное внимание истории.

При этом размер утраты на уровне владения информацией заметно превосходил реальные материальные потери. В библиотеках монастырей и некоторых городов сохранилось большое количество рукописных и печатных книг XV–XVI веков, но они не были востребованы. В результате к концу XVII века утрата исторических знаний стала реальностью.

Взошедший на престол в 1682 году младший сын царя Алексея Михайловича Петр, будущий первый Император Всероссийский, был одним из немногих, кто понимал проблему. Известно, что царь-реформатор неоднократно проявлял интерес к древней истории России. В его указах можно найти ссылки на сведения, почерпнутые из летописей[4]. Не случайно автором первого обобщающего труда по русской истории — «Истории Российской» стал один из личных помощников государя Василий Никитич Татищев.

Важнейшую роль в изучении прошлого России сыграла основанная Петром Великим Российская академия наук. Именно академические ученые начали систематическую деятельность по сбору, изучению и публикации письменных источников по русской истории. По инициативе и замыслу академика Герарда Фридриха Миллера в 1732 году был создан первый в России научный исторический журнал — «Sammlung Russischer Geshichte»[5]. Именно в этом журнале впервые были опубликованы отрывки из Повести временных лет, снабженные научным комментарием. Выходивший на немецком языке журнал на долгие годы стал основным источником по русской истории для европейского научного сообщества[6]. Трудами академических ученых и русских архивистов в XVIII веке были опубликованы важнейшие исторические и литературные памятники XII–XVII веков, в том числе летописи, «Русская правда», «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о полку Игореве» и многие другие[7]. Появились академические, университетские и частные собрания древних книг. В архивах начата планомерная научная работа. В числе прочих в 1790 году вышел из печати и «Русский временник», содержащий и сведения о Евпатии Коловрате. Своеобразным итогом всей этой деятельности стало написание Н. М. Карамзиным «Истории государства Российского». Впервые русский читатель получил подробнейшее изложение отечественной истории от самого ее начала до Смутного времени, написанное литературным языком, то есть доступное для понимания каждого. На уровне национального сознания провал в исторической памяти был преодолен, Россия вновь обрела историю.

Третий и самый страшный обрыв национальной памяти произошел после революции 1917 года. Этот год стал роковым в истории России и по своим последствиям может сравниться разве что с 1237-м. Произошла не просто смена политических элит, не просто изменения политического, социального и экономического уклада, был дан старт попытке построения нового государства и нового общества, полностью отрицающего все, что было до него. Слова «Отречемся от старого мира» были не пустым звуком. Новые государственные образования — РСФСР, а потом СССР — не только не пытались стать юридическими преемниками Российской империи, но и решительно отрицали саму возможность такой преемственности.

Большевики хорошо понимали, что основу старого общества составляют не только сами люди, но и историческая память. И помимо социальной инженерии объявили настоящую войну прошлому — российской истории. Первый удар был нанесен 12 апреля 1918 года, когда за подписями Ленина, Луначарского и Сталина вышел «Декрет о снятии памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг, и выработке проектов памятников Российской Социалистической Революции» («О памятниках республики»). Согласно этому декрету «памятники, воздвигнутые в честь царей и их слуг и не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц и частью перенесению в склады, частью использованию утилитарного характера». По всей стране началась расправа над памятниками. Крушили памятники государям, полководцам, государственным деятелям. Уже к концу 1918 года в Москве были снесены памятники Александру II, Александру III, великому князю Сергею Александровичу, генералу М. Д. Скобелеву и т. д. В сносе памятников принимали личное участие руководители Советского государства и сам «вождь мирового пролетариата».

Масштабы разрушения были колоссальными. Так, в 1940 году специальная комиссия Академии архитектуры СССР констатировала, что в столице Советского Союза за 1917–1940 годы «уничтожено 50 процентов архитектурно-исторических памятников национальной архитектуры»[8]. При этом комиссия считала только те объекты, которым был официально присвоен статус памятника. А скольким не был присвоен этот статус?

Живым свидетельством истории России были географические названия — городов, улиц, населенных пунктов и т. д. В 20-х — 30-х годах по указаниям советского руководства началось тотальное переименование. Исчезали старинные названия, несшие в себе исторический смысл, зато на карте страны появились имена большевистских вождей, деятелей мирового революционного движения и т. д. Так стиралась историческая география России. Большевики запросто переименовывали целые города, называя их в честь «себя, любимых».

Так появились на карте СССР Калинин, Молотов, Сталино, Орджоникидзе, Киров и т. д.

К сожалению, большинство этих уродующих нашу историю и наши города переименований дожили до нашего времени. Начавшаяся было в 90-х годах XX века кампания по возвращению исторических имен улицам и городам пошла на спад… Интересно, что одним из наиболее распространенных и, надо признать, разумных мотивов против возвращения старых названий в наши дни является мотив финансовой экономии — каждое переименование выливается государству в копеечку. Можно представить, каких затрат потребовало массовое изменение наименований населенных пунктов и их частей в 20-х — 30-х годах. Но в борьбе с русской историей большевики не боялись расходов.

В 1919 году в учебных заведениях СССР было прекращено преподавание истории. «Восемь-девять лет тому назад, — с удовлетворением писал в 1927 году видный борец с исторической наукой М. Н. Покровский, — история была почти совершенно изгнана из нашей школы — явление, свойственное не одной нашей революции. Детей и подростков занимали исключительно современностью…»[9]

Этот предмет был вычеркнут из учебной программы и заменен изучением истории партии и мирового освободительного движения. В завершение этого процесса советское руководство устроили расправу над отечественной исторической наукой. 5 ноября 1929 года на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) было принято решение об уголовном преследовании сотрудников Академии наук СССР по совершенно нелепому обвинению. Обратим внимание читателя, что инициатива расправы над учеными-историками исходила не от органов госбезопасности, как того можно было бы ожидать, а от высшего руководства страны. Выполняя решение руководства, органы ОГПУ состряпали целое «Академическое дело» («Дело историков»), в рамках которого был проведены аресты выдающихся отечественных ученых. Всего по этому делу было арестовано 4 академика АН СССР (С. Ф. Платонов, Е. Н. Тарле, Н. П. Лихачев и М. К. Любавский), 9 членов-корреспондентов АН СССР, в том числе С. Ф. Рождественский, Д. Н. Егоров, Ю. В. Готье, А. И. Яковлев, и более 100 ученых рангом поменьше. Подавляющее большинство из них было историками. Имена С. Ф. Платонова, Е. В. Тарле, М. К. Любавского говорят сами за себя.

10 февраля 1931 «тройка» ПП ОГПУ в ЛВО вынесла приговор первой партии арестованных по «Академическому делу»: 29 человек были приговорены к расстрелу, 53 — к заключению в ИТЛ на срок от 3 до 10 лет, 2 — к высылке на 2 года. Решение «тройки» было пересмотрено коллегией ОГПУ 10 мая 1931 года. Высшая мера наказания была сохранена в отношении бывших офицеров А. С. Путилова, А. А. Кованько, В. Ф. Пузицкого, Я. П. Куприянова, П. И. Зиссермана, Ю. А. Вержбицкого. 10 человек были приговорены к расстрелу, замененному заключением в лагерь на 10 лет, 8 — к заключению в лагерь на 10 лет, 3 — к заключению в лагерь на 10 лет, замененному высылкой на тот же срок, 3 — к заключению в лагерь на 3 года. В ходе следствия было освобождено 43 человека.

Вынесение приговора тем арестованным, которых относили к «руководящей группе», затянулось. Он был вынесен коллегией ОГПУ 8 августа 1931 года: 18 человек были приговорены к высылке в отделенные места СССР сроком на 5 лет. Среди них были академики Платонов, Тарле, Лихачев, Любавский. Пять человек приговорены к 5 годам заключения в лагере, 4 — к 3 годам заключения в лагере, 1 — к высылке в Западную Сибирь на 3 года[10]. Цвет отечественной исторической науки был разгромлен…

Преподавание истории как учебного предмета было восстановлено в СССР лишь в 1934 году. Такой перерыв был необходим большевистскому руководству для разрушения традиций преподавания истории Отечества, ибо в 1934 году в учебных заведениях стали изучать совсем другую историю.

Решение о восстановлении преподавания истории было принято на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 20 марта 1934 года. Этим же постановлением высшее руководство СССР утвердило авторскую группу для создания школьного учебника истории СССР[11]. Пожалуй, впервые в российской истории школьный учебник утверждался высшим руководством страны. В том же 1934 году три члена Политбюро — Сталин, Киров и Жданов — лично прочитали и отрецензировали предлагаемые авторскими коллективами конспекты новых школьных учебников. Для нашей темы весьма важно посмотреть, какие же недостатки наши вожди обнаружили в представленном им проекте учебника.

По мнению высокопоставленных рецензентов, авторская группа «не выполнила задание и даже не поняла своего задания. Она составила конспект русской истории, а не истории СССР, то есть истории Руси, но без истории народов, которые вошли в состав СССР». В конспекте не была подчеркнута ни «аннексионистско-колонизаторская роль русского царизма», ни «контрреволюционная роль русского царизма во внешней политике»[12].

Вот это-то различие между русской историей и историей СССР и является главным для понимания того, какую же именно историю стали преподавать в советских школах и прочих учебных заведениях. Главным было то, что отрицался исторический путь России как национального государства русского народа, созданного русским народом же. Теперь, по мысли вождей, русский народ должен был занять в своей стране место лишь одного из нескольких «братских народов» (многие из которых в то время лишь искусственно создавались), а в перспективе — с расширением СССР до мировых пределов — роль русских должна была стать еще меньшей.

Историческая наука в Советском государстве была поставлена в жесткие идеологические рамки, которые ограничивали не только свободу научной дискуссии, но и создавали систему постулатов, оспорить которые было невозможно. Полный контроль государства над книгоизданием и библиотеками также способствовал разрыву между русской и советской традициями. Труды дореволюционных историков не переиздавались в СССР, причем речь идет не об узкоспециальных работах, а о классиках, таких как Н. М. Карамзин, Д. И. Иловайский, Н. И. Костомаров, И. Е. Забелин и т. д. Дореволюционные издания были доступны только в библиотеках крупных городов и старых университетов. Искусственная изоляция советских ученых от зарубежных, в первую очередь европейских коллег[13], снижение уровня преподавания — все это способствовало застою и постепенной деградации отечественной исторической науки. Вместе с тем нельзя полностью вычеркивать советское время из историографии как бесплодное и потерянное. Даже жесткие идеологические рамки не способны полностью убить научную мысль, поэтому наряду с потерей исторического знания были и открытия, наиболее значительным из которых в области изучения Древней Руси следует считать находку и изучение берестяных грамот.

Отсутствие свободной дискуссии по историческим вопросам и невежество в отечественной истории даже образованной части общества привели к невиданному прежде расцвету псевдонаучного, а порой антинаучного шарлатанства, наступившего после 1991 года. Книги Л. Н. Гумилева, А. Т. Фоменко, В. Б. Резуна и их последователей, заполонившие прилавки книжных магазинов, открыли дорогу валу псевдоисторической литературы, в которой, как отдельные островки, тонут изданные малыми тиражами книги профессиональных исследователей.

Сейчас перед русским обществом, и в первую очередь перед профессиональным историческим сообществом, снова стоит задача вернуть России прошлое. Вопрос выживания русских как нации зависит именно от этого — вспомнит ли народ свою историю и примет ли как свою? И пусть напоминание о подвиге предков, которые в самой безнадежной ситуации не теряли присутствия духа, веру в Господа и надежду на Его милость к России, должно укрепить современное общество в его тяжелом положении.

ЧТО ГОВОРЯТ ИСТОРИКИ?

Выбранный нами метод реконструкции требует прежде, чем перейти непосредственно к фигуре Евпатия Коловрата, сделать небольшой обзор исторических работ, посвященных истории первой половины XIII века, то есть времени, когда протекала жизнь нашего героя, и особенно событиям, связанным с монгольским нашествием на Русь.

Надо сразу отметить, что таких работ немного. Хотя еще «отец русской истории» Н. М. Карамзин писал: «Россия нам отечество: ее судьба и в славе и в уничижении равно для нас достопамятна», но все-таки трагическое время «Батыева погрома» редко становилось темой специального исследования.

Как правило, историки рассматривают его в рамках более широких тем, таких как «монголы и Русь» или «ордынское иго и его последствия», в рамках которых от трагических страниц можно постепенно перейти к не столь тяжким — к борьбе народа за свое выживание, с кропотливой деятельности русских государей, что из осколков былого и всего, что попадалось под руку, закладывали фундамент новой державы, к героическим страницам восстаний и военных битв, и, наконец, к светлым и святым образам святителя Алексия, Сергия Радонежского, Дионисия Суздальского и их учеников.

И до, и после монголов накатывались на наши рубежи нашествия иноплеменников, иной раз им и успех сопутствовал, но всегда и неизбежно следовал ответ русской силы. И в свете будущей победы первоначальные поражения обретают свой смысл. Война 1237–1240 годов, которую вели русские княжества с державой Чингизидов, — это горчайшая страница в русской истории — поражение, оставшееся без ответа.

Начать обзор логично с «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Во-первых, потому, что именно он задал ту схему изложения, которую и сейчас еще используют историки, — повествование о ходе русской истории разрывается рассказом о событиях далеко на Востоке — образовании державы Чингисхана и его потомков, которое, таким образом, как бы встраивается в русский исторический контекст. Во-вторых, именно Карамзин впервые опубликовал, или, говоря современным языком, ввел в научный оборот, историю Евпатия Коловрата. Историограф не стал подвергать эти сведения критическому анализу, хотя и отметил их меньшую достоверность по отношению к информации, почерпнутой из летописей.

Не высказал он своего мнения и о причинах трагического исхода столкновения Руси и кочевников, рассматривая Батыеву рать как искушение «всеми возможными для государства бедствиями», ниспосланном Провидением для России[14].

Очень подробно рассмотрел события 1237 года в Рязанской земле почти забытый ныне, но весьма известный в XIX веке русский историк Дмитрий Иванович Иловайский. В своей работе «История Рязанского княжества» (1858) он попытался свести воедино все сведения, известные к тому времени из летописей, и выстроить непротиворечивую картину событий. Историю Евпатия Коловрата он посчитал попавшим в письменные источники отголоском народного предания, а самого Евпатия — былинным рязанским богатырем. «Событие, очевидно, невыдуманное; только трудно определить, насколько народная гордость участвовала в изобретении поэтических подробностей»[15].

В 1880 году из-под пера историка выходит труд «Становление Руси», в котором вопрос о нашествии монголов рассмотрен с общерусской точки зрения. По мнению Иловайского, объективный ход исторического развития сделал невозможной эффективную защиту страны от нашествия: «Можно, конечно, обвинять наших старых князей в том, что они не поняли всей опасности и всех бедствий, грозивших тогда от новых врагов, не соединили свои силы для дружного отпора. Но, с другой стороны, не должно забывать, что там, где предшествовал долгий период всякого рода разъединения, соперничества и развития областной обособленности, там никакая человеческая воля, никакой гений не могли совершить быстрое объединение и сосредоточение народных сил…Древняя Русь сделала то, что было в ее средствах и способах. Каждая земля, почти каждый значительный город мужественно встречали варваров и отчаянно защищались, едва ли имея какую-либо надежду победить. Иначе не могло и быть. Великий исторический народ не уступает внешнему врагу без мужественного сопротивления, хотя бы и при самых неблагоприятных обстоятельствах»[16].

Нетрадиционный взгляд на монгольское завоевание предложил Георгий Владимирович Вернадский, русский историк, оказавшийся после Октябрьского переворота в эмиграции в США. По своим взглядам он был близок к евразийцам, и поэтому, рассматривая монгольский период в истории Руси, он выбрал необычный для нашей историографии угол зрения. В своем труде «Монголы и Русь», представлявшем собой третью часть фундаментального труда по истории России, он рассматривает не историю русских княжеств под монгольским владычеством, а историю Монгольской империи и Руси как одной из ее провинций. Если до этого центром обозрения была Русь, то теперь он перемещается в империю великого хана и в Золотую Орду. Непосредственно событиям 1237–1240 годов в книге посвящено не более двух страниц, на которых сухо перечислены даты ордынских походов и основных сражений. Нежелание вдаваться в подробности объясняется стремлением евразийцев «реабилитировать» монголов и представить их не как жестоких варваров, а как развитую цивилизацию, уровень жестокости которой не превышал обычного для Средних веков[17]. Картины беспощадных разрушений и жестокой резни плохо увязывались с рассуждениями о мудрости Ясы Чингисхана и справедливом устройстве великой евразийской империи.

Однако именно такой подход позволил увидеть монгольское нашествие не просто как стихийное бедствие или проявление Божией воли, но и подробно рассмотреть его причины и цели.

Интересно, что почти одновременно работа с аналогичным названием — «Монголы и Русь» — появилась и по эту сторону «железного занавеса». Ее автором был Арсений Николаевич Насонов. Основной темой его работы была политика золотоордынских ханов в отношении русских княжеств, при этом сам процесс завоевания историка не интересовал — ему посвящено не более двух абзацев.

Гораздо больший интерес для нашей темы представляет другая работа А. Н. Насонова — «Русская земля и образование территории древнерусского государства» — наиболее подробный до настоящего времени труд по исторической географии домонгольской Руси. Одной из проблем отечественной историографии является недостаточное количество исследований, в которых бы изучались не общий ход исторических событий, а важные для его понимания аспекты. Например, напрасно любитель истории будет искать в каталоге библиотек книгу «Торговые пути и дороги Древней Руси» или «Состав Боярской думы при Василии III. Биографический справочник». Напрасно, потому что таких книг не существует в природе. Информацию по интересующим исследователя узким вопросам необходимо искать во множестве статей, примечаний и т. д. Исследование А. Н. Насонова представляет собой счастливое исключение, которым по сию пору пользуются историки.

В советское время так и не появилось специального исследования, посвященного нашествию монголов на Русь. Большое внимание этой теме уделял специалист по военной истории Средневековья Вадим Викторович Каргалов. В 1966 году появилась его небольшая работа «Монголо-татарское нашествие на Русь», написанная в научно-популярном жанре. К этой теме автор не раз возвращался и в дальнейшем, наиболее подробно осветив этот период в своей книге «Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси», больше половины объема которой посвящена событиям 1237–1238 годов. Остальные советские историки ограничивались либо статьями, либо небольшими по объему главами в монографиях, написанных по стандартной схеме — «злые завоеватели — феодальная раздробленность, помноженная на недальновидность русских князей = печальный итог».

Вместо исторических исследований обществу был предложен «закрывавший тему» талантливый роман писателя Василия Яна «Батый», роль которого в формировании представлений в обществе о событиях 1237–1238 годов не меньше, а то и больше, чем всех трудов профессиональных историков, вместе взятых. Написанный талантливым писателем на основе представлений тогдашней исторической науки, роман в то же время проникнут советской идеологией, искусно вплетенной автором в повествование[18]. Это литературное произведение оказало влияние не только на массовое сознание, но и на работы советских историков по данной тематике.

Отдельно от советской традиции стоят труды «последнего евразийца» Льва Николаевича Гумилева. В основе его работ лежала предложенная им новая концепция историософии — теория пассионарности, объясняющая весь ход мировой истории за счет действия особой энергии, заряжающей периодически те или иные народы. По мнению создателя теории, весь ход исторического процесса подчиняется природным закономерностям и схож с жизненными циклами организмов, а полоса свободы воли человека довольно ограниченна. В теории пассионарности можно увидеть отголоски и органической теории Шеллинга, и историософии Константина Леонтьева, и даже православного учения об энергиях Божества.

Будучи еще более евразийцем, чем сами основатели этой концепции, Гумилев пошел дальше в оправдании монголов. В погроме Руси он фактически обвинил русских князей, «не понявших» истинных целей монгольского войска и оказавших ему «напрасное и неумелое сопротивление». Монголы не могли поступить иначе, так как находились в фазе пассионарного подъема, а русские пребывали в стадии обскурации и тоже не могли ничего противопоставить завоевателям. Впрочем, Гумилев не рассматривает отношения Руси и Орды в подобных терминах. С его точки зрения, после нашествия монголов русские князья вступили с ними в добровольный союз, а дань — не что иное, как плата за военную помощь в борьбе с агрессией католического Запада.

Теоретические построения Л. Н. Гумилева и основанные на них исторические труды были очень уязвимы для научной критики, но в силу особенностей советской системы вместо полноценной научной полемики была организована кампания беспощадной травли мыслителя. Причем главным основанием для нее послужили не фактические, методологические и прочие ошибки в книгах историософа, а то, что предложенная им теория не являлась марксистской. Однако именно это обстоятельство, прекрасный литературный язык Гумилева и обаяние его личности сделали его работы весьма популярными в советском образованном обществе.

По существу, историки начали критиковать Гумилева лишь в 90-х годах XX века, когда его книги нашли своего массового читателя и оказали существенное влияние на исторические представления общества.

Падение советской системы значительно ослабило влияние на историческую науку идеологических факторов. Однако сложное экономическое положение страны привело к вымыванию из этой сферы деятельности многих талантливых ученых. Осложняет ситуацию и информационный вакуум — труды историков выходят мизерными тиражами и продаются по высокой цене, что делает их малодоступными не только для широкой публики, но и для других специалистов. Тем не менее российская историческая наука продолжает существовать и развиваться. В последние годы вышло много новых исследований, в том числе и посвященных интересующему нас периоду. Хотелось обратить внимание читателя на некоторые из них.

В 2004 году была опубликована монография Дениса Григорьевича Хрусталева «Русь от нашествия до “ига”», первое за долгие годы специальное научное исследование, посвященное монгольскому нашествию на Русь и событиям, непосредственно связанным с ним. Автор подробно рассматривает ход военных действий, ситуацию на Руси, мотивы и поступки отдельных исторических персон. В 2012 году монография вышла в дополненном и частично переработанном виде под названием «Русь и монгольское нашествие».

Интересному и малоизученному по сию пору аспекту событий XIII века — осмыслению русским обществом нашествия монголов и монгольской власти над Русью — посвящена работа Владимира Николаевича Рудакова «Монголо-татары глазами древнерусских книжников середины XIII–XV вв.». Автор пытается ответить на вопрос — какими видели завоевателей представители интеллектуальной элиты русского общества того времени, создавшие те самые письменные источники, которыми руководствуются все последующие поколения историков? Без понимания этого аспекта проблемы невозможно адекватно оценивать мотивации и поступки основных действующих лиц. Для нашей темы особенный интерес представляют первые две части исследования, в которых рассматривается реакция русского общества на битву на Калке и Батыево нашествие.

Военные аспекты монгольского нашествия подробно освещены в книгах Романа Петровича Храпачевского «Военная держава Чингисхана» и «Армия монголов периода завоевания Древней Руси». Исследования основаны на анализе большого количества китайских, персидских и собственно монгольских источников, некоторые из которых впервые введены в научный оборот.

В последние годы вышло несколько исследований, посвященных правителям Монгольской империи и ханам Золотой Орды. Из этого потока разнородной по качеству и ориентации литературы хотелось бы особенно отметить биографию хана Батыя, которую для серии ЖЗЛ написал Алексей Юрьевич Карпов. Автор является специалистом по Древней Руси, его перу принадлежат первые в нашей историографии научные биографии Владимира Святого, Ярослава Мудрого, Юрия Долгорукова и других деятелей домонгольского периода нашей истории. Его книга о Батые лишена евразийской сентиментальности, но осталась объективной и до дотошности подробной. Специализация автора позволила ему очень подробно описать нашествие монголов на Русь и отношения повелителя Орды с русскими князьями.

Конечно, перечисленными трудами не исчерпывается вся современная историография темы монгольского нашествия на Русь. Многие аспекты проблемы получают свое освещение в статьях и докладах, но, увы, эти публикации издаются крайне малыми тиражами и далеко не всегда становятся известными даже специалистам, а в руки любителей истории могут попасть разве что случайно.

Однако постепенное накопление информации, рассмотрение узких вопросов — неизбежный путь к созданию новых обобщающих монографий. А без прочного научного фундамента невозможно возвращение исторической памяти народа.

Глава 1

НА КНИЖНОЙ ПОЛКЕ

Если спросить любителя русской истории, в каком произведении содержится упоминание о Евпатии Коловрате, то большинство не задумываясь ответит — в «Повести о разорении Рязани Батыем», наиболее осведомленные добавят — которая входит в цикл повестей о Николе Зарайском. В подтверждение своих слов нам покажут солидное издание «Памятники древнерусской литературы», в оглавлении которого черным по белому будет написано название — «Повесть о разорении Рязани Батыем».

Но на самом деле ответ на вопрос, героем какого литературного произведения является Евпатий Коловрат, несколько сложнее и не лежит на поверхности.

Дело в том, что название «Повесть о разорении Рязани Батыем» — условное. Его дали памятнику изучавшие его историки. Так часто делают в исторической науке — если не удается установить реально существовавшее название предмета, книги или явления, то ученые присваивают ему свое, чтобы было понятно, о чем идет речь. Пример такого названия нам знаком со средней школы, где на страницах учебника мы читали об истории государства Киевская Русь. Но такого государства никогда не существовало. Это название родилось из предложенной Сергеем Михайловичем Соловьевым периодизации истории страны, в основу которой он положил название столицы. Основными этапами в этой схеме были — Русь Киевская, Русь Владимирская, Русь Московская и Россия Петербургская. Последние три названия как-то забылись, а Киевская Русь прочно прописалась в исторической науке и школьных учебниках[19].

Так и со многими древнерусскими литературными произведениями — историки присваивают им названия «Слово», «Повесть», «Сказание», хотя ничего в тексте не говорит о том, как называлось это произведение на самом деле.

Нет такого названия и в «Повести о разорении Рязани». Впервые это произведение было опубликовано в 1790 году в сборнике «Русский временник сиречь Летописец, содержащий российскую историю». Это издание содержало в себе так называемую (опять условное название) Костромскую летопись, составленную, по мнению специалистов, в первой половине XVII века[20]. В этом издании текст «повести» был разбит на отдельные части, между которыми были вставлены отрывки из летописей в хронологическом порядке. Поэтому впервые введший его в научный оборот Н. М. Карамзин и называет источником сведений о Евпатии «Новейший летописец», отмечая в примечаниях позднее происхождение памятника и его меньшую достоверность относительно более ранних и подробных летописей.

Напомним читателю сюжет «Повести»[21].

Через два года после битвы на Калке (1223 год) некоему священнику Евстафию из греческого города Корсунь (Херсонес) явился во сне святой Николай Угодник и повелел взять свой чудотворный образ, находящийся в одной из церквей города, и вместе с ним следовать в Рязанскую землю. Евстафий, сопровождаемый супругой и сыном, взял икону и последовал на Русь. Однако прямой путь по Днепру был по каким-то причинам закрыт, и священнику пришлось совершить плавание вокруг Европы. Через Ливонию он прибыл в Новгород и после некоторых приключений отправился в Рязанскую землю.

Святитель Николай является во сне молодому рязанскому княжичу Федору Юрьевичу и повелевает ему встретить икону, обещая «венец Царствия Небесного» князю, его жене и сыну. Неженатый на тот момент князь сильно удивился, но волю святого выполнил — торжественно встретил икону и перенес ее в область свою (город Красный на Осетре, нынешний Зарайск). Услышав о новой святыне, в вотчину сына приехал отец — великий князь рязанский Юрий Ингоревич и на свои средства построил для иконы храм. В скором времени молодой князь Федор Юрьевич женился, «взяв супругу царского рода» по имени Евпраксия, и у них рождается сын, нареченный Иваном.

Потом исполняется пророчество — в 1237 году от рук Батыя погибает князь Федор Юрьевич, а княгиня вместе с сыном, узнав о его судьбе, бросается с терема наземь и погибает. Их с честью хоронят, и с того времени икона святого Николая зовется Заразской, так как княгиня «заразила», то есть убила, себя.

Далее снова следует рассказ о приходе к рязанским границам полчищ Батыя, и более подробно описаны история гибели князя Федора и его семьи. Возвышенное описание мужественного похода рязанских князей против нахлынувшей рати иноплеменников, их гибели в бою, осады и взятия Рязани. Из Чернигова к сожженному городу приходит «вельможа рязанский» Евпатий Коловрат. Собрав дружину в 1700 бойцов, он устремляется в погоню за Батыевой ратью, настигает ее, вступает в жестокий бой, громит многие вражеские полки, убивает «шурича Батыева» Хостоврула (Таврула) и погибает сам, сраженный «тьмочисленными пороками».

В Рязань возвращается князь Ингварий Ингоревич, оплакивает город и князей-братьев, торжественно хоронит их в соборе и становится князем. Повесть дополняется особым списком, в котором перечислен «род служителей чудотворца Николы Заразского», содержащий родословную летопись от перенесшего икону священника Евстафия до священнослужителей XVI века.

Отдельно текст памятника впервые был опубликован в 1852 году во «Временнике Московского общества Истории и древностей Российских» под заголовком «Приход чудотворного Николина образа Зарайского». Хотя эта публикация и осталась тогда практически незамеченной историческим сообществом, это была первая полная публикация произведения по подлинной рукописи XVI века[22].

Когда же произведение было ужато примерно до половины и сменило название? Это произошло в 1867 году при публикации, подготовленной выдающимся русским филологом-славистом Измаилом Ивановичем Срезневским. На основании обнаруженных к тому времени списков памятника он создал сводный текст, причем отбросил первую часть повести (о перенесении из Корсуня в Рязань иконы святого Николая), выделив только сюжет вокруг монгольского нашествия[23]. Тогда же и родилось название «Повесть о разорении Рязани Батыем». Составленный И. И. Срезневским текст начал победное шествие по страницам сборников произведений древнерусской литературы, учебных пособий и хрестоматий. Он и стал для большинства любителей истории источником сведений о Евпатии Коловрате.

И лишь в XX веке историки и филологи вернулись к изучению произведения в полном объеме. В 1947 году вышла работа известного русского литературоведа и филолога Василия Леонидовича Комаровича[24] «К литературной истории повести о Николе Зарайском», в которой впервые был дан обзор рукописных списков «Повести» и сделана попытка воссоздать историю ее написания. Многие идеи Комаровича получили дальнейшее развитие в трудах знаменитого историка и филолога Дмитрия Сергеевича Лихачева.

Согласно этой теории повесть создавалась постепенно, начиная с конца XIII века, дополняясь фрагментами из разных источников, и окончательный вид приобрела в середине XVI века. До недавнего времени эта точка зрения была господствующей в нашей исторической науке.

Сделаем небольшое отступление и расскажем о том, как ученые работают с древними книгами и что позволяет им делать те или иные предположения о времени их создания, развития и т. д.

Современный человек плохо представляет себе, что такое средневековая рукописная книга. Мы привыкли к книгам массовой печати, каждая из которых представлена в тысячах (в крайнем случае — сотне) одинаковых копий. Текст же книги и вовсе не меняется от издания к изданию (за исключением переводов или дополненных изданий). Рукописная книга — совсем другое дело.

Во-первых, в силу технологии изготовления уникальным является каждый ее экземпляр. Двух одинаковых рукописных книг в принципе быть не может. Различаются не только оформление и размер одного и того же произведения, переписанного разными писцами, но и содержание.

Во-вторых, если в наши дни технический процесс изготовления книги полностью отделен от ее написания, то в Средние века все обстояло прямо противоположным образом. Сама техника переписывания книги требовала от писца не только мастерства каллиграфа, но и высокого уровня интеллекта.

В-третьих, рукописная книга не создавалась просто так, в расчете на некоего абстрактного читателя. Стоила она дорого и изготавливалась на заказ, и личность заказчика оказывала влияние не только на оформление, но и содержание книги. Причем в те времена разница между заказом книги как экземпляра и книги как произведения была довольно зыбкой.

Современные ученые, как правило, имеют в своем распоряжении несколько экземпляров одного и того же литературного произведения, которые в научной литературе принято называть списками. Списки различаются между собой не только временем изготовления, оформлением, неизбежными описками, но и содержанием. В некоторых рукописях есть части, отсутствующие в других, а те сюжеты, которые совпадают, изложены немного по-другому. Такие различные версии списков одного и того же произведения ученые называют редакциями. Как они возникают?

Переписывая старую книгу, писец сталкивался сразу с несколькими проблемами. С течением времени менялся язык, а значит, переписчик должен был не только понять то, что написал его предшественник, но и изложить это словами, понятными современникам. Некоторые древние слова он просто не понимает и заменяет их, основываясь на собственных представлениях. Книга предназначена конкретному заказчику, а значит, какие-то места можно усилить и расширить исходя из его предпочтений, а какие-то сократить и опустить. В распоряжении переписчика может находиться не один, а несколько более ранних списков, и он пытается согласовать их между собой.

Одним словом, переписывание книг — процесс не механический, а творческий. А где творчество — там есть место и дополнению сюжета, и литературной правке, и даже фантазии.

Историкам же литературы потом остается изучать отдельные списки, определять, какие из них появились раньше, какие — позже, чем объясняются те или иные вариации сюжета, и т. д.

А откуда же берутся тексты в учебниках, хрестоматиях или сборниках древнерусской литературы? Есть несколько путей:

— публикация текста по одному из списков;

— перевод с древнерусского языка на современный, при этом переводчик, беря за основу один из списков, может использовать и другие;

— публикация некоего сводного текста, составленного по материалам разных списков и редакций.

Публикуя «Повесть о разорении Рязани Батыем», И. И. Срезневский выбрал именно последний путь. В результате получилось произведение цельное, гладкое, но очень мало что-либо говорящее историкам литературы.

Наиболее полно и подробно исследовал «Повесть о Николе Заразском» выдающийся современный филолог и палеограф Борис Михайлович Клосс. Он выявил и исследовал 46 списков памятника, созданных от 1560-х до 1700-х годов и относящихся к нескольким редакциям. Тщательный анализ содержания, языковых особенностей, сходства и различия разных редакций позволил ученому убедительно опровергнуть распространенную до того времени точку зрения на составной характер «Повести». Итоговый вывод исследования: «“Повесть о Николе Заразском ” — произведение единое по своему замыслу, языковым особенностям и использованным источникам. Все части памятника написаны в одно время и одним автором, объединены общей идеей прославления местных святынь»[25].

Подробный анализ текста «Повести» позволил Б. М. Клоссу установить и те исторические источники, которыми пользовался автор при создании своего произведения:

Московский летописный свод 1479 года;

Новгородская IV летопись;

Статья «Царие царствующие»;

Родословие Никольских попов;

Рязанские источники (легенды)[26];

Синодик рязанских князей.

Но главное, ученый смог сделать обоснованное предположение о том, кто является автором замечательного произведения русской литературы: «В конце родословного перечня Никольских попов читается загадочная фраза: “Се написа Еустафей вторый, Еустафьев сын Корсунскаго, на паметь последнему роду своему ”. Этому Евстафию приписывают иногда авторство в отношении всей Повести о Николе Заразском или только первой ее части. Но Повесть, судя по источникам, языку и содержащимся в ней хронологическим приметам, написана в 1560 г. и никакого более раннего протографа не имела. Единственное, что можно было бы признать авторским вкладом второго Евстафия, — это вписание в Синодик имен своих родителей с кратким упоминанием об истории перенесения иконы. Подлинным же автором Повести о Николе Заразском являлся священник Никольского храма, работавший в 1560 г. Поскольку составление такого произведения никак не могло обойтись без участия главы клира, то решаемся приписать авторство Повести самому протопопу церкви Николы Заразского Ивану Вислоуху, учитывая еще и то обстоятельство, что его именем заканчивалась роспись “Рода поповского Николы чудотворца Заразского”»[27].

Результаты исследования Б. М. Клосса очень важны для темы нашей книги. Источник наших сведений о Евпатии Коловрате значительно расширяется с одного эпизода до целого произведения. Установление точной датировки создания памятника также говорит о многом. Считается, что чем ближе источник по времени создания ко времени описываемых в нем событий, тем выше достоверность сообщаемых им сведений. Однако это далеко не всегда так. Как уже говорилось выше, в истории России были периоды утраты исторического знания и периоды его восстановления. Произведения, созданные в последние, порой содержат куда больше информации, чем те немногие, что родились в эпоху забвения. Оказывает влияние и процесс накопления и распространения исторического знания. Эти процессы хорошо заметны на примере последующих эпох — историки начала XIX века лучше знали о прошлом Руси, чем современники Петра Великого, а уровень знаний о прошлом, достигнутый к началу XX столетия превосходил и уровень карамзинистов, и уровень исторической науки советского времени.

Автор «Повести о Николе Заразском» протоиерей Иван Вислоух проделал огромную работу, которую в наши дни назвали бы научной. Он собрал сведения из нескольких источников и мастерски вписал сохранившуюся в семье Заразских священников историю перенесения иконы святителя Николая в общий контекст русской истории. При этом сам сюжет произведения не является заимствованным. Он оригинален и не встречается более нигде, что позволяет сделать предположение о его достоверности.

Может возникнуть вопрос: а не являются ли персонажи «Повести», не упоминаемые в других источниках, литературными героями, то есть плодом вымысла автора? Здесь можно сослаться на авторитетное мнение Д. С. Лихачева: «Типизированных, обобщенно-вымышленных героев с вымышленными именами древняя русская литература не знает. Художественное обобщение в ней всегда опиралось на конкретные исторические имена, подавалось через описание исторических событий, — безразлично, современных или отодвинутых в далекое прошлое. Даже жития русских святых по преимуществу историчны. Фантастика, чудеса вводятся в древнерусские произведения только под знаком чего-то исторически верного, реально случившегося»[28].

Если применить этот тезис к «Повести о Николе Заразском», то мы увидим, что ее сюжет не претерпел бы существенных изменений, если бы автор использовал только достоверно существовавших лиц. Тогда бы икону встретил не Федор Юрьевич, а его отец — князь Юрий Ингваревич, упоминаемая в Ипатьевской летописи его супруга могла бы занять место Евпраксии, а эпизод с Евпатием и вовсе можно было бы пропустить. И чтобы изменилось? Да почти ничего. С точки зрения реализации идеи «прославления местных святых» было бы даже лучше. Но именно глубокий религиозный настрой автора и не позволял ему прибегать к фантазии. Безусловно, он мог домысливать отдельные сюжетные линии или приукрашивать (и с событийной, и с литературной точек зрения) отдельные эпизоды, однако вводить в сюжет персонажей вымышленных, но схожих с реальными не имел ни желания, ни потребности.

Если принять версию Б. М. Клосса о времени происхождения и литературной целостности «Повести о Николе Заразском», то можно попробовать ответить на вопрос — зачем автор вставил эпизод с Евпатием в свое произведение? Композиционно эта история разрывает на части рассказ о доблести и славе рязанских князей. Упомянув приход Батыя, автор в возвышенном тоне описывает мужественное решение рязанских князей не покоряться агрессору, их удаль в безнадежном бою и твердую решимость умереть, но не покориться. Логично было бы после описания их героической гибели поместить плач князя Ингваря Ингоревича о своих родственниках и описание их погребения. Но этот гармонически сложенный рассказ о князьях разорван на две части историей Евпатия Неистового. В чем ее смысл? О доблестной защите княжества, о героизме русских людей уже рассказано. О хане Батые — тоже. Бой Евпатия с многочисленными полками описан менее подробно, чем битва рязанских князей.

По мнению специалистов, источником «княжеской» части повести послужил синодик рязанских князей, хранившийся в Никольском храме. Именно поэтому автор повести допустил несколько серьезных исторических ошибок, включив в состав действующих лиц событий 1237 года князей, которые к тому времени уже умерли. История Евпатия также взята из некоего рязанского источника, но какого?

Еще в XIX веке Д. И. Иловайский высказывал предположение, что источником сюжета о Евпатии Коловрате послужило некое народное предание, а самого Евпатия считал былинным богатырем вместе с Добрыней и Алешей Поповичем. Эта точка зрения прижилась в отечественной историографии надолго. В советское время она хорошо ложилась в идеологическую установку о влиянии народного творчества на русскую культуру, а потому получила широкое распространение. Дмитрий Сергеевич Лихачев в своем исследовании о «Повести» считал, что эпизод с «неистовым Евпатием» «целиком обязан своим происхождением народному эпосу». Но при этом «он составлен в той же стилистической манере, что и весь остальной текст “Повести”, и сливается с нею в органическое целое»[29]. Последний тезис звучит несколько парадоксально — отрывок из народного эпоса составлен в той же стилистической манере, что и написанная рукой книжника «Повесть».

Да и не похож сюжет о Евпатии на сюжет народной песни. Во-первых, в нем ничего не говорится о самом герое. Нет не только каких-либо биографических сведений, но и даже личных характеристик. Высокий или низкий, светловолосый или кудрявый, молодой или старый — ничего из обычных эпитетов, которыми описываются в былинах богатыри. Во-вторых, детали сюжета достаточно реалистичны, в них нет ничего такого, что противоречит информации, известной из летописей и других источников. В-третьих, само имя героя — Евпатий — является уникальным и более нигде не встречается. Так же как и прозвище Коловрат.

Присмотримся к этому имени. И для начала обратим внимание на следующую особенность «Повести» — главным действующим лицом первой части является священник Евстафий, в середине произведения выделена княгиня Евпраксия, а в последней части — вельможа Евпатий Коловрат. Имена Евстафий — Евпраксия — Евпатий образуют своего рода фонетическую связку, пронизывающую всю повесть.

В отличие от имени нашего героя Евстафий и Евпраксия — имена довольно обыкновенные. Распространенными их не назовешь, но в древнерусских источниках они встречаются[30]. А что же Евпатий? Можно предположить, что Евпатий — это искаженное греческое имя Ипатий, встречавшееся в Древней Руси. Если написать оба слова по-гречески, то разница составит всего одну букву: Εϒπάτιος (Евпатий) и ϒπάτιος (Ипатий), при этом имя Ипатий («высокорожденный», «знатный») хорошо известно, а имени Евпатий в греческом не существует. Искажение имени при переходе из одного языка в другой — вещь весьма обычная, и русский язык тут не исключение. Так, греческий Георгий превратился в русском языке в Гюргия, потом Юрия и просто Егора, еврейский Иосиф — в Осипа, скандинавские Нельга и Нельги — в Ольгу и Олега, а Ингвар — в Ингоря, а потом и в Игоря.

Может, это произошло и с Ипатием? Но тогда придется предположить, что это искажение имени возникло на короткий период, а потом исчезло. Ибо уже в XIV веке мы видим преподобного Ипатия Печерского, знаменитого врача («целебника»), основанный в том же столетии монастырь в Костроме тоже получает название Ипатьевского, редко, но отмечены в исторических источниках бояре с таким именем. И никаких искажений оно не приобрело.

А если расширить пределы поиска? Только в одном регионе имя Ипатий имеет редкую, но все же употребляемую форму Евпатий — в Северном Причерноморье. Возможно, причиной появления именно такой словоформы стала память о великом государе Митридате IV Евпаторе, который бросил вызов самому Риму[31]. В абхазских горах туристам показывают «пещеру Святого Евпатия», названную так по имени отшельника, подвизавшегося в местных горах.

«Повесть» прямо указывает на греческое происхождение священника Евстафия и намекает на такое же у княгини Евпраксии. В отечественной исторической и околоисторической литературе сложилась традиция считать ее гречанкой. Если допустить греческое происхождение Евпатия, то становится понятным, зачем автор повести включил эпизод о его подвиге в свое повествование. Для него Евпатий относился к кругу лиц, связанных с историей перенесения иконы Николы Зарайского на Русь. Но как черноморский грек стал «вельможей рязанским»? Что означает его прозвище Коловрат? Для ответа на эти вопросы обратимся к греческому следу в истории иконы Николы Зарайского и связанных с ней лиц.

Глава 2

У САМОГО ЧЕРНОГО МОРЯ

Итак, вслед за автором «Повести о Николе Заразском» вернемся на берега Черного моря и попробуем разобраться в греческом следе нашей истории. «Повесть» начинается с упоминания битвы на Калке: «Прибытие из Корсуни чудотворного образа Николы Заразского: как прибыл из преславного города Херсонеса в рязанские пределы на третий год после Калкского побоища. Тогда убито было много князей русских. И встали князья русские за половцев, а побиты были за Днепром на речке на Хортице на Калкском поле Половецкой земли, на Калках, месяца июня в шестнадцатый день».

Этот абзац является как бы подзаголовком «Повести», хронологически точно фиксирующим время начала действия — «на третий год после Калкского побоища». Битва на Калке произошла, согласно общепринятой датировке, 31 мая 1223 года. Таким образом, начало действия «Повести» относится к 1225 году.

Автор «Повести» не случайно выбрал в качестве указания времени начала именно битвы на Калке. Это событие рассматривалось в русской летописной традиции как прелюдия к монгольскому нашествию на собственно русские земли, а потому подробно описывалось в летописных сводах[32]. Тем самым читатель сразу включался в контекст эпохи и понимал, что перед ним не только религиозное, но и историческое произведение.

Но указанная дата имела не только литературное значение. Начало XIII века для Черноморского региона — время смены эпох. В 1204 году рыцари Четвертого крестового похода штурмом берут Константинополь, и на месте православной империи ромеев возникает латинская империя с католическим государем во главе. Не сложившие оружия византийцы собираются вокруг небольшого городка Никея, где бесстрашные императоры из династии Ласкрисов возглавили сопротивление. Восточнее Никейской империи образовался еще один осколок Византии — Трапезундская империя во главе с династией Великих Комнинов, под властью которой и оказался Херсонес. В 1223 году, перед тем как столкнуться с русскими дружинами на безвестной ныне реке Калке, монгольское войско под командованием Субэдэя и Джэбэ ворвалось в Крым. Непосредственно Херсонес их набег не затронул, жертвой кочевников стал Сурож (Судак), но несомненно, что появление нового, дотоле не знаемого жестокого и сильного народа не могло не взволновать обителей Тавриды.

Осколки Византии вели нескончаемые войны друг с другом и с турецкими султанатами, поэтому Херсонес не мог рассчитывать на защиту метрополии в случае нового набега кочевников. Появившиеся в Черном море торговые корабли итальянских морских республик Венеции и Генуи вытесняли крымских греков из сферы торговли. Город постепенно приходил в упадок. И вот здесь священнику церкви Святого Якова Евстафию явился во сне святой Николай Угодник, повелел взять свой чтимый образ и двинуться в землю Рязанскую. Чтобы русский читатель «Повести» оценил это необычное повеление святого, автор указывает, что именно в этой церкви принял в свое время крещение святой равноапостольный князь Владимир.

В древнерусских летописях упоминается семь вариантов названия храма, в котором крестился князь Владимир[33]. Для Б. М. Клосса указание на церковь Святого Якова стало указанием на один из летописных источников, которым воспользовался автор «Повести». Но в этом месте памятника есть более подробные сведения о месте нахождения иконы: «А стоял тот чудотворный образ в городе Корсуни посреди града близ церкви апостола Якова, брата Иоанна Богослова. А в этой церкви апостола Якова крестился самодержавный и великий князь Владимир Святославич Киевский и всея Руси. А палата была большая, красивая у чудотворцева храма позади алтаря, в ней же греческие цари пировали».

Эти подробности автор не позаимствовать в летописях и придумать не мог — зачем? С точки зрения рассказа логично было бы поместить икону просто в храме. Возможно, здесь он руководствовался преданием, сохранившимся среди служителей Никольского храма.

В путь Евстафий двинулся не один — по повелению угодника, он взял с собой супругу, сына и некоего служителя, возможно, диакона. Первоначально они планировали воспользоваться традиционным путем вверх по течению Днепра через половецкие степи к Киеву. Однако потом маршрут изменился. Святой Николай направил своего служителя следующим образом: «Иди в устье Днепра в Понтийском море, и сядь в корабль, и доплыви до моря Варяжского в Немецкой области. И оттуда пойдешь сухим путем до Великого Новгорода и далее в Рязанскую область не только беспрепятственно, но и с почетом».

Знакомый с летописной традицией читатель не мог не заметить тут отсылки на содержащийся в Повести временных лет рассказ о хождении к славянам апостола Андрея Первозванного. Апостольский маршрут, пролегавший по древнему пути «из варяг в греки», оказывается закрыт для Евстафия и иконы. Это очередной знак смены времени, эпохи перелома.

Некоторые историки считают путь иконы вокруг Европы маловероятным и даже «фантастическим». Странным кажется то, что для того, чтобы сесть на корабль, идущий в море Варяжское (то есть Балтийское), Евстафий должен из Херсонеса (одного из крупнейших портов Черного моря) добираться до устья Днепра. Можно предположить, что в древнем источнике рассказа о перенесении иконы упоминался вовсе не Днепр, а Дунай. Вот тогда маршрут становится логичным. В устье Дуная Евстафий пересаживается с морского корабля на речной и по великой европейской реке поднимается к центру Европы (в землю Немецкую), откуда по Одеру или по Эльбе попадает в Балтийское море. Путь довольно длинный, но вполне реальный и, главное, относительно безопасный. Ошибка автора XVI века вполне понята, — в это время ни днепровским, ни дунайским путями русские не пользовались и географию Северного Причерноморья знали уже плохо.

Путешествие византийского священника с иконой из осколка империи в русские земли не было в те годы чем-то исключительным. Во-первых, Русская Церковь оставалась в подчинении Вселенского патриархата, и эти связи сохранились и после 1204 года. Во-вторых, русские князья ценили византийское церковное искусство и охотно принимали у себя иконописцев, зодчих и других умелых мастеров. Особенно привечали греков владимирские князья. По мнению искусствоведов, «в 1157–1238 годах во Владимире возник второй по своему значению после Константинополя крупный центр искусства в восточнохристианском мире»[34]. Число византийских мастеров во Владимирском княжестве постоянно росло, так как местные князья последовательно, на протяжении нескольких десятков лет создавали все необходимые условия для работы, прежде всего ведя интенсивное храмостроительство. Захват Константинополя крестоносцами в еще большей степени способствовал переезду на Русь многих талантливых мастеров. Тем более что в отличие от Западной Европы ни светская, ни духовная власть не вмешивалась в творческие процессы.

Исследователи отмечают, что «написанные в 1220—1230-е годы иконы — самые “грекофильские” в ряду произведений владимирских мастеров XII–XIII веков»[35]. Это говорит в первую очередь о заметном увеличении числа византийских мастеров, работавших в княжестве.

Таким образом, как раз во времена путешествия иконы святого Николая из Корсуни в Рязань имел место пусть локальный, но оставивший заметный след в истории процесс переселения подданных Византийской империи в северо-восточные русские земли. В силу расстояния и трудностей пути он не носил массового характера, но дорога из Византии на берега Оки была проторена.

Интересно, что совсем незадолго до перенесения иконы святителя Николая аналогичный путь из византийских земель в Рязань проделали еще две иконы:

— Богоматерь Одигитрия, перенесенная епископом Ефросином Святогорцем[36] со святой горы Афон. Эта чтимая святыня находилась в Успенском соборе Рязани и также упоминается в источниках в связи событиями 1237 года[37]. В настоящее время образ хранится в собрании Рязанского музея-заповедника;

— икона Иоанна Богослова, написанная в Царьграде и находившаяся в основанном князем Ингварием Ингваревичем около 1220 года Ольговом монастыре. По преданию, икона была прислана патриархом в дар рязанскому князю. Образ не сохранился до нашего времени, как не сохранились и документальные свидетельства о его происхождении, но сам факт предания в очередной раз подчеркивает наличие связи между Рязанским княжеством и осколками Византийской империи.

После ряда приключений Евстафий вместе с иконой и семейством добрался до рязанских пределов. И здесь по милости святого Николая в истории появляется новое действующее лицо — внук рязанского князя княжич Федор Юрьевич. Именно ему явился во сне Угодник и повелел встретить свой образ, сообщив, что за это действие Господь «дарует тебе венец царствия небесного, и жене твоей, и сыну твоему». Неженатый и бездетный князь сильно подивился этому обещанию, но волю святого выполнил.

Хотя «Повесть о Николе Заразском» является единственным источником, сообщающим нам сведения о деятельности и самом факте существования князя Федора Юрьевича, историки склонны считать его исторической фигурой. Летописи ничего не сообщают о нем, но они вообще сообщают нам весьма мало сведений о рязанской княжеской династии, в родословных таблицах рязанских князей то и дело попадаются пропуски и знаки вопроса. К тому же бездетность князей — явление весьма редкое и гораздо более заметное. С точки зрения христианского сознания дети — это благословение Божие человеку. А в отношении князя — это благословение не только ему, но и его уделу. Поэтому отсутствие в летописях указания на бездетность князя Юрия Ингваревича позволяет предположить, что дети у него были. Почему бы его сыну не носить имя Федор? Тем более что это имя не являлось редким в княжеских святцах. Его, к примеру, носил отец Александра Невского, князь Ярослав Всеволодович. Не исключено, что и рязанский княжич Федор имел помимо христианского и некое языческое имя вроде Олега или Святослава. Но мог и не иметь — как раз в этом поколении князей христианские имена начинают теснить языческие: из девяти детей все того же Ярослава Всеволодовича семеро носят христианские имена и лишь один — Ярослав (первый князь тверской) нехристианское, имя еще одного княжича осталось неизвестным[38].

Князь доставил икону в «область свою», то есть в город Красный на реке Осетре — нынешний Зарайск. Некоторые исследователи полагают, что князь только встретил икону, но поместил ее не в своем крохотном городке, а в стольной Рязани. Однако ни один источник не сообщает о пребывании иконы в Рязани и о последующем переносе ее в Зарайск, так что логичнее в данном случае довериться сказанию и предположить, что икона действительно прибыла в городок на реке Осетре.

Для города приход иконы святителя Николая был не просто одним из событий, благодаря иконе Зарайск получил свое имя. Упомянутое выше название «Красный» не имеет подтверждения в источниках. Его часто используют в краеведческой и исторической литературе, и сейчас уже невозможно установить, кто, когда и на каком основании использовал его впервые. Возможно, оно встречалось в некоем не дошедшем до нас источнике, но могло быть и плодом чей-то фантазии.

Иные историки сомневаются в факте существования города, упоминания о котором отсутствуют в письменных источниках. Да и в «Повести» речь идет не о городе князя Федора Юрьевича, а об «области» его[39]. Подробно рассмотревший вопрос времени возникновения города современный историк В. А. Кучкин пришел к выводу, что он был основан лишь в XVI веке, а до этого на его месте существовало село с церковью Николы Заразского[40].

Однако результаты археологических раскопок говорят о том, что долина реки Осетр была заселена еще в XII веке. Как известно, многие разоренные во время Батыева нашествия города не возродились и превратились в села или вовсе в пустое место. Иные поменяли место расположения, а некоторые были восстановлены в XVI–XVII веках (например, Курск).

Обстоятельства, при которых впервые упомянуто в летописях село с церковью Николы Зарайского, довольно нетривиальны: в 1509 году великий князь московский и всея Руси Василий III пожаловал церкви Николы Заразского село и три пустоши. С чего бы вдруг русский государь озаботился судьбой простого сельского храма? Но ведь его матерью была последняя из византийских принцесс Софья Палеолог и история храма, с которым была связана легенда о другой женщине «из царского рода», могла привлечь его внимание[41].

В 1527 году произошел набег крымского царевича Алая, который сжег село вместе с другими населенными пунктами. И государь всея Руси проявляет личный интерес к восстановлению храма. В том же году вокруг церкви начинается строительство существующей и поныне каменной крепости, в 1533 году Василий III лично посещает новопостроенный город с целью помолиться у чтимой иконы. А к 1560-м годам относится и создание «Повести», в которой одним из источников послужили документы местного храма — списки священнослужителей и некоторые предания.

Могла византийская икона попасть в простое село? Возможно ли, что клир простой сельской церкви сохранил ценные местные исторические сведения? Конечно, этого исключать нельзя, но логичнее будет предположить, что город действительно существовал в домонгольское время, но погиб во время Батыева нашествия, а в XVI веке был восстановлен.

Интересный вопрос и о происхождении названия города. «Повесть» говорит о том, что свое название город получил от иконы, а икона в свою очередь от поступка княгини Евпраксии, которая убилась — «заразилась» — вместе с сыном в 1237 году. Советские историки дружно критиковали эту версию, отвергая всяческую связь названия города и иконы. По наиболее распространенному мнению, название произошло от глубоких оврагов — «заразов».

Однако исследования современных лингвистов частично подтвердили правоту автора «Повести». Подсказкой стала сама форма названия — Заразск, «Заразеск». Анализ письменных источников позволил выявить, что первоначально город назывался «что у Николы Заразского», «Никола Заразским» и лишь потом утвердилась упрощенная форма «Заразк», которая не без некоторых приключений трансформировалась в «Зарайск»[42].

История России знает примеры, когда город получал название в честь иконы. И наиболее известный из них — Ростов-на-Дону. Он был основан в 1760 году как крепость Святителя Дмитрия Ростовского, потом название сократилось до Крепость Ростовская, а потом и вовсе до Ростова, а чтобы не вышло путаницы с древним городом, стали добавлять определение «на Дону», которое уже в советское время стали писать через дефисы.

Но откуда получила прозвище Заразской сама икона? Связка сюжета с самоубийством княгини Евпраксии и названием иконы в «Повести» действительно выглядит натянутой. Складывается впечатление, что автор произведения и сам не знал, почему икона получила свое название. В местной краеведческой литературе высказывалось мнение, что прозвище Заразской икона получила еще в Херсонесе, до перенесения на Русь. Что могло означать такое прозвище, сейчас уже установить сложно.

Остается вопрос — почему путь иконы завершился не в стольном Владимире, где так ценили византийское искусство, не в Рязани, где имелись привычные для нее каменные храмы, а в маленьком поселении, которое иные специалисты даже не считают возможным назвать городом?[43]

Здесь возможны два объяснения — с православной точки зрения ответ дан в самом тексте «Повести»: «Хочу здесь пребывать и чудеса творить», — сообщил князю Святой Николай.

С сугубо рационалистической точки зрения можно предположить, что свою роль сыграл династический фактор. У правившего в те годы рязанского князя Ингваря Ингваревича[44] было три сына — Юрий, Роман и Олег. При отсутствии в живых братьев он должен был передать престол старшему из них — Юрию. В это время установленный при Ярославе Мудром порядок наследования от брата к брату уже неоднократно приводил к усобицам как на уровне великого княжения, так и на уровне отдельных княжеств. Князья стремились отойти от него в пользу более простой и логичной схемы наследования от отца к сыну. Именно поэтому Андрей Боголюбский выслал из своего княжества младших братьев — Михалко и Всеволода. Всеволод, став великим князем владимирским, фактически изгнал из своих владений сына самого Андрея, чтобы обеспечить престол своим детям.

Вполне возможно, что и Юрий Ингваревич также стремился обеспечить передачу рязанского стола своему сыну Федору и заранее готовил к этому подданных. Перенесение в удел сына чудотворной византийской иконы сопровождалось визитом в Красный и князя Юрия Ингваревича, и рязанского епископа Ефросина Святогорца, то есть было не только религиозным, но и политическим событием.

В этом же аспекте интересно рассмотреть вопрос и о женитьбе князя Федора Юрьевича. «Повесть» сообщает нам следующее: «Спустя немного лет князь Федор Юрьевич сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксию. И вскоре и сына родил именем Ивана Постника».

В отечественной исторической науке и особенно в исторической публицистике сложилась традиция считать супругу князя Федора Евпраксию гречанкой, возможно, византийской принцессой. Основанием для этого служит одна-единственная фраза в источнике — «из царского рода». Царями в древне-русской летописной традиции называли только византийских императоров.

Нам известно несколько подобных браков. Помимо князя Владимира, Крестителя Руси, на византийских принцессах были женаты его внук князь Всеволод Ярославич (отец Владимира Мономаха), его правнук Олег Святославич, прозванный Гориславичем (правда, потомства от этого брака не было), и его праправнук князь Юрий Долгорукий (от этого брака родился Всеволод Большое Гнездо). В этом списке перед нами исключительно великие князья всея Руси или претенденты на этот титул. Удельный князь маленького городка на Осетре, пусть и собирающийся в будущем занять рязанский стол, — не самая подходящая по знатности кандидатура. Заключая браки с русскими князьями, императоры ромеев одновременно заключали с ними же и военно-политические союзы. Княжество Рязанское при всей удали своих дружин и князей вряд ли могло оказать хоть какую-то помощь Византии. Да ведь и Византии тогда не было! Были три империи, отчаянно боровшиеся друг с другом. Но даже в этой ситуации придворные хронисты не теряли из виду судьбы императорских дочерей — они все известны историкам. В интересующее нас время нет никаких сведений о браках с русскими князьями, да и имя Евпраксия не встречается.

Впрочем, автор «Повести» не написал «царевна», а применил более обтекаемую формулировку — «из царского рода». Как известно, в Византийской империи правило, сменяя друг друга, несколько императорских династий. Поэтому для русских князей представительницей «царского рода» могла быть любая знатная гречанка, которая на родине о столь высоком титуле и не помышляла. Вполне возможно, что визит князя Юрия в Красный после перенесения иконы сопровождался не только храмостроительством, но и консультациями относительно выбора невесты для сына. Несколько лет с момента перенесения иконы до женитьбы князя Федора — вполне достаточный срок для проведения переговоров и доставки невесты из Причерноморья в рязанские земли.

Женитьба на представительнице рода византийских государей должна была еще более укрепить положение князя Федора как наследника рязанского престола. Далеко не все в Рязанском княжестве были довольны таким поворотом событий, что и сказалось впоследствии.

Связь Рязанского княжества с византийскими государствами подтверждают и данные археологии. В ходе раскопок в Старой Рязани среди печатей конца XII века была обнаружена и византийская, с изображением композиции Успения[45].

Таким образом, в «Повести о Николе Заразском» описываются реально существовавшие контакты Рязанского княжества и византийских государств. И именно в этом источнике мы встречаем единственное упоминание о человеке с именем Евпатий, которое употребляется только в Северном Причерноморье, то есть на землях, принадлежавших в то время Трапезундской империи. Можно предположить, что появление в Рязани Евпатия связано с историей перенесения иконы Николы Заразского и женитьбой князя Федора. В пользу греческого происхождения Евпатия говорит и сохранившееся в одном из списков «Повести» упоминание его отчества — Львович. Имя Лев, весьма популярное среди византийской знати (одних императоров с таким именем было шесть), на Руси встречалось довольно редко. Конечно, возможно, что отчество возникло в списке (к тому же довольно позднем) под влиянием фантазии переписчика, но даже если и так, то он чем-то руководствовался, выбирая именно это имя. Не сведениями ли о византийском происхождении героя?

Обратим внимание на то, что автор «Повести» титулует Евпатия как «вельможу рязанского». Слово «вельможа» в древнерусском языке имело примерно то же значение, что и сейчас, и обозначало знатного, приближенного к власти человека. Однако и тогда оно являлось не титулом, не званием, а скорее определением. Почему автор именно так назвал своего героя? Кстати, историки, говоря о подвиге Евпатия, часто именуют его или боярином, или воеводой. Но первый из этих титулов имеет весьма конкретное содержание, а у нас нет информации о том, что Евпатий был боярином рязанских князей. Воеводой его, безусловно, можно назвать, так как это слово может употребляться в значении «полководец», но в Древней Руси оно имело и более конкретное значение — название должности, и опять у нас нет никаких сведений о том, что Евпатий эту должность занимал.

Надо также отметить, что для средневекового человека титулы и звания не были пустым звуком, а имели огромное значение, определяя место человека и его потомков в социальной структуре общества. Как раз во время создания «Повести» в XVI веке вопрос о титулах и званиях приобрел огромное значение ввиду утверждения системы местничества. Почему же автор произведения назвал Евпатия предельно неконкретным титулом — «вельможа рязанский»?

Возможно, что автор счел слово «вельможа» наиболее подходящим с фонетической или литературной точки зрения. Этот аспект имел большое значение при написании «Повести», недаром исследователи отмечают ее высокие литературные достоинства, особенно сюжета, посвященного Евпатию. В пользу этой версии говорит другой пример этого слова в тексте — в эпизоде переговоров князя Федора Юрьевича с Батыем о его супруге рассказывает «по зависти» «некто из вельмож рязанских».

С другой стороны, употребление термина «вельможа» может быть объяснено тем, что автор сам оставался в неведении относительно реального звания своего героя. Ведь он писал через триста лет после событий, и сведения до него дошли самые отрывочные. Свойственная XVI веку строгость в терминологии не позволили ему фантазировать, а потому он и использовал слово, не имеющее конкретного наполнения.

И наконец, возможен и следующий вариант, именно так — «вельможа рязанский» — был поименован Евпатий в первоисточнике автора (например, в синодике), а произошло это потому, что Евпатий не имел какого-то русского титула или звания, но занимал при этом высокое положение при рязанских князьях[46]. Это, в свою очередь, может быть объяснено его родственными связями с княгиней Евпраксией. Можно допустить, что он приходился ей отцом или братом. Можно также предположить, что, пребывая в Рязани, Евпатий использовал свой титул, полученный в Трапезундской империи. Как известно, номенклатура византийских титулов и званий весьма обширна, и подобрать точный аналог на Руси не смогли, вот и обозначили общим термином «вельможа».

Обратимся к прозвищу Евпатия. Слово «коловрат» является столь же редким в древнерусском языке, как и имя Евпатий. Оно, безусловно, славянского происхождения и встречается в западных славянских языках (но об этом позже). В современной исторической и националистической публицистике получило широкое распространение мнение, что словом «коловрат» в Древней Руси называли гамматический крест — свастику. Действительно, свастика в самых разных формах довольно широко использовалась в древнерусском прикладном искусстве. Но у филологов и историков языка нет никаких сведений, что ее называли коловратом. Более того, свастика в орнаментах — это статичный символ, схожий со многими солярными. Слово же «коловрат» подразумевает вращение, чего от свастики требовать сложно.

В русском языке зафиксировано два значения слова «коловрат». Наиболее старое из них подразумевает употребление слова в виде прилагательного — «коловратный» — и говорит о сложности, переменчивости и трагичности. Например, коловратная судьба.

Второе значение зафиксировано в словаре Даля как форма слова «коловорот» — инструмент для сверления дыр.

В нашем случае, скорее всего, имеет место первое значение. В самом деле, если Евпатий был вельможей при дворе византийских императоров в Константинополе, после разгрома этого города нашел пристанище в Трапезунде, а оттуда перебрался на Русь, судьба и впрямь получается коловратная.

Еще раз напомню, что все приведенные выше построения относительно судьбы Евпатия Коловрата — не более чем предположения, имеющие под собой весьма шаткие основания или не имеющие их вовсе.

Итак, Евпатий и Евпраксия, подобно многим своим соотечественникам, прибыли на Русь в надежде обрести здесь новую родину, прочное и надежное убежище. И действительно, на фоне захваченного крестоносцами Константинополя, балансирующих на грани выживания Трапезундской и Никейской империй княжества Северо-Восточной Руси казались оплотом стабильности и православной веры. Так казалось до рокового 1237 года.

Но прежде чем рассмотреть события, принесшие нашему герою бессмертие, бросим взгляд на его новое отечество.

Глава 3

РУССКАЯ ТРОЯ

Примерно в трехстах верстах от Москвы на высоком берегу Оки уже почти восемь веков находится место, где когда-то был город. Город, полный тайн и загадок, от времени возникновения до происхождения названия. Известно, например, что здесь правили князья, но место княжеского терема по сию пору не найдено. Археологи нашли остатки трех каменных соборов, но кто и когда их построил — точно неизвестно. Город был взят и сожжен войском злочестивого Батыя, как и многие другие русские города, но, в отличие от других княжеских столиц, не был восстановлен, а был почти сразу же заброшен. В этом городе были найдены сокровища, не уступающие по красоте и ценности найденным в Трое великим Шлиманом, но мы даже не можем представить себе, кому они принадлежали.

В наши дни место, где был когда-то город, обозначено на картах как городище Старая Рязань. Старой ее стали называть относительно недавно, в XVIII веке, когда имя Рязань окончательно закрепилось за городом Переславлем-Рязанским, что начиная с XIV века стал стольным градом рязанских земель.

Валы Старого города сохранились и поныне. Белоснежные зимой и поросшие густой травой летом, они по-прежнему обозначают его границы. Никаких других строений на территории городища нет — путник видит лишь руины храма, построенного в начале XX века на месте древнего Борисоглебского собора и разрушенного большевиками, да будку охраны, что присматривает за соблюдением порядка. Городище официально является национальным археологическим памятником, по которому запрещено ездить на машинах, разводить костры, вести самостоятельные раскопки и т. п. Но просто посещать территорию древнего города не возбраняется. Самая древняя часть городища — узкий высокий холм, обозначенный на схемах как кром, — занята кладбищем. Последнее обстоятельство не позволяет вести там археологические раскопки, к большому разочарованию ученых.

Когда стоишь на валу городища, или смотришь с высокого берега Оки, или подходишь к раскрытому археологами фундаменту Спасского собора, испытываешь острое чувство сопричастности к истории. Много таких мест в России — и Бородинское поле, и Троице-Сергиева лавра, и Соловецкий монастырь, и Дворцовая площадь в Санкт-Петербурге, и невысокий холм рядом с селом Радонеж. Несть им числа. Но все-таки Старая Рязань — место особенное. Это символ нашей национальной трагедии, нашей вечной боли и скорби. Только одно такое еще есть в России — Ганина Яма под Екатеринбургом, место второй русской катастрофы. В Ганиной Яме ежегодно бывают тысячи паломников со всех концов России, в Старой Рязани — редкие любители истории и путешественники. Летом каждый год работает археологический лагерь…

Впервые археологи пришли сюда в 1822 году. Незадолго до этого крестьяне Ефимовы при обычной пахоте неожиданно наткнулись на золотые бляхи, бусы, медальоны — всего более 50 золотых вещей, получивших название Рязанского клада.

В его состав входили и знаменитые бармы, которые ныне можно видеть в экспозиции Оружейной палаты Московского Кремля. Крестьяне сдали находку «по начальству» и были вознаграждены денежной суммой и освобождением от крепостной зависимости. Находка оказалась весьма своевременной: первая четверть XIX века была временем пробуждения интереса русского общества к истории Отечества, а особенно — к истории Древней Руси. Можно предположить, что клады на рязанском городище находили и ранее, но они остались неизвестными.

Подробно историю археологических работ в Старой Рязани в дореволюционное время описал советский историк Александр Львович Монгайт в своем фундаментальном труде «Старая Рязань», вышедшим в 1955 году[47].

Уровень раскопок в городище возрастал вместе с развитием русской археологии. Если первоначально копали в основном любители и кладоискатели, то в 1884 году была создана Рязанская ученая архивная комиссия (РАУК), действовавшая при поддержке Императорского археологического общества.

Она наладила систематизацию работ и хранение материалов раскопок. Профессиональные и любительские раскопки продолжались на городище вплоть до Первой мировой войны.

Конечно, методы работы дореволюционных археологов соответствовали уровню науки их времени, то есть были весьма несовершенными с современной точки зрения, но ведь то же самое скажут археологи XXII века про работу нынешних ученых — увы, но эта проблема не имеет решения[48].

Первая мировая война и особенно революция нанесли сильнейший удар по изучению прошлого России, что в полной мере сказалось и на изучении Старой Рязани. Были утрачены не только многие частные коллекции, но и результаты работы профессионалов, раскопки почти полностью прекратились, лишь в 1926 году были проведены небольшие работы силами Московского исторического и Рязанского краеведческих музеев, но они были прерваны в следующем году[49].

Систематические раскопки возобновились в 1945 году и продолжались до 1950 года, когда снова были прерваны по независящим от ученых причинам. Возобновились они в 1966 году совместными усилиями Института археологии Академии наук и Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника, в котором хранится большая часть найденных артефактов[50]. Эти раскопки с небольшими перерывами продолжаются и по настоящее время. Но хотя археологи работают в Старой Рязани уже почти два века (а это дольше, чем в той же Трое), очень многое в истории города остается неизвестным.

Например, неизвестно, где находился двор рязанских князей. Почему так странно — на противоположных концах города — расположены каменные храмы? Что находилось в Верхнем городе — княжеский детинец, как предполагал А. Л. Монгайт, или просто наиболее древняя часть поселения, как считает В. П. Даркевич?

Наиболее полное описание истории города по результатам археологических раскопок содержится в изданной отделом славяно-русской археологии Института археологии Российской академии наук монографии В. П. Даркевича и Г. В. Борисевича «Древняя столица Рязанской земли»[51]. Как установили археологи, наиболее вероятное время возникновения города — 50—60-е годы XI века. С момента возникновения основу населения города составляли переселенцы из Южной Руси. Поначалу здесь не было собственной княжеской династии, и город управлялся вечевым порядком[52].

В летописях он впервые упоминается в 1096 году. В ходе очередной междоусобной войны между потомками Ярослава Мудрого князь Олег Святославич потерпел неудачу под Смоленском и «иде к Резаню». В том же 1096 году сын Мономаха Изяслав Владимирович «пришед, сотвори мир с рязанци»[53].

Рязань входила в состав древнего Муромского княжества, где правили потомки Святослава Ярославича. В некоторых исторических произведениях рязанских князей называют Ольговичами (то есть потомками Олега Святославича), но это неверно — их род идет от младшего брата Олега князя Ярослава Святославича[54].

Первый собственный князь появляется в городе в 1129 году. Им стал сын муромского князя Святослав Ярославич. Первоначально Рязань является уделом древнего Муромского княжества, где правят младшие братья или сыновья великого князя. Территория города к тому времени несколько расширилась — помимо крома, появился Средний город, и общая площадь поселения составила около 7,5 га. По подсчетам специалистов, в таком городе могли жить от 1200 до 2000 человек[55].

Д. И. Иловайский характеризует жителей города и княжества как людей активных, но с грубым нравом и даже некоторой дикостью. Только такие и могли ужиться на границе Руси и степи. «Отсутствие безопасности и беспрерывный страх потерять свое имущество, свободу и жизнь, конечно, оказывали неблагоприятное влияние на нравственное и материальное благосостояние народа». Под стать населению были и князья, которых историк характеризовал как самую «воинственную и беспокойную ветвь, в то же время самая жестокую и коварную; нигде не были так часты нарушение крестного целования, измены и злодейства между близкими родственниками»[56]. А от них не отставали и бояре с дружиной — за XII век историкам известны имена четырех рязанских тысяцких — начальников городского ополчения. Первый из них упоминается по случаю успешной победы над половцами, трое остальных — по поводу собственной безвременной кончины от рук убийц.

Такими предстают на страницах летописей воспетые автором «Повести» «удальцы, резвецы, узорочье рязанское».

Вторая половина XII столетия занята почти непрерывной борьбой рязанских князей со своими северными соседями, княжившими во Владимире-на-Клязьме. Не будем подробно рассматривать все перипетии этой усобицы, отметим главное — удивительно не то, что рязанцы проигрывали более сильному и организованному соседу, а то, что они оказывали столь долгое и упорное сопротивление.

Борьба с суздальцами, то затихавшая, то вспыхивавшая вновь, отнимала у княжества немало сил, но прибавлялись они еще быстрее. В это же самое время происходит развитие и укрепление Рязанской земли. Появляются новые города: Ростиславль (1153), Коломна (1177), Пронск (1186), Переславль-Рязанский (точная дата основания неизвестна, но археология указывает на рубеж XII–XIII веков) и др.

В середине века преображается и столица княжества — князья Ростислав Ярославич и его сын Глеб Ростиславич строят огромные оборонительные сооружения так называемого Стольного города, в результате чего площадь Рязани возрастает 8 раз — до 65 га, периметр внешних оборонительных сооружений достигает 3,5 километра[57]. По мнению археологов, подобной работе предшествовали тщательная подготовка и проектирование как оборонительных сооружений, так и планировки новой части города. При этом новое кольцо стен строилось с запасом, территория нового города заселялась постепенно, и даже в XIII веке оставались еще большие незаселенные участки[58].

Одновременно с оборонительными сооружениями закладываются и два каменных храма — Успенский и Борисоглебский соборы, на рубеже веков к ним прибавился еще и Спасский. Таким образом, город приобрел все атрибуты настоящей столицы большого княжества.

В это же время Рязанское княжество отделяется от Муромского, хотя родственная связь между правящими княжескими династиями и не была прервана. На память о былом политическом единстве остается единство церковной епархии.

В 1208 году великий князь владимирский Всеволод Большое Гнездо предпринимает карательный поход на рязанских князей, некоторые из которых успели дважды изменить ему за предшествующие полтора года. На сей раз князь поступил строго — жителям Рязани было предписано покинуть город, который владимирские дружинники подожгли. Археологи нашли следы этого пожара, обошедшегося, впрочем, без жертв, после которого город был восстановлен. Более того, рязанские князья были вывезены во Владимир, а править княжеством был поставлен Ярослав Всеволодович, будущий великий князь владимирский и отец Александра Невского. Лишь на следующий год в Рязани восстановилась местная династия, и до самой смерти Всеволода рязанские князья более не предпринимали попыток выйти из повиновения повелителя Суздальской земли.

Однако борьба между наследниками Всеволода за владимирский стол заставила их отказаться от вмешательства в рязанские дела. Князь Юрий Всеволодович освободил находящихся в плену рязанских князей, наградил их щедро, заключил союзный договор и отпустил в Рязань. В момент решительного столкновения со старшим братом (в 1216 году) он от рязанцев помощи не получил, но и удара в спину — тоже.

Впрочем, вскоре рязанским князьям стало не до соседей. В 1217 году один из них, Глеб Владимирович, решает покончить с княжескими усобицами в своей земле самым радикальным образом. Вместе со своим младшим братом Константином он созвал на пир и дружескую беседу семерых своих родных и двоюродных братьев. Приехали шестеро, и в самый разгар застолья на князей набросились воины Глеба и перебили всех вместе с ближними боярами и слугами. Такого злодеяния русская история еще не знала. Конечно, князьям случалось убивать друг друга и раньше, но все-таки к XIII веку, через 250 лет после крещения Руси, нравы несколько смягчились и действия в стиле Святополка Окаянного не встречали понимания и поддержки в обществе. К тому же Глеб Владимирович значительно превзошел предшественников по степени коварства и масштабам злодеяния. От братоубийцы отшатнулись все.

На беду Глеба, два его двоюродных брата — Ингварь и Юрий — по каким-то причинам на пир не попали, и рязанцы сплотились вокруг них. В 1219 году Глеб вместе с половцами пытался взять город, но был отбит, ушел в степь и, по преданию, сошел с ума и умер.

То ли чудовищность злодеяния ужаснула даже привыкших ко многому рязанцев, то ли уменьшение количества князей сыграло свою роль, но более источники ничего не сообщают о каких-либо усобицах в княжестве. Поэтому можно предположить, что последние два десятка лет перед Батыевым нашествием были довольно мирными и спокойными, насколько это вообще возможно для княжества, расположенного на границы Руси и степи.

Отношения Рязанского княжества и половцев были сложными и многообразными. К началу XIII века половецкие набеги уже не представляли угрозы для крупных русских городов или княжеских дружин. Проникавшие на Русь отряды половцев были небольшими и избегали укрепленных мест. Когда количество таких набегов увеличивалось, рязанские дружины совершали короткие, но мощные рейды в степь, отбивали пленников и проводили акции устрашения. Во время княжеских усобиц половецкие орды присоединялись к той или иной стороне, причем оплатой служила часть военной добычи. Результаты археологических исследований позволяют говорить о наличии торговли между Русью и степью, хотя ее масштабы были невелики.

Ослабление половецкой угрозы позволило жителям Рязанского княжества начать постепенную колонизацию степи. Продвигаясь на юг и юго-восток вдоль рек, рязанцы основывали небольшие укрепленные пункты — городки, которые, по словам очевидца, были «красны и нарочиты зело». Рязанские колонисты проникли в район реки Воронеж, а по некоторым сведениям — даже к верховьям Дона. Разрозненные отряды половцев были бессильны против русских укреплений, а потому их кочевья постепенно смещались к югу.

Хотя военная напряженность в отношениях между русскими и половцами в начале XIII века несколько уменьшилась, было бы ошибкой вслед за Л. Н. Гумилевым говорить о примирении между двумя народами. Торговые контакты были ограниченными, матримониальные связи, так хорошо иллюстрирующие тезис о примирении, — редкими (за XI — ХIII века известно всего 8 таких случаев), но главное — в массовом сознании русского общества сохранялся образ врага, «поганых», в отношении половцев.

Эти настроения были настолько сильны, что оказали влияние на осмысление такого события, как битва на Калке. В. Н. Рудаков обратил внимание на то, что авторы ранних рассказов о сражении весьма негативно оценивают поведение русских. Однако негативное отношение к действиям соплеменников обусловлено не столько их разобщенностью, как это часто интерпретируют в литературе, сколько неблаговидностью самого участия русских в битве на стороне народа (то есть половцев), по отношению к которому татары выполняют функции «бича Божьего»[59].

Таким образом, к концу первой трети XIII века Рязанское княжество превратилось в достаточно стабильное полугосударство, передовой рубеж Северо-Восточной Руси и Дикого поля. «Становым хребтом» княжества и основной коммуникацией была река Ока, на берегах которой сверху вниз расположились такие города, как Коломна, Ростиславль, Переяславль, Ольгов, Рязань, Белгород, Исады.

Опорным пунктом на юге стал Пронск, превратившийся благодаря удачному расположению и хорошим укреплениям в сильнейшую крепость, взять которую не могли не только половцы, но и войско Всеволода Большое Гнездо, то самое, которое могло Волгу веслами расплескать, а Дон — шеломами выпить.

На западе рязанские земли сходились с черниговскими, и граница проходила приблизительно по реке Осетр, на северо-востоке начинались земли родственного Муромского княжества, а совсем на востоке — земли мордвы, с которой рязанские князья вели периодические войны.

На севере мещерские леса отделяли Рязань от владимирских земель. В политическом отношении Окское княжество признавало сюзеренитет великого князя владимирского, но пользовалось достаточной степенью свободы. Можно предположить наличие владимирских гарнизонов в Коломне и Переславле, но сами эти города управлялись рязанскими властями.

С 1235 года Рязанью правил князь Юрий Ингваревич, имевший двух братьев — Романа, правившего в Коломне, и Олега, сидевшего в Пронске. Возможно, что список рязанских князей ими не исчерпывается. Не исключено, что у погибших от руки Глеба Владимировича братьев остались дети, но их имена до нас не дошли, так же как и достоверные сведения о их существовании.

Во многих исследованиях, посвященных событиям 1237 года, упоминается большое количество княжеских имен, нежели перечисленная выше тройка братьев. Источником этих сведений является все та же «Повесть о Николе Заразском», автор которой приводит довольно длинный список княжеских имен, участвовавших в отражении монгольского нашествия.

Историки давно отметили, что в качестве живых фигурируют князья, которые, по летописным сведениям, либо умерли до 1237 года, либо погибли в 1217 году в Исадах от руки братоубийц. Теоретически можно было бы допустить существование их потомков, носивших те же имена[60]. Но тщательный анализ родственных связей и мест владения показывает, что этого быть не могло[61]. Ученые предполагают, что в распоряжении автора «Повести» находился перечень имен рязанских князей, возможно, поминальный синодик Никольского собора, без точного указания даты кончины. Автор, прибегнув к простому хронологическому анализу, выписал имена князей, которые могли бы жить в описываемое им время. Однако, не имея точных хронологических данных, допустил обидные ошибки, которые потом попали и в историческую литературу.

Исследований по демографии Древней Руси весьма мало, а конкретно по Рязанскому княжеству не встречается вовсе. По оценкам археологов, в наиболее крупном городе княжества — Рязани проживало более 8000 человек, в остальных городах — значительно меньше. Надо учесть, что основу населения княжества составляли переселенцы с юга Руси, покинувшие родные места либо по причине частых в Поднепровье княжеских усобиц, либо вследствие роста численности населения, что при господствовавших тогда экстенсивных сельскохозяйственных технологиях требовало новых земель.

Однако Рязанское княжество было не самым привлекательным местом для переселенцев. Беспокойная обстановка степного пограничья и глухие мещерские леса на севере, известные своим воинственным нравом князья, которые и года не могли усидеть, чтобы не затеять ссору между собой или вмешаться в чужие усобицы, — все это уменьшало численность желающих осесть в этих краях. Но, с другой стороны, оставшиеся люди должны были отличаться недюжинной храбростью, смекалкой, силой и удалью. Недаром в «Повести» местные жители любовно называются «удальцы и резвецы, узорочье рязанское».

Судя по тому, что мы о нем знаем, герой нашего повествования был по характеру типичным рязанцем — недаром в одной из редакций он назван неистовым. И если наше предположение о его происхождении верно, то именно сходство характеров и помогло Евпатию адаптироваться на берегах Оки. Здесь на фронтире русской земли куда больше внимания обращали на личные качества, чем на происхождение. Только тут и мог состояться подвиг Коловрата. Так поступить мог только настоящий рязанец!

Глава 4

БОЛЬШАЯ УСОБИЦА

В «Повести о Николе Заразском» первое упоминание о Евпатии связано не с Рязанью, а с Черниговом. Именно с берегов Десны наш герой стремительно мчится в Рязань, чтобы принять участие в грозных и роковых событиях, финал которых происходит уже в земле Суздальской. Если последнее движение понятно — Евпатий преследовал армию Батыя, то место первого появления вызывает у историков вопросы. Каким образом рязанский вельможа оказался в другом княжестве и с какой целью? Довольно широко распространено мнение (особенно часто его можно встретить в художественных и научно-популярных изданиях), что Евпатий был послан в Чернигов своим князем за помощью[62]. Однако это в некоторой степени противоречит источнику. Согласно «Повести» известие о нашествии было для Евпатия неожиданным и заставило немедленно мчаться в Рязань. Если бы целью его пребывания на берегах Десны был сбор помощи, то такое поведение выглядит просто предательством по отношению к своему князю. От посла ждут помощи, а он разрывает переговоры и скачет лишь с «малой дружиной». К тому же события зимы 1237 года развивались в стремительном темпе. В условиях цейтнота рязанские князья просто не успели бы отправить куда-то посла с миссией. Евпатий отправился в Чернигов значительно раньше, а чтобы попытаться выяснить, с какой целью, рассмотрим общую ситуацию на Руси того времени.

В школьных и вузовских учебниках начало XIII века описывается как период феодальной раздробленности, утраты политического и даже национального единства. Так ли это на самом деле? Строго говоря, наши представления о том, что при Владимире Святом, Ярославе Мудром или Владимире Мономахе существовало некое единое государство, которое кажется нам похожим на государство потомков Ивана III, являются несколько упрощенными. Древнерусское государство не было ни централизованным, ни по-настоящему единым. Власть киевских князей держалась исключительно на вооруженной силе и личном авторитете. При малейшем ослаблении центральной власти земли стремились отложиться, и каждому следующему князю приходилось «покорять» их заново. Монополизация княжеской власти в руках представителей Рюрикова дома была лишь первым шагом на пути образования страны и народа, но принципиально ситуацию не меняла. Кажущееся единство страны при великих киевских князьях достигалось лишь за счет их колоссальных личных усилий. И как только на золотом столе киевском оказывались люди менее способные, чем Ярослав Мудрый или Владимир Мономах, мнимое единство мгновенно распадалось.

Принятие христианства, постепенное складывание общенациональной культуры, миграционные потоки, которые разрушили прежние племенные союзы, — все это шаг за шагом закладывало основу для будущего единства страны. Князья стремились укрепить собственные уделы и, опираясь на них, объединить страну. Если Юрий Долгорукий почти всю жизнь боролся за золотой киевский стол, а добыв его, убедился в эфемерности власти, которую он давал, то его сыновья — Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо, — настолько укрепили свой удел, что могли влиять на общерусские процессы из Владимира куда в большей степени, чем их отец из Киева.

В целом в начале XIII века Русь была куда ближе к единству, чем во времена Владимира Мономаха, хотя карты в исторических атласах и говорят нам об обратном.

Наиболее сильными в это время были четыре княжеские ветви, управлявшие четырьмя крупными землями:

— потомки Олега Святославича (Ольговичи), Черниговское княжество;

— потомки Ростислава Мстиславича, Смоленская земля;

— потомки Изяслава Мстиславича, Волынская земля;

— потомки Юрия Долгорукого, Суздальская земля[63].

Некоторые современные историки усматривают в этих четырех княжествах зародыши будущих отдельных национальных государств. Особенно развивают этот тезис на Украине, где в Волынском и (в меньшей степени) Черниговском княжествах усматривают предшественников украинской государственности. Однако исторические факты противоречат этим построениям.

Не покушаясь на владения друг друга, четыре центра силы вели напряженную борьбу за контроль над княжествами, не имевшими собственных династий. Наиболее значимыми из них были Киев, Новгород и Галич[64]. Уже сам характер объектов борьбы говорит о претензиях на общерусское первенство.

Противостояние между тремя южными княжествами (Черниговом, Волынью и Смоленском) вылилось в открытую войну в начале 30-х годов XIII века. Владимирские князья воспользовались ситуацией и сумели укрепиться в Новгороде. Ситуация в самом княжестве и вокруг него оставалась относительно спокойной, но его силы были ослаблены тем, что младший брат великого князя, талантливый полководец Ярослав Всеволодович, вмешался в борьбу за Киев, уведя с собой на юг Руси значительные военные силы.

Этот конфликт не мог не оказать влияние и на отношения Владимира и Рязани. Рязанские князья попали в сложное положение. Вассальные отношения связывали их с Суздальской землей, да и ссориться с сильным соседом было неразумно. С другой стороны, по родословному древу рязанская правящая династия была родственна черниговским Ольговичам. Не имея возможности военной силой угрожать Суздальской земле, черниговские князья, очевидно, стремились натравить на нее Рязань. Вполне возможно, что именно с этим и было связано пребывание «вельможи рязанского» Евпатия Коловрата в Чернигове.

Возможна и обратная ситуация — Евпатий выступал как посредник в переговорах Юрия Всеволодовича Владимирского и Михаила Федоровича Черниговского. Некоторые историки считают упоминание Чернигова ошибкой автора «Повести», так как ни черниговского князя Михаила Федоровича, ни его свиты в этот момент в городе не было, но здесь надо учитывать, что под Черниговом автор мог иметь в виду не сам город, а Черниговское княжество в целом.

Начавшаяся в 30-х годах междоусобная война наиболее сильных русских княжеств превратилась в затяжной и ожесточенный конфликт. Не будем перечислять здесь, какой князь и какой город когда взял[65]. Для нашей темы важно другое — столь длительный конфликт не только подорвал военные и экономические ресурсы русских князей, но и лишил их возможности договориться друг с другом о совместном отражении внешней агрессии. Более того, ожесточение войны настолько затянуло противников, что даже удары армии Батыя не смогли ее прервать. Уже горели русские города и деревни, уже скакали по дорогам узкоглазые всадники с тугими луками, а князья все еще пытались в последней игре переиграть друг друга.

Наименее вовлеченное в конфликт Владимиро-Суздальское княжество оказалось после Батыева погрома в наилучшем положении, вернее, в наименее пострадавшем, потому что, остальным досталось еще сильнее. Ярослав Всеволодович и его сыновья даже получили золотой киевский стол. Но получили его из рук монгольского хана, да и сам Киев лежал в руинах, между которыми белели непогребенные кости жителей и защитников. Поэтому про этот титул быстро забыли.

Победителей в последней крупной усобице домонгольской Руси не было.

Глава 5

УГРОЗА С ВОСТОКА

Прежде чем перейти к описанию событий роковой зимы 1237 года, попробуем ответить на простой вопрос — в чем причина монгольской агрессии против Руси? Очевидно, что русские князья если и имели информацию о монголах, то никаких действий против них не предпринимали. Ответственность за войну лежит исключительно на потомках Чингисхана, приведших своих воинов к русским границам. Что вело монгольские войска на запад и почему Русь оказалась под ударом?

Первая известная историкам попытка осмыслить причины нашествия иноплеменников на Русь была предпринята в 70-х годах XIII века владимирским епископом Серапионом[66].

В нескольких проповедях, получивших в литературе название «поучений» или «слов» Серапиона Владимирского, владыка описал современную ему ситуацию на Руси и большое внимание уделил положению страны под игом чужеземцев: «Страшно есть, чада, власти вҍ гнҌвъ божии. Чему не видҌмъ, что приди на ны, в семҍ житии еще сущимҍ? Чего не приведохомҍ на ся? Какия казни от бога не вҍсприяхомҍ? Не плҌнена ли быстъ земля наша? Не взяти ли быша гради наши? Не вскорҌ ли падоша отци и братья наша трупиемҍ на земли? Не ведены ли быша жены и чада наша вҍ плҌнъ? Не порабощени быхомҍ оставшеи горкою си работою от иноплеменник? Се уже к 40 лҌт приближаешь томление и мука, и дане тяжькыя на ны не престануть, глади, морове животҍ нашихҍ, и в сласть хлҌба своего изҍҌсти неможемҍ, и вҍздыхание наше и печаль сушать кости наша. Кто же ны сего доведе? Наше безаконье и наши грҌси, наше неслушанье, наше непокаянье»[67].

Монгольское нашествие здесь воспринимается как проявление Божьего гнева, Кары Господней, обрушившейся на Русь «по грехам нашим». В этом типичном для средневекового мышления объяснении содержался и важный позитивный посыл — гнев Божий не длится вечно. Господь хочет покаяния, а не гибели. Через покаяние, через укрепление христианской веры лежит путь и к освобождению Отечества.

«Пламенные словеса» владыки Серапиона не пропали даром. Пройдет всего столетие, и другой выходец из Печерского монастыря святой Дионисий Суздальский призовет Русь уже и к вооруженному отпору Орде, а его современник преподобный Сергий Радонежский благословит русские полки на Куликовскую битву.

От святителя Серапиона в истории русской мысли начинается традиция осмысления причин монгольского нашествия с точки зрения исключительно Руси. Фактически историки отвечали не на вопрос «Почему монголы пришли на Русь?», а «Почему Русь не смогла отразить это нашествие?».

Первым из историков, кто попытался взглянуть на проблему с другой стороны, был Николай Михайлович Карамзин. Хотя он также считал нашествие и его итоги «ужасным испытанием, которому Провидению было угодно подвергнуть Россию», но эту версию он дополнил и описанием ситуации с монгольской стороны: «Чингисхан, совершенно покорив Тангут, возвратился в отчизну и скончал жизнь — славную для истории, ужасную и ненавистную для человечества — в 1227 году, объявив наследником своим Октая, или Угадая, старшего сына, и предписав ему давать мир одним побежденным народам: важное правило, коему следовали Римляне, желая повелевать вселенною! Довершив завоевание северных областей Китайских и разрушив Империю Ниучей, Октай жил в глубине Татарии в великолепном дворце, украшенном Китайскими художниками; но, пылая славолюбием и ревностию исполнить волю отца — коего прах, недалеко от сего места, лежал под сению высочайшего дерева, — новый Хан дал 300 000 воинов Батыю, своему племяннику, и велел ему покорить северные моря Каспийского с дальнейшими странами. Сие предприятие решило судьбу нашего отечества»[68].

То есть в основе монгольского нашествия лежало стремление великих ханов к всемирному господству.

Историки XIX века приняли этот тезис как данность, дополнив его представлениями о природной агрессивности кочевников, которые не могут не атаковать оседлые народы, если располагают к тому возможностями. Монгольское нашествие стало восприниматься как часть многовековой борьбы Руси и степи. Очередной волной варваров, которой предшествовали нашествия авар, торков, печенегов и половцев и которую, после падения ига, сменила война с казанскими и крымскими татарами. Последняя тема была изучена в русской историографии, и поэтому многие особенности русско-крымских войн были по аналогии перенесены на более ранние эпохи, что привело к определенным искажениям в описании событий XII–XIII веков.

Советские авторы, говоря о причинах монгольского нашествия, неизменно указывали на алчные устремления монгольских феодалов, которые шли во вред не только завоеванным, но и самому монгольскому народу: «С началом грабительских походов, в которых феодалы искали средства пополнить свои доходы и владения, наступил новый период в истории монгольского народа, гибельный не только для завоеванных народов соседних стран, но и для самого монгольского народа»[69].

Почему вдруг монгольские феодалы решили захватить полмира — этого не уточнялось. Предполагалось, что все феодалы по своей классовой природе агрессивны, а историческая случайность дала им в руки инструмент для завоеваний: «Сила монгольского государства заключалась в том, что оно возникло в местном феодальном обществе на ранних стадиях его развития, когда класс феодалов еще единодушно поддерживал завоевательные устремления великих ханов. В своем наступлении на Среднюю Азию, Кавказ и Восточную Европу монгольские захватчики встретили уже феодальнораздробленные государства, расколотые на множество владений. Междоусобная вражда правителей лишила народы возможности оказать вторжению кочевников организованный отпор»[70].

Приведенные выше отрывки показывают, насколько советская историческая наука была пропитана идеологией, которая заставляла ученых подменять реальный анализ ситуации марксистскими штампами.

Наиболее подробно вопрос о мотивации монгольских завоеваний рассмотрели представители евразийства. Они обратили внимание на то, что первые военные походы новообразованной державы Чингисхана не являются, строго говоря, завоевательными. Это войны против соседей, которые были отнюдь не рады появлению государства у не имевших его до того, а посему беззащитных монгольских племен. Цель этих войн была проста и логична — обеспечить безопасность новой страны от внешней угрозы. Именно в это время военный гений Чингисхана создал одну из самых мощных военных организаций Средневековья — монгольскую армию. Но такая организация не могла уже ограничиться только защитой собственно Монголии — для этого она была избыточной, ей требовалась новая цель. Оправданием этой цели стала новая имперская идея. Г. В. Вернадский писал: «Монгольская экспансия была результатом комбинации многих разнородных факторов и мотивов, варьирующихся от жадности воинов по захвату богатых трофеев до более конструктивного торгового империализма монгольских правителей и грандиозной концепции универсальной империи. Именно имперская идея стала отличительной чертой ведущего монголов вперед духа завоевания, победившего примитивную ментальность феодализированного родового общества. Монгольские императоры вели свои войны с очевидной целью достижения всеобщего мира и международной стабильности»[71].

Универсалистские проекты в истории не то чтобы не редкость, но встречаются. Это и Персидская империя, и походы Александра Македонского, и в какой-то степени Рим, и попытки всемирной революции Наполеона и Ленина, и «новый мировой порядок» Гитлера. Но действительно ли вождь кочевой орды из Центральной Азии может занять место в этом ряду? Не является ли тезис о «универсалистской имперской идее» лишь версией со стороны историков, желающих польстить своему кумиру?

Евразийцы ссылаются на комплекс документов, включающих в себя как законодательные акты (прежде всего Ясу Чингисхана), так и дипломатическую переписку, в которой встречается изложение взглядов правителей Монгольской империи.

По их мнению, источниками универсализма монгольской элиты были:

— верования о божественном происхождении монгольского народа;

— исторические традиции кочевых империй Евразии — от хуннов до Тюркского каганата;

— китайская политическая мысль.

Все это вместе породило подъем духа, сходный с религиозным, персонифицированным воплощением которого стал Чингисхан[72].

Однако от взглядов и намерений до дел — дистанция огромного порядка. Универсалистская идея способствовала организации походов, для непосредственных участников она была малозначимой, даже если допустить их осведомленность о самом существовании идеи универсальной империи.

Еще один взгляд на причины монгольской экспансии, перекликающийся с советским социально-экономическим подходом, высказал современный исследователь Р. П. Храпачевский. По его мнению, «расширение деятельности вовне — закономерный процесс для кочевников», который прошли предшествующие монголам «кочевые империи». Рост кочевого хозяйства возможен только при экстенсивном расширении ареала обитания. Если до объединения в единое государство вожди племен и племенных кланов удовлетворяли свои аппетиты за счет принуждения проигравших в междоусобных войнах, то после создания единого государства этот путь оказался закрыт. «Выходом стала внешняя экспансия в сторону ближайших соседей»[73]. Процесс пошел лавинообразно — внешняя экспансия требовала увеличения и совершенствования армии, для обеспечения содержания которой требовались все новые и новые захваты. Не «универсальная имперская идея», а тяга к грабежу и добыче были основными стимулами для завоевательных походов Чингисхана и его потомков.

Г. В. Вернадский назвал Чингисхана «гениальным дикарем», но его гениальность проявилась не в создании универсализма, а в создании мощной военной машины, одной из самых сильных в истории Средних веков. В последнее время вышло немало исследований, посвященных развитию военного дела в кочевой империи. Хотелось бы особенно отметить работы Р. П. Храпачевского «Военная держава Чингисхана» и «Армия монголов периода завоевания Древней Руси» как наиболее обстоятельные и подробные.

Не будем вдаваться в подробности проведенных преобразований, это слишком далеко увело бы нас от темы книги, а попробуем коротко выделить их наиболее важные моменты.

Чингисхан соединил многочисленность ополчения кочевых племен с заимствованными из Китая принципами дисциплины и регулярности. Слабым местом всех армий кочевников было отсутствие дисциплины, весьма условное подчинение начальству и посредственное качество командного состава, в роли которого выступали вожди племен и отдельных орд.

Монгольский правитель ввел деление войска на тактические единицы — десятки — сотни — тысячи — тумены (10 тысяч воинов). Воины в них подчинялись не традиционному родовому праву, а общемонгольскому военному закону, являвшемуся важной частью знаменитой Ясы. Закон предписывал безусловное повиновение командирам, круговую поруку за дезертирство (за бегство одного воина казнили весь десяток), вводил принципы взаимовыручки и взаимоотвественности. Наказание за нарушений норм Ясы было только одно — смерть.

Для личной охраны хана был сформирован особый отряд, численность которого составляла около 10 тысяч человек. Он играл двойную роль: с одной стороны, обеспечивал личную безопасность хана, с другой — служил источником преданных ему командных кадров[74].

Последним Чингисхан уделял особое внимание, лично назначая темников (командиров туменов) и тысячников. К немонгольским частям прикреплялись в качестве командиров ханские гвардейцы, что обеспечивало единство командования и тактических приемов. Этот принцип выдвинул во главу монгольской армии целую плеяду талантливых полководцев, обеспечивших победы Чингисхану и его потомкам.

Единая организация армии и выдвижение талантливых командиров позволили разработать и использовать тактические приемы, невозможные для простой армии кочевников.

Некоторые историки, описывая армию Чингисхана, часто используют современную военную терминологию — корпус, соединение, офицерство и т. д. Безусловно, такие аналогии во многом облегчают восприятие исторической информации читателем, но содержат и некоторую опасность.

При всем своем совершенстве армия Чингисхана не была регулярной в современном смысле этого слова. Очень многое в ней осталось от кочевых племен. Она носила лишь черты регулярности, но и это обеспечивало ей преимущество, порой доходящее до превосходства, над армиями других народов.

Важной особенностью постановки военного дела в монгольской империи было широкое заимствование военных технологий у других народов, в первую очередь у китайцев. Чингисхан не считал зазорным учиться военному делу у врага.

Наиболее важным заимствованием стали китайские и мусульманские осадные технологии. Если до этого времени стены крепостей надежно прикрывали оседлые народы от кочевников, то для монгольской армии неприступных крепостей практически не существовало. Для русских княжеств последнее обстоятельство стало роковым.

К моменту начала Великого Западного похода общая численность вооруженных сил монголов достигла примерно 250–260 тысяч человек, не считая ополчений зависимых племен[75].

Важной частью военного искусства монголов было создание мощного аппарата разведки и шпионажа. Все кампании и походы начинались только после тщательного изучения сил противника, причем не только количественных показателей, но и боевых качеств и даже особенностей национального характера. Обязательной была тщательная разведка путей сообщения — дорог, мостов, бродов, удобных мест для лагерей, дефиле.

В качестве шпионов использовались дипломаты, купцы, бродяги и т. д., были и специальные лазутчики, незаметно проникавшие в страну, намеченную к завоеванию. Тщательно допрашивались пленные.

Главным звеном этой системы был эффективный сбор и анализ информации в ханской ставке, организованный китайскими специалистами.

Впервые русские и монголы столкнулись в 1223 году во время рейда Субэдэя и Джэбэ, направленного на покорение северокавказских племен и половцев. Монгольские полководцы показали себя не только умелыми военачальниками, но и хитрыми дипломатами. Встретив упорное сопротивление аланов (предков нынешних осетин), они заключили союз с половцами и сокрушили аланов с их помощью. Потом наступила очередь самих половцев, застигнув их врасплох. Монгольская конница ураганом прошлась по степи, ворвалась в Крым и взяла Судак. Остатки половцев бежали к русским.

Южнорусские князья оценили появление нового народа в половецком поле как потенциальную угрозу для Руси. Не «союз с половцами», о котором пишет Л. Н. Гумилев, а угроза собственным рубежам побудила к действию. Монголы прислали послов, предложив совместную акцию против половцев, заверив киевского князя Мстислава Романовича в отсутствии у них намерений воевать с русскими.

(«А мы Вашей земли не заяхом, ни город ваших, ни сел ваших, ни на вас приходом»[76]). Скорее всего, эти заверения были искренними — сил для войны с Русью у Субэдэя и Джэбэ попросту не было. Но русские князья отказались от «окончательного решения половецкого вопроса», будучи прекрасно осведомлены, чего стоят монгольские предложения о союзе. В послах совершенно справедливо были заподозрены разведчики, а потому они все были перебиты.

Три русских князя — Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславович Удатный Галицкий — собрали значительное войско, присоединили к себе отряды половцев и двинулись в степь. Юрий Всеволодович Владимирский не принимал участия в походе, но одобрил его. Вроде бы он послал отряд во главе со своим племянником Василько Константиновичем, но тот не успел к моменту сбора.

Дальнейшее хорошо известно — русско-половецкое войско, имея значительное численное превосходство (от двухкратного до четырехкратного, по оценкам разных специалистов) было наголову разбито. Погибло до 90 % воинов и многие князья, в том числе Мстислав Романович Киевский и Мстислав Святославич Черниговский. Монголы преследовали русских вплоть до границ, разгромили несколько приграничных городков и отступили в степь.

Несмотря на неудачу, поход 1223 года показывает, что мнение о Руси, погрязшей в усобицах и не способной к адекватной реакции на внешние угрозы, является неверным. Внутренние противоречия не помешали князьям объединиться и сделать попытку защитить не только границы своих владений, но и сферу влияния. Попытка оказалась неудачной, но по одной битве выводы делать нельзя — слишком велико значение случайных факторов.

Однако никаких выводов на будущее из битвы на Калке русские не сделали. Монголы ушли обратно, к облегчению князей, которое зафиксировали летописцы. Увы, длилось оно недолго.

Во многих исторических исследованиях можно встретить утверждение, что после битвы на Калке на Руси ничего не слышали о монголах вплоть до 1237 года. Это несколько неверно. Русские летописи фиксируют появление монгольских армий на границах Булгарского царства в 1229 и 1232 годах[77]. Но русские князья в это время куда в большей степени были заняты внутренними междоусобиями — началась схватка четырех княжеств за доминирование на Руси, о которой уже говорилось выше.

В 1235 году сын Чингисхана великий каган монгольский Угэдэй собрал совет Чингизидов (потомков Чингисхана) — курултай, на котором было принято решение о начале Великого похода на запад, похода, ставшего для Руси роковым.

Что подвигло монголов на очередной завоевательный поход и какими были его цели? В отечественной историографии есть несколько точек зрения на этот вопрос.

При чтении работ советских историков поневоле складывается впечатление, что Чингисхан целенаправленно покорял народы, которые через много веков войдут в состав СССР, а к покорению Руси готовился чуть ли не с момента рождения. Даже поход монголов на Кавказ рассматривался в рамках подготовки похода на Русь и Европу[78].

Радикально противоположной точки зрения придерживался Л. Н. Гумилев. По его мнению, большинство завоеваний монголов на западе были следствием их войны с половцами, начавшейся с того, что половцы в 1216 году приютили у себя остатки разбитого племени меркитов[79]. Именно стремлением выйти в тыл половцам был вызван поход Субэдэя и Джэбэ в 1223 году, позволивший нанести им серьезное поражение, но не уничтоживший окончательно. Именно для «окончательного решения половецкого вопроса» и был задуман Великий Западный поход. Избегая лобового столкновения с половцами, войска, ведомые внуком Чингисхана Бату, должны были обойти их с севера через земли волжских булгар и русских. С точки зрения автора теории, эти народы не должны были оказывать сопротивление проходу монгольских туменов через свои земли. Батый «не ожидал активного сопротивления» от русских князей, «но, встретив таковое, сломил его и проложил дорогу своему войску»[80]. Таким образом, согласно Л. Н. Гумилеву, в нашествии и разорении русских земель виноваты русские же князья, которые «не удосужились узнать, с кем имеют дело», и оказались «недалекими политиками и слабыми полководцами»[81]. Фактическое обоснование этой теории только одно — в монгольской летописи «Сокровенное сказание» Великий Западный поход назван «Кипчакским походом», а кипчаками монголы называли половцев.

Однако название похода, да еще данное ему потом, при описании, отнюдь не всегда отражает его цель, тем более если целей несколько. А все остальные известные из русских и иноземных источников факты этой гипотезе противоречат.

Что же было на самом деле? Зачем столь крупные военные силы Монгольской империи отправились на запад в 1236 году? Согласно персидскому историку Джувейни, на курултае 1235 года «состоялось решение завладеть странами Булгара, асов и Руси, которые находились по соседству становища Бату, не были еще окончательно покорены и гордились своей многочисленностью»[82]. Таким образом, Русь с самого начала стояла в числе приоритетных целей похода. А как же быть с мнением Л. Н. Гумилева, что «поросшие густым лесом русские земли монголам не нужны»? Для чего монголам Русь?

Цели похода должны были решить сразу несколько проблем Монгольской империи:

— во-первых, действительно было необходимо разгромить половцев;

— во-вторых, завоевать новые страны, предназначенные для владений потомков старшего сына Чингисхана — Джучи.

Создатель Монгольской державы еще при жизни начал наделять своих потомков землями из числа завоеванных. «Улус Джучи превосходил размерами прочие улусы Монгольской империи. Чингисхан включил в него земли завоёванного им Хорезма, верховьев Сырдарьи, части Семиречья и Прииртышья, восточные области Дешт-и-Кипчак — великой Половецкой степи, — доходившие до Волги (Итиля), а также все те территории к западу от Волги, которые ещё не были завоёваны монголами. А потому улус не имел границ на западе»[83]. Однако сыновей у Джучи было много, и земель для всех не хватало. Была и еще одна причина, по которой потомки старшего сына основателя Монгольской державы стремились к новым завоеваниям.

Дело в происхождении самого Джучи. Он родился у старшей жены Чингисхана Борте после того, как она была похищена племенем меркитов и отбита мужем обратно. Поговаривали, что отец Джучи — не Чингисхан, а некий меркит Чильгир. Сам «покоритель вселенной» никогда не упрекал свою жену и всегда признавал Джучи сыном, но другие его сыновья думали совсем по-другому[84]. По завещанию Чингисхана его трон и верховная власть достались третьему сыну — Удэгэю, который был в ссоре с Джучидами. Противоречия и интриги между потомками «покорителя Вселенной» существовали всегда, но в первой половине XIII века еще сохранялось чувство единства, и приемлемый для обеих сторон выход был найден — общемонгольский поход должен был покорить новые земли для Бату и его родичей и обеспечить их достаточными владениями, которые располагались достаточно далеко от ставки великого кагана.

Во владения нового улуса должны были войти не только степи. Действительно, во время первых завоеваний монголы еще не отказались от типичных для кочевников представлений. Один из нойонов (вельмож) Чингисхана, Беде, говорил о китайских землях: «Хотя завоеваны ханьцы, но нет никакой пользы. Лучше уничтожить их всех. Пусть земли обильно зарастут травами и деревьями и превратятся в пастбища»[85]. Но к 30-м годам XIII века монгольская аристократия хорошо понимала пользу от грабежа и эксплуатации оседлых народов. Доходы от таких владений значительно превышали таковые от степных земель. Поэтому в новый улус должны были войти земли волжских булгар, русских, а если повезет — то и европейские.

Образ мыслей монгольской верхушки в принципе не предусматривал возможности мирного сосуществования с другими державами, тем более с теми, кого монголы превосходили в военном отношении. Они рассматривались исключительно как объекты будущих завоеваний. Русь попала под удар не по причине «недалекой» политики своих князей, а потому, что далеко на востоке решили превратить ее земли в свои владения, а ее людей — в рабов.

Глава 6

ТУЧИ СГУСТИЛИСЬ

Оценки численности монгольских армий, отправившихся в Великий Западный поход, расходились от 300 тысяч Карамзина до 30–40 тысяч Гумилева. В последнее время наиболее распространенной стала цифра в 120–140 тысяч воинов, полученная разными историками независимо друг от друга на основании разных групп источников[86]. Таким образом, для этой военной кампании была мобилизована почти половина вооруженных сил Монгольской империи. Командовали ими 12 царевичей-чингизидов, к которым были прикреплены опытные полководцы, руководившие действиями отдельных корпусов.

Летом 1237 года монгольское войско обрушилось на волжских булгар. Последние избегали полевых сражений, сосредоточив усилия на обороне столицы — великого города Биляра, который представлял собой не только один из крупнейших городов Восточной Европы, но и сильную крепость. Ее окружали высокие валы с изрядной толщины стенами. Булгары недооценили уровень развития военного искусства своих противников. Стратегия, позволявшая отразить набег кочевников, оказалась бессильна против армии, имеющей в своем составе инженеров и осадных мастеров.

Город был взят и сожжен, а жители полностью перебиты. Археологи нашли в завалах зданий, рвах и на городских улицах множество скелетов и отдельных костей[87]. Глубокие городские колодцы, которые должны были обеспечить осажденных пресной водой, стали местом казни последних защитников города — монголы сбрасывали их еще живыми, обрекая на мучительную смерть[88]. Биляр больше никогда не возродился на этом месте. Вслед за столицей пали и другие булгарские города — Кернек, Жукотин, Сувар[89]. Государство волжских булгар перестало существовать. Его народ постепенно слился с завоевателями и принял новое имя — волжских татар.

Часть булгарских беженцев оказалась на Руси, в частности во Владимирском княжестве, где Юрий Всеволодович выделил им места для поселения.

Погром Волжской Булгарии, с которой Русь с давних времен поддерживала торговые отношения, не мог остаться незамеченным во Владимире и Рязани. Русское летописание достаточно подробно освещает события на Волге, что позволяет говорить о высоком уровне информированности.

И тут возникает одна из многочисленных загадок, связанных с монгольским нашествием на Русь, — летописи не сообщают о каких-либо мерах по усилению обороноспособности своей страны, предпринимаемых русскими князьями. Почему-то ни Юрий Всеволодович Владимирский, ни Юрий Ингваревич Рязанский, ни даже находящийся ближе всех к месту событий Юрий Давыдович Муромский не предпринимают ровным счетом ничего!

В. Н. Татищев приводит неизвестные в других летописях сведения, что булгары в 1232 году предлагали владимирскому князю военный союз, но Юрий Всеволодович отклонил это предложение. Почему?

Для ответа на этот вопрос необходимо для начала оценить, какими силами располагал великий князь владимирский и как эти силы использовались. По оценкам специалистов, его княжество могло отмобилизовать около 50 тысяч воинов — дружины и городового ополчения. Эти категории русского войска были неравноценны по своим боевым качествам и мотивации. Дружина была готова воевать со своим вождем, где он прикажет, «ища себе чести, а князю славы», состояла из воинов-профессионалов и была прекрасно вооружена. Городовое ополчение собиралось лишь в случае военной угрозы, и его главной задачей была оборона родного города. Во главе ополчения стоял тысяцкий — избранный горожанами или назначенный князем воевода. Русские города были богатыми, поэтому по вооружению городовая рать не сильно уступала дружине, хуже было с конями — боевые кони были очень дороги и в хозяйстве горожан, даже богатых, встречались нечасто. Входившие в ополчение горожане умели до некоторой степени владеть оружием, но до профессионалов-дружинников им было очень далеко. В полевых сражениях городовые полки использовались нечасто.

Важно отметить, что вопреки расхожим представлениям художественной литературы и исторической публицистики другие слои населения к военной службе в Древней Руси не привлекались. Никаких «крестьянских ополчений», «земской рати», «большого полка» из мобилизованных крестьян не существовало. Сословия средневекового общества имели четкую специализацию: одни воюют, другие — работают. Ни в одном источнике не упоминается об использовании крестьян в качестве воинов. Даже народные сказания и былины не говорят об этом. Да, крестьянский сын мог оставить соху и пойти воевать, но при этом он, во-первых, переставал быть крестьянином, а во-вторых, такие примеры даже в былинах подаются как событие исключительное.

Военную повинность стали распространять на крестьян лишь в XVI веке в составе Русского государства со столицей в Москве. Но и в это время никто крестьянских полков в поле не выводил. Роль крестьян — посошной рати (называвшейся так потому, что набиралась от «сох» — налоговых участков) — была вспомогательной: перевозка грузов в военных целях, ремонт мостов и дорог, выполнение земляных работ при осадах и оборонах крепостей и тому подобные работы.

Посошная рать была важным составным элементом вооруженных сил Московского царства, а потому летописцы XVI века допускали существование чего-то подобного и в прошлом. Поэтому именно в позднейших летописях встречаются упоминания о мобилизации «пешцев» и «хрестьян», но и они относятся к событиям второй половины XIV века.

Для историков XVIII–XIX веков армия уже давно утратила сословный характер по своему составу, поэтому они предположили возможность существования в Древней Руси такой формы организации вооруженных сил, как народное ополчение. Но по мере все более тщательного изучения источников и увеличения числа археологических находок тезис о существовании народного ополчения все больше подвергался сомнению.

Однако в советское время в силу идеологических требований он вновь занял господствующие позиции. На страницах учебников, художественных и публицистических книг выстроились большие полки из крестьян, оставляющих дома семьи и следующих в поход по призыву князей. Более того, предполагалось, что в войнах с внешним врагом, в частности с половцами или в отражении монгольского нашествия, именно ополчение играло решающую роль, а феодалы проявляли нестойкость и склонность к соглашательству с врагом.

Но даже советская историография постепенно признавала силу фактов, и в более поздних исследованиях об ополченцах как части русского войска уже не упоминается.

Как были распределены силы Владимирского княжества? Значительная часть дружин под командованием опытного военачальника князя Ярослава Всеволодовича находилась в Южной Руси, где этот князь с переменным успехом вел борьбу за Киев. Какие-то силы были размещены в Новгороде, где находился старший сын Ярослава Александр — будущий знаменитый полководец.

Таким образом, сил, находившихся в непосредственном подчинении великого князя владимирского, было значительно меньше, чем можно было бы предполагать. Отказ от военного союза с Волжской Булгарией в 1232 году (если такое предложение и в самом деле имело место) был логичен — как раз в это время начинается борьба за доминирование в русских землях с Черниговом, Смоленском и Волынью, а угроза со стороны далекого степного народа не воспринималась как серьезная. Но летом 1237 года игнорировать ситуацию было уже невозможно.

А. Ю. Карпов полагает, что монголы сумели запутать великого князя Юрия Всеволодовича и создать у него впечатление, что их целью является поход на венгерского короля Белу, приютившего их злейших врагов — половцев. Сведения о дипломатических переговорах между Юрием и монголами сохранились в нескольких источниках. Что именно сулили великому князю монголы, осталось неизвестным, но венгерская тема на этих переговорах поднималась. Знаменитый путешественник монах Юлиан отмечает: «Князь суздальский передал словесно через меня королю венгерскому, что татары днём и ночью совещаются, как бы прийти и захватить королевство венгров-христиан. Ибо у них, говорят, есть намерение идти на завоевание Рима и дальнейшего»[90].

По мнению историка, у суздальского князя могли возникнуть основания для предположения, что монголы не тронут его владений. «На Руси знали о вражде между монголами и половцами. Когда-то русские князья поддержали половцев, несмотря на прямые угрозы татар, — и поплатились за это страшным поражением на Калке. Юрий Всеволодович не хотел повторять прежних ошибок — да его и не связывали с половцами столь тесные политические и династические узы, которые установились с ними у князей Южной Руси. Зато половцев — и именно одного из главных врагов монголов, хана Котяна, — принял король Бела. Наверное, монголы умело разыгрывали “половецкую карту” — в том числе и перед князем Юрием; не исключено, что они заверяли его в своей готовности выступить вслед за бежавшим от них Котяном — и суздальскому князю так хотелось им верить!»[91]

Однако автор Лаврентьевской летописи в поминальном слове о князе Юрии Всеволодовиче, помещенном в статье 1239 года, среди заслуг князя упоминает, что на мирные предложения татар, бывшие еще до нашествия, князь отвечал отказом: «Он же того не хотяше», хотя и послов принимал приветливо и не забывал одаривать[92].

Не располагая возможностями выступить против монголов ввиду недостатка сил, Юрий Всеволодович выжидал — может кочевники и в самом деле уйдут в степи или в Венгрию. Интересы защиты княжества требовали немедленного сосредоточения всех сил, но это означало перечеркнуть все, чего добились суздальцы за пять лет междоусобной войны. Владимирский князь мог бы отозвать брата из Киева и племянника из Новгорода, но это означало, что эти столы будут немедленно заняты соперниками.

Спасти Русь могло только прекращение усобицы и заключение союза между хотя бы двумя враждующими княжествами. Забегая вперед отметим, что летописи сообщают о попытке рязанских князей договориться о помощи и с Владимиром, и с Черниговом. Если учесть, что Рязанская земля была вассалом Великого княжества Владимирского, то, возможно, это известие говорит о попытке именно владимирского князя через посредничество Рязани примириться с черниговскими Ольговичами. Возможно, именно эту миссию пытался выполнить Евпатий Коловрат, но это не более чем предположение.

Помимо дипломатических ходов, монголы предприняли и ряд стратегических маневров, сбивших русских князей с толку. Волжская Булгария, тесно связанная с Русью торговыми путями, могла выступить в роли плацдарма для подготовки удара по русским землям. Именно этот путь набегов на Русь потом будут использовать ханы Золотой Орды и Казанского ханства. Но осенью 1237 года основные силы армии Бату покинули Булгарию и двинулись не вдоль Волги на северо-запад, то есть по кратчайшему пути к владимирским землям, а на юго-запад, в половецкие степи. Возможно, что это движение войск было использовано монгольскими дипломатами в качестве аргумента на переговорах с Юрием. При этом какая-то часть войск завоевателей на территории Булгарии осталась, и именно к ней было приковано внимание владимирских разведчиков[93].

И потому совершенно неожиданными для Юрия Всеволодовича стали известия из Рязанского княжества, на степных окраинах которого вдруг объявились главные силы монголов.

Глава 7

«ИЗБАВЬ НАС, БОЖЕ, ОТ ВРАГОВ НАШИХ»…

Осенью 1237 года монголы провели перегруппировку сил — оставив небольшой отряд в свежепокоренной Волжской Булгарии (не более 10 тысяч человек), они выдвинули тридцатитысячную группировку в южную часть половецких степей, а главные силы сосредоточили на границах Рязанского княжества в районе реки Воронеж.

Прежде чем перейти к описанию дальнейших событий, отметим некоторые стратегические моменты диспозиции завоевателей.

Оставленные на Волге войска, как уже отмечалось выше, должны были не столько обеспечивать покорность завоеванной страны, сколько отвлекать на себя силы Великого княжества Владимирского.

Выделенные для степной войны силы должны были окончательно подавить сопротивление половцев, а также прикрыть тылы ударной группировки, предназначенной для завоевания Руси.

Расположение главных сил позволяло нанести удар по Владимирскому княжеству с неожиданной для него стороны. К тому же, занимая эту позицию, монголы отрезали Владимир и Рязань от Чернигова, видимо, возможность примирения русских князей в ставке Бату не исключалась полностью.

Почему, готовясь к завоеванию всех русских земель, монголы нанесли первый удар именно по Северо-Восточной Руси — Рязанскому и Владимирскому княжествам?

По-видимому, монгольская разведка сумела не только собрать военную информацию, но и оценить военно политический потенциал основных княжеств Русской земли. Историки давно заметили, что именно Владимирское княжество, на которое пришелся первый и самый мощный удар монголов, достигших к тому же стратегической внезапности, оказало завоевателям наиболее сильное сопротивление. Из четырех полевых сражений, произошедших во время войны 1237–1240 годов, три приходятся на самую первую кампанию монголов. Южно- и западнорусские князья биться с армией «покорителей вселенной» уже не отваживались. Единственную попытку предпринял лишь князь Мстислав Глебович, безуспешно атаковавший монгольский корпус, осаждавший Чернигов[94].

Очевидно, руководители Великого Западного похода правильно оценили Владимирское княжество как сильнейшее из русских и поспешили вывести его из игры в первую очередь. Известно, что другие русские княжества не смогли или не захотели оказать помощь друг другу. Главной причиной этого историки считают не столько пресловутую «рознь князей», сколько истощение военных сил в длительной междоусобной войне. Потенциал Владимирского княжества в этом отношении был наибольшим, и, атакуя Киев или Чернигов, монголы рисковали получить удар в спину от владимирских полков. К тому же завоеватели учитывали и то впечатление, которое произведет на русских людей разгром сильнейшего княжества Руси. И наконец, удар по противникам Юрия Всеволодовича давал последнему возможность сосредоточить все свои силы, отозвав войска из Киева и Новгорода.

Летопись сообщает: «Приидоша восточныя страны на Рязанскую землю лесом безбожные Таторове со царем Батыем и приедше сташа первое станом у Онузы и взяша Ю»[95].

Онузла (в других вариантах Нузла или Нужа) была одним из городков, построенных рязанскими колонистами в степи, и находилась где-то в районе рек Лесного и Польного Воронежа. Захватив городок, монгольское войско остановилось и отправило к рязанским князьям посольство. Зачем? Почему Батый и его военачальники не воспользовались эффектом внезапности и обрушились сразу же на Рязанское княжество всеми своими силами? Зачем понадобилось тратить почти месяц на переговоры, давая противнику время подготовиться к отражению агрессии?

Точного ответа в источниках нет, но предположить можно следующее:

— Согласно монгольским представлениям, власть великого хана была единственной легитимной властью в мире. Все остальные должны были признать ее и покориться. Чтобы процесс выглядел законным в глазах самих монголов, «непокорному» народу надо было предоставить шанс признать их власть добровольно. Таким образом, требование покорности было своеобразным ритуалом, обойтись без которого было невозможно.

— Посольство также должно было дипломатическими средствами помешать владимирскому князю прийти на помощь Рязани, а также провести разведку непосредственно перед вторжением.

— И наконец, можно предположить, что некоторая пауза требовалась монгольскому командованию для окончания сосредоточения своих войск и подготовки их к сложной зимней кампании.

Так или иначе, но не позднее первой декады ноября татарское посольство уже было в рязанских пределах и предъявило свои требования рязанским князьям. Монголы требовали покорности и дани — десятины во всем, в князьях, людях, в конях, причем последний пункт был прописан подробно с распределением по мастям: «Посла послы своя, жену чародейку и два мужа с нею ко князем Рязанским прося у них десятины во всем во князьях и в людях и в конех десятое в белых десятое в вороных, десятое в бурых десятое в рыжих десятое в пегих»[96].

Ответ гордых рязанцев был выдержан в спартанском стиле: «Коли нас не будет все, то все то ваше будет». Но переговоры на этом не закончились — монгольские послы направились дальше во Владимир, а рязанские князья, отправив туда же просьбу о помощи, выслали свое посольство к Батыю во главе с князем Федором Юрьевичем.

Д. Г. Хрусталев считает информацию об этих переговорах противоречивой и лишенной внутренней логики. Если князья дали столь категоричный ответ, зачем же они сделали новую попытку переговоров и пропустили монгольских послов во Владимир? По его мнению, летописец несколько приукрасил решимость рязанских князей, которые, следуя политике умиротворения, проводимой их сюзереном великим князем владимирским, согласились на требования монголов[97].

Однако логику в поведении рязанских князей усмотреть все же можно. Их гордый ответ услышали послы, но не монгольский владыка. К тому же, отказываясь от дани и подчинения, рязанцы не отказывались от переговоров как таковых. Отправка монгольских послов во Владимир позволяла хоть ненадолго, но оттянуть время удара и успеть подготовиться к обороне. Этой же цели служило и рязанское посольство к Батыю. Рассчитывали рязанские князья и на помощь великого князя владимирского, которую он был обязан оказать им как сюзерен.

Но здесь рязанцев ждало разочарование. Великий князь и «сам не пришел и людей своих не прислал, хоте сам брань сотвориша»[98], — отмечает летописец. Вопрос о мотивах этого решения до сих пор вызывает дискуссию среди историков.

Н. М. Карамзин увидел в этом проявление личных качеств владимирского князя: «Надменный своим могуществом, хотел один управиться с Татарами и, с благородною гордостию отвергнув их требование, предал им Рязань в жертву»[99]. В наши дни схожей точки зрения придерживался Ю. А. Лимонов, автор монографии по истории Владимирского княжества. Он полагает, что причиной отказа от помощи рязанцам стала «одна из черт социальной психологии, характерной для рыцарства периода феодальной раздробленности, когда каждый рыцарь, каждый полководец, каждое феодальное воинство стремились к собственному, личному участию в сражении, зачастую абсолютно не считаясь с общими действиями, в результате чего страдали все. Так было и на Западе, так было и в Древней Руси»[100].

Сейчас сложно судить о личных качествах Юрия Всеволодовича, но отметим, что пресловутая феодальная психология не мешала ему проводить совместные походы с другими князьями, тем более возглавлять их. В. В. Каргалов предположил, что отказа от помощи со стороны владимирского князя не было, он просто не успел ее оказать или сознательно использовал сопротивление Рязани, чтобы прикрыть сбор и сосредоточение владимирских ратей[101]. Близкую точку зрения высказал и А. Б. Карпов, отметивший, что помощь со стороны Владимира пришла, но сильно запоздала — «суздальские полки появятся в Рязанской земле уже после того, как будет сожжена столица княжества»[102].

Действительно, если Юрий Всеволодович опасался нападения монголов на свое княжество, он должен был сосредоточить имеющиеся в его распоряжении силы на восточном рубеже, в районе недавно основанного Нижнего Новгорода. В этих условиях информация о появление монголов на границах Рязанской земли могла быть воспринята во Владимире как военная хитрость со стороны завоевателей, целью которой было заставить владимирские полки уйти с восточных рубежей. Добавило сумятицы и ордынское посольство, пытавшееся заверить князя в мирных намерениях Бату. Послам, согласно летописи, князь не поверил, но время было упущено.

Надо также учесть, что конные дружины XIII века — это не мотострелковые дивизии наших дней и быстро перебросить их с одной позиции на другую не так-то просто.

Совсем без помощи рязанские князья не остались. К ним подошел со своей дружиной князь Юрий Давыдович Муромский. Некогда Рязань была лишь одним из городов древнего Муромского княжества, потом тут правила одна династия, но к XIII веку дороги двух городов уже разошлись. Муромские князья были верными вассалами великого князя владимирского и ходили в походы под его началом, в том числе и в походы на Рязань.

Но сейчас, когда над соседом нависла страшная беда, муромский князь не остался в стороне. Вполне возможно, что он выполнял волю или действовал с санкции Юрия Всеволодовича Владимирского, который хоть таким образом помог Рязани.

Позднейшая Никоновская летопись и «Повесть о Николе Заразском» говорят о сосредоточении рязанских дружин на южных границах княжества. Косвенно это подтверждается и Лаврентьевской летописью, в которой указывается, что монгольских послов Юрий Ингваревич Рязанский встретил не в столице, а на границе.

Получив известия о запаздывании владимирской помощи, рязанские князья отправили посольство к Батыю, которое возглавил князь Федор Юрьевич. Хотя сведения об этом посольстве сохранились только в «Повести», большинство историков считает их достоверными. Целей у посольства было две: как максимум уладить дело миром, как минимум — затянуть время до подхода владимирских полков.

Для монголов это посольство было совершенно некстати, — они готовились воевать, а полученная от послов или разведчиков информация о задержке владимирцев позволяла разбить русские силы по частям. Поэтому завоеватели решили спровоцировать послов и сорвать переговоры.

Судя по изложенному в «Повести», русские согласились выполнить требование о подчинении: «И пришел князь Федор Юрьевич на реку на Воронеж к царю Батыю, и принес ему дары, и молил царя, чтобы не воевал Рязанской земли. Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю, но только похвалялся и грозился повоевать всю Русскую землю».

Это не устроило монголов, и Батый выдвинул новое требование: «И стал у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе просить». Некоторые историки видят в этой детали свидетельство достоверности источника, А. Ю. Карпов отмечает: «В самом этом требовании ничего необычного не было: взятие в жёны дочерей или сестёр правителей покорённых или союзных народов было непременным условием вхождения той или иной области в состав Монгольской империи. Как и “десятина во всём”, это означало покорение Рязани власти татар»[103].

Это условие хотя и было весьма неприятным, но теоретически выполнимым, и рязанские князья могли не согласиться на него безусловно, но хотя бы обсуждать возможности брака своих дочерей если не с самим ханом, то с кем-то из его родственников при условии крещения последнего.

И тут случилось невероятное, среди спутников князя Федора Юрьевича нашелся предатель: «И некто из вельмож рязанских по зависти донес безбожному царю Батыю, что имеет князь Федор Юрьевич Рязанский княгиню из царского рода и что всех прекраснее она телом своим. Царь Батый лукав был и немилостив, в неверии своем распалился в похоти своей и сказал князю Федору Юрьевичу: “Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей”».

Чем руководствовался этот «некий вельможа», предавая своего князя? Этот момент всегда ставил в тупик историков и писателей. Последние вышли из положения просто — оживили и добавили в свиту Батыя князя-братоубийцу Глеба Владимировича, который совершает очередное злодейство.

У историков такой возможности нет (если князь-изгой и дожил до 1237 года, то нет никаких сведений о его сотрудничестве с монголами), и они этот вопрос оставляют открытым.

Кто же был этот человек? Возможны три версии:

1. Во многих странах монголы задолго до вторжения создавали свою агентуру, склоняя к измене даже сановников довольно высокого ранга. Мог ли быть такой и среди рязанцев? Маловероятно, но полностью исключать эту версию нельзя.

2. Этот вельможа мог быть тайным недоброжелателем князя Федора Юрьевича. Выше уже говорилось о том, что события, описанные в «Повести о Николе Заразском», могут быть объяснены стремлением Юрия Ингваревича обеспечить своему сыну престол, чем могли быть недовольны многие. Момент для сведения счетов был совершенно неподходящий, но опять-таки эту версию также исключить нельзя.

3. Наконец, этот человек мог намеренно провоцировать конфликт, так как был не согласен с самим фактом переговоров с кочевниками, тем более подчинения им. И в этом случае его поступок звучал как упрек князю — отдать сестер и дочерей? А свою жену не хочешь ли?

Со стороны восточной этики требование выдать жену сюзерену не являлось чем-то предосудительным, наоборот, могло считаться почетным. Обычным подобное было и в языческие времена на Руси — про князя Владимира говорили, что он жен своих приближенных чуть ли не всех перетащил через свое ложе. Но Владимир крестился, и с тех пор ничего подобного на Руси быть уже не могло.

Верность христианству не оставляла князю Федору выбора: «Благоверный же князь Федор Юрьевич Рязанский посмеялся и ответил царю: “Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь”».

Намеренно или благодаря удачному стечению обстоятельств монголы добились своего — выставили условие, делавшее для Рязани мир с ними невозможным. Отказ князя Федора Юрьевича был расценен как личное оскорбление повелителя монголов, что полностью развязывало последним руки: «Безбожный царь Батый оскорбился и разъярился и тотчас повелел убить благоверного князя Федора Юрьевича, а тело его велел бросить на растерзание зверям и птицам и других князей и воинов лучших поубивал».

Какими бы мотивами ни руководствовался человек, предавший князя, за свое предательство он расплатился сполна.

С легкой руки евразийцев в отечественной исторической публицистике, художественной литературе и даже в отдельных исследованиях утвердилось мнение, что монголы считали послов неприкосновенными, никому не прощали убийства своих послов и никогда не убивали чужих. На самом деле все было не так идеально. Этическое сознание монголов было строго этническим. Кражи, разбои, насилие, отказ в помощи между членами своего народа строго запрещались и безжалостно карались властью. Но те же проступки в отношении немонголов, как правило, сходили с рук, а в отношении народов, не бывших подданными монгольского кагана, этические принципы не действовали вовсе. Поэтому в убийстве чужеземных послов, с точки зрения монголов, не было ничего предосудительного, в то время как убийство монгольских послов действительно рассматривалось как величайшее зло.

Трагедия на берегах Воронежа вызвала еще одну. Как сообщает автор «Повести», «один из пестунов князя Федора Юрьевича, по имени Апоница, укрылся и горько плакал, смотря на славное тело честного своего господина. И, увидев, что никто его не охраняет, взял возлюбленного своего государя и тайно схоронил его. И поспешил к благоверной княгине Евпраксии и рассказал ей, как нечестивый царь Батый убил благоверного князя Федора Юрьевича.

Благоверная же княгиня Евпраксия стояла в то время в превысоком тереме своем и держала любимое чадо свое — князя Ивана Федоровича, и как услышала она смертоносные слова, исполненные горести, бросилась она из превысокого терема своего с сыном своим князем Иваном прямо на землю и разбилась до смерти».

Спасение единственного человека из состава посольства — деталь скорее достоверная, более того, монголы могли намеренно сохранить ему жизнь, чтобы таким образом сообщить рязанским князьям об участи их послов.

Что касается судьбы княгини Евпраксии, то существует и другая версия ее гибели — согласно церковному преданию, княгиня покончила с собой не после известия о кончине мужа, но в момент, когда монголы ворвались в город, чтобы не попасть живой с сыном в их руки.

Откуда взялась эта версия под пером ариографа — неясно. Возможно, из желания сделать историю Евпраксии более приемлемой с точки зрения православного вероучения, безусловно осуждающего намеренное самоубийство.

Примечательно, что автор текста «Повести», которым являлся православный священнослужитель, не видит в кончине княгини основания для ее осуждения, более того, в том же абзаце он величает ее благоверной. Строго говоря, языковая конструкция «услышала — исполнилась горести — бросилась» может говорить не о намеренном самоубийстве, а о смерти, последовавшей вследствие обрушившегося на человека несчастья, и слово «бросилась» (в другом варианте — «ринулась») означает не сознательное движение, а то, что в современном нам языке называет аффектом.

Отметим, что мотив добровольной смерти жены вслед за супругом содержится и в другом памятнике древнерусской литературы — «Повести о Петре и Февронии Муромских», созданной почти одновременно с «Повестью о Николе Заразском», в 40-х годах XVI века.

«В то время, когда преподобная и блаженная Феврония, нареченная Ефросинией, вышивала лики святых на воздухе для соборного храма Пречистой Богородицы, преподобный и блаженный князь Петр, нареченный Давидом, послал к ней сказать: “О сестра Ефросиния! Пришло время кончины, но жду тебя, чтобы вместе отойти к Богу”. Она же ответила: “Подожди, господин, пока дошью воздух во святую церковь”. Он во второй раз послал сказать: “Недолго могу ждать тебя”. И в третий раз прислал сказать: “Уже умираю и не могу больше ждать!” Она же в это время заканчивала вышивание того святого воздуха: только у одного святого мантию еще не докончила, а лицо уже вышила; и остановилась, и воткнула иглу свою в воздух, и замотала вокруг нее нитку, которой вышивала. И послала сказать блаженному Петру, нареченному Давидом, что умирает вместе с ним. И, помолившись, отдали они оба святые свои души в руки Божии в двадцать пятый день месяца июня»[104].

Гибель княгини Евпраксии — символ отчаяния, охватившего русские земли перед надвигающейся грозной бедой.

Мужчины могли рассчитывать умереть сражаясь, не думая о смерти, но для женщин этот путь был закрыт. Из летописи мы знаем, что во время последнего штурма Владимира в феврале 1238 года супруга князя Юрия Всеволодовича вместе с дочерьми и снохами приняла постриг в Успенском соборе, готовясь к неизбежной смерти от рук завоевателей.

Рязанская княжна была одинока. Возможно, в детстве она слышала рассказы о гибели великого Константинополя, а потому острее прочих поняла ужас гибельного нашествия. Другим еще предстояло осознать его.

Глава 8

БИТВА ЗА РЯЗАНЬ

Убийство князя Федора Юрьевича и его свиты подвело черту под любыми попытками договориться с монголами. Началась война. Прежде чем перейти к рассмотрению собственно боевых действий, оценим, какими силами располагали стороны.

Как уже говорилось выше, Батый привел к границам Рязанского княжества далеко не все силы, задействованные в Великом Западном походе. Небольшая часть монгольских войск осталась в Волжской Булгарии, обеспечивая окончательное покорение этой страны и отвлекая на себя внимание великого князя Владимирского. Еще одна группа, в составе примерно трех туменов, была выделена для действий в половецких степях. Таким образом, для агрессии против Руси в распоряжении Батыя оставалось 90—100 тысяч воинов.

Рязанское княжество не относилось к числу наиболее населенных русских земель. В целом численность его жителей можно оценить в 200–250 тысяч человек. Приграничное расположение княжества, воинственный нрав его князей и обитателей способствовали тому, что численность дружинного сословия здесь была несколько выше, чем по Руси в целом, на что обратил внимание еще Д. И. Иловайский. Рязанские дружинники имели опыт степной войны и прекрасно знали местность, на которой сосредотачивались монголы. Общую численность рязанских войск с учетом подошедшей подмоги из Мурома можно оценить приблизительно в 8—10 тысяч человек.

Рязанские князья попытались перехватить инициативу у монголов. Не располагая достаточным количеством войск для обороны рубежей княжества и не полагаясь на укрепления своих городов (рязанцы, скорее всего, были осведомлены об участи Биляра и других городов Волжской Булгарии), Юрий Ингваревич и его братья решили атаковать завоевателей сами.

Информация об этом сражении сохранилась всего в двух источниках — Никоновской летописи и «Повести о Николе Заразском», другие летописи о нем умалчивают, поэтому часть историков, в том числе и Д. И. Иловайский, склонна скептически относиться к возможности полевого сражения на рубежах Рязанской земли. По мнению Иловайского, князь Юрий Ингваревич, выступивший было навстречу неприятелю, оценил численность монгольской армии и, «видя невозможность бороться с татарами в открытом поле, поспешил укрыть рязанские дружины за укреплениями городов»[105].

Однако такое поведение слабо согласуется с репутацией рязанских князей как «самой воинственной и беспокойной части Рюрикова дома». Кроме того, отступление перед лицом сильного и мобильного неприятеля для рязанских дружин, выдвинутых в район Воронежа, было бы не менее опасно, а шансы на успех этого маневра были весьма невысокими. Опытные в войнах с кочевниками рязанские князья прекрасно это понимали, а потому и приняли дерзкое и неожиданное для врага решение об атаке.

Само сражение описано в «Повести» по всем канонам эпического жанра — князья идут в бой не побеждать, а геройски погибать за Отечество и веру христианскую. Перед боем князь Юрий Ингваревич обратился к братьям и дружине со следующей речью: «О государи мои и братия! Если из рук Господних благое приняли, то и злое не потерпим ли? Лучше нам смертью славу вечную добыть, нежели во власти поганых быть. Пусть я, брат ваш, раньше вас выпью чашу смертную за святые Божии церкви, и за веру христианскую, и за отчину отца нашего великого князя Ингваря Святославича».

Произносил на самом деле рязанский князь подобные речи или нет — неизвестно. Но помимо чувства чести и желания погибнуть в бою, в решении рязанских князей можно увидеть и рациональную военную логику.

Их атака была для врага неожиданной. Зная размеры и силу дружин небольшого княжества, монголы никак не могли ожидать от него активных наступательных действий. Битва не входила в планы завоевателей, а значит, путала им карты. Выигрывалось время, которое могло быть использовано владимирским князем для перемены своего решения.

О самом ходе битвы, кроме того, что «бысть сеча зла и ужастна», нам ничего не известно[106]. Автор «Повести» в качестве противников упоминает исключительно «полки Батыевы». С одной стороны, это название является не чем иным, как обобщением. Русским источникам, повествующим о событиях 1237–1238 годов, вообще неизвестны имена других монгольских предводителей, кроме Батыя. Но, с другой стороны, можно предположить, что отчаянная атака рязанских дружин была предпринята именно в направлении ставки верховного командующего завоевателей, чье расположение им было хорошо известно — там только что находилось русское посольство. Здесь видится не только стремление отомстить за гибель своих послов, но и хладнокровный расчет на разгром командования противника, что еще больше затруднило бы действия монголов.

Зная о внутренних противоречиях между потомками Чингисхана и о личной заинтересованности именно Бату в завоевании русских земель, можно предположить, что если бы рязанцам удался их смелый план, то история могла бы пойти по-другому.

Однако монголы были слишком опытными воинами, а их численное превосходство — слишком подавляющим, чтобы рязанским дружинам удалось задуманное. Как отметил автор повести, «противу гневу Божию кто постоит?».

В «Повести» описана гибель всех рязанских князей, принявших участие в сражении. Однако летописи упоминают об участии братьев Ингваревичей в последующих событиях. Поэтому наиболее вероятно, что в бою погиб князь Юрий Давыдович Муромский — сын героя «Повести о Петре и Февронии» и, возможно, именно здесь попал в плен Олег Ингваревич Красный. Юрию и Роману Ингваревичам удалось с остатками своих дружин вырваться из боя и отступить.

Монгольское войско двинулось следом и приступило к разорению Рязанской земли. Автор «Повести», описывая эти события, скупо цитирует летопись: «И стал воевать Рязанскую землю, веля убивать, рубить и жечь без милости. И град Пронск, и град Бел, и Ижеславец разорил до основания и всех людей побил без милосердия. И текла кровь христианская, как река сильная, грех ради наших».

В этом известии наиболее интересно упоминание Пронска среди взятых монголами городов. Дело в том, что, впервые упомянутый под 1186 годом, город представлял собой сильнейшую крепость, надежно прикрывавшую Рязань со стороны степи. Удачно расположенный на вершине высокого холма, прикрытый рекой и обладающий сильными укреплениями, Пронск с успехом противостоял не только кочевникам, но и армии владимирского князя Всеволода Большое Гнездо. Той самой, что могла Волгу веслами расплескать, а Дон — шеломами выпить. В 1207 году владимирское войско осадило Пронск в ходе очередного «принуждения к миру» рязанских князей. Город капитулировал только после того, как осажденные вычерпали до дна городские колодцы.

Конечно, армия Бату обладала куда более мощными осадными средствами, чем русские дружины, но и для нее Пронск был крепким орешком. И, несмотря на это, город был взят монголами с ходу без длительной осады. Результаты археологических раскопок говорят об ожесточенном сопротивлении защитников при штурме, но не содержат следов долгой обороны.

Слабость обороны города может быть объяснена только одним — потерями, которые понесли пронская дружина и городовая рать во время полевого сражения на берегах Воронежа. Обороной города руководил князь Олег Ингваревич, прозванный Красным. После боя раненый князь оказался в плену: «Увидел царь Батый Олега Ингваревича, столь красивого и храброго, изнемогающего от тяжких ран, и хотел уврачевать его от тех ран и к своей вере склонить. Но князь Олег Ингваревич укорил царя Батыя и назвал его безбожным и врагом христианства. Окаянный же Батый дохнул огнем от мерзкого сердца своего и тотчас повелел Олега ножами рассечь на части».

Здесь автор «Повести» допускает ошибку — князь Олег Ингваревич благополучно пережил плен и в 1252 году вернулся в Рязанское княжество и до своей смерти в 1258-м правил им. Возможно, на описание трагической кончины князя автора «Повести» подвигла судьба его сына — князя Романа Олеговича, который действительно был казнен в Орде в 1270 году ханом Менгу-Тимуром за отказ изменить православной вере.

Существует и еще одна версия судьбы Пронска в 1237 году, содержащаяся в южнорусской Ипатьевской летописи. Согласно этому источнику, город держался дольше, чем столица княжества Рязань.

При взятии последней монголы некоей хитростью заставили сдаться князя Юрия Ингваревича, после чего привели его к Пронску и опять же хитростью заставили сдаться город, обороной которого руководила супруга великого князя. Когда осажденные сложили оружие, то все были перебиты.

Однако эта версия, хотя и является наиболее близкой по времени возникновения к описываемым событиям, вступает в противоречие как с другими источниками, так и с результатами археологических раскопок. Последние обнаружили следы именно штурма города — останки жителей найдены в районе стен и жилищ, на многих скелетах сохранились следы оружия.

Кроме того, версия о позднем взятии Пронска противоречит логике движения армии захватчиков. Получается, что Бату увел главные силы на Рязань, оставив в тылу невзятый Пронск. После взятия Рязани монголы (или какая-то их часть) вернулись к Пронску, хитростью уговорили его сдаться, а потом перебили жителей и поспешили на соединение с главными силами уже в районе Коломны. Если учесть, что Рязань пала в 20-х числах декабря 1237 года, а под Коломной монголы были уже в первых числах января 1238-го, то на поход к Пронску, переговоры, обман и избиение города у них оставалось весьма мало времени. К тому же других примеров оставления в тылу невзятых городов во время похода 1237 года нет.

Поэтому можно согласиться с Д. Г. Хрусталевым в том, что сообщение Ипатьевской летописи содержит лишь некоторые отголоски реальных событий[107].

16 декабря 1237 года монголы подошли к Рязани. Обычно историки называют укрепления Рязани и других русских городов «мощными», сами города (особенно столицы княжеств) — «хорошо укрепленными»[108]. Но были ли они таковыми на самом деле?

Действительно, на каждого, кто видел стоящие по сию пору земляные валы таких городов, как Владимир, Переславль-Залесский, Старая Рязань, Суздаль и т. д., они производят большое впечатление. Но сила укреплений определяется не внушительностью вида, а тем, насколько они выполняют три свои главные функции:

— являются препятствием для передвижения противника;

— защищают гарнизон от обстрела;

— предоставляют гарнизону возможности для поражения противника.

Если применить эти критерии к русским крепостям домонгольской эпохи, то мы увидим, что они эффективно выполняют лишь первую функцию. С X по XIII век тип русской крепости практически не претерпел существенных изменений. Основу укреплений составлял земляной вал с деревянным каркасом, поверху которого находились деревянные стены. В малых городах ограничивались частоколом, в больших — это были срубы, заполненные землей. Если стена разрушалась (в результате боевых действий, пожара, от ветхости), ее засыпали землей, а новую строили сверху, таким образом, высота и ширина городских укреплений с течением времени возрастали[109], но конструктивно не менялись.

Наиболее уязвимым местом в крепости считались ворота, для организации которых приходилось оставлять разрыв в земляном валу. Их укреплению уделяли особое внимание. Как правило, здесь сооружалась мощная башня, в богатых княжеских столицах (таких, как Киев или Владимир) она была даже каменной.

Отсутствие на Руси развитых осадных технологий — инженерных методов осады, метательных машин, самострелов и т. д. — привело к тому, что укрепления русских городов не были рассчитаны на их применение. На стенах отсутствовали боевые башни, конфигурация стен не обеспечивала сосредоточенного воздействия стрелкового оружия по осаждающим, более того, круглая или овальная форма небольших крепостей являлась наименее пригодной для такой цели[110]. Гарнизон получал весьма посредственное укрытие, а средств для поражения осаждающих не имел вовсе. Все предопределило участь русских городов, осаждаемых монгольской армией.

Завоеватели имели на вооружении китайскую осадную технику и большой опыт взятия крепостей. Действовали они методично и умело. Первоначально город окружался частоколом, чтобы затруднить вылазки осажденных, одновременно проводилась рекогносцировка и намечались места для атаки. Около этих мест собирались или строились на месте осадные машины, которые немедленно начинали обстрел укреплений. Камнеметы разрушали заборола стен, а лучники частой стрельбой сбивали лишенных прикрытия защитников. Под прикрытием этой стрельбы ров заполнялся разными материалами, с образованием пологой насыпи, ведущей прямо к разрушенному участку стены. Когда насыпь была готова, начинался штурм, который проходил одновременно с нескольких сторон, чтобы лишить осажденных возможности маневрировать силами внутри крепости.

Своеобразной визитной карточкой монголов было использование для осадных работ и штурма пленных и местных жителей, которых сгоняли при помощи специальной облавы. Путем жестокого террора завоеватели заставляли согнанное население выполнять все тяжелые и рискованные осадные работы — постройку частокола, сборку осадных машин, подготовку насыпи-примета к стенам. Потом этих же пленных, называемых персидским словом «хашар», монголы гнали в первых рядах на приступ. Вооружены они были как попало, распределены на отряды, во главе которых стояли собственно монгольские войны. Большая часть хашара погибала во время приступа, что сокращало потери собственно самих завоевателей.

Рязань осадили войска сразу семи ханов. Персидский историк Рашид ад-Дин называет их поименно — Бату, Орда, Гуюк-хан, Менгу-каан, Кулкан, Кадан и Бури[111]. Таким образом, под стенами города собрались главные силы монголов общей численностью около 70 тысяч воинов. Население Рязани, как уже упоминалось выше, насчитывало примерно 8000 жителей; с учетом сбежавшихся под защиту городских стен жителей окрестностей, общее количество осажденных едва ли достигало 10 тысяч, из которых не более 4000 могли взять в руки оружие.

Автор «Повести» описал отчаянную битву за город: «И осадил град, и бились пять дней неотступно, Батыево войско переменялось, а горожане бессменно бились. И многих горожан убили, а иных ранили, а иные от великих трудов и ран изнемогли. А в шестой день спозаранку пошли поганые на город — одни с огнями, другие со стенобитными орудиями, а третьи с бесчисленными лестницами — и взяли град Рязань месяца декабря в 21 день. И пришли в церковь соборную Пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину, мать великого князя, со снохами и прочими княгинями посекли мечами, а епископа и священников огню предали — во святой церкви пожгли, а иные многие от оружия пали. И во граде многих людей, и жен, и детей мечами посекли, а других в реке потопили, а священников и иноков без остатка посекли, и весь град пожгли, и всю красоту прославленную, и богатство рязанское, и сродников рязанских князей — князей киевских и черниговских — захватили. А храмы Божии разорили и во святых алтарях много крови пролили. И не осталось во граде ни одного живого: все равно умерли и единую чашу смертную испили».

Схожую картину рисует летописец: «…и князя их Юрия убили, и княгиню его, а тех, кого схватили: мужей, и жён, и детей, и чернецов, и черниц, и священников — одних мечами рассекали, а других стрелами расстреливали и в огонь бросали; иных схваченных связывали. И поругание [сотворили] черницам, и попадьям, и добрым жёнам, и девицам пред матерями и сёстрами… Много же святых церквей огню предали, а монастыри же и сёла сожгли»[112].

Согласно большинству источников, при обороне Рязани погиб князь Юрий Ингваревич, первый русский князь, вступивший в бой с завоевателями.

Археологические раскопки подтверждают картину полного уничтожения города. Сухие строчки отчета о раскопках братских могил жертв 1237 года невозможно читать равнодушно: «Пленникам рубили головы (обилие отдельных черепов в раскопе № 21, их скопления у Спасского собора, в саркофагах и гробах Борисоглебского), отрубали кисти рук. Открыто захоронение мужчины с маленьким ребенком на груди: голова ребенка лежала на правой руке мужчины, а левой он прижимал его к себе. В некоторых случаях возможны захоронения расчлененных на части тел. Обнаружено погребение беременной женщины: в области тазовых костей мелкие обломки черепа младенца, кусочки ребер и другие косточки…»[113]

Часть населения была угнана в рабство. На месте, где еще недавно стоял цветущий город, остались лишь обгорелые руины и непогребенные тела.

Армия Бату быстро двинулась дальше вдоль русла замерзшей Оки в сторону Коломны. Там собирал свои силы последний рязанский князь Роман Ингваревич. И в это время, согласно сведениям «Повести о Николе Заразском», на развалинах Рязани появляется герой нашей книги — Евпатий Коловрат.

Глава 9

КНЯЗЬ-ПРИЗРАК

Прежде чем перейти к описанию подвига самого Евпатия, разберемся с историей еще одного персонажа «Повести о Николе Заразском», который вот уже двести лет вносит некоторую сумятицу в родословие рязанских князей. Речь идет о князя Ингваре Ингваревиче, чье существование и деятельность являются одной из загадок нашей истории.

Для начала рассмотрим имя князя. В русском языке XIII века существовало два очень похожих имени — Игорь и Ингварь. Первое из них были русифицированной формой скандинавского имени Ingvarr, заимствованного еще на заре русской истории. Оно встречается уже в «Слове о Законе и Благодати», созданном в первой половине XI века. Исследователи полагают, что в XII веке произошло повторное заимствование этого имени из Скандинавии, причем в его изначальной форме — Ингварь[114].

Дело в том, что имя Игорь было популярным среди русских князей, особенно черниговского дома, а новая форма, схожая по звучанию и смыслу, расширяла возможности его применения.

Как и для всякого имени, в письменных источниках появились разные формы его записи — Ингорь, Ингвор, Инговор, Ингварь, которые были весьма близки к различным формам имени Игорь. Поэтому, если современники хорошо понимали разницу между Игорем и Ингварем, то книжники порой путали эти имена, особенно в XV–XVI веках, когда имя Ингварь перестало употребляться. Причем искажения были возможны в обе стороны — Ингваря могли при переписывании сделать Игорем, чтобы осовременить, а Игоря — напротив, удревнить, превратив в Ингоря или Ингваря. В результате сейчас далеко не всегда можно решить, какой князь какую форму имени носил.

В родословии рязанских князей был князь Ингварий Игоревич, отец основных действующих лиц роковой зимы 1237 года князей Юрия, Романа и Олега Ингваревичей. Этот князь чудом спасся в 1217 году от рук братоубийц и правил Рязанью до конца 20-х годов XIII века. В. Н. Татищев приводит весьма вероятную дату его смерти — 1235 год.

Откуда же берется загадочный Ингварий Ингваревич? Обычно считается, что он был сыном Ингваря Игоревича, названным в честь отца (и деда) — случай в русской истории уникальный.

Единственным источником, в котором упоминается князь Ингварий Ингваревич, является «Повесть о Николе Заразском». Что же сообщает этот памятник о князе?

Первое упоминание о нем содержится в начале сюжета о Евпатии Коловрате: «И некий из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове с князем Ингварем Ингваревичем, и услышал о нашествии зловерного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро».

И сразу возникает вопрос: почему Евпатий, услышав о нашествии Батыя, «помчался быстро» к родному городу, а князь… о князе ничего не сказано.

Во втором эпизоде князя упоминают попавшие в плен к монголам воины из отряда Евпатия: «И едва поймали татары из полка Евпатъева пять человек воинских, изнемогших от великих ран. И привели их к царю Батыю, а царь Батый стал их спрашивать: “Какой вы веры, и какой земли, и зачем мне много зла творите?” Они же отвечали: “Веры мы христианской, рабы великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, сильного царя, почествовать, и с честью проводить, и честь тебе воздать”».

И наконец, в заключительной части «Повести» князь Ингварий Ингваревич является собственной персоной в разоренную Рязань, и именно в его уста автор вкладывает одну из самых поэтических и драматических частей произведения — плач о погибшей Рязанской земле.

«Повесть» также сообщает, что князь организует похороны своих братьев и родственников, а потом начинает править в городе: «Благоверный Ингварь Ингваревич, во святом крещении Косьма, сел на престол отца своего, великого князя Ингоря Святославича. И заново отстроил землю Рязанскую, и церкви поставил, и монастыри создал, и пришельцев утешил, и людей собрал. И была радость христианам: ибо их избавил Бог рукою своею крепкою от безбожного царя Батыя».

Историки на основании этого свидетельства вписывают князя в династические таблицы и указывают как первого правителя Рязани после 1237 года.

Однако тут и возникают вопросы. Во-первых, ни один источник, кроме «Повести», не упоминает о князе Ингваре Ингваревиче, правившем Рязанской землей после 1237 года. Молчат о нем и русские летописи, и ордынские источники, и даже в родословии князей рязанских нет о нем упоминания, хотя эти князья, как и все прочие, весьма тщательно относились к своим предкам.

Во-вторых, последовательное повторение одного имени (пусть и в двух формах) в трех поколениях князей — явление уникальное в русской истории. Обычно имя ребенка в княжеском роду давалось либо в честь дяди (брата отца), либо в честь деда, но тогда этот князь должен был быть не Ингварем, а Игорем Ингваревичем[115].

В-третьих, имена князей — наименее достоверная часть «Повести о Николе Заразском». Исследователи давно установили, что ее автор, руководствуясь имевшимся в его распоряжении родословным перечнем рязанских князей (скорее всего, поминальным синодиком) ввел в свое произведение не только реально живших князей, но и тех, кто мог бы дожить до 1237 года. Так, наряду с тремя братьями Ингваревичами там упомянут убитый в 1217 году в Исадах князь Пронский Кир-Михаил, и не он один. Быть может, и Ингварий Ингваревич появился таким же образом? На это указывает совпадение его крестильного имени (Косьма) с крестильным именем его предполагаемого отца. Если еще теоретически можно допустить повторение имени деда и отца в имени внука, то совпадение крестных имен отца и сына не то чтобы совсем невозможно, но исчезающе маловероятно[116].

Но в отличие от прочих князей автор «Повести» уделяет Ингварию Ингваревичу, князю, которого не было, значительное и важное место. Опять загадка?

Рискнем предложить читателю еще одну версию, снимающую это противоречие. Обратим внимание на второе упоминание имени Ингвария в «Повести», когда его называют в качестве своего князя пленные воины из отряда Евпатия Коловрата. Чуть ранее в тексте мы встречаем такую фразу: «Почудилось татарам, что мертвые восстали». В момент, когда отряд Евпатия движется за монголами, его воины считают, что все рязанские князья полегли в бою (не зная о том, что Роман Ингваревич обороняет Коломну, а Олег Ингваревич хотя и оказался израненным в плену, но жив). Для них род рязанских князей пресекся, и остается только одно — отомстить. Но дружина не может воевать без князя, и воины называют себя слугами уже мертвого князя Рязани Ингваря Игоревича, который под пером переписчика превратился в Ингваря Ингваревича.

В этом же несколько мистическом аспекте можно рассматривать и финал «Повести». Не случайно не уцелевший брат, а восставший из могилы князь Ингварий Игоревич плачет о своих детях, родственниках, подданных. Он хоронит их, потому что больше делать это некому — живых в Рязани не осталось, и только мертвым приходится хоронить своих мертвецов…

Возможно, таким и был первоначальный замысел автора «Повести», который в результате изменений текста отошел на задний план, а потом и вовсе исказился, и вместо князя, оплакивающего своих потомков, появился младший брат, чудом уцелевший.

Косвенным образом свидетельствует против князя Ингвария Ингваревича как реального человека и судьба Рязани после нашествия. Как уже отмечалось выше, город оказался единственной столицей крупных княжеств, которая не возродилась после погрома. Это можно объяснить тем, что единственный из выживших рязанских князей Олег Ингваревич Красный до 1252 года находился в плену и организовать возрождение крупного города было попросту некому. Результаты археологических раскопок показывают, что после 1237 года жизнь на месте Старой Рязани не прекратилась. Кто-то организовал похороны части погибших жителей в братских могилах (именно части, так как археологи нашли большое количество непогребенных останков среди слоя пожара 1237 года), есть сведения о пребывании в этих краях рязанского епископа. Однако укрепления города так и не были восстановлены, и возникшее на его месте поселение было не более чем селом.

Рязанские князья избрали своей столицей небольшой в ту пору Переславль-Рязанский, который, возможно, сохранился в большей степени. Если бы Ингварий Ингваревич существовал и действительно бы прибыл в Рязань сразу после разорения, то он должен был принять меры по восстановлению столицы княжества.

Глава 10

ДОРОГА ОТВАЖНЫХ

Итак, первое упоминание о Евпатии связано с Черниговом. Выше уже высказывалось предположение, что «вельможа рязанский» находился там с дипломатической миссией, выполняя поручение рязанских или владимирских князей, пытавшихся наладить отношения с черниговскими Ольговичами перед лицом внешней угрозы. Впрочем, возможно, что Евпатий находился в Чернигове по каким-то другим делам, что проверить уже невозможно.

Когда он «услышал о нашествии зловерного царя Батыя, и выступил из Чернигова с малою дружиною, и помчался быстро. И приехал в землю Рязанскую и увидел ее опустевшую, города разорены, церкви пожжены, люди убиты. И помчался во град Рязань и увидел город разорен, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены».

Попробуем определить хронологические рамки начального момента истории Евпатия. Источник в этом вопросе неконкретен, так как начало действий привязано не к конкретному событию (битве, взятию того или иного города), а к процессу — нашествию, под которым можно понимать и появление монгольских войск на границе рязанских земель, и убийство послов, и собственно вторжение в княжество.

Если Евпатий выполнял дипломатическую миссию, то бросить переговоры и стремительно помчаться на родину его могло побудить только непосредственное начало боевых действий. Само по себе появление монголов и переговоры с ними требовали от посла интенсифицировать переговоры с черниговскими князем или его представителями, но никак не отъезда. А вот информация о битве, да еще о такой, в которой часть рязанских князей погибла, а остальные были вынуждены отступить, не дала бы усидеть спокойно болеющему за свое Отечество человеку.

Время полевого сражения между рязанскими князьями и монголами можно примерно вычислить, исходя из известной нам даты начала осады Рязани. До того выхода к стольному городу монголам было необходимо привести свои войска в порядок после боя, пройти 250 километров, отделяющих верховья Воронежа от Рязани (при средней скорости передвижения войска в 35–40 километров в день это потребовало бы не менее недели), по пути взять несколько городов, включая Пронск. Хотя удалось взять эти города с ходу, но все-таки определенное время на штурм, разграбление взятого города и приведение войск в порядок требовалось. Поэтому можно предположить, что весь путь монголов от реки Воронеж до Рязани занял около 10 дней. Соответственно, битва произошла не позднее 4–5 декабря 1237 года.

В Чернигове о ней могли узнать не раньше чем через 10 дней (расстояние от этого города до предполагаемого района сражения — около 700 километров). Возможно, что стимулом для выступления Евпатия стала информация об убийстве князя Федора, с которым, по высказанному выше предположению, он мог состоять в родстве.

Несомненно, черниговские князья не могли совершенно игнорировать монгольское войско. Хотя нет никаких сведений о пребывании монгольских послов в Чернигове, но полностью исключить возможность их появления нельзя. В свою очередь, и черниговские князья должны были проявить интерес к столь большой военной силе около своих границ и послать к монголами если не послов, то хотя бы лазутчиков. Они и принесли трагические известия. Таким образом, выехать из Чернигова Евпатий должен был между 10 и 15 декабря. То есть в момент начала осады Рязани.

Евпатий выехал не один, а с некоей «малой дружиной», что говорит о наличии в его распоряжении небольшого военного отряда. Численность русских ратей того времени была весьма значительна и часто превышала 10 тысяч воинов. Выражение «малая дружина» обозначало в летописях войско численностью от нескольких сот до тысячи человек. Автор «Повести о житии и храбрости благоверного и великого князя Александра» (Невского), описывая выдвижение новгородского князя к месту шведского стана на реке Неве, пишет: «Сии рѣк, поиде на нихъ в малѣ дружинѣ, не съждався съ многою силою своею, но уповая на Святую Троицу»[117]. Современные историки оценивают численность русских войск в Невской битве от 1000 до 1500 бойцов.

Таким образом, под началом Евпатия было несколько сотен воинов. Откуда они взялись? Конечно, знатный вельможа в те времена без свиты не ездил, но несколько сотен бойцов как эскорт посла представить себе сложно. В одной из летописей упоминается, что Михаил Черниговский отказал в помощи Рязани, мотивируя это тем, что рязанцы не участвовали в битве на Калке.

Можно предположить следующее — 30-е годы XIII века в Рязанском княжестве были относительно мирными. В летописях нет информации ни о внутренних усобицах, ни о половецких набегах. Поскольку дружинников был некоторый переизбыток, некоторые из них, оставшись «без работы» (и, соответственно, без «кормления»), подались туда, где их мечи и копья могли пригодиться, — в соседнее княжество, активно участвовавшее в междоусобной войне. Переход дружинников из одного княжества в другое в письменных источниках того времени не закреплен, хотя в более позднее время (в XIV веке) появится формулировка «боярам и слугам вольным меж нами вольным воля», закрепляющая право представителей феодального сословия на смену сюзерена. В былинах также можно встретить упоминание о службе уроженцев одного княжества князю другого, правда, в них, как правило, речь идет о борьбе с внешним врагом. Оказавшись в Чернигове в канун нашествия и не достигнув взаимопонимания с местным князем, Евпатий постарался собрать вокруг себя рязанских воинов, оказавшихся в этом княжестве, чтобы хоть таким образом оказать поддержку своим князьям.

Каким же путем двинулась «малая дружина» к Рязани? К сожалению, в нашей историографии вопрос о путях сообщения Древней Руси остается одним из недостаточно изученных. По сию пору нет обобщающего труда «Пути сообщения Древней Руси» или подробного историко-географического атласа. Несколько лучше обстоит дело с изучением водных путей сообщения, которые в то время имели приоритетное экономическое значение. Но для военных целей водные пути использовались значительно реже, чем сухопутные. По оценке современных историков, сухопутных дорог в древности было гораздо меньше, чем водных коммуникаций. В домонгольское время сухопутные дороги почти никогда специально не прокладывались, а использовались уже наезженные пути между селениями. «Дороги прямоезжие» в полном смысле этого слова, то есть дороги через леса и болота, появились гораздо позже[118].

Попробуем, основываясь на этих принципах, предположить, какими путями можно было добраться из Чернигова в Рязань в декабре 1237 года.

Первый путь пролегает исключительно по Русской земле. От Чернигова дорога идет на северо-восток до Новгорода-Северского, а потом далее к Трубчевску и от него вдоль Десны к Брянску. От Брянска путь лежит через глухие леса к верховьям Жиздры, а вдоль нее к Козельску. От этого города путь лежит вдоль Жиздры к Оке. Города на этом пути — Перемышль, Калуга, Алексин, Кашира, Серпухов — основаны значительно позже, в XIV веке (раньше — Таруса, известная с 1246 года), когда московские князья стремились укрепить Оку как южную границу своих владений и важный оборонный рубеж на пути татарских орд. Однако данные археологических раскопок говорят о том, что поселения на этих местах часто существовали и раньше. В любом случае по Жиздре и Оке проходил крупный водный торговый путь, то есть дорога была известна. Далее путь лежал мимо Коломны через Переславль-Рязанский непосредственно в Рязань. Длина пути составляет около 1000–1100 километров. Он проходит вдоль водного торгового пути по рекам Десна, Жиздра и Ока и поэтому был хорошо освоен. Здесь сложно заблудиться и легко прокормить коней и дружину.

Есть и другой путь. Он ведет из Чернигова на восток через Путивль, Рыльск и Курск, далее пересекает участок степи и идет по цепи рязанских степных форпостов — через Ливны к Донкову[119], а затем — к современному Скопину и далее к Пронску. Все эти города уже существовали в начале XIII века, что подтверждается и письменными источниками, и, что важнее, результатами археологических исследований. Степная дорога куда более сложная и опасная, но по ней до первого рязанского города — Ливен — здесь всего 600 километров, против 800 до Коломны по речному пути, да и до самой Рязани почти на сотню верст ближе.

Каким же путем воспользовались Евпатий и его «малая дружина»?

В «Повести» прямо указано на спешку героя — он не просто «помчался», но «помчался быстро». Здесь более короткая степная дорога предпочтительнее. К тому же Евпатий стремился туда, где развертывались на пути врага рязанские дружины, — в верховья Воронежа.

Источник сообщает нам, что по приезде в землю Рязанскую герой «увидел ее опустевшую, города разорены, церкви пожжены, люди убиты». Все упомянутые выше рязанские степные крепости были взяты и сожжены монголами, так что картина разорения встретила Евпатия уже в Ливнах.

Можно допустить, что, следуя водным путем, Евпатий добрался до Коломны уже после ее взятия и картину разорения родной земли наблюдал там. Против этого есть три возражения.

Во-первых, в разоренной Коломне герой наверняка узнал о падении Рязани, ехать туда было совершенно незачем. Другое дело — при движении со стороны степи: тамошние города пали раньше столицы княжества, и о ее судьбе в этих краях ничего не было известно.

Во-вторых, вдоль Оки двигались главные силы монгольского войска. Следуя этим путем, Евпатий имел весьма небольшой шанс проскочить мимо вражеского войска к разоренной Рязани.

В-третьих, несколько забегая вперед, укажем, что в одной из редакций «Повести» сохранилась дата похорон Евпатия после его гибели. Если принять эту дату, то движение вдоль Оки привело бы героя не к еще не взятой Коломне, где находился последний из рязанских князей Роман Ингваревич. Евпатий со своей дружиной почти наверняка примкнул бы к нему, тем более что между ним и Рязанью в это время находилась вся армия Батыя.

Все противоречия снимаются, если допустить следование нашего героя опасной, но более короткой степной дорогой. Путешествие по степному пограничью даже в мирное время требовало немалой отваги и умения. В условиях нашествия этот путь становился смертельно опасным. Но для «удальцов и резвецов, узорочья рязанского», волею судьбы оказавшегося в роковой для своего Отечества момент в Чернигове, другого пути не было.

Глава 11

ВОССТАВШИЕ ИЗ МЕРТВЫХ

Сколько времени занял путь дружины Евпатия? По нормам регулярной кавалерии начала XX века суточный марш кавалерийской части составляет 45–50 километров. Форсированный — до 80 километров, при этом более двух-трех суток идти форсированным маршем запрещалось, так как это приводило к излишним потерям конского состава. «Повесть» отмечает особенную скорость движения Евпатия — «помчался быстро», поэтому можно предположить, что его отряд достиг разоренной столицы княжества в самом конце декабря 1237 года.

«И увидел город разорен, государей убитых и множество народа полегшего: одни убиты и посечены, другие пожжены, а иные в реке потоплены. И воскричал Евпатий в горести души своей, распалялся в сердце своем».

Город был полностью уничтожен. Возвышались закопченные стены каменных храмов, руины домов, лежали непогребенные тела жителей и защитников. Остался ли в Рязани кто-нибудь живой? Ответить на этот вопрос помогли результаты археологических раскопок, в ходе которых были обнаружены братские могилы. Археологи установили два факта.

Могилы копали непосредственно зимой — обнаруженные в захоронениях следы угля свидетельствуют, что землю перед рытьем могил разогревали кострами[120]. Положение останков говорит о том, что тела хоронили в закоченевшем, замерзшем на морозе виде[121]. Возможно, хотя сведений об этом нет, прибывшие из Чернигова воины принимали участие в погребении.

Здесь, на руинах Рязани, Евпатий узнал о гибели княгини Евпраксии — по нашему предположению, своей близкой родственницы, возможно, сестры или даже дочери.

Выше уже рассказывалось подробно об обстоятельствах смерти княгини, но обошли вниманием вопрос — где это произошло? Согласно «Повести» местом трагедии стал Красный на Осетре, будущий Зарайск, который от этого случая и получил свое название.

Однако, как показывают результаты современных исследований, в начале XIII века Красный представлял собой весьма небольшое поселение, которому отдельные историки даже отказывают в статусе города[122]. Если оно и было укреплено, то очень слабо, и вряд ли князь Федор Юрьевич, отправляясь со смертельно опасной миссией к монголам, оставил супругу в крохотном городке. Можно предположить, что он заблаговременно отправил ее в Рязань под опеку матери и защиту крепостных стен.

Косвенным образом эту версию подтверждает и описание гибели княгини — в маленьком городке вряд ли мог существовать высокий терем, с гульбища которого могла бы упасть женщина с ребенком. А вот в Рязани таких зданий было достаточно много[123].

Не исключено, что в суматохе обороны города похоронить княгиню так и не успели. И именно Евпатию довелось проводить в последний путь близкого человека. В раскопе братской могилы жертв нашествия около деревни Фатьяновка археологи нашли женское погребение, украшенное налобной повязкой в виде византийской ленты, «уникальной по узору в виде прилегающих друг к другу квадратиков. До сих пор подобный орнамент ни разу не встречен среди золототканых лент, экспортировавшихся Византией на Русь в XI–XIII вв.»[124]. Может, это и есть останки несчастной княгини царского рода? Впрочем, византийская тесьма в этих погребениях встречается довольно часто…

Автор «Повести» сообщает, что под Рязанью Евпатий сумел пополнить свой отряд: «И собрал небольшую дружину — тысячу семьсот человек, которых Бог соблюл вне города». Обратим внимание на то, что в отрывке не только приведена точная численность отряда — 1700 воинов, но и изменилась терминология — из «малой» дружина Евпатия стала «небольшой».

Если учесть, что в отряде, выехавшем из Чернигова, по нашим предположениям, было несколько сот воинов, то можно предположить численность воинов, уцелевших вне града, примерно такой же, то есть чуть более 500 человек.

Насколько эта цифра реальна? Выше уже говорилось, что общая численность рязанских дружин перед столкновением с монголами составляла около 10 тысяч человек. Какая-то часть из них в это время находилась с князем Романом Ингваревичем в Коломне. Возможно, что этот князь собрал под свое начало гарнизоны городов, расположенных на Оке выше Рязани, — Ольгова, Переславля-Рязанского и др. В летописи нет информации о боях за эти города, а археологические данные подтверждают их сожжение, но не содержат характерных следов боевых действий. Всего под началом Романа Ингваревича могло находиться до 1500–1800 воинов.

Из оставшихся примерно 8000 большая часть погибла смертью храбрых в сражении на реке Воронеж и при обороне крепостей. Однако стремительный темп наступления монголов, не оставлявших нигде гарнизонов и держащихся компактной массой, давал шанс отдельным воинам и небольшим отрядам из разгромленных дружин уцелеть, например укрывшись в лесах. Сами по себе разрозненные мелкие отряды и отдельные воины были монголам не опасны, но прибывший из Чернигова отряд Евпатия стал ядром, сплотившим разрозненные остатки в грозную силу.

Рязанским воинам нечего было терять — их княжество лежало в руинах, их государи пали смертью храбрых на поле боя (судьба попавшего в плен Олега Ингваревича была им неизвестна), честь и доблесть звали их в бой. Объединенные порывом, они двинулись по следам Батыевой армии.

Но не только отчаяние и желание погибнуть с оружием в руках определяли поступки Евпатия и его воинов. Был и трезвый расчет. Монголам предстояла схватка с сильнейшей ратью Северо-Восточной Руси — войсками Великого княжества Владимирского. И в этом противоборстве даже маленький рязанский отряд мог сыграть свою важную роль. И это ему удалось.

Глава 12

БИТВА ПРИ КОЛОМНЕ

К концу 1237 года единственным невзятым крупным городом Рязанского княжества оставалась Коломна. Обороной города руководил князь Роман Ингваревич, постаравшийся сосредоточить здесь остатки рязанских войск. Почему этот князь после сражения на реке Воронеж не помог старшему брату оборонять Рязань, а отступил на северо-западную границу княжества, к своей вотчине? Вряд ли можно говорить о разладе между братьями в столь критический момент, скорее всего, здесь имел место заранее обдуманный план — Коломна, лежащая на пути во Владимирское княжество, должна была стать местом сбора объединенных сил двух княжеств и их оперативной базой. А потому ее удержание было не менее важной задачей, чем оборона столицы княжества.

Сюда же подошел первый отряд владимирских войск во главе с воеводой Еремеем Глебовичем, который в летописях называли «сторожей». Хотя Юрий Всеволодович и не поверил сразу информации о появлении главных сил монголов на рязанских рубежах и считал более опасным волжское направление, но он все же выделил небольшие силы (по оценке Д. Г. Хрусталева, около 2000 человек[125]) для обеспечения связи с Рязанью, направив их к Коломне.

Согласно Ипатьевской летописи весть о разгроме Рязанского княжества принес во Владимир некий князь Кир-Михайлович, то есть сын убитого в 1217 году князя пронского Кир-Михаила. После этого известия Юрий Всеволодович двинул к Коломне все силы. Ипатьевская летопись сообщает: «Послал сына своего Всеволода со всеми своими людьми»[126]. Численность этого войска историки оценивают в 10–12 тысяч. В его состав входили как собственно владимирская городовая рать и дружина, так и полки других городов — Новгородский летописец упоминает о москвичах, Суздальский о новгородцах, под которыми следует понимать войска, переброшенные из Нижнего Новгорода.

Всего в Коломне под командованием Романа Ингваревича и Всеволода Юрьевича собралось до 15 тысяч русских воинов — самая большая армия, которую смогли собрать русские княжества для открытого сражения с завоевателями.

Коломна того времени была совсем небольшим городом, занимавшим не более шестой части территории Коломенского кремля, построенного в XVI веке. Проживало в городе тогда не более 1500 человек. Разместить под защитой коломенских укреплений столь огромное войско было невозможно, и русские полки расположились в поле. Точное местоположение стана неизвестно, но, по местным преданиям, он находился на широкой равнине на левом берегу Москвы-реки.

Сейчас эту долину прорезает высокая насыпь автомобильной магистрали М-5 «Урал», но и в таком виде она достаточно просторна, а 800 лет назад она была еще просторнее. Именно здесь объединенное русское войско вступило в сражение с главными силами монголов.

Когда это произошло? Местные предания датируют сражение 1 января 1238 года[127], историки — несколько более поздним временем: 7–9 января (Храпачевский[128]) и даже «до 10 января» (Каргалов).

Численность армии Батыя составляла не менее 70 тысяч человек, то есть завоеватели имели пятикратное превосходство над русской армией. И тем не менее русские дружины не дрогнули, а смело атаковали врага. Подробного описания сражений в русских источниках не сохранилось. Они сообщают, что битва была ожесточенной, что на поле боя пали геройской смертью рязанский князь Роман Ингваревич и владимирский воевода Еремей Глебович. Князь же Всеволод Юрьевич сумел вырваться из схватки и в «малой дружине» отступил к Владимиру.

Очевидно, что летописцам просто неоткуда было черпать информацию. Подавляющее большинство участников сражения пали на поле боя, многие из уцелевших погибли при обороне Владимира, в битве на реке Сить и других схватках с монголами. Единственная подробность, попавшая в летописи, говорит об окружении русских войск превосходящими силами неприятелей («оступиша их татарове у Коломны») и последующем оттеснении к передовым укреплениям крепости — надолбам. Отчаянная храбрость русских воинов не помогла им справиться с многократно превосходящим противником[129].

Слабость информирования русских летописцев о ходе сражения подтверждается тем, что ни в одну из летописей не попало упоминание о главном успехе русских воинов в этом бою — уничтожении сына Чингисхана царевича Кулькана. Единственного Чингизида, погибшего во время всего Западного похода. Поскольку, по монгольским обычаям, место военачальника позади боевых порядков, это означает, что русской коннице или в первом мощном ударе, или при прорыве из окружения, но удалось буквально разметать тумен и прорвать его насквозь. До 1237 года этого не удавалось никому из противников «покорителей вселенной», и еще долго никому не удастся повторить этот подвиг.

О гибели Кулькана сообщает в своей хронике персидский автор Рашид ад-Дин. Он же отмечает мужество и отвагу русского князя Урмана — Романа Ингваревича[130].

После разгрома русской армии монголы взяли штурмом и сожгли Коломну. Город, большая часть гарнизона которого, несомненно, приняла участие в сражении и погибла на поле боя, не мог противостоять атаке объединенной монгольской армии. Со страниц летописей Коломна исчезает на несколько десятилетий. Разорив город, войско завоевателей выступило в направлении Москвы.

Однако история событий вокруг Коломны и сражения за нее имеет страницы, на первый взгляд незаметные, но для нашей истории очень важные.

Глава 13

КТО УБИЛ КУЛЬКАНА?

Как уже отмечалось выше, гибель хана Кулькана осталась для русских источников незамеченной. Русские летописи вообще не знают других монгольских царевичей и полководцев в 1237–1238 году, кроме «царя Батыя». Единственный источник, в котором говорится о гибели одного из родственников Батыя, — это «Повесть о Николе Заразском», в эпизоде, посвященном последней битве Евпатия Коловрата.

Где и когда она произошла? Многие историки относят ее ко времени событий под Коломной или непосредственно перед ними. Насколько это согласуется с текстом «Повести»?

Согласно нему после взятия Рязани Батый «еще больше разъярился и ожесточился, и пошел на Суздаль и на Владимир, собираясь Русскую землю пленить, и веру христианскую искоренить, и церкви Божии до основания разорить».

Это в целом согласуется с движением монгольской армии на северо-запад в сторону пределов Владимирского княжества. Преследуя «вослед безбожного царя, и едва нагнали его в земле Суздальской, и внезапно напали на станы Батыевы».

В этой фразе мы имеем сразу два указания на место действия. Во-первых, отряд Евпатия атакует неприятеля не на марше, не при осаде, а именно в станах, то есть в лагере. Оценивая скорость перемещения монгольской армии по Русской земле, исследователи говорят о высоком темпе и непрерывном характере этого марша. Монголы разбивали лагерь только при длительной остановке или для осады. Это в целом согласуется с тем, что нам известно об организации походов армии завоевателей из монгольских и других зарубежных источников. Соответственно, станы Батыевы могли быть только под стенами осажденных городов. Ближайший к Рязани город, под которым монголы достоверно делали остановку, — это Коломна.

Во-вторых, автор говорит о расположении этого стана «в земле Суздальской». Можно предположить, что автор подразумевает ядро Владимирского княжества вокруг городов Суздаль и Владимир, ту территорию, которую издавна называли «на Суждали». Но не вяжется с краткостью сюжета — действие следует очень быстро — «погнались и едва догнали». Фраза «едва догнали» указывает на погоню за движущейся целью, которую и настигли благодаря остановке.

Не забудем и указание одной из редакций «Повести» на дату погребения Евпатия — 11 января, как раз после Коломенского сражения.

До сих пор не было предпринято попыток связать известные нам сведения о Коломенской битве и сюжет «Повести о Николе Заразском». Историки справедливо указывают на то, что описание последней битвы Евпатия Коловрата выдержано в эпическом стиле, насыщено метафорами и обычными для таких сцен преувеличениями. Тем не менее некоторую информацию об этом сражении выделить можно.

Нападение рязанцев оказалось для завоевателей неожиданным: «Внезапно напали на станы Батыевы. И начали сечь без милости, и смешалися все полки татарские. И стали татары точно пьяные или безумные». Монгольская армия уделяла большое внимание безопасности своего передвижения и лагерей. На марше выделялись дозоры, порой довольно многочисленные, место для лагеря выбиралось особенно тщательно и охранялось ночными и дневными караулами[131].

Достичь внезапности помогло то, что дружина Евпатия подошла со стороны поверженной Рязани, откуда монголы удара не ждали. Они для того и устроили жестокую резню, чтобы не опасаться за свой тыл. Неудивительно, что рязанские дружинники произвели на завоевателей впечатление восставших из мертвых.

Однако паника длилась недолго — монгольское командование быстро среагировало на угрозу и первым делом постаралось захватить пленных: «Едва поймали татары из полка Евпатъева пять человек воинских, изнемогших от великих ран. И привели их к царю Батыю, а царь Батый стал их спрашивать: “Какой вы веры, и какой земли, и зачем мне много зла творите?” Они же отвечали: “Веры мы христианской, рабы великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а от полка мы Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, сильного царя, почествовать, и с честью проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш на великую силу — рать татарскую”».

Вряд ли монголов интересовали вопросы вероисповедания, а вот откуда пришли неведомые враги, для них имело принципиальное значение. Судя по маршруту движения завоевателей, их разведка сочла кратчайший путь от Рязани к Владимиру через мещерские леса непроходимым. Но вдруг разведчики ошибались, и на тылы монголов вышел авангард главных сил Великого княжества Владимирского? Тогда план битвы под Коломной нуждался в кардинальном пересмотре. Но сведения, полученные от пленных, несколько успокоили Батыя — на его тылы напал не авангард большого войска, а лишь небольшой отряд. Но и это нападении требовало внесения изменений в планы монгольского командования. Его войска были развернуты для сражения с объединенными силами Рязанского и Владимирского княжеств, и передвигать какую-то часть для отражения непредвиденной угрозы значило вносить неразбериху в тщательно выработанный план сражения.

Поэтому против Евпатия были брошены относительно небольшие силы, превратившиеся под пером автора «Повести» в «сильные полки татарские», во главе которых стоял некий Хостоврул, «шурич царев», пообещавший Батыю привести рязанского воеводу живьем.

Кто же был этот хвастливый военачальник? Имя Хостоврул — уникально и более нигде, кроме «Повести о Николе Заразском», не встречается. В некоторых редакциях «Повести» противник Евпатия носит имя Товрул или даже Таврул. Последняя форма встречается в некоторых редакциях другого известного памятника русского литературы — «Сказания о Мамаевом побоище», где этим именем обозначен противник инока Пересвета в поединке, предшествующем Куликовской битве. (Чаще он именуется Челубеем.)

Можно предположить, что автор «Повести о Николе Заразском», человек начитанный и книжный, был знаком со «Сказанием о Мамаевом побоище» (создание этого памятника обычно датируют XV веком) и заимствовал из него понравившееся по каким-то причинам имя, чтобы использовать его в схожей ситуации.

Но можно предположить и другое, что Таврул (Товрул, Хостоврул) — это не имя, а прозвище или даже термин, означающее воина-поединщика. Не случайно он пытается одолеть Евпатия именно в личном единоборстве. Но кто был этим Таврулом? Обратим внимание на то, что в описании Рашид ад-Дина гибель Кулькана предшествует описанию сражения при Коломне: «После того они овладели также городом Ике (по мнению специалистов, город на Оке — Коломна). Кулкану была нанесена там рана, и он умер. Один из русских эмиров по имени Урман (Роман) выступил с ратью, но его разбили и умертвили»[132].

Где же Кулькан получил свою рану? Обычно историки указывают (и это мнения приведено выше), что монгольские военачальники не участвовали лично в сражениях, предпочитая руководить боем из тыла. Но из этого правила были исключения. Так, разные источники отмечают боевитый характер будущего великого кагана Менгу. Согласно монгольской летописи Юань Ши, при осаде Рязани «Менгу вместе с чжуваном Бату дошел до города Рязань самолично сражался в рукопашную и сокрушил его (город)»[133]. Рашид ад-Дин сообщает о поведении этого хана во время взятия Владимира «Они (русские) ожесточенно дрались. Менгу-каан лично совершал богатырские подвиги, пока не разбил их»[134]. Возможно, и Кулькан решил отличиться в рукопашной схватке, лично схватился с дружиной Евпатия и пал в поединке.

Это не более чем предположение, основанием которого может служить только один факт — единственный родич Батыя, гибель которого отмечена в русских источниках, — это некий Таврул, павший под Коломной от руки Евпатия Коловрата.

Гибель Таврула-Кулькана наверняка внесла определенную сумятицу в ряды монголов, но их командование сумело справиться с ситуацией. Согласно тексту «Повести» против Евпатия и его дружины были использованы камнеметы: «Навели на него множество орудий для метания камней, и стали бить по нему из бесчисленных камнеметов, и едва убили его».

Этой фрагмент традиционно считается специалистами наименее достоверной частью истории Евпатия. Камнеметы XIII века в принципе было невозможно применить в полевых сражениях, тем более против конного противника. Дело в том, что главным поражающим фактором этого оружия является не скорость снаряда, а его вес. Летит камень, выпущенный из метательной машины, весьма медленно, и внимательный человек легко от него увернется. К тому же точность этого оружия была весьма низкой — попасть по такой обширной мишени, как крепостная стена, она, конечно, могла, но в одиночного человека не смог бы попасть и самый умелый мастер. К тому же метательные машины, использовавшиеся армией Батыя, были неподвижными. Их каждый раз собирали заново на месте осады, используя привезенные с собой детали и местные материалы. Так что просто выдвинуть их к месту боя, тем более навести на группу русских воинов было совершенно невозможно.

Некоторые современные историки предполагают, что автор «Повести», не сильно разбиравшийся в военном деле, предположил, что камнеметы могут действовать подобно современным ему артиллерийским пороховым орудиям, из которых в описанной ситуации действительно можно было расстрелять упорно сопротивлявшихся воинов.

Однако история с «пороками» (так в тексте названы камнеметы) может иметь и куда более простое объяснение. Дело в том, что «пороки» упоминаются не во всех редакциях «Повести». В более ранних версиях этот описан следующим образом: «Наводиша на Евпатия множество саней с нарядом и едва одолеша». Еще Дмитрий Иванович Иловайский рассматривал этот эпизод как достоверную деталь: «Мне случалось слышать предание о каком-то рязанском богатыре-разбойнике, который был убит точно таким же образом»[135]. Вряд ли разбойника расстреляли из камнеметов или пушек.

Рязанский писатель Василий Ряховский, автор повести о Евпатии Коловрате, предложил простое и логичное объяснение истории с «пороками». По его мнению, ключевое значение в этой фразе имеет слово не «пороки» или «наряд», а «сани». В его произведении монголы используют сани из своего обоза для того, чтобы ограничить свободу перемещения дружины Евпатия, после чего расстреливают ее из луков.

Откуда же взялись «пороки»? Дело в том, что слово «наряд» в XVI–XVII веках имело в русской военной терминологии определенное значение, фактически совпадавшее с современным словом «артиллерия». «Воевода у наряда» — это начальник артиллерии войска. «Большой наряд» — тяжелые пушки и т. д. Переписчики знали, что пушки появились позже XIII века и начали заменять показавшийся им несоответствующим времени термин «наряд» на «пороки», которым в русской литературе традиционно назывались метательные и осадные машины. К тому же использование камнеметов более наглядно подчеркивало мысль автора «Повести», что монголам не удалось одолеть Евпатия в рукопашном бою и им пришлось прибегнуть к более мощному средству.

Однако, скорее всего, автор «Повести» под «нарядом» на санях имел в виду не пушки, а награбленную завоевателями добычу. И ключевую роль в гибели Евпатия сыграли именно сани, которыми враги отгородились от грозных мечей рязанской дружины.

Глава 14

У СВЯТОГО СПАСА…

Согласно тексту «Повести» тело Евпатия было принесено врагами к самому Батыю. Хотя в первую очередь мы видим традиционный для эпической литературы сюжет, но некоторая степень достоверности есть и тут — после боя монголы часто представляли военачальнику головы убитых вражеских военачальников в качестве подтверждения своей победы.

Батый произносит над телом Евпатия речь, в которой отдает должное мужеству и воинскому умению погибшего героя: «О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил, и много полков разбил. Если бы такой вот служил у меня, — держал бы его у самого сердца своего». После чего отдал тело Евпатия уцелевшим воинам его дружины для погребения.

Историки отмечают, что некоторое благородство было свойственно монголам вообще и Батыю в частности. Историки разных народов посмертно называли Батыя — Саин-хан, — что переводится как «добрый», «мудрый» или «благоразумный». Во многих восточных, кавказских и даже русских источниках приводятся примеры справедливого и даже благородного поведения этого правителя по отношению к покоренным им народам[136]. Правда, большинство таких примеров относится ко времени, когда Батый из завоевателя превратился в правителя покоренных им земель. Впрочем, можно вспомнить и то, что после взятия Киева он милостиво обошелся с попавшим в плен руководителем обороны города — тысяцким Дмитром. Не стал он преследовать и потомков князя Василько Константиновича Ростовского, отказавшегося ему служить и казненного за это на Сити.

Поэтому благородство по отношению к поверженному врагу вполне могло иметь место.

Где был погребен Евпатий? В одном из списков «Повести» сохранились сведения, что уцелевшие соратники похоронили своего вождя в Спасском соборе Рязани, и указана точная дата этих похорон — 11 января 1238 года.

Если принять предположение, что Евпатий погиб непосредственно перед Коломенской битвой или во время ее, то дата и место погребения выглядят правдоподобными.

Почему был выбран именно Спасский собор? В древней Рязани было три каменных храма — стоящие неподалеку друг от другу в южной части города Успенский и Борисоглебский соборы и стоящий отдельно, в северо-западном краю, Спасский собор.

Историки предполагают, что этот храм был построен после 1198 года, когда была учреждена особая, отдельная от Черниговской Муромо-Рязанская епархия, во главе которой был поставлен епископ Арсений. Бывший прежде княжеским храмом, Борисоглебский собор был передан новому владыке и стал епархиальным. Для князя и был выстроен новый храм в другой части города. Строили его смоленские мастера, был он кирпичным, стройным и относительно небольшим. По своим размерам и плану рязанский собор был очень близок к церкви Архангела Михаила в Свирской слободе в Смоленске, которая сохранилась до нашего времени[137].

Похороны Евпатия в княжеском соборе Рязани — еще одно указание на его родственную связь с рязанскими князьями. Для простого «вельможи рязанского» быть захороненным в придворном княжеском соборе — великая честь.

К сожалению, в литературе, посвященной раскопкам в Старой Рязани, слабо освещается судьба городских храмов после 1237 года. По примеру других русских городов можно предположить, что каменные здания стали последним оплотом защитников, очагом последнего, самого отчаянного сопротивления. Некоторые из них, как Десятинная церковь в Киеве, были разрушены осадными машинами завоевателей, но большинство хотя и пострадало, но уцелело. Некоторые дожили до нашего времени. При этом наблюдается следующая закономерность — в наибольшей степени сохранились храмы, ремонтные работы в которых произвели сразу после ухода завоевателей. Те же, до ремонта которых руки дошли не сразу, впоследствии разрушились частично или полностью. Так, во Владимире сохранились Успенский и Дмитровский соборы, которые приводили в порядок уже в 1238 году. А вот собор в Боголюбове сразу отремонтирован не был и погиб при перестройке в XVII веке, та же судьба постигла храмы в Суздале, Кидекше, Юрьеве-Польском и Ростове — от них уцелела только нижняя часть, встроенная в существующие ныне здания.

Ни один из рязанских храмов после событий 1237 года не упоминается в письменных источниках. Впрочем, в них вообще немного упоминаний о Рязани. К моменту появления на городище первых археологов от соборов уже, что называется, «и след простыл». Сыграло свою роль и то, что местные жители активно использовали руины былых храмов в качестве источника камня.

Спасский собор был обнаружен при раскопках 1888 года, археологи предположили, что храм погиб от сильного пожара — «при разборе строительного мусора обнаружено много угля и золы, куски сплавленного стекла, меди, олова, вероятно от кровли»[138]. Таким образом, скорее всего, Спасский собор Рязани погиб во время штурма города.

В самом соборе и рядом с ним археологи нашли около 60 захоронений, относящихся к началу XIII века. При этом отмечается крайняя простота и даже аскетичность погребений. Если в Борисоглебском соборе были обнаружены саркофаги, то здесь — лишь простые деревянные гробы[139]. Рядом с собором археологи сделали страшную находку — груду черепов — очевидно, завоеватели устроили тут место казни защитников и жителей города. А вот следов захоронений после 1237 года археологи, которые тщательно обследовали остатки собора, не нашли.

Так, значит, автор версии «Повести о Николе Заразском», в которой говорилось о похоронах Евпатия в Спасском соборе, ошибался? И место погребения героя осталось неизвестным?

Среди коломенских преданий, связанных с событиями 1237 года, особое место занимает легенда о «Батыевой печати». На северной стене самого древнего каменного храма города — Зачатия Иоанна Предтечи на Городище — есть резной камень с изображением единорога, который в народе зовут «Батыевой печатью». По преданию, после Коломенской битвы монгольские войны нашли тело князя Романа Ингваревича и принесли его своему повелителю. Батый сказал: «“Этот князь храбро сражался. Негоже бросать его тело на поругание. Приведите ко мне их священника”. И привели к нему настоятеля городищенского храма. Спросил его хан: “Какое погребение у вас считается самым почетным?” Тот ответил: “В храме Божием”. И сказал Батый: “Тогда возьми этого воина и похорони его с честью. А я дам ярлык этому храму — знак охраны, чтобы никто не смел нарушить покой князя. И будет сей храм стоять нерушимо, покуда сохранится на нем печать моя”»[140].

В действительности церковь Зачатия Иоанна Предтечи на Городище была построена в первой половине XIV века, по местным церковным преданиям — в 1308 году. Упоминаний о существовании на ее месте более древнего храма не обнаружено.

Это предание удивительным образом перекликается с финальной частью истории Евпатия Коловрата. Если соединить их, то получается, что монгольский предводитель только и делал, что произносил речи над павшими врагами.

Другое коломенское предание говорит о том, что князь Роман Ингваревич был погребен в Спасском монастыре — самой древней обители города. Хотя первые сведения о нем и относятся к 1379 году, по мнению краеведов, он существовал и раньше, возможно, еще до монгольского нашествия.

Древняя обитель дожила до монастырской реформы императрицы Екатерины II, когда была упразднена, а ее храмы обращены в приходские. В советское время все строения монастыря были уничтожены. По воспоминаниям коломенских старожилов, во время сноса главного храма монастыря обнаружили древний каменный склеп, в котором находились два белокаменных саркофага. Их обследовала некая комиссия из Москвы и датировала XIII веком. Но работа ученых была прервана, склеп и его содержимое уничтожены, а на месте собора построено трехэтажное здание.

Это предание позволяет предположить следующую картину — после Коломенской битвы к Батыю принесли тела поверженных врагов: князя Романа Ингваревича и «вельможи рязанского» Евпатия Коловрата. Предводитель завоевателей проявил благородство и разрешил уцелевшим русским дружинникам похоронить своих вождей. Местом погребения избрали Спасский монастырь — возможно, что он не был сожжен, так как находился вне границ тогдашнего города. Тогда получает свое объяснение и упоминание в одной из редакций «Повести о Николе Заразском» похорон Евпатия в Спасском соборе. Они действительно состоялись, только имелся в виду не рязанский, а коломенский храм.

Останки героев находились под главным храмом монастыря вплоть до его уничтожения. Где когда-то находился древнейший монастырь Коломны, сейчас находится городской авторынок. Новые сокрушители России оказались менее благородными, чем завоеватели образца 1237 года…

Глава 15

ОРЕЛ НА ГЕРБЕ

В отличие от современности в Средние века человек всегда рассматривался не сам по себе, а как представитель своей семьи, рода. Именно происхождение, заслуги предков во многом определяли положение человека в системе социальных отношений и в обществе. В свою очередь, его личные успехи становились частью семейной истории. Поэтому, если мы пытаемся реконструировать биографию Евпатия Коловрата, создать его образ, то не можем не попытаться ответить на вопрос — а кто были его родственники? Или что нам известно о его роде?

Никакой информации о Коловратах на Руси нет, так же как и о многих других русских боярских родах домонгольского времени. Здесь обрыв памяти оказался особенно заметным. В IX–XIII веках родословие и геральдика на Руси были развиты заметно слабее, нежели в Европе. И хотя в летописях то и дело упоминаются бояре, воеводы, тысяцкие, посадники и т. д., крайне редко можно проследить их родословную.

Среди русских аристократических фамилий лишь несколько родов упоминают в родословии аристократию домонгольского времени. В Европе таких значительно больше. При чем тут Европа? Дело в том, что многие русские аристократические роды выводили свое происхождение от европейцев, причем временем выезда предков на Русь указывали XIII век.

Упоминания о предках, попавших в нашу страну в этом столетии, есть в родословных Хвостовых, Кобылиных, Пушкиных и др. Непонятно, насколько родословные предания отражают реальные факты, а насколько являются фантазией потомков. В любом случае столь частое упоминание «немецкого» (говоря современным языком — европейского) происхождения говорит об определенной тенденции, существовавшей у русских аристократов как раз в то время, когда создавалась «Повесть о Николе Заразском».

Нет ли у Евпатия родственников в Европе? Оказывается, есть! Да еще какие! Не неизвестные никому, вроде «немчина Аманда Басавола», родоначальника Хвостовых, а настоящий графский род, оставивший заметный след в истории Центральной Европы.

Сразу оговоримся, никаких сведений о связях нашего героя с европейскими Коловратами нет. Возможно, они не более чем однофамильцы, и тем не менее.

Впервые чешский род Коловратов упомянут в начале XIII века, а точнее, в 1205 году, когда в хрониках упоминается некий Младота Коловрат, владевший одноименным селом, расположенным неподалеку от Праги. Однако подлинным основателем рода считается Альбрехт фон Коловрат (1320–1391), чьи предки были родом из этого же села. Он занимал важные должности при чешском королевском дворе, оставил многочисленное потомство, давшее начало нескольким чешским знатным фамилиям, а под конец жизни основал монастырь Успения Девы Марии в местечке Рочов (Ročov), где и был погребен. Говорят, что если на его надгробии возникает роса, это означает, что ныне живущим Коловратам грозит какая-то угроза[141].

В XV веке род разделился на восемь ветвей, из которых наиболее известными были Коловраты-Краковские (от названия расположенного в Чехии замка Краковец, по-немецки — Rothschloẞ) и Коловраты-Либштейнские (от расположенного в чешских горах замка Либштейн). В 1671 году Коловраты стали графами Священной Римской империи. В настоящее время все ветви, кроме Коловратов-Краковских, угасли.

Многие представители этого рода оставили свой след в истории Чехии, Священной Римской империи и Австро-Венгрии. Были министрами, губернаторами, полководцами, меценатами, творцами того неповторимого и противоречивого явления, которым была центральноевропейская империя Габсбургов.

После крушения этого государства в 1918 году Коловраты обосновались в Чехии, откуда были вынуждены бежать после установления в стране коммунистического режима.

В 1989 году род вернулся в Чешскую республику, где его представители проживают и в настоящее время.

Живший в XVII веке чешский писатель, историк Богуслав Балбин опубликовал легенду, согласно которой основатель рода Коловратов спас жизнь чешскому королю и его сыну. Государь с принцем изволили кататься в повозке, лошади понесли, и произошло бы большое несчастье, если бы не отважный и сильный рыцарь, который схватил повозку рукой за колесо и остановил ее. В награду король пожаловал рыцарю прозвище Коловрат (от слов «коло» — «колесо» и «вратит» — «крутить»), а также герб в виде колеса с восемью спицами.

Легенда, несомненно, позднего происхождения — восемь спиц должны символизировать восемь ветвей рода Коловратов, существовавших во времена Богуслава Балбина. Но в действительности колесо никогда не было гербом Коловратов и даже не входило в его состав.

С первого упоминания этой фамилии известен другой герб — красно-белый орел с золотой перевязью на груди и девизом «Верность и постоянство». Орел на гербе — символ особенный, случайно не появляется. Тем более в землях Священной Римской империи. Тем более рядом с Германией и Польшей.

Откуда же взялся тот самый первый из чешских Коловратов, по имени Младота, первый обладатель двухцветного орла с золотой перевязью? Источником орлов на европейских гербах была Византия. Не оттуда ли прибыл в Чехию первый из Коловратов?

Можно предположить и еще одну версию. Нам ничего не известно о семье и детях самого Евпатия. Авторы исторических романов, как правило, описывают гибель семьи героя в осажденной Рязани и тем самым создают новый повод для мести.

Но если они не были убиты, а взяты монголами в плен? Монголы любили возить с собой знатных пленников, находя в их унижении особенное удовольствие. Вспомним, что попавший в плен в Пронске князь Олег Ингваревич Красный вернулся домой только через четырнадцать лет.

После разгрома русских княжеств в 1241 году Батый начал поход на запад. В 1242 году монгольское войско вторглось в Чехию, взяло ряд городов и разорило страну[142]. Надолго завоеватели не задержались — в декабре 1241 года в далеком Каракоруме умер великий каган Удэгэй и новым правителем был избран сын — враг Батыя Гуюк-хан. Планы завоевания Европы пришлось отложить на время, но потом оказалось — навсегда. Может быть, кому-то из родственников Евпатия в Чехии удалось бежать и найти убежище в местных горах? Неплохой сюжет для исторического романа.

Возможно и более простое объяснение появления чешских Коловратов. Дело в том, что само слово «коловрат» присутствует в некоторых западнославянских языках (в чешском, словацком, сербском) и обозначает простую домашнюю утварь — прялку. В России есть несколько сел и деревень с названиями Прялкина, Прялкино, а то и просто Прялка. Почему бы не быть такому в Чехии? А его сеньору не именоваться по своему родовому владению?

Кстати, чешские Коловраты предпочитают писать свою фамилию на немецкий манер, через букву W — Kolowrat[143], видимо, чтобы не называться графами Прялкиными.

Вот такие «родственники» нашлись у нашего героя в Европе. Древний славянский род, славный своей историей и благородством. А девиз «Верность и постоянство» неплохо подошел бы и самому Евпатию.

* * *

На этом нашу реконструкцию судьбы Евпатия Коловрата можно было бы и закончить. Мы проследили его путь от возможного приезда на Русь до героической гибели. Постарались отыскать возможных родственников и вписать его жизнь в события эпохи. На этом можно было бы поставить точку. Но хотелось бы также рассмотреть несколько важных моментов в истории монгольского нашествия, которые хотя и не имеют непосредственного отношения к истории самого Евпатия, но влияют на наше отношение к эпохе.

Далеко не на все из них можно найти ответы в научной литературе. Просто потому, что историки таких вопросов себе не задают. Ответы на многие из них они знают в силу профессиональной подготовки, а ответы иные для них не важны.

Интересующийся историей обыватель, напротив, часто задается вопросами, может быть, и не совсем корректными с научной точки зрения, но важными и любопытными для него лично. Историк от таких вопросов отмахнется, как отмахнется взрослый от вопроса ребенка: почему яблоко круглое, а груша — вытянутая? Отмахнется, потому что знание ответа на этот вопрос никак не поможет выращивать вкусные яблоки и сочные груши.

Историки порой упускают из виду, что изучение прошлого научными методами хотя и приоритетная, но не единственная задача их ремесла. Вторая по значению — это донесение исторических знаний до общества, чтобы оно имело возможность извлекать уроки из своего прошлого. Воспользуется оно этой возможностью или нет — бог весть, но шанс воспользоваться у общества должен быть всегда. А чтобы донести исторические знания до общества, надо отвечать порой и на не самые умные и не имеющие научного значения вопросы обывателя.

Глава 16

БЫЛ ЛИ У РУСИ ШАНС?

У каждого, кто неравнодушно относится к истории Древней Руси, по прочтении залитых кровью и ужасом страниц Батыева нашествия не может не возникнуть вопрос: а был ли у Руси шанс если не избежать нашествия, то отбить его или хотя бы выйти с меньшими потерями?

Этот вопрос не относится к области компетенции исторической науки, которая изучает то, что было, а не то, что могло бы быть. Поэтому историки говорят о нем мельком или вовсе не замечают вопроса. Но ведь так интересно попытаться найти на него ответ! И, осознавая, что, пытаясь ответить, мы ступаем на хрупкий лед вечного вопроса о соотношении случайного и закономерного в истории, все-таки попробуем ответить.

Выше уже отмечалось, что нападение монголов на западные страны и в их числе на Русь произошло не в результате конфликта между соседями (в этом случае ответственность за эскалацию, как правило, несут обе стороны), а было результатом злой воли монгольской элиты, стремившейся к грабежам и расширению своих владений. Распределение ролей и сил между отдельными кланами Чингизидов и их приближенных зависело от личных качеств и случайных обстоятельств, а следовательно, могло быть иным, но главным стимулом монгольской экспансии были не личные амбиции ханов и полководцев, а объективная необходимость «занять делом» совершенную военную машину, созданную Чингисханом. Остановилась она только тогда, когда основные усилия стали затрачиваться на удержание покоренных территорий под контролем, но в 30-х годах XIII века до этого было еще очень далеко.

И если противоречия между ханами начали проявляться сразу после смерти «покорителя вселенной», то войско еще сохранялось единым. Поскольку ханы больше зависели от войска, чем войско от них, то им пришлось на время отложить споры и возглавить процесс завоеваний. Многие из них, впрочем, не имели ничего против. В этих условиях Русь почти не имела шансов избежать нападения. От агрессоров ее отделяли только хорошо знакомые монголам степи, в которых кочевали половцы, не способные оказать эффективное сопротивление даже при прямой военной поддержке.

Но если русские княжества не имели возможности избежать удара, то, может быть, был шанс его отразить? Рассмотрим вопрос с чисто военной точки зрения.

В последнее время с легкой руки Л. Н. Гумилева и его сторонников в нашей популярной литературе стал утверждаться тезис о превосходстве степной конницы, вооруженной луками и саблями, над тяжелой латной конницей европейского типа. По страницам художественных книг и публицистических статей кочует картина, на которой легкоконные степняки кружатся на проворных лошадках вокруг рыцарей, осыпая их стрелами и оставаясь неуязвимыми для копий и мечей. Выглядит и впрямь неплохо, жаль, что с действительностью ничего общего не имеет. Во-первых, лук кочевника при всех своих достоинствах не является «абсолютным оружием» и поразить из него одоспешенного всадника не так просто даже умелому лучнику. Во-вторых, кони тяжелой конницы превосходят низкорослых и неприхотливых степных лошадок. К XIII веку в Европе уже были выведены породы мощных и быстрых коней, способных с тяжеловооруженным всадником на спине мчаться быстрым аллюром, пусть и не на слишком длинные дистанции. История крестовых походов показывает, что легкая, вооруженная саблями и луками конница не способна противостоять рыцарской кавалерии, даже имея большое численное преимущество. Скачки вокруг бронированных кавалеристов с поражением последних стрельбой из лука хорошо получались только на страницах популярных книг. В реальности тяжелая конница на галопе сокращала расстояние и вступала в рукопашный бой, в котором ей противостоять было сложно. В-третьих, мотивация кочевника и русского дружинника отличались самым решительным образом. Первый шел на войну по воле хана, соблазненный возможностью грабежа и успеха. Он мог быть опытным воином, но все же война не была для него смыслом жизни. Русский дружинник был не просто профессионалом в военном деле, воинское дело было для него основой мировоззрения, в нем он видел свое предназначение. Вспомним, как описана дружина в «Слове о полку Игореве»:

Под трубами повиты,

Под шеломами взлелеяны.

Концом копья вскормлены,

<…>

Сами скачут, как серые волки в поле,

Ища себе чести, а князю славы!

Устоять против таких воинов обычные кочевники не могли. Военная реформа Чингисхана превратила кочевников в хорошо управляемое, близкое к регулярному войско. Главными преимуществами монголов стали высокое качество управления на всех уровнях, дисциплина, умелое стратегическое планирование. Благодаря последнему монголы сосредотачивали на поле боя армии, многократно превосходящие противника по численности, а дисциплина и хорошее командование компенсировали недостатки вооружения и подготовки воинов.

Если рассмотреть соотношение сил, то на первый взгляд все обстояло не так уж и плохо. Монголы выделили для завоевания Руси и других западных стран около 120–140 тысяч воинов. Русские северо-восточные княжества (Владимирское, Муромское, Рязанское) могли мобилизовать до 40 тысяч, а с учетом возможной помощи Господина Великого Новгорода и все 50 тысяч. Численное неравенство отчасти компенсировалось лучшим качеством вооружения, доспехов и боевых коней. Русская старшая дружина была вооружена не хуже европейских рыцарей и не раз с успехом воевала с ними[144]. Наличие укрепленных городов и лучшее знание театра военных действий также усиливало позиции русских.

Слабой стороной были недостатки системы военного управления, типичные для феодального общества. В теории по призыву великого князя владимирского должны были явиться силы всех князей, находившихся от него в вассальной зависимости. Таким образом, Юрий Всеволодович мог бы собрать единое и довольно крупное войско. Однако в реальности готовность княжеств выполнять свой вассальный долг зависела от многих факторов, как объективных, так и субъективных. Как справедливо отмечают исследователи, войска разных княжеств не имели опыта совместных действий, а их полководцы — единого командования. Можно, конечно, отметить, что, будь на месте Юрия Всеволодовича более авторитетный и энергичный правитель (например, его отец Всеволод Юрьевич Большое Гнездо или брат Ярослав Всеволодович), он смог бы добиться большего, но отразить нашествие не смогли бы и они.

В реальности владимирский князь не располагал даже теми силами, на которые он мог бы теоретически рассчитывать. Продолжающаяся усобица лишила его почти половины армии.

Скажем несколько слов и о тактическом уровне. Безусловно, решающую роль в победах на реке Воронеж и под Коломной сыграло численное превосходство завоевателей. Но в сражении на реке Сити силы сторон были почти равны[145], и здесь решающую роль сыграло именно превосходство монголов в тактическом умении, организации разведки и управлении войсками.

Напомним обстоятельство той злосчастной битвы. После поражения под Коломной великий князь владимирский Юрий Всеволодович поручил оборону своей столицы сыновьям, а сам отправился в северо-западную часть своих владений собирать новую полевую армию. В ее состав вошли в основном городовые полки и немногочисленные княжеские дружины. Местом сосредоточения войск князь выбрал реку Сить, довольно глухое и удаленное место. Здесь был устроен большой военный лагерь, в котором собралось до 10–12 тысяч воинов.

Однако расчет великого князя на неприступность укреплений Владимира не оправдался, город был взят, а его защитники и жители погибли, в том числе и семья самого Юрия Всеволодовича. После взятия столицы монголы разделили войска на отдельные тумены и начали широкое прочесывание территории княжества, разоряя города и пытаясь напасть на след ускользнувшего противника.

Располагаясь в малонаселенной части своих земель, Юрий Всеволодович рассчитывал, что сумеет спокойно завершить сосредоточение своих сил. Больше всего он ждал подхода своего младшего брата Ярослава Всеволодовича, располагавшего довольно крупными силами.

Однако монгольская разведка сумела установить местоположение русского лагеря, и к нему двинулся ближайший из туменов под предводительством полководца Бурундая.

Русское сторожевое охранение под командованием некоего Дорожи не сумело не только вовремя обнаружить приближение врага, но и предупредить главные силы. В результате прорыв монголов к лагерю оказался внезапным. Юрий Всеволодович даже не успел выстроить свои полки, как они были втянуты в беспорядочный бой, в котором сложил голову и сам великий князь, и большинство из его воинов. Удивительно, что даже в этой ситуации некоторые княжеские дружины смогли пробиться сквозь врага и отступить к своим городам.

Стратегически замысел Сицкого лагеря был неплох. Великий князь сумел собрать значительное количество войск, которые в противном случае были бы уничтожены монголами по частям в своих городах. Неизвестность места сбора заставила завоевателей распылить свои силы. Бурундай сильно рисковал, выдвигаясь с одним туменом против численно равной ему русской рати, находившейся в укрепленном лагере, да еще в незнакомой и труднодоступной местности. Юрий Всеволодович получил хороший шанс разгромить одну из частей монгольской армии. Как бы много могла дать Руси эта победа! Но этот шанс был упущен из-за слабой в военном отношении организации русских, не сумевших как следует организовать охрану собственного лагеря. Смелость и решительность монгольского командующего обеспечили его войскам тактическую внезапность и определили исход сражения.

Ключевым событием, лишившим Русь шансов на успех, стала междоусобная война четырех сильнейших княжеств за доминирование в стране. Если бы монголы пришли в то время, когда отношения между Черниговом и Владимиром были мирными, а то и союзными, то ситуация для них была бы совсем другой. Численное превосходство завоевателей уже не носило бы столь подавляющего характера, да и вторжение с юга, через рязанские земли, превращалось в рискованную операцию — ведь по пути отряда Евпатия могла подойти не «малая дружина», а «сведомы кмети» Черниговского княжества. В таком раскладе нет ничего невозможного. Именно так русские князья отреагировали на первое появление монголов в 1223 году.

Возможно, хотя об этом нет точных сведений, руководство Монгольской империи, имевшее развитую разведывательную сеть, не случайно выбрало именно 1237 год для удара по Руси. Именно в этот момент, когда междоусобная война дошла до своего апогея, истощив силы соперников и сделав невозможным переговоры между ними, но до того, как кто-то из соперничающих князей одержал вверх и сконцентрировал в своих руках большие силы.

В этой точке исторического процесса шансов избежать агрессии или отразить ее не было.

Рассмотрим и еще одну гипотезу, объясняющую причины поражения Руси невоенными факторами. Речь идет о теории этногенеза Л. Н. Гумилева применительно к событиям ХШ века. По мнению ее автора, причиной бедственного положения Руси стала не армия Батыя, которая лишь совершила небольшой поход по Русской земле и взяла мимоходом несколько городов, а этнический возраст древнерусского народа, который автор считает предком русского, но не собственно русским.

Древнерусский народ перешел в стадию обскурации, то есть деградации, отсюда и утрата былого единства страны, и усиление княжеских раздоров, и упадок нравственности и военного дела. И армия монголов стала лишь одной и далеко не самой главной из бесчисленной «вереницы бед», обрушившихся на Русскую землю в начале XIII века. Перечень этих «бед», приведенный в особой главе книги «Древняя Русь и Великая Степь»[146], если отвлечься от выразительного стиля автора, вызывает некоторое недоумение. Во-первых, один и тот же процесс — завоевание языческой Прибалтики немецкими рыцарями-крестоносцами — в нем упомянут дважды. Во-вторых, захват Константинополя крестоносцами в 1204 году, несомненно, оказал влияние на русскую историю, но беда все же пришла в Византию, а не на Русь. Когда Константинополь пал в 1453 году под ударами османов, это бедой для Руси почему-то не стало. В-третьих, бедой для всей русской земли назван поход Всеволода Большое Гнездо на Рязань в 1208 году. Гумилев полагает, что «это очень ослабило Рязанское княжество, что сказалось даже через 19 лет, когда к Рязани подошли татары»[147]. Однако современники, напротив, отмечали относительно гуманный характер военной демонстрации владимирского князя. Да, он сжег Рязань, но предварительно вывел из нее жителей, которые не пострадали. Результаты археологических раскопок говорят о том, что «пожар способствовал ей много к украшению», а вернее — к укреплению. Восстановленные после него защитные сооружения города были куда мощнее сгоревших[148]. И так далее.

Переживала ли Русь в начале XIII века упадок? Ни письменные источники, ни данные археологии не дают подобной информации. Напротив, отмечается постепенный рост численности населения, которое все активнее заселяет окраины страны, появляются новые города, а старые заметно прибавляют в размерах. В городах строятся новые каменные соборы. Более того, границы Русской земли постепенно раздвигаются. Выше уже описывалась постепенная колонизация степей рязанцами, но аналогичные процессы шли и в других княжествах. Владимирцы продвинулись на восток, за Волгу, где в 1221 году был основан Новгород Низовския Земли — современный Нижний Новгород. Новгородцы продвигались все дальше и дальше на север, в сторону Северной Двины и Белого моря[149].

Выше уже говорилось, насколько эфемерным было единство державы первых Рюриковичей, державшееся исключительно на силе и управленческом таланте киевских князей. Но к началу XIII века единство Русской земли в широком смысле слова (то есть не только исторического ядра Киевской державы, но периферийных княжеств) появляется в произведениях русских книжников. Призыв к возрождению державы Владимира Святого и Владимира Мономаха — это не столько сожаление о прошлом, сколько программа на будущее.

И действительно, ожесточенная междоусобная война 1230–1238 годов велась не за передел границ или расширение территории ее основных участников. Она велась за контроль над общерусскими княжескими столами, то есть, по сути, за власть в единой Руси. Эта война — не последний шаг к распаду страны, а первый к ее объединению. Монгольское нашествие не ускорило, а, напротив, значительно замедлило процесс объединения русских земель в единое государственное образование.

Таким образом, теория упадка и деградации русских земель к началу XIII века не подтверждается. Поневоле создается впечатление, что вся грандиозная конструкция использования теории этногенеза на примере русской истории IX–XIII веков, конструкция противоречивая и с многочисленными натяжками, была построена Л. Н. Гумилевым с одной целью — снять с любимых им евразийских кочевников ответственность за русскую катастрофу 1237–1240 годов.

Помимо доводов, основанных на исследованиях современных историков, в нашем распоряжении есть уникальное свидетельство современника событий, неизвестного русского книжника, создавшего «Слово о погибели Земли Русской». Это произведение не дошло до нас в полном виде. Лишь первая часть его сохранилась в составе жития Александра Невского. Итак, слово современнику: «О светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми, удивлена еси реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокими, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера християньская!»[150]

Это картина не упадка, а расцвета. Причем автор воспевает не сколько идеальный образ прошлого Руси, сколько настоящее, бывшее еще на его памяти и уничтоженное под ударом страшного внешнего нашествия, шансов избежать или отразить которое у страны не было.

Глава 17

МОНГОЛЫ, ТАТАРЫ, МОНГОЛО-ТАТАРЫ И ИГО

Внимательный читатель наверняка уже заметил расхождение в названиях, то и дело попадающееся на страницах этой книги: автор, говоря об армии завоевателей, называет ее монгольской, а самих завоевателей — монголами. В то время как в приводимых им цитатах из летописей и трудов некоторых историков завоеватели названы татарами. А еще со школьной скамьи мы помним термин «татаро-монголы» (они же — монголо-татары), и иго в школьных учебниках было татаро-монгольским. Возникает вопрос: кто же все-таки завоевал Русь и кто властвовал над нею на протяжении двух с половиной столетий?

Главную путаницу вносит этноним «татары», а точнее — изменение его значения, произошедшее как раз в XIII–XV веках. В конце XII века татары были кочевым народом монгольской языковой семьи, ближайшими соседями и врагами собственно монголов. Именно с ними развязал свою первую войну будущий «покоритель вселенной», мстя за отца, которого татары, по некоторым сведениям, отравили. Войну монголы выиграли и подчинили более многочисленных татар своей власти. Ни сам Чингисхан, ни его дети, ни приближенные никогда не забывали о том, что они монголы, но для большинства соседей их держава была татарской, поскольку именно татары и составляли большинство в народе и войске.

Обычной для Монгольской империи практикой была широкая мобилизация в свои войска покоренных народов. Эти воины тоже именовали себя татарами, хотя этнически и не были ими. Успехи монгольских завоеваний распространили имя татар по всей Евразии. Именно так — завоевания были монгольскими, потому что их затевали монгольские ханы-чингизиды, а имя распространялось татарское.

Это двойственное положение сохранялось до конца XIII века, когда обосновавшиеся на Волге наследники Батыя перестали подчиняться великому монгольскому кагану в Каракоруме, обособив свое государство, известное нам под названием «Золотая Орда». Теперь и ханы перестали считать себя монголами, а подобно подданным нареклись татарами. Их подданные не имели ничего общего с теми татарами, что были соседями монголов. Они состояли из смеси уцелевших в резне волжских булгар, половцев, пленных, угоняемых из Руси и других стран[151]. Перемешавшись друг с другом, они образовали новый народ, говоривший на языке тюркской группы и называвшийся татарами. Схожим образом возникли и другие татарские народы: татары крымские, астраханские, сибирские, литовские (липки) и т. д. Общим у этих народов были только название, тюркский язык, мусульманская вера да память о грозных завоевателях.

Поэтому если подходить к вопросу со строгих терминологических позиций, то завоевали Русь — монголы, выполнявшие волю великого монгольского кагана, а вот иго было именно татарским.

Этот момент можно было бы оставить без внимания, если бы не участившиеся в последнее время попытки превратить сугубо исторический вопрос в политический. И вот пресса сообщает, что в разрабатываемой единой концепции школьного учебника истории не будет понятия «татаро-монгольское иго», которое превратится в «ордынское». А весьма высокопоставленный государственный деятель говорит в своем выступлении, что Куликовская битва не была сражением русской и татарской армий. Русские и татары, по его мнению, находились в рядах обеих армий. Кому и зачем это нужно?

Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с наследием большевистской национальной политики. Революционерам показалось мало отделить от России значительные территории для создания новых национальных протогосударств (о чем уже говорилось в предыдущей главе). Они пошли еще дальше и уже на территории самой России сформировали национально-государственные образования — автономные республики, которые до настоящего времени сохраняются в составе Российской Федерации. Таким образом, граждане оказываются разделенными на две неравные группы — те, для кого существуют государственные механизмы защиты этнических интересов, и те, для кого таких механизмов не предусмотрено. Усугубляет ситуацию то, что первая группа составляет меньшинство как среди народов (из более чем двухсот народов РФ свои национально-государственные образования имеют двадцать восемь), так и по численности населения (не имеет такого механизма и крупнейший народ страны — русские). Ситуация выглядит еще более абсурдной, если рассмотреть национальный состав жителей республик — только в трети из них титульная национальность является преобладающей. А в такой республике, как Карелия, она составляет лишь 7,2 % населения.

Само по себе существование национально-государственных организмов превращается в настоящее время в одну из заметных угроз существованию российской государственности. Всякая бюрократия имеет обыкновение доказывать свою нужность, создавая проблемы, которая она призвана решать. Поэтому даже в тех регионах, где межнациональные отношения спокойные и гармоничные, они часто обостряются благодаря усилиям чиновников, озабоченных поиском поля деятельности. К сожалению, одним из наиболее характерных примеров этой закономерности является Татарстан.

Одной из сторон политики республики является перекраивание истории. Тут и сочинение древней истории татарского народа, и записывание в его состав булгар, но главное — переписывание истории русско-татарских отношений.

Например, на полном серьезе рассматривается тезис Льва Гумилева о том, что «татаро-монгольского ига» не было. По его мнению, между русскими княжествами и Ордой существовал военный союз, согласно которому ханы гарантировали русским княжествам безопасность от внешних врагов, а те взамен платили дань — «взнос на содержание общей армии». В подтверждение этого тезиса приводится несомненный факт — само слово «иго» для обозначения отношений Руси и Орды никогда не употреблялось современниками, а было введено позднейшими историками.

Последнее утверждение является верным, но никоим образом концепцию «союза» не подтверждает. Во-первых, потому, что нам неизвестны случаи защиты ордынцами русских земель от неких внешних врагов. В войнах Великого княжества Владимирского с ливонскими крестоносцами или Литвой ордынцы не участвовали. Во-вторых, потому, что только за первые сто лет «ига» известны более 40 военных акций Орды против русских княжеств (набегов, «нахождения» послов, карательных экспедиций)[152], за это же время более 20 русских князей убиты в Орде. Так с союзниками, пусть даже младшими, не поступают. Введенный историками термин «иго», при всей своей эмоциональной окраске, точно соответствует реальному положению дел.

Теперь вот вместо татаро-монгольского ига предлагается иметь только монгольское. Зачем? Чтобы не обиделись современные татары. Но разве они обижаются?

Татарский народ оказался в составе Русского государства в XVI веке, когда в серии войн русские государи последовательно уничтожили все татарские ханства — от самого мощного Казанского до самого дальнего Сибирского. Однако геноцида татарского народа при этом завоевании не произошло. Московским властям нужна была лояльность новых подданных, а не месть за былые обиды. Не настаивали русские и на немедленной смене веры. Татарская аристократия пополнила ряды дворянства, а простой народ — крестьянства. Татары окончательно перешли к оседлому образу жизни, влились в состав Русского государства, но сохранили национальное самосознание, язык, традиции, культуру и веру.

Русские и татары мирно жили в одном государстве. Вместе трудились, при необходимости — вместе брались за оружие. А как же история? А об истории помнили, хранили память о делах героических и страшных, но повода для конфликтов в ней не видели, по принципу — кто старое помянет, тому глаз вон. И создали новую историю, которая продолжается уже более полутысячи лет!

И вот эту традицию поставил под угрозу созданный большевиками искусственный национально-государственный механизм. И что абсурднее всего — разрушительная деятельность ведется не столько во имя интересов татарского народа и даже не для удовлетворения личных амбиций, сколько из тупого бездушного бюрократического усердия. И представляет собой угрозу не только для российской государственности, но в первую очередь для самого татарского народа, большая часть которого даже не имеет возможности повлиять на позицию номенклатуры, присвоившей себе право говорить и действовать от его имени.

И переписывание трагических страниц истории XIII века в угоду новомодным представлениям о «политкорректности» и толерантности — совершенно ненужный процесс.

Глава 18

РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАМЯТНИКА

Невозможно написать книгу об исторических событиях, не побывав на месте, где творилась история. Ибо сколь бы ни были подробными описания в источниках и исследовательской литературе, сколь бы ни были красочными фотографии и подробными карты, а все равно — мозг человека совершеннее порожденной им техники. Поэтому автор этой книги счел своим долгом посетить те места, о которых шла речь на этих страницах.

Дорога из Старой Рязани в сторону Москвы ведет через Рязань нынешнюю — бывший Переславль-Рязанский. Крупный город со своей историей, интереснейшим музеем-заповедником, памятниками архитектуры и неповторимым, как и у всякого старинного русского города, духом.

Дождливым осенним днем у въездного светофора собралась изрядная пробка. Пока автомобиль полз в ней, вспомнил, что в 2007 году в городе поставили памятник Евпатию Коловрату. И как же было не взглянуть на него?

Путеводитель сообщил, что памятник стоит на Почтовой площади, а навигатор о такой не знал. Знал Почтовую улицу, небольшую, в самом центре города, которая пересекается с улицей Горького и Советской. Ткнул наугад в пересечение с улицей Горького и поехал по залитым дождем улицами.

Выхожу из машины и оглядываюсь — где же тут памятник? Вот какие-то елочки виднеются, может, за ними? Да, тут памятник. Но не Евпатию Коловрату, а Владимиру Ульянову, более известному по партийной кличке Ленин.

Иду к другому концу Почтовой улицы, и там, перед зданием областного почтамта, на склоне неглубокого оврага стоит памятник нашему герою. Не типовой монумент «мужика в пальто и с кепкой», а сложно задуманная и мастерски реализованная композиция. Основанием статуи служит валун красного гранита. Не бордово-сероватого, а именно ярко-красного. Профиль постамента напоминает обрывистые береговые валы Старой Рязани. Вздыбленный конь вызывает ассоциации с Медным всадником, символом России, возникшей благодаря отваге героя. Сам всадник — без шлема и щита, без меча в руке, как в последнем бою. Таким увидел Евпатия Коловрата скульптор Олег Седов: «Изначально я не хотел делать богатыря в шлеме и с саблей наголо. По легенде, он с небольшим отрядом не побоялся выступить против монголо-татарского полчища. Даже если бы у него, скажем, был пулемет в руке, враги задавили бы его своей массой. А здесь он как будто с голыми руками идет на врага»[153].

Создать памятник рязанскому герою скульптор задумал еще ребенком: «В семь-восемь лет прочёл о Коловрате в путеводителе по Рязани. Ну и заразился. Его героический образ мне спать не давал. Я его и пешим лепил, и конным, и с мечом, и без»[154]. Работа непосредственно над памятником продолжалась более пятнадцати лет.

И в результате на конкурсе, объявленном рязанскими властями, проект скульптора-любителя превзошел работы профессиональных мастеров. Да, проект Олега Седова вызвал споры в архитектурном сообществе и местной прессе. Продолжаются они и сейчас.

Короткая улица соединяет два памятника. Легендарному защитнику Руси и ее реальному уничтожителю. Человеку, который со своими единомышленниками повторил злодеяние Батыя, но в куда более подлом и страшном варианте. Памятник Ленину в Рязани поставили давно. Не по желанию жителей и даже не по желанию городских властей, а по разнарядке — в каждом советском городе должна была стоять статуя «вождя мирового пролетариата», как идол нового языческого культа. По сию пору стоят эти идолы, на их содержание и ремонт из муниципального бюджета выделяют деньги, отдельные поклонники и сегодня приносят жертвенные цветы. Граждане равнодушно проходят мимо. О ленинских статуях не спорят. Они воспринимаются как данность.

И это плохо. Потому что статуя, как бы равнодушно к ней ни относились, — все-таки символ. Символ чего? Того, что творили с именем Владимира Ленина. С этим именем взрывали городские соборы и сельские церкви (в том числе и Борисоглебский храм-памятник в Старой Рязани), арестовывали и уничтожали людей, объявляя их врагами народа. Делали все то же, что делали враги Евпатия Коловрата. И памятник Ленину столь же «уместен», сколь уместен был на его месте памятник хану Батыю.

Автор перегибает — скажет читатель? Не спешите с такими выводами. В последние несколько лет идея поставить памятник завоевателю не один раз высказывалась в нашей стране. Высказывалась в Казани, Ульяновске, Астрахани. Сторонники ее говорят о том, что Батый был не только завоевателем, но и правителем мудрым и справедливым. И в нашей истории тоже место занимает. И кивают на истуканов с кепкой — вот-де еще один человек, с которым связано не только злодейство, но что-то хорошее.

Нельзя игнорировать логику. А по ней если с памятником Евпатию Коловрату совместим памятник Ленину, то совместим с ним и памятник Батыю. Тем более что в отличие от советского вождя Батый о Коловрате слова проникновенные говорил…

Есть над чем подумать у гранитного пьедестала, на котором скачет всадник в доспехах, но без оружия в руках.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В первый день осени 2013 года погода решила напомнить жителям Центральной России, что смена времен года не сводится к смене одного листа календаря другим. Пошел дождь сильный и частый, не короткий летний ливень, с грозой и молнией, и не весенний моросящий дождик, после которого земля так славно пахнет забытой за зиму свежестью. Нет, это был сильный и частый осенний дождь, про который никогда не знаешь, когда он кончится, а кажется, что конца ему и вовсе не будет.

Дождь поливал валы Старой Рязани, загнав сторожей «археологического памятника федерального значения» в будку. Здесь было мокро и тихо. С береговых валов, откуда обычно открывается вид на низкий левый берег Оки, был виден только туман, укутывавший низенькие стожки сена. На гребне оврага ярко краснел деревянный крест, поставленный в память о защитниках города.

Расчищенный археологами фундамент Спасского собора был скрыт в мокрой и высокой траве. Возможно, где-то здесь под землей находится могила героя этой книги. Возможно, она в Коломне, где на месте Спасского монастыря ныне шумное автомобильное торжище. Возможно, ее и вовсе нет, и никогда не было, как не было и самого Евпатия Коловрата с его уникальным в русской истории именем и уникальной судьбой. Может быть, это и в самом деле только легенда.

Но легенды не рождаются на пустом месте. В этой воплотилась память о доблести тех, кто защищал вот эти мокнущие под первым осенним дождем валы. Кто шел в отчаянную атаку на широком поле под стенами Коломны, кто дрался на стенах Москвы, Суздаля, Владимира, Торжка и Козельска. Кто погиб в глухих лесах на Сити.

Ибо эта безнадежная на первый взгляд отвага имела свой смысл и свое значение. И не только символическое, хотя и говорят, что доблесть родителей — наследие детей, мало у кого в 1237-м уцелели дети. Их гибель была не напрасной.

Обычным для монголов после завоевания новой страны было полное и быстрое, в течение одного-двух десятилетий, уничтожение местной, национальной элиты. Тех, кто оказывал сопротивление, безжалостно убивали, тех, кто покорялся, заставляли ходить в походы в интересах завоевателей, своей кровью оплачивать покорение новых стран. В этом была не жестокость, а холодный, трезвый расчет завоевателей. Без национальной элиты любой народ теряет волю к сопротивлению и очень быстро забывает о том, кто он есть. Так исчезли волжские булгары, половцы, меркиты и многие другие. Не было поголовного истребления людей — новым властителям нужны были подданные, было истребление народов и прекращение их истории.

Так было со многими, но не с Русью. В середине XIII века русские княжества признали власть ханов Золотой Орды. Выплачивали тяжкую дань, порой подвергались опустошительным набегам, но сохранили свою сущность, свое имя, свою волю. А когда Бог переменил Орду и Русь набрала силы… дальше все известно из учебников.

И именно тогда, в возрожденном Русском государстве, были записаны или созданы легенды о тех, благодаря кому история не оборвалась в роковом 1237-м.

В нашей книге мы рассмотрели лишь одну из них. Яркую, красивую, рассказывающую о начале сопротивления, о первых страшных битвах… Но ведь есть еще и другие. О невидимом граде Китеже, о Туговой горе под Ярославлем, о невзятых Золотых воротах Владимира…

И значит, у этой книги будет продолжение. До новой встречи, читатель.

Февраль — ноябрь 2013 года

Старая Рязань — Аландские острова —

о. Лемнос — Москва

ПРИЛОЖЕНИЕ

1. Нашествие на книжных страницах

Эта глава посвящена не событиям 1237 года, более того, в ней описана не столько история страны, сколько история литературы, а вернее — нескольких художественных произведений, посвященных Батыеву нашествию. Здесь мы рассмотрим механизм формирования исторических стереотипов в массовом сознании и влияние на него советской идеологической машины. Поэтому читатель, интересующийся историей собственно XIII века, может ее пропустить.

Формирование национальной исторической памяти — процесс сложный и многогранный. Безусловно, ведущая роль в нем принадлежит исторической науке, которая только и обладает необходимым инструментарием и методом для изучения прошлого. Факты, выявленные и проверенные историками, должны лежать в основе любого обращения к опыту прошлого, поскольку именно они и составляют основу этого опыта. Но исторический опыт необходимо донести как до массового сознания общества, так и до индивидуального сознания его членов, а ведущая роль в этом процессе традиционно принадлежит литературе. Для формирования исторической памяти эллинов Гомер сделал куда больше Геродота. Случается, что талант историка и писателя сочетается в одном человеке, и тогда мы видим фигуру Карамзина или Черчилля. Но такое бывает очень редко. Сохранила ли историческая литература свое значение в наше время или, как полагают многие, ее вытесняют кинематограф и Интернет? Такие прогнозы высказывались еще в первой половине XX века, но они не выдержали испытания временем. Историческая книга выжила, и популярность таких авторов, как Артуро Перес-Реверте, Мери Рено, Дмитрий Балашов, Патрик О'Брайен, Сесил Скотт Форестер, Умберто Эко, Борис Васильев, и многих других наглядное тому подтверждение. Причина выживания книги, помимо многовековой привычки человека к чтению, в том, что она, минуя несовершенство наших органов чувств, оказывает воздействие непосредственно на человеческий мозг. А этот удивительный орган не способен преобразовать полученную информацию в такие яркие и насыщенные образы, которые не сумеет повторить на экране самый талантливый режиссер, имеющий в своем распоряжении самые совершенные компьютеры для создания спецэффектов. Существует, правда, одно ограничение — для того, чтобы книга могла оказать воздействие на человеческое сознание, требуется некоторый уровень развития этого сознания. Но тут уж все зависит от самого человека. Противопоставление книги и кинематографа (шире — других способов визуализации) — ложное. В реальности эти две сферы тесно сотрудничают. Многие, если не большинство, исторических фильмов являются экранизациями исторических книг, а в последнее время появились успешные проекты, где книга и фильм создаются почти одновременно и дополняют друг друга.

Наиболее известным и широко распространенным литературным произведением, посвященным монгольскому нашествию на Русь, является роман Василия Яна (Василия Григорьевича Янчевецкого) «Батый», впервые вышедший в 1942 году.

Эта книга выдержала в советское и постсоветское время более 40 изданий общим тиражом несколько миллионов экземпляров и продолжает издаваться в наши дни. Ее автор был удостоен Сталинской премии в 1942 году. В советское время размеры тиража и количество изданий той или иной книги определялись не читательским интересом (хотя он учитывался и оказывал некоторое влияние), а решением идеологических органов о полезности и необходимости распространения того или иного произведения. Поэтому размеры тиражей и количество изданий романа «Батый» свидетельствуют — советские идеологи считали эту книгу не только допустимой, но и весьма желательной к распространению. Почему?

Роман является центральной частью трилогии «Нашествие монголов», куда также входят романы «Чингисхан» и «К последнему морю», а также повести-спутники «На крыльях мужества» и «Юность полководца». В предисловиях к советским изданиям этих произведений обычно указывалось на их важное патриотическое значение, критики и литературоведы говорили о том, насколько полезны эти произведения в деле воспитания молодежи, и т. д.

Конечно, немного странно учить молодежь патриотизму на примере даже не поражения, а войн, полностью проигранных, окончившихся полным торжеством завоевателей. К тому же любой, читавший трилогию, знает, что наряду с «героическими образами защитников Родины» на ее страницах присутствуют не менее, а порой и более героические образы завоевателей. При этом наиболее «патриотическими» произведениями в составе цикла являются не романы, а повести-спутники, написанные во время Великой Отечественной войны. Безусловно, можно учить любви к Отечеству и на примерах поражений. И в хорошем историческом романе враги должны выглядеть не абстрактной черной массой, а живыми людьми. Однако свойствен ли был такой подход к воспитанию патриотизма советской идеологической машине? И что заставило автора выбрать столь необычную для патриотического романа конструкцию? Или романы В. Г. Янчевецкого были важны для советских идеологов по другим причинам? Для того чтобы ответить на эти вопросы, надо рассмотреть биографию писателя и обстановку, в которой он создавал свои произведения.

Как у многих русских писателей, живших и творивших в Советской России, официальная биография В. Г. Янчевецкого содержит немало умолчаний и пробелов. Публикации последнего времени несколько прояснили ее, но темные места все равно остаются.

Будущий писатель родился 23 декабря 1874 года в Киеве, в семье преподавателя гимназии. Его отец — Григорий Андреевич Янчевецкий — был сыном священника, окончил Волынскую духовную семинарию, потом филологический факультет Киевского университета и служил преподавателем древних языков в гимназии. Вскоре после рождения Василия семья перебирается в Прибалтику, где Григорий Андреевич снова преподает древние языки, а в 1886 году становится директором одной из ревельских гимназий. Он был также членом Ревельской городской училищной коллегии и представителем педагогического совета Ревельского городского высшего женского училища, входил в правление Ревельского русского благотворительного общества, руководил газетой «Ревельские известия» — словом, был весьма заметным человеком[155].

После окончания гимназии Василий поступает на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, который окончил в 1897 году. После чего поступает на государственную службу чиновником в Ревельскую казенную палату.

С точки зрения того времени — шаг достаточно неожиданный. Конечно, выпускники университета при поступлении на государственную службу пользовались значительными привилегиями. Например, они начинали ее не с 14-го, а с 10-го класса Табели о рангах, то есть сразу в чине коллежского секретаря. Но почему выпускник-филолог поступил на службу не по специальности — в Министерство народного просвещения, а в финансовое ведомство? Биографы пишут о проявившейся уже в гимназические годы склонности будущего писателя к литературному творчеству. Это опять же не вяжется со скучной и монотонной службой казенных финансистов.

Единственное, что могло привлечь молодого человека в казенной палате, — это высокое жалованье. Министерство финансов Российской империи славилось высокой оплатой труда своих чиновников, что рассматривалось как одна из антикоррупционных мер. Но семья Янчевецких не бедствовала… Рискнем предположить, что причиной столь неожиданного поступка юноши стал конфликт с отцом и старшим братом. Что стало его причиной — неизвестно. Возможно, строгость отца, воспитывавшего детей по-спартански, возможно, личные причины. Это навсегда осталось неизвестным. Но потом, много лет спустя, в романе «Чингисхан» всплывет тема изгнания из родного дома, разрыва с семьей, скитаний.

Жизнь чиновника казенной палаты оказалась несовместима с характером и склонностями Василия Григорьевича. И он делает новый, неожиданный шаг — оставив службу, отправляется бродить пешком по Руси.

«Странное и сильное чувство я испытал, когда, впервые одев полушубок, отказался от всех привычек, сопровождавших меня с детства, от всех художественных и научных интересов и попал в толпу мужиков в овчинах и чуйках, в лаптях, заскорузлых сапогах или валенках.

Мне казалось, что нет возврата назад и никогда уже больше не вырваться из этой нищей и грязной толпы. Я ощутил чувство полнейшей беспомощности, — предоставленный только самому себе, своей ловкости и находчивости, — и долго пришлось переделывать себя, чтобы освободиться от этого гнетущего, тяжелого чувства».

Свое решение бывший чиновник объяснял в духе модного тогда в интеллигентских кругах народопознания: «Мне хотелось пожить жизнью крестьян, испытать и понять их печали и радости, хоть слегка и издали заглянуть в то, что называется “душою народа”. Останавливаясь и живя в крестьянских избах, я мог ясно, без каких-либо преград, увидеть ежедневную жизнь крестьянина и все его заботы, которые нам кажутся такими ничтожными и мелочными, а для него имеют столь громадную важность и ценность».

Но это внешнее объяснение, а в реальности уход в крестьянство был новым вызовом семье и окружению. Тема блудного сына, ушедшего от отца, подспудно сопровождала писателя во время его путешествия:

«— И у тебя, Амвросий, тоска бывает?

— У меня-то? У меня явиться она не смеет. Свою душу я в руках держу.

— Хожу я с тобой по святым местам, молюсь, на себя тяжести накладываю, изнуряюсь постом, обеты исполняю, а все гложет, сердце перевернется и кровью обливается.

Голоса замолкли, и я опять забылся во сне.

…Мой отец в своем кабинете сидит за большим столом, окруженный книгами. Как всегда, он в золотых очках, четыре свечи горят под зеленым абажуром. Я бы хотел теперь тихо, тихо войти в кабинет, чтобы ему не мешать. По стенам кругом стоят полки и шкафы с книгами, в темных переплетах. Я бы тихонько подошел, выбрал интересную книгу и затем сел в кожаное большое кресло рядом со столом и стал бы читать. А отец бы заметил, что я здесь, и спросил бы строго, глядя поверх очков:

— Где же ты был эти три года?..

— Странствовал… — отвечаю я.

— Что же ты делал?

— Ходил по Руси, ее дорогам, деревням, городам, монастырям и святым городищам…

— А что ты хорошего за это время сделал?

— Хорошего? Еще не знаю. Хочу пользу народу принести, добро делать… “душу свою положить за други своя”…

— Подожди, — говорит отец. — Потерпи, и твой черед придет».

Более двух лет длятся эти странствия, за время которых он побывал во многих уголках Центральной России и Поволжья. Средства к существованию доставляли статьи и очерки автора, публиковавшиеся в газете «Петербургские ведомости», на основании которых родилась и первая книга — «Записки пешехода», увидевшая свет в 1901 году.

Произведение, с одной стороны, не претендующее на особенную глубину, лишенное сюжета, связанное лишь внутренней логикой, но, с другой стороны, написанное великолепным языком, искреннее, местами наивное, но не легковесное, а главное — очень русское. Советские литературоведы видели в этой книге лишь обличение «нищенского положения крестьян при царском режиме», хотя автор пишет прямо о противоположном — о сложном и постепенно развивающемся мире русского крестьянства, преодолевавшего в своем сознании крепостное прошлое и превращавшегося в активный слой русского общества: «Что такое мужик? — Первое: хозяин. Один барин имеет 1000 десятин, другой сто, а крестьянин четыре. А он такой же хозяин. Своя у него земля, он по своим четырем десятинам может ходить и властвовать. Так что первое — мужику нужно оказать уважение. Ты стоишь в шапке, и я стой в шапке; ты вошел в церковь, снял шапку, и я; ты перед царским портретом снимешь шапку, и я сниму. А друг перед дружкой мы оба станем в шапке стоять. Теперь мужики — маленькие помещики, и они хотят поведения по ясным законам да христианской обходительности».

Двух лет странствия оказалось достаточно для исчерпания конфликта с родными. «Блудный сын» вернулся, и книга «Записки пешехода» вышла с посвящением отцу автора.

В 1900 году Василий Янчевецкий уезжает в Великобританию в качестве корреспондента все тех же «Петербургских ведомостей». Там он тоже много путешествует, объехав на велосипеде весь юг острова. Но, по-видимому, эта работа не доставила ему особого удовольствия. Во всяком случае, она не отразилась на творческой биографии писателя — английская тема в ней отсутствует.

В том же 1900 году он получает предложение от своего брата о поступлении на службу чиновником в канцелярию начальника Закаспийской области — части огромного Туркестанского края, включавшего в себя среднеазиатские владения Российской империи.

Эта рекомендация брата — почти единственное упоминание о нем в биографиях советского периода. Увы, и в наше время фигура Дмитрия Григорьевича Янчевецкого остается мало известной широкой публике. Между тем это был человек выдающихся достоинств, немалого литературного и научного таланта.

Он родился в 1873 году, окончил с отличием ревельскую гимназию, а потом тот же филологический факультет со специализацией на восточной филологии. Еще в студенческие годы стал известен как один из лучших журналистов Петербурга. После окончания университета уезжает на Дальний Восток и становится одним из ведущих репортеров порт-артурекой газеты «Новый край». Его репортажи охотно перепечатывают столичные и иностранные издания. В 1900 году Дмитрий Янчевецкий в качестве военного корреспондента сопровождает русскую армию в Пекинском походе. Его книга «У стен недвижного Китая» становится бестселлером и переводится на несколько европейских языков. После публикации французского издания автор был избран членом Французской литературной академии.

Во время Русско-японской войны Дмитрий Григорьевич — главный редактор военной газеты «Вестник Маньчжурской армии». Свои очерки с фронта он обобщил в книге «Гроза с Востока», увидевшей свет в Ревеле в 1907 году.

В 1912 году Дмитрий Янчевецкий — военный корреспондент газеты «Новое время» на Балканах. А Первая мировая война застала его в Вене. В 1915 году он был арестован по делу австрийских русофилов и по обвинению в шпионаже приговорен к смертной казни. Вмешательство российского императора Николая II заставило австрийцев отложить приведение приговора в исполнение. После революции он пробирается в Россию и вступает в Белую армию адмирала Колчака. Издает армейскую газету и призывает к беспощадной борьбе с большевизмом.

В 1927 году Дмитрий Григорьевич был арестован ростовским ОГПУ, раскрывшим «контрреволюционную организацию, обсуждавшую текущую политическую обстановку в тенденциозном освещении, осуждая установленный режим».

Последние десять лет жизни он провел в сталинских лагерях. Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев вспоминал о том, как встретил бывшего военного журналиста, работавшего в криминалистической лаборатории Анзерского лагеря. Есть сведения, что он писал заметки и для лагерной газеты. 28 августа 1938 года в возрасте 65 лет Дмитрий Григорьевич Янчевецкий был расстрелян, родственникам сообщили о его смерти от «декомпенсированного миокардита»[156].

Несомненно, что старший брат оказывал большое влияние на жизнь Василия Янчевецкого. И не случайно история двух братьев, один из которых является alter ego автора, четким пунктиром проходит сквозь трилогию. Младший брат старался если не подражать старшему, то во многом ориентировался на его жизненный путь. Сложно сказать, кто из них был более талантлив. До революции книги Дмитрия пользовались большим успехом, но основной расцвет творчества Василия приходится уже на послереволюционные годы, когда старший брат уже не мог ответить…

Благодаря рекомендации старшего брата Василий Григорьевич впервые попал в Среднюю Азию. Работа кабинетного чиновника не слишком привлекала его, и он постоянно буквально выпрашивает у начальства поручения, связанные с экспедициями и путешествиями.

Во время одного из таких путешествий, предпринятого совместно американским исследователем Эльсфором Хантингтоном, молодого чиновника впервые посетила идея написать историю монгольских завоеваний: «Новый, 1904 год мы встретили в пустыне, отметив его наступление залпом из винтовок и скромным пиршеством.

Эта новогодняя ночь, морозная и тихая, какой начался год, оказавшийся роковым для России, стала знаменательной и для меня. В эту ночь, под утро, я увидел странный сон.

Мне приснилось, что я сижу близ нарядного шатра и во сне догадываюсь, что большой, грузный монгол с узкими колючими глазами и двумя косичками над ушами, кого я вижу перед собой, — Чингисхан.

Он сидит на пятке левой ноги, обнимая правой рукой колено. Чингисхан приглашает меня сесть поближе, рядом с ним, на войлочном подседельнике. Я пересаживаюсь поближе к нему, и он обнимает меня могучей рукой и спрашивает:

“Ты хочешь описать мою жизнь? Ты должен показать меня благодетелем покоренных народов, приносящим счастье человечеству! Обещай, что ты это сделаешь!..”

Я отвечаю, что буду писать о нем только правду.

“Ты хитришь!.. Ты уклоняешься от прямого ответа. Ты хочешь опорочить меня? Как ты осмеливаешься это сделать? Ведь я же сильнее тебя! Давай бороться!..”

Не вставая, он начинает все сильнее и сильнее сжимать меня в своих могучих объятиях, и я догадываюсь, что он, по монгольскому обычаю, хочет переломить мне спинной хребет!

Как спастись? Как ускользнуть от него? Как стать сильнее Чингисхана, чтобы ему не покориться?.. И у меня вспыхивает мысль: “Но ведь все это во сне! Я должен немедленно проснуться и буду спасен!..”

И я проснулся. Надо мною ярко сияли бесчисленные звезды. Пустыня спала. Наши кони, мирно похрустывая, грызли ячмень. Не было ни шатра, ни Чингисхана, ни пронизывающего взгляда его колючих глаз…

И тогда впервые появилась у меня мечта — описать жизнь этого завоевателя, показать таким, каким он был в действительности, разрушителем и истребителем народов, оставлявшим за собой такую же пустыню, как та, где спал наш караван…»

Возможно, так оно все и было. А возможно — придумано много позднее. Дело в том, что «Записки всадника», в отличие от предыдущей книги «Записки пешехода», были не только не опубликованы при жизни автора, но и не были им дописаны. Рукопись закончил его сын, Михаил Янчевецкий, и опубликовал уже после смерти писателя.

В Средней Азии в общей сложности писатель прожил более 15 лет своей жизни. Он хорошо узнал этот край, его обитателей, его легенды и предания. И потому так живо выглядят барханы пустынь и восточные базары на страницах его романов. Потому такими живыми и узнаваемыми получились жители Ургенча, Бухары, Самарканда, Сыгнака.

В 1907 году Василий возвращается в Петербург и несколько неожиданно пробует себя на педагогическом поприще. Как и его отец, он преподает древние языки в одной из столичных гимназий. Учителем бывший путешественник был хорошим, но не только сухие правила латыни или гекзаметры Гомера увлекали его и его учеников. Василий Янчевецкий стал создателем одних из первых в России скаутских отрядов. В это время он становится поклонником идей Фридриха Ницше и даже пишет книгу «Воспитание сверхчеловека».

Преподавательскую деятельность будущий писатель сочетает с журналистикой, а в 1911 году полностью сосредоточился на последней. Тогда же он женился на дочери офицера Ольге Петровне Виноградовой[157]. В 1911 году у них родился сын Михаил.

Накануне Первой мировой войны Василий Янчевецкий — корреспондент Санкт-Петербургского телеграфного агентства в Турции. С большим трудом ему удается в последний момент перебраться в нейтральную Румынию, где он встретил и роковой для России 1917 год[158]. Здесь в Яссах семья последний раз собралась вместе. Ольга Янчевецкая, ставшая к тому времени известной оперной певицей, отправилась на Юг России, в Севастополь[159]. Василий Григорьевич и дети в 1918 году оказываются в колчаковской Сибири. Точных сведений о том, чем занимался писатель в эти годы, не сохранилось. К тому же биографы часто путают двух братьев Янчевецких. Так, в некоторых статьях говорится, что Василий был редактором одной из газет Белой армии, но, скорее всего, эту должность занимал Дмитрий. Несомненно одно — в Гражданской войне оба брата были не на стороне красных. Поражение белых заставило Василия Григорьевича искать место в новом мире.

Он работает директором школы, журналистом, экономистом — всюду, где мог устроиться человек с хорошим образованием «из бывших». Часто меняет место жительства — Ачинск, Омск, Москва, Самарканд, снова Москва — это обычная предосторожность разумного человека, позволявшая уклоняться от «карающего меча диктатура пролетариата», превентивно занесенного над всеми представителями образованного слоя старой России.

Именно тогда родился псевдоним В. Ян, потом расширенный до Василия Яна. Тоже форма защиты, позволявшая не привлекать лишний раз внимание к широкоизвестной фамилии Янчевецкий.

О продолжении карьеры журналиста нечего было и думать — в Советском государстве эта работа считалась идеологической, и на нее отбирались только «проверенные» кадры. Изменился стиль и характер профессии — на смену автору, который свободно пишет и посылает (корреспондирует) изданию оригинальный собственный текст, пришел «работник прессы», «передовой боец пропагандистского фронта», главная задача которого — «провести линию партии».

В 1928 году писатель окончательно обосновывается в Москве и сосредотачивается на новом для него направлении творчества — детской исторической литературе. Из-под его пера выходит несколько повестей, действие которых происходит в античные времена («Финикийский корабль», «Огни на курганах», «Спартак»), которые были благожелательно приняты советской цензурой и читателями. За детскими повестями последовал роман «Молотобойцы», действие которого разворачивает во время правления Петра Великого. История становления российского рабочего класса, борьбы с угнетателями, да еще на фоне петровских преобразований — все это хорошо вписывалось в идеологические установки того времени, и издание книги не вызвало затруднений.

Такой была биография писателя к моменту начала работы над трилогией «Нашествие монголов», которую автор считал главной книгой своей жизни.

Первый роман трилогии — «Чингисхан» — был написан автором в 1934 году, но ни одно издательство не согласилось его напечатать. При этом, с типичной для советской бюрократии волокитой, автору не давали прямого отказа. Рукопись «рассматривали», давали рекомендации по доработке и т. д. Советских издателей понять можно — вместо обычной для того времени прямолинейной литературы им попало в руки многоплановое, сложное произведение, действие которого происходило в мало знакомой для московских редакторов Средней Азии. Да и личность автора опять же сомнительная — из бывших, отец при старом режиме генералом был, брат — враг народа… Но и отказывать прямо не хотелось, это решение тоже могло быть сочтено идеологически неверным. Вот и «мариновали» рукопись в издательствах. Считается, что решающую роль в ее судьбе сыграли писатель Максим Горький и историк академик И. И. Минц. Последний оставил воспоминания об этом эпизоде: «Однажды, протягивая мне рукопись, Горький сказал: “Вот интересная книга. Мне она в общем-то понравилась… Но чувствую… в ней чего-то не хватает. Почитайте рукопись как историк. Отвечает ли она истории?..”

Так попала ко мне объемистая рукопись повести “Чингисхан”, переданная в редакцию серии автором нескольких исторических произведений, тогда еще малоизвестным писателем В. Яном. Его имя мне мало что говорило, но я знал, что эта рукопись уже несколько лет “ходит” по издательствам, не решающимся ее печатать.

Повесть настораживала рецензентов своей темой и содержанием, изображающими мрачную эпоху отечественной истории, охарактеризованную К. Марксом как “кровавое болото монгольского рабства”, своими необычайными стилем, формой, языком.

Но мне эта рукопись сразу понравилась, и я прочел ее быстро — за два дня. Она оказалась написанной ярко и вдохновенно. Читая ее, сразу видишь перед глазами всю эпоху и ее героев. События далеких лет освещены с позиций марксистско-ленинского понимания истории, во многом созвучны современности, повесть пронизана чувством патриотизма.

Стало ясно, что это — необходимая книга, заполняющая большой исторический пробел в нашей художественной литературе, ее нужно печатать.

По поручению М. Горького, несколько позже, мы встретились с Василием Григорьевичем Янчевецким (В. Яном) и долго беседовали, очень дружески, о его рукописи. Я сделал несколько замечаний и рекомендаций по ее содержанию, сводящихся главным образом к тому, чтобы усилить показ насилия и жертв завоевателя (говорил же К. Маркс о том, что “после прохода монголов трава не росла”) и вместе с тем опрокинуть бытовавшее мнение, будто бы монголы проходили через покоряемые страны без всякого сопротивления, как нож сквозь масло.

Горький согласился с моими замечаниями. “Грядет новый Чингисхан — Гитлер, — говорил Алексей Максимович, — и надо показать ужас его нашествия… важность и возможность ему сопротивляться…”

Автор с пониманием воспринял эти пожелания, доработал рукопись, и весною 1939 года появилась его прекрасная книга “Чингисхан”»[160].

В этом рассказе серьезно хромает хронология. Историк пишет, что к моменту когда рукопись попала в его руки, она «уже несколько лет ходила по издательствам». Из этого можно заключить, что к Минцу она попала в 1937–1938 годах, но Максим Горький, который якобы передал рукопись, а потом согласился с замечаниями, умер в июне 1936 года. Если же все вышеописанное и впрямь происходило при его жизни, то, во-первых, рукопись не могла несколько лет ходить по издательствам, во-вторых, автор дорабатывал ее в соответствии с замечаниями Минца в течение минимум трех лет, что очень много, и, в-третьих, поведение Горького выглядит странным — маститый писатель, вместо того чтобы самому наставить коллегу по профессии, поручает это сделать Минцу. Скорее всего, участие Максима Горького в судьбе романов Василия Яна — тщеславная выдумка Минца[161]. (Вот, мол, сам Горький со мной советовался и одобрял мои замечания.) В реальности роман «Чингисхан» попал к нему в 1938 году и после небольших переделок был выпущен из печати. И теперь самое время ответить на вопрос — а кем был на самом деле Минц и какими мотивами он руководствовался, принимая решение?

Исаак Израилевич Минц родился на Украине в 1896 году. До революции имел начальное образование. В годы Первой мировой войны уклонился от воинской повинности, но в 1917 году вступил в Красную гвардию и сделал стремительную комиссарскую карьеру — был комиссаром дивизии, корпуса, Академии воздушного флота. В 1923 году отправился повышать уровень политической грамотности в Институт красной профессуры. Это учебное заведение было создано в 1921 году и должно было готовить кадры «идейно подкованных» историков, обществоведов, экономистов и т. д., которые должны были со временем полностью заменить «старые кадры» в вузах и других учебных заведениях. Главным критерием отбора слушателей были партийный стаж и опыт партийной работы. Базовое образование и его уровень значения не имели. Впоследствии институт был преобразован в Академию общественных наук при ЦК КПСС.

По окончании института Минц занят преподаванием истории Гражданской войны и коммунистического движения, а после репрессивного погрома «старых кадров» стал заведующим кафедры истории СССР в ИФЛИ и Высшей партшколе при ЦК ВКП(б). Одновременно он становится главным редактором выпускающейся в те годы «Истории Гражданской войны», а также отвечает за отбор произведений для серии исторических романов, печатавшихся в то время.

Профессионального исторического образования И. И. Минц не имел, средневековой историей никогда не занимался, но этого и не требовалось. Он был, по сути, идеологическим цензором высокого уровня, который любое произведение оценивал с точки зрения полезности его для текущей линии партии, которую знал очень точно. Чем же привлекли советских идеологов романы В. Яна?

Ответ скрывается в национально-государственной политике большевистского руководства. Российская империя была национальным государством русского народа, другие народы либо инкорпорировались, либо включались в состав Русского государства на особых условиях (вплоть до широкой автономии, как это было с Финляндией).

СССР строился не как национальное государство русского народа, а как многонациональный союз государств, образованный разными народами. Отсюда и стремление большевиков создать на месте унитарной империи федерацию из нескольких социалистических республик. Более того, СССР рассматривался лишь как первый плацдарм мирового социалистического государства, о чем недвусмысленно говорилось в «Декларации об образовании Союза Советских Социалистических Республик»: «Воля народов советских республик, собравшихся недавно на съезды своих советов и единодушно принявших решение об образовании “Союза Советских Социалистических Республик”, служит надежной порукой в том, что Союз этот является добровольным объединением равноправных народов, что за каждой республикой обеспечено право свободного выхода из Союза, что доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем, что новое союзное государство явится достойным увенчанием заложенных еще в октябре 1917 года основ мирного сожительства и братского сотрудничества народов, что оно послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».

Ни герб, ни флаг Советского Союза не имели какой-либо связи с национальной культурой России или ее прошлым. Более того, основная символика Страны Советов носила подчеркнуто интернациональный характер, а отдельные ее элементы — например, земной шар на гербе — декларируют стремление к созданию всемирного коммунистического государства.

Об этом же писала и вышедшая из печати в 1930 году Малая Советская энциклопедия: «Всякая страна, совершившая социалистическую революцию, входит в СССР».

Юридически концепция превращения СССР во всемирное коммунистическое государство закреплялась в принятой в 1936 году новой Конституции. В этом документе по-прежнему отсутствовали какие-либо отсылки к историческому прошлому России, а ряд норм закреплял подчеркнуто интернациональный характер советского государства. Так, статья 40 постановляла, что законы, принятые союзным парламентом, публикуются на языках союзных республик, а статья 110 предписывала проведение судопроизводства на национальном языке союзной или автономной республики.

Фактически Конституция носила универсальный характер и допускала включение в состав СССР любого социалистического государства. Таким образом, Конституция была обращена не только к населению СССР, но и к населению других стран, будущих возможных участников Советского Союза. Авторы документа стремились сделать его как можно более привлекательным для граждан любого государства. Именно это послужило одной из причин сочетания столь широкого набора политических, гражданских и социальных прав, которых не содержала тогда ни одна конституция в мире. Сталин совершенно не лукавил, называя свое детище «самой демократической конституцией в мире». Конституция 1936 года представляла собой своего рода заявку на кодекс новой, социалистической эры, мощный идеологический и законодательный аргумент в арсенале строителей мировой коммунии.

Одним из важнейших направлений внутренней политики советских властей было интенсивное строительство национальных протогосударств, одновременно с созданием населяющих их наций. Одним из наиболее проблемных в этом отношении регионов была Средняя Азия. Во-первых, новые республики здесь основывались не на базе исторически сложившихся государств, вроде Хивы или Бухары, а получали границы, прочерченные буквально по линейке. Но главная проблема была в другом — в самосознании местного населения и его отношении к русским. Традиционная элита среднеазиатских народов была истреблена в революцию, а те, кто уцелел, оказались в эмиграции. Низкий культурный и образовательный уровень не позволял укомплектовать местными национальными кадрами даже политические посты в новообразованных государствах, не говоря уже о руководстве экономикой, инфраструктурой и т. д. Управление этими сферами, как правило, оставалось за русскими специалистами. По планам большевиков постепенно их должны были заменить местные кадры, но их подготовка требовала большого времени, а качество оставляло желать лучшего[162]. Ключевая роль русских специалистов и русского населения среднеазиатских республик, а также память о русской колониальной администрации привели к тому, что у местных народов складывалось уважительное и даже почтительное отношение к русским и негативное отношение к набранной из национальных кадров местной элите. Свою роль также играло и то, что до революции русские власти уважительно относились к местным обычаям и порядкам, отменяя лишь самые дикие из них (пытки, кровную месть и т. д.), предпочитая просвещать и увлекать примером, чем навязывать. Советская власть радикально и грубо вторгалась в образ жизни и даже быт людей, запрещалось многоженство, запрещалось ношение традиционной женской одежды — паранджи, закрывались и разрушались мечети.

В целом местное население гораздо охотнее считало бы себя подданными русского царя, чем гражданами социалистических республик — чуждых и непонятных. Для преодоления этого отношения советские идеологи стимулировали местное национальное самосознание, в том числе и за счет постановки местных жителей в привилегированное положение по отношению к русским. Закрытые директивы обязывали местные правоохранительные и судебные органы в случае конфликта между русским и местным населением отдавать предпочтение последнему. Партийные и комсомольские организации должны были неустанно бороться «с проявлениями великорусского шовинизма», то есть попытками русских защищать свои права. В высших и профессиональных учебных заведениях вводились национальные квоты, призванные обеспечить места для национальных кадров, вне зависимости от уровня подготовки. Одним из ключевых моментов было формирование у образующейся национальной интеллигенции высокого уровня национального самосознания вплоть до национального шовинизма. Здесь важную роль играло преподавание истории, и романы Василия Яна показались советским идеологам весьма полезными для этой миссии.

Рассмотрим первые два романа из цикла «Нашествие монголов» с точки зрения описания межнациональных отношений. В первом приближении мы видим три крупные этические группы — жители Средней Азии, монголы и русские. Наиболее подробно описаны первая группа, причем автор описывал хорошо знакомые ему реалии среднеазиатской жизни начала XX века, придерживаясь распространенного в то время мнения о «застывшей в прошлом» Азии, в которой ничего не меняется столетиями. Именно к этой группе принадлежит большая часть героев романа «Чингисхан» и около трети героев «Батыя», причем в большинстве случаев — это положительные герои. Характеры, бытовые реалии описаны наиболее подробно, поэтому герои выглядят живыми людьми, которым хочется сопереживать и сочувствовать.

В описании монголов автор не мог опереться на собственные впечатления, поэтому бытовым подробностям уделил куда меньше внимания. Зато личности завоевателей и в особенности их вождей выписаны ярко и образно. Чингисхан предстает не просто завоевателем, но создателем и выразителем некоей всемирной идеи. Он ведет войны не столько ради добычи, сколько ради воплощения концепции всемирной империи. Здесь автор книги не мог быть знаком с концепцией Г. В. Вернадского о наличии у монголов «всемирной имперской идеи», но самостоятельно пришел к почти такому же выводу. «На небе одно солнце, на земле — один владыка, монгольский каган. Все должны ему поклониться и целовать перед ним землю», — говорит один из главных героев «Батыя».

В монгольских героях можно увидеть черты ницшеанского «сверхчеловека». Они бесстрашны, умны, способны переносить лишения и полностью контролируют свои эмоции. Читатель видит не звериную жестокость, а расчетливую. Каждый из монголов способен испытывать человеческие чувства, но очень жестко ограничен круг тех, на кого эти чувства распространяются. Чингисхан и его полководцы наделены своеобразным чувством справедливости и даже благородства. Они способны оценить мужество врага и распознать лицемерного труса. Но и эти чувства жестко подчинены разуму и проявляются лишь тогда, когда разумно и целесообразно их проявить.

Чтобы понять место монголов в романах Яна, надо вспомнить о том, что в 20-х годах в эмигрантской и европейской литературе было очень распространено представление о правлении большевиков как о новом иге, о большевистском руководстве — как о «коллективном Чингисхане». В Европе этот мотив дожил вплоть до Второй мировой войны, когда германская пропаганда вовсю вещала о монголо-большевиках, призывая спасти цивилизацию от нашествия новых варваров.

Отношение большевиков к этому сравнению было двойственным: с одной стороны, разоблачение мифа о советском варварстве было одним из любимых занятий советской пропагандистской машины, с другой — сравнение с «потрясателем вселенной» даже импонировало советским вождям. «Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами» — эти строки были написаны в Советской России. Именно при содействии советской разведки возникает такое идеологическое течение, как евразийство, оправдывающее монголов и видящее в революции лишь возвращение России к свойственным ей евразийским началам, не совместимым с европейской цивилизацией.

Поэтому образ сокрушающей старый мир (причем мир феодально-несправедливый) монгольской силы во главе с гениальным вождем не мог не вызывать у читателей советской эпохи ассоциации с большевиками. И советских идеологов эти ассоциации в целом устраивали, ибо они показывали бесполезность сопротивления коммунистам.

На страницах первого романа русским уделено совсем немного места. На первых же страницах читатель встречает русского раба, закованного в цепи. Может быть, думает читатель, этот раб, как чеховское ружье, сыграет важную роль в сюжете. Совершит геройский поступок или сбежит, но ожидания напрасны — раб остается рабом до самого конца трилогии и не совершает ровным счетом ничего. Так, деталь антуража — русский раб.

Более подробно русская тема в первом романе трилогии описана в главе, посвященной битве на Калке. Здесь автор полностью следует шаблону советской исторической литературы, в которой господствующие классы было принято изображать с негативным контекстом, а простолюдинов — с позитивным. Простолюдинов в романе почти не было, зато для изображения русских князей черной краски автор не пожалел. Они спесивы, неумны, не способны договориться друг с другом. Даже в храбрости и героизме им отказано. И отказано не только князьям. Вот в плен к монгольскому военачальнику Джэбэ попадается русский воин. И добровольно, без всяких пыток выкладывает важную для монголов информацию. Его потом убивают, как ненужный материал. Перед нами даже не предатель, а просто нестойкий человек.

При этом классовый подход применен исключительно к русским. Даже в державе хорезмшахов показаны положительные феодалы — наследник престола Джелал ад-Дин и воевода Тимур-Мелик. Монгольская верхушка и вовсе сверхчеловеки. У русских же — набор картонных декораций.

Еще нагляднее в этническом аспекте построен сюжет романа «Батый». Считается, что он посвящен героической борьбе русского народа против завоевателей. Но почему он тогда написан с точки зрения этих самых завоевателей? Первые две части романа, составляющие около трети его объема, целиком посвящены монгольскому войску. Вернее, не монгольскому, а монгольско-среднеазиатскому, потому что жители Средней Азии, от хана до простого коновода, охотно присоединяются к монголам для участия в завоевательном походе.

В третьей части наконец-то появляются русские. Если у монголов главные герои — это ханы, вожди и их окружение, то у русских — простолюдины, крестьяне. Рязанские князья показаны картонными, неживыми фигурами, которые и с собственным народом-то говорить не умеют. (Показательна сцена на рязанском вече, где князь не решается обратиться к горожанам сам, а просит это сделать Евпатия Коловрата.) И половецкого языка они не знают, вынуждены в качестве переводчика использовать мужика из деревни. Впрочем, автор не отказывает им в праве хотя бы героически погибнуть.

Куда хуже изображен князь Юрий Всеволодович — он и вовсе показан трусоватым, нерешительным, запутавшимся политиком и слабым военачальником. Единственный представитель русской элиты, описанный благожелательно, — это Евпатий Коловрат.

Но и он описан картонно, что особенно хорошо заметно, если сравнить образ рязанского героя с образом монгольского военачальника Субудая. Последний описан живым человеком, умным, хитрым, преданным идее великого Чингисхана, но в то же время не чуждым простых человеческих чувств к своему сыну, к пленной русской женщине, к своим павшим воинам. А Евпатий? Он способен лишь на чувства, прописанные в легенде, и не более того. Мы не видим сомнений, не видим внутреннего характера человека. Видим лишь картину эпического персонажа.

Немногим лучше представлено в романе русское простонародье. Если жители Средней Азии были срисованы автором с натуры и выглядят на книжных страницах живыми и узнаваемыми, то русские крестьяне смотрятся искусственно. Автор попытался изобразить не только быт XIII века, но архаизировать речь и манеру поведения персонажей, из-за чего они получились похожими на театральных героев. С одной стороны, такая манера изображения была характерна для советских исторических романов, но с другой — от автора замечательных и проникновенных «Записок пешехода», хорошо знавшего мир русского крестьянства, можно было бы ожидать большего.

Как и полагается для советской литературы, четко прописаны классовые противоречия. Даже перед лицом угрозы нашествия крестьянин может заявить князю, что не верит своему государю, а потому воевать с врагами будет сам. И опять же классовые противоречия свойственны только русской части романа. Ни монголы, ни жители Средней Азии не позволяют себе антифеодальных высказываний или действий.

Вот и получается в целом, что и «Чингисхан», и «Батый» формируют у читателя невольное восхищение завоевателями и, скажем мягко, снисходительное отношение к русским. То, что требовалось советским идеологам для воспитания новой среднеазиатской элиты.

Может ли роман с таким смыслом быть патриотическим и учить любви к Отечеству? Конечно, на его страницах есть сцены героического сопротивления захватчиками, среди его героев есть люди мужественные и преданные своей Родине. Но есть и другие, которые охотно идут на службу к завоевателям. И это не вызывает ни малейшего осуждения со стороны автора. Можно вспомнить несколько эпизодов.

Главный герой спасает от смерти купца и узнает, что тот является монгольским агентом. Это не мешает их хорошим отношениям, более того, они становятся еще важнее после прихода монголов. В итоге главный герой отказывается работать в оккупационной администрации, но хорошего отношения к ее начальнику (тому самому купцу) не меняет.

Лихой джигит, три года воевавший в отряде главного врага монголов Джелал ад-Дина встречает монгольского хана. При нем сабля, а хан — один и без охраны. Что делает джигит? Поступает к хану на службу.

Продвигаясь по Руси, монголы встречают охотников-лесорубов. Те спокойно беседуют с монгольским полководцем, рассказывая ему, как правильно валить деревья и ночевать в зимнем лесу. Монгольский начальник решает сделать их старшинами русских пленных, отряженных для прокладки дорог для осадных машин, — и те соглашаются.

Сам хан Батый лично встречается под Москвой с гробовщиком. Хан в хорошем настроении, поэтому объявляет гробовщика человеком полезным и жалует ему пайцзу. Гробовщик ее принимает и остается чуть ли не единственным уцелевшим после резни в городе.

Речь идет не о том, что такого быть не могло или таких людей нет. Речь идет о том, что в патриотическом романе случаи коллаборационизма не могут быть оставлены без авторской оценки.

Писатель получил высшую творческую награду СССР — Сталинскую премию — в 1942 году. Напомним, это тяжелейший для Советского Союза период Великой Отечественной войны — немецкие танки вышли к Волге, предгорьям Кавказа и по-прежнему стоят в полутора сотнях верст от Москвы. Советские войска терпят поражение за поражением, Верховный главнокомандующий издает приказ «Ни шагу назад!» и одновременно подписывает решение о награждении автора, в романах которого описывается полная победа завоевателей. Очевидно, что в реальности романы «Чингисхан» и «Батый» были оценены столь высоко совсем по другим причинам.

И здесь весьма показательна судьба третьей части трилогии. Первоначально завершить цикл должен был роман «Александр Беспокойный и Золотая Орда», в котором рассказывалось об отношениях князя Александра Невского и хана Батыя. Впрочем, в прозвище Невский Ян своему герою отказывал: «Автор в заключительной повести эпопеи о нашествиях XIII века называл Александра Ярославича, князя Новгородского, “Беспокойным ”, ссылаясь на то, что князь был наречен “Невским” после его смерти, много позже, с его причислением русской православной церковью к “лику святых”». Центральным моментом сюжета нового романа должна была стать сцена визита русского князя к ордынскому хану. Противопоставление и диалог двух личностей — национального героя России и ее завоевателя. Но какими бы чертами ни наделял автор своих героев, исход встречи был бы один — подчинение русского князя Орде.

Этот роман так и не был издан. В годы Великой Отечественной войны в советской идеологии произошли значительные изменения. В условиях жесточайшей внешней агрессии большевики были вынуждены пойти на идеологические уступки русскому обществу[163]. В этих условиях издавать откровенно антирусский роман было невозможно. К тому же в ходе войны и после нее произошли заметные кадровые перестановки в идеологических органах советской системы, и защитники прежней линии могли лишиться своих постов.

В результате в 1948 году роман «Александр Беспокойный и Золотая Орда» был отвергнут издательством. Одновременно был репрессирован сын Василия Яна, архитектор, участник Великой Отечественной войны Михаил Васильевич Янчевецкий, проведший в сталинских лагерях более шести лет.

Писатель пытался переработать роман, часть которого была опубликована в виде повести «Юность полководца» — о детских и юношеских годах Александра Невского, но полностью выполнить свой замысел не сумел. Уже после его смерти незавершенная рукопись издается под названием «К последнему морю».

Но неужели все так просто? И написанный под диктовку советских идеологических органов русофобский роман стал настолько популярен в России? Ведь книги Василия Яна издают и печатают именно в России и в наши дни, когда никакого идеологического заказа на них нет и быть не может. И неужели такой человек, как Василий Григорьевич Янчевецкий, с его происхождением, образованием, жизненным путем мог написать простую советскую идеологическую литературу? Такой взгляд будет противоречить не только нашим представлениям о писателе, но и фактам — романы «Чингисхан» и «Батый» были написаны по инициативе автора и далеко не сразу прорвались к читателю. Значит, рассмотренный выше антирусский их смысл не является единственным и даже главным. Сам автор видел идею своих произведений в другом. В чем именно?

Если задаться вопросом, кто является главным героем всех книг трилогии, то ответ на него будет несколько неожиданным. Это не грозный Бату-хан и не суровый Субудай-багатур (Субэдэй), не прекрасная Юлдуз, а скромный человек, завернувшийся в серый изорванный плащ дервиша, — Факих Хаджи Рахим Аль Багдада, все достояние которого — книга да заостренная тростниковая палочка для письма. Нетрудно заметить в нем сходство с автором, своеобразный автопортрет на фоне эпохи. Как и автор, герой книги занимал некогда привилегированное положение в обществе и получил хорошее образование. Но утратил все и вынужден скрываться под чужим именем. Как и автор, видит своего брата брошенным в темницу. Как и автор, вынужден работать на тех, кто сокрушил все, что ему было дорого.

Этика Хаджи Рахима и других положительных героев произведений Яна может показаться, мягко говоря, странной стороннему наблюдателю. Возьмем, к примеру, первые главы романа «Батый». В хижину писателя стучится человек, говорящий, что принес привет от великого визиря Мавераннагра Махмуда-Ялвача — человека, перешедшего на службу к монголам и пользующегося их доверием. Для хозяина этого достаточно, чтобы дать гостю убежище. Утром появляется новый гость, передающий привет от Джелал ад-Дина — последнего хорезмшаха, отчаянно боровшегося с монголами. И это имя тоже располагает хозяина к гостю. То, что Джелаль ад-дин и Махмут Ялвач — смертельные враги, совершенно не смущает хозяина.

Через некоторое время Хаджи Рахим предстает пред очами грозного Субудай-багатура, и между ними происходит следующий диалог.

Субудай-багатур зажмурил глаз, отвернулся и некоторое время молчал. Затем снова повернулся к дервишу:

— Бату-хан полон страстных желаний, как пантера, которая видит вокруг себя сразу много диких коз и бросается то вправо, то влево. Возле него должен быть преданный, верный и осторожный советник, который будет предостерегать его и не побоится говорить ему правду.

— Я араб. Ложь считается у нас пороком.

Красивая фраза. Только читатель знает, что Хаджи Рахим не араб. Он уроженец Ургенча (это описано в повести «Чингисхан»), то есть он не просто врет в ответ на прямой вопрос монгола, но и врет с некоторым цинизмом.

Кому же доверяет герой? Только тем, кого знает лично. Только тем, с кем когда-то свела судьба, кто ему хоть чем-то обязан или кому обязан сам. Он несет в себе собственное понимание правды и доверяет его только листам бумаги. Он пишет книгу, на страницах которой вырастает картина гибели цивилизации под ударом новой силы. Не внешней силы, подобной стихии, а силы активной, направленной, осененной идеей. Силы, которой бесполезно сопротивляться.

У героя двойственное отношение к тем, кто сопротивляется монголам. С одной стороны, он сочувствует этой борьбе, но с другой — не видит для нее шансов на успех.

Он сотрудничает с завоевателями не ради хлеба и даже не ради собственной безопасности, а ради того, чтобы на бумаге изложить правду о происходящих вокруг событиях. Его книга не предназначена для современников, она скрыта для истории, для будущих поколений. И не факт, что ее кто-нибудь прочтет.

Исторический антураж тут служит лишь фоном для личной трагедии человека, пережившего гибель своей страны, своей цивилизации и вынужденного сотрудничать с ее поработителями. Автор хорошо понимал своего героя. И именно из реальности XX века перенесено в прошлое ощущение безнадежности. И русский раб, появляющийся в первой главах повести «Чингисхан», — еще не самое страшное. Куда страшнее герой, появляющийся в первых строках «Батыя».

Тот самый джигит, что принес Хаджи Рахиму привет от Джелал ад-Дина — Арапша. Ведь он тоже русский. И даже помнит об этом: «Вероятно, я из какой-либо северной страны: мордвинов, саксинов или урусов, — продолжал Арапша, — потому что эти рабы, особенно урусы, славятся своей силой. А меня Аллах наградил большой крепостью».

Автор идет дальше — он вводит в повествование мать Арапши — вдову Опалениху. И даже почти сводит их вместе — Опалениха становится пленницей Субудая, а Арапша — начальником личной охраны Батыя. Читатель ждет встречи матери и сына — и она не происходит. Читатель вправе ждать, что вид растерзанной земли предков как-то воздействует на сознание воина, заставит вспомнить о том, кто он на самом деле. Но «ружье» опять не стреляет. Арапша равнодушно проходит весь русский поход, увешивает своего коня украшениями, снятыми с убитого русского воеводы, и ничего не шевелится в его душе.

Это страшнее, чем раб, смирившийся со своей судьбой. Тот хотя бы помнит, кто он. Раб стар, Арапша — молод, и это не случайно. Ибо на глазах писателя рождалось новое поколение русских людей, получавших советское воспитание и забывавших в своей советскости о том, что они русские. Именно их руками советская власть уничтожала памятники русской истории, их руками преследовала «бывших», их руками распространяла большевизм дальше по миру.

Далеко не всякий читатель видел это соотнесение давно минувших лет и советской реальности, но многие чувствовали и за страницами исторического романа о трагических событиях русской истории видели новых завоевателей и новое иго.

Почему всего этого не увидели советские цензоры? Они что-то подозревали, недаром «Чингисхан» и «Батый» столь долго прорывались к читателю. Почему все же прорвались? Потому что советские идеологи лучше знали советского человека и поняли, что он этого смысла, заложенного автором, не увидит. А еще найдутся те, кто будет считать положительными героями монголов, и это будут не только жители Средней Азии. От умного, благородного и решительного образа Бату-хана, созданного Василием Яном, — прямая дорожка к гумилевскому миролюбивому Батыю, что хотел лишь «пройти через русские земли».

Истинная правда, записанная Хаджи Рахимом в особой книге, так и осталась непрочитанной…

Скажем несколько слов о том, каким изображен Евпатий Коловрат на страницах романа Василия Яна «Батый». Как уже отмечалось выше, Евпатий, чуть не единственный положительный персонаж из русской элиты. Конечно, он дружит с простонародьем и сам является народным героем, чуть запоздавшим попасть в былину богатырем.

Действие отряда Евпатия смещено автором в более поздний, чем обычно полагают историки, период. Богатырь появляется в повествовании непосредственно во время подхода монголов к границам Рязанского княжества и отправляется в Чернигов по приказу своего князя за помощью. Рязанский князь в изображении Яна выглядит недалеким правителем, угрозой со стороны монголов он озаботился лишь после появления войск завоевателей на границах своего княжества. Поэтому и посылает Евпатия за помощью, когда просить ее уже поздно.

Евпатий возвращается на рязанское пепелище не в декабре, а уже в конце февраля 1238 года. Вокруг него собираются люди, которых автор называет загадочным словом «сторонники». Загадка слова объясняется просто — это дословный перевод на русский французского термина «партизан». И Евпатий из былинного богатыря превращается в партизанского вожака. Возможно, это превращение было вызвано реалиями Великой Отечественной войны, а точнее — советской пропаганды, не жалевшей усилий для прославления «народных мстителей».

Партизанский характер действий Евпатия вступает в противоречие с его поступками. Автор был достаточно хорошо знаком с тактикой монголов, чтобы понимать бессмысленность классических партизан в монгольском тылу. Завоеватели не оставляли гарнизонов, не поддерживали устойчивых коммуникаций, не создавали складов и прочего. Поэтому совершенно непонятно, с кем могли воевать партизаны-сторонники. Поэтому и ведет Евпатий своих воинов в самоубийственную схватку с главными полками Батыевыми. Личные подвиги и гибель от вражеского камнемета — все это вполне соответствует легенде. Равно как и благородство Батыя к поверженному врагу, органично вписывающееся в образ хана-сверхчеловека, созданного в трилогии.

Повесть о Николе Заразском[164]

Прибытие из Корсуни чудотворного образа Николы Заразского: как прибыл из преславного города Херсонеса в рязанские пределы на третий год после Калкского побоища. Тогда убито было много князей русских. И встали князья русские за половцев, а побиты были за Днепром на речке на Хортице на Калкском поле Половецкой земли, на Калках, месяца июня в шестнадцатый день.

При великом князе Георгии Всеволодовиче Владимирском, и при великом князе Ярославе Всеволодовиче Новгородском, и сыне его князе Александре Ярославиче Невском, и при рязанском великом князе Юрии Ингваревиче принесен был чудотворный образ великого чудотворца Николы Корсунского Заразского из преславного города Херсонеса в пределы рязанские, в область благоверного князя Федора Юрьевича Рязанского. А стоял тот чудотворный образ в городе Корсуни посреди града близ церкви апостола Якова, брата Иоанна Богослова. А в этой церкви апостола Якова крестился самодержавный и великий князь Владимир Святославич Киевский и всея Руси. А палата была большая красивая у чудотворцева храма позади алтаря, в ней же греческие цари пировали, Василий и Константин Порфирородный — православные. Эти цари выдали сестру свою Анну за великого князя Владимира Святославича Киевского и прислали ее в город Корсунь. Благоверная царица Анна сперва не захотела сочетаться браком с Владимиром Святославичем и стала его умолять стать христианином. Князь великий Владимир Святославич возлюбил совет православной царицы, невесты своей, и призвал епископа Анастаса Корсунского, и повелел просвятить себя святым крещением. И по Божьему промыслу в то время разболелся Владимир глазами и ничего не видел. Епископ Анастас с попами царицыными крестил Владимира вне города Херсонеса, и погрузил его в святой купели, и тот сразу прозрел. И увидел Владимир, что тотчас исцелился, и прославил Бога, и сказал: «Воистину велик Бог христианский, и чудна вера эта». Не только глазами прозрел, но и душевными очами познал Творца своего. Тогда была радость великая в городе Корсуни по случаю крещения благоверного великого князя Владимира Святославича.

Явился в видении святой великий чудотворец Никола Корсунский в преславном городе Херсонесе служителю своему, по имени Астафию. И сказал ему великий чудотворец Никола: «Астафий, возьми мой чудотворный образ Корсунский, супругу свою Феодосию и сына своего Астафия и иди в землю Рязанскую. Там хочу пребывать, и чудеса творить, и место то прославить». Астафий пробудился от этого видения и стал ужасаться. А во вторую ночь чудотворец снова ему явился. Астафий в еще больший страх пришел и стал думать: «О великий чудотворец Никола, куда велишь идти? Я, раб твой, ни земли Рязанской не знаю, ни в сердце своем не помышляю. Не знаю той земли, на востоке ли, или на западе, или на юге, или на севере» — так про себя думал. И в третью ночь явился чудотворец Астафию, толкая его под ребра, и веля немедленно идти на восток, и обещая проводить его до Рязанской земли. Астафий стал трепетать от такого видения и помышлять в сердце своем — как ему оставить город Корсунь. И стал медлить, и тотчас напала на него болезнь головы, и покрылись глаза его как чешуей. И стал Астафий скорбеть и плакать. И постепенно стал приходить в разум и каяться в том, что сделал. И прилежно припал к чудотворному образу, и заплакал: «О великий чудотворец Никола, возвеличенный Господом на небесах и прославленный на земле чудесами! Согрешил перед тобою, владыко: не послушал твоего повеления. Прости меня, грешного раба своего. Да будет воля твоя, как изволил». И в то же мгновение прозрел и была голова его здорова, а глаза — без бельм, как прежде. Стал Астафий молить всемилостивого Бога, и пречистую его Матерь, и великого чудотворца Николу, чтобы ему по чудотворцеву повелению достигнуть желаемого: дойти до указанного места Рязанской земли. И замыслил пойти вверх по Днепру, и затем снова от Днепра в Половецкую землю на восток к Рязанской земле, надеясь на всемилостивого Бога, и на пречистую его Матерь, и на великого чудотворца Николу, что тот сможет его сохранить от язычников-половцев. И не сбылся замысел его: великий чудотворец Никола явился Астафию и сказал ему: «Неудобно тебе идти через землю язычников-половцев. Иди в устье Днепра в Понтийском море, и сядь в корабль, и доплыви до моря Варяжского в Немецкой области. И оттуда пойдешь сухим путем до Великого Новгорода и далее в Рязанскую область не только беспрепятственно, но и с почетом». Астафий немедля взял чудотворный образ великого чудотворца Николы Корсунского, и жену свою Феодосию, и сына своего Астафия, и одного из клириков приближенных своих, и забыл о преславном городе Херсонесе, и отказался от всего своего имущества, и направился в путь, как чудотворец приказал, охраняемый Богом, а чудотворец ему путь указывал. Пришел в устье Днепра и сел в корабль в Понтийском море, — то море называют морем Русским. И доплыл до моря Варяжского, и далее пошел в Немецкую область в город Кесь, и не долго пробыл в нем. И пошел оттуда сухим путем, и пришел в Великий Новгород к великому князю Ярославу Всеволодовичу и к сыну его князю Александру, и пробыл там много дней. Великий чудотворец стал там великие чудеса творить. И жена Астафия Феодосия возлюбила Великий Новгород, и не захотела сопровождать чудотворный образ, и скрылась от мужа своего. И тотчас расслабли все члены и все тело ее, и стала как мертвая, и неподвижной, — только дыхание в груди ее было. И некие сказали Астафию, что жена его при смерти. Астафий услышал, что жена его при смерти, и припал к чудотворному образу, и говорил со слезами: «Великий чудотворец Никола, прости рабу свою, согрешившую пред тобой, как одна из безумных жен». И тотчас же была исцелена. Астафий немедленно взял чудотворный образ Николы, отправился в путь свой с великою радостью и славою, собираясь дойти до желаемого места. И через много дней дошел до Рязанской земли и стал думать: «О великий чудотворец Никола, вот земля Рязанская, куда хочу добраться и покой обрести!» И согрешил Астафий в мыслях своих, — забыл о прежнем обещании в видении чудотворца и чудеса его. Ибо Бог творит чудеса с помощью угодника своего сколько пожелает.

Явился великий чудотворец Никола благоверному князю Федору Юрьевичу Рязанскому, и возвестил ему прибытие чудотворного своего образа Корсунского, и сказал: «Князь, иди встречать чудотворный образ мой Корсунский. Ибо хочу здесь пребывать и чудеса творить. И умолю о тебе всемилостивого и человеколюбивого владыку Христа, Сына Божия — да дарует тебе венец царствия небесного, и жене твоей, и сыну твоему». Благоверный князь Федор Юрьевич встал от сна, и устрашился от такого видения, и стал помышлять в тайном храме сердца своего, будучи объят страхом. И не поведал никому страшного видения, и стал думать: «О великий чудотворец Никола! Как же умолишь обо мне милостивого Бога, чтобы сподобил меня венца царствия небесного, и жену мою, и сына моего: я ведь и в браке не состою, и плода чрева не имею». И тотчас направился встречать чудотворный образ, как ему чудотворец повелел. И пришел в то место, о котором говорили, и увидел издалека как бы неизреченный свет, блистающий от чудотворного образа. И припал к чудотворному образу Николы любовно с сокрушенным сердцем, испуская слезы из глаз, как струю. И принял чудотворный образ, и принес во область свою. И тотчас послал весть отцу своему великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому, веля поведать ему о прибытии чудотворного образа Николы из Корсуня-града. Великий князь Юрий Ингваревич услышал о прибытии чудотворного образа Николы и возблагодарил Бога и угодника его чудотворца Николу за то, что посетил Бог людей своих и не забыл создание рук своих.

Князь великий взял с собою епископа Ефросина Святогорца и тотчас пошел в область к сыну своему князю Федору Юрьевичу. И увидел от чудотворного образа великие и преславные чудеса, и исполнился радости о его преславных чудесах. И создал храм во имя святого великого чудотворца Николы Корсунского. И освятил его епископ Ефросин, и торжествовал светло, и вернулся в свой город.

Спустя немного лет князь Федор Юрьевич сочетался браком, взяв супругу из царского рода именем Евпраксию. И вскоре и сына родил именем Ивана Постника.

Убит был благоверный князь Федор Юрьевич Рязанский безбожным царем Батыем на реке на Воронеже. И услышала благоверная княгиня Евпраксия-царевна про убиение господина своего блаженного князя Федора Юрьевича, и тотчас ринулась с превысокого дворца своего и с сыном своим с князем Иваном Федоровичем, и убилась до смерти. И принесли тело блаженного князя Федора Юрьевича в область его к великому чудотворцу Николе Корсунскому, и положили его, и его благоверную княгиню Евпраксию-царевну, и сына их Ивана Федоровича в едином месте, и поставили над ними кресты каменные. И зовется с тех пор великий чудотворец Николой Заразским по той причине, что благоверная княгиня Евпраксия с сыном князем Иваном сама себя «заразила» (расшиблась до смерти).

В 6745 (1237) году, через двенадцать лет по принесении из Корсуня чудотворного образа, пришел безбожный царь Батый на Русскую землю со множеством воинов татарских и стал станом на реке на Воронеже, близ Рязанской земли. И прислал в Рязань к великому князю Юрию Ингваревичу Рязанскому послов без пользы для дела, прося десятины во всем: в князьях, и в людях всех сословий, и во всем.

И услышал великий князь Юрий Ингваревич Рязанский о приходе безбожного царя Батыя, и быстро послал в город Владимир к благоверному великому князю Георгию Всеволодовичу Владимирскому, прося у него либо помощи воинами против безбожного царя Батыя, либо чтобы он сам войска привел. Князь же великий Георгий Всеволодович Владимирский и сам войско не повел, и на помощь воинов не послал, желая сам, в одиночку, сразиться с Батыем.

И узнал великий князь Юрий Ингваревич Рязанский, что нет помощи от великого князя Георгия Всеволодовича Владимирского, и быстро послал за своими братьями: за князем Давыдом Ингваревичем Муромским, и за князем Глебом Ингваревичем Коломенским, и за Олегом Красным, и за Всеволодом Пронским, и за другими князьями. И начали советоваться, и решили, что нечестивого надлежит утолить дарами.

И послал князь Юрий сына своего князя Федора Юрьевича Рязанского к безбожному царю Батыю с дарами и великими мольбами не воевать Рязанской земли. Князь Федор Юрьевич пришел на реку Воронеж к царю Батыю и принес ему дары и молил царя, чтобы не воевал он Рязанской земли. Безбожный царь Батый, будучи лжив и немилосерд, принял дары и неискренне обещал не ходить войною на Рязанскую землю. И грозился-хвалился воевать землю Русскую.

И начал просить у рязанских князей дочери или сестры себе на ложе. И кто-то из рязанских вельмож из зависти нашептал безбожному царю Батыю, что князь Федор Юрьевич Рязанский имеет княгиню царского рода, прекрасную собой. Царь Батый, лукавый и немилостивый по своему язычеству, обуреваем плотской страстью, сказал князю Федору Юрьевичу:

«Дай мне, князь, познать красоту твоей жены!» Благоверный князь Федор Юрьевич Рязанский засмеялся и сказал царю: «Не годится нам, христианам, приводить тебе, нечестивому царю, своих женщин на блуд, — когда нас одолеешь, тогда и будешь властен над нашими женщинами».

Безбожный царь Батый разъярился и оскорбился и сразу же приказал убить благоверного князя Федора Юрьевича, а тело его повелел бросить зверям и птицам на растерзание и иных князей и посольских воинов убил.

И уберегся один из дядек князя Федора Юрьевича по имени Апоница, и, глядя на блаженное тело, почестей достойного своего господина, и видя его брошенным, горько плакал, и взял любимого своего государя и похоронил тайно.

И поспешил к благоверной княгине Евпраксии и рассказал ей, как нечестивый царь Батый убил благоверного князя Федора Юрьевича. Благоверная княгиня Евпраксия стояла в превысоком тереме своем и держала любимое дитя свое князя Ивана Федоровича. И, услышав столь смертоносные, полные горя слова, кинулась тут из превысокого своего терема с сыном своим князем Иваном на землю и разбилась насмерть.

И услышал великий князь Юрий Ингваревич об убийстве любимого сына своего князя Федора, других князей, людей посольских многих, убитых по приказу безбожного царя, и начал плакать, и с великою княгинею, и с прочими княгинями, и с братьями. И плакал весь город долго, и едва в себя пришли от великого того плача и рыдания.

И начал собирать войско и расставлять полки. Князь великий Юрий Ингваревич, видя братьев своих, и бояр, и воевод, храбро и мужественно гарцующих <верхом>, воздел руки к небу и со слезами сказал: «Огради нас от врагов наших, Боже, и от восстающих на нас избави нас, и спаси нас от сонма лукавствующих и от множества творящих беззаконие. Да будет путь их темен и скользок!»

И сказал своим братьям: «О господа мои и братья! Если мы от руки Господней приняли доброе, то не стерпим ли и злое? Лучше нам смертью вечной жизни достигнуть, чем быть во власти язычников. И я, брат ваш, прежде вас изопью чашу смертную за святые Божий церкви, и за веру христианскую, и за отчину предка нашего Игоря Святославича!»

И пошел в церковь — в церковь славного Успения Пресвятой владычицы Богородицы. И плакал много и молился пред образом Пречистой Богородицы, и великого чудотворца Николы, и сродников своих Бориса и Глеба. И совершил обряд прощания с великой княгиней Агриппиной Ростиславовной и принял благословение от епископа и от всего священного собора.

И вышел против нечестивого царя Батыя и встретил его близ границ рязанских. И напал на Батыя, и начали биться с упорством и мужеством. И была сеча жестока и ужасна, и многие воины сильных Батыевых полков пали. И увидел царь Батый, что воинство рязанское беззаветно и мужественно сражается, и испугался. Да против гнева Божия кто устоит? А у Батыя войск великое множество: один бьется с тысячей, а два — со тьмою. Увидел князь великий гибель брата своего Давыда Ингваревича и воскликнул: «О братия моя милая! Князь Давыд, брат наш, раньше нас чашу смертную испил, а мы ли этой чаши не пьем?!» Поменяли коней и начали биться усердно, со многими сильными полками Батыевыми воюя, храбро и мужественно сражаясь, так что все войска татарские подивились твердости и мужеству рязанского воинства. И едва одолели их сильные полки татарские.

Здесь убит был благоверный князь великий Юрий Ингваревич, брат его князь Давыд Ингваревич Муромский, брат его князь Глеб Ингваревич Коломенский, брат их Всеволод Пронский и многие рязанские князья и мужественные воеводы, и воинство — удальцы и резвецы рязанские. Все заодно погибли и одну на всех чашу смертную испили. Ни один из них не вернулся назад, но все вместе мертвыми полегли. И все это Бог наслал за грехи наши.

А князя Олега Ингваревича захватили едва живого.

Царь же, видя гибель многих своих полков и из числа богатырей татарских много убитых, начал сильно скорбеть и ужасаться. И начал воевать Рязанскую землю, повелев бить, и сечь, и жечь без милости. И город Пронск, и город Бел, и Ижеславец разорил до основания и всех людей убил без милости. И текла кровь христианская, как река полноводная, из-за грехов наших.

Царь Батый, увидав князя Олега Ингваревича, столь прекрасного и храброго, изнемогающего от тяжких ран, захотел его излечить от тех ран и к вере своей склонить. Князь же Олег Ингваревич укорил царя Батыя и назвал его безбожным и врагом христиан. Окаянный же Батый и дохнул огнем мерзкого сердца своего и повелел, чтобы Олега рассекли ножами на части. Этот Олег — второй первомученик Стефан, принял венец своего страдания от всемилостивого Бога и испил чашу смертную со своими братьями наравне.

Царь Батый окаянный стал воевать Рязанскую землю и пошел к городу Рязани. И обступили город, и начали биться пять дней не отступая. Воины Батыева войска переменялись и отдыхали, а горожане бились бессменно. И многих горожан убили, а других ранили, а иные от долгой битвы обессилели.

А в шестой день рано утром пришли язычники к городу, одни — с огнем, а иные — с пороками, а иные — со множеством лестниц. И взяли город Рязань в декабре месяце в 21 день. И пришли в соборную церковь Успения Пресвятой Богородицы, и великую княгиню Агриппину — мать великого князя, и со снохами, и с прочими княгинями изрубили мечами, а епископа и священнослужителей предали огню — в святой церкви сожгли; и иные многие пали от оружия, и в городе многих людей и с женами, и с детьми мечами изрубили, иных — в реке утопили. И иереев, монахов — до последнего изрубили. И весь город сожгли, и все сокровища прославленного златокузнечного мастерства, и богатства рязанских государей и сродников их черниговских и киевских захватили. И храмы Божии разорили и в святых алтарях много крови пролили.

И не осталось во граде ни одного живого, все заодно погибли и одну на всех чашу смертную испили. Не осталось там ни стонущего, ни плачущего: ни отца и матери по детям, ни ребенка по отцу и по матери, ни брата по брату, ни по родным, но все вместе мертвыми лежали. И все это случилось за грехи наши!

Безбожный царь Батый, увидав великое кровопролитие христианское, еще больше разъярился и ожесточился. И пошел на города Суздаль и Владимир, желая Русскую землю пленить, и веру христианскую искоренить, и церкви Божии до основания разорить.

И один из вельмож рязанских по имени Евпатий Коловрат был в то время в Чернигове вместе с князем Ингварем Ингваревичем. И услышал он о нашествии верного злу царя Батыя, и уехал из Чернигова с малою дружиною, и мчался быстро. И приехал в землю Рязанскую, и увидел ее опустошенной: грады разорены, церкви сожжены, люди убиты.

И примчался в город Рязань и увидел, что город разорен, государи убиты и множество народа полегло: одни убиты мечом, а другие сожжены, иные в реке утоплены. Евпатий закричал в горести души своей и разгораясь сердцем. И собрал небольшую дружину — тысячу семьсот человек, которые Богом сохранены были вне града.

И помчались вслед за безбожным царем, и едва смогли догнать его в Суздальской земле. И внезапно напали на отдыхавшее войско Батыево, и начали сечь без милости, и внесли смятение во все полки татарские. Татары стали как пьяные или обезумевшие. Евпатий так бился беспощадно, что и мечи притупились, и выхватывал татарские, и рубился ими. Татары думали, что это мертвые воскресли! Евпатий на полном скаку сражался с сильными полками и бил их беспощадно. И сражался с войсками татарскими так храбро и мужественно, что и сам царь испугался.

И едва удалось татарам захватить пятерых тяжело раненных воинов. И привели их к царю Батыю. Царь Батый и начал выспрашивать: «Какой вы веры и какой земли? И за что мне много зла сотворили?» Они же отвечали: «Веры мы христианской, слуги великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а воины Евпатия Коловрата. Посланы мы от князя Ингваря Ингваревича Рязанского тебя, могучего царя, почтить, и с честью проводить, и честь тебе воздать. Да не дивись, царь, что не успеваем наливать чаш на великую силу — рать татарскую». Царь же удивился ответу их мудрому.

И послал шурича своего — Хостоврула, против Евпатия, а с ним и много войск татарских. Хостоврул же похвастался царю, что живым Евпатия к царю приведет. И окружили всех большие силы татарские, желая захватить Евпатия живым. Хостоврул же вступил в единоборство с Евпатием. Евпатий, богатырь силою, рассек Хостоврула надвое до самого седла. И начал сечь войско татарское и многих известных богатырей Батыевых побил, одних надвое рассекая, а иных до седла раскроил.

Татары перепугались, видя, что Евпатий богатырь-исполин. И навели на него бесчисленное множество стенобитных орудий, и начали по нему бить из них, и с трудом убили его. И принесли тело его пред царя Батыя. Царь Батый послал за мурзами, и за князьями, и за санчакбеями, и все стали дивиться храбрости, и силе, и мужеству рязанского воинства. И сказали они царю: «Мы со многими царями, во многих землях, на многих битвах бывали, а таких удальцов и резвецов не видали, ни отцы наши не поведали нам о таких. Ибо это люди крылатые и не имеющие смерти. Так храбро и мужественно они сражались: один бился с тысячей, а два — со тьмою. Никто не смог уйти от них живым со сражения!»

Царь Батый, глядя на тело Евпатия, сказал: «О Евпатий Коловрат! Здорово ты меня попотчевал с малою своею дружиною! Многих богатырей сильной орды убил, и много войск пало. Если бы у меня такой служил, любил бы его всем сердцем». И отдал тело Евпатиево оставшимся в живых из его дружины, которые были захвачены в бою. И велел их царь Батый отпустить, не причинять никакого вреда.

Князь Ингварь Ингваревич в то время был в Чернигове у брата своего, князя Михаила Всеволодовича Черниговского, Богом сохранен от злого того отвергающего Бога врага христианского. И пришел из Чернигова в землю Рязанскую, во владения отцов своих, и увидел ее опустевшей, и узнал, что все его братья убиты нечестивым, преступившим Божеские законы царем Батыем.

И пришел он в город Рязань, и увидел град разорен, а мать свою, и снох своих, и родных, и великое множество людей мертвыми лежащих, и стены разорены, церкви сожжены, и все сокровища из казны черниговских и рязанских князей расхищены. И увидел князь Ингварь Ингваревич, что пришла великая конечная погибель из-за грехов наших, и с жалостью вскричал, словно труба, подающая знак к началу битвы, словно сладкозвучный орган причитая. И от великого крика и вопля страшного лежал на земле, словно мертвый. И едва отлили его водою и носили на ветру. И едва вернулось к нему дыхание.

Ибо кто не расплачется при такой погибели, или кто не возрыдает о столь многом числе людей православных, или кто не пожалеет о стольких убитых государях, или кто не будет стонать о таком завоевании!

Князь Ингварь Ингваревич, разбирая тела мертвых, нашел тело матери своей, великой княгини Агриппины Ростиславовны, и узнал снох своих. И призвал священников из деревень, которых Бог сберег, и похоронил мать свою и снох своих с плачем великим вместо псалмов и пения церковного: кричал сильно и рыдал. И похоронили все тела мертвых, и убрали город, и освятили. И собралось мало людей, и дал им князь мало утешения. И плакал он беспрестанно, вспоминая мать свою, и братьев своих, и родных, и все узорочье рязанское — разом погибли. Ибо все это пришло за грехи наши.

О, сей град Рязань и земля Рязанская! Исчезла красота ее, и отошла слава ее, и нет в ней ничего доброго для взора — только дым и пепел. И церкви все сгорели, а великая церковь внутри выгорела и почернела. И не один только этот город пленен был, но и иные многие. Не было в городе ни пения, ни звона: вместо радости все постоянно плакали.

Князь Ингварь Ингваревич пошел туда, где убиты были братья его нечестивым царем Батыем: великий князь Юрий Ингваревич Рязанский, брат его князь Давыд Ингваревич, брат его Всеволод Ингваревич и многие князья местные, и бояре, и воеводы, и все воинство — удальцы и резвецы, узорочье рязанское. Лежали они на земле пустынной, на траве ковыле, снегом и льдом померзшие, никем не оберегаемы. Тела их зверьми поедены и множеством птиц растерзаны. Все лежали, вместе погибли, одну на всех чашу смертную испили.

И увидел князь Ингварь Ингваревич множество тел мертвых лежащих, и вскричал горестно сильным голосом, словно звук трубы разрастающимся, и бия в грудь свою руками, упал на землю. Слезы же его из очей потоком текли. И с жалостью приговаривал: «О милые мои братья и воинство! Как погибли, жизни мои дорогие? Меня единственного оставили в такой погибели! Почему я прежде вас не умер? И куда вы скрылись, от очей моих? И куда отошли, сокровища жизни моей? Почему не промолвите мне, брату вашему, цветы прекрасные, сады мои несозревшие! Уже не усладите души моей! Зачем, господа мои, не посмотрите на меня, брата вашего, не поговорите со мною? Неужели забыли меня, брата своего, от одного отца рожденного, единоутробного из честного потомства матери нашей, великой княгини Агриппины Ростиславовны, одной грудью вскормленного, многоплодного сада? И на кого оставили меня, брата своего? Солнце мое дорогое, рано зашедшее! Месяцы прекрасные, быстро загубленные! Звезды восточные, зачем рано зашли? Лежите на земле пустынной, никем не оберегаемы, чести-славы ни от кого не принимаете! Изменилась слава ваша! Что власть ваша? Многим землям государями были, а ныне лежите на земле пустынной, и облик ваш изменило тление! О милые мои братья и дружина ласковая! Уже не повеселюсь с вами! Светы мои дорогие, зачем мраком покрылись? Недолго радовался я с вами! Если услышит Бог молитву вашу, то помолитесь обо мне, брате вашем, чтобы и я вместе с вами умер! Ибо за весельем — плач и слезы пришли ко мне, а за радостью — сетование и скорбь явились мне. Зачем я не умер прежде вас, тогда не видел бы смерти вашей, а своей погибели? Не слышите ли вы меня, горькие мои слова печально вещающего? О земля-земля! О дубравы! Поплачьте со мною! Как назову день тот или как опишу его — тогда погибло столько государей и много узорочья рязанского войска — храбрых удальцов. Ни один из них не вернулся назад, но все равно погибли и одну на всех чашу смертную испили. И сейчас в горести души моей язык мой не слушается, уста закрываются, взор туманится, мужество теряется!»

И было тогда много печали о мертвых и скорби, и слез и воздыхания, и страха и трепета от всего зла, что пришло на нас!

Великий князь Ингварь Ингваревич воздел руки к небу, и со слезами воззвал, приговаривая: «Господи Боже мой! На тебя уповаю, спаси меня, и от всех преследующих избавь меня! Пречистая владычица Богородица, мать Христа, Бога нашего! Не оставь меня во время печали моей! Великие страстотерпцы и сродники наши Борис и Глеб! Будьте мне, грешному, помощниками в битвах! О братья мои и господа мои! Помогайте мне во святых своих молитвах с супостатами нашими — с агарянами, внуками Измайловыми!»

Князь Ингварь Ингваревич начал разбирать тела мертвых, и взял тела братьев своих: великого князя Юрия Ингваревича, князя Давыда Ингваревича Муромского, и князя Глеба Ингоревича Коломенского, и других князей местных — своей родни, и многих бояр, и воевод, и ближних-знаемых, и принес их в город Рязань, и похоронили их с почестями. А иных — там, на пустынном месте, собрал и, отслужив панихиду, похоронил.

Князь Ингварь Ингваревич пошел к городу Пронску, и собрал рассеченное на части тело брата своего — благоверного и христолюбивого князя Олега Ингваревича, и принес в город Рязань, а славную голову его сам князь великий Ингварь Ингоревич до самого города нес, и целовал ее с любовью. И положил его с великим князем Юрием Ингоревичем в один гроб, а братьев своих — князя Давыда Ингоревича да князя Глеба Ингоревича, положил близ их гроба в одной же гробнице.

Пошел князь Ингварь Ингваревич на реку на Воронеж, туда, где убит был князь Федор Юрьевич Рязанский. И взял славное тело его, и плакал над ним долго, и принес его во владения его — к великому чудотворцу Николе Корсунскому. И его благоверную княгиню Евпраксию, и сына их князя Ивана Федоровича Постника похоронил в одном месте. И поставил над ними кресты каменные. И по той причине, что сама разбилась (заразилась) княгиня Евпраксия с сыном своим князем Иваном, и прозывается великий чудотворец Николай Заразский.

Эти государи — из рода Владимира Святославича, сродники Бориса и Глеба, внуки великого князя Святослава Олеговича Черниговского. Были они из поколения в поколение христолюбивые, братолюбивые, лицом красивы, очами светлы, взором грозны, выше меры храбры, сердцем легки, к боярам ласковы, к приезжим приветливы, к церквам прилежны, на пиры быстры, до господских потех охотны, ратному делу очень искусны, к братьям своим и к их послам величавы.

Имея мужественный ум, в правде-истине пребывая, чистоту душевную и телесную без порока сохраняли. Святого корня побеги и Богом насажденного сада цветы прекрасные, воспитаны были в благочестии со всяческим духовным наставлением. От самых пелен Бога возлюбили, о церквах Божиих много пеклись. Пустых бесед не творя, опозоривших себя людей избегая, с добрыми всегда беседовали, и Божественное писание всегда с умилением слушали.

Воинам в битвах ужасными казались, многих врагов, поднявшихся против них, побеждали и во всех странах славное имя имели. Греческих царей очень любили, и дары многие от них получали.

После брака жили воздержанно, ища спасения души. С чистой совестью, силой и разумом правили земным царством, приближаясь к небесному. Не потакая плоти, соблюдали тело свое после брака греху не причастным. Имея сан государей, в посте и молитве были прилежны и несли крест свой на плечах своих. Честь и славу от всего мира принимали. А святые дни святого поста честно соблюдали, и во все посты причащались святых пречистых и бессмертных тайн.

И по правой вере многие деяния и победы показали. А с погаными половцами часто бились за святые церкви и православную веру. И отчину свою от врагов хранили неустанно. И милостыню давали неоскудевающую, и своей лаской многих из неверных повелителей, детей их и братьев привлекали к себе, и обращали в истинную веру!

Благоверный Ингварь Ингваревич, во святом крещении Косьма, сел на престол отца своего, великого князя Ингоря Святославича. И заново отстроил землю Рязанскую, и церкви поставил, и монастыри создал, и пришельцев утешил, и людей собрал. И была радость христианам: ибо их избавил Бог рукою своею крепкою от безбожного царя Батыя.

А господина Михаила Всеволодовича Пронского поставил князем на его отчине.

Род служителей Николы Заразского

Поп, служил у Николы чудотворца Остафей, пришел из Корсуня с чудотворным Николиным образом.

Сын его Остафей по отце своем служил.

Поп по Остафе служил сын его Прокофей.

Служил Прокофьев сын Никита.

Служил сын Никитин Василиск.

Служил сын Василисков Захарей Покид.

Служил сын Захарьев Феодосей.

Служил сын Феодосев Матвей.

Служил сын Матвеев Иван Вислоух[165].

Примечания

1

Лёвочкин И. В. Очерки по истории русской рукописной книги XI–XVI вв. М.: Пашков Дом, 2009. С. 6.

2

Полное собрание русских летописей (далее — ПСРЛ). Т. IV, ч. 1. С. 334.

3

В. О. Ключевский отмечал: «Представив себе количество старших боярских родов, уступивших в XVII в. свои места в думе младшим, и количество новых неизвестных дотоле фамилий, пришедших с служилого низа занять места выбывших знатных, мы поймем, что разница в составе Боярской думы того и другого века была слишком значительна, чтоб ее последствия не шли далее родословной московского боярства. Сменились не только поколения одного и того же класса, сменились самые классы, и если бы гордому своим происхождением кн. А. М. Курбскому показать список членов Боярской думы XVII в., он, наверное, покачал бы головой и сказал: да, правду писал мне в Литву князь великий московский Иван Васильевич, по своей привычке злоупотребляя словами Св. Писания, что “может Бог и из камней воздвигнуть чад Аврааму”» (Ключевский В. О. Боярская Дума Древней Руси).

4

Например, указ об учреждении Андреевского военно-морского флага содержал в себе отсылку к эпизоду из Повести временных лет, описывающему посещение русских земель апостолом Андреем Первозванным.

5

Дословно — «Собрание русской истории», можно перевести как «Русский исторический сборник».

6

Каменский А. Б. Судьба и труды историографа Герарда Фридриха Миллера // Миллер Г. Ф. Сочинения по истории России. М.: Наука, 1996. С. 378

7

Смирнов А. Ф. Великие историки России. Мыслители и правители. М.: Вече, 2010. С. 29.

8

Михайлов К. Уничтоженный Кремль. М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 31.

9

Брачев В. С. Травля русских историков. М.: Алгоритм, 2006. С. 11.

10

Цамутали А. Н. Академическое дело // Репрессированные геологи. М. — СПб., 1999. С. 391–395.

11

Жуков Ю. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2003. С. 68.

12

Жуков Ю. Иной Сталин. М.: Вагриус, 2003. С. 203.

13

До революции обязательным условием получения профессорского звания было наличие у соискателя оного не менее чем двухлетнего опыта работы за рубежом.

14

Карамзин. Н. М. История государства Российского. М.: Книжный сад, 1993. Т. 2. С. 141.

15

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Университетская типография, 1858. С. 133.

16

Иловайский Д. И. Становление Руси. М.: Астрель, 2003. С. 637.

17

Показателен в этом плане пассаж из первой главы книги. Признавая, что «ни одна территория и период истории не знали подобной концентрации массовых убийств», автор далее пишет: «…и противники монголов не испытывали отвращения к кровопролитию. Со всеми своими высокими идеалами и возвышающимися цивилизациями, как средневековая Европа, так и средневековый Ближний Восток представляют на протяжении длительного периода печальную хронику жестокости и варварства не только в войнах между нациями, но и в подавлении религиозных и иных меньшинств внутри каждой нации» (Вернадский Г. В. Монголы и Русь).

18

Подробнее о романе «Батый» и роли, которую он сыграл, см. в Приложении 1.

19

Советский историк Б. А. Рыбаков посвятил целую главу в своем объемном труде доказательству тезиса о том, что самоназванием Древнерусского государства было словосочетание «Русская Земля», но книгу при этом назвал — «Киевская Русь и русские княжества в IX–XIII вв.».

20

Комарович В. Л. К литературной истории повести о Николе Зарайском // Труды отдела древнерусской литературы института литературы (ТОДРЛ). М.—Л. Т. 5. С. 57.

21

Полный текст см. в Приложении.

22

Комарович В. Л. К литературной истории повести о Николе Зарайском. С. 57.

23

Там же. С. 58.

24

Василий Леонидович Комарович (1894–1942) получил образование еще до 1917 года, а в 1920-х сосредоточился на исследовании русской литературы, в частности творчества Ф. М. Достоевского и авторов Серебряного века. В начале 30-х годов был репрессирован, но сумел вернуться к работе. Ученый умер от голода в блокадном Ленинграде. Исследование, посвященное «Повести о Николе Зарайском», стало его последней работой. Первый раздел статьи был закончен в октябре 1941 года, второй был только начат. 17 февраля 1942 года ученый умер за рабочим столом.

25

Клосс Б. М. История создания Повести о Николе Заразском // Зарайск. Исторические реалии и легенды. М.: Древлехранилище, 2002. С. 172.

26

Там же. С. 174.

27

Клосс Б. М. История создания Повести о Николе Заразском. С. 176.

28

Лихачев Д. С. «Слово о полку Игореве» (Историко-литературный очерк) // Слово о полку Игореве / АН СССР; под ред. В. П. Адриановой-Перетц. М.—Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 239–240.

29

Лихачев Д. С. Великое наследие. Классические произведения литературы Древней Руси. Л.: Художественная литература, 1987. С. 78.

30

В современном подробном исследовании древнерусских княжеских имен имя Евпраксия встречается трижды, имя Евстафий — четырежды. Имя Евпатий упоминается только один раз именно в связи с Евпатием Коловратом. См.: Литвина А. Б., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. М.: Индрик, 2006.

31

Именно в честь его в 1784 году по указу императрицы Екатерины Великой был назван новый город в Крыму — Евпатория.

32

Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников XIII–XV вв. М.: Квадрига, 2009. С. 19.

33

Карпов А. Ю. Владимир Святой М.: Молодая гвардия, 2004. С. 240.

34

Масленицын С. И. Живопись Владимиро-Суздальской Руси. 1157–1238 годы. М.: Изобразительное искусство, 1998. С. 237.

35

Масленицын С. И. Указ. соч. С. 171.

36

Святитель Ефросин Святогорец — второй епископ Муромской и Рязанской епархий. Его прозвище говорит о том, что он либо был греческим монахом со святой горы Афон, либо русским человеком, подвизавшимся там же. В любом случае его связь с Византией несомненна, что может служить еще одной причиной, почему Евстафий стремился с иконой именно в Рязань. По преданию, именно святитель Ефросин осуществил постриг в монашество муромского князя Давыда Юрьевича и его супруги, принявших в иночестве имена Петра и Февроньи.

37

Буланкина Е. В. Старая Рязань — стольный город Древней Руси. Рязань: Изд-во Рязанского историко-архитектурного музея-заповедника, 2007. С. 9.

38

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004 (прилагаемые родословные таблицы).

39

См., к примеру: Кучкин В. А. Ранняя история города Зарайска и проблема ее источников // Зарайск. Исторические реалии и легенды. М.: Древлехранилище, 2002. С. 40.

40

Там же. С. 112.

41

Выскажем и еще одно предположение. А не происходила ли княгиня Евпраксия из рода Палеологов? Ведь автор «Повести» мог употребить выражение «из царского рода» в значении «из рода, который потом станет царским». Ничего невозможного в такой версии нет — в начале XIII века Палеологи занимают видное положение при дворе никейского императора. Можно предположить, что она из представительниц или родственниц этого семейства отправилась на Русь при посредничестве Евпатия Корсунского или Ефросина Святогорца.

42

См. подробно: Добродомов И. Г. Происхождение названия Зарайск в свете языковедческих данных // Зарайск. Исторические реалии и легенды. М.: Древлехранилище, 2002. С. 254 и далее.

43

Водарский Я. Е. Основание Зарайска // Зарайск. Исторические реалии и легенды. М.: Древлехранилище, 2002. С. 234.

44

В некоторых источниках он именуется Ингварием Игоревичем, или Ингварием Ингоревичем, или даже Игорем Игоревичем. Ниже вопрос о соотношении имен Ингварь — Ингорь — Игорь будет рассмотрен подробно, а пока просто отметим, что летописцы то смешивали эти имена, то, напротив, пытались разделить.

45

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 49–50.

46

Примечательно, что неизвестный автор «Повести о погибели Русской земли», созданной в XII веке, проводит четкое различие между боярами и вельможами — «князьми грозными, бояры честными, вельможами многами — всего еси испольнена земля Руская». Князья, бояре и вельможи здесь не просто перечислены, но и для каждой группы следует свой отдельный эпитет.

47

При этом свой очерк А. Л. Монгайт начал с уничижительной ремарки в адрес археологов Российской Империи: «Буржуазная историография в старой, дореволюционной России мало интересовалась историей русских городов. Соответственно и археологические раскопки были несистематичны, случайны, носили любительский характер и вследствие своей плохой методики дали науке меньше, чем могли бы дать». Вряд ли профессиональный археолог столь пренебрежительно относился к опыту и результатам работы своих дореволюционных коллег, но таковы были требования идеологической системы, не допускавшей отступлений даже в такой сугубо материальной области, как археология.

48

А. Л. Монгайт все же нашел возможность на страницах своей книги отдать должное предшественникам: «Необходимо отметить заслуги рязанских краеведов Тихомирова, Селиванова и Черепнина. Эти самоотверженные труженики, “поощряемые исключительно любовью к родному краю и уважением к науке”, делали большое и полезное дело. Можно, конечно, говорить о том, что научный уровень их раскопок был недостаточно высок, но это можно сказать о любых раскопках прошлого века. Прогресс археологии невозможен без раскопок, а методика неизменно устаревает. Поэтому нельзя осуждать того, кто в свое время произвел раскопки методом менее совершенным, чем современный. Многое бы погибло для науки, если бы не труды рязанских краеведов».

49

Монгайт А. Л. Старая Рязань. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1955. С. 2—12.

50

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 11.

51

Эта книга увидела свет в 1995 году, но ее крошечный тираж (увы, обычный для российских научных изданий) сделал ее библиографической редкостью. Об этом можно только пожалеть, ибо монография не только обладает высокой научной ценностью, но и написана простым и понятным языком, доступным не только специалисту, но и любому любителю истории.

52

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Указ. соч. С. 29.

53

Насонов А. Н. «Русская земля» и образование территории Древнерусского государства. СПб.: Наука, 2002. С. 180.

54

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004 (прилагаемые родословные таблицы).

55

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 29.

56

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Университетская типография, 1858. С. 118.

57

Это на целый километр больше периметра стен современного Московского Кремля (2235 м). Таким образом, Рязань XII века была больше, чем Москва XV.

58

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 33.

59

Рудаков В. Н. Монголо-татары глазами древнерусских книжников XIII–XV вв. М.: Квадрига, 2009. С. 44.

60

«Таков наш древний родовой закон, что всех мужчин зовут в семье Винсенто» — как не вспомнить фразу из старой кинокомедии. Однако такая практика, действительно существовавшая в Европе, на Руси почти не встречается.

61

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. М.: Индрик, 2006. С. 294.

62

«Повесть» также сообщает, что Евпатий находился в Чернигове при своем князя Ингваре Ингваревиче. Однако не только нахождение, но и сам факт существования этого князя вызывает у историков серьезные сомнения, о чем будет подробно сказано ниже.

63

Горский А. А. Русь. От славянского расселения до Московского царства. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 183.

64

Горский А. А. Русь. С. 184.

65

Краткое, но весьма информативное описание этой войны читатель может найти в замечательной книге российского историка Антона Анатольевича Горского «Русь. От славянского расселения до Московского царства» (М.: Языки славянской культуры, 2004), глава «Неизвестная война».

66

К сожалению, источники содержат весьма скудную информацию о его жизни. Известно, что Серапион подвизался в Киево-Печерском монастыре и был его архимандритом (поэтому иногда его называют Серапион Киевский и Серапион Печерский). В 1274 году решением русского митрополита Кирилла он был поставлен епископом Владимирским, а уже в следующем году (1275) летописи сообщают о кончине владыки Серапиона, особо отметив его образованность — «бе же учителей зело в Божественном Писании». Память святителя Серапиона, епископа Владимирского, отмечается Русской Православной Церковью 12 июля (25 июля по новому стилю).

67

Цит. по: Литература Древней Руси. Хрестоматия / Под ред. Д. С. Лихачева. М.: Высшая школа, 1990. С. 193.

68

Карамзин. Н. М. История государства Российского. М.: Книжный сад, 1993. Т. 2. С. 159.

69

Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость. XIII век. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956. С. 120.

70

Там же. С. 120–121.

71

Вернадский Г. В. Монголы и Русь [Электронное издание] // http://gumilevica.kulichki.net/VGV/vgv3.htm

72

Вернадский Г. В. Монголы и Русь [Электронное издание] // http://gumilevica.kulichki.net/VGV/vgv3.htm

73

Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана. М.: АСТ, 2005. С. 119–120.

74

Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 36.

75

Храпачевский Р. П. Армия монголов… С. 57.

76

ПСРЛ. Т. III. С. 40.

77

См.: Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 193.

78

Пашуто В. Т. Героическая борьба русского народа за независимость. XIII век. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956. С. 147.

79

Гумилев Л. Н. От Руси до России. М.: Сварогъ, 1998. С. 115.

80

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. М.: Институт Ли-Дик, 1997. Кн. 2. С. 62.

81

Гумилев Л. Н. От Руси до Росии. С. 119–120.

82

Цит. по.: Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана. М.: АСТ, 2005. С. 351.

83

Карпов А. Ю. Батый. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 21.

84

Там же. С. 14.

85

Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана. М.: АСТ, 2005. С. 120.

86

См.: Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 194 и 201.

87

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 70.

88

Карпов А. Ю. Батый. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 42.

89

Интересно, помнят ли о погроме булгарской земли в 1237 году те общественные движения в Казани, которые пытаются представить Батыя основоположником татарской государственности и собираются поставить ему памятник?

90

Карпов А. Ю. Батый, С. 51.

91

Карпов А. Ю. Батый. С. 53.

92

ПСРЛ. Т. 1. С. 468.

93

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 98.

94

Хрусталев Д. Г. Указ. соч. С. 171.

95

ПСРЛ. Т. 1. С. 514.

96

ПСРЛ. Т. 1. С. 514.

97

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 84–85.

98

ПСРЛ. Т. 1. С. 514.

99

Карамзин. Н. М. История государства Российского. М.: Книжный сад, 1993. Т. 2. С. 159.

100

Лимонов Ю. Л. Владимиро-Суздальская Русь. Л.: Наука, 1987. С. 113.

101

Каргалов В. В. Внешнеполитические факторы развития феодальной Руси [Электронное издание].

102

Карпов А. Ю. Батый. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 56.

103

Карпов А. Ю. Батый. С. 57.

104

Цит. по: Литература Древней Руси. Хрестоматия / Под ред. Д. С. Лихачева. М.: Высшая школа, 1990. С. 311.

105

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Университетская типография, 1858. С. 130.

106

И странным выглядит утверждение Л. Н. Гумилева, что рязанцы обратились в бегство от одного вида развернувшейся для атаки «в лаву» монгольской армии. Не говоря о прочем, отметим, что такой кавалерийский строй, как лава, впервые отмечен в источниках XVII века.

107

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 96.

108

Д. Г. Хрусталев и вовсе назвал укрепления Рязани «беспрецедентными по качеству оборонительными сооружениями».

109

Даркевич В. П., Борисевич Г.В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 97.

110

Ни письменные источники, ни археологические раскопки не подтверждают существования башен (кроме воротных) в русских крепостях домонгольского периода. Руководивший раскопками в Старой Рязани в течение многих лет д.и.н. В. П. Даркевич пытался обосновать факт существования башен их эстетической функцией, а также аналогиями с русскими крепостями XVII века. Безусловно, многие приемы строительства дерево-земляных укреплений вполне могли сохраниться с домонгольского периода до этого времени. Но радикальное изменение вооружения (прежде всего появление огнестрельного оружия) не позволяет применять метод аналогии в обратном хронологическом направлении. И как ни жаль знакомого с детства образа древнерусского города с многочисленными высокими башнями, с ним придется расстаться ввиду явной недостоверности.

111

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1960. С. 38.

112

ПСРЛ. Т. 1. С. 515.

113

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 376.

114

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. М.: Индрик, 2006. С. 63.

115

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в Х — XVI вв. С. 289–291.

116

Литвина А. Ф., Успенский Ф. Б. Выбор имени у русских князей в X–XVI вв. С. 289–291.

117

Повесть о житии и храбрости великого благоверного князя Александра (электронная версия на сайте Института русской литературы РАН). Электронный адрес: http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=4962

118

Алексеев Л. В. Смоленская земля в IX–XIII вв. М.: 1980. С. 71.

119

На пути также оказывается и Елец, который, по версии Никоновской летописи, был основан в XII веке, хотя большинство историков относит его возникновение к более позднему времени — XIV веку.

120

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 373.

121

Там же. С. 376

122

Водарский Я. Е. Основание Зарайска // Зарайск. Исторические реалии и легенды. М.: Древлехранилище, 2002. С. 234.

123

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. С. 273.

124

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. С. 381.

125

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 103.

126

ПСРЛ. Т. II. С. 779.

127

Словацкий Р. Коломенская битва // Коломенский альманах. 2008. С. 427.

128

Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 211.

129

Новгородская летопись сообщает о бегстве с поля боя московского полка, который даже не вступил в сражение. Историки предполагают, что немногочисленный отряд москвичей либо оставался в резерве, либо и вовсе подошел к полю боя, когда ничего нельзя было уже изменить. К чести жителей будущей российской столицы, отметим, что всего через неделю они будут мужественно защищать свой родной город, заставив завоевателей потратить на штурм крохотной Москвы столько же времени, сколько потребовалось для куда более крупной Рязани.

130

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1960. С. 38–39.

131

Подробнее см.: Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 91–92.

132

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1960. С. 38–39.

133

Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 209.

134

Рашид ад-Дин. Сборник летописей. Т. II. С. 39.

135

Иловайский Д. И. История Рязанского княжества. М.: Университетская типография, 1858. С. 133.

136

Карпов А. Ю. Батый. М.: Молодая гвардия, 2011. С. 264–265.

137

Даркевич В. П. Путешествие в древнюю Рязань // Новое время. Рязань, 1993. С. 133–134.

138

Даркевич В. П. Путешествие в древнюю Рязань. С. 132.

139

Там же. С. 132.

140

Cлавацкий Р. Коломенская битва // Коломенский альманах. 2008. С. 431.

141

Официальный сайт графов Коловрат-Краковских: http://www.kolowrat.cz

142

Храпачевский Р. П. Армия монголов периода завоевания Древней Руси. М.: Квадрига, 2011. С. 239.

143

Впрочем, написание Kolovrat тоже встречается. И даже на официальном сайте фамилии используются оба варианта.

144

В качестве примеров можно привести войны Даниила Галицкого с венграми и поляками, а также такие сражения, как Невская битва, Ледовое побоище и Раковор, где русские дружины наносили поражения рыцарям.

145

Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига». СПб.: Евразия, 2004. С. 132.

146

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. М.: Институт Ли-Дик, 1997. Кн. 2. С. 44–69.

147

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. С. 49.

148

Даркевич В. П., Борисевич Г. В. Древняя столица Рязанской земли. М.: Кругъ, 1995. С. 101.

149

Всего, по подсчетам специалистов, в конце XII — начале XIII века только в Северо-Восточной Руси было основано не менее 12 городов, среди которых — Галич, Можайск, Порхов, Вязьма, Таруса и т. д. В эпоху упадка новые города не строят.

150

Цит. по: Литература Древней Руси. Хрестоматия / Под ред. Д. С. Лихачева. М.: Высшая школа, 1990. С. 174.

151

Русских было особенно много. Поэтому если верно то, что «поскреби русского — найдешь татарина», то, «поскребя» многих волжских татар, можно найти русского.

152

Селезнев Ю. В. Русско-ордынские конфликты ХIII — XV веков. Справочник. М.: Квадрига, 2010.

153

Скульптурное хулиганство Олега Седова. Интернет-портал Домостроймедиа.ру: http://domostroymedia.ru/articles/nerabochee_nastroenie/4905/

154

Помнить историю — обязанность скульптора. Православный молодежный журнал «Наследникъ» [Электронная версия] // http://www.naslednick.ru/articles/culture/culture_3238.html

155

Кальд А. Писатель В. Ян и Ревель [Электронная версия] // Балтика. Международный журнал русских литераторов. № 4. 2005. www.baltwillinfo.com/baltika/305/b16.htm

156

Баринов А. Исправим ошибку. Братья Янчевецкие: кто из них кто? // Гудок / Забайкальская магистраль. Выпуск № 40. 28.03.2013.

157

Это второй брак писателя. В первый раз он женился в 1906 году в Ташкенте, но семейная жизнь продолжалась недолго. В том же году супруга скончалась от холеры. От этого брака у писателя осталась падчерица Евгения.

158

По свидетельству сына, за свою работу в качестве военного корреспондента Василий Янчевецкий был награжден орденами Св. Анны и Св. Станислава с мечами.

159

Вместе с Белой армией генерала Врангеля Ольга Янчевецкая окажется в эмиграции в Югославии, где станет одной из наиболее известных исполнительниц русских песен. Ее голосом восхищались и в королевской, и в послевоенной коммунистической Югославии. До 1955 года она ничего не знала о судьбе мужа и сына, считая их погибшими. И лишь случайно, из некролога, размещенного в советской прессе после смерти В. Г. Янчевецкого, она узнала, что ее сын жив. Преодолев многочисленные препоны советской и югославской бюрократии, в 1973 году она впервые приехала в Москву и после 56 лет разлуки встретилась с сыном. Ольга Петровна Янчевецкая скончалась в 1978 году в Белграде.

160

Минц И. И. Патриотический цикл произведений В. Яна // Ян В. На крыльях мужества. М.: Правда, 1988. С. 4–5.

161

Это не единственная выдумка в воспоминаниях И. И. Минца. Он, например, описывает встречу Куприна с Горьким на даче последнего. Но Горький умер в июне 1936-го, а смертельно больного Куприна советские агенты заманили в СССР в 1937-м.

162

Эта проблема так и не была решена до самого конца советского периода. После 1991 года массовый отъезд, а точнее — бегство русского населения из ставших независимыми среднеазиатских республик привело к заметной деградации экономики и инфраструктуры.

163

Подробно мотивы и характер этого поворота рассмотрены в статье Музафарова А. А. «Двойная тайна 1941 года — паника в РККА — причины, следствия, загадки» в книге «Загадочная отечественная война» (М.: Яуза, 2008).

164

Текст «Повести о Николе Заразском» в современной литературе принято публиковать как три отдельных произведения — «Сказание о перенесении образа Николы Чудотворца из Корсуня в Рязань», «Повесть о разорении Рязани Батыем» и «Род служителей Николы Зарайского». Такая разбивка произведения на составные части сложилась благодаря традиции воспринимать «Повесть о Николе Заразском» как составное произведение. Но на страницах этой книги мы рассматривали «Повесть» как единое произведение, опираясь на новое исследование Б. М. Клосса. Поэтому предлагаем вниманию читателя единый текст памятника.

165

В более поздних списках «Повести» к перечню добавляется также сын Ивана Вислоуха Петр.

Content

Александр Азизович Музафаров
Евпатий Коловрат
Последний герой Древней Руси

САМЫЙ НЕИЗВЕСТНЫЙ ГЕРОЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ

ТРИ ОБРЫВА НАЦИОНАЛЬНОЙ ПАМЯТИ

ЧТО ГОВОРЯТ ИСТОРИКИ?

Глава 1 НА КНИЖНОЙ ПОЛКЕ

Глава 2 У САМОГО ЧЕРНОГО МОРЯ

Глава 3 РУССКАЯ ТРОЯ

Глава 4 БОЛЬШАЯ УСОБИЦА

Глава 5 УГРОЗА С ВОСТОКА

Глава 6 ТУЧИ СГУСТИЛИСЬ

Глава 7 «ИЗБАВЬ НАС, БОЖЕ, ОТ ВРАГОВ НАШИХ»…

Глава 8 БИТВА ЗА РЯЗАНЬ

Глава 9 КНЯЗЬ-ПРИЗРАК

Глава 10 ДОРОГА ОТВАЖНЫХ

Глава 11 ВОССТАВШИЕ ИЗ МЕРТВЫХ

Глава 12 БИТВА ПРИ КОЛОМНЕ

Глава 13 КТО УБИЛ КУЛЬКАНА?

Глава 14 У СВЯТОГО СПАСА…

Глава 15 ОРЕЛ НА ГЕРБЕ

Глава 16 БЫЛ ЛИ У РУСИ ШАНС?

Глава 17 МОНГОЛЫ, ТАТАРЫ, МОНГОЛО-ТАТАРЫ И ИГО

Глава 18 РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАМЯТНИКА

ПОСЛЕСЛОВИЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ

1. Нашествие на книжных страницах

Повесть о Николе Заразском

Примечания