Анатолий Леонов

Тайна псалтыри

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моему ангелу, моей жене, посвящается эта книга!

Пролог

Лета 7042 от сотворения мира[1] зима на Устюжской земле выдалась особенно суровой и долгой. В апреле месяце еще трещали лютые морозы. Снег лежал в два аршина и не сошел даже после Великого поста, а реки стояли скованные льдом до самой Троицы. Старики качали головами и пророчили беду. По весне дозорные начали сообщать о конных татарских разъездах, малыми отрядами рыскающих по округе. Сказывали, что искали они тайные тропы в лесах и броды на реках, а помогали им местные зыряне, не шибко «московских» людей жаловавшие.

Пару лет назад казанцы уже приходили к Устюгу, нежданные. На Дымкове сожгли тогда две церкви и более семидесяти крестьянских дворов. Поглумились татары весьма свирепо. Пресытившись же кровью и добычей, домой возвращались уже через Вятскую землю. Но на реке Моломе под городом Котельничем угодили в засаду русского войска, перекрывшего устье этой реки. Сеча была жестокая. Из четырех тысяч татар не уцелел никто. Всех порубали разъяренные вятчане, поминая им и прежние обиды, и нынешние преступления. Убежать удалось только луговым черемисам, бывшим с татарами, которые лесами ушли к реке Пижме, в Казанские пределы.

Два года о татарах в этих краях было не слышно, но их ждали. Понимали, что придут, и принимали меры. В считаные месяцы поднялись над городом новые стены. Мощные и неприступные. Брать такие города татары просто не умели, но оставались еще беззащитные посады и многочисленные села, отстоящие от города порой на сотни верст. Надо было решать, как спасать крестьян. А времени оставалось мало. Зимой они не напали. Ранней весной не пришли, значит, пережидали конца половодья на реках, когда большая вода бурным потоком поднималась на несколько саженей, смывая на своем пути целые деревни со всеми жильцами, скарбом и животиной. Идти в набег в такое время могли только глупцы, а татары, может, и были сумасшедшими, но уж глупцами не были точно.

Они придут летом. Как саранча, заполняя собой все пространство. Обходя стороной неприступные города, не вступая в бой с русскими воеводами, выжигая посады и деревни. Грабя, насилуя и убивая.

Еще долгих два десятка лет московское правительство не могло усмирить свою мятежную, отложившуюся «казанскую украину», так счастливо замиренную некогда великим князем Василием III[2]. Лишь полное присоединение Казанского ханства смогло изменить обстановку на южных и восточных рубежах Русского государства. Единый строй враждебных ханств был разорван; за Казанью последовала Астрахань, после чего Русское государство смогло наконец сосредоточить основные силы для борьбы с Крымским ханством. Но все это будет потом, а пока…

Глава 1

Устюжский наместник, степенный, тучный князь Михаил Данилович Щенятев[3] сидел в светлой горнице за большим обеденным столом и, важно раздувая щеки, строго смотрел на своих домочадцев. По правую руку, рядом с ним, скромно сложив ладони лодочкой, сидела его жена Мария Ивановна, урожденная княжна Горбатая-Шуйская. Женщина была чем-то расстроена или озабочена и не сильно обращала внимание на показную суровость супруга. Впрочем, и сам он, отхлебнув из серебряной чарки ставленого, сорокалетнего меда, разгладил седые усы и, крякнув от удовольствия, расслабленно откинулся на лавке, прислонившись к тесаным и ярко выкрашенным доскам стены. Морщины на его лице разгладились, и от былой суровости не осталось и следа.

– Ангел за трапезой, – пробасил он, осенив себя размашистым крестным знамением.

– Предстоит! – неровным хором отозвались домочадцы, перекрестившись, глядя на богатый иконостас в красном углу, после чего замерли с ложками в руках, ожидая разрешения главы семейства приступить к застолью. А князь вместо этого с хитрым прищуром посмотрел на дочь, сидящую чуть поодаль от него, и как бы между прочим спросил:

– Ну что, Катька, замуж-то пойдешь? Впрочем, чего тебя спрашивать? – тут же махнул он рукой и, взяв в руки резную ложку, запустил ее в простое деревянное блюдо с дымящейся ячневой кашей «глазухой», густо обложенной парным черносливом и смоквой.

– Господи, благослови! – перекрестился он еще раз и кивком головы предложил собравшимся за столом начать трапезу.

Семнадцатилетняя девушка, зардевшись от смущения, закрылась пестрым платком.

– Ой, батюшка, стыдно-то как! – запричитала она, не открывая лица.

Тринадцатилетний Петька и восьмилетний Васька, сидевшие от отца по левую руку, перевесившись через край стола, стали смеяться и дразнить сестру, бросая в нее хлебные шарики. Князь облизал ложку от каши и, не меняя выражения лица, смачно треснул каждого из расшалившихся сынов этой деревянной ложкой по вихрастым лбам. Раскатистые, словно барабанная дробь, удары вмиг вернули порядок в трапезной. Озорные отроки разом затихли, прижавшись к стене, и, испуганно моргая, терли ладонями покрасневшие лбы.

Не считая нужным что-то объяснять сыновьям, князь только погрозил им пальцем и весомо изрек:

– За столом сидите, ироды. Порядком дом стоит, непорядком – содом! – После чего повернулся к жене и, словно продолжая уже начатый ранее разговор, произнес степенно, оглаживая богатую бороду: – К Катьке нашей князь Иван Федорович Бельский[4] сватается. Пишет, готов хоть завтра под венец. Что думаешь, мать? Отдадим девку?

Мария Ивановна взмахнула пухлыми руками и воскликнула высоким, срывающимся от тревоги голосом:

– Помилуй, Михал Данилыч, кормилец родненький! Слышала я, его на южные рубежи посылают. На татар окаянных. В самое пекло! А не ровен час убьют?

Князь нахмурился, удивленно посмотрел на жену и проронил сквозь зубы:

– Пустое, мать, городишь! Иван Федорович после кончины великого князя Василия опять при дворе в расположение вошел. Ленка Глинская[5], хоть и курва литовская, прости Господи, а в людях разбирается. Князь теперь на Москве главный воевода, и в совете Верховном при малолетнем Иване чин не последний имеет, так что жених он отменный. А опасно теперь везде. У нас, че ли, тихо? Я зачем весь Устюг перерыл? Стены новые в четыре ряда мастерю? После того как в Казани крымский царевич Сафа-Гирей[6] сел, покоя нигде нет. От Владимира до Перми города заново строим. Оборону крепим.

Княгиня пожала плечами и, не глядя на мужа, проворчала, упрямо поджав губы:

– Тебе, отец, конечно, виднее, но Бельские род ненадежный, случись чего, наша Катька ни за что ни про что под раздачу попадет…

Михаил Данилович озадаченно почесал бороду и ответил, с осуждением глядя на жену:

– Вы, Шуйские, Бельских всегда недолюбливали…

– Конечно, зато вы, Гедиминовичи, своих завсегда примечали и на выручку спешили! – парировала та, может быть, даже слишком резко, чтобы казаться простым проявлением материнского беспокойства.

Почувствовав это, князь обиженно поджал губы и ответил:

– Ну ведь нелепость говоришь, Маша! Мы с тобой двадцать лет в супружестве, троих детей вырастили. Сильно нам мешало?

Княгиня бросила быстрый взгляд на испуганную дочь, насупила брови и в сердцах махнула рукой:

– Ты, Михал Данилович, себя с родней-то не путай. У нас с тобой по любви все сладилось. Не забыл, как под моей светелкой ночами околачивался, а потом у отца вымаливал? Катька, отроковица еще, жениха в глаза не видела. А женишку пятьдесят годков стукнуло!

– Я все помню, – произнес князь, в сердцах хлопнув ладонью по столу. – Только негоже бабе мужу при детях перечить. Не вводи меня в грех, Маша. Не согласна – молчи. От Катьки много не требуется. Всякая невеста для своего жениха родится. Сперва стерпится, потом слюбится. А князь Иван – хороший человек. Зря не обидит…

Прислуживавшая за обедом ключница, маленькая, сухая, как вяленая вобла, бабка лет девяноста от роду, сопровождая слугу, несущего большую, дымящуюся кастрюлю с юрмой[7], после слов князя даже крякнула с досады.

– Ты, Мишка, чего расхорохорился? – закричала она, подступая к князю и тряся маленькими кулачками, покрытыми старческими пятнами. – Не коня продаешь, а дочку замуж выдаешь. Тут обдумать все требуется. Чай, не на войне!

Увидев перед собой неожиданного противника, князь на удивление спокойно и миролюбиво пробасил:

– Ты, баба Дуня, не лезь, тебя это не касается. Сами разберемся…

– Как это не касается? – всплеснула руками бойкая старушка. – Ты, Мишаня, чего говоришь-то? Я у князя Данилы Васильевича[8] покойного, царствие ему небесное, почитай, полвека служила. Тебя чадушком голожопым на руках носила, а потом детей твоих пестовала, так что окстись, голос свой я здесь по праву имею…

Услышав слова старухи, Петька с Васькой, давясь от смеха, захрюкали в рукава кафтанов, но, увидев строгий взгляд отца и деревянную ложку в его по-крестьянски крепкой руке, они тут же сменили выражения лиц с безудержного веселья на смирение и полное принятие неизбежного.

Баба Дуня меж тем подошла к Катьке и, погладив ее по голове, добавила, глядя на князя старческими слезящимися глазами:

– Ты не спеши, Миша. Тут дело важное. Не ошибиться бы!

Князь Михаил устало махнул рукой, бросил на стол ложку, встал из-за стола и подошел к открытому настежь окну.

– Тут думать нечего. Все уже решено, – твердо произнес он. – Как сказал, так и будет, и ты, баба Дуня, мне воду не мути, а то в деревню отправлю, будешь кошкам о моем голозадом детстве рассказывать.

Упрямая старуха попыталась что-то еще возразить, но князь остановил ее жестом, заметив, как в ворота, гарцуя на разгоряченном скакуне, влетел взволнованный сын боярский Данила Загрязский, отвечавший в городе за строительство новых укреплений. Выпрыгнув из седла, он стремглав пронесся по двору и, стуча сапожищами по деревянным ступеням крыльца, вбежал в дом.

– Чего-то, Данила, примчался сам не свой? Видать, случилось чего? – произнес встревоженный князь, идя навстречу гостю.

Молодой человек влетел в горницу, едва не выбив лбом низкую притолоку двери. Округлив глаза от боли и почесывая ушибленный лоб, он поспешно перекрестился на иконостас, пробубнив скороговоркой:

– Господи, помилуй и прости мя, грешного! – После чего, отвесив низкий поклон князю и княгине, произнес взволнованно: – Мир дому сему! С праздничком вас, с Николой летним![9]

– С миром принимаем! Спаси Христос, Данилка! – ответила княгиня Мария, заботливо прикладывая к шишке на лбу парня свинцовую стопку, взятую со стола. – Голова-то цела?

– Да цела, чего ей будет-то? – отмахнулся Загрязский и, повернувшись к застывшей за столом как соляной столб Катьке, поклонился ей учтиво и как-то по-особому любезно: – Доброго здоровья, Катерина Михайловна! Давненько не виделись!

– Вчера только, – нахмурившись, проворчал князь Щенятев, обратив внимание, как вспыхнули щеки и загорелись глаза дочери при виде статного широкоплечего красавца Загрязского.

– Что? – рассеянно переспросил Данила, отсутствующим взором поглядев на князя.

– Я говорю, вчера только расстались, – повторил Щенятев, возвращая своего помощника в настоящее, – ты лучше скажи, пристав, зачем с дверью бодался? Чего у тебя случилось?

Встрепенувшись, Загрязский вдруг вспомнил цель своего прихода и, освободив голову от пустых мечтаний, взволнованно доложил:

– Беда, Михал Данилыч! Артель мастеров, которая на Гледенской горе в монастыре работала, наткнулась на что-то. Копнули поглубже, обвал случился. Пятеро провалились в яму сажени[10] на три. Двоих насмерть завалило. Остальные вроде живы.

– Что значит – вроде, – возмутился Щенятев, поспешно набрасывая себе на плечи малиновую однорядку, подбитую куньим мехом, – а точно знать кто будет?

– Так спешил ведь, – оправдывался Данила, следуя за Щенятевым по пятам.

– Спешил, – передразнил помощника князь, двигаясь к двери, – ладно, на месте разберемся, поехали…

– Батюшка, – закричал тринадцатилетний Петька, бросаясь из-за стола наперерез отцу, – возьми меня с собой!

– Зачем? – спросил отец, удивленно глядя на Петьку.

– Я уже взрослый!

Князь Михаил подумал и согласно кивнул головой.

– Ладно, поехали. В конце концов, я в твоем возрасте с отцом у литвин Вязьму брал и на шведа под Выборг ходил.

– А я? А меня? – заныл младший Васька, порываясь выбраться из-за стола.

– А тебе рано! – ответила мать, усаживая его обратно.

Петька, поспешно на ходу надевая охабень, не удержался и, повернувшись к младшему брату, показал ему язык. От обиды Васька завыл пуще прежнего, размазывая брызнувшие из глаз слезы по упитанному, по-детски румяному лицу, но старший брат уже скрылся за дверью, сбегая вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Внизу их ждали оседланные лошади и команда городских казаков.

Глава 2

Лет за сто допрежь того стоял в полутора верстах от Устюга на невысокой, плоской, как блин, горе, у слияния реки Юг с речкой Шарденьгой город Гледен, основанный здесь в незапамятные времена великим князем владимирским Всеволодом Большое Гнездо[11]. История города оказалась короткой и печальной. Река Сухона, долгое время подмывавшая и затоплявшая правый берег, на котором располагался Гледен, от весны к весне приносила его жителям немало бедствий. Бесконечные набеги чуди[12], новгородцев и вятчан делали жизнь горожан невыносимой. Наконец долгая междоусобная война между московскими и звенигородскими князьями окончательно разорила древний город, и он прекратил свое существование. Часть жителей перебралась на Черный Прилук, в более удачливый и счастливый Устюг. Другая часть чуть поодаль брошенного города построила село Морозовицу. На самой же горе остался стоять только Троице-Гледенский мужской монастырь с полусотней насельников, посвятивших себя божьему служению.

С опаской перебравшись на другой берег Сухоны у Коромысловской Запани по рыхлому, с водяными проплешинами льду, небольшой конный отряд князя Михаила вдоль луговой поймы быстро добрался до монастыря. Поднявшись на горку, они увидели большой проем в стене у Святых врат[13], около которого суетились люди. К тому времени артельщики и монахи уже разобрали часть завалов, образовавшихся после обрушения сторожевой башни и части ограды монастыря, извлекли из ямы тела погибших и отнесли в лазарет пострадавших. Игумен монастыря, отец Никандр, стоял, опираясь на посох, и печально смотрел на огромную дыру в земле, заваленную битым кирпичом и штукатуркой, под которыми скорее угадывались, нежели виделись могучие каменные своды загадочного подземелья.

Получив благословление, поцеловав руку и наметку клобука, свисавшую с правого плеча игумена, князь Щенятев с опаской приблизился к провалу, все еще осыпающемуся вниз большими кусками извести и штукатурки. Посмотрел в яму и спросил, не поворачивая головы:

– Как думаешь, отче, что это?

– Не думаю, княже, а знаю, – ответил тот глухим скрипучим голосом, отворачиваясь и уходя прочь от завала. – Опасно тут, – пояснил он Щенятеву, – надо бы людей в охранение поставить. Не ровен час дальше осыплется.

– Так что, осыплется, отец Никандр?

– Про подземелья Гледена слышал?

– А кто не слышал? Думал, байки народ мелет…

– Не байки, как видишь. Тут вся гора тайными ходами изрыта. Только ходы те забыты давно. Сам про них знал, да вижу впервой. Выставь охрану, Михаил Данилович, от греха подальше. Всем спокойней будет.

Князь Щенятев согласно кивнул головой и поманил рукой стоящего рядом казачьего десятника, но прежде чем дать распоряжение, обернулся и еще раз бросил взгляд на провал. Непоседливый Петька стоял на деревянной балке, висящей над пропастью, и беспечно раскачивался на ней, с любопытством глядя вниз.

– А ну, поганец, пошел вон оттуда! – заорал не на шутку испуганный князь, грозя сыну увесистым кулаком.

– Да чего такого, тятенька? Тут же безопасно. Балка плитой придавлена. Пятерым не сдвинуть, – ответил удивленный Петька, продолжая раскачиваться на старом гнилом брусе.

– Я тебе вожжами по дристалищу сейчас объясню, где тут безопасно. А ну живо слезай оттуда! – рассердился отец.

– Изволь батюшка, уже иду… – поспешил успокоить отца бесстрашный мальчишка, разворачиваясь, чтобы идти обратно.

В этот момент балка, казалось, крепко зажатая между двумя кирпичными плитами, неожиданно просела и развернулась в сторону. Не удержавшись на бревне, Петька сорвался вниз и с диким криком полетел в провал. Следом одна из плит с грохотом сошла со своего места и, соскользнув по стене провала, наглухо закупорила щель, подняв при этом большое облако из пыли, штукатурки и мелкого щебня. Пыль, стелясь, как туман, клубами, распространялась по всем закоулкам монастырского двора, медленно оседая на изрытую землю и развороченные стены. Наступившую вслед за новым обвалом гнетущую тишину взорвал отчаянный вопль князя Щенятева:

– Петька-а-а, паскудник… убью!

Петька открыл глаза и не увидел ничего. Кромешный мрак. От наполнявшей воздух пыли было тяжело дышать. Страшно саднил лоб и болело правое колено. Приподнявшись на локтях, парень вытащил из-под себя кусок битого кирпича, больно врезавшийся в спину, прокашлялся и закричал, задрав голову вверх:

– Эй, кто-нибудь, я здесь! На помощь! Спасите!

Прислушался. Тишина. Только давящий звон в ушах и негромкое шуршание со всех сторон, от которого у парня все похолодело внутри. От страха хотелось плакать, бежать сломя голову прочь из этого места. Но бежать было некуда. Оставалось надеяться на тех, кто остался наверху.

– Батюшка! Данила! Вытащите меня отсюда!

Словно вняв его мольбам, сверху послышались приглушенные толстыми стенами голоса, раздался шум падающей осыпи, и в лицо ударил яркий солнечный лучик.

– Сынок, это ты? – послышался сверху взволнованный голос князя.

– Я, батюшка!

– Цел?

– Цел, только ногу крепко ушиб. Кажется, кровь течет.

– Сиди, не двигайся, – приказал отец. – Мы тебя вытащим. Ты главное не шевелись, а то не ровен час еще чего обвалится. Тут все давно истлело в труху, одно гнилье кругом. Подожди немного, мы скоро.

Видимо, отец отошел. Голос его стал глуше. Слышно было, как он распекает и подгоняет работников, расчищавших завал. Успокоенный, немного пришедший в себя Петька поудобней устроился на куче битого кирпича и достал из кожаной калиты, висящей на поясе, голландский шпанхан[14], обменянный по случаю на старый татарский саадак[15] у Афоньки, сына воеводы Терентия Забелы. У мушкетного замка был обломан курковый винт, но этот недостаток не мешал ему исправно работать. Ударяя кремнем об огниво, Петька высек яркий сноп искр, разлетевшихся, как потешные огни, в ночном небе, на мгновенье осветив мрачные стены подземного каземата. Сколь ни скоротечна была вспышка света, но мальчик успел заметить, что сидел он на небольшой куче каменного крошева и строительного мусора, осыпавшегося то ли со стены, то ли с большой колонны, подпиравшей свод подземелья. Еще и еще раз высекая искры из кремневого замка, он смог рассмотреть каменную нишу и человеческий скелет, прикованный к стене ржавой цепью. Покрытый пылью череп, казалось, внимательно следил за мальчиком, пугая его бездонной глубиной своих пустых глазниц. Суеверный и впечатлительный, как все дети, Петька уронил шпанхан на землю, зажмурил глаза и зачастил громкой скороговоркой, судорожно глотая слова и осеняя себя крестным знаменем:

Матушка, брошенная изба,

Нет у тебя хозяев,

Но есть у тебя четыре угла.

На тех углах есть стена без единого окна.

Как нет окна на стене,

Так чтобы не было и проклятья на мне.

Ключ, замок, язык. Аминь.

Аминь. Аминь.

Сверху с легким шуршанием посыпалась порохня[16] из мелкой гальки, песка и извести. Лучик света расширился до размеров церковного пилона[17], и в образовавшуюся дыру в потолке, через которую уже можно было наблюдать голубое небо, просунулась патлатая голова Данилы Загрязского.

– Петька, ты чего надрываешься, как диакон на амвоне?[18] Чего там у тебя?

– Тут покойник в оковах! – неловко переступая с ноги на ногу, ответил Петька, указывая на скелет в нише стены.

– Старый?

– Кто?

– Покойник твой!

– Чего он мой? Старый, конечно. Костяк один. Даже рухляди не осталось.

– Ну и чего тогда вопишь? Не укусит, чай? Мертвяком хоть забор подпирай, все нипочем.

Пристав исчез в проеме, но через мгновение опять появился и ободряюще произнес:

– Потерпи малость. Мы сейчас плиту сковырнем и проход очистим.

– Ладно, – махнул рукой Петька и бросил опасливый взгляд на нишу в стене. Свет из открытого проема рассеял кромешный мрак подземелья. Во мгле почти слитый с окружающим местом череп уже не казался таким зловещим, каким виделся еще совсем недавно. Скорее он разжигал любопытство. Беспокойный Петькин разум уже искал ответа на вопрос, кем мог быть этот несчастный, что умер здесь столь ужасной смертью, не оставив после себя ничего, кроме груды полуистлевших костей? Что совершил, в чем провинился? Какую тайну унес с собой?

Присмиревший от мыслей о бренности бытия юный князь в ожидании вызволения из нечаянного плена встал на колени и руками пошарил вокруг в поисках упавшего с осыпи шпанхана. Он нащупал что-то гладкое и прохладное, но уже в следующий момент находка с угрожающим шипением выскользнула из руки, в то же мгновение с ближайшей колонны с глухим стуком на плечо упало плотное и гибкое, как плеть, тело. Задев правую щеку, оно, шурша, соскользнуло на землю. Охваченный безудержным ужасом Петька подскочил на месте и истошно заголосил, задрав голову к проему в потолке.

– Данилаааа, вытащи меня скорей!

В проеме опять появилась голова пристава.

– Ну чего опять? – спросил он недовольно. – Усопший куролесит?

– Тут змеи! Много змей! – дрожащим голосом прошептал мальчишка, не смея даже пошевелиться.

Загрязский крикнул что-то своим работникам и через мгновение просунул в дыру горящий факел.

– А ну, Петя, посторонись! – крикнул он парню и бросил факел вниз. Следом бросил и второй чуть в сторону от первого.

Свет впервые за сто лет осветил мрачное подземелье, представлявшее собой большой зал с низким сводчатым потолком, подпертым кряжистыми колоннами двух саженей[19] в обхват. Из зала во все стороны вели многочисленные коридоры, некоторые из них были открыты, другие закрыты толстыми, давно сгнившими и покосившимися дверями. А некоторые были просто наглухо заложены кирпичом и природным камнем. Но главное, что увидел Петька в подземелье, были не мрачные стены из красно-серого кирпича, не грязные заваленные мусором полы, не колонны, поросшие толстым мхом, а обитатели этого угрюмого места. Змеи. Сотни гадюк устилали собой пол, выбоины стен и трещины сводов. Они собирались в огромные подвижные клубки в нишах и расселинах, свисали с гнилых поперечин покосившихся дверей, ползали по капителям колонн. Копошились у подножья осыпи, на которой стоял он, едва живой от страха. Добрый десяток ползучих гадов сновал и среди останков человека в нише.

– Мать честная! – воскликнул Данила. – Господи, помоги! Видать, у змей здесь зимовье было, а обвал их потревожил. Скверное дело.

– А мне что делать, Данила? – ныл Петька, утирая текущие слезы грязным рукавом порванного в клочья охабня. – Я боюсь!

– Стой смирно, дружочек, ежели жизнь дорога. Даже не шевелись. Они сейчас злые. Мы тебя вытащим, главное, не сходи с места.

Загрязский исчез. Слышно было, как он орал на мастеровых, заставляя их пошевеливаться, а те отвечали нестройными голосами. На пол сыпались штукатурка и кирпичи. У проема как живой скрипел и шевелился потолок, но пока не поддавался усилиям рабочих. Факелы погасли. Петька стоял в темноте, как истукан, врытый в землю. Зубы его выбивали барабанную дробь. Судорожно сжатые кулаки онемели. Он читал Отче наш и Символ веры[20]. Ему казалось, что змеи ползут по ногам, лезут на плечи и лижут щеки своими раздвоенными язычками. Наконец, когда, казалось, сил уже не осталось вовсе, раздался страшный скрежет и треск. Огромная плита, развернувшись боком, рухнула вниз с высоты трех саженей, осыпав мальчишку градом мелкой щебенки и битого кирпича. В подземелье проник яркий дневной свет, от которого Петька, довольно долго находившийся в темноте, невольно зажмурился. Не успела улечься пыль от рухнувшей плиты, как вниз полетели горящие факелы и кульки тлеющей материи, а следом полезли мужики, вооруженные палками, косами и деревянными киянками. Они убивали зазевавшихся змей. Впрочем, большинство их успело расползтись по укромным местам сразу, как только рухнула крыша.

Данила Загрязский, давя гадюк каблуками сапог, первым спустился в подземелье и, довольно улыбаясь, шел к Петьке, раскрыв ему свои объятия. Петька облегченно выдохнул, утер сопливый нос рукавом и, по-детски всхлипывая, уткнулся в могучую грудь пристава.

– Ну, дружочек, и натворил ты дел! – произнес Данила, гладя своей огромной ручищей по голове мальчика. – Думаю так, что быть тебе сегодня драным! Иди, отец наверху ждет. Повинись перед ним.

Петька выбрался из подземелья и огляделся. Князь Щенятев стоял на краю Гледенской горы, спиной к сыну и смотрел на исток Северной Двины у слияния рек Сухоны и Юга. Смотрел с удовлетворением, как снимались леса с белоснежных стен городских укреплений, золотых куполов монастырских храмов и посадских церквей. Князь любовался делом рук своих. Он смог. Он справился. Городу Устюгу отныне суждено было стать Великим. Теперь он знал это наверняка. Год назад он взялся за перестройку, а по сути за строительство нового города, он торопился, может быть, даже больше, чем того требовали обстоятельства. Его подгоняли вести о надвигающейся войне с мятежной Казанью, которая все чаще и чаще беспокоила северные рубежи России. Сегодня он понял вдруг, что к той тревоге было подмешено еще одно чувство, о котором он раньше старался не думать. Когда сын провалился в подземелье, князь Михаил почувствовал острую резь в груди, которая сменилась долгой ноющей болью во всем теле, точно кто-то схватил его сердце руками и накрутил на ребра. Закружилась голова, и вдруг стало трудно дышать. Потом боль отпустила, но, наверно, впервые за всю свою жизнь князь подумал о своей смерти. Ведь жизнь, она одна на всех, она общая, а смерть всегда только твоя! С чем ты придешь к последнему вздоху? Не будет ли стыдно за прожитые годы? Не замучает ли совесть на пороге вечности?

«Совесть моя с молоточком ходит: и постукивает, и наслушивает, – ухмыльнувшись, подумал князь, глядя на мощные стены Великого Устюга. – Славно, что я успел! Ах как это славно!»

– Батюшка, грешен я! Прости меня, Христа ради! – раздался за его спиной кающийся голос сына. – Я больше так не буду, вот тебе крест!

Князь обернулся. Петька стоял на коленях в трех шагах от него грязный, без шапки, в рваном охабне[21], через прорехи которого виднелась испачканная кровью сорочка. Он поманил сына рукой, крепко обнял его за плечи и произнес утомленным голосом:

– Бог тебя простит, а я тебя прощаю! Поедем-ка, сын, домой, к матушке нашей. Устал я что-то сегодня.

Они уже пошли вниз с горы, к речной пойме, где их поджидали стреноженные городскими казаками кони, как три больших ворона с громким карканьем пролетели над их головами и сели на покосившийся забор[22] монастырского скотника. Князь Михаил посмотрел на них долгим задумчивым взглядом, потом перевел взгляд на город и произнес сдержанно и невозмутимо:

– Ничего, теперь уже можно. Теперь не страшно.

Глава 3

Восемьдесят шесть лет спустя

Сквозь окно с раскрытыми ставнями с реки проникал бодрящий ветерок, несущий запах смолы, свежей рыбы и вяленого сена. Из окна за водной гладью слившихся в единый поток рек Сухоны и Юга, на отложистом берегу Северной Двины виделись сероватые, небрежно побеленные стены городских укреплений, изрядно полинявшие золотые купола соборов и обшарпанные, латанные вместо доброго теса короткой дранкой и соломой крыши домов. Великий Устюг, стойко переживший все тяготы последних десятилетий, выглядел не самым лучшим образом, но с главной задачей он справился отменно. Ни один враг так и не смог взять его твердынь, возведенных здесь сто лет назад московским боярином и князем Михаилом Даниловичем Щенятевым.

Отец Феона, стоя у окна, заложив руки за спину, отстраненно глядел, как под стенами Устюга, в спокойной Коромысловской запани бригады артельщиков ловко вязали плоты из необработанной корабельной сосны. Складывали тесаные бревна на исполинские, сорокасаженные лодки-«беляны»[23], издали похожие на плывущие по воде сказочные дворцы. Горластые артельные шишки, сквернословя и богохульствуя через слово, тем не менее руководили работой столь умело, что вереницы плотов и груженные донельзя беляны выходили из запани почти беспрерывно. Они спешно сплавлялись вниз по течению мимо Устюга и Котласа к самому Архангельскому городу, чтобы непременно успеть туда до ледостава. В противном случае рисковали сплавщики встать на зимовье, затертые льдами посреди северного безмолвия у первой попавшейся на пути богом забытой поморской деревушки. Случалось такое под зиму нередко. И тогда оставалось мужикам до ледохода рубить избы, строить церкви, торговать пушнину и ворвань[24] у зырян[25] и самоедов[26], а заодно ненароком повышать количество новорожденных христиан в местных приходах, на что деревенские батюшки смотрели снисходительно. Север, понятное дело!

За спиной Феоны ученик приходской школы без запинки, размеренно и нудно, голосом церковного дьячка повторял урок, изученный накануне. Феона, размышляя о своем, внимал ему вполслуха. Делал он это не из-за небрежения к своим обязанностям учителя, а совсем наоборот, из безусловной уверенности в своих воспитанниках, не дававших ни одного повода усомниться в своем благомыслии и ревностном усердии к наукам. Знал же он большую часть своих учеников уже без малого два года. С тех самых пор как настоятель обители, игумен Илларий дал ему в послушание учительский труд.

Игумен Илларий давно мечтал преобразовать начальную, церковно-приходскую школу, открытую при монастыре сто лет назад еще отцом Никандром, в школу второй ступени, где воспитанники могли бы после прохождения первоначального образования приступить к изучению «шести свободных художеств», под коими подразумевались: грамматика, диалектика, риторика, музыка, арифметика и геометрия. Хотел он научить недорослей возвышенному искусству виршеслагательства, дать знания о рифмах, целебрах и силлогизмах, а будет на то воля Божья, то и обучить искусству звездознания, называемого в Европе астрономией.

Церковное начальство высоких стремлений отца Иллария не поддерживало, заявляя, что об том пусть в Москве голова болит, а окраине лишние знания только во вред пойдут. Во многой мудрости много печали, говорили они словами Соломона, кто умножает познания, умножает и скорбь. Достаточно уже того, что в государстве нашем еще со времен благословенного царя Ивана Васильевича[27] любой обшмыга голоштанный может грамоте обучиться.

Но не таков был отец Илларий, чтобы бегать от трудностей. Поморская кровь давала о себе знать.

– Стыдно, – говорил он, горестно потрясая кулаками перед церковным синклитом, – стыдно мне смотреть, как держава наша год от года любомудрием скудеет. Есть ли кто на Руси по мощи разума своего и крепости духа сравнимый с митрополитом Московским Филиппом[28]? Есть ли кто равный преподобным Иосифу Волоцкому[29] и Нилу Сорскому?[30] Не вижу! Мудрецы ушли, а новых нет. И не будет, пока мы отроков, что сегодня псалтырь на память постигают, к высшим знаниям не приведем. Что нам мешает? Все же есть. У нас любой монастырь – академия. Библиотеки древними книгами и старинными документами завалены. Кладезь земной мудрости, от которой просвещенные ромеи[31] завистливую слюну глотали, пылится в сундуках! В старые времена ездили к нам с запада паписты-лазутчики за знаниями тайными. В рот смотрели, сведения собирали о древних странах и народах. Старинные карты воровали. Видать, собрали? Теперь, после Смуты, уже они к нам в учителя набиваются. Дожили. Яйца курицу учить стали…

Трудно сказать, убедил ли отец Илларий церковное начальство горькими словами или те просто махнули на него рукой, не желая связываться с яростным спорщиком, имевшим покровительство при патриаршем дворе, однако разрешение на училище он получил. Разумеется, что, как только два года назад в обители появился отец Феона, обрадованный игумен без всякого испытания и не дожидаясь разрешения, назначил ему послушанием преподавание тривиума[32], а чуть позже, сославшись на годы и слабое здоровье, передал ему и свое занятие квадривием[33]. Возражение Феоны, говорившего, что он никогда не был «мастером грамоты»[34] и не имел в этом деле никакой сноровки, настоятелем, хорошо изучившим прошлое нового послушника, было оставлено без внимания. Так, помимо своей воли, отец Феона стал учителем монастырской школы.

Ученик за спиной закончил бормотать пройденный урок. Монах обернулся и осмотрел свою «дружину». Большая школьная комната была хорошо освещена. Девять детей от семи до пятнадцати лет: три девочки и шесть мальчиков – смирно сидели на лавке за большим, грубо, по-деревенски сколоченным столом и смотрели на учителя во все глаза, завороженно и преданно. Рядом с ними на резном стуле во главе стола восседал маленький, сухой и желтый, как осенний лист, инок, помогавший Феоне с науками. Учил он чтению, письму и Закону Божьему, а большего от него и не требовалось. Чуть поодаль, прислонившись к стене, дремал на высоких козлах сторож Некрас, превыше всего в школьном обучении ценивший церковное песнопение. Все остальные дисциплины мгновенно погружали его в глухую тоску и тревожный, угнетенный сон. Вот и сейчас, слушая школяров, открыв рот и запрокинув голову, он изредка похрапывал, слегка ударяясь затылком о крашеные доски стены.

– Спаси Христос! – сказал Феона, перекрестившись. – Вижу усердие ваше, дети мои. А теперь по обычаю, дабы продолжить занятия, сотворим молитву Господу!

Все находившиеся в комнате, включая второго учителя и разом пробудившегося Некраса, вскочили на ноги, повернулись к иконостасу и хором на разные голоса затянули:

– Господи Исусе Христе Боже наш, содетелю всякой твари, вразуми мя и научи книжного писания и сим увем хотения Твоя, яко да славлю Тя во веки веков, аминь!

Трижды сотворив крестное знамение на потемневшую от времени икону Спаса Пантократора[35], ученики, выстроившись в затылок, гуськом пошли к старосте школьной дружины, жилистому и поджарому с руками, как заступы, послушнику, который со словами «Господи благослови» выдавал каждому книги, по которым предстояло сегодня учиться. Поблагодарив старосту, дети шли на заранее определенные места за длинным ученическим столом и степенно рассаживались, готовясь к уроку. Ритуал этот был привычен и соблюдался неукоснительно изо дня в день на протяжении многих лет и вряд ли обещал поменяться в обозримом будущем. Шуметь, толкаться и производить другие «неустройства» школьникам запрещалось категорически.

Впрочем, сегодня нарушителем порядка неожиданно выступил тот, кто был призван за ним следить. Школьный староста Димитрий со всем полагающимся к тому благочинием, открыв тяжеленный, окованный медью «Шестоднев»[36], сразу округлил глаза, точно увидел в книге нечто крамольное, от которого потерял дар речи. Между страницами лежало резное указательное «древцо», находиться которому здесь было решительно невозможно, но, видимо, этим преступление против школьного устава не ограничивалось. Староста растерянно вглядывался в желтые страницы старинного фолианта и мычал нечто нечленораздельное.

– Что там у тебя, брат Димитрий, стряслось? – с любопытством спросил Феона, подходя к старосте.

Вместо ответа послушник молча повернул к нему разворот книги, в которой несколько абзацев было обведено жирным чернильным овалом, а на полях нетвердой детской рукой выписано: «А так ли оное на самом деле есть?»

– Очень интересно! – невозмутимо произнес Феона, прочитав выделенные абзацы книги.

– Ну и кто столь просвещен в искусствах, что рискует бросить вызов авторитету святого Иоанна Экзарха болгарского?[37] – спросил он, окинув взором притихших учеников. Дети молчали, старательно пряча глаза в пол. Отец Феона понимающе покачал головой.

– Ну, я так и думал. Доносчиков нет. В таком случае вы знаете, что делать.

Ученики, виновато опустив головы, вышли из-за стола, встали на колени и хором загнусили жалостливыми голосами:

В некоторых из нас есть вина,

Которая не перед многими днями была,

Виновные, слышав сие, лицом рдятся,

Понеже они нами, смиренными, гордятся.

Не успели они закончить покаянные вирши, как с колен поднялся четырнадцатилетний Семка Дежнев[38].

– Прости, отче, – обратился он к монаху с низким поклоном, – моя то вина!

– Ты? – с сомнением в голосе переспросил отец Феона.

– Я.

Семка угрюмо насупился и с вызовом посмотрел на учителя. В уголках глаз отца Феоны заиграли озорные искорки.

– Ну, тогда объясни нам, чем тебя не устраивают Аристотель и ученые мужи-перипатетики?[39]

– Меня-то? – шмыгая носом, переспросил Семка. Лицо его вытянулось в растерянной и довольно глупой гримасе.

– Тебя, – утвердительно кивнул Феона, – ведь ты же не согласен?

– Я-то? – опять переспросил парень, глазами мученика глядя по сторонам.

– Это не он. Это я сделала! – раздался за спиной тонкий, девичий голосок.

Обернувшись, Феона удовлетворенно улыбнулся. Юная воспитанница городского головы Юрия Яковлевича Стромилова[40], красная от стыда, стояла за его спиной и нервно теребила жемчужное ожерелье. Настя была круглой сиротой. Два года назад ее взяли в дом воеводы, после того как умерла от сухотки[41] его двоюродная сестра, бывшая Насте приемной матерью.

Освобожденный от необходимости врать, благородный Семка с видимым облегчением плюхнулся на колени рядом со своими товарищами.

– Влюбился, жених! – процедил сквозь зубы стоящий рядом Петька Бекетов[42]. – А еще друг называется!

Стремительный и резкий Семка отвесил приятелю звонкую замакушину.

– Сам ты жених! – не сдержавшись, закричал он, хватая Петьку за грудки, – кто записки писал? Кто ножичком на дереве имя нацарапал? Я все видел!

– Ах, ты гад! – зарычал выданный с потрохами Петька и двинул Семке кулаком в нос.

Парни тут же сцепились и покатились по полу, колотя друг друга руками и ногами под глумливый смех одноклассников. Разнял драку закадычных дружков староста Димитрий. Огромными ручищами он сгреб их в охапку, приподнял над землей и встряхнул так, что у драчунов кости захрустели, а на пол с однорядок посыпались свинцовые пуговицы.

– Ай… ой… больно! – дружно завопили вмиг опамятовавшиеся парни, быстро приведенные в чувство дюжим послушником.

– Отпусти, брат Димитрий, – махнул рукой Феона, – не ровен час душу вытрясешь, а им за содеянное еще лозанов по филейным частям получать!

Староста ослабил крепкие объятья, освобождая драчунов. Отец Феона окинул их ироничным взглядом и нарочито мягко произнес:

– Ну что же, дети мои, милости прошу взойти на козла для получения достойного ваших дел воздаяния!

Семка и Петька, исподлобья переглянувшись, спустили порты и молча улеглись на лавку, сверкая голыми ягодицами. Школьный сторож Некрас, приободренный собственной значимостью в предстоящей порке, в смущенном томлении стоял перед ведром с большим пучком розог, не зная, какую из них выбрать для начала. Наконец ищущий взгляд его остановился на самом тонком и гибком ивовом пруте. Стряхивая капли воды, Некрас, рассекая воздух, стеганул прутом по своей руке. Зашипел от боли и, весьма удовлетворенный результатом, назидательно произнес, глядя на притихших детей:

– Как говорится, розга ум вострит и возбуждает память! Ну, касатики, – добавил он, глядя на провинившихся, – Богу помолясь, начнем, пожалуй.

Некрас лупил Петьку и Семку изобретательно, со вкусом, после каждого удара читая вирши из школьного Азбуковника:

– Благослови, Боже, оные леса,

Иже розги родят на долгие времена…

Дружки мычали от боли, в кровь кусали судорожно сжатые кулаки, но, к чести своей, порку выдержали мужественно, без слез и стенаний, не проронив ни слова. Получив по десятку ударов по тощим, вихлявым седалищам, они, обиженно сопя и не глядя друг на друга, подтянув порты, направились на свои места. Но сидеть у них получалось теперь исключительно боком и только после мучительного поиска удобного положения.

Решив вопрос с драчунами, отец Феона обратил наконец свое внимание на Настю, все еще стоящую рядом с ним и смущенно отводящую глаза от места расправы над бесшабашными, но незадачливыми своими «женихами».

– Ну, дочь моя, что же тебя смущает в писании досточтимого Иоанна Экзарха? – спросил он, с интересом глядя на двенадцатилетнюю девочку.

Девочка бросила на учителя смелый взгляд и, упрямо сжав губы, проронила:

– Рассказывая об устройстве Земли и мироздания, книга сия говорит, что земной шар покоится в центре сферического небесного свода.

– С чем же ты не согласна? С тем, что Земля – шар? – развел руками Феона.

– Нет, – решительно замотала головой девочка, – с тем, что Земля находится в центре мироздания.

– Вот тебе раз! – воскликнул учитель словесности, ерзая на стуле, – а что же там, по-твоему, находится?

– Солнце! – повернувшись к нему с наивной улыбкой, ответила девочка.

От такого ответа глаза маленького монаха вылезли из орбит. От возмущения ему не хватило воздуха, и он глотал его раскрытым ртом, как ящерица на весенней завалинке.

– Ты где набралась этих бредней? – прохрипел он наконец, вставая со стула. Во всех его движениях читалось явное желание скорейшим образом расправиться с дерзкой девчонкой, осмелившейся оспаривать раз и навсегда узаконенные церковью Истины.

– Погоди, отец Николай, – успокоил его Феона, жестом усадив обратно в кресло, – успеешь еще анафему возложить – любое утверждение предполагает доводы. Может, они у нее есть?

Отец Феона холодно посмотрел на растерянную Настю и добавил, обращаясь к ней:

– Если сказанное тобой это только мнение, ты можешь оставить его при себе, так как оно никого не интересует, но если это знания, они должны быть безусловно доказаны. Начинай, дочь моя!

– Я не знаю, – ответила Настя, от волнения покрывшись красными пятнами. – Я книгу читала. Там написано, что Солнце находится в центре Вселенной, а Земля и планеты вращаются вокруг. А еще в книге написано, что есть такая зрительная труба, через которую можно смотреть на звезды и видеть горы на Луне!

– И чья это книга? – спросил у нее Феона.

– Какого-то Галилея.

– Жидовин, что ли? – встрепенулся отец Николай, подозрительно прищурившись.

– Нет. Итальянец.

– Итальянец! Папист! – закричал отец Николай, яростно крестясь на иконы. – Ересь! Околесина еретическая! Сказанное противоречит Библии. Книгу эту требуется сжечь, а на отроковицу наложить строгую епитимью…

– Погоди, честной отец, все бы тебе жечь, – раздраженно одернул помощника Феона, но, прежде чем он успел продолжить свою мысль, Настя, насупив брови, неожиданно выпалила прямо в лицо отцу Николаю:

– А еще там написано, что Священное Писание относится только к спасению души и в научных вопросах большого веса не имеет.

В классе воцарилось гробовое молчание, слышно было, как жужжат толстые осенние мухи под потолком и чешет за ухом блохастый щенок, прижившийся в подклети у сторожа Некраса.

Отец Феона задумчиво прошелся по комнате, гулко стуча подкованными сапогами по тесаным доскам пола. Остановившись напротив Насти, он положил ладони на ее маленькие острые плечи и внимательно посмотрел в глаза.

– Ищущие Знания, – сказал он, – давно поняли, что окружающий мир не ограничивается лишь его видимой стороной. Он куда более широк и значительно многообразнее, чем принято думать. Сдается мне, что светской науке и богословию незачем вступать в конфликт друг с другом, ибо познание мира – их общая цель, просто изучают они разные его стороны. Одни духовную, другие материальную. Истина одна, и она божественна во всех своих проявлениях. – Произнося эти мудрые слова, монах подвел девочку к школьному старосте и закончил свою мысль простым силлогизмом, никак не вытекавшим из всего вышесказанного: – То, что ты, дочь моя, в столь юном возрасте ищешь ответы на сложные вопросы мироздания, это хорошо, но то, что от пытливого любомудрия твоего портятся книги, это никуда не годится. Поэтому справедливо будет, ежели остаток дня ты проведешь в заточении и покаянии.

Староста Димитрий молча открыл дверь класса и, взяв Настю за руку, увел ее в «карцер», роль которого за неимением ничего лучшего с успехом исполнял школьный «нужной чулан». Теперь, после торжества правосудия и наказания всех провинившихся нормальное течение школьного дня должно было наладиться, но, видимо, сегодня был для этого не подходящий день. Не успел Феона отойти от двери, как за ней послышался до боли знакомый, слегка блеющий голос, читающий молитву:

– Молитвами святых отец наших, Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй нас!

Отец Феона тяжело вздохнул. Окинул сокрушенным взглядом тихо сидящих учеников и уныло произнес в ответ:

– Аминь. Заходи, брат Маврикий.

Глава 4

С тех пор как неугомонный старец Прокопий был отправлен в богом забытую глухомань, на реку Пинегу, в крохотный Богородицкий монастырь, оказавшийся после смерти игумена Макария без архиерейского наместника, у молодого послушника остался в обители только один человек, имевший на него особое влияние. Нетрудно догадаться, что человеком этим был отец Феона. А поскольку пытливый ум и природное любопытство то и дело вступали у Маврикия в противоречие с несуразностью и бестолковостью нрава, то мудрый советчик был ему просто необходим, чтобы оградить от превратностей жизни, которые он сам себе обеспечивал с превеликим усердием.

Отец Феона был для Маврикия не просто наставник. Он представлялся послушнику существом, наделенным сверхъестественными способностями, ставившими его в один ряд с легендарными полубогами и эпическими героями. Он буквально не отходил от своего кумира ни на шаг, следуя за ним «хвостом», как привязанный. Это часто доставляло отцу Феоне немало хлопот, но ответственность за нелепого недоросля перевешивала все бытовые неудобства, тем более что монастырский устав был довольно строг и Маврикий, как правило, не мог досаждать Феоне сверх того, что позволяли ему предписания.

Впрочем, сегодня, видимо, произошло нечто, что заставило молодого инока пойти на нарушение правил. Появление его на уроке никак не соответствовало распорядку обители, но, как бы там ни было, получив разрешение войти, Маврикий, сутулясь от усердия, положил три поклона перед иконами и елейным голосом попросил у Феоны разрешения остаться в классе. При этом внешний вид его выражал восторг и ликование человека, сделавшего потрясающее открытие, которое не в силах был удерживать в себе. Отец Феона позволил Маврикию остаться с условием, что тот будет сидеть тихо, но вот его внешний вид оставил монаха совершенно равнодушным. Это обстоятельство вынудило Маврикия мучиться до самого обеда, он ерзал на лавке, нервно чесался, грыз ногти и громко шмыгал носом, оставаясь для учителя скорее предметом мебели, чем объектом живого интереса. Трудно сказать, как долго он смог бы еще вынести эту пытку, но наступил долгожданный перерыв на обед, во время которого все ученики гуськом за старостой направились в монастырскую трапезную, а Маврикий наконец получил возможность поделиться своим открытием. Впрочем, слова его не несли в себе никакой определенности, он просто просил наставника отправиться с ним в монастырскую библиотеку, ибо там и находилась тайна, которую он хотел поведать. Феона решил было строго отчитать послушника, пришедшего к нему на урок со столь нелепой просьбой, но глаза Маврикия лучились надеждой и желанием столь отчаянно и по-детски наивно, что монах не смог отказать, предупредив, впрочем, что делает это в последний раз. Маврикий с радостью закивал головой.

Оставив школу на отца Николая, отец Феона направился в книжное хранилище, в душе осуждая себя за излишнюю мягкость, подвигшую его поддаться уговорам нескладного и смешного послушника, увлеченного земными тайнами больше, чем Святым Писанием. Как бы то ни было, но жизненный опыт подсказывал монаху, что любое, даже самое случайное на первый взгляд событие может иметь скрытое обоснование, пренебрегать которым было бы весьма неразумно. Сам Феона называл это вниманием к мелочам.

Иноки пересекли Соборную площадь и подошли к галерее, примыкавшей к палатам братского корпуса. Для книжного хранилища там была отведена специальная комната в сорок аршин[43] длиной и двенадцать шириной, со множеством небольших окон, сквозь которые в помещение целый день проникал солнечный свет.

Вдоль выбеленных известью стен с глубокими каменными нишами стояли деревянные шкафы, открытые полки которых были заставлены книгами в тяжелых дорогих переплетах. Книг было много, не меньше пяти сотен томов, что, учитывая большой пожар, уничтоживший обитель несколько лет назад, можно было считать подвигом монастырской братии, сумевшей быстро восстановить библиотечное собрание.

В основном книги были богословские, но имелись здесь и труды «еретического» содержания, светская литература и работы античных авторов. Хранились они в особых ящиках, сундуках и ларях, отдельно от работ благочестивых сочинителей, и посторонним, как правило, не показывались. Основу библиотеки составляли рукописи, но количество печатных книг год от года неуклонно возрастало, со временем угрожая похоронить почтенный труд переписчиков, коему в земле Русской с превеликим рвением тягу имели поголовную, от простого чернеца до государя.

Книгохранилище подкупающе умиротворенно пахло воском, киноварью и вишневым клеем. В скриптории[44], наполовину отделенном от читальни массивной перегородкой, склонившись над разлинованными тонким затупленным шильцем листами, среди пустых столов и аналоев[45] корпел один-единственный переписчик – молодой монах Епифаний. Пользуясь послаблением отца наместника, многие переписчики предпочитали работать в одиночестве, в тиши своих келий, и только Епифаний, день за днем, год за годом, неукоснительно и неизменно приходил в скрипторий, устанавливал на аналой образец, а на столе раскладывал письменные принадлежности: чернильницу, песочницу, перья и кисти, перочинный нож и линейку и трудился от зари до зари, прерываясь лишь на молитву и трапезу. Работал он и сейчас, не обратив внимания на вновь пришедших.

В отличие от Епифания, книжный хранитель, отец Дасий отложил в сторону недавно подаренный обители редкий список «Мириобиблиона»[46] патриарха Фотия и с удивлением посмотрел на Маврикия, неловко прятавшегося за широкой спиной отца Феоны. В этом взгляде сквозили раздражение и досада, которые он даже не пытался скрыть. Феона внутренне усмехнулся такому поведению книжного хранителя, ибо по себе знал, что его ученик, несмотря на всю свою безобидность, способен был вывести из себя даже ангела, приведись ему случай такого общения.

Обменявшись вежливыми приветствиями и узнав, что пришедшим не нужна его помощь, Дасий предпочел на время уйти из библиотеки, сославшись на срочные дела с монастырским уставщиком, по пути еще раз бросив на Маврикия суровый взгляд, который послушник принял смущенной улыбкой и стыдливо потупленными глазами.

– Ну, Маврикий, – спросил отец Феона у послушника, как только за библиотекарем закрылась дверь, – так что ты хотел мне показать?

Послушник моментально встрепенулся, сделал успокаивающий жест и, сутулясь больше обычного, на цыпочках, скачущей походкой прошелся по книжному хранилищу. В самом дальнем углу, в неглубокой каменной нише между двумя окнами он взял одну из нескольких лежащих там книг и, загадочно улыбаясь, вернулся назад. Всем своим видом изображая торжество, он молча протянул книгу отцу Феоне.

– Вот! – сказал удовлетворенно.

Монах сел, положил книгу на читальный стол и полистал желтые от времени страницы. Это была рукописная Следованная псалтырь[47], судя по особенностям устава[48], написанная примерно лет сто назад. Книга была богато и красиво оформлена, но никакой особенной ценности из себя не представляла. Впрочем, цепкий взгляд Феоны обратил внимание на несколько позднейших, зашифрованных вставок, вклеенных под переплет лет через шестьдесят после написания, но интереса у него они не вызвали никакого. Видя равнодушие учителя к его находке, Маврикий испытал разочарование, но постарался не подать виду, хотя это у него получилось как всегда неловко.

– Ну как? – спросил он у монаха, лихорадочно сверкая глазами.

– Что как? – спокойно и равнодушно переспросил Феона, закрывая псалтырь.

Маврикий нетерпеливо потянул книгу к себе и вновь открыл разворот с зашифрованными вставками.

– Это? – произнес он, ткнув пальцем в страницу.

– А ты сам-то как думаешь? – улыбнулся Феона, глядя на горячность воспитанника.

– Я думаю, это тайнопись! – возбужденно зашептал послушник, зачем-то оглядываясь по сторонам.

– Ну, правильно думаешь, – кивнув головой, поддержал его Феона, поднимаясь из-за стола.

Монах подошел к ближайшей книжной полке, покопался среди фолиантов, стоявших в ряд, и, взяв один из них, вернулся обратно.

– Это, как ты верно заметил, тайнопись, – произнес он, отодвигая псалтырь в сторону, и раскрыл принесенную книгу где-то в самом ее конце.

– И это тоже, – показал он Маврикию открытую страницу.

– В нашей библиотеке ты найдешь два десятка книг, где что-нибудь зашифровано. Это Россия, сын мой. Здесь, как только люди научились писать, так сразу стали шифровать написанное. Не то чтобы в этом был особый смысл, а скорее из простого озорства или тщеславного самодовольства посвященного неофита.

– Что, прямо все? – недоверчиво покосился на монаха Маврикий, разглядывая причудливые «закорюки» на последнем листе раскрытой книги.

– Не все, но многие, – пожал плечами Феона, садясь обратно за стол, – знаешь, что тут написано?

– Что?

– Начато в Соловецкой пустыни, тож де на Костроме, под Москвою во Ипатской честной обители, тем же первостранником в лето миробытия 7101[49].

– И все?

– И все.

– Зачем же шифровать такое?

Феона улыбнулся краешком губ и развел руками.

– Боюсь, друг мой, нам этого уже не узнать.

Расстроенный монахом послушник стал походить на скучающего в стойле мерина. Глазами, полными слез и глубокой тоски, он смотрел на Феону и молча просил чуда.

– Маврикий, ну чего ты от меня хочешь? – спросил Феона, сокрушенно глядя на послушника. – Что ты себе наблажил с этой псалтырью?

– Да как же, отец Феона, – принялся сетовать Маврикий, подсовывая учителю раскрытую псалтырь, – тут же все по-другому, и шифр иной, и написано много. А вдруг тут тайна великая сокрыта, а мы все сидим и ничего не делаем?

– Ну, не знаю, как все, а у меня ты урок сорвал, – иронично заметил Феона и еще раз бросил взгляд на псалтырь. – Тайна, говоришь? Думаю, переписчик просто записал свои силлогизмы[50] от переизбытка суждений, смущавших его сознание. Такое часто случается.

Водя пальцем по первой строчке зашифрованного текста, Феона, запинаясь, едва прочитал вслух:

– Ковепшфсдзо кчфсрег…

Полистал псалтырь, закрыл ее, посмотрел на обрез, проведя по нему пальцем, и передал Маврикию, который, затаив дыхание, наблюдал за действиями наставника.

– Это очень просто, – сказал отец Феона, отвечая на немой вопрос послушника. – То, что читал тебе ранее, написано хитрой монашеской «четвероконечной» тайнописью. А это, видимо, разновидность древнего «шифра Цезаря»[51]. Насколько я понимаю, где-то тут должен быть цифровой ключ. Найдешь его – прочитаешь послание. Задачка для начинающего диалектика. Если бы ты ходил на мои уроки по логике, то понимал бы, о чем я говорю.

Отец Феона усмехнулся, видя безмерно печальное лицо Маврикия, и, обернувшись через плечо, обратился к отцу Дасию, вернувшемуся в библиотеку с большим типографским типиконом[52] под мышкой:

– А скажи, отец Дасий, не могли бы мы взять эту псалтырь с собой на пару дней? За сохранность ручаюсь тебе своим словом!

Книжный хранитель молча прошел через комнату, стуча по деревянному полу медными подковками сапог. Положил типикон на полку рядом со своим столом и, обернувшись, ответил с легким раздражением в голосе:

– Ты же знаешь, отец Феона, устав запрещает нам держать в келье посторонние предметы, в том числе и книги.

– Как же так, отец Дасий? – изумился такому ответу Феона. – Мы же говорим о псалтыри, а не о светской книге. Как же псалтырь может быть посторонней в келье монаха?

– Все так, – ответил библиотекарь, оправившись от невольного смущения, вызванного неудобным вопросом, – но после того, как у нас пропало несколько летописных сводов и «Диалектика» преподобного Иоанна Дамаскина[53], подаренная обители патриархом Филаретом[54], отец наместник строго указал книги в кельи монахам давать только с его личного благословления. Возьми разрешение у игумена, и я с радостью отдам тебе псалтырь.

– Прости, Маврикий, не в этот раз, – развел руками Феона. – Я спрошу отца Иллария!

Как умный человек он сразу понял, что разговор окончен, и, учтиво откланявшись, направился к выходу из библиотеки, жестом маня за собой своего подопечного. Согбенный Маврикий, мучимый вдруг напавшими на него желудочными коликами, проскользнул в дверь впереди отца Феоны и засеменил в направлении «нужного чулана», затравленно озираясь по сторонам и шепча под нос какие-то молитвы.

– Доброго здоровья, отец Дасий! – с порога попрощался Феона, закрывая за собой тяжелую дверь библиотеки.

– Спаси Христос! – задумчиво ответил библиотекарь и, обернувшись, поймал внимательный и хмурый взгляд инока Епифания, исподлобья брошенный на него.

Глава 5

Царский двор уже неделю пребывал в «Угрешском походе»[55]. Частые выезды молодого государя на богомолье в скромную по столичным меркам Николо-Угрешскую обитель весьма изумляли лукавых и чопорных царедворцев, но поскольку от Москвы до нее было не более 20 верст, то многим выбор царя очень нравился. Для изрядно страдавших в дальних государевых паломничествах, тучных, преисполненных степенной лени вельмож было это что-то вроде легкой прогулки за город.

Начальник Земского приказа[56], крепкий и жилистый, как драгунский конь, Степан Матвеевич Проестев[57] торопливо прошел Святые ворота монастыря. Обогнув с восточной стороны государевы палаты, он, стремительно перепрыгивая через ступеньки, забежал на крыльцо и скрылся за массивной входной дверью. Не останавливаясь, он поднялся по узкой каменной лестнице наверх, в Успенскую церковь. Два выборных стрельца[58] из государева стремянного полка[59] попытались было бердышами перекрыть ему дорогу, но, узнав, молча расступились, пропуская внутрь. С недавних пор Проестев получил особое право заходить к государю без доклада в любое время дня и ночи. Привилегия подобного рода многих при дворе раздражала, но пока с этим можно было только мириться.

Молодой царь стоял перед алтарем на коленях и прилежно, словно школяр, отбивал поклоны, громкой скороговоркой произнося псалом:

– Боже в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися.

Да постыдятся и посрамятся ищущие душу мою.

Да возвратятся вспять и постыдятся мыслящие ми злая…

Проестев, не дойдя до Михаила пяти шагов, широко троекратно перекрестился и, плюхнувшись на колени, приложился лбом к деревянным доскам пола. Раздался звук, словно вскрыли бочонок с медом. Царь невольно вздрогнул и, не донеся перстов до лба, удивленно обернулся:

– А, это ты, Степан Матвеевич!

– Я, государь. Посыльный от игумена Пафнутия приходил. Сказывал, ты искал меня?

Михаил задумался.

– Так то утром было! – произнес он озадаченно.

– Прости, государь, как узнал, так сразу поспешил.

– Ладно. Не суть, – милостиво махнул рукой царь. Он натужно поднялся с колен и, слегка подволакивая ногу, направился к скамейке, стоящей у стены напротив алтаря. Присев на край, он хлопнул ладонью по зеленым крашеным доскам, приглашая Проестева сесть рядом. – Жалуются на твоих приставов купцы английские. Говорят, обложили их пошлинами, а они со времен царя Ивана Васильевича беспошлинно в государстве нашем торгуют. Я сам два года назад привилегии им подтверждал. Или забыл?

– Все помню, государь! – удрученно развел руками Проестев. – Так ловчат же, пройдохи! С мошенниками дело имеем! У них по договору привилегии у сотни купцов, а пользуются все кому не лень. Обидно, право слово!

Михаил молчал, задумчиво ковыряя пальцем свежее восковое пятно на подоле своего станового кафтана[60]. Ободренный его молчанием, Проестев продолжил уже более твердо и уверенно:

– Великий дед твой, царь Иван Васильевич[61] почему англичанам беспошлинную торговлю даровал? Потому, что других не было. Сейчас иное время. Немцы, французы, датчане, голландцы – все здесь и все платят, а англичане нет. У них, видишь ли, на то исконное право! Тронешь выжигу – визжит, как свиньи на бойне, а проку с него как с коня кумысу! Голландцы, государь, за год по шестьдесят судов к нам шлют, а англичане и двух десятков не наберут, а пошлину не платят. Несправедливо это…

Начальник Земского приказа не на шутку разошелся. Представив себе наглую рыжую ряху вечно пьяного английского фактора[62], он даже зашипел от возмущения.

Михаил никогда не повышал голоса. Никто никогда не слышал, чтобы он кричал и ругался грязными словами, но при этом он мог одной-двумя фразами, сказанными в свойственной ему спокойной, даже усыпляющей манере, образумить самые горячие головы в своем окружении. Вот и сейчас царь, положив руку на плечо Проестева, сказал тихо:

– Охолонись, Степан! Ты думаешь, я того не знаю? Мне купцы наши все уши прожужжали. Несправедливо? Да, несправедливо! Но всему свое время. Сейчас оно самое неподходящее. Я с королевусом их Яковом[63] договор союзнический подписываю. Страну из разрухи поднимать надо. Земли, поляками и шведами захваченные, освобождать. Враги вокруг. Без союзников в Европе никак не обойтись. Англичане помощь обещают. На договор согласны. Оружие и специалистов разных шлют. И это хорошо! Так что ты, Степка, лишний раз англичан не зли. Нужны они мне пока. Понял или нет?

– Понял, государь! – хмуро глядя в пол, ответил Проестев.

Михаил удовлетворенно кивнул и попытался встать с лавки, но Проестев удержал его вопросом.

– Так чего делать-то? – спросил он растерянно. – То, что уже взяли, отдать им, что ли?

– Зачем? – удивился Михаил. – Что взяли, то взяли. Почем, кстати?

– Да недорого, государь, – как от чего-то несущественного отмахнулся Степан. – Малой пошлиной обошлись. Всего по 8 денег с рубля.

– Ну и ладно. Казне любая копейка прибыток, – хитро улыбнулся Михаил, – а вот не подпишет Яков договор, тогда с англичанами совсем другой разговор будет. По справедливости!

Полагая, что разговор окончен, царь встал с лавки и, прихрамывая, тяжелой поступью направился к алтарю, желая продолжить прерванную молитву. Проестев, неловко кашлянув в ладонь, тихо произнес:

– Государь, позволь мне еще занять немного твоего времени?

– Что-то важное? – спросил Михаил, возвращаясь обратно на лавку и внимательно глядя в глаза начальнику Земского приказа.

– Думаю, да! – ответил тот, доставая из-за высокого голенища сапога бумажный свиток с болтающимися на веревке двумя сломанными красными печатями.

– Что там? Так говори, – покривился царь, отодвигая протянутую Проестевым грамоту.

– Наш человек из Рима сообщает, что в Россию тайно выехал известный иезуит Петр Аркудий, коему после Смуты путь в страну заказан. Перед поездкой имел он долгую беседу с генералом иезуитов Муцио Вителлески и аудиенцию у их понтифика, папы Павла V. О чем говорили, выведать не удалось, однако после встречи Аркудий собрался в путь со всей поспешностью, выехав под покровом ночи. Осведомитель проследил его до Сандомира, где след иезуита затерялся. Спустя неделю через Путивль на нашу сторону прошли четыре богемских торговца с товаром, но в Курск из них пришли только трое. Люди курского воеводы Семена Жеребцова крепко допросили негоциантов, и они клянутся, что не знают, куда делся четвертый. Заявляют, что до того дня, как прибился он к обозу в Конотопе, они вообще его никогда не видели. По словесному описанию, которое купцы дали приставам, торговец этот и есть Петр Аркудий. Где он сейчас и что делает, никому не ведомо.

– Кто этот Аркудий? – спросил царь, недоуменно подняв брови. – Чем он опасен?

– Иезуит, государь, всегда опасен, – хмуро ответил Проестев, убирая свиток обратно, за голенище своего сапога. – А у этого, – добавил он, – я слышал, есть некая тайна, связанная с почившей династией. Она делает его вдвойне опасным человеком.

– Что за тайна? – насторожился Михаил, подозрительно глядя на начальника Земского приказа. Молодой царь, совсем недавно избранный и утвердившийся на русском престоле, для многих соотечественников имел на него не больше прав, чем зарезанный татарским мурзой Петром Урусовым Тушинский вор[64] или повешенный в Москве на городских воротах его трехлетний сын Иван, прозванный Вороненком.

Михаил отчаянно бился с любым проявлением крамолы в свой адрес. Воровские[65] дела выделяли в отдельное производство, исполнения которого были лишены органы местного самоуправления и церковные власти. Только воеводы на местах имели право вести следствие с применением всех возможных способов дознания, часто включая пытку и исключая из него все остальное. Но и они не могли вершить суд, ибо приговор над ворами выносили в самой Москве.

Страх общества за слово и дело государевы отныне липким слизнем заполз в душу каждого из них, от никудышного мужика до важного воеводы и надменного царедворца, ибо в формуле той не было особой разницы между «непристойными словами» о государе и злоупотреблением местных властей, когда воеводы нагло присваивали себе неподобающие им права. Все это теперь считалось государственным преступлением, а публичный политический извет играл роль скрытой челобитной, пусть и с большими неприятностями для такого «челобитчика».

Михаил не считал для себя возможным игнорировать даже малейшие поползновения на законность своего пребывания на троне. Это касалось даже кажущихся мелочей, таких как ошибки в произношении и написании царского титула, отказ присоединиться к здравице в честь государя или непроизнесения молитвы за его здоровье. Чего уж говорить о его болезненной тяге к многочисленным тайнам, оставленным после себя ушедшими в небытие прошлыми династиями, в каждой из которых могла скрываться реальная угроза для него лично и его будущих потомков.

– Какая тайна? – повторил он вопрос.

Проестев только развел руками.

– Государь, – сказал он как можно мягче и вкрадчивей, – тайна – та же сеть: ниточка порвется – вся расползется. Свою сеть Аркудий бережет и тщательно прячет. Он вообще человек загадочный. Откуда он и как его настоящее имя, никто не знает. Учился в греческой коллегии в Риме, там же был рукоположен в сан священника. На деле же он один из главных организаторов Брестской унии[66] и ярый враг всего православного и русского. Первый раз появился в Москве при царе Борисе[67] в свите польского посла Яна Сапеги[68]. Привез Годунову послание папы, а взамен выпросил какие-то бумаги из личного хранилища царя Иоанна Васильевича. Какие именно бумаги, неизвестно. Скоро благоволение Годунова загадочным образом сменилось на гнев, и наш иезуит был выдворен из страны, поговаривают, за убийство. Вернулся он уже с первым самозванцем и опять что-то искал, уже не имея никаких запретов и ограничений, но, видимо, безуспешно. Следующий раз он появился уже с поляками. Видели его в Суздале и под Великим Устюгом. Он опять что-то и кого-то искал. Мы не знаем, что и кого. Аркудий не оставляет живых свидетелей, которые могли прояснить суть его поисков.

Семь лет назад его могли схватить. Дьяк мой, Шестак Голышкин, вспомнил, что сын боярский Афанасий Зиновьев, ведавший тогда земским двором, послал его в Устюг для поимки и следствия над злодеем. Но тот неожиданно бросил поиски и покинул не только нашу державу, где ему грозила виселица, но и Речь Посполи́тую, где его ничего, кроме почестей, не ждало. Объявился он в Риме, стал цензором в папской курии и никак не проявлял себя до недавнего времени, а теперь вдруг сорвался с места и тайком проник на нашу сторону.

Видя, что Степан закончил говорить, царь помолчал в раздумьях, потом посмотрел на Проестева с пытливым прищуром и медленно, словно подбирая нужные слова, произнес:

– Странная история. Непонятная. От меня, Степка, ты что хочешь?

– Ничего, государь, – ответил Проестев, решительно махнув головой, – все, что нужно, уже сделано. Во все разряды, уезды и города направлены словесные описания. Все воеводы и городские головы извещены. Мои люди идут по следу и рано или поздно найдут лазутчика. А рассказал я, потому что тайна его такова, что и нам ее узнать непременно надо. Не будет человек столь изощренно и изобретательно рисковать своей головой ради несущественной ерунды. Не стали бы с ним тайно говорить ни римский папа, ни главный иезуит, если бы задание не касалось их интересов. А если это так, то тайна становится уже государственной и требует особого внимания и бережения…

– Ну, значит, найди мне этого Петра Аркудия, Степан Матвеевич, и тайну его узнай, – требовательно произнес Михаил и добавил: – Кстати, ответь заодно на вопрос, почему об иезуите мне не доложили из Посольского приказа[69], а сообщают из приказа Земского?

– У каждого свои осведомители, государь, – не моргнув глазом бесстрастно ответил Проестев, – просто так получилось, что мои люди более осведомленные, чем люди Ивана Грамотина[70]. Он в иноземцах всех более учителей ищет, а я по службе своей одних прохвостов вижу.

– Ладно, – махнул рукой Михаил, ухмыляясь и поворачиваясь к алтарю, – иди уже, сыщик, ищи своего иезуита. О результатах доложись лично. Я буду ждать.

Проестев низко поклонился царской спине и, перекрестившись на образа, тихо вышел прочь.

Глава 6

По узкой лесной тропе, задевая крепкими плечами колкие лапы мохнатых елей, ехал всадник, лениво подергивая уздцы своей лошади. Всадник был закутан в светло-зеленую епанчу[71] с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим его лицо от посторонних глаз. Судя по статной венгерской кобыле чистых кровей, богатому русскому седлу, обтянутому вишневым бархатом с золотой и серебряной вышивкой, и весьма дорогим желтым сафьяновым сапогам, путник был не простым человеком, тем более удивительно было не увидеть у него ни пистолетов в седельных ольстрах[72], ни сабли под епанчой, ни палаша под седлом.

На первый взгляд путник был совершенно безоружен. Сей удивительный факт заставлял сомневаться в здравом уме человека, отправившегося в ночной лес, когда туда и днем без охраны не рисковали соваться те, с кого было что взять и кому было что терять. Неспокойно было на дорогах. Смута в стране закончилась. Во всяком случае, о том было торжественно заявлено. Поляков-«лисовчиков»[73] побили, запорожских черкасов[74] перевешали, своих казачков доморощенных, кто под государеву руку не перешел, под нож пустили, но порядок в державе навести у новой власти пока ни сил, ни средств не хватало. От того и шалили лихие людишки по лесам да проселкам. Управы на них у государевых людей подчас просто не было.

Лета 7128 аугуста в 12[75] дня на реке Сухоне, между речкой Юрменьгой и деревней Копылово, разбойниками было ограблено судно, на котором из Сибири в Москву по делам государственным плыл боярский сын Федька Пущин со товарищи. Разбойники взяли у них денег 326 рублей, платья, мехов да разной рухляди на 257 рублей 30 копеек. Деньги знатные! Простой стрелец за год пять рублев жалования имел. Да ладно стрелец, сотник от царской казны 12 рублев получал, а стрелецкий голова не больше тридцати. Хороший у татей улов получился! Федька в Устюг в одном исподнем явился, бороду на себе рвал. Помощи просил. Кричал, дело за ним государево. Воевода Стромилов с полусотней городских казачков бросился было в погоню, да ватаги воровской и след простыл. Одни головешки от простывшего костра и ни души. Тайга кругом.

С тех пор с безопасностью в округе ничего не поменялось. Мало кто отваживался даже днем ездить по лесным тропам без хорошо вооруженного сопровождения, а когда наступали сумерки, только за городскими стенами можно было чувствовать себя в относительной безопасности. И вдруг по едва различимой ночью лесной тропе двигался всадник, как будто совершенно не переживающий за свою жизнь! Подобное безрассудство, как правило, не оставалось безнаказанным. Не стала исключением беспечность и этого путника, дерзко презревшего опасности ночной дороги.

Среди деревьев замелькали сполохи разом зажженных факелов. Послышались голоса, а над самым ухом путника раздался лихой бандитский посвист, от которого в жилах стынет кровь и душа христианская уходит в пятки. Тропу перегородили две мрачные фигуры в бесформенных балахонах, резко взявшие под уздцы испуганно прядущую ушами лошадь.

– Ну все, раб Божий, приехал… – сказал один из них с легким польским выговором. – Слазь. Суму вытрясай. Мы тебя грабить будем!

– Dobry koń![76] – чувственно, как про желанную женщину, произнес второй разбойник, успокаивающе гладя нервную лошадь по трепетной бархатной шее.

Между тем рядом уже собралось два десятка вооруженных до зубов голодранцев, одетых в рваные польские кунтуши, русские охабни с чужого плеча и крестьянские домотканые зипуны. Выглядело это пестрое воинство точно свора голодных собак, затравивших кролика в чистом поле. Общение с ними не сулило пленнику ничего хорошего просто потому, что понятие «все хорошее» у этих «милых» людей никак не включало добродушие и человеколюбие.

– Ну, чего ждешь? – нетерпеливо спросил первый разбойник, для убедительности направив на всадника взведенный пистолет. – Вот сделаю в тебе дырку, тогда поздно будет.

Всадник слез с лошади, что сделать ему было непросто, ибо был он весьма небольшого роста, и властным движением, как господин слуге, бросил поводья разбойнику, говорившему по-польски.

– Uwaga, Żołnierz![77] – сказал он ему надменно и властно. – Odpowiadasz swoją głową![78]

– Co?[79] – растерялся от подобной наглости разбойник, удивленно озираясь на своих товарищей, но таинственный пленник, не удосужив голодранца ответом, повернулся к тому, который заправлял в этой пестрой компании, и негромко, но требовательно произнес глухим, привыкшим командовать голосом:

– Пусть пан отведет меня к командиру. У меня к нему дело.

Первый разбойник, поправив на груди мятый офицерский горжет, с прищуром посмотрел на пленника.

– Я здесь главный. Мне говори, коли есть что сказать.

На незнакомца ответ разбойника не произвел впечатления. Он небрежно махнул рукой и сказал еще более требовательно, чем в первый раз:

– Ложь! Твой командир – ротмистр Голеневский. Отведи меня к нему. Это важно.

От незнакомца исходила какая-то странная сила и уверенность, которая плохо вязалась с его положением плененного разбойниками человека. Вел он себя так, как будто он сам был здесь главный, и любая попытка оспорить это положение неминуемо влекла за собой наказание сомневающимся. Его собеседник задумчиво погладил свою давно не знавшую хорошей стрижки эспаньолку, посмотрел на замерших в ожидании команды товарищей по разбойному ремеслу и произнес, ухмыльнувшись:

– Ну хорошо, пан что-то слышал про ротмистра Голеневского, которым я не имею чести быть. Что же помешает мне пристрелить пана и забыть о нашей встрече?

– Рассудок и здравый смысл. Вы солдат, а не бандит, а я не добыча, а спасение. Ну конечно, при условии, что все здесь желают вернуться домой.

При этих словах разбойник вздрогнул и нахмурился. Впрочем, размышлял он недолго и, приняв решение, достал из-за пазухи черный платок.

– Поручик Лешек Будила, к вашим услугам, – представился он незнакомцу и добавил, сухо цедя слова сквозь зубы: – Я завяжу вам глаза. Надеюсь, пан не будет против этой небольшой предосторожности?

– Нет, пан не будет против, – с иронией в голосе ответил незнакомец, скидывая капюшон и подставляя свои глаза под повязку, которую поручик крепко завязал у него на затылке. – Я проделал слишком долгий путь, чтобы придавать значение таким мелочам.

Будила взял его за руку и, как слепого поводырь, повел в чащу леса по тропе, едва различимой в густой, блестящей бусинами вечерней росы траве. Они уже почти скрылись за деревьями, когда сзади раздался обиженный голос второго разбойника, оставленного незнакомцем следить за своей кобылой.

– Co ty jeszcze chcesz?[80] – заорал он вслед уходящему пленнику. – Pocałuj mnie w dupç![81]

Повернувшись к уходящим спиной и задрав полы своего жупана[82], он хлопал ладонями по штанам, демонстрируя место, которое, по его мнению, следовало бы отметить лаской.

Поручик, оставив подопечного, вернулся к отряду, мрачно посмотрел на кривляющегося буффона[83] и молча приложился нагайкой к весьма сомнительным прелестям не на шутку разошедшегося горлопана. Мгновенно прочувствовав всю силу «аплодисментов» мрачного поручика, весельчак вострубил, как сигнальный горн, и, смешно припадая на левую ногу, затрусил по кругу под забористый смех товарищей.

– Odwal się, Leszek…[84] – истошно причитал он, потирая ушибленное место.

– Zamknij się ty, bydłaku chamski![85] – ответил Будила, пожав плечами, и вместе с таинственным гостем скрылся в чаще, больше не проронив ни слова.

В крохотной охотничьей заимке, от старости вросшей в землю почти по самую крышу, на лавке из березовых досок, небрежно покрытой черкесской буркой, сидел одноглазый польский офицер в одежде ротмистра гусарской хоругви. Впрочем, бордовый жупан, желтый плащ, кожаные штаны и поясная сумка – шабельтаст по ветхости своей мало чем отличались от рубища, в которое был одет весь отряд, а вот оружие и амуниция офицера, сложенные тут же на лавке, находились в безупречном состоянии. Гусарский шишак[86], кираса с наплечниками, венгерская сабля и жутковатого вида буздыган[87], в свое время проломивший немало черепов, были начищены, смазаны медвежьим жиром и празднично поблескивали при свете большой ослопной свечи[88], позаимствованной разбойниками в одной из окрестных церквей.

Поручик снял повязку с глаз незнакомца и, подойдя к сидящему офицеру, что-то прошептал ему на ухо. Пользуясь паузой, незнакомец с холодным прищуром оглядел ротмистра, точно целился в него из мушкета. У ротмистра не хватало двух пальцев на правой руке и одного на левой. Одно ухо у него было разрублено пополам, а на втором отсутствовала мочка. Лицо его было изрыто оспой и глубокими сабельными отметинами. Отсутствующий левый глаз зарос безобразным образом, представляя собой нарост грязно-кирпичного цвета, который старый вояка даже не пытался скрыть под повязкой, справедливо полагая, что в компании висельников галантные манеры последнее, что следовало соблюдать. В общем, вояка был известный и опытный, и незнакомец удовлетворенно улыбнулся, видимо, удостоверившись, что не ошибался, предпринимая свое опасное ночное путешествие.

Внимательно выслушав поручика Будилу, ротмистр кивнул головой и, посмотрев на незнакомца своим единственным пронзительным глазом, произнес сиплым от простреленного легкого голосом:

– Вы, кажется, искали встречи со мной? Я Голеневский. С кем имею честь?

Незнакомец качнул головой в знак согласия и тихо, по-кошачьему приблизился к Голеневскому, на ходу снимая с руки тонкую перчатку из белой кожи.

– Прежде чем представиться, я хочу показать вам одну вещицу, которая безусловно облегчит нам дальнейшее общение, – произнес он вкрадчивым голосом и поднес к лицу озадаченного ротмистра руку, на безымянном пальце которой поблескивала золотая печатка с вырезанной на ней замысловатой монограммой.

– Узнаете этот перстень? – спросил незнакомец, не отводя взгляда от Голеневского.

– Узнаю, – ответил тот не моргнув глазом. – Это перстень Муцио Вителлески, генерала общества Исуса.

Незнакомец удовлетворенно улыбнулся и бросил красноречивый взгляд на поручика Будилу. Ротмистр пожал плечами и кивком головы указал помощнику на дверь. Поручик, повинуясь приказу командира, молча вышел, на прощание смерив незнакомца неприязненным взглядом.

– Не будем ходить кругами, – произнес незнакомец, как только за поручиком закрылась дверь. – Мы оба принадлежим ордену и понимаем, какие полномочия имеет обладатель этого камня. Я Петр Аркудий, цензор генеральной конгрегации, и с этой минуты весь ваш отряд переходит в мое подчинение.

– Как любезно, что в Ватикане сочли возможным известить меня об этом! – ехидно произнес Голеневский, презрительно ухмыляясь. – Давайте-ка я кое-что объясню вам, господин цензор. Еще два года назад у меня была лучшая сотня крылатых гусар и три сотни головорезов из реестровых казаков. Фортуна улыбалась нам. Мы били москалей везде, где встречали. Жгли и разоряли Буй, Солигалич, Судай и Чухлому. Но потом что-то разладилось в нашем механизме, и бить уже стали нас, причем умело и со вкусом. Связь с другими отрядами оказалась потеряна, путь домой отрезан. Нас гоняли по лесам, как диких зверей. Мы теряли людей десятками. Первыми стали роптать запорожцы. Это хамское быдло вообще способно только грабить и убивать. Они отличные палачи, но честь, достоинство и верность долгу находятся вне поля их скудного сознания. Я повесил на первой осине парочку подстрекателей, а в ответ однажды ночью они снялись с бивуака и ушли на юг. Думаю, по дороге крестьяне резали их как свиней. Лично видел одного, с которого живьем спустили кожу. Он валялся на свалке, похожий на большой кусок окровавленной говядины, и собаки поедали эту еще живую, трепещущую плоть. У русских, говоря откровенно, вырос большой зуб на всех нас. Не могу сказать, что зуб этот вырос у них без веских на то причин. На войне как на войне. Здесь убивают чаще, чем дышат. Полгода назад я послал хорунжего Яна Зарембу с остатками его по́чета[89] за фуражом в большое село. Свирепые холопы взяли их в плен. Зарембу живого запихнули в медный чан и сварили в меду, заставив отряд его съесть. Кстати, мед им понадобился для того, чтобы мясо легче отделялось от костей. Как вам история? – ротмистр мрачно поглядел на иезуита и, не дожидаясь ответа, продолжил говорить:

– Начистоту, брат Петр! Мне откровенно плевать, что в Ватикане думает генеральный препозит[90] и какие решения принимает конгрегация[91]. У меня два десятка опустившихся, потерявших надежду и веру оборванцев, бывших некогда солдатами. Мне их нечем взбодрить и обнадежить. Мы обречены. Мы умрем здесь. Какого дьявола нам для этого нужен посланник Римской курии[92], я не понимаю. Знаете, есть старый военный обычай: когда умирает гусар, в разгар отпевания в костел на коне въезжает его боевой товарищ и разбивает гусарское копье перед алтарем. В глубине души каждый из нас свое копье уже разбил, и посредничество ордена нам не нужно. Убирайтесь подобру-поздорову туда, откуда пришли…

Голеневский вдруг задумался и удивленно воскликнул, хлопнув себя ладонями по толстым ляжкам, втиснутым в изрядно потертые кожаные штаны:

– Кстати, а как вы вообще сюда пришли? Откуда узнали о нас?

Аркудий в ответ холодно усмехнулся и проронил нарочито менторским тоном:

– Ну вот, наконец я и дождался вопроса, с которого следовало начинать нашу беседу. Военные люди всегда останутся для меня загадкой. Все дело в том, любезный мой брат, что не все проклятые вами запорожцы усилиями русских превратились в польский бигос[93]. Как минимум одному удалось выбраться живым и добраться до земель князя Константина Вишневецкого. Черкасский староста посчитал сведения, принесенные казаком, важными для ордена, и вот я здесь, чтобы попытаться спасти ваши бесценные для короны жизни.

Ротмистр Голеневский недоверчиво покачал головой.

– Надеюсь, брат, вы не считаете меня столь наивным, чтобы поверить в историю о лучезарном рыцаре креста, спешащем за тысячи миль на помощь попавшим в беду единоверцам, которых, видимо, уже и дома не ждут?

Петр Аркудий вежливо улыбнулся краешком губ и охотно согласился с собеседником:

– Вы правы, ротмистр. Дело, которое привело меня сюда, стоит много дороже наших с вами жизней. Но случилось так, что вы нужны мне, а я вам. Помогите выполнить миссию, и гарантирую, что не позднее Рождества счастливая пани Голеневская обнимет мужа на пороге родового замка.

– Интересно, каким образом вы это сделаете? – с сомнением произнес Голеневский, но голос его предательски дрогнул.

– То моя забота, пан ротмистр. Пусть она вас не беспокоит. Ваше дело – неукоснительно выполнять мои поручения. Думаю, для вас как военного человека это не составит особого труда?

– А если русские вас раскроют? Их нельзя недооценивать. Они коварны и хитры, и сыскное дело у них поставлено хорошо.

– Не раскроют. У меня, как говорят юристы в Латинском квартале, безупречная легенда. Мне нечего опасаться.

Петр Аркудий встал с лавки, подошел к крохотному окошку, затянутому бычьим пузырем, и, наклонившись, посмотрел в него. Снаружи царила непроглядная ночь. Иезуит вытащил из кожаного кошелька, пристегнутого к поясу, странную коробочку размером с ладонь восьмилетнего ребенка. Предмет был похож на плоский золотой барабан, украшенный изящной гравировкой по торцу. Верхняя его часть представляла собой плоскую крышку из черненого серебра с напаянными по кругу золотыми римскими цифрами и одной большой стрелкой, застывшей где-то около XII.

– Скоро полночь, – сказал Аркудий, непроизвольно потрогав стрелку пальцем, – мне пора. Велите подать мне мою Беатрикс. И вот еще, любезный брат, дайте мне вашего бравого поручика с парой надежных пахоликов[94], умеющих держать язык за зубами. Сегодня ночью они могут мне понадобиться.

Старый вояка понуро посмотрел на Аркудия и сокрушенно махнул рукой.

– Извольте, – произнес он мрачно, – делайте, что считаете нужным.

Не вставая со скамьи, покрытой черкесской буркой, он громко крикнул в неплотно прикрытую дверь старой избенки:

– Leszek, wejdź do chaty!

Снаружи зазвенели шпоры и послышались поспешные шаги. Дверь со скрипом отворилась.

Глава 7

После скромной вечерней трапезы, состоявшей из горохового кулешика, гречневой каши и мягкого сыра с жирянкой, вся монастырская братия в строгом порядке, согласно чину, с пением псалмов, направилась на Повечерие[95] к храму для того, чтобы совершить перед его стенами молитву и разойтись до Полуношницы[96] по кельям. Строгий монастырский устав не допускал для братии никаких отклонений от заведенного порядка ни зимой, ни летом, ни в зной, ни в стужу.

Полуношница прошла так же спокойно и благостно. Вся монастырская братия, кроме трех больных иноков, присутствовала в храме от начала до конца. Возвращаясь к себе после короткой службы, отец Феона заметил сутулую спину долговязого Маврикия, застывшего в терпеливом ожидании у дверей его кельи. Услышав сзади шаги приближающегося монаха, Маврикий живо обернулся, и лицо его вытянулось в постной гримасе услужливого почтения, сквозь которую откровенно читалось невысказанное желание.

– Ну что же ты еще хочешь, друг мой? – сокрушенно спросил Феона, открывая дверь и пропуская настырного ученика в свою келью.

– Отец Феона, – просительно загнусил Маврикий, – научи меня тайнописи, очень хочу я сокровенное в псалтыри прочитать. А вдруг там загадка спрятана? Я теперь спать не смогу.

Феона улыбнулся пылкости юноши и спросил с иронией:

– А не грех ли рясофору[97], проходящему послушание, такой интерес к чужим секретам иметь?

В ответ Маврикий только покраснел, молча отвел глаза в сторону, но желания уйти из кельи Феоны не проявил.

Феона усмехнулся в бороду и жестом пригласил послушника сеть на лавку, служащую ему постелью.

– Ладно, Маврикий, что с тебя взять, упрямца? Научу тому, чего сам знаю. Может, действительно наука впрок пойдет?

Отец Феона взял из ниши за иконами толстую тетрадь с письменным прибором и сел на колченогий табурет рядом со столом, представлявшим собой три струганые доски, положенные между кирпичными выступами в стене.

– Ну, сын Божий, азбуку-то хорошо помнишь? – спросил он у послушника.

Маврикий бросил озадаченный взгляд на наставника, пожал плечами и ответил занудливой скороговоркой, как будто повторял заученный урок.

– Помню, отче: Аз; Буки; Веди; Глаголь; Добро; Есть; Живете; Зело; Земля; Иже; И; Како; Люди; Мыслете…[98]

– Ладно… ладно, – замахал руками Феона, останавливая юношу, собравшегося, видимо, перечислить все 43 буквы алфавита[99]. – Вижу – преуспел ты в грамоте! Раз так, тогда пиши… – протянул он послушнику тетрадь с письменным прибором.

– А чего писать-то, отче? – спросил юноша, охотно открывая чернильницу и пробуя ногтем остроту гусиного пера.

– Напиши для начала все согласные в две строчки по 12 в ряд.

– Ага, – кивнул головой Маврикий и стал усердно выполнять задание, даже не поинтересовавшись у монаха, зачем он это делает.

Прикусив от усердия язык, он каллиграфическим почерком выписывал на бумаге буквицы алфавита, натужно сопя и считая их в уме из опасения ошибиться. Возился он с поручением довольно долго. Отец Феона в это время неспешно листал страницы «Географии» Помпония Мелы[100], подаренной ему когда-то старцем Прокопием. Наконец Маврикий закончил и показал наставнику результаты своих усилий:

Б, В, Г, Д, Ж, Ѕ, З, К, Л, М, Н, П,

Р, С, Т, Ф, Х, Ц, Ч, Ш, Щ, Ѯ, Ѱ, Ѳ

– Молодец! – похвалил его Феона, бегло окинув взглядом работу послушника. – А теперь напиши свое имя, меняя верхние буквы на нижние и наоборот.

Маврикий живо заскрипел пером, бубня себе под нос:

– Кси… слово… буки…

Закончив, он придвинул тетрадь Феоне и вопросительно посмотрел на него. На листе были старательно выведены два слова: МАВРИКIЙ и ѮАСБИШIЙ.

– Поздравляю, мой друг, – улыбнулся монах, – ты только что написал свою первую «тарабарскую грамоту»[101].

– И все? Так просто? – воскликнул Маврикий, голос его задрожал от восторга и нахлынувшего вдруг чувства сотворения чего-то, доселе ему неподвластного и неведомого.

Феона сдержанно потрепал послушника по плечу и еще раз бросил взгляд на зашифрованную им надпись.

– Просто, говоришь? Нет, брат Маврикий, это не просто! Ты освоил тарабарскую грамоту, а есть еще мудрая литорея и монокондил, тайнопись «решетка» и тайнопись в квадратах[102]. Вообще, «затейным письмом» на Руси уже лет четыреста удивить нельзя. Существуют десятки, а может, и сотни способов сделать послание понятным лишь тем, кому оно предназначено, но это значит, что есть и те, кто с этим душевно не согласен. В наше время секреты долго не живут. Глаза и уши, охочие до чужих тайн, найдутся всегда.

– А если придумать такую тайнопись, которую никто не разгадает и даже не поймет, что это такое? – прошептал наивный инок, с надеждой глядя на наставника.

Отец Феона ладонью разгладил седеющую бороду и, закрыв тетрадь, посмотрел на Маврикия с неожиданным интересом.

– Лучшее место для хранения тайн – собственное неведение, – сказал он, убирая тетрадь обратно за иконы, – впрочем, ты догадался о главном: как правило, надежно сокрытое многократно лучше хорошо зашифрованного. Лет сто назад один монах-бенедиктинец по имени Иоганн Тритемий назвал сей способ стеганографией[103].

Маврикий, чья вера в беспредельность знаний наставника была сродни религиозному поклонению, не мог удержаться от вопроса.

– А что это, отец Феона? – спросил он, ерзая на лавке.

– Как тебе сказать, чтобы ты понял? – задумался монах, подбирая нужные слова. – Ну вот, если тайнопись скрывает содержание послания, то стеганография скрывает сам факт его существования. Понимаешь? Его как бы нет.

– Ишь ты! – восхитился Маврикий. – Видать, головастый мужик был этот Терентий?

– Тритемий, – улыбнулся Феона, – он придумал только название, а самому способу уже тысячи лет. Читал я у Геродота в его «Истории», что хитроумные греки писали сообщение на бритой голове раба, а когда волосы отрастали, то отправляли его получателю, который вновь его брил и читал доставленное сообщение.

– Вот ведь протобестии! – всплеснул руками изумленный послушник. – А как еще?

– Пишут письма чернилами из лимонного сока и артишоков. Их пока у свечи не подержишь, не видно. Много чего придумано! Помню во время осады Смоленска задержали мы торговку литовскую с корзиной сырых яиц. Шла она в лагерь велижского старосты пана Гонсевского, несла ему послание от осажденных ляхов. О ней человек с той стороны заранее сообщил. Торговку эту мы, прости Господи, разве что шкуркой внутрь не вывернули и ничего не нашли. А она твердит, что ничего не знает. Кабы не лазутчик, отпустили бы с миром, а так подняли на дыбу, тут она и призналась. Послание ляхи в сыром яйце спрятали.

– В яйце? Да как такое может быть?

Наверное, в первый раз Маврикий не поверил наставнику, видимо, полагая, что тот решил над ним пошутить. Но Феона шутить и не думал.

– Может, Маврикий! Еще и не такое может…

– Благословите, святые! – раздался за дверью громкий, трескучий, как гороховая погремушка, голос отца будильника.

– Бог спасет тебя, отец Игнатий, – живо ответил отец Феона и удрученно погрозил Маврикию кулаком.

В приоткрытую дверь просунулась кислая физиономия отца будильника.

– Отец Феона, что же ты сам не спишь, да еще глупендяя этого подле себя держишь? Уже первые петухи пропели[104]. Неужто до утрени[105] сидеть собрался?

– Спаси Христос, отец Игнатий, – поклонился Феона монаху и почти силой выставил расстроенного послушника из своей кельи. – Ну Маврикий, довел-таки до греха! – сказал он в сердцах. – Иди с Богом! Завтра поговорим.

Выпроводив посторонних, отец Феона встал на колени перед иконами и троекратно размашисто осенил себя крестным знамениием, от которого огонек лампадки яростно затрепетал на фитиле.

– Боже, милостив бу́ди мне, грешному. Созда́выи мя, Господи, и помилуй мя. Без числа согреши́х, Господи, помилуй и прости мя грешнаго…

Отправив Маврикия спать, отец Игнатий неспешно шел по пустынному коридору братского корпуса, тихо под нос напевая пятидесятый «Покаянный» псалом. Страдающий постоянной бессонницей монах никогда не спал ночью, благополучно совмещая свой недуг с работой монастырского будильника. Он шел, держа в руках маленький масляный светильник, почти ничего не освещавший уже в паре шагов от него, что, впрочем, Игнатия никак не трогало. Он мог ходить здесь с закрытыми глазами. Он знал здесь каждый поворот, каждую выбоину, каждый кирпич в стене и каждую скрипучую доску расшатанного пола. Годы бессонных ночей довели его действия до автоматизма. Уже дойдя до поворота, он неожиданно заметил, что коридор осветился тусклым светом. Кто-то пока незримый приближался к нему с другой стороны.

– Эй, кого тут нелегкая по ночам носит? – сердито воскликнул Игнатий, подняв светильник над головой и подслеповато вглядываясь в сумерки.

Свет с той стороны мгновенно погас. Игнатий поспешил за угол. Темный коридор был пуст, но монах готов был побожиться, что слышал чье-то тяжелое дыхание рядом с собой.

– Что за шутки? – неуверенно промолвил он, озираясь по сторонам. – Маврикий ты, что ли? Я вот отцу наместнику-то расскажу про твое озорство!

В ответ ему была тишина. Даже чужое дыхание больше не слышалось. Краем глаза Игнатий заметил, как по стене промелькнула большая тень и мгновенно растворилась во мгле. Не отличавшийся особенной храбростью Игнатий тем не менее ринулся за тенью, полагая, что настигнет нарушителя монастырского устава где-то возле книжного хранилища, за которым была глухая стена без окон и дверей. Однако тень, бесшумная и проворная, еще раз промелькнув в неровном свете масляного светильника, просто растворилась в плотной тьме арочных переходов старинного здания. Изумленный и изрядно напуганный Игнатий неуверенным шагом прошел еще несколько шагов и нос к носу столкнулся с иноком Епифанием, словно призрак возникшим перед ним. От неожиданности Игнатий заорал в полный голос и выронил масленку из рук, однако Епифаний необычайно ловко поймал ее в свою открытую ладонь, даже не пролив масла, и протянул Игнатию со словами:

– Осторожно, отче!

– Спаси Христос, брат Епифаний, – ответил пришедший в себя будильник и, оправив рясу, спросил, подозрительно щурясь: – Что же ты, честной брат, ко сну не отошел?

– Молился я, отец Игнатий, – ответил Епифаний, потупив глаза, – совсем было собрался опочивать, как услышал твой голос и пошел узнать причину тревоги.

– А больше ты никого тут не видел?

Епифаний внимательно посмотрел в глаза отца будильника и отрицательно покачал головой:

– Не видел, отче.

– Ну и ладно, – проворчал Игнатий, махнув рукой, – иди, брат Епифаний, отдыхай, скоро уж на службу подниму.

И добавил, сокрушенно пожимая плечами:

– Что за ночь такая? Половина монастыря не спит!

Они степенно раскланялись и разошлись в разные стороны. На коридоры братского корпуса опустилась плотная ночная мгла.

Глава 8

Отец Феона в лазоревом кафтане с горностаевым подбоем стоял в подклете[106] Покровского собора Суздальского Свято-Покровского монастыря, опершись плечом об одну из двух приземистых колонн, деливших помещение старинной усыпальницы почти пополам. На другой стороне крипты, за рядом из семи каменных гробниц собралась небольшая группа людей, пришедших сюда явно не из праздного любопытства. Игуменья Ольга, не обращая внимание на пронзительную ноябрьскую стужу, проникающую в склеп снаружи из-за неплотно прикрытой дубовой двери, неспешно прошла между гробницами княгинь Марии Волоцкой[107] и Евдокии Старицкой[108]. Остановившись напротив отца Феоны, она ударила жезлом настоятельницы по заметно стертой кладке каменного пола и жестом поманила остальных за собой. Невысокий, плотно сбитый князь Иван Иванович Шуйский по прозванию Пуговка, младший брат сведенного ближними боярами с престола и выданного полякам царя Василия, поеживаясь от холода, решительно пошел первым. За ним пошли остальные: его невестка, бывшая царица Мария с мамкой-кормилицей, держащей на руках плотно спеленатую теплыми одеялами новорожденную царскую дочь, да пара дворовых слуг князя Ивана с масляными светильниками в руках, освещавшими обширный и мрачный подклет собора. Обойдя могилы знатных затворниц, обретших здесь вечный покой, пришедшие сгрудились подле невысокой раки с затертыми до полной нечитаемости словами на каменной плите.

– Кому принадлежал этот склеп раньше? – подозрительно щурясь, спросил князь Иван, водя рукой в тонкой кожаной перчатке по могильному камню.

– Точно не скажу, – холодно ответила игуменья, зажигая свечи в напольном подсвечнике, – было это задолго до того, как я приняла обитель. Ходило предание, будто после того, как царь Василий Иванович постриг в монахини жену свою Соломонию, виня ее в бесплодности, то уже в черницах понесла бывшая царица и родила сына, нареченного Георгием. Говорят, государь Иван Васильевич Грозный басню сию хорошо знал и искал старшего, сводного брата своего. Вот потому и понадобилась Соломонии подложная могила, дабы ищеек царя со следа сбить. Так ли то было на самом деле? Не берусь судить. Правды не знаю, а врать не хочу.

– Пустое говоришь, матушка, – небрежно махнул рукой князь Шуйский, распрямляясь во весь свой небольшой рост. – Не было никакого царевича Георгия. Кружева все это. Побрехушки бабские!

– Почем знать? – произнесла игуменья Ольга с мрачной ухмылкой и пожала плечами. – Ценотаф-то[109] вот он. Стоит себе. Новое предание сторожит. Не за тем ли сам ты сюда пришел, князь Иван? – Игуменья глазами указала на младенца, мирно сопящего на руках мамки-кормилицы.

Шуйский смущенно крякнул, почесал затылок и, словно ища союзника в споре, обратился к Феоне, до сих пор молча стоявшему в стороне:

– А ты чего думаешь, Григорий Федорович? Скажи. Ты же еще при великом государе Иване Васильевиче службу начинал.

Феона отошел от колонны, подошел к раке, послужившей предметом неожиданного разногласия, и тихо, но требовательно произнес:

– Думаю, Иван Иванович, поторопиться надо. Мы здесь с тобой не за тем, чтобы старые истории ворошить. Чувствую опасность! За спиной нашей стоит.

При этих словах игуменья, находившаяся сзади, вздрогнула и отошла в сторону.

– Верно, воевода, – встрепенулся Шуйский, – заболтались, а о деле забыли.

Он кивнул дворовым. Те, поставив светильники на пол, натужно взялись за плиту и с немалыми усилиями, кряхтя и отдуваясь, сдвинули ее с основания на целый аршин. Подняв с пола жирник[110] и заглянув внутрь, Иван Шуйский досадливо покачал головой и, посмотрев на игуменью, пробормотал, пуская пар изо рта:

– Правду сказала матушка, не было здесь никакого захоронения. От пола до крышки не более пяти вершков[111]. Тесновато для домовины[112] будет.

После чего, повернувшись к невестке, добавил уже нарочито бодрым голосом:

– Вот, сестрица моя разлюбезная, здесь, значит, и скроем от злых людей сокровище наше, царевну Анастасию Васильевну[113].

Бывшая царица, облаченная в монашеские одежды, до того времени в разговорах не участвовала, но, услышав слова деверя, побледнела, испуганно взмахнула руками и воскликнула срывающимся от тревоги голосом:

– Господь с тобой, Иван Иванович! Что ты такое говоришь?

Шуйский хитро улыбнулся, погрозил царице пальцем и, покопавшись за пазухой своей щегольской польской шубы, вытащил небольшую тряпичную куклу, одетую в детскую сорочку.

– Вот, – сказал удовлетворенно, улыбаясь произведенному впечатлению, – своей крестильной рубахи не пожалел! Отныне лежать этому болвану здесь, подлог наш покрывая, до лучших времен. Кто знает, сколько тому срок выйдет?

Князь положил куклу внутрь гробницы, отошел в сторону, и стоящие наготове молчаливые слуги живо задвинули плиту на прежнее место.

Из подклета из-за узости прохода и крутизны ступеней выходили медленно, осторожно и по одному. Впереди шли дворовые Шуйского с фонарями, освещавшими путь. За ними кормилица с младенцем, потом отец Феона, князь Иван и царица Мария. Игуменья Ольга, сославшись на желание в отрешении предаться молитве и богомыслию, осталась в усыпальнице одна.

Поднявшись на пять ступеней к дубовой двери, ведущей наружу, Феона насторожился и встал как вкопанный, тревожно оглядываясь. Налетевший на его могучую спину маленький Шуйский ойкнул от неожиданности и удивленно спросил:

– Ты чего встал, воевода?

Феона сделал предупреждающий жест и произнес вполголоса:

– Я оставлял тут своего человека, а сейчас его нет.

Шуйский удивленно посмотрел по сторонам, беспечно махнул рукой и, протиснувшись к выходу, беззлобно проворчал:

– Да ну тебя, Григорий Федорович, вечно тебе все кажется. Ушел твой человек. Замерз и сидит теперь в поварской, сбитень горячий пьет…

Договорить он не успел.

– Назад! – заорал Феона и, схватив Шуйского за воротник шубы, рванул его вниз. Истошный вой князя заглушил пистолетный залп. Снаружи оба слуги и кормилица рухнули на снег как подкошенные. Еще одна пуля ударила в потолок, над входом осыпав Феону кирпичной крошкой и пылью. Надавив плечом на дверь, Феона закрыл ее на железный затвор как раз вовремя, чтобы защититься от нового залпа. Обернувшись назад, он увидел в полутьме, в паре шагов от себя царицу Марию. Женщина стояла у каменной стены, широко раскинув руки, и что-то лихорадочно шептала.

– Где моя дочь? – услышал он. – Где моя Настя? – повторила царица уже голосом, срывающимся на крик.

В следующий миг она бросилась к двери и попыталась выбежать наружу, но Феона схватил ее за плечи и крепко прижал к себе, глазами ища князя.

– Иван Иванович, ты где? – просил он, перекрикивая рыдания обезумевшей от отчаяния женщины.

– Тут я, Григорий Федорович! Зацепила меня пуля, уж не знаю, выживу ли? – услышал Феона его хриплый голос откуда-то снизу. Шуйский сидел на ступенях, ведущих в усыпальницу, и прижимал правой рукой рваную рану на левом плече. Увидев свежую кровь, обильно сочившуюся по пальцам деверя, Мария охнула, закатила глаза и потеряла сознание.

– Ну вот и хорошо, – облегченно произнес Феона, пристраивая царицу на ступени рядом с Шуйским, – сама успокоилась. Посидите здесь вдвоем, а я скоро вернусь и перевяжу твою рану, князь.

Хорошо смазанные петли двери не издали ни звука, когда Феона осторожно приоткрыл ее и выглянул наружу. При свете полной луны усиленном отражением от белоснежного покрова, лежащего на монастырском дворе, и одного не потухшего светильника, торчащего из сугроба фитилем вверх, он смог оглядеться, оставаясь незамеченным в тени переднего крыльца собора. В полутора саженях от него неподвижно лежала мамка царевны, все еще прижимая к груди туго запеленатый кулек с орущим младенцем. Крики ребенка успокоили Феону, но не сильно. Оба слуги Шуйского лежали шагах в пяти от кормилицы, уткнувшись лицом в снежный наст. К ним осторожно, держа в одной руке саблю, а в другой пистолет, приближался чубатый запорожец, без головного убора, в овчинном кожухе нараспашку. Под кожухом поблескивала стальная кольчуга, надетая поверх кафтана. Позади у кустов бересклета стояло шесть его товарищей, неспешно перезаряжавших пистолеты.

Решение пришло мгновенно. Вытащив из сапога нож, по форме больше напоминающий длинный наконечник копья, Феона с кошачьей ловкостью одним прыжком добрался до тела кормилицы, одновременно метнув нож в шедшего ему навстречу казака. Бросок был безупречным. Лезвие вошло под кадык снизу вверх, перебив позвоночник у основания черепа. Чубатый так ничего и не успел понять, беззвучно рухнув ничком в сугроб.

Приняв из ослабевших рук кулек с плачущим младенцем, Феона бросил быстрый взгляд на кормилицу. Полнощекая молодка с удивлением глядела своими большими глазами на яркую луну, а во лбу ее зияла черная дыра, от которой шел легкий дымок с запахом пороха и две тонкие струйки крови стекали по виску на белый снег, делая его алым. Феона ладонью прикрыл ей глаза и метнулся обратно в подклет как раз вовремя. Со стороны запорожцев послышались тревожные окрики, перешедшие в крики, ругань и проклятья. Раздались новые выстрелы, но было уже поздно. Феона уже закрылся изнутри на железный засов, а дубовой двери, окованной медью, и мушкетные пули были нипочем.

Феона передал ребенка едва пришедшей в себя и еще не верящей своему счастью матери, подхватил под мышку раненого князя и спустился обратно в усыпальницу. Игуменья Ольга, стоя на коленях спиной к вошедшим, спокойно молилась перед иконой Богородицы, словно весь шум за пределами крипты[114] ее не касался. Усадив князя на каменный пол у гробницы Соломонии Сабуровой, Феона вытащил из-за пояса пистолет и взвел курок. Подойдя к игуменье, он приставил пистолет к ее затылку.

– Ну что, мать настоятельница, – сказал он хрипло, – значит, продала нас? Не продешевила, надеюсь? Почем теперь царские дети идут?

Игуменья Ольга склонила голову и опустила плечи, словно в ожидании выстрела, но ответила, не оборачиваясь, на удивление спокойным и ровным голосом:

– Стреляй, воевода, чего уж, моя вина! Не должно было так случиться. Келарь[115] Елевферия обещала, что поляки никого не тронут. За Анастасией они приехали.

– Да как же так можно, – возмутилась бывшая царица, крепко прижимая ребенка к груди, – чем же мы провинились перед тобой, матушка? Кровиночку мою невинную волкам на съедение!

Сверху послышались глухие удары. Лихие запорожцы пытались выбить могучими плечами тяжелую дверь, но она делалась как раз для того, чтобы противостоять таким попыткам, и поддаваться явно не спешила. Феона убрал пистолет от головы настоятельницы, поставив курок на предохранитель, и спросил коротко:

– Зачем?

Игуменья Ольга встала с колен, отряхнув подол рясы, и, повернувшись, посмотрела ему прямо в глаза.

– А что прикажешь делать, Григорий Федорович? Ты приехал и уехал. Тебя тут нет, а кто здесь власть? От царя Василия Шуйского здесь больше года как отложились. Здесь царь – Дмитрий.

– Царь Дмитрий твой – самозванец! Вор Тушинский! – гневно закричал князь Иван, мешая Марии перебинтовать ему рану.

– Сказывают, вор, – согласно кивнула головой игуменья Ольга, – а в городе и уезде везде его люди. У атамана Андрея Просовецкого[116] пять сотен сабель, а у тебя, Образцов, сколько? Одна, что на боку висит? Докажи, что ты власть, и мы с радостью пойдем за тобой, а нет, не обессудь, воевода, скатертью дорога. Нам здесь жить.

– Крамольничаешь, мать игуменья, – мрачно произнес Феона, краем уха прислушиваясь к тревожному затишью наверху. Тишина сейчас волновала его больше, чем слова монахини.

– Ты же знаешь, я сюда не по своим интересам прибыл, дело мое патриархом Гермогеном[117] поручено. Перед ним и ответ держать буду. Все расскажу и о тебе вспомню, раба Божья Ольга…

– Вспомни, – огрызнулась игуменья, бросив на Феону колючий взгляд, – только сначала отсюда выберись!

– Я выберусь, – сухо ответил Феона, глазами прикидывая, чем завалить проход на случай штурма усыпальницы.

– Зачем тебе все это, Григорий Федорович? – с неожиданным сочувствием спросила игуменья.

– Что именно?

– Война эта? Шуйский низложен. Димитрий, Тушинский вор, по слухам, не сегодня завтра за ним последует. В Москве бояре королевичу Владиславу[118] присягнули. Своего царя, как рождественского гуся, на польский кисель из соплей поменяли! А ты все воюешь. Не устал?

– Не быть иноземцу царем на земле Русской! – запальчиво воскликнул Феона, до хруста в костях сжимая тыльник[119] своей сабли.

В этот момент сверху возобновились мощные удары по двери в подклеть. На этот раз били топорами и кувалдами.

Игуменья Ольга, указывая пальцем вверх, едко ответила:

– Это ты скажи лисовчикам, которые наверху дверь доламывают.

В ответ Феона улыбнулся и пожал плечами, деловито укладывая саблю и пистолеты на могильную плиту Евдокии Старицкой. Закончив с этим, он, засучив рукава кафтана, схватился за верхний край алтаря, собираясь обрушить его вниз, чтобы завалить проход в склеп.

– Не надо, – остановила его игуменья, положив руку на плечо. – Бери, воевода, царевну и беги. За алтарем потайной ход на колокольню. Возьми ключ. Выберешься на двор, иди к Приказной палате. Там есть выход за монастырскую стену. Поспеши!

Взяв ключ с холодной как лед ладони игуменьи Ольги, Феона вопросительно посмотрел на царицу Марию. Та, все поняв, отрицательно покачала головой.

– Нет, Григорий Федорович. Возьми Настеньку и беги один. Я хоть и не по своей воле, но приняла постриг. Мое место здесь, рядом с Богом. Береги мое солнышко, воевода, а я за вас каждый день молиться буду.

Мария повесила на шею младенцу золотой мощевик[120] царя Василия Шуйского, нежно поцеловала уснувшую девочку и со слезами передала ее Феоне. Феона осторожно принял младенца на руки и, обернувшись, обратился к Шуйскому:

– Ну, князь, а ты?

Наверху запорожцы, кажется, наконец доломали неподдающуюся дверь и вот-вот должны были появиться в крипте.

– Нет, – ответил Шуйский, – далеко я не уйду, а вам буду только в тягость. Поляки мне ничего не сделают. Скорее всего, отправят вслед за братьями в Польшу. Но это я как-нибудь переживу, а ты спеши, Григорий Федорович. Береги мою племяшку. Вернусь – спрошу!

В это время сверху донесся пронзительный металлический скрежет, грохот и шум шагов по ступеням, сопровождаемый отборнейшей руганью. Феона поклонился остающимся и, прижав младенца к груди, скрылся за алтарем.

В абсолютной темноте, на ощупь он пробирался по потайному ходу, когда вдруг услышал откуда-то сбоку занудливый трескучий речитатив отца будильника.

– Благословите, святые!

– Бог спасет тебя, отец Игнатий, – привычной скороговоркой выпалил отец Феона, мгновенно проснувшись.

Глава 9

Старый монах заглянул в келью, подслеповато сощурил глаза и, перекрестившись на закопченую икону Спаса, стоявшую в кирпичной нише восточного угла, протрещал голосом, похожим на звук гороховой погремушки:

– Отец Феона, поспешай, сердешный. Игумен Илларий тебя в книгохранилище зовет.

– Что случилось, отче? – спросил Феона, поспешно натягивая сапоги и надевая видавшую виды однорядку[121], – до Утрени далеко ли?

– Не так чтобы далеко, – помялся Игнатий, – уже третьи петухи пропели[122]. Через час все одно поднял бы! А что стряслось – не ведаю. Отец наместник мне сказал, чтобы я тебя поднял и к нему со всей поспешностью направил. Вот и иди, коли зовут!

– Понятно! – кивнул головой отец Феона, плеснул на лицо холодной водой из медного кумганца[123] и вышел из кельи, плотно притворив скрипучую дверь.

Быстрым шагом пройдя братский корпус и выйдя на галерею, освещенную изрядным количеством свешников[124], Феона подошел к распахнутым настежь дверям книжного хранилища, около которых уже стояло несколько насмерть перепуганных иноков и сам настоятель монастыря. Маленький, сухой и подвижный игумен Илларий выглядел скорее озадаченным и расстроенным, нежели оробевшим и растерянным, как его братия. Увидев отца Феону, он поспешно, не произнося ни слова, зашел в библиотеку, на пороге поманив его за собой. Двинувшиеся было следом за отцом наместником чернецы были остановлены его резким повелительным окриком.

– Куда? Стоять на месте. В хранилище ни ногой. Когда понадобитесь – позову.

Привыкшие повиноваться Илларию с полуслова, монахи отпрянули обратно, пропуская Феону вперед. Он прошел мимо них в помещение и замер у дверей, поразившись увиденному. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что книжное хранилище подверглось безжалостному разорению. Неведомые погромщики потрудились от всей своей варварской души. Столы были сдвинуты, лавки опрокинуты. Сундуки взломаны и частично разбиты. Книги, тетради, свитки и рукописи валялись как попало, растоптанные и порванные, с поврежденными дорогими окладами. Создавалось впечатление, что здесь очень сильно что-то искали и, не найдя, срывали свое зло на книгах.

Впрочем, было в помещении нечто, что насторожило Феону больше погрома. Его ноздри уловили слабый, сладковато-парной и тошнотворный запах свежего трупа. На своем веку Феона повидал их столько, что не спутал бы этот запах ни с каким другим. В следующий миг он увидел источник запаха. За перегородкой скриптория неподвижно лежал человек, ноги которого, обутые в деревянные плесницы[125], торчали наружу.

– Кто? – тихо спросил он у игумена, указав глазами на тело.

– Книжный хранитель. Отец Дасий, – ответил Илларий и как-то виновато отвел глаза в сторону, словно упрекая себя за смерть чернеца, которую он никак не мог ни предвидеть, ни предотвратить.

Феона отстраненным взглядом посмотрел на игумена и осторожно, глядя себе под ноги, направился к телу монаха. Отец Дасий лежал, широко раскинув руки и уткнувшись лицом в деревянный пол скриптория. На его голову и плечи было наброшено атласное покрывало, снятое с аналоя.

– Это я его прикрыл, – произнес Илларий из-за спины Феоны, – а то как-то не по-христиански!

Феона согласно кивнул, снял покрывало и довольно бесцеремонно перевернул мертвое тело на спину. Лицо библиотекаря выглядело столь безобразно пугающим, что вызвало невольное восклицание у довольно нервного Иллария. Оно было перекошено гримасой нестерпимой боли. Синюшные губы, торчащий изо рта темно-бордовый опухший и прикушенный язык, мутные, стеклянные глаза, вылезшие из орбит. Все говорило об ужасе последних мгновений жизни отца Дасия. Причина же его смерти была очевидна с первого взгляда. Монах был удушен. Его шею над кадыком пробороздил кровавый рубец от тонкой и прочной удавки.

Отец Феона, присев на корточки и деловито засучив рукава однорядки, взялся за тщательное изучение трупа. Он внимательно осмотрел скрюченные, с обломанными ногтями пальцы на руках книжного хранителя, зачем-то обнюхал их. Затем ощупал шею и лицо, покрутил руками направо и налево его голову, потрогал свалявшиеся волосы и залез пальцами в рот покойника. Когда Феона вынул из-за голенища сапога острый нож, разрезал подрясник отца Дасия вместе с нижней сорочкой и, обнажив его впалую грудь, стал разглядывать ее при помощи большого увеличительного стекла, игумен Илларий не выдержал.

– Ну вот, ты здесь дознавай, а я, пожалуй, пойду, – произнес он, едва сдерживая тошноту, накатившую от созерцания спокойных и уверенных действий Феоны с телом покойного библиотекаря.

Илларий сделал шаг в сторону распахнутой настежь двери библиотеки, обмахивая себя широкой полой мантии.

– Что же ты, отче, даже не захочешь узнать, что здесь произошло? – произнес Феона в спину уходящего игумена.

Илларий остановился на полушаге, резко обернулся и спросил удивленно и недоверчиво:

– А что, неужто, отец честной, уже все знаешь?

– Ну, все не все, – пожал плечами Феона, – а кое-что рассказать могу.

– Интересно! – с невольным восхищением воскликнул игумен, возвращаясь к телу покойного библиотекаря. – И что же здесь произошло, отец Феона?

Феона поднял с пола лежащую на боку скамью, поставил ее у стены скриптория и грузно присел на нее, жестом приглашая игумена Иллария последовать своему примеру. Но тот предпочел остаться на ногах, ожидая объяснений монаха.

– После Полуношницы отец Дасий не пошел в келью, а вернулся в книгохранилище, – произнес Феона, задумчиво растягивая слова, будто толкуя событие, проходящее перед его внутренним взором. – Полагаю, у него была назначена встреча со своим будущим убийцей где-то недалеко от монастыря, но убийца уже находился в библиотеке и ждал его там. О чем у них шел разговор, мы не знаем. Думаю, ночной гость что-то требовал, а отец Дасий не желал или не мог это отдать. В любом случае участь его была предрешена заранее. Живым его после встречи убийца оставлять не собирался. После короткого разговора он набросил на шею несчастного удавку и задушил.

– Вот как! Из чего же сие следует, отец Феона? – с большим сомнением в голосе прервал Илларий рассказ Феоны и, скрестив на груди руки, еще раз скептически оглядел место преступления.

– Что именно, отец наместник? – отозвался Феона, любезно глядя на игумена.

– Все, о чем ты рассказываешь, – нахмурился Илларий. – Непонятно. Откуда узнал про время убийства? Как понял, что убийца изменил место встречи, и почему Дасий был обречен заранее?

– Это просто, – учтиво и холодно ответил монах, вставая со скамьи. – Отец Дасий был на Полуночной службе, значит, убит он уже после полуночи. – Он подошел к трупу библиотекаря, лежащему на полу, словно большая фарфоровая кукла, прикрытая куском ветхой материи, и взял его за кисть руки. – Обрати внимание, покойник еще теплый, но трупное окоченение отдельных частей тела уже присутствует. Кроме того, на груди, под мышками и в локтевых сгибах уже появились трупные пятна, а это значит, что смерть наступила примерно три-четыре часа назад. Таким образом, у преступника было не более получаса для осуществления задуманного. Сам полюбопытствуй, отче?

Игумена буквально передернуло от подобного предложения. Выставив перед собой руки ладонями вперед, он отрицательно замотал головой и устало присел на пустую скамью.

– Уволь меня от этого, отец Феона! – произнес он печально. – Продолжай. Я слушаю.

Феона понимающе кивнул головой и, щадя чувства настоятеля, прикрыл тело библиотекаря атласным покрывалом, после чего продолжил:

– Мы знаем, что отец Дасий после Полуношницы должен был встретиться с кем-то около обители. Именно поэтому он прихватил с собой мантию и плесницы. Ночью шел дождь. Если бы покойный собирался идти куда-то дальше, то наверняка надел бы сапоги.

Феона вопросительно посмотрел на Иллария, словно ожидая от него подтверждения своим догадкам. Тот охотно согласился, жестом предлагая не останавливаться.

– Перед намеченной встречей отец Дасий зачем-то зашел в книгохранилище. Очевидно, убийца знал, что библиотекарь поступит именно так, и заранее проник в хранилище, где и поджидал свою жертву. А из этого следует, что именно в библиотеке находилось то, ради чего в результате совершилось убийство.

– И что же это? – запальчиво воскликнул Илларий, хлопнув себя ладонями по коленям.

– Я не знаю, – удивленно пожал плечами отец Феона, глядя на возбужденного игумена, – что ценного может хранить библиотека? Мешков с золотом здесь нет! Возможно, это редкая книга или чертеж[126] новых земель, а может, старый свиток изрядной значимости?

– Да, странно, – задумчиво произнес игумен, слегка покусывая фалангу указательного пальца, – книжное собрание в обители, конечно, отменное, но не настолько, чтобы убить человека. Тем более что после пожара в позапрошлом году настоящих сокровищ уже не осталось.

– Возможно, так же думал и отец Дасий, – проронил Феона, вновь откидывая покрывало с лица библиотекаря. – Он совсем не опасался своего убийцу. Даже после того, как они не договорились, он спокойно повернулся к нему спиной, за что тут же поплатился жизнью. Злодей принес с собой удавку из тонкого сыромятного ремешка и, улучив момент, накинул ее сзади и медленно удушил. После чего он устроил весь этот погром, видимо, в поисках того, за чем пришел.

– Как думаешь, нашел? – задал вопрос игумен.

– Полагаю, нет. Уж больно сильно разгромил все. Значит, искал наугад. Но кто знает? Надо разобраться, допросить людей и подумать.

– Бог в помощь! – согласно кивнул Илларий. – Дознание в твоих руках.

Игумен встал, перекрестился, пробубнив короткую молитву, и направился к выходу, но задержался и, перейдя на шепот, спросил:

– Допускаешь, убийца из наших, монастырских?

– Ничего не скажу заранее, – так же шепотом ответил Феона, – преступник, без сомнения, хорошо знает обитель изнутри и не опасается передвигаться по ней в ночной темноте. Но пришел он в обитель снаружи. Из-за стены.

– Как так? – опешил игумен. – Опять загадки гадаешь, честной отец. Может, еще расскажешь, как злодей выглядел?

– Изволь, отче, – улыбнулся Феона, поклонившись, – отчего не рассказать! Ростом он не более двух аршин с четвертью. Телосложением плотный, с крепкими и сильными руками. Носит сапоги, но не простые, монастырские, тупорылые, а светские, остроносые. Размер ноги при этом имеет большой. Около пяди с двумя вершками. При ходьбе может косолапить. На лице имеет свежую ссадину, скорее всего, с правой стороны. – Феона немного подумал и виновато развел руки в стороны. – Ну вот, пожалуй, и все о нем, – сказал с сожалением, – не так много, но лучше, чем ничего!

Илларий от неожиданности не сразу нашел, что ответить, только сопел возбужденно, вращая глазами.

– Ну, отец Феона, много я наслышан про тебя разных историй, – произнес он наконец, – но чтобы вот так, на пустом месте… Что, скажешь, и это просто?

– Просто, отец наместник, – опять улыбнулся монах, хитро прищурившись. – Отец Дасий ростом был в два аршина с пятью вершками, а рубец от удавки на его шее идет не прямо, а по косой сверху вниз. Это значит, что убийца был ниже его, однако силу имел отменную. Он удушил инока, как удав кролика. Рука его ни разу не дрогнула. Но один раз он все же сплоховал. Сопротивляясь из последних сил, отец Дасий оставил ему памятку на лице. Под его ногтями я нашел следы запекшейся крови, содранную кожу и щетину от русой бороды. Сам Дасий, как мы видим, был черноголов.

– А сапоги? – напомнил игумен.

– Сапоги! – повторил за ним Феона. – С сапогами такая история. В пылу борьбы кто-то смахнул с полки деревянный бочонок с раствором камеди[127] и киновари[128]. Крышка треснула, краска пролилась, и убийца пару раз наступил в нее своими сапогами. – Отец Феона указал пальцем на застывшее красное пятно, в котором четко отпечатались следы сапог. – Обрати внимание, отец Илларий, оба каблука сильно сношены наружу. Этот человек должен быть грузен и косолап. А еще вот это… – Феона подцепил кончиком ножа нечто похожее на кусок просмоленной материи, которая тут же рассыпалась на маленькие грязные комочки. Монах взял один из них, размял пальцами и показал Илларию. – Знаешь, что это?

– Нет!

– Это синяя глина. Здесь она есть только в одном месте за Северной стеной. Значит, человек пришел со стороны Коромысловской запани, а может, и самого Устюга.

– Но как же он попал в обитель и как ушел из нее незамеченным?

– Вот вопрос! Кстати, отец наместник, а кто нашел тело отца Дасия?

– Инок Епифаний.

– С твоего соизволения, хочу я поговорить с ним.

– Распоряжусь, чтобы его тотчас направили к тебе.

Игумен наконец собрался и направился к выходу, но в дверях еще раз обернулся:

– Вот скажи, отец Феона, почему загадки, решенные тобой, уже не кажутся такими загадочными?

– Ну, на самом деле это просто! – ответил Феона насмешливо, и в глазах его вспыхнули хитрые искорки.

– Да ну тебя! – махнул рукой Илларий и скрылся за дверью.

Проводив игумена взглядом, Феона позвал в хранилище иноков, толпившихся за дверью. Первым делом осмотрев свое перепуганное войско, он распорядился отнести тело несчастного отца Дасия в часовню, навести в библиотеке порядок и разобраться, все ли на месте и не пропало ли что из хранилища. Последним с отменным рвением вызвались заниматься два монастырских насельника, долговязый, желчный и худой, как колодезный журавль, чернец Автоном и толстый, добродушный коротышка Гервасий. Монахи кропотливо сверяли разбросанные книги с библиотечной описью и бодро сообщали Феоне о каждом свитке или манускрипте, которых в хранилище имелось более пяти сотен. Делали они это до тех пор, пока Феоне не надоело и он не приказал им работать молча, а ему сообщать только о пропажах, а не находках.

Пока Феона отчитывал своих новых помощников, в хранилище зашел молодой инок Епифаний, первым увидевший тело убитого. Феоне показалось, что молодой монах был излишне насторожен и внутренне сжат, как взведенная часовая пружина. Его лоб от левой брови до виска рассекла свежая, едва подсохшая и все еще припухшая ссадина, которую он неловко пытался прикрывать камилавкой, а подол мантии был забрызган уличной грязью.

– Осторожно! – резко крикнул ему Феона. – У тебя к сапогам прилипли книжные листы.

– Где же, отче? – переспросил Епифаний, задирая подол мантии и удивленно рассматривая подошвы своих видавших виды сапог. – Обознался ты, похоже?

– Показалось, значит? Что же, бывает! Сегодня и не такое покажется!

Феона удовлетворенно потер кисти рук и направился в глубину скриптория, не затронутую общим погромом. Жестом он предложил Епифанию последовать за ним.

– Ну, брат Епифаний, – вкрадчиво произнес Феона, когда монахи остались наедине, – рассказывай, что видел. Только подробно рассказывай, до мелочей.

– А чего рассказывать, отец Феона? Я и не видел ничего почти! – осторожно подбирая слова, ответил молодой монах, отводя глаза в сторону.

– Вот это «почти» и рассказывай, – с нажимом повторил Феона, присаживаясь на лавку и готовый слушать. Епифаний в ответ учтиво поклонился и начал свой рассказ:

– После Полуношницы, готовясь ко сну отойти, молились мы в келье с братом Демидом, когда услышали снаружи шум и голоса. Брат Демид тогда выходить из кельи не захотел, а я пошел посмотреть, в чем дело. В коридоре повстречался отец будильник, который обругал меня за ночное бдение и отправил спать.

– Видел ли ты в то время еще кого-нибудь в коридоре? – прервал его Феона.

– Нет, отче, не видел, – ответил Епифаний, – в один миг показалось мне, что мимо промелькнула чья-то тень, едва не затушив пламя свечи, но, осмотревшись, я никого не увидел. Может, это летучая мышь? Их много в подклети живет.

– Может, – сухо согласился Феона, – а дальше?

– Потом заметил я, что дверь в книжное хранилище открыта, а в сенях служебный свешник не горит. С молитвой вошел внутрь и едва не упал, наткнувшись на опрокинутый аналой. Зажег свечи, оглядел разорение и когда уже хотел было бежать за помощью, то увидел на полу за стеной скриптория отца Дасия.

– Он был мертв?

– Конечно!

– А что у тебя с лицом, брат Епифаний?

– Ободрал. Увидел мертвеца, испугался, а когда побежал за помощью, в темноте напоролся на сломанную скобу сундука. Спаси Христос, не в глаз!

Отец Феона внимательно посмотрел на молодого монаха, оценив его нарочитое спокойствие и уверенность. Он заглянул в его глаза и не увидел в них ни страха, ни робости. Было совершенно очевидно, что чернец Епифаний не простой монашек, знающий много больше того, что говорит. Для себя Феона решил, что займется им самым серьезным образом, когда придет его время. А пока просто отпустил, не проронив больше ни слова, кивком головы дав понять, что разговор окончен.

Глава 10

После службы Первого часа[129] отец Феона, с разрешения игумена Иллария, в сопровождении вездесущего Маврикия, как всегда, напросившегося в добровольные помощники, отправился обследовать окрестности монастыря. В первую очередь Феону интересовала Северная стена, откуда, по его предположению, пришел в обитель убийца отца Дасия. Выйдя из калитки в ограде рядом со Святыми вратами, чернецы прошли вдоль обшарпанной, давно не беленной монастырской стены и, завернув за угол у восьмиугольной сторожевой башни, оказались на довольно широкой площадке, образовавшейся между обителью и откосом горы, густо поросшим высокой травой и кустарником. За площадкой был крутой спуск на заливные луга, тянувшиеся вдоль реки Юг до самого ее слияния с Сухоной. Весной высокая вода часто подходила к пятке Гледенской горы, но никогда не поднималась выше, а к осени реки сильно мелели, освобождая огромные пространства, на которых монастырская братия и крестьяне из Морозовицы пасли коров и заготавливали сено на зиму. По лугу вдоль реки тянулась хорошо наезженная дорога до Коромыслова и Дымковской слободы с перевозами на Устюг.

С высоких отрогов коренного берега Юга, на котором стоял монастырь, вся местность верст пятнадцать в округе просматривалась как на ладони. Еще совсем недавно это служило хорошей защитой обители, ближайшим селам и даже самому Устюгу, а теперь после окончательного устранения угрозы вражеского нападения стало «местом любования», на которое повадились гулять толпы мечтателей и выдумщиков. В основном непреодолимая тяга к любованию местными красотами настигала томимых нежными переживаниями молодых устюжан. Но приходили сюда и иноземные обитатели Немецкой слободы, последнее время из-за активной заморской торговли сильно разросшейся в Устюге. Несмотря на то, что от города до Гледенской горы было никак не меньше шести верст с переправой через реку Сухону, расстояние никого особенно не пугало. Смотровая площадка при свете дня никогда не оставалась безлюдной.

Отец Феона торопился сегодня прийти сюда первым вовсе не оттого, что больше всех других любил природу древнего Заволочья[130] или потому, что в звенящей тишине прозрачного утра мечтал послушать луговую перепелку. Причина была куда более приземленная. Ночью шел дождь, и глинистая земля, подсохнув, должна была сохранить следы неведомого гостя отца Дасия, если, конечно, предположить, что убийца действительно попал в монастырь через Северную стену.

Монах осторожно и тщательно, не обращая внимания на призывное сопение Маврикия за своей спиной, осмотрел пядь за пядью каждый клочок земли, каждый камень и каждый кирпич в стене. Он ползал с увеличительным стеклом по мокрой траве. Обшарил все кусты волчьего лыка и жимолости, в изобилии растущих на склоне горы. И все это он делал в тишине, не произнося ни звука. Наконец, выпрямившись, он отряхнул мантию от налипшей грязи и нацелил задумчивый взгляд куда-то сквозь стену сторожевой башни монастыря.

– Отец Феона, чего там? – не выдержал его долгой паузы Маврикий.

– Интересно! – коротко ответил инок, повергнув послушника в большое недоумение.

– Интересно получается, – пояснил он, поворачиваясь лицом к растерянному помощнику, – оказывается, убийца был здесь не один! С ним было еще двое. Приехали все вместе со стороны Кич-Городка[131].

– Вот здесь, – показал Феона рукой на узкую луговину между каменистым кряжем и болотом, – они стреножили коней.

– А здесь, – повернулся он лицом к низкорослому ветвистому грабу, – ждали возвращения убийцы из монастыря, после чего разъехались в разные стороны. Двое ускакали обратно, откуда приехали, а убийца направился в сторону Устюга. Непонятно остается в таком случае, зачем ему вообще нужны были сопровождающие.

По привычке холодея от жути при очередной встрече с трупами и злодейством, Маврикий, стоя за спиной наставника, осторожно дернул его за край мантии:

– А убийца? С убийцей-то что, отче?

– С убийцей как раз все понятно! – удрученно покачал головой Феона, подходя к стене. – Он проник в монастырь, убил отца Дасия, вернулся обратно и ускакал в город.

– А как же ночью он попал в обитель?

– Хороший вопрос! Ты мне ответь, Маврикий! – неожиданно предложил отец Феона, пристально глядя на помощника. – Все следы пропадают в трех шагах от стены. Если исключить из возможных способов метлу, ступу и ковер-самолет, то что мы имеем?

Послушник бросил настороженный взгляд на наставника, но, заметив, что тот ждет его ответ, решился предположить:

– А может, кто-то скинул со стены веревку и он забрался по ней внутрь? Тут же совсем не высоко, любой сможет!

Феона холодно улыбнулся и отрицательно покачал головой.

– Не думаю, Маврикий, что наш злодей был так любезен, что вытер ноги прежде, чем полез на стену. Он наследил в библиотеке, а тут, как видишь, никаких следов! Да и с той стороны стены мы с тобой следов не обнаружили.

– Это так, – солидно надул губы Маврикий.

Он быстро вошел во вкус расследования и теперь буквально искрился идеями.

– А может, тогда нам стоит поискать подземный ход?

Глаза наставника потеплели.

– На этот раз, друг мой, ты попал в точку! Думаю, где-то здесь есть тайный проход в монастырь. Надо искать! Но как объяснить, почему о нем знал убийца и не догадываются в обители?

Феона сделал несколько шагов вдоль стены, глазами ища зазоры и простукивая кирпичи в поисках возможных пустот. В этот момент прямо перед ним с легким шуршанием сверху посыпалась струйка песка и гальки. Подняв голову, Феона едва успел разглядеть, как чья-то фигура, размытая солнечным светом, бьющим прямо в глаза, мелькнула между бойницами и стремительно исчезла за стеной.

– Видел его? – тревожно спросил Феона у Маврикия. – Кто это был, не узнал?

– Мне показалось, – неуверенно произнес послушник, виновато моргая, – это был брат Епифаний!

Феона задумчиво огляделся и согласно кивнул головой.

– Мне тоже так показалось!

Впрочем, ни подумать о странностях в поведении молодого инока, ни продолжить поиски потайного хода в тот день Феоне было уже не суждено. Еще не успели осыпаться щебенка со стены и затихнуть поспешные шаги по деревянному настилу, как из-за поворота, со стороны Святых врат с заячьей прытью выскочил монастырский трудник[132] в выцветшем зипуне, надетом прямо на голое тело. Он подбежал к монаху и, низко поклонившись, произнес заплетающимся от бега языком нечто, чего ни Феона, ни Маврикий понять не смогли.

– Отдышись, сын мой, – посоветовал труднику Феона, – ты выглядишь так, будто за тобой конь гонялся!

– Так, это… – сглотнув слюну, прохрипел мужик и закашлялся, – с ног сбился, тебя разыскивая, отче!

– Кому я понадобился?

– Отец наместник приказал срочно тебя найти и к нему направить!

Феона удивился такой спешке, но расспрашивать о ней мужика не стал. Прежде чем отправиться к игумену, он подозвал к себе Маврикия и дал ему задание. Послушник должен был пойти в Коромыслово к перевозчикам и узнать, не переправлял ли кто из них сегодня ночью в город важного господина на хорошей лошади и если бы таковой нашелся, то узнать, как сей всадник выглядел. Счастливый Маврикий вприпрыжку побежал исполнять поручение наставника, не обращая внимания на четыре версты дороги туда и обратно, а Феона направился в монастырь, гадая, какая срочная надобность возникла к нему у игумена.

Глава 11

Отца Иллария Феона нашел сидящим на каменной скамейке у крыльца деревянной избы, служившей ему домом.

– Что стряслось, отец наместник? – спросил у него монах после короткого приветствия.

Илларий неспешно подвинулся, предлагая Феоне сесть рядом, и, скривившись от гнетущих сомнений, растопырил пальцы рук, словно желая ими удержать нечто ускользающее от него.

– Ничего я не понимаю! Что творится, отец Феона? Как ты ушел с утра, явились в обитель людишки воеводы Юрия Яковлевича Стромилова, показали грамотку с печатями и, сказавшись дознавателями, потребовали передать им дело об убийстве отца Дасия!

Феона удивленно поднял бровь и задумчиво почесал мочку уха. Сам Илларий был куда менее сдержан в проявлении чувств. Он стукнул себя сухоньким кулаком по колену, тут же ойкнул от боли, погладил ушибленное место и воскликнул, глотая слова от возмущения:

– Вот скажи мне, отец честной, где это видано, с каких пор и кем решено, чтобы светские власти лезли в дела монастырские?

– Ну и что ты ответил им, отче? – задал вопрос отец Феона, с интересом разглядывая рассерженного игумена, словно видел его первый раз.

– А что тут отвечать? – проворчал игумен. – Выгнал взашей антихристов и сказал, что если еще раз появятся, то отпою каждого бесплатно!

– Понятно, – усмехнулся Феона, – только ведь, отче, они все равно явятся, коли первый раз приходили, только на этот раз со стрельцами, а может, и с самим воеводой. Что-то им в этом деле понадобилось? Не просто все!

– И я о том же. Потому и искал тебя!

Чернецы как в воду глядели. Перед самой Обедней[133] в монастырь, сопровождаемый двумя городскими казаками, явился устюжский воевода. Был он в дурном расположении духа. Угрюм. Мрачен. Свиреп лицом и гневлив взором. Феона с интересом посмотрел на прибывшего. Ему советовали обратить внимание на смышленого и добросовестного дворянина Стромилова еще двенадцать лет назад при дворе царя Василия Ивановича Шуйского, и неизвестно, как сложилась бы судьба, успей Феона воспользоваться этим советом. Четыре года служил Стромилов вторым воеводой в городке Березове и прославился тем, что сурово пресекал попытки служилых казачков и городских стрельцов мародерствовать на могилах остяков-язычников[134] и воровать зарытые в них вещи, а также тем, что разрешил хоронить березовских остяков, казненных за измену воеводой и князем Черкасским и более двух лет болтавшихся на виселице в назидание родичам и соплеменникам.

При новой династии вернулся Юрий Яковлевич в Москву. Был объезжим головой[135] на Неглинной и в Китай-городе[136], служил судьей во владимирском Судном приказе[137] и наконец был назначен воеводой в Устюг, куда прибыл полтора года назад почти одновременно с отцом Феоной, перешедшим в Гледенскую обитель. Только здесь, в Устюге произошло их очное знакомство, ни к чему их уже не обязывавшее и никому, кажется, особенно не нужное.

Сегодняшняя встреча была едва ли не вторая или третья за все полтора года их совместного пребывания в городе. Феона сразу обратил внимание на то, что правая щека Стромилова изодрана в клочья и едва лишь недавно короста затянула сочившуюся из раны сукровицу. Казалось, кто-то двинул деревянной мутовкой[138] по щеке градоначальника, оставив три неглубокие, но изрядно кровоточащие борозды. Наличие этой раны явно смущало воеводу и заставляло нервничать, может быть, немного больше, чем ему это приличествовало по его высокому положению.

– Зачем ты прогнал моих людей, отче? – хмуро спросил Стромилов после получения благословления от игумена. – Они выполняли мое поручение.

– Ты, сын мой, не имел права давать такое поручение. Ты нарушил закон!

– Закон здесь – я! – грубо возразил Стромилов, исподлобья глядя на игумена.

– Ошибаешься, несчастный, – запальчиво воскликнул Илларий, – в монастыре закон – это я, и суд тоже! По положению Стоглавого собора монастырям такое право даровано свыше, и не тебе это менять!

– То, что ты называешь законом, отец наместник, давно устарело, – оскалился воевода в некоем подобии насмешливой улыбки, – согласно наказу государя нашего Михаила Федоровича, права такого монастырские власти лишены уже лет пять, ежели не более.

Видя замешательство настоятеля, Феона решил прийти к нему на помощь.

– Я, кажется, понимаю причину вашего разногласия, – произнес он, выходя вперед.

Услышав слова монаха, Стромилов поморщился, как от зубной боли.

– Вот не надо разъяснений, отец Феона. Я не хуже тебя разбираюсь в законах. То, что ты был когда-то начальником Земского приказа, не дает тебе право влезать в следствие, а если будешь мешать дознанию, арестую, отвезу на съезжий двор и посажу в чулан на пару дней.

Услышав такие слова, Илларий буквально захлебнулся от возмущения, но на Феону они не произвели никакого впечатления.

– Не получится у тебя ничего, Юрий Яковлевич, – небрежно бросил Феона, спокойно глядя в глаза воеводе.

– Что не получится? – переспросил тот удивленно и настороженно.

– Ничего не получится, – улыбнулся монах. – Согласно указу государя нашего Михаила Федоровича, губные старосты и церковные власти лишены права вести дознание по государевым делам и воровским людям. Убийство отца Дасия до крамолы и государственного преступления никак не поднять, а значит, действует обычное правило, которое, согласно положению Стоглавого собора, отдает расследование специальному монастырскому дознавателю, в данном случае рабу Божьему отцу Феоне.

Феона учтиво поклонился и добавил с едва уловимой иронией в голосе:

– Самый захудалый подьячий в приказной избе подтвердит тебе слова мои, воевода. Но уж коли выказал ты горячее желание помочь святой обители в расследовании тяжкого злодейства лишения живота невинного брата нашего отца Дасия, души наши с отцом наместником возликовали!

Наступила неловкая пауза, нарушаемая тяжелым сопением воеводы.

– Я буду рад, Юрий Яковлевич, если мы вместе найдем убийцу доброго инока, – удовлетворенно произнес игумен Илларий и перекрестился.

Бордовый от ярости Стромилов злобно раздувал ноздри, переводя мрачный взгляд с довольного, как старый кот на завалинке, отца Иллария на совершенно бесстрастного отца Феону. Он силился что-то сказать, но понимал, что сказать ему в данном случае особенно нечего. Он сам влез в эту историю, и теперь единственный способ выйти из нее, не потеряв при этом лицо, был тот, что предлагали ему монахи.

– Спаси Христос, за предложение, отче, – произнес он, наконец внешне успокаиваясь, – пусть так и будет!

Он холодно раскланялся и, взяв коня под уздцы, направился к выходу из монастыря.

– А что с твоим лицом, воевода? – задал вопрос Феона в спину уходящего Стромилова.

Плечи Стромилова вздрогнули, он обернулся, смерил инока недобрым взглядом и нехотя процедил сквозь зубы:

– Кошка поцарапала.

Только после поспешного ухода устюжского воеводы отец Феона обратил наконец внимание на истомленного ожиданием Маврикия, из-за спины которого выглядывал крепкий коротышка в засаленной сермяге, бывшей когда-то приличного белого цвета, и катаном гречневике[139], больше похожем на опрокинутый горшок, надетый на голову.

– Ты кого привел? – спросил Феона у своего помощника, подходя ближе.

– Перевозчик из Коромыслова. Тихоном звать, – представил мужика довольный Маврикий.

Феона бросил беглый взгляд на рябую и наглую физиономию Тихона.

– Раб Божий, кого ты перевозил ночью на другой берег?

– Да боярина какого-то, – охотно ответил перевозчик, снимая с головы свой гречневик. – Пришел еще до третьих петухов. Взашей растолкал, с печи согнал. Зато потом и расплатился щедро! А нам что? Денежка, она лишней не бывает!

– Расскажи, как выглядел твой ночной гость?

– А чего же, рассказать можно, – согласно кивнул Тихон, – только вот чернец Маврикий обещал заплатить за рассказ! Даром, что ли, столько верст топал?

Феона холодно посмотрел на мужика и, не меняя голоса, ответил:

– Если Маврикий обещал, пусть тебе и платит!

Лицо Маврикия вытянулось и приобрело печальное выражение.

– Я же, – продолжил Феона, – сейчас прикажу поднять тебя на дыбу и всыпать пару «горячих», чтобы не скрывал от следствия важные сведения.

Наглость Тихона после этих слов исчезла стремительно. Он упал на колени, горько причитая и заливаясь притворными слезами:

– Не погуби, отче! У меня детишек семеро и жена на сносях. Все скажу, ничего не утаю!

– Ну так и говори! – нетерпеливо отмахнулся монах, глядя на представление, устроенное Тихоном.

– А чего говорить-то? Ночь была. Темно! Не видно ни зги. Епанчу вот запомнил. А еще у него рожа тряпками замотана. Жуть! Словно на тебя бабайка[140] из леса смотрит!

– Ну а выглядел как? Конь какой?

– Конь хороший! Белый такой. Дорогущий, наверно? А сам, злодей, росточка небольшого. На пару вершков меня повыше будет. Плечи широкие и ручищи как у «шишки» бурлацкого. Вот и все! Истинный крест, более ничего не знаю, отче!

– Не густо! – разочарованно пожал плечами отец Феона.

– Вот кольцо еще помню, – задумчиво произнес Тихон, – про кольцо надо иль нет?

– Давай, – встрепенулся Феона, – что за кольцо?

Тихон напрягся, вспоминая события ночи.

– Антихрист этот, когда расплачивался со мной на том берегу, перчатку снял. Тут я его и увидел. Кольцо большое. Золотое, а по золоту черное солнце процарапано с лучами, одни из которых прямые, а другие ломаные, и еще буквы нерусские. Но буквы я не запомнил.

Услышав слова перевозчика, отец Феона пришел в возбужденное состояние. Он вытащил из-за сапога свой нож и кончиком лезвия начертил на песчаной дорожке круг с чередующимися прямыми и ломаными лучами, исходящими из него, а в середину поместил простой крест с монограммой из трех латинских букв HIS.

– Так? – спросил он у Тихона, указав на чертеж.

– Похоже, – охотно согласился тот, разглядывая рисунок, – только у него снизу еще три гвоздя были, а у тебя, отче, нет!

– Понятно, – кивнул головой Феона, – ты можешь идти домой. О нашем разговоре лучше помалкивай!

– Знамо дело! – засуетился Тихон, кланяясь. – Я – могила! Спаси Христос, отче!

Минуту спустя он уже бежал в сторону Коромыслова, семеня своими короткими ногами по раскисшей от ночного дождя дороге и проклиная тот час, когда в его избу постучал ночной гость со своим заманчивым предложением.

Отец Илларий подошел к стоявшему в задумчивости Феоне и, глядя на рисунок, спросил:

– Что это, отче?

– Jesum Habmus Socium, – ответил он, стирая рисунок носком сапога. – «С нами Бог». А это значит, отец наместник, в нашем деле объявились иезуиты!

Глава 12

Ночью отец Феона увидел тот же сон. Суздаль. Покровский женский монастырь. Он с грудным младенцем на руках по подземному ходу пробирается в монастырскую колокольню.

Входная дверь колокольни оказалась закрыта снаружи на амбарный навесной замок. К счастью, скобы кованых решеток на окнах первого этажа были посажены не на цемент, а на известковый раствор, который от времени просто рассыпался. Двумя мощными ударами ноги Феона выбил решетку одного из них, выходящего на восток, и, протиснувшись сквозь узкую бойницу, съехал вниз по обледенелой амбразуре, бесшумно приземлившись в неглубокий сугроб, наметенный у колокольни. Он сознательно вылез через тот проем, который находился в противоположном направлении от усыпальницы, рассчитывая, что в воинственном запале запорожцы ринутся на штурм и никто при этом не захочет стоять на морозе в бессмысленном охранении, когда другие будут разживаться чем-то очень нужным, возможно, ценным и безусловно в хозяйстве полезным. Расчет оказался верным. Шум, произведенный им, не был услышан галдящими и попусту палящими в небо казаками. Держа ребенка в левой руке, а пистолет в правой, он на всякий случай огляделся и, не увидев рядом противника, стремительно преодолел расстояние в десяток шагов под защиту трех старых лип, стоявших в ряд на монастырском дворе. В следующее мгновение он буквально сросся с их стволами, так и оставшись никем не замеченным.

Осмотревшись вокруг, Феона сразу понял, что идти к Приказной палате, как советовала игуменья Ольга, значило сейчас лезть на рожон с заведомо непредсказуемыми последствиями. Черкасы организовали что-то вроде казачьего круга как раз между колокольней и приказом. Было их там никак не меньше десятка. Они орали как заполошные, ругались между собой, хватались за сабли и все время порывались куда-то бежать, что-то ломать и кого-то резать. Вскоре выяснилась и вероятная причина их чрезмерно возбужденного состояния.

Два дюжих запорожца, словно мешок брюквы, заволокли в Приказную палату раненого князя Ивана Шуйского. Следом туда же с гордо поднятыми головами прошли игуменья Ольга и царица Мария. Нетрудно догадаться, что, не найдя среди пленных младенца, рассерженные запорожцы собрались перевернуть весь монастырь вверх дном и, значит, рано или поздно они должны были найти ненадежное убежище Феоны. Летом отчасти можно было надеяться на густую зелень растений, но зимой не было и этой возможности. Понимая, что каждая минута промедления увеличивала шансы противника на успех и уменьшала его шансы на жизнь, Феона, прикрываясь кустами волчьего лыка, тенью пронесся к восточным воротам монастыря, очень рассчитывая найти их неохраняемыми. Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Около ворот прохаживались трое караульных. Причем были это уже не черкасы, а литовские мушкетеры. Бойцы, может быть, и не самые умелые, но зато исключительно дисциплинированные. Ждать, что они возьмут и бросят свой пост, не приходилось. Пока Феона прикидывал шансы, не поднимая шума, уложить всех троих, к ним неспешным шагом подошли еще двое, а пять мушкетеров шансов не оставляли уже никаких.

Сбоку тихо скрипнула дверь ближней к нему деревянной избы-кельи, больше четырех десятков которых плотно выстроились вдоль монастырских стен. Феона резко обернулся, направив взведенный пистолет на источник звука.

– Ишь ты! Неужто стрельнешь? – услышал он тихий насмешливый женский голос.

На пороге избы, держа в руках маленький керамический жирник, почти не дававший света, стояла монахиня. Свободной рукой она оправляла на себе мерлушковую шубу[141], в спешке просто накинутую на плечи. На черный апостольник[142] инокини была надета камилавка[143] из куницы, за пояс заткнуты рукавицы из росомахи, а из-под рясы выглядывали мыски голубых сафьяновых сапожек, никак не походивших на обычные в монастырях белые сестринские сапоги.

«Не простая сестрица», – отметил для себя Феона, опуская пистолет, а вслух спросил:

– Ты кто? Как зовут тебя, сестра?

– А как хочешь? – с вызовом в голосе ответила монахиня, строптиво выпятив нижнюю губу. Была она молода, миловидна, но как-то по-мальчишески задириста и непокорна, что явственно отражалось на ее курносом слегка рябом лице.

– Хочешь инокиней Ириной, а хочешь княжной Марфой Вяземской зови!

Феона еще раз бросил внимательный взгляд на лицо черницы, подмечая для себя знакомые черты. Спросил осторожно:

– Ты не дочь ли князя Ивана Вяземского Меньшого?

– Его, – сказала удивленно. – Знал моего отца?

Вместо ответа Феона утвердительно покачал головой. Монахиня на секунду задумалась, потом прошептала, указывая глазами на беззаботно болтающих у ворот мушкетеров:

– Тебя сторожат?

– Нет, конечно, – невесело пошутил Феона, – хлопцы в «Репу»[144] играют. Они мыши…

– А репка кто? – насмешливо спросила Марфа. – Царевна Анастасия?

Феона нахмурился и мрачно произнес, глядя тяжелым взглядом в область переносицы едкой монахини:

– Откуда знаешь?

– А в монастыре секретов нет, – живо ответила она и добавила: – Возьмешь с собой, покажу выход.

Думать о причинах, заставивших молодую монахиню бежать из обители, не было ни времени, ни желания. Ее предложение было единственной возможностью спасения, и Феона согласился без колебаний.

Прячась за стенами жилых изб, многочисленных сенников, дровяников и разделявших их глухих заборов, Марфа повела Феону с младенцем на руках в сторону от восточных ворот, уверенно прокладывая дорожку по снежной целине, держа путь к приземистой шатровой башне на северной стороне обители. Несмотря на то что Покровский девичий монастырь хоть и находился на посаде, но серьезных оборонительных задач никогда не выполнял. Башни не имели окон и бойниц. Стены были невысокими и тонкими, к тому же от ветхости и небрежения монастырских насельников в трех местах развалившимися, а проломные места затянуты деревянным острым тыном. Именно к одному из таких мест Марфа и привела Феону. Отсчитав от края башни десять шагов, Марфа остановилась.

– Здесь, – указала она пальцем на стык между бревнами.

Феона ударил ногой в указанное место. Бревна легко разъехались в разные стороны, образовав в деревянном тыне щель около полутора локтей[145].

– Узковато будет! – покачал головой Феона, передавая ребенка на руки Марфе. Порвав кожух в двух местах и до крови расцарапав лоб, он протиснулся в лаз и, не без труда выбравшись с другой стороны, шепотом позвал свою спутницу. Шустрая и подвижная монахиня с видимой легкостью проделала то же самое, только куда ловчее и изящнее. Через мгновение она уже стояла рядом, задорно улыбаясь.

– Ну, – спросила она, – куда нам теперь?

– Нам? – удивился Феона такой настырной дерзости своей новой знакомой. – А ты точно со мной?

– Пока да, – убежденно произнесла она, качая младенца, и, подумав, добавила, кивнув головой на сопящий комок в ее руках: – Одной мне далеко не уйти, да и тебе с этим подарком тоже. Так что пошли вместе?

– Ну и отчаянная ты, княжна Марфа Ивановна, – развел руками озадаченный Феона и вдруг замер как вкопанный.

В следующее мгновенье глаза его сузились и приобрели стальной блеск. Молча зажав беглой чернице рот ладонью, он властно обнял ее за талию и силой повлек в тень полуразрушенного контрфорса[146], плотно прижав спиной к обледенелым кирпичам стены. Причина столь странного поступка объяснилась тут же. Из-за северной башни буквально вылетел крытый возок, запряженный четверкой великолепных богемских рысаков. Возок сопровождала пара конных, вооруженных до зубов, гайдамаков[147]. Проехав шагов сорок, возок остановился. Один из гайдамаков, пришпорив лошадь, поскакал дальше в сторону восточных ворот, а второй, спешившись, достал из-под небрежно наброшенного на плечи белого валяного копеняка[148] кавалерийский карабин и встал с ним у дверей возка, беспечно беседуя с возницей на какой-то причудливой смеси польского и венгерского языков. Впрочем, возница, протирая сухой ветошью ствол рейтарского пистолета[149], взятого из седельного ольстра, кажется, прекрасно его понимал.

Убедившись, что поляки их не заметили, Феона убрал ладонь с губ Марфы и прошептал на ухо:

– Прости, княжна, по-другому нельзя было.

– Да нет, ничего, мне даже понравилось! – тихо хохотнула та, кокетливо оправляя свободной рукой кунью камилавку и апостольник.

Хмурый Феона поднес палец к губам, призывая Марфу к тишине, и, держась в тени монастырской стены, по-волчьи бесшумно направился к возку. Незаметно приблизившись на пять саженей[150], он достал из-за пояса пистолеты и осторожно, стараясь не шуметь, взвел курки.

– А ты их убьешь? – услышал он сзади жаркий шепот Марфы.

– Убью, – сквозь зубы, едва слышно процедил Феона.

– Всех! – ахнула оробевшая вдруг княжна.

– Всех, – сурово подтвердил он раздраженно.

В этот момент ребенок, до того мирно дремавший на руках неугомонной инокини, пару раз вздохнул суетливо и заорал раскатисто и звонко, кажется, пугая самого себя изумительной силой своего голоса.

Времени для раздумий больше не было. Феона быстрым шагом вышел из тени, выставив пистолеты перед собой. Выстрел, и первый пистолет дал осечку, вхолостую рассыпав по полке сноп ярких искр. Следом наступило мгновение, равное бесконечности. Выстрел, и второй пистолет оказался безупречен. Пуля ударила под кадык, чуть выше рукоятки грудины. Гайдамака с силой отбросило на возок, с которого он уже мертвым сполз на снег, оставляя за собой продолговатый кровавый след. Одним отлаженным движением, убрав ставшие бесполезными пистолеты за пояс, Феона выхватил из ножен саблю и, раскрутившись на месте, ударил не успевшего ничего сообразить возницу. Сабля со свистом рассекла воздух. Раздался противный чавкающий звук. Мощный удар отрубил вознице нижнюю челюсть, почти отделив голову от остального туловища. Он забился в предсмертных судорогах и, свесившись на бок, завалился в сугроб, из которого на высоту трех локтей[151] ударил фонтан горячей черной крови, при этом ноги убитого продолжали шевелиться, точно он все еще пытался куда-то уползти от случившейся смерти.

Узкая дверца возка распахнулась. В проеме показалась фигура человека в сиреневой делии[152] нараспашку, в руке он держал длинный рейтарский пистолет, готовый к стрельбе. Не меняя позы, словно взведенная пружина, Феона раскрутил свое тело обратно, но в последний момент, заметив на шее противника белую колоратку священнослужителя, он резко развернул кисть руки, нанеся рубящий удар не лезвием, а елманью[153]. Священник глухо застонал, выронил пистолет и, схватившись за лицо, залитое кровью, рухнул к ногам Феоны.

Заглянув внутрь возка, Феона присвистнул от удивления. Внутри экипажа, прижавшись к теплой войлочной стенке, сидел испуганный ксендз[154], в черной сутане с пурпурным поясом-фашьей, и целился в него из незаряженного бандолета[155].

– Это не можно! – твердил он на плохом русском, тщетно нажимая на курок пустого карабина. – Меня посылать римский курия! Я есть патер Алоизиус, капеллан папского нунция Клавдия Рангони[156].

– Жаль, что мне некогда, – с явным сожалением произнес Феона, забирая из рук священника оружие. – Я бы нашел для вас достойное место, святой отец, а пока считайте, что вам повезло.

Патер Алоизиус, получив хорошее ускорение под преподобный зад, с диким воем вылетел наружу, угодив головой в придорожный сугроб. Следом туда же полетела его четырехугольная шапочка-бирретта с дурацким помпоном посередине. Феона, тревожно прислушиваясь, выглянул из возка и поманил рукой на удивление не сильно смущенную всем увиденным Марфу.

– Скорее, княжна, да царевну береги, – сказал он мрачно, – поспешать надо, иначе сейчас здесь жарко будет.

– С тобой не страшно, воевода, – озорно улыбнулась Марфа, забираясь в возок, – право слово, женись на мне? Я тебе десяток царевен нарожаю!

Феона только досадливо крякнул, заглянув в дерзкие глаза Марфы Вяземской. Сейчас ему было не до шуток. Разворачивая лошадей, он слышал со стороны южных ворот шум, выстрелы и глухой топот множества копыт. На рысях сюда двигался большой отряд, встречи с которым необходимо было избежать. Кони рванули с места, унося возок в сторону Спасского луга и ледяной переправы через речку Каменку.

Глава 13

Наутро, отстояв службу 3-го часа[157], отец Феона, сопровождаемый Маврикием, решил зайти в монастырское книгохранилище, чтобы узнать наконец, как продвигается работа у Автонома и Гервасия, но те сами поджидали его на выходе из храма. Судя по их сияющим, удовлетворенным лицам, им все же удалось найти в описи что-то, исчезнувшее из библиотеки.

– Выкладывайте, братья! – прямо на месте предложил им Феона, видя нетерпение обоих. – Неужто нашли?

– Нашли! Нашли, отец Феона! – хором загалдели оба инока. – Псалтырь это! Псалтырь Следованная. А более ничего не пропало. Остальное на месте в целости и сохранности.

Отец Феона посмотрел на них строго и переспросил:

– Это точно? Хорошо искали?

– Точнее не бывает, отец Феона, – «успокоили» его монахи, – псалтыри этой нет нигде.

Феона крепко задумался.

– Видишь, Маврикий? – произнес он, не оборачиваясь, в полной уверенности, что ученик стоит за его спиной. – Вероятно, в этой истории я был не прав, а ты молодец!

Не услышав ответ и увидев удивленные глаза Автонома и Гервасия, отец Феона обернулся. Маврикия за его спиной не было.

Слегка озадаченный необычным поведением ученика, отец Феона, перебросившись парой фраз с отцом экономом, направил свои стопы в братский корпус и, поднявшись на второй этаж, увидел послушника у двери своей кельи. Долговязый Маврикий сидел на корточках спиной к проходу, бесцельно подпирая плечом дверной косяк.

– Маврикий, ты чего здесь? – спросил Феона, хлопнув инока ладонью по спине.

От неожиданности Маврикий вздрогнул, пошатнулся, хватая руками воздух, и, с треском распахнув головой дверь, кубарем вкатился в келью.

– Ты всегда найдешь, чем удивить, сын мой, – произнес Феона, заходя следом, – обычно незваные гости таким способом только уходят!

Насмешливый тон Феоны сменился на обеспокоенность, когда он увидел кислое и печальное выражение лица своего молодого помощника.

– Та-ак! – протянул он подозрительно. – Что опять натворил? Признавайся!

– Прости, отче! Лукавый попутал! – загнусил Маврикий, поднимаясь на ноги и осторожно вынимая из-под подрясника предмет, завернутый в кусок белой льняной ткани.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Феона, мельком взглянув на сверток. – Следованная псалтырь?

– Она, – потерянно кивнул головой Маврикий, всем своим существом выражая самое неподдельное раскаяние.

Глядя на отца Феону глазами доброй коровы, он передал ему книгу, продолжая причитать и оправдываться:

– Не хотел я ее красть. Только на время взял. Думал, ночью тайнопись разберу, а утром все назад положу!

– Так чего же не положил?

– Испугался, отче!

Феона разглядывал Маврикия со смешенным чувством легкой досады и душевной теплоты, которое часто возникает в общении мудрых родителей с их непутевыми, но оттого не менее любимыми отпрысками.

– Эх, Маврикий, когда-нибудь тебя высекут за твое ослиное упрямство и бесхитростное любопытство, и я не стану выручать, чтобы впредь неповадно было! Но за этот проступок ты не заслужил порки. Я почти уверен, что убийца приходил за псалтырью, однако твоя простодушная пытливость лишила его этой возможности. Кому-то ты очень сильно помешал! Надеюсь, не зря?

Монах ободрительно потрепал послушника по плечу и спросил:

– Тайнопись осилил?

– Какое там, – безнадежно отмахнулся Маврикий и тяжело вздохнул. – До Утрени с лучиной просидел. Ничего! Прости, отче, не нашел я никакого ключа!

Феона молча открыл псалтырь, полистал пожелтевшие от времени страницы и спокойно ответил:

– Разберемся! Теперь это наш с тобой общий интерес. А сейчас иди к себе. На сегодня ты мне больше не нужен. И главное, о том, что было – молчок!

Успокоенный и внутренне умиротворенный Маврикий согласно кивнул головой и ушел, даже не попытавшись на этот раз выпросить себе какое-нибудь новое задание. А Феона, проводив его взглядом, завернул псалтырь в белое льняное полотно и отправился к настоятелю.

В покоевой горнице[158] деревянных хором настоятеля царили сумерки и прохлада. Все окна, кроме одного, были наглухо закрыты деревянными ставнями. Из открытого окна в левом углу клети, причудливо преломляясь в витражных слюдяных вставках, яркое утреннее солнце освещало книжный шкаф, рабочий стол и резное кресло отца наместника. Сам же отец Илларий вместе с Феоной сидел рядом на широкой лавке у глухой стены и задумчиво глядел на псалтырь, лежащую у него на коленях.

– Конечно, отец Феона, я помню эту псалтырь! Загадочная книга, надо признать!

– А что же в ней загадочного?

– Ее история!

Илларий многозначительно посмотрел на Феону и поднял вверх указательный палец.

– Два года назад, еще до твоего приезда, случился в обители пожар. От молнии загорелась казенная келья, ну и пошло-поехало! Такой пал я никогда не видел! Избы вспыхивали, как снопы, и прогорали дотла за считаные мгновенья. Колокола на колокольнях плавились. Даже кирпич обратно в песок прогорал. Огонь пришел после службы 3-го часа, а к Божественной литургии все уже было кончено. Пепелище. Из всего монастыря только две церкви остались: Троицкая да Успенская, да и те изнутри все выгорели. Никто и не думал, что старая библиотека уцелеет в таком аду, а вот поди ты! Три книги промыслом Божьим сохранились! Две мы в мшанике[159] Тихвинской церкви нашли. Их упавшей стеной привалило, вот огонь и не добрался. А псалтырь эта на второй день после пожара отыскалась. Она просто лежала на пепелище целая и невредимая!

– Может, спас кто во время пожара, а потом тихо подложил? – предположил Феона.

– Скорее всего, – пожал плечами Илларий, – только почему именно псалтырь? В хранилище были сотни куда более значимых книг, а человек не просто рисковал жизнью, откровенно говоря, у него не оставалось даже надежды на эту самую жизнь! Загадка!

Отец Илларий взял в руки псалтырь и, тщательно обернув ее платком, вернул обратно Феоне.

– Пожалуй, это все, отец Феона. Уж не знаю, помог я тебе чем аль нет?

– Помог, отче! – ответил Феона, вставая и кланяясь.

– А скажи еще, ежели знаешь, когда и как сия псалтырь в обитель попала?

– Нет, не знаю, – покачал головой Илларий, – это еще до меня было. Может, при невинно убиенном поляками игумене Пимене, а может, еще раньше? – Погоди, – придержал он собеседника за рукав рясы, – тебе надо со старцем Иовом поговорить. Вот кто точно все знает! Ему сто лет в обед, половину из которых он провел здесь. Только вот сомневаюсь, захочет ли он с тобой сейчас говорить?

– А что так? – удивился Феона.

– Да отпросился он у меня на сорок дней в затвор для молитв и уединения, а всего неделя прошла. Знаешь ведь, что за нрав у старца. Ругается – петухи со страха несутся. Сам его иной раз опасаюсь. Уж больно суров чернец.

Феона улыбнулся и направился к выходу.

– Спаси Христос, отец наместник, – произнес он, кланяясь в пояс, – постараюсь лишний раз не раздражать старца. Глядишь, не прогонит?

– Во славу Божью! – ответил игумен, перекрестив Феону на прощание. – Иди, коли так.

Глава 14

Старец Иов почитался в округе чудотворцем, способным за одну ночь поднять на ноги самого безнадежного покойника. «Для верующего – все возможно!» – любил говорить он, отвечая на вопросы о своем волшебном даре. Впрочем, в монастыре со страхом шептались и о другой его способности: предсказать скорую кончину человеку, до того о смерти и не помышлявшему.

Жил в обители казначей, который часть денег, получаемых от игумена для раздачи нищим, изымал в свой личный доход. Неведомо, какой в том был прок, если по уставу собственных денег братия иметь не могла? Как бы то ни было, но казначей деньги припрятывал, обходя милостыней всегда одних и тех же нищих, которые, видимо, чем-то ему особенно не нравились. Такая избирательность надоела одной из побирушек, подвизавшихся кормиться при монастыре, и она пожаловалась на казначея игумену. Игумен был удивлен, но казначей твердо стоял на своем: «Все – поклеп. Деньги давал аккуратно, а нищенка – лгунья и пусть сдохнет как собака!» При этом разговоре присутствовал Иов, который, разбушевавшись от случившейся неправды, заявил, что несчастная женщина будет жить, а вот казначей и до первых петухов не доживет, ибо солгал!

Стоит ли говорить, что вороватый монах к вечеру слег на лавку, а к ночи испустил дух, устрашив своей смертью всю братию. Деньги у него действительно нашли, и оскорбленный игумен запретил хоронить казначея на монастырском погосте. А Иову эта история только добавила славы. Известность его давно перевалила границы Заволочья. Ехали к нему страждущие со всех концов большой державы, но Иов в силу склочности характера или иных соображений проявлял непонятную избирательность к своим посетителям. Одних обласкивал и привечал. Ставил на ноги и давал наставления. А других либо гнал взашей, либо вообще отказывался разговаривать. Что имело решающее значение при таком выборе, оставалось загадкой. Нрав, одним словом!

Не секрет, что раньше в обители не было больших спорщиков, чем два закадычных друга-приятеля, два соборных старца – Иов и Прокопий. Споры их были, как правило, громкими и нарочитыми с привлечением массы заинтересованных зрителей из числа монастырских насельников, а касались всегда одной и той же темы – кто из них более старый, кто больше видел и узрел в этой жизни, смыслы ее и божественные промыслы. Заканчивался спор тоже всегда одинаково. Приходил игумен Пимен, который был старше обоих спорщиков. Он сердито стучал посохом. Называл разбушевавшихся почтенных иноков сопляками и молокососами и грозил посадить в ле́дник[160], чтобы охолонулись слегка, после чего накал страстей быстро снижался к явному огорчению монастырской братии, имевшей мало развлечений в обыденной жизни.

С тех пор много воды утекло. Давно не стало игумена Пимена, убитого бандой польских разбойников «лисовчиков». Старец Прокопий, наживший своим неугомонным и въедливым характером врага в лице архиепископа Арсения Элассонского, усилиями последнего отправлен был настоятелем в глухой Богородицкий монастырь на реку Пинегу. Наместничал в монастыре теперь игумен Илларий, заведший в обители такие порядки, что любое нарушение устава, как правило, вызывало скоропостижный испуг и глубокое раскаяние незадачливого нарушителя. А чернец Иов по-прежнему творил свои чудеса, иногда бушевал, когда считал, что иначе нельзя, и многими седмицами молился в одиночестве.

В стороне от братского корпуса и монашеских келий, в подклети казенной палаты находилось несколько крохотных помещений без окон. В одном из таких каменных мешков, более всего похожем на тюремную камеру, облюбовал себе место для уединения и молитвы старец Иов. Последние годы он все чаще стал удалятся в «затвор», заявляя, что уединение – хороший повод разглядеть себя в зеркале.

Отец Феона подошел к двери убежища старого монаха и, как положено, покашлял, предупреждая его о своем прибытии. Конечно, дверью кривую и покосившуюся калитку, перевешенную сюда с козьего загона, называть как-то язык не поворачивался, однако для любого посвященного было понятно, что это именно дверь, крепчайшая из всех дверей на свете, и только хозяин мог отворить ее своим благоволением, иначе пришедшему ничего не оставалось, как идти своей дорогой, не спрашивая причину отказа.

Стоя перед входом в затвор, Феона прочел Исусову молитву. Подождав и не услышав ответ, он повторил молитву еще дважды и только после этого тихо постучал.

– Аминь! – донесся изнутри хриплый старческий голос. – Я ждал тебя, отец Феона. Думал, ты вчера придешь. Не обессудь, дверь не открываю. Давай так поговорим.

– Поговорим, отче, – согласился Феона, присаживаясь на каменные плиты пола, явственно слыша с другой стороны двери тяжелое сиплое дыхание старца. – Как ты узнал вчера, что я лично узнал только сегодня?

– Когда я был молод, в монастыре восхищались моим трудолюбием, и я поверил, что не боюсь трудностей, тогда я ушел в скит и только там вдруг обнаружил, что на самом деле нет монаха в монастыре более ленивого, чем я! Почему это произошло? Наверно, потому, что мне хотелось нравиться, а кому я мог понравиться в скиту? Только кошке. Вот и увидел я свое истинное состояние. Оказалось, я просто любил, когда меня хвалили. Мною двигало простое тщеславие, которое часто застит глаза зрячему и не дает прозреть слепцу.

– Прости, отче, – произнес Феона, – но я не понимаю, как рассказ об одиночестве поможет мне в деле, ради которого я посмел потревожить тебя.

– Дурак ты, отец Феона, – неожиданно разозлился за дверью Иов, – такой же дурак, как твой приятель отец Прокопий! Скажи, ты понимаешь разницу между одиночеством и уединением?

Из опасений нарваться на новый приступ гнева блаженного старца Феона предпочел промолчать.

– Настоящее одиночество называется унынием. Это тяжкий грех. Это путь, отдаляющий от Бога. Дорога забвения. А в уединении ты находишься наедине с Богом. Ты чувствуешь единство с Ним, и потому ты уже не одинок. Теперь понял, почему я ждал тебя?

– Понял, отче!

Феона мысленно восхитился духовной силой, исходящей от старого монаха. Знаком он с ним был почти два года, но только теперь понял, что по-настоящему и не знал вовсе.

– Ну, коли понял, то не спрашивай как, спрашивай, что я знаю, – уже миролюбиво и спокойно произнес старец.

– Спросить хочу, отче, о псалтыри Следованной. Как попала она в обитель и когда?

Неожиданно в разговоре возникла пауза. Иов молчал. Слышно было только его хриплое дыхание прямо за дверью.

– Отец Иов? – выждав время, позвал Феона.

– До самой смерти не забыть мне тот день! – голос старика вдруг стал тих и угрюм. – В январе 21-го[161] поляки с литовцами рыскали по земле нашей, словно звери дикие. Людей грабили, мучили и убивали, баб и детишек насильничали. Никому прохода и проезда не давали. Разорили несколько уездов и дошли до Устюга. Наконец ранним утром 15 генуария подступили они к Гледенской обители. Тогда-то вот и появились эти двое!

– Что за двое? – насторожился отец Феона.

Вместо ответа в широкую щель между досками двери просунулась сухая старческая рука с сизыми, набухшими венами и желтыми, как сливы, ногтями.

– Подставь плечо, отец Феона, – потребовал старец.

Феона придвинулся ближе к двери, и жесткие скрюченные пальцы старца вцепились ему в предплечье.

– Смотри!

– Куда смотреть, отче? – спросил Феона, недоумевая.

– Смотри! – хрипло закричал Иов, сильно дернув за рукав однорядки…

Феона открыл глаза. Он находился в каком-то подземелье, посередине длинного, узкого коридора из хорошо обожженного красного кирпича, представлявшего собой анфиладу небольших помещений шириною в три и длиною в пять локтей, заканчивающихся широкими арочными контрфорсами, выступавшими из стены на четыре вершка. Пол был выложен серым тесаным камнем и покрыт таким толстым слоем пыли, который указывал, что ни одной живой души здесь не было по крайней мере последние лет двадцать. Почти каждое из этих небольших помещений имело либо пустующие ниши, либо наглухо заложенные окна, либо полноценные боковые ответвления с арочными входами, часть из которых была закрыта дубовыми дверями, а другая открыта, но темень, царившая в них, не позволяла видеть ничего уже на расстоянии вытянутой руки. Коридор, видимо, освещал факел, находившийся где-то впереди по ходу движения.

Феона услышал приглушенные голоса и быстрые шаги. Неожиданно из-за поворота прямо на него вышли два человека, мужчина средних лет и мальчик лет тринадцати. Они поравнялись с Феоной и, словно бестелесные духи, прошли насквозь, даже не заметили его. Сделав еще с десяток шагов, незнакомцы устало присели прямо на голый пол в одной из ниш коридора.

Изумленный до глубины души, но все же не потерявший самообладания монах приблизился к неизвестным, чтобы лучше рассмотреть обоих. Мальчик, укутанный в лисью шубу, с рысьим малахаем на голове, выглядел усталым и сильно напуганным. Невооруженным глазом было видно, что в тот момент в нем боролись два несовместимых желания: одно – бежать, не останавливаясь; второе – упасть и уснуть. К своей груди он прижимал кожаную сумку, видимо, содержащую в себе что-то очень важное для обоих беглецов.

Второй – рослый мужчина, судя по выправке и манере держаться, человек служивый, выглядел куда более живописно, чем мальчик. Несмотря на зимнюю стужу, он был простоволос. Лицо посечено в нескольких местах и носило следы крепких побоев. Вся верхняя одежда на нем была с чужого и явно недружественного плеча. Дорогая польская делия из голубого английского сукна была замызгана, порвана в двух местах до самой подкладки и обрызгана то ли грязью, то ли чьими-то мозгами. Из-под делии, небрежно наброшенной на плечи, виднелись клочья раскромсанного жупана из добротного черного фалендыша[162]. В разбитой в кровь правой руке незнакомец сжимал казацкую саблю-чечугу, а в левой держал самодельный факел, изготовленный из древка какой-то польской хоругви и сорочки или нижних льняных порток, облитых березовым дегтем.

Воин сел, прислонился спиной к стене и на мгновенье закрыл усталые глаза.

– Все хорошо, батюшка? – с тревогой спросил у отца мальчик, снимая малахай[163] и пытаясь пристроить его между стеной и головой отца.

– Спаси Христос, Данилка, – поблагодарил отец, отодвигая руку сына, держащего шапку, – лишнее это. Хвала Исусу, мы у своих. Теперь все наладится!

Он приподнялся, застонал и, запустив руку за пазуху, вынул ее полную крови.

– Сильно зацепили меня черти веревочные! – произнес он бесстрастно, вытирая ладонь о сукно делии. – Идти надо. Помоги подняться.

Данилка бросился помогать отцу, и в это время за поворотом, откуда они пришли, послышались громкие голоса и топот сапог.

– Ты закрыл потайную дверь? – спросил отец строго.

– Я не помню! – захныкал мальчишка, испуганно глядя на отца.

– Ладно, – махнул тот рукой, – теперь поздно вспоминать! Бежим! – Мужчина бросил себе под ноги факел и затоптал его. – Незачем нам ляхам помогать, – произнес он в абсолютной темноте.

– Как же мы пойдем, батюшка? – спросил Данилка, прижимаясь всем телом к отцу.

– Проворно! – пошутил тот и, опираясь на плечи сына, нырнул в один из боковых проходов подземелья.

Феона в кромешной темноте успел еще услышать слова отца, обращенные к сыну:

– Эти подземелья еще прадед твой Даниил Дмитриевич Загрязский с князем Михаилом Даниловичем Щенятевым отстроил. А в 92-м[164] в этих подземельях и мне с дедом Данилой и игуменом Пименом побывать приключилось.

– Зачем, батюшка?

– О чем не сказывают, о том не допытывайся! Придет время, узнаешь!

Глава 15

Мгла поглотила последние слова. Феона открыл глаза. Он по-прежнему сидел около затвора старца, и крепкие пальцы Иова клещами впивались в его плечо.

– Что это было, отче? – растерянно произнес Феона, пытаясь разобраться в своих чувствах.

– Ты задаешь вопрос, на который я не могу ответить.

– Расскажи, что было потом? – попросил Феона.

За дверью слышалось сиплое дыхание, натужное сопение и сухое старческое покашливание. Иов вспоминал, произнося слова медленно и растяжно, словно камни языком ворочал:

– Они появились на монастырском дворе неожиданно. Раненый мужчина и мальчик. За ними гнался отряд ляхов. Раненый в одиночку дрался с десятком и держался до тех пор, пока к нему на помощь не подоспели стрельцы, охранявшие обитель. Людишек польских они с Божьей помощью перебили, но один все же ушел. Храбрец наш порублен был безжалостно. В чем только душа держалась? Его тогда отнесли в лазарет, где я первый раз и узрел в его руках эту псалтырь.

– Получается, он принес ее с собой?

– Получается, так, – пожал плечами старец, – во всяком случае, раньше я ее не видел.

Жирная, назойливая сентябрьская муха, громко жужжа, села Феоне на левое запястье и больно до крови укусила. Резким и стремительным движением Феона прихлопнул ее ладонью правой руки и досадливо поморщился.

– В моем видении раненый дворянин утверждал, что бывал в подземелье с дедом и отцом наместником. Расскажи, отец Иов, что знаешь об этом?

– Ничего не знаю, – ответил затворник. – Мы и подземелья не нашли. Искали, да без толку. Но известно ли тебе, отец Феона, кем был игумен Пимен?

Феона промолчал, но ощутил легкое давление в затылке, которое появлялось у него всякий раз, когда он чувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, пусть на первый взгляд и неочевидное, пренебрегать которым он не имел права.

– В миру звался он князем Петром Михайловичем Щенятевым. Прославленный был воин. В царствование Ивана Васильевича Грозного в высоких чинах ходил человек, да опала все перечеркнула. Недаром люди говорят, подле трона – ближе к смерти. Жена на чужбине под призором лукавого беглеца Андрюшки Курбского и года не протянула. С тоски померла. Малолетний сын сгинул бесследно, словно не жил. А сам князь, дабы жизнь сохранить в Нероцком монастыре, постриг принял под именем Пимена. Да ты слышал о нем, отец Феона?

– Не только слышал, но и встретиться довелось.

– Это когда же? – недоверчиво прохрипел Иов из-за перегородки.

– Как раз весной 92-го[165]. Царский оружничий[166] Богдан Бельский[167] велел мне в палаты к государю чернеца тайно привести, да предупредил, что головой отвечаю, потому что монах не простой, а бывший князь Щенятев, которого пятнадцать лет при дворе убиенным считали.

Старец в келье хмыкнул неопределенно и проскрипел:

– В тот год митрополит Дионисий по совету царскому в нарушение обычных правил поставил отца Пимена наместником в эту обитель.

Феона бросил рассеянный взгляд на рассохшуюся дверь кельи отшельника, опустил глаза в пол и задумался. Впервые за время, прошедшее с начала дознания, все разрозненные явления, связанные с убийством библиотекаря и загадочной псалтырью, превратились из цепи случайных, никак не связанных между собой событий в одну историю, в которой существовали разум и закономерность, и причиной тому был появившийся след. След отчетливый и красноречивый. Феона всегда исходил из простой идеи, что любое объяснение случившегося преступления – это особый вид мысли, с помощью которой рано или поздно происходил скачок от возможного к подлинному. И тут уже не так важно, стал бы этот след в конечном счете главным шляхом или оказался узким проселком, по убеждению Феоны, он все равно вел к преступнику. А уж пройти по такой дороге и не сбиться со следа – это то, что он всегда делал лучше многих других.

– Как умер игумен? – задал Феона вопрос притихшему за дверью Иову. – Почему он оказался в руках поляков?

Иов тяжело вздохнул и с горечью в голосе произнес:

– Поляки осадили монастырь и потребовали открыть ворота. В противном случае обещали разорить обитель и всех убить. Вот тогда игумен и вызвался идти на переговоры. Помню, встал он перед нами рыдающими навзрыд и сказал: «Не плачьте, братья. Сегодня особый день. Сегодня я умру, но вы живы, и обитель спасена». Как сказал, так все и сталось! Один он и сложил свою голову, а мы, видишь, целехонькие остались.

– Игумен что, отче, как и ты, пророчествовал? – удивился Феона.

– Нет, – послышался спокойный голос отшельника, – до того дня я за ним ничего такого не замечал.

Отец Феона погрузился в глубокое размышление. В своей жизни, полной удивительных приключений, он не раз сталкивался с явлениями, которые ни понять, ни объяснить иным способом, как назвав это чудом, было невозможно. Видение, явленное ему старцем Иовом, было того же рода. Как христианин, отец Феона должен был беспрекословно верить случившемуся с ним. Как человек разумный, привыкший обосновывать любую мысль или событие с точки зрения здравого смысла – должен был сомневаться. Где-то в глубине души, даже приняв монашеский постриг, Феона так и не выработал понимания, что же такое настоящее чудо и как к нему стоит относиться лично ему. Его осмысленный разум приходил в замешательство при ответе на прямой вопрос: участвует ли в нашей жизни заботливая Божия рука или мы наблюдаем лишь холодное стечение обстоятельств?

– Отец Иов, а мог бы ты, например, показать еще, как умер игумен Пимен? – предположил он, обращаясь к старцу.

– Ишь ты, прыткий какой, – проворчал в ответ Иов и сердито захрипел: – Я что тебе, чародей, чернокнижник какой?

– Но ты же только что уже сделал это, – развел руками Феона. – В чем теперь трудность?

– Трудность не в том, что могу я, а в том, что сможешь ты, – резко произнес старец, давая понять, что продолжения разговора не будет. Но от Феоны непросто было отделаться.

– Я постараюсь! – пообещал он самоуверенно и добавил: – Мне кажется, что смерть отца наместника как-то связана со смертью книжного хранителя. Не могу объяснить, но я чувствую!

Старец молчал, шурша чем-то за дверью.

– Отец Иов! – выдержав вежливую паузу, позвал Феона.

Под отшельником заскрипели рассохшиеся доски домовины, которую он использовал в качестве кровати. Иов пару раз в сердцах ударил посохом по двери и опять высунул из щели свою руку.

– Ты, отец Феона, залезаешь в область, для тебя закрытую! – произнес он сурово. – Ты можешь не справиться, тем более что вера твоя небезупречная пока!

– Я постараюсь! – повторил Феона решительно и, привалившись спиной к двери, закрыл глаза.

– Тогда запомни, – услышал он последние наставления старика, – скорее всего, ты увидишь не то, что хочешь, а то, что сможешь, или не увидишь ничего!

Пальцы Иова с огромной силой сжались на плече инока, словно пытались проникнуть внутрь его тела.

– Смотри…

На этот раз все было по-другому. Сначала действительно ничего не было. Только темнота, изредка пронзаемая проносящимися мимо белыми искрами, да стрекотание одинокого сверчка, поселившегося где-то в затылке под самым темечком. Неизвестно, сколько прошло времени. Сверчок неожиданно замолк. Свежий морозный ветер обжег ноздри монаха, принеся с собой легкий запах гари. Черная пелена, оплывающая как лед на солнце, стала вдруг рыхлой, текучей и потерявшей всякую форму.

Феона открыл глаза. Дряхлый старик в монашеском одеянии стоял перед открытыми Святыми вратами Гледенской обители. За ним, держа, пищали, с зажженными фитилями на изготовку, стояли четыре городских стрельца из охраны обители, еще несколько находились на боевой площадке стены. С противоположной стороны, прикрываясь полуразрушенным сараем, стояли польские пехотинцы, держа на прицеле открытые ворота и стрельницы навесного боя, расположенные по краям Святых врат.

Монах, выйдя за стены монастыря, властно поднял руку. В то же время, выполняя его молчаливое распоряжение, ворота с лязгом захлопнулись.

– Я игумен этого монастыря, отец Пимен, – произнес он на удивление громким и твердым голосом, не вязавшимся с его болезненным и немощным внешним видом.

– Что хочешь, поп? – послышался мгновенный вопрос с польской стороны.

– Хочу видеть вашего начальника! – произнес Пимен и добавил насмешливо: – Я безоружный. Можете проверить.

Он медленно двинулся в сторону вражеской заставы, на какой-то момент ощетинившейся на него частоколом из пик, алебард и мушкетов. Навстречу выехали три драгуна, сверкая стальными кирасами из-под красных плащей. Подъехав вплотную, они взяли отца Пимена в полукольцо и медленно сопроводили в свой лагерь. Поляков было много. Целая армия! Они встали под горой. Серые палатки, большие цветастые шатры, увенчанные вымпелами, флагами и штандартами, кругом повозки, лошади и люди. Горели костры. Жолнеры[168] жарили мясо. Маркитанты торговали вином, медом и водкой. Кругом стояли гомон и нервное веселье. Иные из самых азартных прямо на снегу, на полковых барабанах играли в кости и карты, проигрывая или выигрывая награбленное по дороге имущество и деньги. Поляки были столь самоуверенны, что даже не считали нужным позаботиться о хорошем охранении своего лагеря. Для них все уже было решено. И монастырь, и город представлялись им легкой добычей, а русские – недостойными даже обычной предосторожности.

Отца Пимена завели в разрушенный амбар без крыши, где прямо на снегу под наспех сооруженным навесом были поставлены столы, лавки и стулья и несколько офицеров, склонившись над картой, что-то активно обсуждали, не обращая внимания на приведенного драгунами монаха.

Сзади послышался скрип снега от шагов приближающегося человека.

– С кем имею честь? – раздался его глухой, надменный голос. При этом спрашивал он по-польски.

Игумен Пимен повернулся к говорящему. Яркое январское солнце слепило глаза, не позволяя видеть лицо говорящего. Видимо, это был польский офицер высокого чина. За это говорил и богатый доспех – карацена[169], и дорогой малиновый жупан, опоясанный тканым поясом, и турецкая шуба, наброшенная на плечи, и гусарские сапоги из желтой кожи тончайшей выделки, подбитые серебряными подковами. Только голова офицера, вставшего с солнечной стороны, походила на яркий фонарь, ослеплявший смотрящего на него. Игумен прикрыл слезящиеся глаза ладонью. Отец Феона, бывший бестелесным свидетелем этой встречи, попытался разглядеть собеседника отца наместника. Он зашел справа, потом слева от старого монаха, но, как бы он ни пытался поменять свое положение, он все время видел одно и то же. Он видел глазами отца Пимена!

– С кем имею честь? – повторил офицер, не сходя с места. Остальные поляки в знак уважения к вошедшему прекратили свои прения и молча стояли, видимо, ожидая его приказаний.

– Я наместник этой обители, игумен Пимен, – спокойным голосом, лишенным страха и подобострастия, произнес старый монах.

– Правильно ли я понял, что вы князь Петр Михайлович Щенятев? – с любопытством в голосе спросил польский офицер на чистейшем русском языке.

– Более полувека ношу я рясу. Мое имя – раб Божий Пимен. Чернец. Один из многих!

– Правду говорят – львиная гордость лисице не к лицу. Забыл ты, князь, свою гордость. Лицемерным смирением прикрылся, чтобы шкуру свою спасти.

– Гордыня дышит адом, но кто вы такой, чтобы судить, сударь? Я тебя не знаю, – глаза Пимена вспыхнули и заблестели холодной сталью.

– Вы меня узнаете, – коротко хохотнул незнакомец и двинулся в сторону старика, – мое имя Петр Аркудий, и я служу Святому престолу!

Феона напряг все свои органы чувств, но именно в тот момент что-то безвозвратно изменилось. Он закрыл глаза. В голову вернулся нудный сверчок. Мгла стала поглощать пространство вокруг себя, как туман оседая на предметах и растворяя их в себе. Феона пытался сопротивляться, но все его усилия были тщетны. Его понесло куда-то в сторону монастыря с невиданной скоростью и едва не расплющило о ворота, и в тот момент, когда дубовые доски Святых врат приблизились настолько, что видны стали тесаные сучки и царапины от плотницких рубанков, с правого боку вспыхнул яркий свет.

Феона открыл глаза и обернулся. Было раннее утро, прозрачное и холодное. Со стороны польского лагеря погонял в гору своего жеребца бунчужный[170] панцерной хоругви[171]. Он был молод и горяч. На бунчуке[172] у него болталась окровавленная тряпка, в которой с трудом узнавалась монашеская мантия. Поляк подъехал к воротам и, брезгливо выпятив нижнюю губу, скинул с бунчука кровавое рубище к основанию Святых врат.

– Эй, московиты, – закричал он звонким и задорным голосом, – это все, что осталось от вашего аббата! То же самое будет со всеми вами, если не отдадите беглого преступника Михаила Загрязского с сыном! Тот, кто первым откроет ворота…

Бунчужный не успел договорить, что бы ждало первого, открывшего ворота. Со стены прогремел выстрел пищали. Пуля вынесла всадника из седла, пригвоздив его к обледенелой земле. Следом прозвучал второй выстрел. Пуля, просвистев мимо рванувшего прочь жеребца и пройдя рядом с назальной стрелкой шишака, угодила поляку в левый глаз, разворотив весь череп. Выстрелы со стены стали чаще и кучнее. Защитники монастыря никому ничего не собирались отдавать задаром, тем более собственные жизни. Поляки, едва оправившись от беспримерной наглости русских, построились в боевые порядки и пошли на штурм не казавшейся непреступной стены монастыря, но в этот момент им в спину ударили полевые орудия войска устюжского воеводы Гаврилы Григорьевича Пушкина, пришедшего на помощь осажденному монастырю.

С Гледенской горы Феона видел, как отряды русских воинов, на конях, на лыжах и в пешем строю врезались в ряды растерявшихся поляков, неся с собою смерть и возмездие. Так и не пришедшие в себя ляхи дрогнули и побежали, бросая все: оружие, пленных, добычу, личные вещи…

И опять Феона открыл глаза. Он был на месте, рядом с затвором отца Иова. Рука старца, держащая его предплечье, ослабла, посинела и заметно дрожала.

– Да! Славная была битва! – прохрипел Иов. – Гнали в тот день панов вверх по Югу-реке, прямо на засаду у Кичменгского Городка. И там более двухсот в землю уложили, а иных живыми взяли, но таких мало было. Не хотели мужики в плен их брать. А русских пленников всех освободили. Вот так и закончилось все. Игумена мы потом нашли. Чтобы в колоду положить, мы его по кускам собирали. Откуда такая жестокость у ляхов была, до сих пор уразуметь не могу.

Старый Иов опять надолго замолчал, тяжело дыша за дверью. Слышно было, что он молился, хриплым шепотом произнося слова молитвы за упокой всех павших русских воинов и игумена Пимена. Феона не уходил и терпеливо ждал, творя молитву вместе со старцем.

– Ты все еще здесь, отец Феона? – спросил вдруг Иов.

– Здесь, отче!

– А чего? – ворчливо спросил старец. – Чего еще надо-то?

– Так про псалтырь хочу узнать, отец Иов, и про Михаила Загрязского! – ответил настырный Феона, чувствуя при этом, что терпение старца подходило к концу.

– Чего тут знать? Раненый через день помер, а из вещей у него только псалтирь и была, он сам ее перед смертью в книжное хранилище передал.

– Так сын у него еще был, Данилка?

– Не знаю… не помню… – взорвался наконец старец, – отец Феона, иди прочь, Христа ради! Утомил ты меня хуже луковой припарки!

Отец Феона счел за благо для себя исполнить просьбу старого монаха и, поблагодарив, ушел из подклети казенной палаты. Он был доволен сегодняшним разговором. Теперь многое из той головоломки, что сложилась перед ним в момент смерти отца Дасия, стало укладываться в его голове в более или менее связную историю, тайна которой уже не казалась неразрешимой.

Глава 16

Отец Феона, закончив уроки перед Благовестом[173], отпустил учеников готовиться к вечерне. Сам же перед службой решил зайти к себе переодеться в праздничную одежду. Он неспешно поднялся по широкой лестнице переднего крыльца братских палат и, мерно стуча каблуками сапог, направился вдоль длинного коридора в свою келью. Откровенно говоря, ему не очень нравились новые правила собирания иноческих келий в единый братский корпус под одной крышей. Умом он, конечно, понимал удобство и практичность такого расположения, но душе его по-прежнему милы были одинокие деревянные кельи, крытые сосновой дранкой. Небольшие избенки на высокой подклети, с холодными сенями, в которых по ночам горел служебный свешник. С маленькими волоковыми окнами под потолком, через которые уходил дым от печей, топившихся по-черному. Чем это нравилось Феоне, он и сам толком не знал. Просто нравилось и все. Видимо, имелось в той естественной простоте жизненного уклада нечто, согласующееся с его теперешним душевным состоянием.

Идущего к себе Феону едва не сшиб с ног инок Епифаний, неожиданно выскочивший из-за поворота. Не останавливаясь, он налетел на широкую грудь Феоны, испуганно заорал, взмахнув руками, и, словно деревянный биток, отскочил назад, ударившись спиной о кирпичную стену.

– Ой-ей, – изумился Феона, помогая молодому иноку подняться на ноги, – ты куда так торопишься, брат Епифаний? Одним махом всего пути не проскочишь!

Епифаний выкатил глаза и посмотрел на отца Феону так, точно увидел перед собой призрак. Феону такой взгляд озадачил.

– Что-то случилось, брат Епифаний?

Сглотнув сухой комок в горле, Епифаний перевел шальной взгляд на пустой коридор и задал неожиданный вопрос:

– А ты здесь один, отец Феона?

– А с кем, по-твоему, я должен быть? – вопросом на вопрос ответил Феона, не удержавшись от ироничной улыбки при виде растерянности молодого инока.

Епифаний смутился, но не стал объяснять причину своего странного поведения. Он попросил прощения за свою неловкость и суетность, не приличествующие честному монаху в святой обители, и поспешно удалился, продолжая украдкой оглядываться по сторонам.

Странное поведение молодого инока всколыхнуло мысли отца Феоны, ибо в катехизисе[174] расследуемых событий Епифаний занимал важное, хотя и не очень понятное место. Определенно связь между ним и убийством книжного хранителя существовала, и, чтобы расследование могло двигаться дальше, связь эту следовало выявить в самое ближайшее время. Феона, как хороший гончий пес, чувствовал, что взял след и след этот был еще свежим.

На пороге своего жилища монах вдруг насторожился. Его прославленное, некогда звериное чутье кричало об осторожности. Невзирая на то что внешних признаков опасности не наблюдалось, он уже знал, что внутри притаилась угроза. Слегка приоткрыв дверь, инок только подтвердил свои подозрения. В келье царил непроницаемый мрак. В сенцах не горел служебный свешник. Погашена была и лампада перед иконостасом в восточном углу кельи. Принюхавшись, Феона уловил незнакомый, уже остывающий запах постороннего человека. Видимо, незваный гость уже покинул келью.

Отыскав в сенях огарок ослопной свечи, Феона зажег ее от дежурного светильника в коридоре и зашел внутрь. Беглого взгляда было достаточно, чтобы удостовериться: посторонний заходил в келью не для духовных бесед. Иконы с иконостаса в восточном углу были сметены на пол, а большой крест с распятием висел на одном гвозде, покосившийся набок. Аналой, за которым Феона совершал свое келейное молитвенное правило[175], оказался опрокинут и раздавлен. Сломанный подсвечник лежал рядом. Перевернуты две лавки-лежанки, а перья из вспоротых подушек разлетелись по всей келье и осели на полу, как грязный апрельский снег. За одной из лежанок, покрытый перьями с ног до головы, лежал Маврикий.

Обеспокоенный Феона приподнял бесчувственное тело ученика. Прижимая Маврикия к своей груди, Феона свободной рукой нащупал у него на затылке две огромные шишки, обе размером с яйцо куропатки. Видимо, боль от прикосновения к свежей ране привела послушника в чувство. Юноша застонал и открыл красные от прилившей крови глаза.

– Жив? – облегченно выдохнул Феона. – Ну и напугал ты меня, парень!

Маврикий замычал что-то нечленораздельное и попытался встать, но наставник не дал ему это сделать. Он поставил на место одну из лежанок и помог взобраться на нее едва живому послушнику, подсунув ему под голову свою новую свитку, свернутую кульком.

Пока Маврикий приходил в себя, отец Феона занялся уборкой кельи, одновременно рассуждая о неслыханном доселе разбое. Было понятно, что проникший в келью неизвестный искал то же, что в книжном хранилище после убийства отца Дасия, очевидно, искал он именно псалтырь. Более того, ясно, что в обоих случаях это был один и тот же человек. Оставалось только удивиться его беспримерной наглости, отваге и хорошей осведомленности, позволяющей беспрепятственно приходить, творить черные дела и незамеченным исчезать из обители.

Допустим, рассуждал Феона, если убийца посторонний, то нужные сведения он легко мог получить, подкупив кого-нибудь из монастырских трудников, но это не объясняло его неуловимости. Ни один трудник не мог подсказать путь, на котором не встретить ни одного монастырского насельника[176]. Остаются загадочные гледенские пещеры, но старец Иов утверждал, что об их существовании знали только игумен Пимен и оба Загрязских. Впрочем, был еще сбежавший поляк, но кто он и что с ним стало после Смуты – совершенная загадка!

Феона сходил в сени. Принес кувшин и полотенце. Намочив край рушника холодной водой, он приложил его к шишкам несчастного Маврикия, который протяжно застонал от облегчения и открыл глаза.

– Отдыхай пока! – махнул рукой Феона и, присев на соседнюю лавку, продолжил свои рассуждения.

Конечно, остается вероятность того, что злодей – обитатель монастыря, но есть одно обстоятельство, противоречащее такой возможности. Два дня назад Маврикий уговорил наконец игумена совершить над ним особый чин[177], после которого тот получил право покинуть общежитие послушников и жить в монашеской келье вместе с наставником, чем с благословления Иллария он и не преминул воспользоваться, поселившись в сенях у отца Феоны. Все обитатели монастыря об этом знали, а вот пришелец, похоже, нет! Потому и столкнулся с Маврикием в тот час, когда Феона должен был находиться в школе.

Размышления монаха были прерваны робким покашливанием Маврикия. Оправившись от удара, едва не лишившего его жизни, он теперь сидел на лавке, скромно положив руки на колени, и, виновато моргая, смотрел на наставника.

– Прости, отче, Христа ради! – промолвил он, едва сдерживая слезы. – Я виноват!

– В чем же ты вину свою видишь? – удивился Феона. – Говори!

В ответ Маврикий горестно вздохнул, опустил глаза в пол и рассказал, что с ним случилось:

– Я к холодному ключу за водой ходил. Возвращаюсь, а в келье темно. Думал, случайно. Достал огниво. Только стал искру высекать, как меня сзади по скуфейке дынц! А потом опять дынц-дынц, тут у меня в ушах и засвистело! Более ничего не помню.

Феона сочувственно посмотрел на несчастного послушника, непонятно за что корившего себя.

– Ну а вина твоя в чем? – спросил он, улыбаясь.

– Не должен был я, отец Феона, келью без присмотра оставлять. В том и виноват!

Услышав такой ответ, Феона только руками развел.

– Маврикий, ты же не Полкан цепной, чтобы дом охранять, – покачал он головой. – Нет здесь никакой вины. Не упрекай себя. Лучше подумай. Может, запомнил что? Хотя бы мельком?

Сказав, Феона тут же пожалел о сказанном. Предложение подумать было явно преждевременным. На Маврикия было больно смотреть. Он так старался вспомнить, что, казалось, вот-вот снова упадет в обморок. Его лицо покраснело, напряглось и стало походить на печеную репу.

– Лежи и не вставай, – остановил потуги ученика Феона и строго предупредил: – Я пришлю к тебе аптекаря, а сам доложу о происшествии отцу наместнику. Надеюсь, он не сильно рассердится?

Феона уже стоял в сенях, когда сзади раздался торжествующий вопль Маврикия:

– Вспомнил! Вспомнил, отец Феона!

Монах на мгновенье замер, прикрыл дверь и, обернувшись, бросил на послушника внимательный взгляд.

– Что вспомнил?

– Руку! Рука была! – суетился Маврикий. – Я трут поджег, раздувать стал и заметил ее… быстрая, а на безымянном пальце перстень.

Феона вздрогнул.

– Что за перстень? – спросил он, хватая послушника за рукав однорядки. – Описать сможешь?

– Да, тот же самый, о котором паромщик Тихон рассказывал, – убежденно заявил послушник, облизывая пересохшие губы, – с буквами латинскими.

Получив ответ, монах, словно устыдившись излишней пылкости, неосторожно проявленной перед учеником, внутренне одернул себя и дружески похлопал Маврикия по плечу.

– Спаси Христос! – произнес он мягко и добавил уже в приказном тоне: – А теперь отдыхай и никуда не ходи. Я скоро буду.

– Отче, ответь, – удерживая наставника, с тревогой спросил послушник, – что с псалтырью? Не нашел ее аспид проклятый?

– Не волнуйся, не нашел! – улыбнулся Феона и вышел наконец из кельи.

Он рассчитывал застать отца наместника дома за молитвой и чтением трудов святых отцов, но увидел его в парке, неспешно прогуливающимся между старыми вязами. Известие о происшествии, случившемся с Маврикием, отец Илларий встретил с изрядным раздражением.

– Как же так, отец родной? – сердито воскликнул он, недоуменно пожимая плечами. – Убийца гуляет по обители как хочет. Убивает и калечит иноков, а мой дознаватель ничего сделать не может! Может, зря я отказался от предложения воеводы Стромилова? Чего молчишь? Отвечай, чего делать-то будешь?

Отец Феона невозмутимо выдержал гневную речь настоятеля и, убедившись, что порыв негодования у того пошел на убыль, ответил хладнокровно и сдержанно:

– Сыск – дело мастеров, а не умельцев. Пустых обещаний давать не привык. Я не могу ручаться, что тать больше не убьет, но я убежден в его скорой поимке. Терпение, отец наместник! И потом, от помощи воеводы я не отказываюсь. Как раз хотел получить твое разрешение посетить его завтра в Устюге и поговорить о дознании.

– Это правильно! – согласился Илларий, тотчас успокоившись. – Зачем нам с городскими властями ссориться? Одно дело делаем. Благословляю. Что еще?

– Еще хочу забрать у тебя псалтырь. Дело близится к развязке. Лучше, если книга будет у меня!

– Хорошо, пусть так! Это все?

– Все, отче! – поклонился Феона. – Разве только Маврикия поместить в лазарет под присмотр лекарей?

– Ну, это уже не твоя забота, – отмахнулся отец Илларий и, развернувшись, широким шагом направился в сторону Троицкого храма. Трудно сказать почему, но настроение его после разговора заметно улучшилось. Пошатнувшаяся было вера в исключительные способности отца Феоны вновь стала незыблема и не требовала доказательств. Положением этим игумен был весьма доволен.

Внезапный порыв ветра поднял с земли ворох сухих листьев и закружил их в причудливом танце осеннего листопада. Завертелся многоцветный волчок и бросился вдогонку отцу Илларию, уходящему по пустынной аллее, накрыв его с головой, бесцеремонно задрав подол мантии и едва не сорвав с головы старенькую, видавшую виды скуфейку.

– Ай! Вот анафема, прости Господи! – причитал игумен, ускоряя шаг.

Проводив его взглядом, Феона резко повернулся и, осмотревшись по сторонам, невозмутимый направился к старому монастырскому погосту, находившемуся в противоположной от храма стороне. Еще прогуливаясь с игуменом по аллее старых вязов, Феона обратил внимание на инока Епифания, стоявшего на коленях у безвестной могильной плиты. Обстоятельство это сильно заинтересовало монаха. Он выждал время, когда Епифаний закончил молиться и покинул кладбище, после чего подошел к тому месту и на скромном надгробии, более похожем на сундук из белого камня с орнаментом из «волчьего зуба» с вилообразным крестом, увидел все еще хорошо читаемую надпись, которую, откровенно говоря, он и ожидал там увидеть. Эпитафия гласила: «Лета 7121 генуаря 27 дня[178] преставися раб Божий Михаил Данилович Загрязский, убиен бысть от богопротивных и злочестивых литвин и разбойных людей польских и погребен на сем месте».

Глава 17

Феона ехал в Устюг. Незатейливые дрожки-трясучки по дороге измотали всю душу. Монах с бо́льшим удовольствием проделал бы весь путь верхом, но убогий меринок, запряженный в повозку, изумился бы до смерти от одной мысли оказаться под седлом. Впрочем, путь до города был невелик, а неудобства можно потерпеть, тем более что по дороге Феоне удалось сберечь немного монастырских средств. Паромщик Тихон, узнав строгого дознавателя, с перепугу наотрез отказался брать плату за перевоз и всю дорогу мило улыбался опасному иноку всякий раз, как ловил на себе его случайный, задумчивый взгляд. Он продолжал кланяться ему в спину даже тогда, когда Феона сошел с парома на другом берегу Сухоны.

Монах въезжал в город со стороны Нижнего посада, по Петровской улице, упиравшейся в суровые крепостные стены городища с его многочисленными башнями и мощными валами. За стенами крепости располагался государев зелейный двор[179] со складами оружия и боеприпасов, а также различные лавки и амбары с запасами провизии для осадного времени. Имелись здесь целые три тюрьмы: опальная, бражная и разбойная, при которых находилась большая сторожная изба для охраны заключенных.

Поскольку въезд в городище для посторонних был закрыт, Феона свернул направо, в сторону Песьей слободы. Проехав Мироносицкую площадь, печально известную одним из двух открытых в городе кабаков, где объезжие головы ежедневно пополняли естественную убыль бражного острога, дрожки Феоны остановились на мосту через Немчинов ручей. Стрелец из караула Кабацких ворот бросил ленивый взгляд на одинокого монаха, боком сидящего на брусьях неказистых дрожек, и махнул рукой, между пальцами которой тлел и дымился зажатый трут фитильной пищали.

– Проезжай, отче! Не задерживай!

Для ускорения дела он хлопнул ладонью по волосатому крупу меринка. Конь бросил равнодушный взгляд на стрельца, загремел упряжью и неспешно вкатил повозку в открытые ворота Верхнего посада. Попав внутрь, Феона огляделся. Он редко бывал в Устюге, но любил этот город, наполненный целомудренной красотой и особым, северным обаянием. Конечно, раз от раза Устюг менялся и это бросалось в глаза. Не то чтобы в городе строили больше обычного. Город скорее обновлялся и молодел.

Возможно, причина была в том, что он избежал разорения и раньше других восстановил хозяйство, изрядно разрушенное в Смутное время. Даже славная и богатая некогда Вологда, опустошенная поляками, на время смирилась и уступила свое место Устюгу, дававшему казне значительно больше доходов.

А может, причина была в том, что город оказался в середине пересечения новых торговых путей Русского государства. С проторенными речными путями европейских купцов, идущих из Архангельского города на юг, здесь пересеклись дороги из сибирских соболиных промыслов, благодаря которым Устюг превратился в главный пушной рынок страны. Помимо пушнины, спрос у иноземцев был и на молоко и мясо, масло и мед, рыбу и соль. Да разве можно было перечислить все, чем торговал богатый Устюг? В обмен иноземцы везли сукна, шелк, бумагу, драгоценности и предметы роскоши. В результате иноземцев в Устюге развелось так много, что появилась у них между Иоанно-Предтеченским и Михайло-Архангельским монастырями собственная слобода.

Феона слегка тронул вожжи, и меринок медленно побрел в город. Сразу за Кабацкими воротами Большого острога находилась лучшая в Устюге харчевня «Обжорка», пристроенная одной стеной к забору храма Александра Невского, а крыльцом выходящая на площадь у Вознесенского собора. Заведение славилось у городских чревоугодников своей раковой ухой с расстегаями и кулебякой с начинкой в 12 ярусов.

По левую руку от харчевни, вдоль глубокого рва, отделявшего посад от крепости, размещались главные службы государственного управления – воеводская и съезжая избы, куда приезжали дьяки для различных государевых дел и земских расправ; таможенная и кабацкая, где головы и целовальники учитывали и собирали государевы налоги; схожая для судей, старост и жителей посада, решавших повседневные городские дела.

Стуча копытами по деревянной мостовой, меринок вез Феону на Съезжий двор мимо многочисленных торговых рядов, одно перечисление названий которых воспаляло воображение впечатлительных горожан. Хлебный, харчевой, рыбно-мясной, хмелевой и мыльный… Все знающие дьяки таможенной избы заявляли, что разных лавок, амбаров, лотков и палаток здесь двести сорок две штуки, и оспаривать это утверждение никто не собирался.

На съезжем дворе, в воеводской избе, заспанный сторож, зевая во весь рот и крестясь, нехотя сообщил, что Юрий Яковлевич Стромилов с приказными людьми разошлись по домам и до первого ночного часа[180] назад не вернутся. Пришлось Феоне направиться прямо на воеводский двор, благо был он рядом, на расстоянии двух сотен саженей от съезжего двора. Повалуша[181] воеводских хором с зеленой луковичной крышей хорошо видна была за куполами Никольской и Троицкой церквей.

Феона опять тронулся в путь. У Свинских ворот дымили по случаю субботы государевы бани. Разносился по округе аромат парного березового листа, василькового меда и луговой мяты. Шел народ устюжский мыться. Приходили семьями, с малыми детьми. Обществом с друзьями или в одиночку, что было реже и, как правило, предполагало дополнительный интерес. Специально для таких посетителей сидели у крыльца особые девки, именуемые растиральщицами. Для состоятельных людей, пользовавшихся услугами прелестниц, имелись в банях потаенные клети и укромные закутки.

Вслед за банями потянулись обширные постройки Гостиного двора, служившего одновременно постоялым двором для прибывавших в город торговых людей и местом временного обитания неблагонадежных и опальных дворян, волей случая помещенных под гласный надзор приставов устюжского градоначальника. Неспешно проезжая мимо подворья, отец Феона поймал на себе чей-то пристальный взгляд. Монах повернул голову и увидел невысокую женщину, одетую в узорную распашницу[182] из атласной камки[183]. Голову ее покрывал шелковый убрус[184] с малиновым бархатным повойником[185]. Она смотрела на Феону, не отрывая глаз. Заметив ответный взгляд, молодуха потупила взор и поспешно удалилась внутрь двора, закрыв за собой калитку. Сколь ни мимолетна была эта встреча, Феона готов был крест целовать на том, что узнал эту женщину, но решил пока понаблюдать за дальнейшими событиями потому, что меньше всего на свете верил в случайность неожиданных встреч.

Отсюда двор Стромилова был уже совсем близко, сразу за Никольским собором и новым кабаком, построенным на большом пустыре у городских ворот. По двору носились шальные куры. Неспешно, в ряд, вышагивали степенные гуси. Дико верещал полугодовалый поросенок, запертый в пустом сарае. Полдюжины дворовых людей неторопливо и деловито занимались домашним хозяйством, не обращая внимания на зашедшего во двор монаха. Один только старый ключник в силу должности и положения проявил любопытство и, с удивлением узнав, что монах пришел не за подаянием, царственно удалился, пообещав доложить о посетителе, и обещание выполнил.

Стромилов появился на красном крыльце в сопровождении неизвестного дворянина, одетого со столичным лоском и изяществом. Оба пребывали в отличном расположении духа, что позволяло монаху надеяться на удачный разговор. Едва выйдя на крыльцо, Стромилов толкнул плечом своего спутника и произнес, указывая кивком головы на монаха:

– Отец Феона, тот самый. Инок Гледенской обители. Я говорил тебе о нем!

Незнакомец едва заметно кивнул, а Стромилов как ни в чем не бывало приветливо улыбнулся, учтиво пожелал Феоне доброго здоровья и осведомился, что привело честного инока в «его скромные палестины».

Отделываясь общими словами о целях, отец Феона осторожно, не привлекая лишнего внимания, рассматривал гостя воеводы. Это был коротконогий, тучный мужчина с головой, похожей на спелую грушу. Забавную схожесть особенно подчеркивала маленькая бархатная тафья[186] на макушке головы. «Столичный гость», как про себя окрестил его отец Феона, был стрижен «под горшок», носил по-европейски подрубленную бородку и пышные, закрученные в тонкие спиральки усы. Из-под ровной и жесткой челки волос с левой стороны лба виднелся старый рубец бледно-розового цвета. Высокий бархатный «козырь»[187] его атласного охабня закрывал весь затылок и плотно прилегал к толстой шее, обвязанной щегольским шелковым платком. Бросился в глаза золотой перстень на безымянном пальце правой руки с большим, безвкусно ограненным черным агатом.

Феона не мог отделаться от мысли, что он где-то уже видел это одутловатое лицо, с узко посаженными глазами навыкат. Кажется, было это очень давно, и воспоминания никак не могли преодолеть завалы из событий, дел и обстоятельств ушедшего времени, но привычка запоминать и раскладывать все по нужным полкам побуждала память отбросить праздность забвения и собраться.

Почувствовав изучающий взгляд, незнакомец улыбнулся и слегка поклонился Феоне, прижав правую руку в груди.

– Я не представлен?

Стромилов вздрогнул, досадливо хлопнул ладонью по лбу.

– Князь Федор Михайлович Лыков-Оболенский, – произнес он, указывая на толстого коротышку, – родственник супруги моей, Марфы Петровны.

– По тетке Василисе Колычевой, мы с ней в троюродном родстве состоим, – подтвердил князь и добавил словоохотливо: – В Устюге я проездом. Погостить приехал, поскольку по причине болезни отбыл от дел службы царской.

– А по какой части служить изволил, Федор Михайлович? – вежливо поинтересовался Феона, уже не таясь разглядывая своего собеседника.

– Да по разным, – беспечно махнул тот рукой, – все чаще по посольским делам. Много по Европе ездил. Долго в Италии жил. Теперь вот дома, путешествую. Думаю, может, и здесь сгожусь? Как думаешь, отче?

Феона молчал. Молчал и Стромилов, рассеянно разглядывая с крыльца крещатые бочки[188] крыш Гостиного двора. Видя это, князь Федор хитро улыбнулся и, указывая на монаха пальцем, весело произнес:

– Не удивляйся, отче, о тебе я наслышан! Как выяснилось, есть в этом доме верный твой почитатель!

– Кто же это? – спросил монах и сам ответил: – Впрочем, я догадываюсь.

– Да, – улыбнулся князь, – юная воспитанница воеводы Настя. Она мне про учителя все уши прожужжала. Не по годам смышленый ребенок! Сколько ей? Десять?

– Двенадцать, – поправил Феона.

В это время на крыльце появился старый ключник. Стуча клюкой по деревянному настилу, он подошел к хозяину и прошептал что-то ему на ухо. Стромилов взглянул на слугу, удовлетворенно кивнул и повернулся к гостям.

– Время трапезы! Прошу к столу! – произнес он весело. – А ты что же, отец Феона? – добавил воевода, заметив сомнение в глазах монаха. – Негоже гостю хозяина обижать. Прошу, отобедай с нами!

Поразмыслив, Феона согласился. По опыту зная, что привычная домашняя обстановка расслабляет людей, делает их мягче и общительнее, ему захотелось лучше понять тех, кто, по его убеждению, неведомым пока образом связан был с убийством библиотекаря и тайной псалтыри. Впрочем, Стромилов – калач тертый и сам вполне мог использовать тот же прием в отношении Феоны, но на том и расчет строился! Спроста сказано, да неспроста слушано.

Глава 18

Столы накрыли не в повалуше, отведенной для больших пиров, а по-домашнему, в высоком тереме над приемной горницей. Высокие и узкие слюдяные окна, называемые красными из-за втулок, обитых красной кожей, располагались по трем сторонам терема и пропускали в помещение много «дымчатого», преломленного слюдой света, создававшего ощущение нереальности и зыбкости всего, что находилось внутри помещения. Шатер крыши, обшитый строганым тесом, был выкрашен киноварью с золотом и ярко разрисован местным богомазом сценами из жития святых. Подволоки[189] украшала тонкая столярная резьба, а стены убраны крашеным голландским сукном.

Помимо главного, мужского стола, был накрыт в тереме стол «малый». Сидели за ним три женщины: престарелая тетка Стромилова Агата Степановна, прозванная за подлые изветы и склочный характер Божьим одуванчиком. Его жена – Марфа Петровна Стромилова, урожденная Колычева. Женщина с тяжелым нравом и железными кулаками, обладавшая на первый взгляд только одной положительной чертой – хорошими родственными связями в среде родовитой московской знати. Третьей была Настя, юная воспитанница воеводы, два года назад из милости взятая им в дом после смерти от сухотки его двоюродной сестры, с младенчества растившей несчастную девочку.

Феона сразу обратил внимание на весьма прохладные отношения между Марфой Петровной и Стромиловым. Они старались не глядеть друг на друга, и, когда это все же случилось, глаза женщины наполнились такой свирепостью, что могли испепелить на месте. Воевода невольно провел рукой по расцарапанной щеке и смущенно закряхтел, а лицо сидящей рядом с Марфой бабы Агаты расплылось в благодушной и счастливой улыбке. Только Настя опустила глаза в пол и обиженно отвернулась к окну. Наблюдая за этой сценой, Феона получил ответы на многие вопросы из тех, с которыми явился в дом воеводы. На многие, но еще не на все.

Между тем на столах, покрытых белоснежными скатертями, уже стояли большие деревянные миски с крупными ломтями хлеба, серебряные солонки с солью, плошки с черным перцем и имбирем и две небольшие фляги с ароматным уксусом, настоянным на душице, чабреце, чесноке и укропе. Вместо вошедших в последнее время в употребление расшитых платков для вытирания рук у каждого столового прибора по старинке лежало несколько капустных листов, снимавших налипший на пальцах жир и соус ничуть не хуже, чем модные европейские выдумки.

Воевода осмотрел столы и, не поворачивая головы, приказал ключнику:

– Вели подавать, старик!

Ключник поклонился и слегка ударил своей клюкой по входной двери. В следующее мгновение все завертелось. Четверо дворовых, ожидавших команды снаружи, буквально ворвались в терем и суетливо забегали между столами, разнося и расставляя по местам приготовленные в поварской[190] блюда.

Отец Феона на правах духовного лица подошел к иконостасу в восточном углу и, перекрестившись, прочитал положенные перед едой молитвы. Остальные сотрапезники, встав в затылок, заунывной скороговоркой вторили ему: «Отче наш», «Слава, и ныне», «Господи помилуй», «Господи благослови». Особенно старался князь Лыков-Оболенский, чей звонкий голос едва ли не перекрывал голос монаха. Наконец с формальностями было покончено, и отец Феона благословил столы, произнеся:

– Христе Боже, благослови брашно и питие рабом своим ныне, и присно, и во веки веков!

– Аминь! – произнесли остальные и живо расселись по своим местам.

Обед у воеводы был достаточно скромен. Состоял он из густых, еще дымящихся кислых щей, гречневой каши, студня и холодного поросенка в сметане. На жаркое подали утку с солеными огурцами, а также несколько видов мяса и сыра в качестве закусок. Пили вареный мед, квас и сбитни. У мужчин на столе стоял большой глиняный кувшин с греческой мальвазией, заставившей князя Оболенского откровенно поморщиться.

– Что так, князь, неужто вино заморское не понравилось? – спросил Стромилов удивленно.

– Сладкое, – виновато признался тот, – я в Италии к сухому вину пристрастился. Уж извини, Юрий Яковлевич, за неучтивость!

– Раньше бы сказал, я бы в Гостиный двор человека послал. Там повар – француз. У него этой кислятины для своих басурман всегда залейся! – пожал плечами воевода.

Феона обратил внимание, что при словах о Гостином дворе Марфа Петровна бросила на мужа злобный взгляд и, воткнув серебряную вилку в ногу вареного поросенка, лежащего на тарелке, залпом осушила четушку[191] крепкого вареного меда. Движение это не ускользнуло и от Стромилова, который осекся на полуслове и нахмурился. Отец Феона, воспользовавшись молчанием воеводы, вклинился в разговор:

– Скажи, Федор Михайлович, а глава Разбойного приказа, князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский[192] кем тебе приходится?

– Бориска-то? – засмеялся тот. – Братом меньшим. А что, знаешь его?

– Встречал, – утвердительно кивнул Феона, – бедовая голова! Отчаянный удалец твой брат, Федор Михайлович! Удивительно, как вы не похожи друг на друга!

– Это правда! – охотно согласился князь. – Так уж, видимо, Господь решил. Кроме рождения, во всем остальном Борька всегда первый.

Оболенский вздохнул, налил себе густой, как мед, мальвазии, но вместо того, чтобы выпить, поставил чарку на стол.

– Борис с царем в родстве. Самого патриарха Филарета Никитича зять! А я за 30 лет службы трясцу[193], камчюг[194] да чечуй[195] заработал да на покой отъехал.

Отец Феона посмотрел на этого благополучного и богатого, пышущего здоровьем пятидесятилетнего мужчину, жалующегося на болезни, и не поверил ни единому слову. Уж больно очевидно было желание князя разжалобить собеседника. Впрочем, в таком поведении не было ничего странного и предосудительного. Все в природе человеческой. Ведь зависть к себе надо еще заработать, а сочувствие всегда дается даром. Князь Оболенский лишний раз доказал это.

– Ты, князь Федор, приди в монастырь, – предложил монах, – у нас лекари хорошие. Есть и резалники[196], и костоправы[197], и камнесечцы[198]. И чечуй твой усекут, и остальные болячки посмотрят!

– Это правда, князь, – вступил в разговор воевода, до тех пор с интересом слушавший беседу, – у меня в позапрошлом году жаба горляная[199] приключилась. Не чаял живым остаться. Думал Белая с косой пришла. Так монастырские отцы лекари в два счета меня на ноги поставили! Сходи к ним.

– Хорошо, на днях обязательно буду! – воодушевился князь. – Тем паче что и другой повод имеется.

Оболенский навис всем своим телом над столом, пытаясь из-за плеча Стромилова заглянуть Феоне прямо в глаза.

– Слышал, отче, – произнес он вкрадчиво, – после смерти отца Дасия игумен Илларий назначил тебя книжным хранителем, а должность старшего учителя пока свободной пребывает?

Феона удивленно приподнял бровь.

– Ты хорошо осведомлен о наших делах, Федор Михайлович, только не пойму, куда ты клонишь?

– Хочу я, отец Феона, дабы в праздности и безделии не пребывать, открыть свою школу, где учить детей латыни, греческому и другим наукам по примеру Киевской братской школы[200]. Разрешение от городских властей получено, есть рекомендация архиепископа Арсения Элассонского и все необходимые документы о прошедших испытаниях. Как думаешь, согласится игумен Илларий пустить мою школу под сень вашей обители?

Отец Феона крепко задумался, с новым интересом рассматривая своего собеседника.

– Неожиданно! – признался он князю. – А почему тебя интересует именно наша обитель? В Устюге, помимо нас, три монастыря, четыре собора и шестнадцать церквей!

Князь Федор откинулся со стола обратно на кресло и вяло улыбнулся.

– Всем известно, что в Устюге только школа Гледенского монастыря имеет положение школы второй ступени. Негоже мне, князю Рюриковичу в XXII колене, учить недорослей буквицам и чтению часослова. Мои школяры будут изучать теологию и философию, иностранные языки и медицину, астрономию и математику…

– Это все хорошо, Федор Михайлович, – прервал Оболенского отец Феона, – но ты говоришь о Киевской братской школе, которая суть рассадник униатства. Игумен Илларий твой выбор, князь, не одобрит. Наша школьная традиция древней латинской и ничем ее не хуже. Она от Византии корни свои ведет. – Он замолчал, но тут же снова заговорил, бросив веселый взгляд на покрасневшую Настю: – Зато теперь я знаю, кто смущал умы некоторых моих учеников!

Князь Оболенский, напротив, шутки не принял. Он насупился и стал походить на большого взъерошенного воробья.

– Ты не прав, отец Феона, – произнес он сухо, – так, как ты, при дворе царском уже не считают и предпочитают перенимать у Европы все самое лучшее. А брать там, поверь мне, отче, есть что! В том числе и давно ушедшую вперед систему образования.

Их спор прервал стромиловский повар, зашедший в терем с подносом фигурных, в разноцветной глазури архангельских пряников. Подача этого лакомства всегда обозначала на Руси окончание трапезы, а пряники так и назывались в народе «разгонными». Мол, взял, засунул в карман или за пазуху и чеши домой к родне с гостинчиком.

Пока другие уплетали сладкое лакомство, отец Феона позвал Стромилова выйти на открытое гульбище[201], устроенное вокруг терема. Облокотившись на перила, монах наблюдал за тихим, вечереющим городом. Предзакатное солнце, как огромная сахарная голова, растворялось в еще по-летнему теплых водах безмятежной Сухоны. Через Никольские ворота обратно в посад юный пастушок гнал небольшое стадо коров, не столько из необходимости, сколько из юношеского ухарства и бахвальства громко щелкая длинным плетеным хлыстом, каждый раз при этом выкрикивая какие-то грозные слова в адрес и без того кротких и послушных животин.

На пустыре у кабака городской ярыжный[202] с двумя стрельцами колотили двух дошедших до состояния полного изумления пьянчуг. Судя по одеждам, англичан или голландцев, отличавшихся исключительным отвращением к трезвому образу жизни. Три их более сознательных товарища стояли рядом и в потасовку не вступали из опасения провести ночь в холодной бражной темнице, о которой всякое нехорошее поговаривали.

За кабаком блестели зеленые крыши Гостиного двора. Стромилов тихо подошел сзади и встал рядом у перил.

– Чего хотел, отец Феона? – спросил с ходу.

– Скажи, Юрий Яковлевич, кто у тебя сейчас в Гостином дворе обитает?

– А тебе зачем? – спросил воевода и тут же осекся, заглянув в спокойные глаза монаха. – Ну, пара английских факторов. Купец голландский. Один грек, наверно, плут. Наших из Вятки полдюжины и все. Не время. До ярмарки тихо будет.

– Ладно, а из других? – задал вопрос Феона с хитрой улыбкой на лице.

– Из других никого, – покачал головой воевода, – вот тебе крест! Жил одно время Андрюшка Просовецкий, из атаманов тушинских. С братом и женой. Получили у меня кормовые деньги и убыли в Сольвычегодск. А мне проще. Хлопот меньше. Одна свояченица только его осталась. Не хочет никуда уезжать.

Услышав последние слова, Феона вдруг встрепенулся и уставился на воеводу тяжелым взглядом.

– Как зовут? – спросил резко.

– Кого? – удивился Стромилов.

– Свояченицу!

– Марфа. А тебе зачем?

– Фамилия у нее какая?

– Ну какая? Товарищева. Да в чем дело-то?

– Потом объясню.

Феона отвернулся от растерянного Стромилова, взялся руками за резные перила теремного гульбища и глубоко задумался. На него опять нахлынули воспоминания…

Глава 19

Полагая, что путь на Москву по Стромынской дороге поляки, скорее всего, уже перекрыли рогатинами, Феона гнал лошадей на Всполье. Стремительно проскочив по кривым и узким переулкам мирно спящих слобод Спасского и Александровского монастырей, он выехал на Шуйский большак недалеко от Ризположенских городских ворот. Дорога, к счастью, оказалась свободной и безлюдной, только у стен Ризположенского монастыря горели костры, и городская стража тревожно покрикивала в ночную мглу, напуганная беспорядочной стрельбой, раздававшейся со стороны Варварских ворот. Обыватель же, за несколько лет пообвыкший и приспособившийся к Смуте, творившейся в государстве Российском, к происходящему особого интереса не проявил. Ни одна лучина не вспыхнула за ставнями окошек, ни одна дверь не отворилась, ни один порожек не заскрипел. Любопытство по тем временам стало дорого стоить, и каждый горожанин твердо знал, что служивые[203] и за погляд могли мзду жизнью взять, а потому тихо сидели, затворившись по своим избам, не высовываясь и ни во что не вмешиваясь.

Благополучно миновав слободку Скучилиху, тесную и загроможденную повозками, груженными строительным камнем и кирпичом, возок выехал за город, потеряв по дороге рундук с ухабов[204] саней, увязший между двумя подводами в одном из узких уличных проездов. Город закончился. Далее дорога шла по пустынной местности, лишенной жилья и растительности. Только поля, занесенные снегом, и накатанная санная колея, тянувшаяся за горизонт в ночную мглу. Феона спешил, погоняя лошадей. Конечно, он не рассчитывал таким образом добраться до Шуи, до которой было 40 верст, или до Костромы, которая находилась в два раза дальше. Цель его казалась проще и лежала всего в шести верстах от Суздаля. На Быковском погосте Феону ждал доверенный человек, с помощью которого он рассчитывал укрыться от преследователей, переждать и увезти царевну в безопасное место, которое они обговорили в Москве с патриархом Гермогеном. Задача не выглядела невыполнимой, даже несмотря на то что по пятам их шел конный отряд «лисовчиков» на хороших боевых лошадях. Феона слышал позади топот копыт и яростные крики преследователей, но пока они были на безопасном отдалении, вне досягаемости мушкетного выстрела, и расстояние это не сокращалось.

Беда стряслась позже. При проезде через реку Нерль одна из салазок провалилась в дыру настила, зацепившись за береговой лежень[205]. Возок подбросило вверх и стало мотать на обледенелых досках из стороны в сторону, пока неуклюжий возок не завалился на бок. Дышло с хрустом выворотило крепление возка, и перепуганная четверка лошадей, освобожденная от ноши, рванула вперед, едва не утащив за собой Феону, запутавшегося в вожжах. Больно ударившись спиной о перила, Феона, едва переведя дух, бросился к возку и откинул дверцу.

– Целы? – спросил он у Марфы, подавая ей руку и вытягивая наружу.

– Твоими молитвами, воевода, – проворчала княжна, выбираясь из возка, – чуть не угробил, леший, я, может, только жить начинаю?

– Ладно, недосуг мне, – отмахнулся Феона сердито, – давай, Марфа Ивановна, дуй под мост и сиди тихо.

– А ты? – насторожилась княжна, прижимая хнычущего ребенка к груди.

– А я тут гостей встречу, – пожал плечами Феона и ободряюще подмигнул ей. – Когда все закончится, сам к вам спущусь.

– Пистоль дашь? – спросила Марфа, сверкая дерзкими глазами.

Феона на миг задумался и, покопавшись в рундуке возницы, протянул ей ручную мортиру, поставленную им на боевой взвод.

– Захочешь – не промажешь! – ухмыльнулся он. – Справишься?

– Не велика премудрость, – хмыкнула княжна, закидывая на плечо чудовищное оружие, при одном виде которого даже опытные воины испытывали вполне объяснимую робость и сомнения в поступках, при других обстоятельствах вполне для них привычных.

– Смотри, если что, у него отдача, кабана с ног валит, – крикнул Феона вдогонку осторожно спускавшейся по береговому откосу княжне.

– Спаси Христос, служивый! – ответила она, не оборачиваясь, и скрылась под мостом.

Оставшись один, Феона первым делом развернул возок поперек моста, перекрыв дорогу неприятелю. Неспешно и деловито он разложил перед собой на овечьей кошме готовое к бою оружие, найденное им в повозке. Неизвестно по какой прихоти, но святые отцы везли с собой целый арсенал, никак, впрочем, им не помогший, зато Феона, помимо своей сабли и собственной кобурной пары пистолетов, неожиданно обзавелся русской завесной пищалью[206], парой кавалерийских карабинов, полудюжиной длинных немецких пистолетов с колесцовым механизмом[207] и двумя абордажными гранатами[208]. Кроме того, на дороге перед мостом поставил он тридцатитрехфунтовую бочку пороха, найденную все в том же возке под сиденьем патера Алоизиуса. Феона осмотрелся, прислушался и спокойно присел на полозья, ожидая гостей, которые не заставили себя долго ждать.

Отряд, состоящий из двух десятков до зубов вооруженных всадников, стремительно приближался к мосту. Помимо яростного топота копыт, уже слышны были тяжелые хрипы лошадей и грозные окрики их наездников. Кажется, ничто не способно было остановить их безумного напора, и они просто должны были смести все, что встало бы на их пути. Но, увидев перевернутый возок, лежащий поперек моста, они остановились. Именно в этом и заключался расчет Феоны. Встав во весь рост из-за своей баррикады, он поднял бандолет и выстрелил в бочонок пороха, после чего быстро спрятался обратно. Следом громыхнуло так, что небо озарилось яркими всполохами и зашатались доски настила. Вопили раненые поляки, ржали покалеченные кони. Под мостом заголосила несчастная Настя, в который раз за этот день оказавшаяся на грани жизни и смерти. Не давая противнику опомниться, Феона, не выглядывая из своего убежища, метнул в поляков пару гранат. Эти взрывы были не столь эффектны, как взрыв пороховой бочки, но криков после них только прибавилось.

Взяв пищаль, Феона переместился в другой конец моста и, выглянув из-за укрытия, бросил взгляд на поле боя. В свете загоревшихся от взрыва перил и досок настила он увидел жуткую картину, которая не могла его не порадовать. Не менее шести человеческих тел и пяти лошадиных туш неподвижно лежали на снегу, обильно политом дымящейся на морозе кровью. Еще пара контуженых и покалеченных лошадей пыталась подняться с земли и с жалостливым ржанием падала обратно, а трое раненых пахоликов, стеная от боли и ужаса, оставляя за собой кровавые следы, ползли в сторону от бойни, в которую они угодили. Остальной отряд поспешно отступил на безопасное расстояние, скопившись у трех старых берез, росших на обочине дороге в сотне шагов от реки.

При свете факелов, зажженных поляками, Феона заметил всадника в форме поручика конной хоругви. Поручик отдавал команды, которые остальные исполняли, взяв под козырек. Решение пришло мгновенно. Уперев пищаль в козлы возка, Феона прицелился, выстрелил и промазал. Пуля угодила в спину стоявшего рядом рядового кавалериста, прошила его насквозь и ударилась в кирасу поручика, забрызгав его лицо кровью убитого. Поручик вытер лицо рукавом жупана, взглянув в сторону выстрела, и что-то закричал своим подчиненным, указывая рукой на лежащий поперек моста возок. Поляки спешились. Послышались щелчки взводимых затворов. Следующую минуту Феона не мог поднять головы из-за укрытия под градом пуль, которыми его осыпали нападающие, и все же улучив момент, он выглянул как раз вовремя, чтобы заметить пятерых, бегущих по мосту. Четырьмя выстрелами он оставил троих лежать на обледенелом настиле. Четвертый же, добравшись до возка, запрыгнул на него, размахивая карабелой[209], и, тут же получив пулю в живот, так и остался висеть поперек полозьев, глядя в пол немигающим взглядом мутнеющих глаз и пуская изо рта кровавые слюни.

Остался пятый, но он, несмотря на ожидание, так и не появился. Вместо этого Феона услышал под мостом грохот ручной мортиры и дикий вопль, переросший в безумное завывание, от которого кровь в жилах застыла бы даже у самых бывалых и бесчувственных воинов. Понимая, что произошло, Феона недолго думая, с разбега подкатился под перила и, повиснув на руках, спрыгнул вниз. На льду реки он стремительно развернулся вокруг своей оси, выхватив из-за пояса пистолеты, и легко скользнул в сторону, уходя от возможной атаки под защиту опоры моста. Предосторожность его была понятна, но на сей раз особой нужды в ней не было. Уставший, голодный и оглушенный стрельбой ребенок молча лежал на выпирающих бревнах мостового устоя. Шевеление пеленок успокоило Феону. Царевна была жива. Над ней, судорожно сжимая в руках разряженную, но еще дымящуюся мортиру, стояла Марфа. Губы ее дрожали, зубы выбивали барабанную дробь, а в глазах застыл немой ужас, вполне объяснимый для человека в ее состоянии.

В пяти шагах от них, в луже крови лежал человек с отстреленной по самый пах левой ногой. Раненый истошно вопил и пытался куда-то ползти, царапая ногтями мерзлый лед. Подтягивая руками непослушное тело, он волочил за собой отстреленную ногу, держащуюся на лоскутках кожи и нитках сухожилий, и испытывал при этом адскую боль.

– Ты как? – спросил Феона, подходя к Марфе.

– Оооон жи… жи… живой? – стуча зубами, произнесла княжна.

Феона небрежно, как в амбарную крысу, разрядил в поляка один из своих пистолетов. Тот издал гортанный, квакающий звук и затих.

– Теперь нет! – с холодным безразличием ответил Феона, убирая пистолет за пояс.

– Уходить надо, – произнес он тревожно, – их слишком много! Бери ребенка и пошли.

– Ага… – кивнула головой Марфа и заметалась, растерянно озираясь.

– Да брось ты эту дуру, – досадливо поморщился Феона, указывая на мортиру, – ею теперь только орехи колоть.

– Ага… – опять кивнула Марфа, выпуская из рук оружие.

Тяжелая бронзовая ручница с металлическим звуком ударилась об лед, подпрыгнула и заскользила к берегу. Марфа схватила с бревен запеленатое дитя и пристроилась вслед за Феоной. Не имея других возможностей для спасения, Феона хотел отсидеться на поросших густым лесом островах Нерли, до которых было рукой подать, а потом идти на Быковский погост, защищаясь высоким речным берегом. Впрочем, осуществить этот по сути самоубийственный план ему было не суждено.

Не успели они сделать и пары шагов, как на головы им, как черт с печи, свалился маленький кривоногий хорунжий. Оскалив рот в злобной ухмылке, он продемонстрировал ряд весьма прореженных гнилых зубов и, выхватив из ножен карабелу, стал крутить дорогие каждому польскому шляхтичу стремительные круги и кресты, показывая тем самым свое незаурядное мастерство поединщика.

– Jestes tania kurwa![210] – заорал он, подступая к Феоне вплотную. – Gdzie twoja szabla?[211]

Вместо ответа Феона спокойно разрядил в него второй пистолет. Пуля угодила хорунжему в глаз и вышла с другой стороны, вынеся половину черепа. Забрызгав землю кровью и мозгами, хорунжий рухнул как подкошенный под ноги к Марфе, которую передернуло от отвращения при виде его развороченной головы, более похожей на разбитый глиняный горшок.

– Idź do piekła[212], – произнес Феона, не меняя выражения лица.

– Он был храбрым воином и благородным шляхтичем, а ты убил его как свинью на охоте! – раздался хриплый голос с характерным польским акцентом.

Гусарский поручик стоял за спиной, прислонившись плечом к опоре моста. Он скрестил на груди руки с дрожащими пальцами, выдававшими его нервное состояние. С лютой ненавистью рассматривал он Феону, в одиночку отправившего в мир иной три четверти его прославленного в боях почета. Рядом с поручиком стояли четверо товарищей с карабинами на изготовку, держа на прицеле самого Феону и его отважную спутницу.

– Скажи, москаль, – спросил поручик, отходя от опоры моста. – Разве не заслужил этот храбрый пан сармат[213] права сложить свою лихую голову в честной зарубе от равного себе?

Польский офицер остервенело бросил под ноги свою бобровую шапку с павлиньим пером и дико зарычал, тряся сжатыми кулаками.

– Вы, славянское быдло, недостойны сабель, висящих на ваших боках. Только настоящая польская шляхта знает им цену. Вот ты, собачья кровь, что знаешь о польской доблести?

– Я? – усмехнулся Феона, сообразив, что уж если этот польский павлин не убил его сразу, опустившись до балаганного представления, то, значит, сохранилась еще надежда на спасение.

– Что я знаю? – повторил он и пожал плечами. – Да, пожалуй, ничего особенно нового, которого не знают другие. Того, что в Речи Посполитой каждый босяк и обшмыга может купить у бродячего жида за пару дукатов поддельный патент на панство, повесить на бок шутовскую саблю и днями напролет сидеть в корчме, пропивая хозяйство и рассказывая таким же голодранцам завиральные сказки о своих благородных предках.

– Ах ты, курва московская, – заорал поручик, брызжа слюной от возмущения, – теперь наш поединок – дело чести! Я зарублю тебя, а потом отдам твою пани моим товарищам. Так что, если хочешь отсрочить ее мучения, попробуй, продержись подольше. – Поручик вынул саблю из ножен и встал в боевую стойку, заложив левую руку за спину. – Я жду! – сказал он, угрожающе сверкая глазами.

– Дурак ты, пан, – ответил Феона, неспешно и даже лениво вставая напротив противника. – Сабля оружие долга, а не чести, и выяснять личные отношения на ней так же глупо, как стреляться из пушек. Только ляхи могут тешить подобной глупостью свою «сарматскую» спесь. Я же чести в том особой не вижу, но ежели пан так желает смерти, я не буду противиться его желанию…

Карабела поручика со свистом рассекла воздух, не дав Феоне договорить. Удар был стремителен и коварен, но пришелся в пустоту. Осознав промах, поручик отскочил назад, зарычал, оскалился и бросился в новую атаку. Его сабля мелькала, как молния, и жалила, как пчела. Она была то слева, то справа, то сверху, то снизу. Шла по кругу и крест-накрест. Редко можно было встретить такую скоростную и при этом почти безупречную технику сабельного боя. Тем более удивительно было осознавать, что каждый раз в решающий момент поединка на пути его смертоносного лезвия оказывалась пустота или сабля Феоны. Поручик злился. Он не понимал, почему русский не атаковал, а только защищался, при этом так умело, что ни разу не подставился даже под самые хитрые его приемы. Непонимание противника заставляло его нервничать, нервы приводили к усталости, а усталость – к непредвиденным ошибкам. Поручик решил, что понял хитрость врага, и собрался закончить все как можно быстрее двумя-тремя стремительными атаками.

Феона в свою очередь думал совсем о другом. Ему мало было победить поручика. Ибо оставались еще четверо его товарищей, держащих их на прицеле своих карабинов. Феоне надо было перед решающим ударом занять удобное положение между поручиком и его гусарами, чтобы постараться успеть вывести их из строя раньше, чем они это сделают с ним. Наконец Феоне показалось, что удобная позиция была найдена и все готово к решающей атаке. Он сделал ложный выпад, который поручик парировал встречной крестовой атакой, но его крест оказался чуть шире, чуть выше и чуть медленнее, чем надо. Этим и не преминул воспользоваться Феона. Слегка присев на опорную ногу, он вывернул кисть руки и нанес хлесткий удар снизу вверх. Сабля прошла по диагонали, глубоко разрубив кадык и задев сонную артерию. Из разрубленного горла со свистом вырвался воздух. Поручик выронил саблю, зажал горло обеими руками. Глаза его налились кровью, и он, сделав пару шагов, осел на землю, как мешок старого сена.

Тем временем Феона, не давая опомниться гусарам, попытался атаковать их. План хоть и казался безрассудным, однако вполне мог осуществиться, учитывая растерянность противника, но вмешалось непредвиденное. Снег, лежащий на месте поединка, оказался настолько утоптанным, что местами превратился в обычный лед. Феона сделал шаг, поскользнулся и упал навзничь, роняя оружие.

«Ну вот, кажется, и все?» – подумал он обреченно, понимая, что второго шанса ему не дадут.

Страха не было. Вместо него возникло холодное, всепоглощающее любопытство. Заголосила Настя. Запричитала обычно бойкая княжна Марфа. А с неба, тихо кружась, падали крупные снежинки, мягкие, как перина смерти, и холодные, как ледяное дыхание вечности. Феона увидел неестественно огромное черное дуло карабина, глядевшее ему прямо в лоб.

Глава 20

Феона покидал двор воеводы в сумерках. Ночная стража уже перекрывала рогатками главные улицы большого посада. Объезжие головы в сопровождении стрельцов обходили дворы горожан, стучали набалдашниками тростей в ворота и требовали не разжигать лишних огней и не топить бани во избежание пожаров, и без того часто случавшихся в деревянном в основе своей городе. Стромилов предлагал монаху остаться до утра, но Феона, сославшись на неотложные монастырские дела, заявил, что заночует на владычном дворе. Воевода спокойно воспринял отказ и вполне добродушно распрощался с монахом у переднего крыльца.

Проводить учителя до дрожек вызвалась маленькая Настя. Всю дорогу она насупленно молчала, глядя себе под ноги, но у повозки не выдержала и, схватив отца Феону за рукав однорядки, подтянулась на цыпочках и зашептала обжигающей ухо скороговоркой:

– Отче, ты не думай, дядя Юра хороший! Тетушка бранит его потому, что сплетням бабки Агаты верит.

– И что это за сплетни? – прошептал Феона в ответ, глядя на девочку с едва заметной иронией.

Настя помялась, но решила выложить все начистоту:

– Лягуха старая врет, что дядюшка по ночам на Гостиный двор к свояченице атамана Просовецкого ходит.

– Вот прямо так и врет? – с напускным ужасом воскликнул Феона.

– Да! – решительно махнула головой Настя, и из глаз ее покатились крупные слезы. – А он не мог. Дядя Юра честный и добрый. Он всем помогает. Он даже князю Федору помогает, а тот смеется над ним. Сама слышала!

– Что слышала?

– Он говорил, что в городе первый попавшийся целовальник или приблудный чернец может вертеть воеводой как захочет. А ведь это не правда?

Настя с надеждой посмотрела на своего учителя. Монах улыбнулся и с чувством трогательного умиления погладил своей могучей дланью русую детскую головку.

– Конечно, не правда, дитя мое! Твой опекун достойный человек и большой начальник. Открою тебе тайну. Сейчас мы занимаемся с ним одним очень запутанным делом, но об этом молчок! Договорились?

Феона приложил палец к губам. В ответ Настя понимающе кивнула головой, заговорщицки подмигнула учителю и счастливая побежала обратно в дом. Феона проводил ее улыбкой. Перебрав в руках вожжи, он оседлал дрожки и покинул двор Стромилова. Но поехал он не на Соборную площадь во владычный двор, как обещал воеводе, а, обогнув Никольскую церковь, отправился прямой дорогой на Гостиный двор.

Надутый и важный от чувства собственной значимости дворник, похожий на стриженного «под скобу» кабана, большого удовольствия от прихода монаха не испытал, заявив, что откупщик[214] двора в отъезде, а без него он ключи от гостиных изб давать никому не обязан. Но, увидев в руках Феоны деньги, свое отношение к событию изменил решительным образом. Любезно улыбаясь и музыкально позвякивая зажатой в руке связкой ключей, он тут же предложил монаху на выбор полдюжины пустующих домов, ожидавших своих постояльцев. Феона знал, что дворники Гостиного двора не только наблюдали за порядком и отвечали за сохранность товаров, но и выдавали замки для арендаторов отдельных лавок, а также собирали плату за помещения с приезжих торговцев, поэтому нимало не удивился перемене настроения своего собеседника.

Выбрав себе избу на высоком каменном подклете, стоящую между конским сараем и важней[215], Феона как бы между прочим спросил о других постояльцах двора. Дворник, получивший щедрую плату за ночлег и от того проникшийся к монаху самыми теплыми чувствами, охотно рассказал о всех своих подопечных, кто откуда приехал, какой товар привез, что в Устюге прикупил и в каком амбаре хранил. Но столь на первый взгляд подробное описание постояльцев, видимо, не устроило Феону. Он внимательно осмотрел двор и кивком головы указал дворнику на небольшую избу с высоким теремом, пристроенным к задним воротам двора, выходящим в проулок у Свинской башни городского посада.

– А кто там живет?

Дворник хитро прищурился, скабрезно ухмыльнулся и всхрапнул своей кабаньей головой.

– А то, чернец, тебе по сану твоему знать не обязательно!

Он все еще улыбался, когда Феона осмотрелся вокруг и, увидев, что никого кроме их двоих на дворе нет, не меняя выражения лица, сгреб в охапку синюю косоворотку на груди дворника, приподнял его над землей и прижал спиной к стене торговой лавки.

– Что мне знать обязательно, а что нет, я и сам знаю, раб Божий!

Глаза дворника мгновенно наполнились животным страхом, пополам с искренним недоумением. Обладая исключительной природной чуйкой, он тут же понял, что сейчас с ним может произойти нечто совсем необязательное, но очень для него неприятное.

– Милостивец! – завопил он во весь голос, словно кричал «Караул!». – Не замай, падучая у меня… Там сударыня одна живет, под присмотром воеводы, а более я не знаю ничего! Вот те крест!

Феона осторожно поставил дворника на землю, слегка отряхнул его рубаху, лишенную половины пуговиц, и тихо проговорил:

– Ну вот и славно! Теперь иди, болезный, да меринка моего напои. Утром затемно уеду.

Спотыкаясь на ровном месте и испуганно озираясь на необычного монаха, дворник заспешил прочь со двора, а Феона, даже не проводив его взглядом, направился к заинтересовавшей его избе. Дверь в людскую, занимавшую большую часть подклети, была приоткрыта.

– Эй, есть кто? – позвал Феона, слегка ударив посохом по косяку.

На его зов из людской вышла круглолицая девушка в простом красном саяне[216] с лубяным венчиком на голове, украшенным мелким северодвинским жемчугом, и вопросительно посмотрела на монаха, не произнеся ни звука.

– Скажи, милая, а дома ли твоя хозяйка? – задал ей вопрос Феона.

– Да, отче, – опустив глаза в пол, едва слышно ответила девушка, – она ждет в горнице.

Служанка движением руки показала на резное крыльцо, ведущее наверх. Слегка озадаченный ее ответом, Феона поблагодарил девушку легким поклоном и, стуча подковками сапог, поднялся по лестнице в хозяйские хоромы. Пройдя холодный сенник[217], он остановился перед настежь открытой дверью горницы[218], на миг испытав давно забытое чувство неловкости, но уже в следующий миг он переступил порог дома и увидел красивую, уже немолодую женщину в богатом, пышном летнике, прислонившуюся спиной к окну и внимательно смотрящую на него.

– Господи, помилуй и прости мя грешного! – произнес монах, перекрестившись на иконостас, и, повернувшись к хозяйке дома, добавил: – Мир дому сему! Как поживаешь, Марфа Ивановна?

Женщина приветливо развела руки в стороны, улыбнулась, как когда-то в прошлом, озорно блеснув большими зелеными глазами, только от волнующей поволоки в них уже не осталось и следа.

– С миром принимаем! – произнесла она высоким, хрипловатым голосом. – Спаси Христос, Григорий Федорович! Давненько не виделись!

– Десять лет, – сухо ответил Феона, оглядываясь по сторонам.

В светлой горнице не было ничего лишнего, все было по-женски чисто, опрятно и изысканно. В воздухе держался устойчивый, но очень тонкий аромат незнакомых монаху благовоний. Только громоздкая европейская постель под пышным балдахином, занимавшая добрую четверть комнаты, смущала своими размерами, внося в сознание известную долю беспокойства и волнения.

– Давно! – с грустью повторила Марфа, жестом приглашая Феону сесть с собой за небольшой обеденный стол, стоящий рядом с кроватью.

Тихо вошла служанка и внесла поднос с кувшином вина и закусками. Поставив ношу на стол и наполнив серебряные кубки до краев, она так же тихо удалилась прочь.

– Ждала тебя, – улыбнулась Марфа, видя вопрошающий взгляд Феоны. – Хорошая шутка, ты – монах! Впрочем, судя по тому, как ты едва не вытряхнул Ермолку из порток, ты все тот же Григорий Образцов, которого я знала!

– Да и ты, княжна, видимо, не сильно изменилась? – улыбнулся в ответ Феона. – Все бегаешь?

Марфа задумчиво посмотрела на собеседника и отхлебнула из бокала:

– Помнишь, Образцов, наш последний разговор? Тогда я обещала рассказать тебе свою историю.

Феона хотел что-то ответить, но Марфа посмотрела на него такими глазами, что он сразу осекся.

– Когда Борис Годунов казнил моего отца, опекуны, быстро промотав состояние, решили выдать меня за одного старого хряка, имени которого даже произносить не хочу. Я сбежала прямо из-под венца. Прибилась к шишам[219] купца Строгонова. С ними добралась до Нижнего Новгорода, где на меня донес воевода Бахтаяров. Меня поймали и отправили обратно к мужу. Я тогда и нож для постылого припасла, но он сам меня не принял! Ты, судья, знаешь правило!

Феона понимающе качнул головой и произнес отстраненно, словно зачитывал приговор:

– За измену жена отправляется в монастырь на покаяние, а муж имеет право вернуть ее в течение двух лет. Если он «забывает» о жене, то она остается там навсегда.

– Именно так и было, – ухмыльнулась княжна, – меня сослали в Покровский монастырь под надзор родной тетки Тарсилы Товарищевой и «забыли». К тому времени, когда ты явился в Суздаль, тетка уже умерла, и я решила бежать. Тут ты и подвернулся. Потом десять лет кочевала с Андреем Просовецким. Была ему второй, а может, и первой семьей, но здесь он меня бросил. Хорошо хоть не сдал властям. И на том спасибо!

Феона, выслушав исповедь Марфы, испытал смешанное чувство острой жалости и глубоко запрятанной неприязни к своей старой знакомой, которая когда-то едва не стала ему чем-то большим, чем просто спутница в опасном путешествии.

– Стало быть, теперь ты так же делишь воеводу Стромилова? – бросил он ей жестко.

Княжна Вяземская вспыхнула, бросила гневный взгляд на монаха, но тут же взяла себя в руки и нарочито спокойно произнесла:

– А это не твое дело, Образцов, – и, немного помолчав, добавила уже миролюбиво и грустно: – Я старею, Григорий Федорович, скоро уже не смогу жить прежней жизнью. Но пока я нужна хоть кому-то, все останется как было. Что поделать, я люблю волю и мужиков! Я так устроена! И потом, кто тебе сказал, что Стромилову лучше с его железным рейтаром в сарафане, чем со мной? Со мной он счастлив, а с ней – нет!

– А рожа у него от счастья поцарапана? – с иронией спросил Феона, поставив на стол так и не початый кубок с вином.

– Ты напрасно не пьешь вино, – упрекнула его Марфа. – Настоящее венгерское азу![220] А историю эту могу рассказать. Тебя ведь она интересует?

Феона промолчал, но Марфа, бросив на него насмешливый взгляд, продолжила:

– Стромилов пришел ко мне весь в крови. Глаза дикие, губы дрожат, лицо расцарапано. Сказал, что супруга его совсем умом тронулась. Устроила позорище с мордобоем прямо посреди ночи. Он не выдержал и ушел.

– Когда это было?

– Не знаю. Ночью! До утра он сидел у меня. Жаловался. Говорил, что устал и больше так не может, а утром пришел князь Федор и увел его с собой, сказал, что в Гледенской обители убили инока. С тех пор я воеводу не видела.

– Погоди, – насторожился Феона, – ты говоришь, князь Федор?

Марфа удивленно посмотрела на монаха:

– Да, а что не так?

Феона встал из-за стола и подошел к раскрытому окну. За окном была глубокая ночь. Не видно было ни луны, ни звезд, закрытых низкими обложными облаками, сулящими скорый осенний дождь. С улицы пахнуло холодным речным ветром с запахом свежей рыбы и сосновой смолы.

Княжна Вяземская подошла сзади и мягко положила ему свою руку на плечо.

– Образцов, – спросила она задумчиво, – а помнишь тогда, под мостом, когда лях на тебя ружье наставил?

– Помню, – ответил он, не оборачиваясь, – такое, Марфа Ивановна, на забывается.

Глава 21

На мосту раздался лихой посвист, и на лед полетели зажженные факелы, осветившие людей, находившихся внизу, так же ярко, как днем. Следом раздался оружейный залп, и поляки, как снопы, попадали на землю, изрешеченные пулями. К Феоне подбежала взбудораженная Марфа и помогла подняться с земли.

– Ты это видел? – спросила она с надеждой, а в глазах ее снова прыгали озорные чертики.

– Видел, – ответил Феона без очевидной радости в голосе, – знать бы еще, кто это.

– Я думаю, это наши!

– А кто теперь наши? – язвительно спросил он. – Смута кругом. Смута в сердцах, смута в головах. Никому нельзя верить.

– Да ладно тебе, воевода. Хотели бы убить, давно бы убили.

Марфа схватила Феону за руку и потянула за собой.

– Пошли уже. Может, погреться дадут и молока крошке?

– Стой, заполошная! – удержал ее Феона, перехватив руку. – Знаешь, почему у собаки нос спереди, а хвост сзади?

– Почему?

– Потому, что сперва надо нюхать, а потом радоваться! Ждем здесь.

Сказано это было с такой суровой беспрекословностью, что княжна не нашла в себе решимости к возражению и, обиженно засопев, отвернулась, капризно прикусив нижнюю губу.

Внезапно ей на голову упал снежок, пущенный сверху чьей-то меткой рукой, и голос человека, привыкшего командовать, произнес:

– Эй, внизу, не пальните там сдуру. Я спускаюсь.

По пологому откосу берега на лед Нерли неспешно спускался простоволосый грузный человек, в накинутой на плечи турской соболиной шубе, обшитой парчой и бархатом. Из-под шубы выглядывал малиновый охабень из объяри[221] с драгоценными нашивками. Левой рукой он придерживал крыж широкой и длинной турецкой сабли, ножны которой едва не волочились за ним по земле. Огромный казак нес в руках его горлатную шапку[222] высотой не меньше локтя. А следом шло полсотни хорошо вооруженных людей, одетых так пестро, точно они недавно до нитки обобрали всю Макарьевскую ярмарку[223]. Увидев столь сомнительное общество, Феона на всякий случай занял оборонительную позицию, заслонив собой своих спутниц.

– Кто такие? – с ходу спросил командир отряда, с любопытством осматривая место кровавой битвы.

– Дворянин московский Григорий Образцов, сын Федоров, да черница Покровской обители Ирина. Ехали в Шую по делам монастырским, да вот оказия приключилась.

Услышав имя, незнакомец метнул на Феону острый, как кинжал, взгляд, но тут же погасил его за деланым равнодушием.

– Образцов, значит? Наслышан я про твои подвиги, а вот встречаться раньше не доводилось!

– Ну а сам-то ты кто будешь? – все еще настороженно спросил Феона у нового знакомца.

Вместо ответа тот взял у стоящего рядом казака горящий факел и осветил лежащие на земле трупы поляков.

– А этих панов я знаю! – весело воскликнул он, наклоняясь над телами. – Дружки мои закадычные! Тот, что с пустым котелком, хорунжий Янек Сума, а поручика зовут пан Друшляк. Получается, ты, Григорий Федорович, завалил двух лучших бойцов полковника Лисовского со всем их хваленым почетом! Вот удар для живодера!

– Ты вроде как доволен тем, что я твоих приятелей успокоил? – удивился Феона.

– А чего? Конечно! Янек моего холопа зарубил для собственного удовольствия, а Друшляку я сорок рублей задолжал. Теперь получается, и отдавать некому.

Феона понимающе кивнул головой.

– Так как, говоришь, тебя зовут? – переспросил он, глядя на довольное лицо собеседника.

– А я и не говорил, – хитро прищурился тот и засмеялся, удовлетворенно гладя себя по массивному животу. – А зовут меня Андрей Просовецкий, сын Захарьин. Ближний стольник царя Дмитрия[224] и воевода Суздальский. Слышал про меня?

– Не без того, – сухо ответил Феона, потупив взгляд, но не удержался, заглянул прямо в глаза Просовецкого. – Прости, Андрей Захарович, за откровенность, может, и не стоило тебе это говорить, только не знаю я такого царя. Вора Тушинского – знаю, а государя – нет.

Испуганная Марфа за спиной Феоны закатила глаза и возмущенно ущипнула его за руку. Просовецкий же в ответ только досадливо крякнул и оправил густую, опрятно подрубленную бороду.

– Здесь со мной пятьсот казаков, – произнес он неторопливо и холодно, – чтобы перечить мне, надо иметь по меньшей мере столько же. А сколько людишек у тебя, Григорий Федорович?

Феона не ответил. Просовецкий понимающе усмехнулся.

– В этом все дело! – устало изрек он, направляясь по утоптанной тропинке наверх и жестом приглашая всех следовать за собой. – Полгода назад за эти слова не пощадил бы я тебя, – сказал атаман, выбравшись на дорогу, где его люди уже отволокли на обочину трупы людей и лошадей и поставили на полозья сломанный возок. – Нет, не пощадил бы! – повторил он. – Но сейчас говорю тебе, Образцов, объединяться нам надо!

– Кому нам?

– Русским, православным… всем, черт побери! Не выстоять поодиночке. Половина страны под шведами, другая половина под ляхами. Московские бояре на престол польского королевича усадили. Малолеток, конечно, оболтус и дуботряс, но за ним папашка стоит, сволочь![225] Оглянуться не успеем, как пшекать начнем и в костелах лавки жопами просиживать!

Тем временем казаки подвели Просовецкому и Феоне двух оседланных коней, а Марфу с Настей усадили в новые розвальни[226], укрыв с головой целым ворохом соболиных шуб.

– Теперь точно не замерзнут! – улыбнулся воевода, разглядывая итог усердия своих казаков.

Со стороны Суздаля прискакал гонец на разгоряченной лошади. Кафтан на нем был порван в двух местах, а в тулье волчьего малахая красовалась свежая дырка от мушкетной пули.

– Атаман, – крикнул он, лихо осаживая лошадь рядом с Просовецким и Феоной, – бегут «лисовчики» из Суздаля! Только пятки сверкают. В Спасо-Евфимиевском монастыре отловили мы тридцать запорожцев. Лыка не вяжут. Пьяные, черти, в стельку. Половину мы в иордани[227] утопили, а куда остальных?

– А чего не всех утопили? – удивился атаман.

– Так это… – почесал гонец затылок под малахаем, – брат твой, Иван Захарович, приказал у тебя спросить.

– Ладно, коли так, – махнул рукой атаман. – Утром в набат ударим. Народ созовем. Пусть общество решит, что с ними делать!

– Ишь ты, – оскалился казак, разворачивая лошадь, – лучше бы им было всем утонуть!

Феона скакал с Андреем Просовецким по Шуйскому большаку обратно в сторону Суздаля. Их лошади почти соприкасались лоснящимися от пота парными боками. Сзади на рысях шла отборная полусотня казаков и ехали розвальни с уснувшими под пышным ворохом шуб Марфой и трехмесячной Настенькой, для которых треволнения бесконечно долгого дня наконец благополучно завершились.

– Помяни мое слово, Григорий Федорович, – сказал Андрей Просовецкий, глядя на золотые купола суздальских церквей, размытых молочной дымкой близкого восхода, – мы с тобой еще повоюем!

– Надеюсь, Андрей Захарович, так и будет, – уклончиво ответил Феона, думая о чем-то своем, но атаман никак не унимался. Запанибрата ткнув Феону кулаком в плечо, он громко рассмеялся, хватаясь за бока.

– Чего уж там? Мое слово – кремень! – похвалялся он. – Раз Андрей Просовецкий сказал, значит, так и будет!

Атаман обернулся, взглянул на свое воинство, что-то прикинул в уме и неожиданно сделал Феоне новое предложение, которое, очевидно, пришло ему в голову не вдруг:

– А может, со мной останешься? Будешь вторым воеводой. Мы с тобой супостатам хвосты по самое горло накрутим! Что скажешь, Григорий Федорович?

– Спасибо, Андрей Захарович, за лестное предложение, – произнес Феона, усталыми глазами глядя на собеседника, – только ведь я здесь не по своему желанию оказался. Поручение у меня, не выполнить которое я не имею права! Так что не обессудь, воевода!

– Ну что же, понимаю. Служба! – кивнул явно разочарованный Просовецкий и всю оставшуюся дорогу до города не проронил ни слова.

Около полудня того же дня Феона стоял во дворе приказной избы отдохнувший и готовый к дальней дороге. Срочно починенный для него в Гостином дворе возок стоял рядом, гостеприимно отворив свою подлатанную мастерами дверцу. В возке сидела румяная, круглолицая и дородная молодка из архиерейских дворовых, нанятая им в Пушкарской слободе для служения царевне Анастасии. На козлах сидел вооруженный казак, по самые уши закутанный в дорожный азям[228]. Еще два казака с завесными пищалями и пистолетами стояли на ухабах возка. Суздальский воевода не пожелал отпускать Феону одного, без охраны.

Четверка лошадей, застоявшись, громко всхрапывала и била копытами мерзлую землю. Феона ждал. Из дверей приказной избы быстрым шагом вышла княжна Вяземская, одетая в мужскую одежду, которая, впрочем, никак не скрывала ее женские прелести и совершенно лишала смысла все лицедейство с переодеванием.

– Ты готова, княжна? – спросил Феона, окинув Марфу удивленным взглядом.

– Я не поеду с тобой, воевода, – немного смущаясь, ответила она и натянуто улыбнулась.

– Ну что же, это твое решение, – пожал плечами Феона, – а что делать будешь? Вернешься в монастырь?

– О нет! – пылко воскликнула она. – Туда ни за что! Лучше сразу смерть!

Феона неодобрительно покачал головой.

– В смерть словами не бросаются, княжна! – сказал он сурово.

Марфа только улыбнулась в ответ:

– Когда-нибудь, когда мы встретимся снова, я расскажу тебе свою историю! А пока, воевода, я останусь с ними, чтобы рассказать ее атаману!

Феона посмотрел в глаза княжны и задал только один короткий вопрос:

– Почему?

– У меня нет выбора. Беглая черница рано или поздно будет поймана и возвращена в обитель, только уже без всякой надежды. Но кто посмеет тронуть меня, пока я под защитой? Я молю только о том, чтобы это длилось как можно дольше!

– Что же, Марфа Ивановна, тогда прощай! Далее наши дороги расходятся. Береги себя!

Феона в пояс поклонился княжне и, взявшись рукой за дверцу, собрался садиться в возок. Жалел ли он о решении своей новой знакомой, с которой пережил столько опасных приключений за прошедшую ночь, или, наоборот, испытывал облегчение, сняв с себя ответственность за беглянку, которая не просто могла помешать заданию патриарха, но стать смертельно опасной для всех его участников? Лицо Феоны было непроницаемо.

– Воевода, – остановила его Марфа, – разреши с крестницей проститься? Она ведь теперь мне все равно что дочь!

Феона улыбнулся и пропустил Марфу к возку. Маленькая девочка только что оторвалась от пышной груди своей новой кормилицы и теперь, пуская молочные пузыри, тихо дремала на ее руках. Княжна посмотрела на нее, словно запоминала черты этого маленького комочка человеческой плоти, за право жизни которой ночью заплатили своими жизнями немало людей, среди которых легко могла оказаться и сама княжна Марфа Ивановна Вяземская. Марфа неуклюже погладила девочку ладонью по влажной розовой щечке, после чего посмотрела на стоящего рядом Феону и неожиданно жарко поцеловала его в губы.

– Спаси Христос, Григорий Федорович, за все! – воскликнула она, быстро отходя в сторону. – Поезжай уже скорее, а то расплачусь!

Сквозь слюдяные оконца в возок проникал дневной свет. Феона сидел на лавке, обитой мягким сафьяном, сняв шубу и расстегнув все пуговицы кафтана. Он был грустен и задумчив. Напротив тихо похрапывала молодая мамка, откинув голову на лазоревые подушки из драгоценной камки. В резной люльке гулила о чем-то своем маленькая Настя. Повозка легко неслась по Торговой площади Суздаля, мимо государева Гостиного двора с торговыми рядами и его тремя сотнями лавок, полулавок и простых прилавков. Здесь торговали луком и чесноком, шубами и калачами, киселем, рукавицами, хлебом, сапогами, скобами и хмелем, лаптями и рогожами, пушниной и готовыми кафтанами с шапками. Да разве можно перечислить все, чем торговали на Гостином дворе? Суздаль жил своей обычной жизнью, несмотря на Смутное время, сильно пошатнувшее благополучие этого богатого русского города.

Феона поймал на себе пытливый и заинтересованный взгляд пробудившейся вдруг молодки. Он закрыл глаза и почти мгновенно погрузился в странное состояние между сном и бодрствованием, когда важные мысли плыли как облака по небу, не встречая сопротивления напряженного сознания, а тело расслабленно принимало негу полудремы за полноценный сон и отдых. Феона отдыхал и думал одновременно. Он давно научился это делать, и это умение его часто выручало. Волею властей предержащих ему предстояло опасное предприятие, которое сулило большие неприятности многим, а в первую очередь ему самому. Требовалось особое решение, и он уже знал, каким оно будет.

Глава 22

В книжном хранилище было привычно тихо. Даже назойливые осенние мухи, жирные и наглые, лишь сонно ползали по потолку, не предпринимая обычных попыток нападать на все живое и движущееся. Впрочем, нападать было не на кого. Библиотека пустовала. Только в скриптории ерзал на лавке излишне суетливый Маврикий, высматривая за перегородкой место, куда мог запропаститься его наставник. На голове послушника белела чалма из узких полотняных бинтов, плотно наложенных на его рану опытной рукой отца лекаря. Большие синяки под опухшими веками и болезненная бледность лица говорили о недавно перенесенном Маврикием испытании лучше всяких слов. Но, откровенно говоря, чувствовал он себя после нескольких дней, проведенных в монастырском лазарете, совсем не так плохо. Лечение явно пошло на пользу, несмотря на отвратительные воспоминания о способах лечения, применявшихся к нему.

Слегка скрипнула входная дверь. В библиотеку вошел отец Феона, неся под мышкой небольшой сверток. Закрыв дверь на железную задвижку, он неспешно подошел к своему рабочему столу, стоявшему на невысоком деревянном основании в левом углу книгохранилища. Положив сверток на середину стола, Феона осторожно развернул его.

– Маврикий, иди сюда!

Маврикий поспешно вскочил с лавки, задел ногой кованый сундук, полный книг, и, шипя от боли, захромал к наставнику. На столе лежала Следованная псалтырь, выглядевшая точно так же, как тогда, когда послушник видел ее в последний раз.

– Ну, что же, – произнес Феона, беря книгу в руки и присаживаясь на лавку, стоявшую у стола, – приступим с Божьей помощью? Ты же, Маврикий, этого хотел?

– Да, отче! – шмыгнул носом юноша, не отводя горящих глаз от псалтыри в руках наставника.

Феона усмехнулся и одним движением раскрыл книгу в нужном месте.

– Бери тетрадь и перо. Будем записывать, – велел он послушнику и углубился в изучение особенностей псалтыри.

– Как я уже говорил, четыре листа – позднейшая вклейка. – Феона провел рукой по раскрытым страницам, словно прощупывал текст пальцами.

– Сама псалтырь написана Новым уставом примерно сто лет назад, – заявил он без тени сомнений в голосе, – однако вместо 143-го псалма тут «тарабарская» вставка. Страницы писаны Младшим полууставом и, судя по особенностям начертания, сделаны были лет 35–40 назад.

Феона полистал вклейку и на последнем листе в красочном орнаменте колофона[229] разглядел то, на что раньше не обращал внимания.

– Вот и ключ, друг мой Маврикий! – произнес он весело. – А не нашел раньше потому, что лукавый переписчик записал его запрещенными индийскими[230] цифрами. Хитро, хотя и рискованно. Книги такие подлежат изъятию, ибо считаются у нас колдовскими и безбожными.

Наставник и ученик склонились над книгой. В затейливый орнамент концовки-колофона, расписанной золотом и суриком, киноварью с ярью и голубцом, почти незаметно для незаинтересованного взгляда вплетены были всего шесть цифр. Феона продиктовал, а прилежный Маврикий записал в толстую, переплетенную свиной кожей тетрадь: 932217.

– А дальше? – спросил юноша, держа в ожидании свое хорошо заточенное гусиное перо, как, наверное, в другой раз держал бы боевое оружие, умей он хоть немного им пользоваться по назначению.

– Дальше будем читать, – просто ответил Феона и пояснил: – Каждая цифра ключа здесь указывает, на сколько букв азбуки сдвинута настоящая буква послания. Понял?

Маврикий озадаченно моргал, чувствуя себя недорослем, наблюдающим за уличным чародеем, ловко проглотившим перед почтенными зрителями живого зайца.

– Ну, смотри, – досадливо произнес Феона и ткнул Маврикия носом в тетрадь. – Первая цифра у нас 9, отсчитываем от первой буквы нашей тайнописи 9 позиций назад и получаем искомое. В данном случае это – Буки. Теперь понял?

Глаза Маврикия засияли радостью открытия.

– Ну, хорошо, – удовлетворенно произнес Феона, – тогда вторая буква какая?

– Люди! – завопил счастливый послушник.

– А третья – Аз! – мгновенно посчитал он в уме, потирая вмиг вспотевшие ладони.

– А вот это уже очень хорошо! – похвалил его немного обескураженный учитель. – Значит, дела пойдут веселее, чем я думал!

Впрочем, несмотря на наличие удивительных способностей у Маврикия, работа затянулась надолго. В результате их кропотливых усилий на чистые листы тетради легло пятнадцать строк расшифрованного текста, который оказался все тем же 143-м псалмом, на законное место которого и была помещена эта вклейка с тайнописью.

Однако уже следующие за псалмом несколько строк были другими. Они представляли собой простой набор букв, на первый взгляд не имеющих смысла ни до, ни после применения к ним ключа 932217. Над новой загадкой Феона размышлял недолго. Он вспомнил, что раньше уже сталкивался с чем-то подобным. Каждая буква имеет числовое значение. Сумма двух чисел дает номер строки псалма, сумма следующих двух чисел – порядковый номер слова в строке.

Разделив буквы на группы по четыре, а те в свою очередь на двойки, Феона и Маврикий записали в столбцы получившиеся числа, но попытка расшифровать с их помощью сообщение провалилась полностью. Никакого внятного содержания слова, собранные таким образом, в себе не несли. Тайна 143-го псалма оставалась пока не разгаданной.

Отец Феона потер пальцами виски, стараясь разогнать усталость.

– Что не так? – произнес он, задумчиво глядя на страницы тетради, исписанные Маврикием. – Где тут ошибка?

Феона с жалостью взглянул на красные глаза и вытянутое от изнеможения лицо послушника и решительно отодвинул от себя псалтырь.

– Все, – сказал он голосом, не терпящим возражений, – спать! Сегодня мы уже ничего не решим!

– Отче, – привычно заныл Маврикий, умоляюще сложив ладони лодочкой, – ну еще немного? Я совсем-совсем не устал!

– Зато я устал! – обрезал его сетования Феона. – Иди в келью. Я здесь приберусь. Закрою и тоже приду.

Понимая, что решение наставника окончательное, без какой-либо возможности его пересмотра, Маврикий, уныло глядя в пол, обреченно побрел к выходу из книгохранилища, горестно стеная, но не так громко, чтобы Феона мог разобрать его причитания. У двери он немного задержался в надежде на чудо, но поскольку оно не произошло, перекрестился на образа и покинул библиотеку, осторожно прикрыв за собой дверь.

Феона с улыбкой на губах прислушался к удаляющемуся топоту своего помощника, неспешно прибирая со стола. Неожиданно его ухо уловило тихие, почти невесомые шаги и шелест отворяемой двери. Тончайший холодок сквозняка коснулся его щеки. Это не мог быть вернувшийся вдруг Маврикий. Тренированное тело откликнулось быстрее головы. Опасность!

Боковым зрением Феона заметил тень, метнувшуюся ему за спину. Обернуться он не успел, только правая рука безотчетно взметнулась вверх, повинуясь острому чутью, много раз спасавшему ему жизнь. Спасло оно его и на этот раз. Кожаная удавка, наброшенная сзади, затянулась на шее стремительно и предельно жестко, потянув Феону вниз, к полу с силой, которую он редко встречал раньше. Не успей ладонь монаха защитить горло и сонную артерию, петля, скорее всего, уже раздавила бы ему кадык и полностью перекрыла возможность дышать. Даже в этом положении сжималась она с такой невероятной силой, что трещали суставы вмиг опухших и побелевших пальцев.

Феона пытался скинуть буквально повисшего на его плечах противника, но после нескольких попыток был вынужден признать бесполезность своих усилий. Казалось, что сзади его держал не человек, а амбарная свая. Он слышал тяжелое дыхание за спиной, чувствовал силу рук и тяжесть тела, но лишен был возможности действенного противостояния. Впрочем, и противник мало что мог сделать в сложившихся условиях. Ослабь он хоть на долю силу хватки, и опытный воин, каким являлся отец Феона, получил бы возможность воспользоваться таким подарком, и напавшему на него пришлось бы туго!

Продолжая бороться за жизнь, Феона попробовал свободной рукой дотянуться до ножа в своем сапоге, но это оказалось очень неудобно и без лишних усилий было остановлено незнакомцем, контролировавшим все его движения. Однако и нападавший, понимая, что сила его не беспредельна и усталость рано или поздно свое возьмет, попытался повалить Феону на пол или хотя бы поставить на колени, думая, что так ему будет легче расправиться со своей жертвой. На мгновение показалось, что этот план сработал. Монах медленно осел на одно колено, но сделал он это лишь для того, чтобы подобрать стальной циркуль-резец, лежавший рядом с поваленным аналоем.

В следующий момент без лишних движений, одними мышцами тела раскачав противника, Феона слегка подался вперед и с силой направил мирный инструмент переписчика за свою спину, провернув его по своей оси. Послышался шлепок, почти слившийся с мокрым чавкающим звуком, а следом сдержанный стон, более похожий на рычание раненой рыси. Циркуль явно угодил туда, куда надо. Кожаная удавка ослабла. Феона получил крепкий тычок ногой в спину. Падая, он завалился на бок и перекатился в сторону, одним движением выхватив засапожный нож. Монах принял боевую позу и приготовился защищаться, но успел только заметить, как невысокий, плотный человек, завернутый в серый плащ, скрылся за дверью библиотеки, сделав это стремительно и бесшумно, несмотря на свой внушительный вес.

Как ни велико было искушение броситься в погоню без раздумий, Феона легко поборол в себе это желание. Сорвав с шеи петлю, он подошел к массивному голландскому двухстворчатому шкафу, стоявшему в углу за его рабочим столом, и открыл левую его часть. За дверцей было много ящиков и глубоких ниш, расположенных на филенках. Феона сдвинул в сторону декоративную рамку и нажал на плоскую пластину за ней. В тот же миг тайная пружина привела в действие весь механизм, скрытый внутри. Один из ящиков с тихим стрекотанием выехал вперед и откинулся в сторону, а на его месте оказался небольшой потайной короб. Монах сложил в него псалтырь и тетрадь Маврикия, задвинул ящики и закрыл шкаф. Только после этого, еще раз внимательно осмотрев библиотеку, он вышел в коридор, готовый к преследованию жестокого убийцы, попытавшегося нанести свой очередной безжалостный удар. Сегодня у него не получилось, но будет еще завтра и послезавтра! Феона понимал, что история с псалтырью слишком затянулась и в ней пора было ставить жирную точку. Для полноты картины событий и преступлений, связанных с этим делом, ему не хватало всего нескольких деталей, которые, он не сомневался, ему скоро будут известны. Но убийцу следовало остановить сейчас, пока он опять не убил.

Беглец оставлял за собой отчетливые следы. Видимо, рана, полученная им, была достаточно серьезной. Кровавая дорожка тянулась от самого книгохранилища по галерее вниз в подклеть хозяйственных корпусов. Феона шел по каплям крови, как по отпечаткам ног на песке. В подклети следы уводили к старым корпусам, давно пустовавшим из-за постройки новых палат. Когда-то в этом крыле располагалась казенная палата. Помимо монастырской казны, здесь хранили иконы, ризы, жалованные грамоты, приходно-расходные книги и всякую рухлядь: монашескую одежду, посуду, скатерти, часы, дорожную упряжь, земледельческий инвентарь, запас бумаги, воска, тимьяна, льна и конопли. В пристроенном хлебном амбаре держали муку и солод. Но вот уже много лет помещение пустовало. Пустые бочки, короба, разломанная мебель и груды истлевшей ветоши – вот и все, что можно было найти в темных и пыльных клетях старого корпуса.

Именно здесь, среди этого неприбранного мусора, осыпавшейся со стен штукатурки и годами копившейся пыли след беглеца обрывался. Феона поднял над головой масляный фонарь и осмотрелся. Ничего. Только в ворохе пахнущего плесенью трепья лежал окровавленный циркуль. Тонкий слух монаха все же уловил сильно приглушенный звук, похожий на удар деревянного молотка о булыжник. Шум донесся из-под каменной лестницы, ведущей из подклети наверх. Монах поспешил туда. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы разгадать до сих пор ускользавший секрет. Все плиты пола и стыки между ними были полны пыли и забиты грязью, а одна, находящаяся между стеной и пяткой лестницы, выглядела так, точно ее только что подмели и почистили.

Феона присел у подозрительной плиты на корточки, внимательно осмотрел ее и, воткнув нож в выбоину, с силой надавил. Плита легко поддалась и стронулась с места. Отодвинув ее в сторону и осветив черный зев колодца фонарем, он увидел ступени еще одной лестницы, уходящей куда-то в мрачные проходы старинного подземелья.

– Помоги мне, Господи! – негромко произнес монах, перекрестился и проскользнул вниз, держа горящий фонарь перед собой.

Узкая лестница казалась дорогой в преисподнюю. Восемнадцать крутых ступеней – с риском на каждой свернуть себе шею. Однако внизу монаха ожидала встряска посильнее. Фонарь выхватил из плена тьмы изрядный кусок подземелья. Феона осмотрелся. Он стоял в начале длинного узкого коридора из хорошо обожженного красного кирпича, представлявшего собой анфиладу небольших помещений, заканчивающихся широкими арочными контрфорсами, выступавшими из стены. Феона сразу вспомнил, что именно это подземелье показывал старец Иов в его первом видении. Все было точно так же, как тогда. Только серые плиты пола теперь не были покрыты сплошным слоем пыли. Наоборот, они были достаточно сильно истоптаны. При этом следы принадлежали по меньшей мере двоим разным людям. Это открытие удивило и насторожило монаха. Получалось, не один убийца знал секрет подземелий Гледенской горы. Но кто был этим человеком, предстояло еще выяснить.

Между тем гулкое эхо подземелья донесло до ушей монаха звук поспешных шагов. Понимая, что у противника превосходство во времени, Феона вновь бросился в погоню, но не прошел он и двух десятков шагов, как натолкнулся на бесчувственное тело монаха, лежащее на грязном полу у одного из боковых проходов, зачем-то помеченного знаком, похожим на перевернутый Малый Юс[231]. Осторожно перевернув его, он узнал инока Епифания. На шее молодого монаха был отчетливо виден красный рубец от удавки. Взволнованный Феона приложил два пальца к сонной артерии юноши и прислушался. Не сразу, но ему удалось разобрать слабое биение пульса.

– Жив! – облегченно выдохнул Феона и на секунду закрыл глаза. А шаги в подземном лабиринте становились все глуше и тише. Убийца уходил. Еще немного, и догнать его было бы уже невозможно.

Феона торопливо расстегнул однорядку Епифания и ослабил пояс. Вытащив из борта своей одежды тонкую иглу, он до крови уколол подушечки мизинцев на руках молодого монаха, после чего сильно надавил ему большим пальцем между верхней губой и носом и дважды ударил по щекам. Сразу после этого Епифаний глубоко вздохнул и открыл осоловевшие глаза.

– Вот и славно! – воскликнул Феона. – Полежи тут и ничего не бойся! Сразу не помер, значит, и не помрешь!

Монах бежал по подземному ходу, чувствуя легкий сквозняк, обдувавший его лицо. Видимо, потайная дверь была открыта. Это обстоятельство оставляло мало надежды на поимку убийцы, но Феона все еще надеялся успеть. Стены подземелья стали сужаться, и, если в начале пути он свободно мог идти во весь рост и даже с поднятыми руками, то в конце шел согнувшись, а выбирался из подземелья уже ползком.

Снаружи была глубокая ночь. Тихая звездная ночь растущей луны. Он опоздал. Убийцы и след простыл. Монах посмотрел назад и понял, почему раньше не мог найти вход в подземелье. Он искал его у монастыря, а тот находился сразу под верхним откосом горы. В десяти саженях[232] от сторожевой башни и был скрыт за обычным валуном, сдвигавшимся с места очень хитроумным приспособлением, умело спрятанным прямо в скалу.

Тяжело вздохнув, Феона направился обратно в подземелье, чтобы забрать раненого Епифания и доставить его в лазарет. Но у входа он немного задержался, изучая механизм, приводящий в движение довольно увесистый валун. Как выяснилось, такое простое и в то же время весьма надежное устройство он видел первый раз в жизни. Легко двигая валун одной рукой, Феона не сразу обратил внимание на каменистую осыпь справа от входа, за которой лежал какой-то белый предмет. Это была тонкая кожаная перчатка с высокими крагами и кружевами. Она была порвана и залита кровью. Феона узнал ее. Перчатка принадлежала воеводе Юрию Стромилову.

Глава 23

Задолго до рассвета, у дороги из Кичменгского Городка в Устюг, верстах в десяти от Дымковской переправы на лесной опушке горел небольшой костер. У костра сидели двое. Лохматый, как леший, ямщик в просаленной, колом стоящей бараньей шубе с опояской, шароварах, сшитых из выделанной телячьей шкуры, вывернутых шерстью наружу, и давно съеденном молью заячьем треухе, неизвестно каким чудом держащемся на копне жестких, будто кабанья щетина, волос.

Вторым был еще не старый, но уже седой как лунь иностранец, одетый на французский манер, с некоторых пор вошедший в моду во многих европейских странах. На нем был голубой неширокий кафтан с отложным воротником и укороченными рукавами, небрежно наброшенный на плечи в виде плаща. Под кафтаном – короткий камзол желтого цвета с разрезами во всю длину, через которые виднелась ярко-красная подкладка. Белая кружевная рубашка, узкие серые панталоны с красными лентами, желтые чулки и желтые башмаки с серебряными пряжками. Завершала гардероб белая фетровая шляпа с высокой тульей и узкими полями, больше похожая на ведро или перевернутую кадку, надетую на голову.

Иностранец был невооружен, а вот ямщик, напротив, держал при себе небольшой арсенал незамысловатых механизмов, изрядно облегчающих взаимопонимание при неожиданных встречах с незнакомцами. У ног его лежал внушительный батик, руками отполированная палка с большим утолщением на конце, вырезанная из молодой березы вместе с корнем, а за пояс заткнут цепной свинцовый кистень с «титьками»[233]. Несмотря на солидный набор доводов, побуждающих к миролюбию, ямщик сильно нервничал и ворчал, неодобрительно глядя на своего попутчика, беспечно дремавшего у костра.

Рядом с костром стояли ямщицкие розвальни и всхрапывали привязанные к оглоблям два пегих мерина, таких же лохматых, как и их хозяин. В котелке булькало ароматное варево из «зеленой» каши[234] с костным мозгом и домашним сыром. На кошме, расстеленной прямо на траве, горкой лежали крупные ломти ржаного кислого хлеба, белые с розовыми прожилками головки чеснока, большие, величиной с кулак, желтые луковицы и пучки разнообразной зелени. Невзирая на окружающую тишину и безмятежную обстановку перед ночной трапезой, лохматый мужик все время прислушивался к окружавшему лесу, точно чувствовал, что где-то там в черной мгле пряталась смертельная опасность и пока просто наблюдала.

– Зря ночью поехали. Надо было утра ждать! – просипел он простуженно и неодобрительно поглядел на иностранца. – Ввел ты меня в искушение, басурманин!

Дремавший иностранец открыл глаза и удивленно уставился на ямщика.

– Qué? Por favor, no comprendo nada![235]

– Надо… – передразнил ямщик, – тебе надо, а тут балуют по ночам!

Словно в подтверждение его слов, где-то далеко за деревьями раздался лихой разбойничий посвист, но страшнее было то, что точно такой же в ответ прозвучал уже совсем рядом. Не на шутку перепуганный мужик вскочил с места, схватил стоявшее рядом ведро с водой и поспешно залил костер. Сноп искр и облако пара взметнулись в небо, но не успели угли потухнуть, как на поляну с гиканьем и дикими криками выскочило несколько человек, внешность которых не давала сомнений, каким трудом эти люди зарабатывали себе на хлеб.

Обладавший большим жизненным опытом и хорошей смекалкой лохматый ямщик, в сердцах ударив треухом об землю, одним прыжком перемахнул собственный возок и исчез в ближайших кустах так тихо, словно и не существовал никогда, а сильно вдруг оробевший иностранец все сидел у скворчащих остатков костра, прижимая к груди большой желтый саквояж из толстой бычьей кожи. Один из разбойников подскочил к нему и выстрелил из пистолета у левого уха. Яркая вспышка ослепила, гром от выстрела оглушил, а пороховые газы обожгли щеку и мочку уха несчастного.

– Caray![236] – завопил он, падая на землю, но не выпуская чемодана из рук.

Подошел еще один разбойник в польском кунтуше с офицерским горжетом на груди и направил взведенный пистолет в лоб пленника.

– Co jest w torbie?[237]

– Nie zabijaj mnie![238] – в ужасе закричал иностранец на плохом польском языке и добавил по-испански: – Soy un súbdito del rey español![239]

Поручик Будила пожал плечами и произнес с холодным безразличием:

– Mam to w dupie![240]

– Погоди, Лешек! – остановил его руку одноглазый ротмистр, незаметно подошедший сзади. – Кажется, пан говорит по-польски? Кто вы такой, сударь?

– Меня зовут Алонсо Чурригера[241], – с трудом подбирая польские слова, ответил испуганный испанец, с мольбою и надеждой глядя на вступившегося за него вояку. – Я архитектор, ученик великого Хуана Баутисты де Эрреры[242]!

– Были в Речи Посполитой? Откуда знаете язык?

– Да, – охотно отозвался испанец, – у краковского епископа Петра Тылицкого пять лет назад делал алтарь в соборе Святых Станислава и Вацлава.

– Вот как? – воскликнул ротмистр и мечтательно повторил за испанцем: – Краков! – После чего недоуменно развел руками и сердито спросил:

– Какой же дьявол забросил вас сюда?

Испанец помялся и, смущаясь, сообщил, что с недавних пор в Европе поговаривают о Московии как очень интересной стране для людей, жаждущих богатства и положения в обществе! Скоро на ее границах, говорил он, будет настоящее столпотворение. Тут главное не упустить свой шанс и постараться быть первым!

Трудно сказать, насколько верно дону Алонсо удалось передать мысли собеседникам на чужом, малознакомом ему языке. Однако главное поляки поняли и пришли в возбужденное состояние, но отнюдь не такое, на которое рассчитывал незадачливый архитектор, совершенно незнакомый с дипломатическими тонкостями взаимоотношений между народами той части Европы, в которую его занесли корысть и тщеславие.

– Вот как, значит? – зарычал поручик Лешек Будила, вновь доставая пистолет из-за пояса. – Значит, мы здесь сдохнем, а этот испанский дублон будем москалям дворцы и крепости строить? Повесить его на первой сосне, да и дело с концом!

Сообразив, что поляки настроены весьма решительно и судьба его висит на волоске, испанец пришел в полное расстройство чувств и рухнул на землю под ноги кровожадному поручику.

– А мне панталоны его, пан поручик? – вожделенно глядя на лежащего без сознания испанца, завопил один из разбойников. – Уж больно давно я не носил настоящих французских панталон!

– Заткнись, Колек, – оборвал его ротмистр, – ты их никогда не носил! А повесить – дело нехитрое. Берем с собой в ставку. На месте разберемся, что с ним делать.

Два поляка перекинули бесчувственное тело дона Алонсо через одного из захваченных меринов, и весь отряд стремительно растворился в ночной мгле.

Как только шум от копыт лошадей стих окончательно, на поляну вышел расстроенный ямщик. Подобрав с земли свой треух, он осмотрел разоренный лагерь. Из всего имущества остались только старые розвальни, почему-то не заинтересовавшие грабителей, остальное пропало. Разбойники не побрезговали даже котелком с недоваренной кашей.

– Ну, шепелявые, – погрозил кулаком вслед полякам раздосадованный мужик, – даст бог, еще встретимся!

Отряд ротмистра Голеневского на рысях приближался к лесной заимке, служившей полякам местом временного пристанища. Каждый воин предвкушал сытную еду и спокойный сон, но, подъезжая к заимке, души разбойников преисполнились тревожного чувства близкой опасности. И тревоги эти не были безосновательны. Во-первых, их не встретила охрана, обязанная это делать без каких-либо оговорок, а во-вторых, в маленьком окошке старой заимки горел свет, чего нельзя было делать решительным образом до тех пор, пока отряд промышлял вдали от своей ставки.

Обоих охранников разбойники нашли лежащими без сознания под старой сосной недалеко от входа в избу. Придя в себя, они ничего не смогли объяснить, кроме того, что были оглушены сзади кем-то, кого они не видели и не слышали. Пришлось действовать по обстоятельствам. Отряд осторожно окружил дом, приготовившись к штурму, когда из-за двери донесся знакомый голос, ехидно произнесший:

– Ротмистр, не валяйте дурака. Заходите в дом, я один.

Голеневский, только что готовый было ворваться через закрытую дверь внутрь заимки, возмущенно крякнул, досадливо плюнул себе под ноги и дал отмашку своим людям опустить мушкеты. После чего, убрав за пояс жуткий буздыган, зашел в дом в сопровождении поручика Будилы и двух пахоликов, тащивших на руках дона Алонсо с мешком на голове.

В комнате на лавке у стола лицом к двери сидел Петр Аркудий и медленно сматывал с руки льняные полоски материи, насквозь пропитанные слипшейся и засохшей кровью. Смерив вошедших холодным взглядом, он тут же вернулся к своему занятию, коротко спросив:

– Пан Голеневский, не поможете?

Ротмистр одним движением сбросил на руки Будилы тяжелую кавказскую бурку, отстегнул и передал ему пояс с оружием и шабельтасом[243], после чего подошел к Аркудию и одним рывком содрал с его руки остаток одеревеневшего и прилипшего бинта.

– Ай! – воскликнул Аркудий и зашипел, как рассерженный кот.

Из раскрытой раны сразу потекла струйка свежей ярко-алой крови. Голеневский осмотрел руку иезуита.

– Чем это вас? – спросил удивленно.

– Не поверите, циркулем!

– Были на ученом диспуте, святой отец?

– Почти!

Ротмистр взмахом руки подозвал одного из пахоликов и молча снял с него бандольер с деревянными лядунками, в шутку называемыми двенадцатью апостолами[244].

– Водки нет, – предупредил он Аркудия, – придется так терпеть!

– Я не краковская паненка, – нахмурился иезуит.

Голеневский криво ухмыльнулся, открыл лядунку и щедро высыпал на рану изрядную порцию пороха, тут же подпалив его колесцовым замком незаряженного пистолета. Последовала яркая вспышка, и комната наполнилась запахом паленой кожи и горелого пороха. Аркудий завыл, стиснув зубы, в уголках губ запузырилась пена, а из глаз его брызнули крупные слезы.

– Готово! – заявил Голеневский, оборачиваясь к подчиненным. – Теперь бинты, желательно чистые.

Поскольку последняя фраза адресовалась поручику Будиле, то ему и пришлось озаботиться непростым вопросом, который он после недолгих раздумий с блеском решил. Подойдя к забившемуся в угол дону Алонсо, он довольно жестко раздел его до исподнего и вернулся обратно, разрывая на лоскуты тонкую батистовую сорочку архитектора.

– Кто это? – кивнул Аркудий на пленника, в то время как один из пахоликов бинтовал ему руку.

– Да пес его разберет, – презрительно поморщился Голеневский, – вроде испанец. Архитектор. Приехал москалям служить.

– А вам он зачем?

– Что же с ним делать? Отправить к праотцам – неловко. Единоверец! Отпустить – нельзя. Оставить – лишняя обуза.

Голеневский тяжело плюхнулся на лавку и, потягиваясь, развалился, вытянув в проход толстые, как тумбы, ноги, обутые в желтые латаные ботфорты. Аркудий неодобрительно посмотрел на него.

– Не мне, конечно, призывать к убийству брата по вере. Матерь Божья, Иисус, Мария! – перекрестился иезуит, закатив глаза. – Но как только пан ротмистр привел этого человека на заимку, любое принятое им впоследствии решение будет заведомо плохим.

Увидев тяжелый взгляд ротмистра, направленный ему в переносицу, Аркудий улыбнулся и сменил тему.

– Давайте о насущном? – воскликнул он. – Как вы понимаете, пан Голеневский, мое появление здесь в таком виде вызвано достаточно серьезными причинами, которые меняют наши планы на ближайшее будущее!

– Слушаю, – насторожился поляк.

Аркудий некоторое время молчал, погруженный в раздумья.

– Сегодня, к сожалению, я лишился доступа в подземелья Гледенской горы, – сообщил он, – следовательно, у меня не осталось возможности непосредственно влиять на события. В этой связи, полагаю, серьезно возрастет роль ваших товарищей, пан ротмистр.

– Не понимаю?

– Мне нужно, чтобы ваши люди неотступно следили за одной очаровательной пани. И днем и ночью. Всегда. Вплоть до ее походов в нужный чулан!

– И где живет эта пани?

– В Устюге, на постоялом дворе.

Ротмистр не поверил ушам. Округлив в изумлении единственный свой глаз, он злобно прошипел:

– Вы, святой отец, видимо, умом тронулись? Какой город? Какая слежка? Любого из нас местные мужики, поймав живым, «подкоренят» на месте без лишних разговоров.

– Что сделают? – спросил Аркудий с интересом.

– «Подкоренят», – повторил рассерженный ротмистр, – это казнь такая, местная, поймают разбойника, найдут большое дерево, обрубят ему корни с одной стороны и накренят, чтобы пустота образовалась, потом засунут туда человека, а дерево на место вернут! «Подкоренивают»!

Эта история почему-то очень понравилась иезуиту. Он восхищенно покачал головой и улыбнулся.

– Никогда не слышал! – сообщил он Голеневскому. – Вы, ясный пан, при каждой встрече находите для меня такие рассказы о местных расправах, по сравнению с которыми все казни египетские – забавное приключение!

Голеневский молчал, насупившись. Погасив на лице язвительную улыбку, Аркудий продолжил уже серьезно:

– На постоялом дворе останавливаются разные люди. А среди вас есть литвины, для которых русский – родной язык, в чем риск? Это надо сделать, пан Голеневский! Ваш ключ от дома лежит в ручках этой дамы!

– Да кто она такая, черт побери? – опять возмутился ротмистр, испытывавший приступы ярости всякий раз, когда при нем заговаривали о доме. – Что такого знает?

– Думаю, немного, – ответил Аркудий, остудив холодным взглядом пыл поляка, – много будет знать тот, кто придет к ней!

– Кто же это?

– Монах.

– Простой монах?

– Отчего же? Совсем не простой!

Аркудий здоровой рукой откинул прядь волос со лба, показав Голеневскому широкий рубец от сабельного удара.

– Десять лет назад в Суздале этот монах оставил мне зарубку на память, и пани была тогда с ним. Я хорошо запомнил обоих!

Глаза иезуита хищно загорелись, но тут же потухли. Ротмистр в раздумьях почесал рукой за ухом и произнес неуверенно:

– Десять лет – большой срок! А если он не придет?

– Он придет, – с твердым убеждением ответил Аркудий, – или я совсем не знаю людей! И когда это случится, я хочу, чтобы мы были готовы!

Аркудий покидал заимку перед рассветом, оговорив с Голеневским все детали затеянного предприятия. Уже на выходе он подошел к сидевшему в углу дону Алонсо, стянул с его головы холщовый мешок и посмотрел прямо в глаза испанцу. Взгляд иезуита был холодным и безжалостным, как взгляд мясника на бойне, выбирающего место последнего удара. Архитектор невольно сжался и испуганно опустил глаза в пол. Аркудий надел ему мешок обратно на голову и, повернувшись к ротмистру, тихо произнес:

– Не тяните с ним, пан ротмистр. Зачем вам лишние хлопоты?

Глава 24

Сразу после Божественной литургии Маврикий засобирался в Устюг. По распоряжению отца эконома он должен был сопровождать монастырский обоз на Владычный двор. Отец Феона нашел его перед самым отъездом и дал очень странное задание. Отозвав послушника в сторону, он вынул из-под мантии белую кожаную перчатку со следами запекшейся крови и протянул послушнику.

– Возьмешь перчатку, – сказал он тихо, – в Устюге пойдешь на воеводский двор и постараешься выяснить, принадлежит ли эта перчатка воеводе. Если да, то где он был минувшей ночью, где находится сейчас? Нет ли у Стромилова раны на руке, и если есть, то как и когда он ее получил. Сделай это осторожно, не привлекая лишнего внимания, и постарайся не наломать дров.

В ответ на последние слова наставника Маврикий изобразил на лице укор и ангельское смирение, которые, впрочем, нисколько не тронули душу Феоны. Он строго посмотрел на ученика и продолжил, погрозив ему пальцем:

– Не кривляйся. Слушай внимательно! Лучше всего говорить с дворней, они, как правило, злоречивы и все про всех знают. Запомни главное, чем мельче чин, тем он болтливее. Если спросят вдруг, откуда перчатка, скажешь, нашел по дороге.

Феона задумался, вспоминая что-то из того, что должен был сказать послушнику, но в конце концов махнул рукой, перекрестил его размашисто, развернул за плечи лицом к обозу и слегка подтолкнул сзади.

– Поезжай с богом, а то отец эконом от нетерпения уже солому у коновязи жует! Завтра с утра жду с новостями.

Прибыв в Устюг, на Владычном дворе Маврикий пробыл недолго. Поскольку большой надобности в нем у отца эконома на тот момент не случилось, то, помыкавшись без дела до трапезы, молодой послушник прямо от стола, получив разрешение эконома, поспешил к дому воеводы Стромилова, находившемуся в шагах пятидесяти от надворья владыки.

Впрочем, у ворот воеводской усадьбы монастырского послушника ждало глубокое разочарование. Во двор его не пустил привратник с печальными глазами медведя-шатуна. Этот же привратник наотрез отказался беседовать с ним по вопросам, не имеющим прямого отношения к лечению килы[245] и народным приметам оздоровительного направления.

Болезный страж не прочь был потолковать с молодым монашком о златянице[246], камчюге[247] и вдушье[248]. Живо интересовала его также сухотка[249] и трясця[250] с кровавой утробой[251], но любые вопросы, касающиеся жизни хозяев доверенного ему в охранение поместья, вызывали приступ свирепой подозрительности, видимо, как-то связанной с отвратительным состоянием здоровья этого угрюмого человека. Впрочем, в конечном счете, проникшись определенным доверием к своему новому знакомцу, привратник даже показал Маврикию редкий «камень безоар», который, по его уверениям, незаменим был при любых, даже самых сильных поносах. Кое-что соображающий в аптекарском деле юноша слышал, что данное средство извлекали из кишечников животных, поэтому особого восторга от его созерцания не испытал. После этого разговор с привратником как-то совсем уж не заладился.

Не добившись успеха с направления главных ворот, Маврикий решил попробовать зайти с задней калитки, со стороны хлева[252], амбаров и других хозяйственных построек, и здесь его ждало нечаянное везение в лице скотника Софрона, тайком пробиравшегося в усадьбу после посещения государева кабака на соседней улице.

Наряжен скотник был в какое-то невообразимое рубище, предназначение которого едва угадывалось даже в том, что в прошлом, видимо, называлось штанами. Остальное было еще хуже и загадочнее. Произошло это с Софроном по той простой причине, что, пропившись вдрызг, ему пришлось заложить целовальнику[253] в кабаке свою нехитрую одежонку, а взамен получить нищенские обноски и шкалик[254] водки «на посошок»[255].

Не сильно опечаленный этим обстоятельством Софрон побрел к дому, имея весьма смутные представления о месте его нахождения. Скорее всего, проторенная дорога сама помогла бы страдальцу, но, сомлев в пути, изнеможденный скотник упал в овраг, не дойдя всего десятка шагов до вожделенной калитки. Здесь на него нечаянно и наступил неловкий Маврикий, искавший возможности исполнить задание отца Феоны.

Получив «тупорылым» монастырским сапогом по мягкому месту, испуганный Софрон заорал во все горло, чем немало напугал самого Маврикия, но зато в скором времени, придя в себя и сообразив, что его не собирались на этот раз ни грабить, ни бить по-настоящему, Софрон преисполнился таким глубоким чувством доверия и любви к нашедшему его послушнику, что тут же, не сходя с места, рассказал ему все, что знал о Стромилове и его семье.

Выяснилось, что хозяйка уже как целую седмицу[256] пребывала в отъезде, а хозяин, пользуясь такой оказией, после службы больше не приходил ночевать. Про перчатку Софрону тоже было что рассказать. Буквально утром он уже находил точно такую же в хлеву в куче свиного дерьма. Но та была лучше. Не рваная и без крови, только слегка пожеванная племенным хряком Серафимом. На наивный вопрос Маврикия, где же теперь перчатка, общительный скотник лишь удивленно посмотрел на собеседника. Разумеется, там же, где его штаны и рубаха. У чертова целовальника!

На прощание скотник Софрон, всей своей широкой душой зауважавший Маврикия, посоветовал ему рассудительно и почти трезво:

– Ежели, брат, хочешь хозяина моего увидеть, то иди на Гостиный двор к Марфе Товарищевой. Там к ночи его и отыщешь!

Не имея других возможностей, Маврикий решил воспользоваться советом своего нового приятеля и, тайком пробравшись на Гостиный двор, спрятался в кустах бузины как раз напротив избы ветреной Марфы. Стемнело. Послушник сидел и ждал. В траве стрекотали кузнечики, громко щебетала над головой коноплянка[257]. Откуда-то с реки донесся пронзительный крик голодной пустельги[258]. Маврикий поежился от ночной прохлады. Своенравная осень уже начинала требовать свое у ершистого неуступчивого лета, и послушник чувствовал это на собственной шкуре.

В темноте тихо клацнула железная щеколда калитки. По дорожке к дому Марфы крадущейся походкой шел человек, всем своим видом показывающий желание быть незамеченным, но горящие на столбах масляные фонари делали его предосторожность излишней. Маврикий еще от калитки узнал в крадущемся человеке воеводу Стромилова, но наброшенный на его плечи опашень[259] из синего бархата не позволял видеть рук воеводы, а именно в этом и заключался смысл сидения послушника в кустах вонючей бузины.

Стромилов, все так же крадучись, добрался до крыльца и дернул за медное кольцо, служившее ручкой. Дверь не поддалась. Тогда ему ничего не оставалось, как ударить пару раз этим кольцом по самой двери. Хотел ли он того или нет, но получилось громко. В сенях послышались шаги. Дверь открыла сама Марфа. Она была в шелковом домашнем халате и с распущенными по пояс волосами. Это зрелище было столь привлекательным, что воевода даже крякнул от удовольствия.

– Доброго здоровья, Марфа Ивановна! – произнес он сладострастно.

– Доброго, Юрий Яковлевич, – ответила женщина с иронией в голосе, – что-то ты повадился увечным ко мне являться? Аль благоверная твоя воротилась?

Воевода вынул из-под опашня перевязанную руку и смущенно проговорил:

– Да нет, Мáрфушка, любовь моя ненаглядная, это мы с князем Федором на саблях бились понарошку. Нечаянно как-то получилось!

Стромилов замолчал, рассматривая раненую руку, потом спрятал ее обратно под опашень и тихо спросил:

– В дом-то пустишь?

Женщина коротко хохотнула и посторонилась, пропуская воеводу внутрь.

– Заходи, Юрий Яковлевич, не на пороге же тебя держать!

Стромилов тут же стремительно ворвался внутрь дома. В сенях раздался громкий топот его подкованных сапог. Марфа осмотрелась по сторонам и уже хотела было закрыть за собой дверь, как вдруг откуда-то сбоку, словно черт из садка, вынырнул пройдоха-дворник Ермолай.

– Так как же, сударыня Марфа Ивановна, – нагло улыбаясь, спросил он, – гостечек твой до утра, чай, или как?

– А твое какое собачье дело? – нахмурилась Марфа.

– Так вот и спрашиваю, – поклонился ей Ермолай, – ночь уже! Выпускать мордашей?[260]

– Выпускай! – коротко бросила гордая княжна и захлопнула дверь.

Ермолай, ехидно улыбаясь, поклонился закрытой двери и мгновенно исчез в темноте за домом.

– Ну все ясно, выпускаю, значит! – послышался в ночи его высокий «бабский» голос.

При последних словах Ермолая из-за соседнего куста совершенно неожиданно появилось до смерти испуганное лицо незнакомца, который до сих пор никак не выдавал своего присутствия. Некоторое время он и Маврикий молча, выпучив глаза, смотрели друг на друга, словно пытались осознать весь ужас своего положения. Впрочем, продлилось это остолбенение ровно до звона падающих цепей и дьявольского рычания собак, несущихся в их сторону.

Маврикий бежал по ночной, едва освещенной деревянной мостовой Гостиного двора, не чувствуя под собою ног, а чтобы, не дай бог, ничего не мешало бегу, задрал до пояса полы видавшей виды однорядки. За ним, брызжа тягучей слюной и колотя ушами по собственной жуткой морде, бежал огромный пес, даже название породы которого не сулило Маврикию ничего хорошего. К счастью, до спасительного забора послушник добежал первым и прежде, чем мордаш успел сожрать его живьем, одним прыжком преодолел преграду высотой не менее полутора саженей[261]. Пес в свою очередь, не имея возможности добраться до беглеца, с такой силой атаковал сам забор, что потряс его до основания. Маврикий, сидевший наверху, не удержался и свалился с другой стороны забора прямо в кусты колючего шиповника, издав при этом жалостливые стенания. Впрочем, ему еще сильно повезло потому, что с другой стороны Гостиного двора вслед за собачьим лаем и рычанием донеслись истошные вопли так и не добежавшего до своего спасительного забора незнакомца:

– Jezu, Maryjo! Mój dupek! Idź do diabła, pies![262]

Утром Маврикий с обозом вернулся в обитель. Он зашел в келью как раз в тот момент, когда Феона совершал келейное правило[263] у иконостаса. Маврикий тихо опустился на колени и принялся молиться вместе с наставником. Задув свечу, Феона повернулся к послушнику и коротко произнес:

– Рассказывай?

Рассказ Маврикия занял довольно много времени. Послушник не упустил не одной мелочи из того, что происходило с ним в городе, но Феону больше всего заинтересовал неизвестный, блаживший в ночи по-польски, и раненый воевода. Он еще раз заставил Маврикия вспомнить встречу Стромилова с Марфой, а под конец неожиданно спросил:

– А какая рука у воеводы была перевязана, Маврикий?

– Правая, – не задумываясь, ответил послушник.

Феона взял со стола возвращенную ему перчатку, поднял ее на высоту своего лица и, повернувшись к ученику, тихо произнес:

– А перчатка левая!

Глава 25

На рабочем столе отца Феоны ровной стопкой лежали псалтырь и тетрадь Маврикия. Рядом стоял письменный прибор с медной косушкой[264], наполненной «вареными» чернилами из древесной коры и железного купороса. Из узкого глиняного шкалика[265] с загнутыми краями торчал плоский нож с костяной ручкой, деревянное правильце[266] и три упругих гусиных пера. Сам вновь назначенный книжный хранитель восседал на удобном резном стуле, обитом сиреневым бархатом, и со смешанным чувством любопытства и легкой иронии наблюдал за своими собеседниками, неловко и суетливо ерзавшими на колченогой лавке, у противоположного края стола. Сидящими на лавке, как несложно было догадаться, были: послушник Маврикий с забинтованной головой и чернец Епифаний с перевязанной шеей, а ирония бывалого Феоны легко объяснялась пониманием того, что с этих пор на его плечи легла опека сразу над двумя недорослями, легко находящими себе неприятности буквально на ровном месте.

Феона пригладил рукой мягкую, как шелк, седеющую бороду и, глядя на чернеца, негромко произнес:

– Ну, брат Епифаний, теперь рассказывай, как мальчик Данилка Загрязский стал монахом Гледенской обители. Только все подробно говори и ничего не пропускай!

Епифаний понуро взглянул на Феону. Потрогал повязку на шее и сипло, с изрядным усилием выговорил:

– Ты же, отче, получается, знаешь…

Феона бросил холодный, пронизывающий взгляд на молодого монаха и назидательно проговорил, ударяя на каждом слове:

– Сейчас неважно то, что я знаю. Важно то, чего я не знаю… а знать должен!

– Хорошо! – просто ответил Епифаний и тут же задумался, уперев взгляд в небольшое чернильное пятно на самом краю письменного стола.

– Случилось это семь лет назад, – произнес он, посмотрев на собеседников измученным от нахлынувших воспоминаний взглядом, – жили мы в нашем поместье в трех верстах от Кологрива. Мать к тому времени отмаялась, сгорев от усови[267], а крестьяне с голодухи и разорения кто помер, а кто и убег. Трудно тогда стало. Хотел отец заколотить дом и податься к князю Пожарскому. Соседи сказывали, в ополчении хорошие деньги за службу платили. Думал и меня к ратному делу пристроить. Не успел.

В конце декабря налетел на поместье отряд полковника Якова Яцкого. Поляки сожгли усадьбу, убили слуг, а нас с отцом взяли в плен. Полковник ходил важный, усы раздувал, только главным в отряде был не он, а маленький толстый человек в черных одеждах, которого все звали святым отцом, а имя у него было Петр Аркудий.

Епифаний закрыл глаза, погружаясь в воспоминания.

…В морозном воздухе пахло гарью. Истоптанный сапогами снег был черен от сажи и пепла. В подтаявших из-за большого огня сугробах у сожженного дотла дома лежали окровавленные тела зарубленных поляками дворовых людей и трупы застреленных собак. Два здоровых литвина в светло-голубых, застегнутых на все пуговицы делийках[268], подбивая ногами полы одежды, волокли по глубокому снегу к старому, покосившемуся от времени скотнику избитого до полусмерти Михаила Загрязского. Затащив бесчувственное тело в сарай, они связали ему руки за спиной и подвесили на большой железный крюк для свиных туш, висевший под потолочной балкой на ржавой кованой цепи. Усатый черкас в суконном малиновом жупане[269], подпоясанном широким шелковым поясом, шитым золотой нитью, поднял с земли ведро колодезной воды, в которой плавали острые прозрачные льдинки, и с размаху плеснул в лицо Загрязского. Обжигающий холод, как иглой пронзивший измученное тело несчастного, привел его в чувство. Михаил застонал и открыл глаза. Прямо перед ним, скрестив руки на груди, стоял Петр Аркудий и улыбался, глядя Загрязскому прямо в глаза.

– Ты храбрый воин и умеешь хранить тайны, но, к несчастью, эти тайны нужны мне, и я вытяну их, чего бы это ни стоило!

– Попробуй, мясник! – едва ворочая опухшими губами, прохрипел Михаил и сплюнул под ноги своему мучителю сгусток темно-красной, почти черной крови.

Вместо ответа Аркудий взялся рукой в белоснежной кожаной перчатке за край разорванной рубахи Загрязского и повернул того на цепи в противоположную от себя сторону. Михаил увидел большой медный чан, использовавшийся в его усадьбе по большим праздникам для варки крепкого солодового пива. Чан стоял на разожженном очаге и, окруженный густым облаком пара, был до краев наполнен кипящей водой.

Заметив презрительную усмешку Загрязского, Аркудий поспешил его разуверить.

– Нет, нет, нет! – произнес он, зловеще сверкая глазами. – Это не для тебя! Это было бы слишком просто!

Замешательство в глазах беспомощной жертвы доставило иезуиту нескрываемое удовольствие, насладившись которым он повернулся к своим подручным и приказал:

– Тащите сюда щенка.

– Не смей, сволочь! – зарычал Загрязский извиваясь на крюке всем телом с риском вывернуть руки из суставных сумок. – Не делай этого, гад!

– А почему? – криво ухмыльнулся Аркудий, хватая за шиворот приведенного усатым запорожцем Данилку и подводя его к чану с кипятком.

– Кто мне помешает? Ты ведь будешь молчать, даже если тебя сварить живьем, а если мы сейчас медленно, по частям снимем с этого ублюдка кожу, хватит ли у тебя сил пережить такое зрелище?

Аркудий поднялся на деревянный настил, находящийся на одном уровне с краем кипящего котла, таща за собой отчаянно упирающегося до смерти испуганного мальчишку.

– Что тебе надо? – сдался перед лицом неминуемого ужаса Михаил, с ненавистью глядя на глумливое лицо иезуита.

– Ты знаешь, – ответил тот, все еще крепко держа руку Данилки у самого края бурлящей воды, – мне нужна книга. Отдай мне псалтырь и спасешь сына.

Михаил устало опустил голову на грудь, но тут же, превозмогая боль, опять упрямо поднял ее, мутнеющим взором озираясь по сторонам.

– Зачем она тебе? То, что ты ищешь, скрыто тайнописью, и хранитель ключа – не я!

Аркудий коротко хохотнул:

– Не переживай по этому поводу. Я знаю, кто хранитель ключа!

Услышав такой ответ, Михаил Загрязский даже крякнул с досады и недоверчиво спросил:

– Тогда какой смысл мне отдавать тебе книгу? Получив ее, ты убьешь нас с сыном…

– А если предположить, что не убью? – перебил его Аркудий, давая жестом команду снять Загрязского с крюка. – Я скорее убил бы вас, не получив псалтырь, а не наоборот.

– Почему? – с любопытством спросил Михаил, потирая затекшие руки.

– Все просто. Вы нужны мне. Кто знает, все ли секреты, связанные с книгой, я узнаю от тебя. Неизвестно, как поведет себя игумен Пимен. Одни вопросы. А вот собрав вас всех вместе, я смогу не опасаться за результат моей миссии. Вы будете жить, пока мне это выгодно.

Аркудий подвел к Михаилу заплаканного Данилу и толкнул его в спину. Загрязский принял сына в свои объятия и, гладя слабой, дрожащей рукой по мягким русым волосам мальчика, тихо произнес:

– Хорошо, папист, я отдам тебе псалтырь…

Епифаний открыл глаза, полные слез, и, подавшись вперед, с жаром зашептал через стол отцу Феоне:

– Отче, ты не думай, батюшка согласился не от малодушия, а потому, что расчет имел нас спасти и поляков с носом оставить!

– Я знаю, брат Епифаний! – утешил его Феона, но молодой монах, все еще переживая прошлое, никак не мог успокоиться.

– До Устюга поляки с нас глаз не спускали, – продолжил он свой рассказ, вернувшись к созерцанию чернильного пятна на столе, – держали связанными, выпускали только по нужде. Но на последнем привале не уследили. Ночью батюшка убил двух охранников, выкрал в шатре у паписта нашу псалтырь, и мы бежали под защиту монастырских стен. Что было дальше, вы знаете. Игумен Пимен ради всех пожертвовал собой. Отца в последнем бою смертельно ранили. Перед смертью он оставил мне псалтырь и велел беречь ее как зеницу ока, ибо в ней тайна сокрыта, а я ее последний хранитель. Так я стал послушником в монастыре, а через шесть лет принял постриг под именем Епифания. Все это время я охранял книгу, а когда в день убийства отца Дасия книга вдруг исчезла, я подумал…

Епифаний смущенно запнулся, виновато глядя на отца Феону.

– Ну договаривай, – улыбнулся тот в ответ, – ты решил, что ее взял я?

– Да, – покраснел Епифаний, опуская глаза.

Сидевший все это время смирно Маврикий неожиданно громко хрюкнул и притворно закашлялся. Монахи дружно посмотрели на него – Епифаний с удивлением, а Феона с усмешкой.

– Когда же ты понял, что это не я?

– Сразу после убийства отца Дасия. Я следил за тобой, а увидел его!

– Аркудия?

– Да! Я сразу понял, что прошлое вернулось.

– И ты стал выслеживать паписта?

– Прости, отче, ибо грешен! Я захотел убить! Я мечтал об этом! День за днем я поджидал его в лабиринте подземелья, но все тщетно. А потом он сам бесшумно подкрался ко мне сзади. Если бы не ты…

Феона сокрушенно покачал головой, с грустью глядя на своих подопечных. Таких молодых и таких беспомощных.

– Я не священник и грехи не отпускаю, – сурово произнес он, вставая с кресла, – если что, то милости прошу в храм на исповедь. Однако на будущее вам обоим. Зарубите на своих сопливых носах! Пытаться в одиночку справиться с опытным и умелым бойцом – это примерно так же, как кролику ушами бодаться с диким вепрем. Отныне без моего согласия никаких начинаний. Вам понятно?

Оба молодых чернеца, не сговариваясь, поспешно закивали головами, преданными глазами глядя на отца Феону.

– Ну вот и славно! – удовлетворенно произнес он, усаживаясь обратно в кресло.

В это время Епифаний вытер ладонью потный лоб и неожиданно спросил у отца Феоны:

– Скажи, отче, как папист Аркудий мог узнать нашу тайну, если о ней знали только три человека, не заинтересованных в ее раскрытии?

Феона в задумчивости придвинул к себе псалтырь и раскрыл ее на вклеенных листах. Он думал, что ответить молодому монаху, а надумав, произнес глухо, осторожно подбирая нужные слова:

– Видишь ли, брат Епифаний, мы живем среди людей, где совершенных тайн не существует. Кто-то что-то слышал, кто-то что-то знал или догадывался, и вот уже за тайной потянулся хвост небескорыстного любопытства. А где корысть, там отступает любой секрет. Аркудий и десятки тысяч ему подобных бросились на поиски наших сокровищ сразу, как только это стало для них возможно. Искали англичане, искали французы. Поляки с литвинами перевернули Москву вверх дном и ободрали до нитки. Из кремлевских палат даже полы и двери уволокли. Но Аркудий – не просто вор. У него есть цель. Он хочет знать тайну псалтыри! Слышал я давно, он беседовал о чем-то с царем Борисом Годуновым и, видимо, что-то узнал от него. Наверно, были и другие такие как он, но Аркудий оказался самым упорным или безумным в своей страсти. С чем это связано, не знаю, у него поистине волчья хватка, которая почти привела его к успеху, но это «почти» теперь рушит его планы и оставляет нам возможность победы над столь искусным и жестоким врагом.

Феона ободряюще улыбнулся своим помощникам, придвинув ближе к Маврикию тетрадь и письменный прибор.

– Но чтобы у нас все получилось, надо немало сделать! Начнем, друзья мои? – сказал он весело и добавил, видя озадаченные лица учеников: – Не за тем ли мы здесь собрались, братья? Пора заканчивать с тайнами, для простых иноков они слишком дорого стоят.

Глава 26

Услышав слова наставника, охотливый Маврикий схватил тетрадь и открыл ее на странице с записями. Епифаний с любопытством заглянул в тетрадь, исписанную послушником красивым полууставом, и углубился в прочтение написанного.

– Прошлый раз, – сказал Феона, сосредоточенно листая псалтырь, – нам с Маврикием не удалось расшифровать тайнопись игумена Пимена, но после некоторого раздумья у меня появились новые мысли, которые, я полагаю…

– Отец Феона, – неожиданно перебил его Епифаний, придвигая к себе тетрадь упирающегося Маврикия, – прости меня, но 143-й псалом записан неправильно!

– Что значит неправильно? – запальчиво воскликнул Маврикий, обиженно надув щеки.

Феона нетерпеливым жестом осадил возмущенного послушника и коротко потребовал:

– Поясни!

Молодой монах выхватил у отчаявшегося и едва не плачущего Маврикия тетрадь и показал Феоне:

– Вот, смотри, отче, все вроде так, а вроде и нет!

– Продолжай! – кивнул Феона, светлый разум которого уже ухватил нечто важное из бессвязных замечаний Епифания.

– Я этот псалом слово в слово знаю. Батюшка с раннего детства заставлял его учить наизусть.

– Только его?

– Нет, другие, конечно, тоже, но 143-й обязательно! Говорил, что в правильном его прочтении содержится ключ…

Епифаний не договорил и замер, оглушенный неожиданной мыслью.

– Ключ, отец Феона! – закричал он, возбужденно колотя рукой по тетради.

Феона широко и довольно улыбался, оглядывая своих молодых учеников. Он уже знал ответ.

– Маврикий, не обижайся, ты не виноват, – приободрил монах послушника, – бери перо и записывай. А ты, брат Епифаний, – обратился он к молодому иноку, – читай псалом. Читай слово в слово, как отец учил!

Молодому монаху не потребовалось даже небольшого сосредоточения. Он встал перед Маврикием и начал наговаривать ему текст псалма строка за строкой, легко и непринужденно, ни разу не сбившись:

«Благословен Господь, моя Скала, Он мои руки учит воевать, мои пальцы – сжимать оружие.

Он мне опора, прибежище, оплот, Он мой щит и моя надежда, Он подчиняет мне мой народ.

Что такое человек? А Ты заботишься о нем! Что любой из людей? А Ты думаешь о нем!

Человек – что дуновение ветра, дни его исчезают, как тень.

Господи, склони небеса и сойди, прикоснись к горам – пусть задымятся.

Блесни молнией – и рассей врагов, обрати их стрелами в бегство.

Протяни с высоты Свою руку, из пучины меня вытащи, от чужеземцев спаси:

их уста говорят ложь, и рука их неправду творит.

Боже! Новую песнь воспою Тебе, на арфе десятиструнной буду играть Тебе,

Ты даруешь спасение царям, избавляешь Давида, раба Твоего, от меча лютого.

От чужеземцев избавь меня, спаси: их уста говорят ложь, и рука их неправду творит.

Да будут сыны наши как поросль молодая, а дочери – как колонны, украшение дворца.

Да будут наши закрома полны, обильны всяким добром. Да пасутся на наших лугах тысячи, десятки тысяч овец.

Пусть быки наши будут крепки, пусть не будет ни падежа, ни выкидыша. Пусть не будет вопля на улицах наших.

Блажен народ, который так живет! Блажен тот народ, чей Бог – Господь!»

Закончив говорить, Епифаний глубоко вздохнул и шумно выдохнул, что выдало его волнение, которое он всеми силами старался скрыть от товарищей. Маврикий в это время, дописав до конца, с уважением посмотрел на него и перевел взгляд на учителя, стоявшего рядом.

– Отче, закончили! – произнес он, блаженно улыбаясь.

Феона взял тетрадь в руки и, листая, сравнил оба текста 143-го псалма. Сделанный Маврикием ранее и записанный сейчас. Сравнение заставило монаха время от времени удивленно цокать языком и восторженно качать головой. Игумен Пимен его упоил своей искусной работой. Тут явно сказывалась долгая и удачливая служба на военном и дипломатическом поприще. Оба текста внешне практически не отличались друг от друга, но в каждой строчке одно или два слова либо были переставлены местами, либо заменены другими, либо просто опущены, что сразу превращало зашифрованную запись в набор бессмысленных выражений.

– Ну что же, дети мои! – заметил монах, полностью насладившись увиденным. – Теперь можно приступить к главному. Давайте уже разгадаем тайну псалтыри? Очень надеюсь, что все нечаянности остались позади, хотя то, что я уже увидел, заставляет меня быть осторожным с выводами.

Феона раскрыл свернутый вчетверо лист с таблицей ключей, тщательно выписанной прошлый раз аккуратным Маврикием, и, положив его рядом с готовым текстом, стал наговаривать послушнику слова из псалма, взятые в нужной последовательности. Постепенно на чистый лист бумаги лег текст довольно туманного содержания:

«Благословен Господь наш! Ты думаешь, что закрома полны и обильны всяким добром? Блажен человек! Сойди с улиц, где народ живет. Склонись. Сойди с высоты в пучины, и будут в скале опоры с высоты той. Прикоснись к горам, и будут там колонны. У колонны блесни молнией, пусть задымятся небеса. Рассей тень, и будет дуновение ветра, и ты иди за исчезающей тенью. Да будут сыны и дочери тебе стрелами. И дарует тебе Господь прибежище, и там будет щит и опора. Обрати щит. Протяни руку, и будут пальцы твои сжимать опору. Вытащи и склони с высоты ту опору, и даруют наши закрома тебе украшения дворца Давида! Ты, чей Бог – Господь!»

После того как текст был полностью записан и прочтен, наступила неловкая пауза. Лицо Феоны вытянулось и посерело, он выглядел явно обескураженным. Не менее озадаченным оказался и Епифаний, который ровным счетом ничего не понял из прочитанного. Зато Маврикий, напротив, демонстрировал исключительную жизнерадостность и решительность.

– Отче, теперь мы можем пойти и взять сокровища царя Давида? – воскликнул он с наивным ликованием, которое переполняло душу и деятельно рвалось наружу.

– Почти, – согласился Феона и повторно погрузился в прочтение замысловатого документа.

– Ну, князь Петр Михайлович, тут ты сам себя перещеголял, зачем такие сложности? – ворчал он, водя рукой по записям в тетради.

В то же время Маврикий, пребывавший в мечтаниях совсем не долго, вернулся в свое обычное состояние, и его естество изнывало под гнетом роящихся в голове вопросов. Не выдержав, он задал, пожалуй, главный из них, который мучил с тех пор, как послушник оказался втянутым по собственной воле в эту загадочную историю.

– Отче, скажи, что же все-таки скрывает псалтырь? Что ищет Аркудий, эта мантихора[270] в людском обличье? Ты ведь теперь знаешь, да?

Услышав вопрос послушника, Феона посмотрел на молчаливого Епифания и пожал плечами.

– Я могу только догадываться, что эти страсти кипят вокруг тайника, скрывающего знаменитую библиотеку царя Ивана Васильевича Грозного, а место тайника указано в записи, которую мы только что с тобой разобрали. Так ли думаю, Епифаний?

Молодой монах молчал, оглушенный сказанным Феоной. Наконец, получив тычок локтем под ребра от изможденного ожиданием Маврикия, он удивленно выговорил:

– Все так, отец Феона. Уж не знаю, как ты узнал последний секрет, который передал мне батюшка. Только речь тут о части библиотеки, о той походной либерее, которую грозный царь перед смертью приказал моему прадеду Даниилу Дмитриевичу Загрязскому и игумену Пимену спрятать в укромном месте.

– Библиотека? – воскликнул разочарованный Маврикий.

– Да, библиотека, – улыбнулся Феона, – а ты, полагаю, ожидал украшений иного рода?

Видя смущение юного послушника, Феона по-отечески мягко потрепал его по плечу:

– Поверь, мой наивный стяжатель, эта библиотека дороже сокровища царя Соломона!

– Ну так пойдем и откроем ее? – предложил Маврикий, переводя настойчивый взгляд с отца Феоны на Епифания и обратно. – Мы же теперь знаем, где она… или нет?

Отец Феона помялся, прежде чем ответить на этот вопрос.

– В расшифрованном нами послании, – сообщил он наконец, – нет ни одной привязки к месту, где искать библиотеку. Кроме того, за почти сорок лет с момента написания сообщения монастырь не раз горел и перестраивался, и где теперь искать эти колонны? А если речь идет о подземельях, то там вообще никаких колонн нет. Вы сами видели.

Феона беспомощно развел руками:

– Тупик. Пока у меня нет тех ответов, которые вы ждете.

Лицо Маврикия при этих грустных словах учителя приобрело вид воплощенной космической боли и вселенской скорби, но Епифаний, напротив, нахмурился и упрямо поджал губы.

– Неужели, отец Феона, придумав такой головоломный способ сокрытия клада, игумен Пимен мог просто так довериться столь ненадежным указателям, которые время легко превращает в прах? Как хочешь, но я не верю!

Феона мысленно согласился с доводом молодого инока, отметив при этом его острый ум и наблюдательность. Вслух же произнес сухо и отрывисто:

– Я думал об этом. Мы что-то упускаем! Мелочь, вероятно, но очень важную!

Пристально посмотрев на Епифания, он буквально потребовал от него:

– А ну-ка, честной инок, давай сначала. Все ли ты показал и рассказал мне, так или иначе связанное с псалтырью и ее хранителями? Помни, важна любая мелочь!

Епифаний наморщился, сосредотачиваясь, но ничего не смог вспомнить.

– Все вроде, отче! – воскликнул он, едва не плача. – Что знал – рассказал, что хранил – отдал! Ну вот разве что еще лестовка?[271]

– Лестовка? – насторожился Феона.

Епифаний вытащил из-за пояса старую потертую лестовку, на лапостках[272] которых золотой ниткой были вышиты инициалы евангелистов[273] Матфея, Марка, Луки и Иоанна, и в растерянности протянул Феоне.

– Не знаю, чем она может помочь? Это простая лестовка. После смерти игумена Пимена я нашел ее на аналое в его келье и взял на память.

Феона ничего не ответил, а просто принял ее из рук Епифания и стал придирчиво осматривать со всех сторон. Это была вполне обычная плетенная из черной кожи лестовка с одним отличием от других. Все «бобочки», в которые, как правило, вставляли ролики бумаги с Исусовой молитвой[274], здесь были пусты, кроме одной. В ней Феона нашел бумажный свиток, на котором был начертан один-единственный знак, похожий на букву Ѧ. Увидев знак, монах замер на месте от поразившего его внезапного озарения.

– Юс какой странный, отче, – пожал плечами увидевший рисунок Маврикий, – не понятно, то ли большой, то ли малый?

– Я же говорил, пустое дело! – вступил в разговор опечаленный Епифаний. – Нет здесь ничего…

Отец Феона обвел помещение библиотеки шальным взором и неожиданно громко рассмеялся, вызвав оторопь у вмиг оробевших учеников.

– Это не Юс, – пояснил он, видя растерянность на лицах Епифания и Маврикия, – это вообще не буква!

Феона встал из-за стола и возбужденно зашагал по книгохранилищу, продолжая разговаривать с самим собой.

– А я-то дурень! – постучал он себя кулаком по лбу. – Подсказка все время была рядом! Как все просто! Но каков игумен Пимен! Низкий поклон тебе, старый лис, за науку!

Вдоволь находившись, Феона размашисто плюхнулся на свое кресло и победоносно поглядел на ничего не понимающих подопечных.

– Так что, – робко спросил Епифаний, – есть разгадка?

– Есть! – кивнул Феона.

– Значит, можем уже идти за книгами? – восторженно моргал Маврикий и почему-то облизывался.

– Ишь вы какие прыткие! – насмешливо бросил Феона. – Сейчас можете пойти к Полуношнице и спать. А вот завтра вы мне понадобитесь. Надо будет сделать очень много важных дел. Но запомните главное: ни шага без моего ведома, ни слова без моего разрешения. Шутки здесь, за порогом, все закончились. Смерть спать уложит – не проснетесь.

Глава 27

С утра отец Феона вдруг засобирался в паломничество по святым местам. Говорил, что давно собирался это сделать, а теперь после успешного окончания дознания по делу об убийстве отца Дасия у него наконец появились и время, и возможность совершить этот духовный подвиг и возблагодарить Создателя за божественный промысел, принесший такой результат, который он сам никак не ожидал. Отец Феона настаивал, находясь у игумена Иллария, что теперь в свете неожиданных открытий, сделанных им, он просто обязан уйти на богомолье, поклониться святым местам.

Первым, с которого монах решил начать свое паломничество, был Котоваловский скит[275], расположенный в двадцати верстах от Устюга. Как ни старался Феона сохранить в тайне свои сборы, уже к Обедне весь монастырь судачил на все лады о странностях предстоящего похода. Говорили, что выбор Тучи, как часто называли это место, имеет под собой какие-то скрытые мотивы, о которых отец Феона умалчивал. Вспоминали стариков, которые утверждали, что черные камни из огненного облака обладали едва ли не магическими свойствами, а само место падения камней полно загадок и тайн.

Дошло до того, что Феона, потерявший терпение, прилюдно отругал Епифания и Маврикия за неумение держать язык за зубами. Ученики уверяли, что были немы как рыбы, ни словом, ни делом не выдавали свою осведомленность о планах наставника. Но Феона им не поверил и ушел к себе в книжное хранилище, сердито тряся бородой.

Перед Вечерней в обитель приехал Юрий Стромилов. Выяснилось, что и он был извещен о предстоящем походе монаха. Феона на это только руками развел и нахмурился, бросив укоризненный взгляд на попавшегося ему на глаза Маврикия. Разумный послушник счет за благо исчезнуть в распахнутых настежь дверях новой казенной палаты и не выходил, пока монах с воеводой не перешли на другое место. Прогуливаясь по ухоженным тропинкам монастырского двора, воевода вполголоса попенял Феоне за его нежелание делиться результатами дознания.

– Отче, как же так? – произнес он обиженно. – От посторонних людей я узнаю, что дело сделано, а ты вместо того, чтобы сообщить мне, как договаривались, уходишь поклониться святым местам! Как такое понимать?

– Понимай правильно, Юрий Яковлевич, – улыбнулся Феона, – как договаривались. История моя от времени только интереснее становится!

Вдвоем они ушли от людских глаз еще дальше, укрывшись за стенами старой сторожевой башни, и о чем-то долго беседовали. Когда же появились вновь, Феона выглядел сосредоточенным, а Стромилов сильно обескураженным. Поклонившись монаху, воевода взял коня под уздцы и, не говоря ни слова, направился к Святым вратам.

– Забыл спросить у тебя, – бросил ему вдогонку монах, – что с рукой?

Стромилов обернулся, посмотрел на свою перебинтованную кисть и, криво усмехнувшись, ответил:

– Пустое! Пес покусал!

– Понятно, – кивнул Феона и добавил заботливо: – Ты смотри, Юрий Яковлевич, поосторожнее с собаками!

Монах и воевода обменялись выразительными взглядами и разошлись в разные стороны. Еще сумерки только подкрадывались к городу со стороны болотистых камышовых заводей и речных горизонтов, покрытых густым, мохнатым туманом, а Стромилов был уже дома, сидел за рабочим столом и, скрипя заморским металлическим пером, строчил какое-то важное послание. В то же время инок Феона, закинув берестяной пестерь[276] себе за спину, уже добрый час бодро вышагивал по едва различимой даже при свете дня лесной тропе. Если бы в этот час его видели монастырские насельники, целый день обсуждавшие его поход на Тучу, то сразу заметили бы одну странность. Шел Феона отнюдь не на север, где находилось Котовалово, а на юго-запад, где на сотни верст, кроме дремучей тайги, больше и не было ничего.

Солнечный диск стремительно опустился за макушки сосен, и сразу наступила тьма, словно кто-то погасил большой светильник в небе. Ночь застала Феону в сосновом бору, стоявшем вдоль крутого берега маленькой речки Волги, где-то в десяти верстах по течению от этого места впадавшей в большую Сухону. До темноты монах успел собрать немного хвороста и разжег костер в небольшой ложбине у старой поваленной бурей сосны.

У местных это место называлось Красным бором. Корабельные сосны тридцати саженей[277] в высоту с малахитовой зеленью крон и стволами карамельно-коричневого цвета толщиною в аршин[278]. Упругий и мягкий мох всех цветов и оттенков, по которому легко бегать босиком. Из мха торчали шляпки грибов размером с крышку чугунка на полтора ведра[279] и кругом ягоды! Брусника, черника, голубика. Морошка с костяникой и полные поляны земляники! Захочешь, с голоду не умрешь. Лес прокормит. При свете дня это место походило на сказочный лес, но темнота лишала мир красок, делая все одинаково серым.

Монах сидел у весело потрескивающего костра и задумчиво подбрасывал в огонь сосновые шишки. Заросли крушины за его спиной слегка зашевелились. Феона неспешно обернулся, с прищуром приметился и бросил в куст большую шишку.

– Ой! – послышалось в ответ.

Монах повернулся обратно к костру, едва сдерживая смех.

– Хватит прятаться, – произнес нарочито строго, – выходите… оба!

Вслед за его словами кусты раздвинулись, и на поляну вышли, смущенно подталкивая друг друга под бока, Маврикий с Епифанием. Оба, мелко семеня, с виноватыми лицами подошли к горящему костру и молча уселись напротив отца Феоны, стараясь не глядеть в его сторону.

Феона так же молча расстелил на земле белоснежный рушник, достал из пестеря полкаравая квашеного хлеба, лук, чеснок, кожаный мех с водой и кусок твердой, как подметка сапога, вяленой козлятины. Прочитал молитву, перекрестил еду и посмотрел на своих спутников:

– Ну чего сидите? Лопайте!

Оба юноши не заставили себя упрашивать дважды и с жаром набросились на угощение, в то время как Феона погрузился в раздумья, с непроницаемым видом наблюдая за своими учениками.

Разобравшись со скромными запасами наставника, молодые люди разразились было витиеватыми славословиями в знак благодарности, но Феона осадил их простым вопросом:

– Кто позволил идти за мной?

Первым нашелся с ответом Епифаний:

– Ты же сам, отче, говорил про опасность!

– Ну да, – язвительно перебил его старый воин, – а с вами, значит, безопасно стало?

Епифаний виновато опустил голову.

– Да знаете ли вы, дурни, куда полезли? – спросил Феона, раздувая ноздри, что считалось у него высшей степенью раздражения.

– Мало мне забот, так теперь еще два сопливых Диоскура[280] на моей шее повисли!

Не успели юноши дать ответ на гневные упреки своего наставника и попытаться хоть как-то оправдаться перед ним за свое непослушание, как кусты вновь зашевелились, затрещали сломанные ветки, и к костру вышло загадочное существо, при виде которого впечатлительный Маврикий закричал от ужаса, а более выдержанный Епифаний, выкатив глаза, молча свалился на землю, и только не потерявший самообладание отец Феона с любопытством осмотрел нового гостя.

Вышедший из кустов человек был бос, одет в грязное, в клочья рваное исподнее белье, благородный белый цвет которого был давно и безнадежно утерян. Чумазое лицо исцарапано в кровь, а во всклоченных волосах торчали иглы, сухие ветки и даже маленькие сосновые шишки. К груди человек крепко прижимал вещи, в которых Феона с удивлением узнал ватерпас[281] и астролябию[282].

– Вот так леший! – изумился он вслух.

Человек, шатаясь, подошел к костру и, упав перед монахами на колени, едва слышно произнес осипшим голосом:

– Caballeros, por el amor de Cristo, Ayúdenme![283]

– Надо же, он к тому же испанец! – покачал головой Феона и, с трудом подбирая слова малознакомого языка, ответил: – Siéntate, hermano. Come con nosotros![284]

Видимо, дон Алонсо Чурригера хотел многое спросить и много рассказать хорошему монаху, проявившему к нему свое доброе расположение и душевную теплоту, но, почувствовав вожделенное тепло, чудесный запах кислого хлеба и аромат вяленого мяса, он просто молча сел рядом с ним и ел до тех пор, пока не согрел свое измученное и обессиленное тело как изнутри, так и снаружи.

Чуть позже он уже бодро беседовал с отцом Феоной на дикой смеси языков, которыми владели оба лишь отчасти и ровно настолько, чтобы попытаться понять собеседника. Чем больше они разговаривали, тем лучше у них получалось взаимопонимание. Так монах узнал об отряде ротмистра Голеневского и о том, как маленький толстый человек по имени Петр Аркудий советовал разбойникам убить архитектора, но ротмистр не захотел проливать кровь единоверца. Отняв все вещи, кроме инструментов, они отпустили его в лес.

– Повезет – выйдете на русских мужиков, – сообщил ему ротмистр, – дважды повезет, если мужики не убьют вас как иноземца…

А потом он долго шел по тайге. Ел ягоды и сырые грибы. Пил речную воду и спал на подстилке из мха. Чем дольше он шел, тем сильнее в его голове укреплялась одна мысль.

– Я сказал себе, – с жаром воскликнул испанец, хватая Феону за руку, – Алонсо, если русские спасут тебя, ты примешь православие!

– Вот как? – улыбнулся монах пылкости испанца.

– Да-да! – закивал архитектор. – Не смейтесь! Вы спасли меня, дон Феона, а я выполню свой обет!

Где-то над головой по-жабьи, сухо и монотонно, заурчал самец козодоя, но, видимо, не удовлетворившись выбранным местом, замолчал и захлопал крыльями, улетая прочь.

– Ну хорошо. В любом случае вы не сможете сделать это прямо сейчас. Предлагаю лечь спать! У нас говорят: утро вечера мудренее!

Феона рукой показал архитектору на место рядом с давно уснувшими учениками. Дон Алонсо учтиво сообщил, что не желает спать, и уснул мгновенно, как только лег на расстеленную монахом мантию.

После того как все наконец угомонились, Феона помолился в стороне на медный походный складень[285], подкинул дров в костер и лег рядом с испанцем, произнеся с иронией:

– Если так пойдет, то в обитель я вернусь во главе большого отряда из боевых растяп и воинствующих тюфяков!

– Qué?[286] – сквозь сон пролепетал испанец.

– Está bien, duerme![287]

Вместо подушки монах подложил под голову свой пестерь, зевнул, потянулся до хруста в суставах и закрыл глаза. Уснул Феона так же быстро, как и его спутники, и приснился ему сон, один из тех, которые принято называть вещими.

Глава 28

У распахнутой настежь двери, на краю площадки, ведущей в большое помещение с массивными колонами, поддерживающими низкие своды подземелья, стояли два человека. Тучный пожилой монах в темно-фиолетовом палии[288], опиравшийся на игуменский посох, и высокий седой старик в скромной однорядке старого покроя, с лицом землистого цвета, испещренным глубокими морщинами. Старик поднял над головой безжалостно чадящий факел и осветил большой зал, в котором, кроме каменного стола, похожего на церковный престол[289], больше ничего не находилось. В помещении не было ни грязи, ни мусора, только толстый слой пыли на каменном полу говорил о том, что сюда уже много десятилетий не ступала нога человека.

– А помнишь, отец Пимен, как я тебя мальчишкой отсюда вытаскивал? Вот прямо отсюда!

Старик указал рукой на место возле ближайшей колонны, и лицо его сморщилось от беззвучного смеха, который вызвали воспоминания прошлого.

– Как забыть, Даниил Дмитриевич? – ответил игумен, улыбаясь. – Страху натерпелся! Я с тех пор змей на дух не переношу! Как вспомню, так сразу кажется, что опять ползают по мне аспиды!

Старики спустились по ступенькам внутрь, осматривая мощные стены подземелья.

– Хорошая работа! – похвалил Загрязский крепкую кладку кирпича. – Еще не одну сотню лет простоит!

Игумен согласно кивнул, хлопнув ладонью по одной из кряжистых колонн, подпиравших низкий свод зала. Загрязский неспешно обошел помещение по кругу, вглядываясь в каждую трещину или скол штукатурки, толстым слоем в два вершка[290] покрывавшей стены.

– Я чего спросить хотел, – изрядно подсевшим голосом задал он вопрос игумену, – как царь о подземелье узнал? Почти пятьдесят лет минуло. Сам забывать стал и вот тебе!

– Я сам ему сказал… давно, в молодости, а он сейчас вспомнил.

Старики присели на каменный стол посередине зала, пристроив факел в железное кольцо на колонне. Помолчали, глядя себе под ноги.

– Выходит, простил тебя государь? – не выдержал Загрязский.

– Государь мудр, – не поднимая взора от земли, выговорил Пимен, – он знает, что, не прощая ошибки других, сам совершаешь ошибки!

Загрязский бросил на отца Пимена непонятный взгляд.

– Я у Девлет Герея[291] с посольством был, когда узнал о твоей казни. Потом Катерина Михайловна[292] секрет про тебя открыла. Пятнадцать лет прощению царскому срок! Не много ли?

Игумен улыбнулся и мягко произнес, положив ладонь на плечо старого товарища:

– Я не ропщу, Данила, неугодные дела государи должны возлагать на других, а угодные – исполнять сами. Знать, именно теперь и время пришло? А с Катькой неужто видитесь?

Загрязский отрицательно покачал головой:

– Давно не встречались. Теперь, может, и не свидимся больше. Сдавать я, Петя, стал последнее время.

Вход в палату снова ярко осветился. Четыре потных монаха с трудом втащили два тяжелых сундука, кованных черненым железом. Следом за ними в помещение вбежал вихрастый белобрысый мальчик лет одиннадцати, в малиновом кафтане нараспашку. Увидев стариков, он замер на верхней площадке и степенно поклонился им обоим в пояс. После чего подошел просить благословения у игумена Пимена.

– Последняя моя радость, Мишанька, внучок! – кивнул на него растроганный старик. – Вдвоем мы остались. Отца его убили при Молодях[293], когда парню и года не было, а мать после этого помаялась пару лет и тоже отошла. Теперь вот он – наследник всему!

Игумен Пимен перекрестил кудрявую голову мальчишки и дал ему поцеловать свою руку и плечо.

– Хороший воин вырастет! – кивнул он на Мишу, уже убежавшего в другой конец зала. – Я вижу!

– А у тебя что с семьей? Слышал что-нибудь? – спросил Загрязский осторожно, чтобы не задеть чувства старого друга.

– Ничего, – грустно ответил Пимен, – перед опалой тайком отправил жену и Петьку в Литву, к князю Андрею Курбскому. Думал, от смерти спасти, а оно все наоборот обернулось. Сказывают, Курбский им такой прием оказал, что иной враг не посмел бы. Жена на чужбине и года не протянула, а сын просто исчез. Потом, когда можно стало, я просил государя отыскать его. Тщетно. Как в воду канул!

– Жаль мне тебя, Петя! – посочувствовал старик Загрязский.

Пимен взглянул на него отстраненно и неожиданно произнес:

– Не жалей, не надо! Каждый несет свой крест в одиночестве. Теперь, мой друг, я точно знаю, что Бог ждет нас по ту сторону отчаяния!

В подземное хранилище внесли новые сундуки, не менее тяжелые, чем первые два. Один из двух молчаливых монахов, шедших первыми, оступился на высокой ступени и выронил ларь из красного дерева с резьбой и перламутровой инкрустацией по его стенкам и крышке. Ларец тяжело ударился о пол, но не разбился. Крепкое дерево выдержало, зато железный замок – нет. Раздался высокий, резкий щелчок, и крышка раскрылась. Из ларца просыпалось несколько золотых монет и, звеня, разлетелось в разные стороны. Один из дукатов[294] подкатился прямо к ногам сидевших стариков. Игумен Пимен небрежно, мыском сапога подтолкнул монету обратно к сломанному ларцу и знаком приказал монахам прибраться. Те в ответ низко поклонились и так же, не произнося ни слова, принялись за работу.

– Чего они все время молчат? – спросил Загрязский у Пимена.

– Они дали обет молчания!

Загрязский с сомнением посмотрел на молчальников и повернул голову к игумену.

– Считаешь, тайна наша под надежным замком?

– Надеюсь, – улыбнулся в ответ Пимен и, подумав, добавил: – Но на всякий случай предпринял кое-какие дополнительные меры безопасности. Береженого Бог бережет!

– Аминь! – сильно подсевшим голосом прохрипел Загрязский и рассмеялся.

Глава 29

Тонкую пелену сна разорвал знакомый голос, глумливо произнесший:

– Ку-ку! Пора вставать, зайчишки! Кто утром поработает, днем отдохнет!

Феона мгновенно проснулся. Первое, что он увидел, открыв глаза, были два ствола, направленные ему прямо в лоб. Положение его пробудившихся товарищей было не лучше. Около каждого находились разбойники, держа их под прицелом взведенных пистолетов. Чуть поодаль, у потухшего костра стоял маленький, очень коренастый человек с лицом, до самых глаз закрытым красным платком, и держал в руках пустой пестерь.

– Я разочарован, монах! – произнес он, не отводя холодного взгляда от Феоны, и бросил пестерь в остывающие угли костра.

– А что ты хотел там найти, Федор Михайлович? – насмешливо спросил отец Феона, отводя рукой ствол пистолета, упершийся ему в грудь. – Как рука, не болит?

– Узнал? – не сулившим ничего хорошего голосом произнес коротышка, бросив взгляд на свою забинтованную левую кисть. – Впрочем, какая теперь разница? – добавил он и сорвал с лица повязку.

Князь Федор Михайлович Лыков-Оболенский, опытный дипломат, ученый человек, родной брат всесильного и ужасного главы Разбойного приказа князя Бориса Оболенского стоял, гордо подбоченясь, и презрительно щурился, рассматривая плененных монахов.

Испуганный дон Алонсо боком придвинулся к Феоне и шепнул на ухо:

– Hermano Feona, este hombre es Peter Arkudius[295].

– Lo sé![296] – так же тихо ответил монах, не глядя на испанца.

В этот момент Епифаний зарычал, оскалившись и сбив с ног одного из поляков, охранявших его, попытался напасть на иезуита. Удар в спину прикладом аркебузы повалил его носом в кострище, на какое-то время лишив чувств. Поручик Будила подошел к лежащему без сознания монаху и хладнокровно вынул саблю из ножен.

– Стой! – крикнул Феона, бросившись вперед и схватив саблю Будилы за гломень[297]. Глаза поручика загорелись огнем свирепого упоения. Он медленно, с нажимом стал проворачивать эфес сабли вокруг своей оси, пока по руке Феоны не полилась струйка крови.

– Пан Лешек, не стоит! – остановил подручного Аркудий, до тех пор с любопытством наблюдавший за противостоянием монаха и поручика.

Иезуит еще раз осмотрел пленных, задержав взгляд на испанце и пришедшем в себя Епифании.

– Оставим эти тени немного побыть среди живых. Они мне понадобятся.

Недовольный поляк что-то пробурчал и отошел в сторону, а иезуит вплотную подошел к Феоне и, глядя на него снизу вверх, требовательно произнес:

– Где псалтырь?

В ответ Феона с демонстративным безразличием ответил:

– В обители. Лежит в надежном месте! Где тебе не достать!

Аркудий с холодной ненавистью смотрел на монаха и неожиданно улыбнулся, покачав головой:

– Я ожидал этого, монах. И ничуть не огорчаюсь. Думаешь, почему? Потому, что, скорее всего, ты уже расшифровал книгу и все знаешь? А если знаешь ты, то узнаю и я! – Он еще раз обвел хищным взглядом людей, захваченных поляками вместе с отцом Феоной, и спросил: – Как думаешь, монах, почему я не убил твоих спутников сразу? Потому, что сейчас их будут пытать на твоих глазах! Ты же добрый христианин, ты не выдержишь их мучений. Их будут резать по кускам одного за другим, а когда они закончатся, то резать будут тебя! Поверь, это очень больно!

Сухой пестерь, лежащий на углях, пожелтел, покоробился и вдруг вспыхнул в давно, кажется, потухшем костре. Весело потрескивая, он сгорел без остатка, а небольшой ветерок разметал его пепел по поляне. Из леса донеслась приглушенная и унылая песня удода: «уп-уп-уп». Феона прислушался. Песня повторилась.

– Наслышан я о твоих способностях, так что сомнений на этот счет не питаю, – мрачно глядя на Аркудия, произнес монах и, упреждая его действия, задал неожиданный вопрос: – Мне уже многое в этой истории ясно. Одно хочу понять, о чем вы договорились с отцом Дасием?

– С библиотекарем? – переспросил иезуит. – Ни о чем! Я предлагал ему продать псалтырь, давал хорошую цену, но он не согласился. Тогда я хотел обменять ее, но и этого он не захотел делать. Тогда я упросил показать мне книгу ночью, когда все уснут.

– Ты шел убить его?

– Конечно, но он-то этого не знал!

– И что произошло?

– Я пришел, как договаривались, предложил показать псалтырь, а он рассмеялся мне в лицо и предложил занять очередь за еще одним любителем читать по ночам Следованную псалтырь. На мое предложение объяснить, что это значит, он ответил, что книгу, скорее всего, взял инок Феона, днем очень ею интересовавшийся.

– И тогда ты его убил?

– Разумеется. Я не оставляю свидетелей. Это сильно упрощает жизнь.

Аркудий улыбался наглой самоуверенной улыбкой, хорошо понимая, что сейчас он может говорить все что угодно, поскольку его собеседник – это свидетель, то есть человек, жизнь которого заранее предрешена без каких-либо оговорок.

Аркудий хотел было сделать какие-то распоряжения своим подручным, но, опережая его, отец Феона громко и отчетливо произнес:

– Ну что же, я узнал все, что нужно, остальное пусть выясняет дознание.

– Что? – переспросил Аркудий.

По-настоящему он не успел даже удивиться. Из леса раздался дружный залп пищалей, и трое из восьми поляков, сопровождавших его, повалились на землю, сраженные насмерть. В то же время из кустов, окружавших поляну, выбежали стрельцы выборной полусотни из личной охраны воеводы и взяли на прицел всех находящихся на поляне людей. Вслед за ними и сам Стромилов неспешным шагом вышел на поляну, щегольски опираясь при ходьбе на модную, привезенную из Москвы трость.

– Отец Феона, думал, не дождусь команды твоей. У моих молодцов фитили пищалей чуть не истлели!

Вместо ответа отец Феона показал на окруженного плотным кольцом стрельцов своего недавнего собеседника.

– Вот, Юрий Яковлевич, изволь видеть гостя своего! Петр Аркудий – иезуит и папский лазутчик. Человек, чья голова по заслугам должна торчать на одном из колов Болотной площади в Москве.

– Что плетешь, монах? – закричал иезуит, пытаясь вырваться из оцепления стрельцов. – А ты, Стромилов, кого слушаешь? – продолжал он, брызжа слюной деланой ярости. – На кого руку поднял? Не завидую тебе, воевода, когда узнаешь тяжелый нрав брата моего Бориса!

– Не шуми, вор! – поморщился Стромилов и достал из сапога свернутый в трубочку лист бумаги. – Смотри лучше, какую мне грамотку отец Феона от начальника Земского приказа Степана Матвеевича Проестева передал.

Стромилов раскрыл послание, пробежал его глазами, потом строго посмотрел на Аркудия и, поразмыслив, лениво махнул рукой:

– В общем, читать я тебе ее не буду, а только сказано там, что князь Федор Михайлович Лыков-Оболенский умер в прошлом году в городе Констанце, возвращаясь домой из Рима, а тот, кто выдает себя за него, есть самозванец и вор Петр Аркудий. Ну, есть что возразить, «родственничек»?

– А ты докажи сперва! – огрызнулся иезуит, но уже без былого пыла.

– Ну это просто, – улыбнулся отец Феона, пройдя к нему через оцепление стрельцов.

– Во-первых, кое-кто тебя знает в лицо, во-вторых, не думаю, что польские оборванцы готовы унести твой секрет в могилу. А в-третьих, есть еще это!

Монах резко схватил правую руку Аркудия и, прежде чем тот успел что-то предпринять, нажал на две золотые лапки, державшие большой черный агат. Камень со щелчком отскочил в сторону, обнажив то, что было под ним. Это была печать ордена иезуитов.

– Узнаешь, Маврикий? – спросил Феона у послушника.

– Она! – кивнул тот головой, увидев перстень, и невольно потрогал свой затылок.

– Нужны еще доказательства? – холодно улыбнулся монах.

Аркудий хотел что-то ответить, но в тот момент поручик Будила, стоявший чуть поодаль, неожиданно ударил ногой стрельца, охранявшего его, и, пробежав десяток шагов, спрыгнул с высокого берега прямо в Волгу. Глубина там была едва по пояс, поэтому беглец немного замешкался, погрузившись сапогами в речной песок, этого мгновения вполне хватило стрельцу, стоявшему на откосе с пищалью, готовой к стрельбе. Грянул выстрел. Пуля угодила поляку в левую лопатку. Он как стоял, так и упал ничком. Река подняла его тело и понесла по течению вниз к Сухоне, оставляя кровавый след на воде.

– Не делайте так больше! – предупредил оставшихся поляков Стромилов и дал команду собираться в обратный путь.

Феона подошел к воеводе и, показав пальцем на дона Алонсо, попросил:

– Возьми испанца в город, Юрий Яковлевич. Думаю, архитектор тебе пригодится.

Лицо воеводы вытянулось от изумления.

– Этот лохмотник без порток – архитектор?

– Он так говорит!

– А я гадал, зачем ты эту срамоту подобрал?

– Ну, возьмешь или как? – нетерпеливо переспросил монах.

Стромилов согласно кивнул головой.

– А сам чего? Может, с нами?

– Нет, мы напрямик через лес, – покачал головой монах, – так ближе!

– Ну, как знаешь!

Отряд Стромилова уже выстроился в походный порядок, готовый выступить в обратный путь, когда Феону неожиданно окликнул Петр Аркудий, стоявший связанным в колонне с четырьмя пленными поляками. Феона подошел к нему и вопросительно посмотрел.

Аркудий улыбнулся своей змеиной улыбкой и тихо, чтобы не слышали другие, уронил:

– Разговор у меня к тебе остался, монах, да, видимо, до следующего раза отложу.

– Что за разговор?

– Об ученице твоей, Насте…

Феона смерил иезуита холодным, как сталь, взором:

– Не будет у тебя следующего раза, папист!

– Кто знает, монах? – пожал плечами Аркудий и отвернулся.

Выборная стрелецкая полусотня под звуки трубы и барабана стремительно скрылась за деревьями. Феона обернулся, посмотрел на своих молодых помощников, растерянно переминающихся с ноги на ногу за его спиной, и ободряюще подмигнул.

– Возвращаемся в обитель, дети мои. Теперь у нас осталось только одно, но самое главное дело!

Глава 30

Мрачные своды гледенского подземелья осветились дрожащим, теряющим форму и границы светом нескольких масляных фонарей, горящих одновременно. В ярких пятнах этого света запрыгали на старых, замшелых стенах причудливые тени, лишь отчасти напоминающие очертания живых людей. Отец Феона в сопровождении своих молодых друзей быстрым шагом направлялся к месту, которое он определил себе в качестве начальной цели и отправной точки зашифрованного послания. В руке он держал лист, вырванный из тетради Маврикия, и прямо на ходу зачитывал куски из замысловатого сообщения игумена Пимена.

«Благословен Господь наш! Ты думаешь, что закрома полны и обильны всяким добром? Блажен человек! Сойди с улиц, где народ живет. Склонись. Сойди с высоты в пучины и будут в скале опоры с высоты той…»

– Ну, это пока просто, – сказал он, обращаясь к своим спутникам, – речь, видимо, о том, чтобы спуститься в подземелье, что мы не без труда, но сделали. Найти вход и «спуститься в пучины… и будут в скале опоры с высоты той». Тут как раз про крутую лестницу, на которой Маврикий только что едва не свернул себе шею.

Послушник застенчиво хмыкнул себе под нос и виновато улыбнулся, глядя на своих спутников. Феона, впрочем, не обратил на его детские ужимки никакого внимания и продолжил рассуждения, двигаясь к какому-то определенному месту, известному ему заранее. Пройдя еще несколько шагов по главному проходу подземелья, он остановился около стены с загадочным знаком, на который обратил внимание еще в тот раз, когда нашел под ним полузадушенного Епифания. Подняв фонарь над головой, он, не оборачиваясь, спросил у дышащих ему в спину учеников:

– Как думаете, дети мои, что это?

– Еще один перевернутый Юс! – воскликнул Маврикий.

– Указатель, отче? – вопросом на вопрос ответил Епифаний.

Феона резко обернулся, и лицо его расплылось в довольной улыбке.

– Именно! Указатель! «Прикоснись к горам, и будут там колонны», – процитировал он кусок головоломки и передал лист с записями в руки Епифания.

Видя недоумение на лицах учеников, он звонко хлопнул ладонью по стене и закрыл рукой загадочный знак.

– Прикоснись к горам, и будут там колонны, – повторил он еще раз, – это не Юс, это не буква и не знак! Это – герб! Отец Пимен – природный князь Щенятев, потомок Гедимина[298], который личным гербом имел «колюмны», или, проще говоря, колонны.

Феона убрал ладонь со стены и еще раз осветил знак поднятым вверх фонарем.

– Вот они, «Столпы Гедемина»! – Что там дальше? – задал он вопрос Епифанию.

– У колонны блесни молнией, пусть задымятся небеса. Рассей тень, и будет дуновение ветра, и ты иди за исчезающей тенью, – прочитал молодой монах и растерянно посмотрел на Феону, но тот, похоже, уже знал ответы на все загадки послания отца Пимена.

– Маврикий, поджигай факел! – потребовал он.

Послушник, тащивший с собой пару березовых жердей, обмотанных старым тряпьем, обильно пропитанным дегтем, не заставил повторять дважды и подпалил одну из просмоленных палок от фитиля светильника, повешенного на свободный крюк, вбитый в стену рядом с меткой.

Огонь мгновенно взметнулся под потолок, подобно молнии осветив пространство вокруг себя. Факел весело разгорался, потрескивая, нещадно чадя и сверкая золотыми нитями огненных искр. Едкий дым быстро заполнил коридор, но спустя короткое время исчез почти бесследно, словно растворился в воздухе.

– Туда! – показал Феона рукой на один из темных боковых ходов, заметив, куда уходил дым от чадящего факела.

Текст послания продолжал исполняться неукоснительно. Они вошли в один из второстепенных тоннелей за дуновением ветра и продвигались по нему вслед за исчезающей от яркого света тенью. Но, не пройдя и десятка шагов, столкнулись с новой загадкой. Короткий проход разветвлялся на четыре коридора, в каждом из которых было по меньшей мере еще по два ответвления.

– Куда теперь, отче? – спросил Маврикий, силясь поймать факелом ослабевший вдруг сквозняк.

«Да будут сыны и дочери тебе стрелами…» – вспомнил Феона следующую фразу из послания и задумался.

– В храме мужчины стоят справа, а женщины слева. А что, если здесь это только указание на направление движения? Лево – право! – предположил он и тут же скомандовал: – Ищите в проходах стрелки или что-то похожее.

Он оказался прав. В первом же правом коридоре на стене прямо в кирпичной кладке была выбита большая толстая стрелка. Точно такая же стрелка была и во втором левом проходе этого коридора. Еще дважды они меняли направление своего движения, пока не вышли в небольшое квадратное помещение шириной в две сажени. Глухая задняя стена этого помещения представляла собой расчлененную аркатуру[299], состоящую из четырех ложных колонн, объединенных в две довольно узкие арки, между которыми была обычная кирпичная стена шириной не менее одной сажени. В качестве украшения аркатуры между витыми полуколоннами в верхней части арок были помещены два объемных круглых щита, не имевших на себе никаких изображений.

– Обрати щит, – вслух произнес Феона очередную часть послания и стал проверять щиты арок. Левый оказался обычным декоративным украшением, а вот правый после сильного надавливания на его край вдруг громко щелкнул, стронулся с места и провернулся вдоль своей оси. Епифаний и Маврикий, обомлев от неожиданности, стояли с открытыми ртами и ждали чуда, но, когда в результате за этим ровным счетом ничего не последовало, им вдруг показалось, что их кто-то самым жестоким образом обманул.

– Протяни руку, и будут пальцы твои сжимать опору. Вытащи и склони ту опору, – улыбаясь, напомнил им Феона и принялся ощупывать колоны.

В верхней части правой арки он легко нащупал углубления, рассчитанные явно под пальцы рук. Больше не задумываясь, Феона запустил пальцы в щель, крепко сжал рукой полуколонну и с силой рванул на себя. От стены отделилась часть колонны размером в половину локтя. Приглядевшись, монах понял, что это рычаг запирающего зубчатого механизма, который под нажимом его руки с ритмичными щелчками легко пошел вниз. Следом за этим вся кирпичная стена между аркатурой, подняв с пола тучу пыли, отъехала назад и с железным лязгом и диким скрипом ушла куда-то вбок, образовав огромный проем шириной в сажень.

Когда пыль немного осела, Феона и его спутники осторожно вошли внутрь помещения, еще не представляя себе в полной мере, что же находилось там, за раскрытой ими дверью. Сердца, полные надежд, лихорадочно стучали в предвосхищении чуда. Но едва они переступили порог тайной комнаты, как из сумрачных глубин ее раздался странный металлический голос, очень непохожий на голос живого человека.

– Стой! Ни шагу вперед, я стреляю!

Вслед за этим послышался легко узнаваемый щелчок от удара кремня об огниво, но вместо выстрела последовала неяркая вспышка с громким шипением, и в комнате явственно запахло пороховым дымом. Маврикий и Епифаний, подталкивая друг друга, бросились бежать, едва не сбив с ног своего учителя, который в свою очередь, не потеряв самообладания, лишь подвинулся, пропуская их в подземный коридор. Оставшись один, он поднял фонарь над головой и осветил то место, откуда прозвучала угроза.

То, что там было, вызвало одновременно смех облегчения и восхищенные возгласы с его стороны. В четырех шагах от двери, у большой каменной колонны стояли три механические куклы, наряженные в стрелецкую одежду. Раньше Феона уже сталкивался с такими механизмами, которые на потеху публике могли писать письма, играть на арфе или подавать кушанья за столом, но вот таких, которых можно было использовать в качестве вооруженной стражи, ему видеть еще не доводилось. Впрочем, к тому были, как выяснилось, веские основания. Из трех стражников в рабочем состоянии оставался только один, да и у него порох на полке пищали слипся и отсырел от времени, в результате чего выстрела не случилось. Тем не менее простому человеку нельзя было не восхититься умению неведомых мастеров, создавших такие сложные и красивые куклы!

На всякий случай, разоружив механических болванов, отец Феона позвал обратно своих робких учеников, боязливо выглядывавших из-за двери. Видимо, устыдившись своего поведения, они вернулись в помещение, стараясь не глядеть друг другу в глаза.

Оглядевшись, Феона сразу узнал зал из своего сна. Только на этот раз он не пустовал. Два десятка больших деревянных сундуков, покрытых толстым слоем пыли, стояли вдоль стен. Некоторые даже друг на друге. На широкой каменной плите, больше похожей на алтарь, помещались четыре ларца, отличавшиеся большими размерами и богатством отделки. Находились здесь и деревянные короба без крышки, наполненные какими-то бумагами, и высокие круглые пеналы, похожие на тубусы, запечатанные целой горстью разноцветных царских печатей еще времен царя Ивана Васильевича IV Грозного. А в самом центре зала между колоннами красовался золотой глобус, высотой в рост человека, установленный на львиные лапы, сделанные из драгоценного черного дерева.

Отец Феона открыл крышку ближайшего сундука и замер, завороженный невиданным зрелищем. Отойдя от первого оцепенения, сразу открыл крышку другого, потом третьего сундука. На четвертом он задержался и трепетно, дрожащими руками взял лежащую сверху большую книгу. Он видел ее один раз в жизни в руках самого царя Ивана Васильевича. Это были редчайшие списки поэм Гомера, написанные золотыми буквами на змеиной коже. Второй такой книги в мире не существовало.

За спиной отца Феоны охали и ахали восхищенные ученики, открывавшие все сундуки подряд. Монах в свою очередь подошел к одному из ящиков, наполненных письмами, грамотами, увешанными государственными печатями, и свитками, иные из которых имели весьма солидный размер. Смахнув пыль рукой с верхних пергаментов, Феона позволил себе покопаться в некоторых документах. Открытие, которое он для себя сделал, повергло его в состояние крайней задумчивости и озабоченности. Весь этот ящик и два стоящих рядом были наполнены личным архивом Ивана Грозного. Документы такого рода не могли ни при каких обстоятельствах попасть в чужие, недружественные руки.

– Отче, – услышал Феона голос Маврикия, – посмотрите на это!

Феона обернулся. Маврикий и Епифаний с выпученными от изумления глазами склонились над ларцами, наполненными золотыми цехинами, дублонами, дукатами и ноблями[300], драгоценными камнями огромной величины и ювелирными украшениями невиданной красоты.

Феона улыбнулся детской наивности своих учеников.

– Это золото и драгоценности – ничто по сравнению с содержанием одного такого вот сундука! – Монах наклонился, взял из сундука одну из книг наугад, пробежал ее беглым взглядом и спросил: – Знаете, что это такое?

– Нет! – покачали головами Маврикий и Епифаний.

– Это «История» Полибия[301], – ответил Феона, кладя книгу обратно, – в этом сундуке все сорок ее томов. Кстати, сей автор много писал о наших предках – славянах. А вот там я видел «Республику» Цицерона. В соседнем сундуке лежат «Песни» Пиндара[302] и «Итхифалеика»[303] Вергилия. Все сундуки, стоящие по правую сторону от входа, забиты произведениями отцов Церкви и святых православных мыслителей! – Отец Феона неспешным шагом прохаживался между рядами ларцов и сундуков, закрывая открытые крышки, при этом продолжая беседу со своими учениками. – За любую из этих книг некоторые люди и у нас, и в Европе готовы мать родную зарезать. Не думайте, что наш приятель Петр Аркудий что-то в этом отношении из ряда вон выдающееся. Поток таких Аркудиев, если не предпринять соответствующие меры, не иссякнет никогда. Впрочем, поговорим об этом позже. Когда страсти наши улягутся и головы приобретут способность мыслить здраво.

Удивительным образом отец Феона совсем не выглядел счастливым или хотя бы удовлетворенным от того, что тайна псалтыри была наконец им разгадана и найдена, ставшая уже легендой либерея грозного царя! Нет, монах с каждым следующим мгновением пребывания в потайном хранилище становился все более задумчивым и озабоченным. Это состояние естественным образом передалось его ученикам, на лицах которых застыло выражение тревоги. Увидев, как угнетены вдруг стали его наивные и простодушные спутники, отец Феона добродушно улыбнулся и, разведя руки в стороны, словно обнимая их, мягко произнес:

– А вообще-то, дети мои, мы отменные молодцы!

Глава 31

В Москве с утра зарядил холодный осенний дождь. Мелкий, нудный и нескончаемый. Один из тех последних дождей, за которыми приходят холода с мокрым снегом, пронизывающими ветрами и тяжелыми, как военное сукно, темно-серыми тучами. Верный знак – зима не за горами!

Ближе к обеду дождь немного утих и даже выглянуло ненадолго отсыревшее от ненастья солнце. Случилось это сразу после того, как куранты на кремлевских башнях отбили шесть часов[304]. Именно в это время от Тверской заставы в сторону Иверских ворот Китай-города пронеслась черная, крытая конопляной парусиной повозка, запряженная парой пегих битюгов. Повозку сопровождала десятка конных стрельцов, вооруженных по походному порядку.

Пугая зазевавшихся прохожих и полусонных лавочников, повозка пронеслась через Неглинную[305] по Воскресенскому мосту и, резко вильнув влево, подъехала к воротам Земского двора, обнесенного высоким глухим забором. Два молчаливых сторожа пропустили прибывших внутрь и тут же со всей поспешностью захлопнули ворота обратно.

Не останавливаясь, отряд на полном ходу пронесся по почти пустынному двору приказа, обдав грязью из осенней лужи площадного подьячего[306], склонившегося перед ними в почтительном поклоне.

Повозка подъехала к торцу каменных палат Земского приказа и остановилась у бокового крыльца, стоявшего на высоком подклете, в котором, по слухам, ходившим среди весьма любознательного московского общества, имелся тайный застенок для особо опасных преступников, дела которых вел лично зловещий Степан Матвеевич Проестев.

Шло время. Битюги всхрапывали и фыркали, позвякивая сбруей. Мокрый от дождя возница сидел на козлах, словно прибитый к ним гвоздями. Никакого движения внутри остановившейся повозки тоже не было. Даже стрельцы без команды не спешились у коновязи, а продолжали находиться в седлах, словно ожидали какого-то особого приказа.

Наконец железная дверь подклети со скрипом отворилась, и на двор, перешагивая через две ступени, вышел огромный, как верблюд, дьяк приказа Шестак Голышкин. Он довольно бесцеремонно, как бродячего пса, вел на веревке небольшого, коренастого и тучного человека, голову которого закрывал мешок из рогожи.

Стоя у крыльца, Голышкин стянул с головы узника мешок и, сложив его пополам, засунул себе за пояс. Заключенным, выведенным дьяком из темницы, оказался Петр Аркудий. Освободившись от мешка на голове, он слегка сощурился и, задрав голову в небо, посмотрел на тусклое солнце, пробивавшееся сквозь облака, после чего улыбнулся и взглянул на Голышкина с присущей ему наглой и самоуверенной ухмылкой. Сперва показалось, что дьяк с размаху даст ему в ухо своим пудовым кулаком, размером с добрый чугунок, но вместо этого Шестак одним ловким движением снял с рук Аркудия веревку, завязанную хитроумным узлом.

– Туда иди! – мрачно пробасил он, кивнув головой на стоявшую в пяти шагах черную повозку.

Аркудий с гордо поднятой головой, неспешным шагом подошел повозке и откинул полог. Внутри на строганой доске, пристроенной поперек телеги, сидел Степан Проестев и отрешенно смотрел куда-то перед собой.

– Садись, иезуит!

Коротконогий Аркудий, держась за борта телеги, не без труда забрался внутрь, грузно уселся напротив начальника Земского приказа и вопросительно посмотрел на него. Проестев молчал, глядя на папского лазутчика безучастным взглядом, только желваки на его скулах двигались. Наконец, прерывая затянувшуюся паузу, он произнес:

– Государем принято решение сопроводить тебя до рубежей державы нашей, где ты будешь передан королевскому секретарю Войцеху Глембовскому и мозырскому старосте Балтазару Стравинскому. Благодари царя!

Лицо Аркудия вмиг расслабилось и приобрело выражение вполне искренней признательности.

– Великий государь всегда принимает правильные решения, в том и заключена мудрость правителя! – произнес он, кланяясь и пряча от собеседника свои глаза.

– Повезло тебе, висельник, с покровителями! – произнес Проестев с досадой и вылез из повозки.

Придерживая полог повозки, он, видимо, не удержался и добавил то, чего не собирался говорить:

– Мой тебе совет, иезуит, поезжай в Рим, посещай ученые диспуты, пиши богословские трактаты и забудь про Россию! Следующий раз тебе не повезет. Поймаю – позавидуешь смерти тех, кого убивал! Запомни, я слов на ветер не бросаю!

– Хорошо, сударь, я постараюсь запомнить.

Глаза Аркудия блеснули стальным блеском и тут же потухли. Проестев заметил этот блеск, но никак им не впечатлился.

– Не задирайся, папист. Думаю, ты запомнил! – Проестев резко задернул полог повозки. – Трогай! – приказал он извозчику и хлопнул одного из битюгов ладонью по крупу.

Кучер ожил на козлах, стегнул вожжами, и повозка сорвалась с места к загодя открытым сторожами воротам. Отряд стрельцов, услышав громкий окрик урядника, дал шенкелей своим лошадям и поскакал следом, на ходу выстраиваясь в две походные колонны. Опять зарядил нудный дождь. Проестев проводил взглядом удаляющийся отряд, поглядел в прохудившееся серое небо и досадливо сплюнул себе под ноги, утерев мокрое от дождя лицо широкой ладонью. Что вызвало его неудовольствие, оставалось только гадать.

Предоставленный самому себе Петр Аркудий, трясясь в неудобной повозке, выглянул через небольшую щель неплотно задернутого полога наружу. Мимо него проносились узкие и кривые московские улицы: Старое Ваганьково, Сивцев Вражек, Арбат. За Земляным городом потянулись церкви и деревянные избы Благовещенской слободы и ветряные мельницы «на Щепах», а за ними уже виднелся перевоз на Драгомилово.

Аркудий удовлетворенно кивнул. Значит, не обманул Проестев. Везли его по Можайской дороге к Вязьме и Смоленску. Он откинулся назад, опершись спиной на деревянный сундук с каким-то вонючим тряпьем, и закрыл глаза. Воспоминания прошлого нахлынули на него.

…С неба сквозь провалившуюся крышу сарая падали редкие снежинки, припозднившиеся к случившейся ночью метели. Петр Аркудий сидел на походном складном стуле и безучастно наблюдал, как офицеры его отряда обсуждали план штурма Троице-Гледенского монастыря. Он всегда был далек от военного дела, поэтому все разговоры о диспозиции[307], дефилеях[308] и рекогносцировках[309] наводили на него смертную тоску. Сейчас его больше волновало то, что каналья Загрязский умудрился удрать от него, прихватив с собой псалтырь, а сам он едва унес ноги, преследуя беглеца до монастыря. И все опять надо было начинать сначала.

Размышления его прервал властный голос, громко произнесший по-русски:

– Я наместник Троицкой обители, игумен Пимен, хочу говорить с вашим командиром.

Аркудий замер от неожиданности. Неужели, подумалось ему в тот момент, все оказалось так легко и рыба сама бросилась в руки?

Он резко встал со стула и подошел к старому монаху, внимательно вглядываясь в его лицо. Он узнал его сразу, с первого взгляда, хотя до этого сомневался, что сможет узнать. Забвение – непременное условие памяти, но иногда, к счастью или нет, и оно не действует. Аркудий думал об этой встрече. Злорадство, ненависть, злость или, может, отвращение. Что должен был ощущать он при встрече? Иногда он даже позволял себе фантазировать на эту тему, но, увидев, не испытал ничего, кроме холодного безразличия охотника к жертве. В какой-то мере Аркудий почувствовал легкое разочарование и досаду на себя, но и эти чувства быстро прошли.

– С кем имею честь? – спросил он по-польски и добавил, перейдя на русский язык: – Правильно ли я понял, что передо мной московский боярин, князь Петр Михайлович Щенятев?

Игумен Пимен нахмурил брови и бросил взгляд на говорившего. При виде коротышки Аркудия в его глазах пробежала искра сомнения. Покачав головой, игумен ответил:

– Более полувека ношу я рясу. Мое имя – раб Божий Пимен. Чернец. Один из многих!

Ответ монаха по-настоящему разозлил Аркудия, брызжа слюной ярости, он воскликнул:

– Правду говорят – львиная гордость лисице не к лицу. Забыл ты, князь, свою гордость. Лицемерным смирением прикрылся, чтобы шкуру свою спасти.

На этот раз пришла пора вспыхнуть яростью глазам Пимена, но голос его оставался спокойным.

– Гордыня дышит адом, но кто ты такой, чтобы судить? Я тебя знаю?

– Ты меня узнаешь, – зловеще ухмыльнулся иезуит, – мое имя Петр Аркудий, и я служу Святому престолу! Но есть у меня и другое имя. Потаенное. Много лет никому его не раскрывал, а тебе скажу, а знаешь почему? Потому, что ты все равно сдохнешь, но смерть твоя оттого станет еще ужаснее!

– И как же тебя зовут?

– Я князь Петр Петрович Щенятев!

Игумен Пимен посмотрел на собеседника ошеломленным взглядом.

– Петька? Сын?

– Нет, не отец ты мне! – жестко и зло парировал иезуит. – Я Петр Аркудий, цензор генеральной конгрегации Святого престола, и мой отец – викарий Христа и верховный первосвященник Вселенской церкви, великий понтифик, папа Павел V, а ты, схизматик, участь которого гореть в геенне огненной! Мы не ровня, и я презираю тебя!

– Что же ты хочешь от презренного схизматика? – мягким голосом спросил игумен Пимен, но брови его при этом сурово сдвинулись.

Аркудий посмотрел на отца дикими, горящими дьявольским огнем глазами.

– Ты знаешь! – прохрипел он напряженно. – Открой место, где спрятана царская либерея.

– Зачем, разве это твоя тайна? – холодно улыбнулся Пимен.

– Возможно, я сохраню тебе твою жалкую жизнь, и ты до конца дней будешь молить Бога о прощении.

Старый игумен как саблей резанул Аркудия стальным взглядом и, презрительно выпятив нижнюю губу, гордо ответил:

– Я виноват перед тобой и твоей матерью, хотя то, что я делал, я делал из любви к вам и желания спасти. Не случилось. Вы оба умерли! Остальные свои прегрешения я уже давно отмолил у Бога. Ты думаешь, я боюсь смерти? Мальчишка! Смерть стучится ко всем одинаково. Так чего ради робеть? И ты прав. Ты – не мой сын, ежели решил, что князь Щенятев может нарушить клятву или предать веру отцов ради спасения бренного тела! Глупец! У каждого из нас в душе прореха величиной с Создателя, и заполняют ее как могут! Одни благими делами и молитвами, а другие собственным дерьмом! Подумай, чем заполнена твоя прореха, Петька?

Аркудий после этих слов отца пришел в неописуемую ярость. Ему совсем не нужны были спасительные беседы. Ему нужна была только тайна, которую знал и не хотел открывать игумен Пимен. Обозные кнутобойцы уволокли старика в вагенбург[310] и жестоко пытали его до самого утра, но больше он не произнес ни единого слова…

Цензор генеральной конгрегации Святого престола Петр Аркудий открыл глаза и выглянул из-за полога повозки. Мимо проносились осенние ландшафты постылой ему Московии. Дождливые, холодные и унылые. Лишенные солнечного света и благоухающего аромата южных стран! Аркудий подумал, как он безумно устал! Как он ненавидит эту непокорную и чуждую Россию, да и спесивую, нищую и мерзкую Польшу заодно! Он хотел в милую его сердцу Италию, в славный, любезный и спасительный Рим. Теперь это было главное желание его жизни!

Эпилог

В монастырской библиотеке из экономии дорогих свечей в железных светцах весело потрескивали лучины. Маврикий и Епифаний, сидевшие за столом напротив отца Феоны, отряжены были следить за светом, пока разговор, ради которого они здесь собрались, не закончится. В библиотеке стоял устойчивый запах ладана, киновари и костного клея. Отец Феона внимательно посмотрел на своих молодых помощников и перевел взгляд на Следованную псалтырь, лежащую посередине стола.

– Дети мои, – произнес он мягко, – пришла нам пора принять решение. Мы, конечно, молодцы. Мы раскрыли тайну псалтыри, обезвредили банду разбойников и пресекли новые преступления. Наконец, мы отыскали либерею Ивана Грозного! А теперь вопрос – что делать дальше?

– Как что? – воскликнул разгорячившийся вдруг Маврикий. – Рассказать… показать людям!

– Ты тоже так считаешь? – с улыбкой спросил Феона у молчавшего Епифания.

– Я не знаю! – запинаясь, ответил тот, отводя глаза в сторону.

– Да чего там не знать, брат Епифаний! – продолжал шуметь послушник, размахивая руками. – Ты чего, в самом деле?

– Погоди, Маврикий, – осадил его Феона, беря псалтырь в руки, – давай я кое-что объясню, если позволишь?

Маврикий тут же замолчал и согласно кивнул, сообразив, что отец Феона все равно лучше знает, что делать с их находкой.

Монах молчал довольно долго, прежде чем начать говорить. Наконец он негромко произнес, глядя в глаза своим юным друзьям:

– Дело в том, Маврикий, что из лучших побуждений и желая пресечь зло, мы невольно раскрыли загадку, которая нам не принадлежит. Не мы с тобой являемся хранителями этой тайны, не нам и рассказывать о ней людям.

Маврикий, сообразив, о чем говорил наставник, понимающе закивал головой и уставился на Епифания, который по-прежнему сидел, опустив голову, и молчал.

– Есть еще одно, – Феона задумчиво глядел на псалтырь, – обитель наша маленькая, большим влиянием не пользуется. Как думаете, что будет после того, как мы объявим о нашей находке?

– Ее заберут в Москву! – подал наконец голос Епифаний.

– Правильно! – согласился Феона. – Обязательно заберут. Дела в державе нашей не очень идут. Земли отцов под пятой иноземцев. Разорение кругом. Войско слабое. Денег в казне нет. Кто поручится, что очередной Аркудий не вывезет библиотеку в Ватикан, Лондон или хотя бы Варшаву? Или растащат ее по частям наши доморощенные книжники? Вот и нет библиотеки. А разве для того ее с такой предосторожностью прятали, чтобы потом бездарно потерять только из-за того, что трое дотошных иноков разгадали загадку? Царь Иван Васильевич предвидел беды, которые постигнут страну после его смерти, вот и спрятал часть сокровищ мудрости человеческой в надежде, что наступят времена, когда сделать это можно будет безбоязненно.

– А если не наступят такие времена, отче? – спросил Маврикий.

– Наступят! – убежденно покачал головой Феона. – В любом случае решать сейчас будем не мы!

Феона, больше не говоря ничего, протянул псалтырь Епифанию. Тот испуганно посмотрел на наставника, потом на псалтырь и осторожно принял ее из рук монаха. Он сидел, держа ее на вытянутых руках, и размышлял. Впрочем, решение не заняло у него много времени. Молодой монах протянул книгу обратно Феоне и твердо произнес:

– Я, отче, думаю, пусть все останется как было. То есть как будто ничего не было!

– Как же так, – произнес опечаленный Маврикий, – неужто совсем ничего не возьмем? Ну хотя бы ту, из кожи змеи!

– Нет! Совсем ничего! – упрямо поджал губы Епифаний. – Если при наших жизнях наступит время, о котором отец Феона говорил, значит, все достанем из тайников Гледенской горы, а нет, значит, будут другие поколения и другие хранители тайны псалтыри!

Отец Феона удовлетворенно кивнул головой, принял из рук Епифания книгу и, подойдя к шкафу, отделявшему книжное хранилище от скриптория, поставил псалтырь в ряд с другими книгами библиотеки.

– Да будет так! – произнес он и перекрестился.

– Аминь! – произнесли его помощники, также перекрестившись.

Отец Феона постоял, глядя на полки с книгами и, видимо, думая о чем-то своем, потом обернулся к Маврикию и Епифанию, все еще сидящим за столом, и весело произнес:

– А теперь вон из библиотеки, отдыхать! Скоро уже к Заутрене позовут!

Примечания

1

1534 г. от Р. Х.

2

Государь и великий князь всея Руси в 1505–1533 гг. Отец Ивана IV Грозного.

3

Боярин и воевода на службе у великого князя Московского Василия III (умер в 1534 г.).

4

Князь, боярин (с 1522 года). Троюродный брат царя Ивана Васильевича Грозного. Был женат на дочери боярина князя Михаила Даниловича Щенятева, от брака с которой имел одного сына Ивана (ум. в 1542 г.).

5

Вторая жена Московского великого князя Василия Ивановича, мать Ивана Грозного, регент на время малолетства (ок. 1508 – 4 апреля 1538).

6

Казанский хан (1524–1531, 1536–1546, июль 1546 – март 1549). Признал себя вассалом османского султана, предпринял ряд походов против Москвы (1536–1537, 1541–1542, 1548). Скончался в 1549 году при до конца не выясненных обстоятельствах. Карамзин пишет, что хан «пьяный убился во дворце».

7

Древнерусское горячее блюдо, суп. Представляет собой смесь ухи и бульона из птицы.

8

Даниил Васильевич Щеня Патрикеев (?–1519) – князь, знаменитый русский полководец времен Ивана III и Василия III, родоначальник князей Щенятевых.

9

Православный праздник в честь дня поминовения переноса мощей святителя Николая Чудотворца. Отмечается православной церковью 22 мая.

10

Сажень – старорусская единица измерения расстояния, равная 2,16 м.

11

Великий князь владимирский с 1176 года (1154–15 апреля 1212).

12

Собирательное название ряда племен и народов прибалтийско-финской группы.

13

Главный вход в православный монастырь, скит, монастырское или архиерейское подворье.

14

Кремневый замок мушкета.

15

Здесь только: чехол для лука (налуч, налучник).

16

Пыль, труха (старорус.).

17

Столбы большого сечения, служащие опорой плоских или сводчатых перекрытий.

18

Специальное сооружение в храме, предназначенное для чтения Священного Писания.

19

Около 4,27 м.

20

Молитвы.

21

Старинная русская верхняя мужская и женская одежда до XVIII века.

22

Три ворона, сидящие на заборе, в старину считались символом скорой смерти.

23

Плоскодонная барка, использовавшаяся для сплава леса по рекам. Длина корпуса достигала 100 метров, ширина – 25 метров, высота – 5 метров, грузоподъемность – до 10 000 тонн.

24

Устаревший термин, которым называли жидкий жир, добываемый из сала морских млекопитающих.

25

Один из северных народов, относящийся к финно-угорской языковой группе.

26

Общее название коренных малочисленных народов России: ненцев, энцев, нганасан, селькупов и др.

27

Иван IV Васильевич Грозный (1530–1584) – великий князь Московский, первый царь Руси.

28

Митрополит Московский и всея Руси (ум. 5.04.1473). Канонизирован Русской православной церковью.

29

Святой Русской церкви (в миру – Иван Санин; 14.11.1439–9.09.1515), почитается в лике преподобных.

30

Святой Русской церкви, преподобный (в миру Николай Майков; 1433–1508).

31

Самоназвание (Romaioi) жителей Византийской империи.

32

Общее название системы гуманитарных наук в Средние века. Включал 3 дисциплины о языке и его использовании: грамматику, диалектику (логику) и риторику.

33

Общее название системы точных наук в Средние века. Включал 4 дисциплины: арифметику, геометрию, астрономию, музыку (подразумевается наука гармоника, а не «искусство звуков»).

34

Так со времен Киевской Руси называли учителей.

35

Центральный образ в иконографии Христа, представляющий его как Небесного Царя и Судию.

36

Произведения философско-богословского характера, представляющие собой толкование первых глав Книги Бытия.

37

Болгарский богослов, писатель и переводчик (X век). Православный святой.

38

Русский путешественник, землепроходец, мореход, исследователь Северной, Восточной Сибири и Северной Америки. Родом из Устюга (предп. 1605–1673).

39

Ученики и последователи Аристотеля, его философская школа.

40

Представитель старинного дворянского рода. Судья Владимирского судного приказа. Объезжий голова в Китай-городе. Воевода в Березове в 1614 г., в Устюге в 1619–1620 гг.; умер 24 февраля 1629 г.

41

Туберкулез.

42

Русский путешественник, землепроходец, воевода, исследователь Сибири, основатель некоторых сибирских городов – Нерчинска, Олёкминска, Читы, Якутска (после 1600 – не ранее 1661).

43

Старорусская единица измерения длины, равная примерно 71 см.

44

Мастерская по переписке рукописей в средневековых монастырях.

45

Высокий четырехугольный столик с покатым верхом. Используют в основном при богослужении.

46

Сочинение представляет собой краткое изложение книг, которые византийский патриарх Фотий прочитал. Написанно до его первого патриаршества. Закончено около 857 года.

47

Богослужебная книга, состоящая из псалтыри, содержащей 150 псалмов, и трех приложений.

48

Уставное письмо – почерк с четким угловато-геометрическим рисунком.

49

1592 г. от Р. Х.

50

Умозаключения.

51

Один из самых простых и наиболее широко известных методов шифрования.

52

Церковно-богослужебная книга, устанавливающая порядок православного богослужения.

53

Христианский святой, почитаемый в лике преподобных, один из Отцов Церкви, богослов, философ и гимнограф. По происхождению араб из г. Дамаска. Умер в 753 г. (по др. сведениям, в 780 г. от Р. Х.).

54

Патриарх Московский и всея Руси (1619–1633). Отец первого царя из рода Романовых – Михаила Федоровича.

55

Выезды царского двора на богомолье в Николо-Угрешский монастырь под Москвой.

56

Центральное государственное учреждение XVI–XVII веков, ведавшее управлением Москвой, охраной порядка в столице и некоторыми другими городами, а также таможней и налоговыми сборами.

57

Видный государственный деятель первой половины XVII века. Окольничий. С 1619 по 1637 год руководил Земским приказом. Скончался в 1651 году в преклонных годах.

58

Набирали из лучших воинов московского войска. Выборных стрельцов называли придворной стражей.

59

Стремянной, то есть конный полк (до 2000 человек личного состава), составлял особую стражу государя.

60

Свое название получил по особенностям кроя. Носили его бояре и государи московские, простому люду носить его не полагалось. Поэтому шились становые кафтаны из дорогих привозных тканей.

61

Имеется в виду царь Иван Васильевич IV Грозный.

62

Здесь: мелкий розничный торговец, посредник, представитель крупной купеческой корпорации.

63

Яков I Английский (1566–1625) – первый король Англии и Шотландии из династии Стюартов.

64

Лжедмитрий II (дата и место рождения неизвестны – убит 11 (21) декабря 1610 года) – самозванец, выдававший себя за сына Ивана IV Грозного, царевича Дмитрия.

65

На Руси термин «вор» применялся к преступникам, совершившим или умышлявшим государственные преступления.

66

Решение ряда епископов Киевской митрополии Константинопольской православной церкви о принятии католического вероучения и переходе в подчинение римскому папе с сохранением богослужения византийской литургической традиции на церковнославянском языке.

67

Борис Федорович Годунов (1552–1605) – боярин, шурин царя Федора I Иоанновича, с 1598 по 1605 г. – русский царь.

68

Государственный и военный деятель Великого княжества Литовского. Активный сторонник Лжедмитрия II.

69

Центральное правительственное учреждение в России, ведавшее отношениями с иностранными государствами, выкупом и обменом пленными, управлявшее рядом территорий на юго-востоке страны, некоторыми категориями служилых людей и т. д.

70

Думный дьяк, видный деятель Смутного времени, трижды, при разных государях, возглавлял Посольский приказ.

71

Широкий безрукавный круглый плащ с капюшоном.

72

Седельная кобура.

73

Название формирований польско-литовской иррегулярной легкой кавалерии под командованием полковника Лисовского в 1608–1616 годах.

74

На Руси название запорожских казаков.

75

22 августа 1620 года по новому стилю.

76

Добрый конь (польск.).

77

Осторожно, солдат! (польск.).

78

Своей головой отвечаешь! (польск.)

79

Что? (польск.)

80

Может, еще что хочешь? (польск.)

81

Поцелуй меня в зад! (польск.)

82

Старинный шляхетский костюм, род сюртука.

83

Шут, паяц.

84

Пошел ты, Лешек… (польск.)

85

Заткнись, хамское быдло! (польск.)

86

Шлем.

87

Разновидность булавы, головка которой усеяна шипами.

88

Церковная свеча, выносимая церковнослужителями или диаконами в руках во время богослужения.

89

Наименьшая войсковая единица в польской кавалерии.

90

Обобщающее название главы католического монашеского ордена.

91

Своеобразные ватиканские «министерства», главные ведомства курии.

92

Главный административный орган Святого Престола и Ватикана.

93

Традиционное для польской кухни второе блюдо из квашеной капусты и мяса.

94

«Почтовые» воины, обычно набирались из дворовых людей шляхтича или из мелкой «убогой» шляхты.

95

Ночная служба, в определенном смысле общественные молитвы на сон грядущим.

96

Третья служба суточного круга, которую полагается совершать в полночь.

97

Послушник, которому благословлено носить некоторые иноческие одежды.

98

До реформы языка 1918 года каждая буква азбуки имела свое название.

99

В русском алфавите XVII века было 43 буквы.

100

Самый ранний римский географ, создавший свой труд «Описательная география» около 43 года н. э.

101

Простая литорея – шифр, широко использовавшийся в древнерусских рукописях.

102

Различные виды шифрования, применявшиеся в средневековой России.

103

Способ передачи или хранения информации с учетом сохранения в тайне самого факта такой передачи.

104

Первый раз петух начинает петь в час ночи, это первые петухи.

105

Перед восходом солнца служится утреня – одно из самых длительных богослужений.

106

Устаревшее название цокольного этажа жилой деревянной или каменной постройки, или нижний ярус зданий христианских церквей.

107

Вдова последнего волоколамского князя Федора Борисовича, племянника Ивана III.

108

Первая жена князя Владимира Андреевича Старицкого, двоюродного брата Ивана Грозного.

109

Надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, символическая могила.

110

Масляная лампа.

111

Примерно 22–23 см.

112

Гроб.

113

Царевна Анастасия Васильевна (1610–?) – младшая из двух дочерей царя Василия Шуйского и Марии Буйносовой-Ростовской.

114

Одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма и служащих для погребения и выставления для почитания мощей святых и мучеников.

115

Монах (монахиня), заведующий хозяйством монастыря.

116

Атаман. Ярый приверженец Лжедмитрия II. Военный и государственный деятель начала XVII века.

117

Патриарх Московский и всея Руси (1606–1612), известный церковный общественный деятель эпохи Смутного времени. Канонизирован Русской православной церковью.

118

Владислав IV (1595–1648) – король польский и великий князь литовский с 1633 года, старший сын Сигизмунда III. В 1610 году как русский царь принял присягу московского правительства и их людей.

119

Навершие крыжа (эфеса) сабли.

120

Название емкостей для хранения частиц мощей.

121

Русская верхняя широкая, долгополая, до щиколотки, одежда, до церковной реформы патриарха Никона заменяла монахам подрясник.

122

Третьи петухи поют в 4 часа утра.

123

Умывальник. Емкость для жидкости, с носиком.

124

Фонари.

125

Деревянные башмаки.

126

Географическая карта.

127

Растительная смола.

128

Самый распространенный ртутный минерал. С древности применялась в качестве красной краски.

129

Около семи часов утра. Так названа краткая служба, на которой православная церковь вспоминает пребывание Иисуса Христа на суде первосвященника Каиафы.

130

Историческая область в X–XIV веках, в бассейне Северной Двины и Онеги.

131

Кичменгский Городок – старинное село (1468 г.) в 100 километрах южнее Великого Устюга.

132

Человек, живущий и работающий в монастыре на добровольной и бескорыстной основе, но не принадлежащий к братии.

133

Божественная литургия. Главное богослужение в церкви. Совершается в предобеденное время.

134

Угро-финское племя, живущее по Оби, Иртышу и их притокам.

135

Старшее должностное лицо. Исполнял полицейские и пожарные обязанности.

136

Исторические районы Москвы.

137

Центральное госучреждение XVI–XVII веков. В его функции входило рассмотрение уголовных, гражданских, спорных земельных дел, вопросов сыска беглых и вывезенных крестьян и холопов.

138

Предмет кухонной утвари для взбивания вручную различных жидкостей и смесей.

139

Грешневик, гречневик, гречник, гречушник – мужской головной убор для весны, лета, осени из коричневой вяленой овечьей шерсти в форме высокого цилиндра.

140

Ночной дух, воображаемое существо, упоминаемое родителями, чтобы запугать непослушных детей.

141

Шуба из шкурок 30-дневных на момент забоя ягнят.

142

Головной платок с вырезом для лица, ниспадающий на плечи и покрывающий равномерно грудь и спину.

143

Монашеский головной убор.

144

Старинная русская детская игра.

145

Примерно 70–75 см.

146

Вертикальная конструкция, представляющая собой выступающую часть стены.

147

Здесь: телохранители из наемных отрядов, в основном венгры или южные славяне.

148

Широкий суконный или валяный длинный или короткий плащ с рукавами.

149

Предназначался для стрельбы по противнику, облаченному в доспехи. Он отличался большой мощью, а его длина порой достигала трех футов (90 см).

150

Примерно 10–11 метров.

151

Около 1,5 метра.

152

Богатая шуба польской знати, своеобразный плащ, который набрасывался на плечи.

153

Расширение к концу сабельной полосы, в так называемой слабой части клинка.

154

Польский священник.

155

Короткое гладкоствольное ружье, применявшееся в Восточной Европе как альтернатива пистолету.

156

Нунций папы римского при дворе короля Речи Посполитой Сигизмунда III.

157

3-й час служится в девять часов утра.

158

В богатых избах с одной стороны были покоевые (жилые) горницы, а с другой – горницы приемные.

159

Подклеть дома или церкви.

160

Помещение для складирования скоропортящихся пищевых продуктов, в котором охлаждение производится при помощи льда.

161

Январь 1613 г.

162

Сорт толстого, упругого голландского или французского сукна, из которого шились платья.

163

Большая шапка на меху с широкими наушниками.

164

1583 г.

165

1583 г.

166

Старинный дворцовый чин.

167

Видный деятель опричнины. Оружничий (1578), окольничий (1599) и боярин (1605) (? – ум. 1611).

168

Солдаты.

169

Гусарский доспех в «сарматском стиле», стилизованный под доспех сарматского катафрактия.

170

Войсковой чин, означавший хранителя бунчука.

171

Организационно-тактическая единица в войске Речи Посполитой, соответствовавшая роте.

172

Древко с привязанным хвостом коня, служившее в XV–XVIII веках знаком власти.

173

Церковный звон одним большим колоколом, извещающий о начале богослужения.

174

Здесь: изложение основных положений в виде вопросов и ответов.

175

Ежедневные утренние и вечерние молитвы, которые совершают христиане.

176

Человек, живущий в монастыре независимо от его статуса.

177

Молитвословия и священнодействия, которые совершаются священником над послушником.

178

27 января 1613 года.

179

В зелейных дворах хранили дымный, или черный, порох, который в старину русские называли «зельем».

180

18 часов вечера.

181

Башня в комплексе жилых хором, в которой находилось помещение для пиров и приема гостей.

182

Распашной вариант летника, длинной, сильно расширяющейся книзу одежды.

183

Шелковая цветная ткань с узорами.

184

Часть убора женщины в виде полотенца, как правило, белого цвета, богато украшенного вышивкой.

185

Старинный головной убор женщин, представлявший собой полотняную шапочку.

186

Маленькая плоская и круглая шапочка, плотно закрывающая макушку головы.

187

Стоячий воротник.

188

Устоявшееся в русской традиции обозначение своеобразного типа крыши гражданских и церковных зданий. Пересечение двух бочек образует «крещатую бочку».

189

Потолочная обшивка.

190

Старое название кухни.

191

Русская единица измерения объема жидкости, равная 246 миллилитрам.

192

Русский боярин и воевода, зять патриарха Филарета. Активно участвовал в подавлении воровских шаек, появившихся в большом количестве в годы Смуты (1576–1646).

193

Малярия.

194

Артрит.

195

Геморрой.

196

Хирурги.

197

«Травматологи».

198

Специалисты по лечению болезней мочевого пузыря.

199

Гланды.

200

Школа, основанная в 1615 году в Киеве по образцу иезуитских образовательных учреждений.

201

Терраса или галерея, окружающая здание по периметру поверх перекрытий подклета.

202

Нижний полицейский чин.

203

Военные люди.

204

Площадка за задней стенкой возка или саней.

205

Опора моста, состоящая из уложенного на берегу бревна, на которую укладываются концы мостов.

206

Пищаль с ремнем для ношения за плечом.

207

Механизм, в котором искра высекается с помощью вращающегося колесика с насечкой.

208

Применялись главным образом при осаде и защите крепостей, а также на море в абордажном бою.

209

Тип сабли, имевший широкое распространение среди польской и литовской шляхты.

210

Дешевая шлюха! (польск.)

211

Где твоя сабля? (польск.)

212

Иди к черту! (польск.)

213

Шляхетская идеология в XVI–XIX веках возводила шляхту к древним сарматам, отделяя тем самым себя от массы простолюдинов (славян и литовцев).

214

Лицо, приобретшее у государства за определенную плату право на какой-либо откуп.

215

Площадка с весами.

216

Прямой сарафан из сатина, собранный в мелкую складку по спинке и бокам.

217

Прихожая русского дома. Разделительный барьер между основным, жилым помещением и улицей.

218

Неотапливаемая, чистая комната в русском жилище.

219

Мужицкие отряды, организация которых походила на казацкую.

220

Сладкое венгерское вино.

221

Старинная волнистая шелковая ткань; муар.

222

Меховой головной убор русской знати XV–XVII веков. Расширяющийся кверху цилиндр с бархатным или парчовым верхом.

223

Крупнейшая ярмарка в России. Возникла у стен Свято-Троицкого Макариево-Желтоводского монастыря.

224

Здесь имеется в виду Лжедмитрий II, Тушинский вор.

225

Сигизму́нд III (20 июня 1566–30 апреля 1632) – король польский и великий князь литовский.

226

Низкие и широкие сани с расходящимися врозь от передка боками.

227

Прорубь в реке или озере, обычно крестообразной формы.

228

Старинная верхняя одежда, длинный кафтан, сермяжный или из толстого сукна домашнего приготовления. Одевался крестьянами, как правило, в дорогу.

229

Текст на последней странице рукописи.

230

Арабскими.

231

Ѧ – буква кириллицы и глаголицы, ныне употребляемая только в церковнославянском языке.

232

Примерно в 20–22 метрах.

233

Шипами.

234

Каша из ржаного зерна в его восковой или даже молочно-восковой стадии спелости.

235

Что? Пожалуйста, я ничего не понимаю! (испан.)

236

Черт побери! (дерьмо) (испан.)

237

Что в сумке? (польск.)

238

Не убивайте меня! (польск.)

239

Я подданный испанского короля! (испан.)

240

Мне наплевать! (мне до задницы) (польск.)

241

Семья архитекторов, именем которых назван вычурный архитектурный стиль чурригереско.

242

Испанский архитектор, создатель «неукрашенного» стиля ренессансного зодчества.

243

Поясная сумка.

244

Перевязь с 12 деревянными лядунками с пороховыми зарядами, сумочкой для пуль, кремней и пыжей.

245

Грыжа.

246

Желтуха.

247

Артриты.

248

Астма.

249

Чахотка.

250

Малярия.

251

Дизентерия.

252

Загон для скота.

253

Здесь: продавец в питейном заведении.

254

Маленькая чарка объемом в 0,06 л.

255

На Руси гостю вручали посох и ставили на него рюмку. Если гость проливал вино, ронял стопку, не доносил до рта, то его полагалось оставить ночевать в гостях.

256

Неделя.

257

Певчая птица семейства вьюрковых.

258

Птица из отряда соколообразных.

259

Долгополый кафтан, который носили без пояса и внакидку.

260

Меделянская собака – вымершая древнерусская порода сторожевых и бойцовых собак.

261

Около 3 метров.

262

Исус, Мария! Моя задница! Иди к черту, пес! (польск.)

263

Молитва.

264

Старинная мера объема жидкости в 0,06 литра.

265

Стакан или бутылка объемом 0,12 литра.

266

Линейка.

267

Плеврит.

268

Верхняя одежда, надеваемая поверх жупана.

269

На Украине теплая верхняя одежда.

270

Мифическое существо, людоед (иносказ.).

271

Разновидность четок на Руси. Каждая деталь в лестовке имеет духовный символический смысл.

272

Четыре треугольника на конце лестовки.

273

Апостолы, авторы четырех канонических Евангелий.

274

Молитва-обращение к Иисусу Христу.

275

Место падения «каменной тучи», отведенной 25 июля 1290 года от Великого Устюга молитвами прав. Прокопия.

276

Короб, кузов из бересты или лыка.

277

Около 60 метров.

278

71,12 см.

279

15 литров.

280

Здесь: герои.

281

Инструмент для проведения горизонтальных линий.

282

Инструмент, служивший для измерения горизонтальных углов.

283

Господа, ради Христа, помогите мне! (испан.)

284

Садись, брат. Ешь с нами! (испан.)

285

«Карманный», складывающийся алтарь.

286

Что? (испан.)

287

Все хорошо, спите! (испан.)

288

Игуменская мантия.

289

Освященный четырехугольный стол для совершения Евхаристии.

290

Около 9 см.

291

Хан Крыма в 1551–1577 годах, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии.

292

Старшая сестра Петра Михайловича Щенятева. Вдова князя Ивана Федоровича Бельского.

293

Крупное сражение 1572 года в 50 верстах южнее Москвы, в котором русские войска под предводительством князей Михаила Воротынского и Дмитрия Хворостинина наголову разбили армию крымского хана Девлета I Гирея.

294

Венецианская золотая монета.

295

Брат Феона, этот человек – Петр Аркудий (испан.).

296

Я знаю (испан.).

297

Плоскость клинка.

298

Великий князь литовский (1275–1341).

299

Расчлененный ряд декоративных ложных арок на фасаде здания или на стенах внутренних помещений.

300

Золотые монеты разных европейских стран.

301

Древнегреческий историк, государственный деятель и военачальник, автор «Всеобщей истории» в 40 томах, охватывающей события в Риме, Греции, Македонии, Малой Азии и в других регионах с 220 г. до н. э. по 146 г. до н. э.

302

Один из самых значительных лирических поэтов Древней Греции.

303

Не сохранившееся произведение римского поэта Публия Вергилия Марона.

304

Полдень.

305

Приток Москвы-реки.

306

Предшественники нотариусов.

307

Письменный план боевых действий с указанием порядков воинских частей.

308

Узкий проход на местности, теснина.

309

Разведка.

310

Временное полевое укрепление из повозок обоза.

Content

Анатолий Леонов
Тайна псалтыри

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Эпилог

Примечания