Ирина Андросова

МЕЧТА НА ВЕШАЛКЕ

Посвящается «Ашану»

Я всегда хотела посмотреть в глаза издателям глянцевых журналов. Этим высокомерным, заносчивым снобам. И, сдается мне, я не увидела бы в их насмешливом взгляде ничего гуманного и человеколюбивого. Как им только в голову пришло запаивать свою продукцию в целлофановую упаковку? Неужели не понимают, что это жестоко по отношению к покупателям?

Скажите на милость, как я смогу узнать, интересные ли статьи они там напечатали? И какие пробники напихали внутрь? А вдруг у меня такие уже были, что тогда? Выкину просто так, за здорово живешь, целую кучу денег! А для меня это непозволительная роскошь. Те же глянцевые журналы, между прочим, советуют быть разумной в своих тратах и, если вы не Дарья Жукова, не делать опрометчивых покупок.

Я покрутила в руках «Космополитен», с сомнением покачала головой и ковырнула ногтем целлофан. Это был последний экземпляр на полке, что только усиливало мои страдания. Брать или не брать? А может, добавить немного денег и купить «Мэри Клер»? Не так интересно, зато на порядок солиднее. Ведь есть же разница, какой журнал девушка носит в сумочке — банальный «Космополитен», который иногда позволяют себе даже школьницы, или респектабельный «Мэри Клер», который читают большей частью преуспевающие бизнес-леди?

Хотя, что уж лукавить, «Космо», конечно же, интереснее. Я всегда его покупаю, когда есть возможность. Эх, узнать бы, что внутри… А если я аккуратненько прорву полиэтилен по нижнему шву, вытряхну журнальчик и незаметно его полистаю? Где написано, что клиент не может посмотреть покупку, прежде чем отвалить за нее кругленькую сумму?

Поверхностный осмотр ничего не дал. Для чистоты эксперимента нужно было заглянуть внутрь, но на меня, не отрывая глаз, вот уже десять минут таращилась какая-то стервозная мадам, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и как бы случайно подталкивая меня тележкой в бок. Я оставила жалкие попытки заглянуть вглубь и решила ограничиться приблизительной оценкой печатной продукции.

«Оргазм в лицах. Как он выглядит, когда ему хорошо. (Рисунки и комментарии сексолога прилагаются)» — гласили крупные красные буквы в центре обложки. Кажется, что-то подобное я читала месяца два назад. Или там было про секс с незнакомцем? «Как по лицу во время оргазма определить его характер», — кажется, так.

Взгляд мой скользнул чуть правее и наткнулся на бизнес-прогноз. Он обещал дать ответ на вопрос: «Что ожидает твою карьеру»? Неинтересно, это я и так знаю.

Сейчас я работаю в солидном издании штатным фотокорреспондентом, а в скором времени перейду в модный глянцевый журнал и стану самой известной девушкой-фотографом в мире. Наподобие той тетки, что снимает всяких президентов и звездных личностей. Жалко, забыла ее фамилию, но, думаю, вы поняли, о ком речь. Неделю назад я отослала два десятка своих наиболее удачных снимков в уважаемые издания, и они, должно быть, ухватились за редкие кадры руками и ногами. Надо будет позвонить, поинтересоваться, как обстоят дела с моими гонорарами. Так что насчет карьеры я спокойна.

Ниже, под бизнес-прогнозом, стояла жирная надпись: «Украшаем свой дом. Восемь способов сделать его гламурным». Ха, смешно. Запоздала статеечка-то. Дом гламурнее моего трудно себе представить. Во-первых, это пафосное строение начала прошлого века на Чистопрудном бульваре, что само по себе уже круто. Во-вторых, в квартире, где мы с Наташкой Оганезовой делим одну комнату на двоих, проживают иностранцы. Ребята жизнерадостные, веселые и позитивные, так что гламура мне хватает выше крыши. Поразмыслив в таком вот ключе, я пришла к выводу, что интересных статей в номере нет и журнал покупать не стоит. Поэтому с некоторой долей сомнения пристроила его на место и снова уставилась на полку.

Итак, что же выбрать, «Эль» или «Мэри Клер»? Или все-таки «Космополитен»? «Эль» надо по-любому брать, с ним круче ездить в метро, когда машина ломается. Солиднее. Хотя «Космо» я просто обожаю. Он учит жизни и подсказывает, как не потеряться в море модных трендов и находить выход из любой ситуации. И вообще я — без пяти минут девушка «Космо», потому что покупаю все вещи, руководствуясь советами любимого издания. Пусть не совсем те, что указаны в конце журнала в списке с адресами магазинов, а, так сказать, их бюджетный эквивалент, но ведь это же почти одно и то же, не правда ли?

Зато волосы у меня вымыты шампунем «Пантин прови густые и крепкие», как советуют косметологи «Космополитен», и веки накрашены тенями с эффектом мерцания от «Л’Ореаль хром шайн», а на ногах красуются лаковые босоножки «Карло Пазолини» с прошлогодней распродажи. Они обошлись мне всего в девятьсот рублей, потому что у них не было одной пряжки, но господи боже ты мой, кто об этом знает? Я оторвала и вторую, и теперь моя пазолиниевская обувь ничем не отличается от аналогичной модели от «Кензо», которую я видела в «Галерее Актер» за бешеные тыщи. Я давно поняла, что главное — это придерживаться трендов и следовать нужному направлению в одежде, а детали могут быть любыми.

А может, оба журнала взять? Где написано, что Алиса Гришечкина должна купить только один журнал? Нигде не написано. Значит, беру оба. Да, кстати, Алиса Гришечкина — это я. И больше всего на свете я люблю ходить по магазинам. Запах новых вещей буквально сводит меня с ума. Бирки, ценники, упаковка — все такое волшебное и завораживающее. А сегодня я особенно люблю магазины, потому что у меня в кошельке скромненькое состояние, которое называется «зарплата». И жить на нее мне предстоит целый месяц.

Но это такие пустяки, что и говорить не стоит, ведь я десять минут назад оформила кредитную карту «Ашана» и теперь могу накупить в этом волшебном месте столько полезных и нужных вещей! Так что же я стою тут, у стеллажей с журналами, и, как последняя дура, раздумываю, брать или не брать «Космополитен»? Конечно, брать! Что там какие-то сто рублей, когда у меня зарплата в кошельке и на кредитке целых тридцать тысяч?

И только я собралась бросить в корзинку все три журнала, как к полке с последним экземпляром моего любимого «Космо» протянулась холеная рука с накладными ногтями, вызывающе большим кольцом и таким же серебряным браслетом с висюльками явно из коллекции модного итальянского бренда «Макути».

Ну да, несомненно, цацки были от «Макути». Я узнала в кольце и браслете чистоту линий, лаконичность и гармонию, о которых говорилось в рекламном тексте под фотографией ювелирного комплекта, ну очень похожего на этот. Бог мой, именно такой я хотела бы иметь для скромных посиделок с подругами в уютном кафе рядом с моим домом! Может, спросить, где дамочка приобрела своего «Макути»? Может, есть какой-то магазин распродаж, о котором я ничего не знаю? Я подняла глаза от кольца и перевела их на ухоженное лицо с поджатыми губами, собираясь выяснить животрепещущий вопрос. Но тетка, не дожидаясь вопросов, ухватила мой «Космополитен» и потянула на себя. Я, понятное дело, возмутилась и не отдала.

— Вы берете журнал? — с истеричными нотками в голосе осведомилась она, бедром придерживая то и дело сносимую людским потоком телегу.

Я окинула обладательницу «Макути» надменным взглядом, по достоинству оценила юбку от «Джаст Ковалли», почти такую же, как я урвала в магазине «Саш» всего за восемьсот рублей, только без блестящей отделки, шикарные туфли «Казаде» и сумку той же фирмы из пупырчатой страусиной кожи. Облила презрением тележку, под завязку набитую дорогущими коньяками и коробками шоколадных конфет, и равнодушно ответила:

— А вы что, сами не видите, что беру?

Тетка от возмущения задохнулась и, как рыба, выброшенная на берег, несколько секунд хватала ртом воздух. После чего повернулась к высокому смуглому красавцу, тоскующему за ее спиной, и злобно зашипела:

— Нет, Игорек, ты только посмотри, какая наглость! Раскурочила журнал и сама же хамит! Откуда я могу знать, что она его покупает? Стоит тут со своей телегой уже полчаса, люди к полкам подойти не могут… А все из-за тебя! Заехали в этот гадючник, и теперь вот общаемся со всякими! Говорила тебе, надо ехать в «Седьмой континент», а ты мне «зачем?» да «для чего?»! Все равно мимо «Ашана» проезжаем! А теперь вот и разговаривай неизвестно с кем. Может, эта вот, — скандальная особа указала острым подбородком в мою сторону, — специально вскрыла упаковку, чтобы выдрать оттуда пробники? Может, она из тех, кто ходит по супермаркетам и, забившись в уголок, втихаря трескает продукты, оставляя после себя отпитые соки и надкусанные плавленые сырки!

— Светочка, да не волнуйся ты так, — перебил ее смуглый красавец. — Пойдем отсюда. Я тебе у метро этот журнал куплю…

— А я хочу этот! — взорвалась тетка, откатывая свою тележку в сторону стеллажей с книгами и трясясь от злости. — Почему я должна ждать, пока мы доедем до метро?

Я победоносно улыбнулась ей вслед, очень довольная собой, и про себя окрестила соперницу Стервозой.

* * *

Между прочим, я тоже хотела именно этот журнал, и, в отличие от Стервозы, я его получила! Краем глаза посматривая на побежденную врагиню, я проволокла тележку по проходу и, подобравшись поближе к полке с книгами, исподтишка принялась разглядывать подругу смуглого красавца. Кого-то она мне определенно напоминала.

Я приблизилась на максимально возможное расстояние и, глядя на старательно уложенную блондинистую стрижку, прямую спину, расправленные костистые плечи и балетную постановку ног, неожиданно для себя поняла, что дамочка очень похожа на главную редакторшу глянцевого журнала «Подиум» Миранду Пристли из «Дьявол носит Прада» — культового фильма всех стильных девушек мира.

Этот фильм я смотрела раз сто, не меньше, впитывая в себя дух и атмосферу редакций модных журналов, и уж Миранду Пристли помнила в лицо даже лучше, чем себя саму. Кинув внимательный взгляд на поверженную соперницу, я окончательно убедилась в своей правоте. Ну да, конечно. Так оно и есть. Вылитая Миранда Пристли, только помоложе. А что, если мадам в юбке от «Джаст Ковалли» — тоже главный редактор какого-нибудь женского журнала? Главные редакторы подобных изданий всегда такие вот спесивые и стервозные и наверняка с утра до ночи трескают шоколадные конфеты, запивая их коньяком.

Может, стоит предложить ей ознакомиться с моими работами? Если она хороший профессионал, то по достоинству оценит мой стиль, напористость и твердость характера. Как я ей журнальчик-то не отдала?

Такие решительные сотрудники ценятся на вес золота. Моя манера поведения означает, что я не буду робеть где-нибудь на задних рядах во время Недели высокой моды в Париже, а, расталкивая локтями конкурентов из других изданий, кинусь грудью на подиум и стану щелкать камерой с бешеной энергией, делая редкие, прямо-таки эксклюзивные кадры.

Ух ты, какой поросеночек! Прелесть, душечка, толстенькая попка! Я как раз собираю поросят, а такого пусечки у меня еще нет. Интересно, сколько стоит? Господи, всего-то? Беру, однозначно! Учеными доказано, что при виде хорошеньких пухлых младенцев и очаровательных плюшевых игрушек уровень этого… Как его… Ах да, прогестерона в крови женщины резко возрастает. А прогестерон отвечает за материнские инстинкты, так что извините, ничего не могу с собою поделать.

Бросив игрушку поверх домашних тапочек, пятилитрового казана с сиреневыми цветочками на боку (когда-нибудь приготовлю в нем настоящий узбекский плов по рецепту из журнала «Гурман» — у меня и книжечка специальная есть, куда я подклеиваю вырезки), подушек в голубых мишках — на таких наверняка снятся дивные сны, двух папок «Эрих Краузе» по цене одной и набора разноколиберных фонариков (просто так, а вдруг пригодятся?), я решительно двинулась к прямой, как жердь, фигуре, маячившей прямо по курсу. Предложу ей свою кандидатуру, а там будь что будет.

Теперь главная редакторша глянцевого журнала шествовала одна, где-то потеряв своего красавца. Это случилось, когда я отвлеклась на выбор электродрели «Бош». Настоящий «Бош», представляете, и всего-то за три тысячи рублей! Да этой дрели сносу нет. Она нас с вами переживет. Подарю ее папе на день рождения. Мой папа — фермер. У него небольшой надел земли, на котором он выращивает различные овощи на продажу. А мамочка ему помогает в этом нелегком деле. На все праздники и уик-энды я езжу к родителям в гости и везу им подарки. Сейчас вот прикуплю для папули дрель и презентую, когда поеду на природу в следующий раз.

Правда, когда я в прошлый раз привезла домой DVD-плеер «Панасоник», папуля сначала обрадовался, а потом пересчитал цену по водочному курсу и ужасно расстроился. «Это сколько ж пузырей можно было на эти деньги отоварить!» — весь вечер пенял он мне, с упреком поглядывая на японскую технику, небрежно брошенную в сенях. Ну да ничего. Если папке дрель не понадобится, я ее себе оставлю. Когда-нибудь у меня будет свой дом, такой, какие показывают в журналах «Лучшие интерьеры» или «Эль декор», и я насверлю этой дрелью целую кучу дырок, чтобы украсить стены своими фотоработами, которые к тому времени сравняются в цене с полотнами Сальвадора Дали.

Чемоданчик с дрелью лег поверх розового поросенка, а я подняла глаза и увидела, что Стервоза устремилась к отделу с аксессуарами. Отлично! Она, как пить дать, еще на полчаса зависнет между шляп и шарфиков. Сейчас я ее догоню. Вон, кажется, между вешалок с кофтами мелькнула блондинистая укладка и плоский зад в коваллиевской юбке. Ну, точно, это она! Позвольте, а что это она нацепила на голову? Ладно, пусть себе прихорашивается перед зеркалом, примеряя кошмарный головной убор из зверя неведомой породы, а я тихонько подойду сзади и как бы между прочим замечу, что эта шляпка ей очень идет и что мне можно верить, ибо я тоже имею некоторое отношение к миру моды. Мы мило поболтаем, и российская Миранда Пристли пригласит меня работать в свое издание. Потому что решительные и настойчивые сотрудники, как я уже говорила, нужны каждому разумному руководителю. Это не я придумала, так пишут эксперты журнала «Космополитен».

* * *

И, преисполненная самых радужных ожиданий, я протолкнулась к отделу аксессуаров. И тут увидела его. От нереальности открывшейся передо мной картины я зажмурилась, а потом осторожно, один за другим, приоткрыла глаза. Нет, все верно. Это он. Видение не исчезло, а продолжало висеть там же, на вешалке между синим шерстяным платком и полосатой тряпицей удлиненной формы, которую производители, по-видимому, изначально задумывали как шарф.

Роскошный палантин из тончайшего кашемира лиловел нежнейшим оттенком фуксии, выглядывая из-за растянутого полосатого безобразия шарфообразной формы.

Как я его в самом углу разглядела — ума не приложу. Наверное, оттого, что я целую неделю мечтала именно о таком вот невозможно прекрасном палантине, замеченном мною по «Муз ТВ» на плечах Дженнифер Анистон в передаче «Звезды зажигают». Я сразу же поняла, что этот кашемировый шедевр как нельзя лучше подойдет к моему маленькому черному платью от Naf-Naf.

Словно завороженная, я вытянула руку и медленно двинулась вперед, все еще не веря своему счастью. Неужели же это чудо сейчас окажется у меня в тележке? Интересно, сколько оно стоит? Хотя к черту деньги, я куплю эту вещь, сколько бы она ни стоила!

Между тем редакторша глянцевого журнала обратила внимание на мои робкие передвижения за ее спиной. Перестав крутиться перед зеркалом, мадам перевела настороженный взгляд на предмет моего вожделения, следуя глазами за вытянутой в сторону стеллажа рукой. Она не промах, эта тетка. На лету схватывала самую суть происходящего. А может быть, тоже видела передачу с Анистон. В общем, не успела я даже пискнуть «мама», как нахалка сделала два гигантских скачка в сторону заповедного угла и ухватила мой палантин.

Прижав его к груди, Стервоза победоносно смерила меня вызывающим взглядом и стала пристраивать мою вещь на свои худые плечи, нимало не заботясь, что сиреневый кашемир отвратительно сочетается с коричневым вельветом, шляпу из которого она в данный момент примеряла. Так вырядиться может только безвкусная дура, покупающая шмотки на вес в магазине «Фамилия»! Да какая ты, к черту, редакторша глянцевого журнала, если не понимаешь таких простых вещей? Ты выскочка и самозванка, и вообще, отдай, гадина, мой палантин!

Я и сама не заметила, что в полный голос кричу на Стервозу, вырывая у нее из рук фиолетовый кусок шерсти. И только когда народ начал собираться вокруг нас, подбадривая меня советами, я стала говорить немножечко потише. Но мечту свою кашемировую так из рук и не выпустила. Моя оппонентка тоже держалась молодцом. Ее кольцо то и дело пребольно царапало мне руки, когда она перехватывала ткань, чтобы отвоевать себе еще кусок спорной вещи. Мы стояли насмерть, и никто не хотел уступать. Первым не выдержал палантин. Издав противный треск, он порвался в самом уязвимом месте — там, где кисточки. Это досадное недоразумение охладило пыл второй претендентки на эксклюзив из кашемира. Она тут же выпустила вещицу из рук и, подхватив телегу, гордо двинулась прочь, раздвигая толпу зевак, как ледоход океанские льды.

— Здорово ты ее, — одобрительно произнесла девчонка с двумя дурацкими хвостиками и лицом, разрисованным дешевой косметикой «а-ля принцесса подворотни». На ее плотненькой фигурке болтался вытянутый свитер, в рукавах которого прятались покрытые цыпками кисти рук.

Я называю таких девчонок «девушка COOL». Эти малышки выглядят попроще нас, девушек «Космо», и одеваются без должного шика. Но я была благодарна даже за такую поддержку. Небрежно бросив рваный палантин в тележку, я быстрым шагом устремилась вслед за противницей. Теперь у меня не было желания перекинуться с ней парой дружественных слов. Я, напротив, безумно хотела сказать ей какую-нибудь гадость. Какое она имела право так быстро сбегать с поля боя, не дав мне как следует насладиться победой?

Стервоза подъехала к кассе и пристроилась за низеньким толстячком с двумя забитыми под завязку телегами. Я встала в соседнюю кассу за поджарой старухой и принялась разглядывать отвоеванную вещь. Дырка была небольшая. Терпимая. И вполне поддавалась реставрации. Отдам в художественную штопку в Орликовом переулке, и будет мой палантинчик как новенький.

Врагиня моя держалась индифферентно, головы не поворачивала, на показываемый ей язык не отвечала и вообще делала вид, что мы незнакомы. Ну и пусть, все равно я просто так от нее не отстану! Тоже мне, ходит тут, вводит людей в заблуждение, прикидываясь главным редактором глянцевого журнала…

И МЧ ее совсем ей не подходит. Он такой красавчик, а она перед ним просто тощая грымза. Рядом со мной этот ее Игорек смотрелся бы гораздо лучше. Что, неужели вы не знаете, что такое МЧ? Да ну, вы шутите. Не может быть, чтобы хоть кто-нибудь в наше продвинутое время не знал таких простых вещей. Ну ладно, на первый раз поясню. Этим сокращением в «Космополитен» называется молодой человек. С непривычки напоминает МЧС, но быстро приспосабливаешься к неудобной аббревиатуре.

Не скрою, я тоже раньше называла всех мужчин «парнями» или «перцами», но это же фу-у как грубо! Девушка, претендующая на гламурность, никогда не позволит себе вульгарных выражений. А я, как вы уже, наверное, поняли, стараюсь соответствовать. Хотя вместо изысканного МЧ нет-нет да и вырвется простоватое «парень»…

Пока я строила рожи тощей Стервозе и размышляла о несправедливом распределении МЧ небесной канцелярией, старуха расплатилась за свои яйца, пачку сметаны и сорок упаковок сахарного песку, и я принялась выкладывать покупки на ленту транспортера. Курносая кассирша приветливо улыбнулась мне и, подмигнув, взяла в руки кашемировый палантин, который я по известным причинам выложила из тележки первым.

— Я за тебя болела, — шепотом произнесла она, сканируя штрихкод и поглядывая в сторону моей соперницы. — Нам отсюда как раз отдел шарфов виден. Я так хотела, чтобы этот милый шарфик достался тебе. Потому что это справедливо.

Мне стало чертовски приятно, что за меня переживало столько народу, и я даже открыла было рот, чтобы поблагодарить участливую девушку за теплые слова, но взглянула на высветившиеся на кассовом табло цифры и подавилась словами благодарности. Сколько-сколько? Да нет, подождите, этого не может быть, чтобы простая тряпка из шерсти стоила девять тысяч шестьсот рублей.

Или, может, я в нулях ошибаюсь? Девятьсот шестьдесят рублей — вот красная цена за этот палантин. Ч-черт, все-таки девять шестьсот. И отказаться никак невозможно. Не взять палантин — значит признать поражение перед самозванкой из глянцевого журнала. А в конце-то концов, что я так дергаюсь, у меня же есть ашановская кредитка… Где написано, что Алиса Гришечкина не может купить себе нужную вещь за десять тысяч рублей?

Значительно повеселев, я протянула карточку кассирше, мельком отметив про себя, что вычерпала еще не весь лимит и могу приехать сюда завтра и гульнуть на оставшиеся полторы тысячи, подписала чек и, безумно довольная собой, направилась к кофейне, находящейся прямо за кассами. Выпью кофейку, съем кусочек чизкейка — я как-никак честно заслужила отдых и должна побаловать себя вкусненьким.

* * *

Девушки «Космо» всегда себя чем-нибудь балуют. Когда я только приехала в Москву и решила стать настоящей москвичкой, я просто голову сломала, недоумевая, как надо правильно жить в мегаполисе. Но тут мне на выручку пришли глянцевые журналы, и вот уже семь лет я только и делаю, что следую их советам. Совет ни в чем не отказывать себе в дорогих магазинах я восприняла буквально и, отправившись в роскошный бутик «Вичини» на Тверской, купила себе с первой зарплаты пару шикарных шнурков к старым ботинкам.

Вы не поверите, но мои ботинки буквально преобразились. Такими изысканными они не были даже тогда, когда я приобрела их в магазине рядом с домом. В Белом Городке, откуда я родом, мало кто разбирается в хорошей обуви, предпочитая стильным моделям на каблучке резиновые боты и кирзовые сапоги. Поэтому-то кожаные ботиночки от «Цебо» и простояли на полке целых двенадцать лет в ожидании, пока я вырасту, а мода сделает полный круг и платформа снова станет актуальна. Так что баловать себя — это святое.

Я прошла мимо прилавков с бельгийскими безделушками и краем глаза заметила чудесный брелок в виде очаровательного поросенка. Этот был уже не толстенькая попка, а розовая спинка. Надо же, какой прелестный! А у меня как раз нет достойного брелочка для ключей. Подрулив к павильончику, я протянула руку и попросила:

— Дайте мне, пожалуйста, вот эту вот хрюшечку с розовой спинкой…

Продавщица слегка замялась, забегала глазами и суетливо сняла мне просимую вещь с общей связки самых разнообразных брелоков. Если бы девица умела держать себя в руках и ничем не выдала своего замешательства, я бы так и не заметила слегка бракованное копытце, немного смятое по центру.

— А парнокопытное-то хромоногое, — удачно пошутила я. И ненавязчиво добавила: — Надо бы скидочку сделать…

Продавщица не возражала. Похоже, она была несказанно рада избавиться от колченогой хрюшки.

— Не поверите, второй год продать его не можем, — дружески улыбнулась мне девица, упаковывая покупку в фирменный пакетик. — Вся партия разошлась еще в прошлом году, а этот вот, хроменький, залежался…

Но оттого, что у поросенка немного деформировано копытце, он не стал нравиться мне меньше. Аккуратно положив новый брелок в пакет с палантином, я, окончательно довольная жизнью, умиротворенно покатила к кафетерию.

В местном филиале сети «Шоколадница» я уселась за единственный свободный столик рядом с орущим ребенком и его безразличной ко всему матерью, придвинула тележку поближе к себе и принялась уписывать кусок низкокалорийного торта, запивая его большой чашкой капучино.

Вполне возможно, что у меня дефицит хрома или витаминов группы В. Хром стимулирует выработку инсулина и нормализует сахар в крови. А витамины группы В дарят нам энергию на весь день. Нет энергии — нет хорошего настроения. Так что мне грех себя винить за пристрастие к сладостям — это всего лишь химические реакции организма.

Спасаясь от разнузданного малыша, который носился вокруг стола как угорелый, я отодвинулась в сторонку и попивала кофеек, блуждая взглядом по окрестным бутичкам.

И тут я снова увидела свою врагиню. В каком-то метре от моего столика Стервоза клала деньги на телефон. Покончив с этой операцией, самозванка бросила выползший из терминала чек мимо урны и, соединившись с невидимым абонентом, игриво проговорила в трубку:

— Игоречек, я денежки тебе на мобильник положила, так что можешь звонить Бабарыкину. Да, договаривайся на вечер, в принципе я свободна. Конечно, у меня все отлично! Ну все, до встречи. Люблю, целую.

Самозванка снова уткнулась в телефон и, выбрав в записной книжке аппарата нужный номер, заговорила в трубку совсем другим голосом, не таким сладким и тягучим, а торопливым и деловитым, каким обычно беседуют с мужьями:

— Фима? Фима, рассаду я заказала. Видишь, какая у тебя жена умница. Да, сегодня привезут. Нет, не из Щелковского, а из Красногорского питомника. Как в Щелковском лучше? Ты же говорил, что в Красногорском самые хорошие растения… Ах, вот как… Фима, ты, главное, не волнуйся, никто тебе дохлых рахитов не подсунет. Я прямо сейчас перезвоню в Красногорск и отменю заказ. Да, а из Щелковского закажу…

Раздраженно бормоча себе под нос проклятия в адрес бестолкового Фимы, который сам не знает, чего хочет, Стервоза принялась названивать в один питомник и кричать в трубку, что заказ на имя Круглова Ефима Владимировича необходимо отменить. И тут же, дозвонившись до другого питомника, потребовала подвезти на улицу Кржижановского, дом пять, квартира триста двадцать четыре, семь единиц третьей позиции, три единицы двадцать четвертой и одну позицию двенадцатую бис.

Покончив с заказом, самозванка небрежно сунула трубку в сумочку и, не глядя в мою сторону, словно не замечая старую знакомую, надменно прокатила тележку с покупками к выходу. А я так и осталась с куском недоеденного торта — сидела, негодующе глядя ей в спину. Настроение стремительно ухудшалось, и это несмотря на нормализацию сахара в крови. Вот так. Я, как последняя дура, купила рваный шарф за бешеные деньги, а у нее все отлично. Отменила один заказ, сделала другой — и в глазах мужа она отличная жена! А сама за спиной несчастного Фимы, который ни о чем не догадывается, целует этого своего МЧ, который ей совсем даже не и подходит. Ну почему так: одним все, другим — ничего?

И тут меня неожиданно посетила гениальная идея, как увести у Стервозы этого ее Игорька. Вон он, номер его телефончика, валяется на полу. Как раз по нему бегает неугомонный пацан, отпущенный на волю безответственной матерью. И если я встану сейчас со стула и как бы невзначай подниму брошенный Стервозой чек за оплату мобильных услуг, то смогу позвонить ее парню, в смысле МЧ, словно я совершенно случайно ошиблась номером и мне нужен другой Игорек. Может же быть у меня друг по имени Игорь? Вполне. А могу я ему позвонить и наговорить кучу ласковых слов? А почему бы и нет? А потом вдруг неожиданно выяснится, что нас неправильно соединили, я смущенно извинюсь и соберусь повесить трубку. Но Игорек сразу же забеспокоится, что может так легко меня потерять, такую кроткую и нежную. И тут же назначит мне встречу. Хорошо бы мы встретились на Никольской, где в пяти минутах ходьбы от Красной площади открылся первый в России клуб легендарной империи «Пача».

Головное заведение сети — «Пача Ибица», где регулярно отрываются Доменико Дольче, «Джемирокуай» в полном составе под предводительством красавчика Джея Кея, Дэвид Боуи и другие уважаемые в мировой индустрии развлечений люди. Да, это будет безумно круто, если я приду в «Пача» на Никольской в своих новых лосинах от «Беннетон», в платье «Илоны Милюковой» и с фотокамерой на плече. Вдруг кто-нибудь из знаменитостей заглянет в клуб на огонек и я сделаю фотосессию с Дэвидом Боуи или Беном Эффлеком? Наше издательство напечатает эти фотки, и тот же Боуи, проснувшись поутру, выйдет пройтись по Москве и купит в ближайшем к отелю «Мариотт» киоске «Союзпечати» газету с моими работами. Раскроет страницу новостей и увидит свои портреты, да так и остолбенеет, потрясенный удачным ракурсом и мастерской постановкой кадра. Когда первое потрясение пройдет, он кинется к телохранителю и, тыча ему в нос газетный разворот, станет вопрошать:

— Кто она, эта Алиса Гришечкина? Я требую, чтобы отныне и навсегда меня снимала только она!

А потом он поймает такси и примчится к нам в редакцию… Но додумать, что же будет, когда вспотевший от быстрого бега Дэвид Боуи ворвется в редакцию газеты «Зеленый листок», я так и не успела. Страшной силы удар буквально снес меня со стула, и пронзительный голос закричал:

— Что расселась на дороге, как корова! Людям проехать негде, а она тут телегу выставила!

Хотя лежать на полу крайне неудобно, это был отличный повод, чтобы, поднимаясь на ноги, как бы ненароком прихватить брошенный Стервозой чек с заветным телефоном смуглого красавца. Что я и сделала. Затем, катя перед собой тележку, пошла в туалет и долго оттирала грязь с белого платья и маскировала дырки на колготках, переодевая их на другую сторону. Мне бы только до машины дойти, а там-то уж в бардачке у меня есть запасные колготки. Главное, чтобы коленки были не рваные, тогда все встречные будут завидовать моему очарованию и думать обо мне: «Вон идет красотка на каблучках в белом платье от Макашовой». А я буду вышагивать им навстречу и безмятежно улыбаться. А что думают обо мне те, кто идет сзади и любуется дырками, мне абсолютно до лампочки, потому что их насмешливых лиц я все равно не увижу.

Когда с туалетом было покончено, я спустилась по эскалатору на улицу и двинулась к машине. Машина у меня в точности такая, как у Жанны Фриске в «Ночном дозоре». Красная и блестящая, на круглых черных колесах. Только называется по-другому. «Дэу Матис», вот как. А у Фриске в кино была вроде бы «Мазда», но мой автомобильчик ничуть не хуже, даже цвет посочнее, да и издалека мой больше похож на внедорожник.

Свое транспортное средство я обнаружила без особого труда — рядом с ним стояла здоровенная громадина черного «Хаммера» с разрисованными цветочками боками, и пройти мимо было просто невозможно. Красные розы на черном лаке смотрелись потрясающе кичово, как жостовский поднос на тракторных колесах, и произвели на меня сильное впечатление еще тогда, когда я парковалась.

Помнится, я даже подумала, а не перекрасить ли мне свой красненький «Матис» в черный цвет и не расписать ли дверцы такими же гламурными цветочками? Но потом решила, что сначала выплачу кредит за машину, а потом уже буду доводить ее до ума. Моей машине пять лет, я плачу за нее в рассрочку, и остались мне сущие пустяки. Какой-то годик по три тысячи в месяц — и машинка наконец-то моя. Что хочу с ней, то и делаю. Хочу цветами разрисовываю, хочу — крышечками от йогурта обклеиваю. В журнале «Гламур» писали — так сделал один швед, чтобы повысить противоударность своего «Вольво». Честно говоря, я еще не решила, что для меня важнее — красота или безопасность, и поэтому пока езжу так, без затей.

* * *

Покидав в багажник сумки с покупками, я выудила из общей кучи барахла розовенького поросеночка с толстенькой попкой и пристроила его в коллекцию остальных хрюшек. Они у меня сидят у заднего стекла. Вернее, раньше сидели. Когда их было чуточку поменьше. А теперь лежат. Честно говоря, хрюшки просто свалены кучей. И мне из-за их свинских тушек ни фига не видно! Сколько ни смотрю в зеркало заднего вида — наблюдаю только пыльное поросячье царство. Розовое и беспонтовое. Выкинуть всех свиней на фиг и оставить только этого, новенького, с задорным рыльцем и милыми ушками! Или уважающая себя девушка так грубо никогда бы не сказала? В общем, мне уже по фигу, сказала бы так девушка «Космо» или нет, достали парнокопытные сволочи! Сейчас сгребу всех свиней в один пакет и засуну их под пассажирское сиденье. Там они хотя бы не будут мне мешать следить за дорогой. А новенького поросеночка рядом с собой посажу. Пусть мой пусечка сидит, душу радует.

Я обошла машину, снова открыла багажник и, согнувшись в три погибели, стала рыться в покупках, выбирая, что бы к чему переложить, чтобы освободить пакет под хрюшек. Можно было бы вынуть палантин и небрежно бросить его на заднее сиденье дырой вниз. Пусть лежит, как будто плед. И все будут думать, что я укрываю им ноги, когда они у меня замерзают.

Та-ак, что-то я не поняла. А палантин-то где? Казан на пять литров здесь, папки «Эрих Краузе» две по цене одной — вот они, подушки с мишутками, тапки, фонарики, бошевская дрель, батон колбасы, масло «Доярушка», буханка хлеба, еще кое-какие продукты — и все. Минуточку, я что, пакет с палантином на кассе забыла? Да нет, я же его видела уже после того, как отошла от касс.

Мало того, именно в этот пакет я убирала брелок, купленный в бельгийских сувенирах. Где! Мой! Новенький! Палантин за девять с половиной тысяч! И хрюшка, мой хромоногий поросеночек — розовая спинка! Он тоже пропал!

Чей-то тяжелый взгляд я чувствовала затылком все время, пока перетрясала вещи, просто не хотела отрываться от дела. Про себя решила — найду пакет с кашемировой красотой и колченогой свинкой, тогда и оглянусь. От волнения руки тряслись, мелочи рассыпались по багажнику, и очень скоро я поняла, что поиски бесполезны. Мой роскошный, мой шикарный, мой божественный палантинчик, как у Анистон, пропал. И хромоногий поросенок сгинул вместе с ним. Я разогнула онемевшую спину, свела и развела лопатки, разгоняя кровь, и медленно обернулась, собираясь посмотреть, кто же это испепеляет меня взглядом.

Вы не поверите, но это снова была она. Назойливая нахалка, что преследовала меня в гипермаркете, сидела за рулем «Хаммера» и, высунув язык и вытаращив глаза, дразнилась, мстя мне за гримасы на кассе. Я покрутила пальцем у виска, но Стервоза даже бровью не повела. Она так и продолжала сидеть с перекошенной физиономией, будто не ей адресовался мой красноречивый жест. Тогда я подошла к водительской двери и дернула ручку на себя, собираясь высказать нахалке все, что я о ней думаю. Дверца не поддалась, как видно, была заперта изнутри.

Это очень удобный прием — запереться в машине и, пользуясь безнаказанностью, говорить и показывать человеку, который находится снаружи, как ты к нему относишься. Я и сама так частенько делаю. Но теперь возмутительный способ общения буквально вывел меня из себя. Что она о себе понимает, эта тощая грымза со своим красавчиком Игорьком? Вообразила, что она главный редактор глянцевого журнала, и пускает приличным людям пыль в глаза.

Я припала к наглухо закрытому окну и стала кричать ей, чтобы она немедленно отпирала дверь и выходила на честный бой. Но только я выкрикнула первую угрожающую фразу, как заметила, что на шее у моей соперницы сиреневеется что-то фиолетовенькое. В первый момент я просто не поверила своим глазам. Мой палантин! Эта нахалка каким-то образом изловчилась и стянула пакет из тележки!

Наверное, подсуетилась в тот момент, когда я торчала в туалете, оттирая грязь со своего любимого платья. Боже мой, какая подлость! Но что это, кажется, дырка, та, что у кисточек, стала в два раза больше? Да она, мало того что украла, еще и окончательно испортила мою вещь! Мерзавка, воровка, дрянь! Вот сейчас позову охрану, и они ей покажут, где раки зимуют!

Я обежала машину и на всякий случай, прежде чем прибегать к посторонней помощи, дернула на себя пассажирскую дверь. Как ни странно, она поддалась. Я всунула голову в салон и грозно крикнула:

— Совсем обнаглела, чужие вещи воровать!

Но Стервоза молчала, продолжая неподвижно смотреть вперед. Я перевела исполненный негодования взгляд на лицо врагини и чуть не свалилась с подножки. Бог мой, да это же труп! И причем труп, задушенный моим собственным палантином! Передумав звать охрану, я тоскливо глянула на свою обновку, которую, как я уже понимала, не придется надеть. Дырка приобрела такие колоссальные размеры, что с ней бы не справилась даже художественная штопка в Орликовом переулке. Ну и пусть подавится моим аксессуаром. Я, конечно, осталась с носом, но и она тоже не очень-то в нем пофорсит. Я снова почувствовала себя победительницей и, хлопнув дверцей «Хаммера» с жостовскими узорами на борту, уселась за руль «Дэу Матиса» и с легким сердцем двинулась на работу.

* * *

К зданию редакции я подрулила за три часа до окончания рабочего дня. Поднявшись к себе на этаж, ввалилась в отдел новостей, включила монитор и с крайне сосредоточенным видом стала просматривать фотографии на экране. Это были кадры съемки лесохозяйства, в которое я ездила в прошлом году. Я отобрала парочку осинок и три березки для следующего номера газеты, и на этом мои обязанности на сегодня были исчерпаны.

Теперь можно было заняться личными делами. Порывшись в айфоне, взятом в кредит в прошлом месяце, я нашла телефон редакции журнала, с которым сотрудничаю внештатно, и нажала на кнопку автодозвона. Надо узнать, что прошло из тех двадцати крутых фоток, которые я им отправила на прошлой неделе. Сначала было занято, а затем мне наконец-то ответили.

— Редакция журнала «Мурзилка», — сдержанно проговорила трубка, и я солидно произнесла:

— С Татьяной Максимовной соедините, пожалуйста.

— Я слушаю, — сухо и как-то безрадостно ответила сотрудница редакции.

— Татьяна Максимовна, добрый день, это Алиса Гришечкина, — представилась я. И сразу же услышала в ответ:

— A-а, здравствуйте, Алиса. Мы отобрали из ваших работ две фотографии — желтый листик с ежиком и грибочек на толстой ножке. А коровьи морды у вас получились очень уж страшные, Владимир Львович сказал, что дети испугаются. Так что дерзайте, фотографируйте и присылайте нам еще.

Наглая, безответственная ложь! Коровьи морды получились не страшные, а стильные. Знала бы эта Татьяна Максимовна, сколько я времени потратила, наряжая буренок в таллинские бейсболки и посадские платки, когда прошлым летом пасла во время отпуска стадо в родном совхозе! Крутые получились коровы, в стиле «Кривого зеркала» Петросяна. Ничуть не страшнее новых русских бабок. Пусть тогда скажет, что Петросян — это плохо! Нет, пусть скажет! Послушаем, что ей зрители канала «Россия» ответят.

Я расстроенно шмыгнула носом и потянулась к сумке за сигаретами. Пойду покурю. Нервы успокою. Помимо пачки «Гламура», я прихватила новенький «Космо» и выскочила из отдела. Спустилась в курилку и устроилась на подоконнике, собираясь со вкусом провести время.

— Ой, что это у тебя, Алисик, новый «Космополитен»? — тут же подскочила ко мне Ленка Синицына, самый хороший человек в редакции.

Вообще-то у нас в издательстве работают как на подбор милейшие люди. И все они ко мне прекрасно относятся. Взять хотя бы нашего редактора Дениса Михалыча. Чудо что за дядька. Сидит за перегородкой, по компьютерным клавишам клацает. Делает вид, что работает, хотя все мы отлично знаем, что он целыми днями чатится на сайте «Damochka.ru» под ником Одинокая. Старенький уже, пятьдесят один год, а как ребенок, честное слово. Один раз я намекнула, что догадываюсь о его тайном увлечении, так он так забавно перепугался, что все чуть со стульев не попадали.

А за соседним столом сидит Андрюшка. Так он, представляете, бумагу из принтера тырит. Домой относит, чтобы детям было на чем рисовать. Их у него двое, детей-то. И, судя по тому, как Андрюха прибирает бумажку, он готовит своих отпрысков к карьере Сурикова или, на худой конец, Никоса Сафронова. А может, коллега все придумал про детей? Может, ему просто жалко тратиться на туалетную бумагу? Один раз я так прямо его об этом и спросила, но Зорин увильнул от ответа, быстренько сменив тему.

А еще у нас есть старейший сотрудник редакции Софья Петровна. Она очень милая, только зачем-то постоянно делает химическую завивку. Я ей очень культурно намекнула, что теперь уже никто не носит таких причесок, тем более что в этой химии славная в общем-то старушка безумно похожа на хворую овцу.

Ну и конечно же, нельзя не упомянуть мою подругу Наталью, у которой я живу. Оганезова — журналист со слабым здоровьем, легко подверженная простудным заболеваниям. Поэтому Наташка целыми днями сидит дома, пишет статьи и только изредка выбирается в редакцию, чтобы получить гонорар или поздравить кого-нибудь с днем рождения.

Но, честно говоря, Ленку Синицыну я все равно люблю больше всех, ведь у нас с ней сходные интересы — мы обе обожаем ходить по магазинам. Я даже не делаю ей замечаний, хотя Синицына и употребляет совершенно неприличные слова, которые ну никак не вяжутся с образом гламурной особы. Свои офисные туфли Ленка упрямо называет «баретки», а здоровается и прощается дурацкими «приветики» и «поки-чмоки». Раньше я и сама так разговаривала, но недавно прочитала про недопустимость фамильярности на рабочем месте и теперь выражаюсь изысканно и строго.

— Кушать что-то хочется… Ты, Алисик, тоже притащила харчик с собой или в кафусик на полдник намылилась? — бодро поинтересовалась подруга, заглядывая ко мне в сумку, лишь только мы вернулись в отдел.

И Синицына развернула упакованные в несколько слоев фольги бутерброды, собираясь попить чайку.

Ну, вот вам, пожалуйста, вульгаризм — «харчик»! Наглядная иллюстрация моих отстраненных размышлений на общие темы.

— Да, я взяла еду с собой, — с достоинством ответила я, забирая из рук у Ленки новенький «Мэри Клер».

Вот прочту сама, тогда пусть и берет, а то пятен насажает, в руки взять будет противно.

— Слушай, Алисик, а давай сейчас слиняем, по магазинам прошвырнемся, — дожевывая котлету и жирными руками пролистывая «Эль», который она вытащила у меня из сумки вместо отобранного «Мэри Клер», предложила Ленка.

А и то правда, что здесь сидеть-то? Работу я выполнила, материалы подготовила, оставлю их на столе, начальство завтра спросит, почему ушла так рано, скажу, что в Белый Городок ездила, родных проведать. Можно даже приврать, что мама заболела. Хотя нет, маму жалко. А вдруг и правда заболеет? Психологи писали, что мысль материальна. Стоит только подумать о чем-нибудь позитивном или, напротив, негативном, и сразу же сформулированная в твоей голове энергия вырывается на оперативный простор и начинает действовать.

Поэтому пусть уж лучше заболеет Варька, старшая сестра. Мы с ней дрались все время в детстве, и она, зараза такая, никогда не разрешала мне надевать свои сережки. Что, думает, я забыла? А вот и нет, я ей все-все припомню. Пусть Варька заболеет ветрянкой. Взрослая тетка, а будет ходить, как дура, вся в зеленке и чесаться. Будет мне звонить, плакать: «Алисочка, привези мне мази от ветрянки, чтобы сразу выздороветь. Посмотри там у себя в Интернете. Может, такая бывает?» А я ей рассмеюсь в лицо, вернее, в трубку, прищурюсь так злопамятно и скажу: «А помнишь, как ты сережки зажимала? А нам, между прочим, их папа на двоих подарил».

— Ну что, сбежим? — оторвала меня от видения сладостной мести Ленка и начала потихоньку собирать вещички.

Подкрасила губы и как бы ненароком запихнула в сумку косметичку. Затем переложила на самое дно сверток из фольги с недоеденной второй котлетой и, вжикнув «молнией», на цыпочках вышла за дверь, где ее уже поджидала я.

* * *

Мы выскочили на лестницу и очертя голову понеслись вниз. Когда мы пробегали мимо курилки, оттуда выглянула Софья Петровна. Не прекращая чиркать зажигалкой, заслуженная сотрудница отдела прогундела, не выпуская из зубов еще не зажженную сигарету:

— Алиса, тебя просил зайти Денис Михалыч.

— Это еще зачем? — изумилась я.

Одинокая не вызывал меня к себе с тех пор, как я публично высмеяла его предложение сходить на выставку фоторабот Эрнеста Сидорова в ЦДХ. Чтобы якобы повысить мой профессиональный уровень. Смешно, ей-богу! Думает, я совсем дурочка и журналов не читаю. А там, между прочим, в каждом номере печатаются статьи о таких вот извращенцах, прикрывающихся своим служебным положением.

Неделю, главное, со мной не разговаривал, а теперь нате вам, пожалуйста: почти что в самом конце рабочего дня — и за перегородку. Пусть попробует только намекнуть на интим, я такой крик подниму — мало не покажется. Я на него в суд подам. «Мэри Клер» советует так и поступать с теми зарвавшимися начальниками, которые сексуально домогаются своих подчиненных. Это называется «использование служебного положения в личных целях» и преследуется по закону. Кажется, за это даже в тюрьму сажают. Так что сядет наш Денис Михалыч! Как миленький сядет! Или я буду не я.

Настроенная самым воинственным образом, я вернулась в отдел, прошла за перегородку и остановилась за спиной начальника. Одинокая сосредоточенно пялился в экран, на котором вздымались ввысь пики некоего графика. Я деликатно кашлянула, чтобы привлечь внимание руководства к своей персоне, и скромно спросила, ничем не выдавая намерения дать решительный отпор:

— Вызывали?

Денис Михайлович еще некоторое время пощелкал мышкой, закрывая какие-то окошечки, и только затем повернулся ко мне. Массируя глазные яблоки указательными пальцами, он монотонно проговорил:

— На первую полосу нужен репортаж о цветоводе-любителе. И не просто любителе, а о страстно увлеченном своим делом человеке. С фотографиями и подробным интервью героя. Прошу вас, Алиса, связаться с Оганезовой и до среды подготовить материал.

Во дает! И где мы с Оганезовой, интересно знать, будем искать увлеченного своим делом цветовода-любителя? Что же мы, должны ломиться в дома, проникая в запертые на кодовый замок подъезды «на плечах» жильцов, звонить во все квартиры и заговорщицким тоном спрашивать, не обитает ли у них цветовод-любитель? Мы, дескать, журналистки и мечтаем взять у увлеченного своим делом человека интервью, а заодно и нащелкать фоток объектов его страсти?

Я смерила презрительным взглядом лысоватую голову начальника отдела и, стараясь скрыть в голосе нотки осуждения его мелочной мести, все-таки спросила:

— А почему это именно мы с Наташкой?

— А кого мне еще посылать? — вопросом на вопрос ответил мой отвергнутый кавалер.

— Да вот хотя бы Андрея, — подсказала я.

— Андрея не могу, — погрустнел начальник. — Даже самая скромная пивная презентация выводит его из строя на целую неделю, так что Зорин должен быть под контролем. На носу слет работников лесозаготовительных предприятий, и я не имею права разбрасываться людьми.

— А что, в нашем магазине проходит пивная презентация? — оживилась я.

Сама я пиво не пью, но за Наташку приятно.

— Да откуда я знаю, что там проходит? — устало вздохнул Одинокая. — Хорошо, если нет, а вдруг — да? Говорю же, людьми рисковать не могу. Так что передай, пожалуйста, Наталье, что я на вас очень рассчитываю. Пусть она сделает статью на две полосы, а ты нащелкай снимков поинтереснее.

— Да где же мы его возьмем, цветовода этого? — возмутилась я.

— Сразу видно, что никакой ты, Гришечкина, не профессионал в журналистике, — поддел меня начальник. — Не знаешь, так у Натальи спроси, где берутся герои репортажей. Ну все, Гришечкина, можешь идти.

Обозвав меня по фамилии целых два раза и тем самым нарочито подчеркнув дистанцию между мною и собой, Денис Михалыч крутанулся на стуле и снова уткнутся в свои графики. А я гордо выплыла из его закутка, подхватила сумку и, кивнув Ленке, вышла в коридор.

* * *

Какие все-таки злопамятные бывают люди! Это же надо так мелко мстить, посылая человека на какие-то убогие задания, нимало не считаясь с тем, что, может быть, гораздо уместнее я бы смотрелась не в пятиметровой кухне цветовода-любителя, а в отделанном гранитом и мрамором фойе отеля «Мариотт» рядом с Дэвидом Боуи. Ну да ладно, переживу как-нибудь. И не буду я у Наташки спрашивать, где берутся герои репортажей. Я и сама не дура. У меня, между прочим, как раз имеется подходящий персонаж. Муж покойной Стервозы Круглов Ефим Владимирович, проживающий на улице Кржижановского. Логичность мышления, а вовсе не какой-то там профессионализм — вот что главное в работе журналиста. А если рассуждать логически, то зачем заказывать из питомника рассаду, если человек не увлекается цветоводством? Пусть он даже не цветовод, а садовод или, на худой конец, огородник — все равно сгодится. Съездим к нему, напишем репортажик и нащелкаем фоток, а заодно и посмотрим, как живут самозванки, выдающие себя за редакторов глянцевых журналов.

Все это я пыталась донести до Ленки, пока мы ехали от редакции к метро, вокруг которого дислоцировались магазины. Но подруга меня не слушала. Она рассказывала про Васечку.

— Мы с Васечкой вчера поспорили, что Кайле Миноуг после Оливье Мартинеса ни за кого больше замуж не выйдет. Сейчас она встречается с испанским манекенщиком Андреасом Сегурой, они в Альпах вместе отдыхают, но перед Мартинесом этот Сегура просто полный отстой. Хотя, конечно, они и похожи. А ты как, Алисик, думаешь?

— Как будто я не понимаю, что Михалыч специально посылает меня туда, не знаю куда, отснять то, не знаю что! Он для того это делает, чтобы потом придраться и сказать — все не так! Ты, Гришечкина, плохой профессионал, и руки у тебя не оттуда растут! Думает, несчастный, что я не понимаю, с чего это вдруг его на цветоводов-любителей потянуло…

— Васечка сказал, что Гай Ричи новый фильм снимает. «Рок-н-рольщик» называется. Как с этой вертихвосткой Мадонной расстался, так сразу его на творчество потянуло. Васечка считает, что эта жуткая тетка его подавляла и лишала индивидуальности. Гайчик такой душка! И снимает такие клевые фильмасики! Васечка называет их «остросюжетные». А еще Васечка говорит, что мясная солянка должна быть острая. И для остроты туда лучше крошить маринованный перец чили, а я считаю, что лучше все-таки соленые огурцы. Ведь правда, Алис, соленое всегда лучше? Здоровее как-то. Уксус — он сердце разрушает. Кстати, о сердце. Васечка такой прикол рассказал! Вроде бы считается, что мужчины сердобольнее, чем женщины. Стоит нам только узнать, что наш парень заболел, как мы сразу же начинаем раздражаться. А мужики тут же преисполняются сочувствием к своим подружкам, лишь только у них подскочит температура. А ты видела, сейчас градусники такие появились прикольные, их суешь за щеку и через секунду вынимаешь. Вот научный прогресс до чего дошел! Наука — она вообще шагнула далеко вперед. Ты не поверишь, Алисик, корпорация «Майкрософт» выпустила специальную клавиатуру для таких, как мы с тобой, девушек, которые любят все красивенькое и оригинальное.

— И что же в ней такого особенного? — заинтересовалась я, отрываясь от своих безрадостных мыслей. Все красивенькое и оригинальное я действительно люблю.

— А вот представь себе — она вся из себя такого розового цвета, а вместо клавиши Enter написано «Да, я хочу этого», вместо Backspace — «Упс», а вместо цифр — черненькие такие точечки. Посчитал их, и не надо заморачиваться, какая там цифра нарисована, а наглядно видишь, четыре точки или пять. Я бы себе такую купила. Ты не знаешь, может, уже где-то продают?

Я не знала, и Ленка стала рассказывать мне разные новости дальше. Мы уже приехали к метро и неторопливо шли к торговому центру, на первом этаже которого торговали продуктами, а два других этажа занимали небольшие торговые площади с бутичками разной направленности. Я твердо решила порадовать себя какой-нибудь кофточкой, ведь для души-то я так ничего и не купила. Поросенок, конечно, чудесный, задорный пятачок, толстая попка, но ведь его на себя не наденешь! А так хочется какую-нибудь классную обновочку. Да и палантина с брелочком у меня больше нет, а это тоже требует утешения.

— Ленк, а знаешь, у меня сегодня такой роскошный палантин прямо в магазине свистнули. И брелок с очаровательной хрюшкой… — начала я делиться с подругой переживаниями.

— Ой, Алиска, смотри, какой диванчик! — вдруг закричала Ленка и, ухватив меня за руку и не слушая про несчастье, постигшее меня в «Ашане», потащила в мебельный отдел.

Сюда я заходить не собиралась — вроде бы ни к чему. У меня и так есть вся необходимая мебель, и захламлять свою половину оганезовской комнаты чем попало я не собираюсь. Но Ленка так целенаправленно неслась куда-то в глубь салона, лавируя между креслами и журнальными столиками, что я невольно заразилась ее охотничьим азартом.

— Ты глянь, какая прелесть! — радостно верещала она, подбегая к ярко-красному кожаному дивану совершенно сумасшедшего дизайна и запрыгивая на него с ногами. — Родная Италия, штук сто, наверное, стоит! Ой, нет, он наш, российский, и на него ломовая скидка! — закричала она еще громче, приглядываясь к табличке на спинке дивана рядом с собой. — Прикинь, всего-то тридцать тысяч рублей! Да это ж просто даром! Надо будет завтра же привести сюда Васечку, показать ему, пусть он нам дивасик купит. Ух ты! Класс! Я буду в черном пеньюарчике сидеть на красной лаковой коже и попивать шампусик! А Васечка — пивасик! Супер! Полный улет!

Я окинула взглядом красный диван, Ленку на нем и двинулась к выходу. Диван как диван, ничего особенного. Мне, например, кофточка нужна, а я тут с диваном время теряю. Ленка догнала меня и, хватая за руку, взволнованно заговорила:

— Алиска, мне позарез нужен этот диван. Только как его заполучить?

— Ты ж зарплату получила, вот и покупай, — дала я подруге дельный совет.

— Ага, тебе легко говорить, а меня Васечка теперь каждый день у метро встречает. Говорит, что так денежки целее будут, а то мне сколько ни дай, я все потрачу. А может, все же купить дивасик-то? Васечка, конечно, расстроится, но не попрет же он его назад? Или попрет? Как быть-то, я прямо не знаю. Дешево-то как! Ладно, пойдем, в «Эконику» заглянем. Мне в прошлый раз накопительную дисконтную карту дали с десятипроцентной скидкой и еще какую-то карту обещали дать, «Просто так подарочек» называется. Интересно же, что они там дают в подарок. А вдруг клевые сумки или лаковые пояса?

Кофточку я все-таки купила, поэтому домой возвращалась вполне довольная собой. И босоножки по Ленкиной дисконтной карте тоже купила. Не упускать же случай? Ехала на Чистые Пруды и сама на себя радовалась. Умница, красавица, будущая знаменитость. Ни секунды не сомневаюсь в том, что рано или поздно сделанные мною фотографии появятся на страницах глянцевых журналов, и все будут говорить: «Посмотрите, вон идет та самая Алиса Гришечкина, которая снимала Бейонсе Ноулз в том синем платье с гипюровыми вставками, которое так ей идет. Умеет Гришечкина найти подход к знаменитостям, выискать нужный ракурс и подобрать крутой наряд!»

И что с того, что мой путь к славе лежит через фоторепортажи об открытии лесозаготовительных комплексов в Сибири и цветоводах-любителях? Главная заповедь современной продвинутой девушки, которая делает себя сама, — искать во всем позитив. Именно так я и поступаю и, что самое главное, всегда нахожу. В смысле — позитив. Ну, или почти всегда, что в принципе одно и то же.

Когда я приехала в Москву из Белого Городка, я не думала, что мне сразу все преподнесут на тарелочке с голубой каемочкой. Моя тетушка Зоя Ивановна работает бухгалтером в Издательском доме «Здорово живешь», она и пристроила меня на должность фотографа в новостной отдел одной из дочерних газет холдинга.

Как тетя Зоя уверяла, пристроила по большому блату, хотя позже выяснилось, что вакансия фотографа в «Зеленом листке» пустовала целый год — не находилось дураков на блатное место. Но, в конце концов, надо же с чего-то начинать? Не могу сказать, что я и раньше особенно надрывалась, а с прошлого года, когда мне подняли зарплату на пять процентов, все стало вообще замечательно.

В редакции я познакомилась со второй своей лучшей после Ленки Синицыной подругой — Наташкой Оганезовой. Наталья пишет хлесткие статьи на все без исключения темы и имеет комнату в двухкомнатной коммунальной квартире. Да, кстати, история обитателей коммуналки заслуживает особого внимания и отдельного рассказа.

* * *

Когда-то квартира на Чистых Прудах не была коммунальной, а принадлежала целиком и полностью Наташкиному деду, генералу Оганезову, и его семье. Главному квартиросъемщику повезло — он умер незадолго до перестройки и всех безобразий, которые стали твориться в стране, так и не увидел. Поэтому жилье приватизировали в равных долях его наследники — жена Ольга Дмитриевна и дочка Людочка.

Пользуясь связями покойного мужа, Ольга Дмитриевна пристроила дочь в МАИ, где военную кафедру возглавлял старинный друг генерала. И уже на втором году обучения Людочка выскочила замуж за хилого очкастого отличника Леву Каца, который мечтал посредством родственных связей с Оганезовыми избавиться от гнета докучливого военрука.

Заморочив голову легкомысленной однокурснице рассказами про авиацию Третьего рейха, отличник Лева быстренько заделал Людочке ребенка, и Ольге Дмитриевне ничего не оставалось, как принять пронырливого Каца в лоно семьи. Но расчетливый Лева не мог предположить, что насмешки военрука над его никчемностью в деле защиты отечества и сутулой сколиозной спиной ничто по сравнению с тиранией новоявленной тещи. Нет, тещи, конечно, бывают разные, но Леве не повезло в этом отношении больше, чем кому бы то ни было.

Генеральша сразу же невзлюбила тщедушного очкарика, который мало того что регулярно забывал гасить за собой свет в уборной, еще имел наглость тратить часть своей повышенной стипендии на покупку книг. И потому Оганезова-старшая пилила зятя с утра и до вечера, требуя обеспечить всем необходимым молодую жену, будущего ребенка и ее, пожилую вдовую женщину, которой не на кого больше опереться. К тому же Ольга Дмитриевна легла костьми, но не позволила дочери взять фамилию Левы, мотивируя это тем, что сын флейтистки и конструктора летательных аппаратов им не ровня.

Однако это обстоятельство ничуть не мешало вдове генерала гнать несчастного родственника разгружать по вечерам вагоны, и раза два Лева даже ходил на станцию, поддавшись на крики и плач родни. Но после этих походов студент стал чахнуть на глазах, пропускать занятия в институте и впадать в беспросветный пессимизм на заднем дворе винного магазина в компании таких же, как и он, разуверившихся в жизни друзей, обретенных у железнодорожных терминалов.

От окончательного угасания Наташкиного отца спасло только отчисление из вуза и весенний призыв в армию, из которой в семью Оганезовых Леонид Кац больше не вернулся. После бесславного бегства молодого отца от трудностей семейной жизни Ольга Дмитриевна осталась в семье за главную. Она пристроила внучку в садик, а Людмилу в райвоенкомат, где Наташкина мама имела непыльную работу и стабильный сезонный приработок, маскируемый под благодарность за содействие в оформлении нужных документов, дающих возможность сыновьям знакомых избежать тягот воинской службы.

Жизнь в семье Оганезовых потихоньку налаживалась. Год летел за годом. Зимой бабушка водила внучку на хор и в бассейн, летом всей семьей выезжали на дачу в Загорянку. Так бы они и жили, ругаясь по мелочам и сплачиваясь, когда приезжали погостить родственники из Чебоксар, но тут случилось непредвиденное.

Когда Наташка заканчивала десятый класс, бабушка решила сделать в квартире ремонт. Это была самая большая ошибка в жизни генеральши, но тогда Ольга Дмитриевна еще об этом не знала. Услышав краем уха про затевающееся мероприятие, непосредственный Людмилин начальник порекомендовал Оганезовым отличную бригаду рабочих-отделочников, ремонтировавших квартиры самых уважаемых людей района. Генеральша с радостью согласилась, и в тот же вечер к Оганезовым пришел Богдан Осипович Жок.

Раздевшись в прихожей, прораб обстоятельно развесил на плечиках ратиновое пальто, вставил принесенные с собой распорки в надраенные до зеркального блеска ботинки, достал из портфеля и надел на ноги домашние тапочки и отправился осматривать фронт работ. Ольга Дмитриевна в расчете на скидочку семенила за прорабом и, заламывая руки, причитала о полной невзгод и денежных затруднений жизни двух одиноких женщин, безо всякой помощи поднимающих болезного ребенка.

Прораб прошелся по генеральским хоромам, по достоинству оценил трехметровые потолки с лепниной, двадцатиметровую кухню и две комнаты, довольно запущенные, но с большими окнами, выходящими в тихий зеленый двор. И сделал соответствующие выводы. И уже на следующий день расторопные рабочие завезли шпаклевку, штукатурку, обои, лаки, краски, плинтуса и прочие строительные материалы. Богдан Осипович ремонтировал квартиру любовно, как для себя, попутно обхаживая уставшую от одиночества Людмилу.

Нет, конечно, Наташкина мать все эти годы не была одна, время от времени у нее появлялся сердечный друг, по поводу которого несчастная женщина до хрипоты собачилась с матерью-генеральшей. Ольге Дмитриевне не нравилось, что каждый новый ухажер норовил завалиться в их дом с подвядшим букетом полевых ромашек, поесть, попить, улечься спать, а поутру отправиться восвояси, нимало не заботясь, что принимающая сторона потратила на угощение половину зарплаты Людмилы и часть пенсии Ольги Дмитриевны. И хоть бы один кавалер принес с собою кусок вырезки, батончик колбаски, полкило ветчинки, стылую курицу или, на худой конец, банальный торт.

Не таков был Богдан Осипович. Он сразу расположил к себе мать будущей невесты, таская сумками в их гостеприимный дом продукты из Молдавии, откуда сам был родом. Правда, сам же он их и съедал, заставляя женщин часами стоять у плиты и жарить, парить и варить то загадочное и национальное, что он любит. Вскоре Людмила поднаторела в приготовлении мамалыги — каши из кукурузной крупы, с которой так хорошо подавать токан из свинины, рэсол из курицы, костицу и мушку. Ловко научилась делать вертуту с брынзой и плацинду с тыквой, а также еще много разных блюд, названия которых она так и не запомнила.

И вот когда практичный, обстоятельный прораб-молдаванин, твердо стоящий двумя ногами на земле, попросил руки дочери, генеральша ни секунды не размышляла. Что ж тут думать, если счастье само в дом плывет? Свадьбу сыграли в тесном семейном кругу, и, хотя Людмила и настаивала на венчании в Елоховском соборе, ограничились поездкой в ЗАГС на видавшем виды «Мерседесе» жениха. Ольга Дмитриевна ничего не имела против того, чтобы ее дочь взяла себе звучную молдавскую фамилию Жок, но на этот раз делиться фамилией не захотел жених. Так Людмила и осталась Оганезовой, хотя тайком и примеряла на себя звонкое нерусское слово из трех букв.

Ремонт тем временем подходил к концу, и новый муж Наташкиной матери доделал его по своему замыслу. Он для чего-то надстроил над кладовкой антресоли, уменьшив высоту потолка в коридоре почти наполовину. Ольга Дмитриевна сначала все спрашивала, зачем это да для чего, но скоро поняла все и так, без объяснений.

На Масленицу в гости к Богдану Осиповичу приехал брат Тудор. Генеральша расстаралась изо всех сил и, демонстрируя гостеприимство, встречала нового родственника семгой под грибным соусом и блинами с икрой. Тудор Осипович отдал должное блинам, семге, грибному соусу и поселился на антресолях. Предприимчивый прораб пристроил брата к строительному делу, и Тудор пять дней в неделю трудился в квартирах уважаемых людей района, а по выходным приглашал к себе друзей с работы. Друзья пили пиво, играли в домино и, спустившись с антресолей, смотрели телевизор в гостиной, куда Ольга Дмитриевна теперь боялась заходить, потому и поселилась на кухне. Масленица давно закончилась, минула Пасха, за ней пролетело Вознесение Господне, а гость все не уезжал.

Как-то женщины собрались с духом, заловили Богдана Осиповича в коридоре, приперли к стене и прямо спросили, когда уедет брат Тудор. Муж Людмилы очень удивился, обиделся и с вызовом ответил, что брат Тудор уезжать не собирается. Напротив, через знакомых в паспортном столе Богдан Осипович сделал родственнику прописку, и теперь Тудор Осипович Жок — полноправный член их семьи. И добавил, что всегда удивлялся на русских, которые живут, как перекати-поле, все по отдельности, без роду, без племени. Нет чтоб объединиться и жить как люди, всей семьей…

Ольга Дмитриевна тут же побежала в паспортный стол и начала там скандалить, требуя немедленного восстановления справедливости. И сразу же была приглашена начальником РОВД в кабинет, где ей подробно разъяснили, что ее дочь Людмила Оганезова из года в год нарушала закон, устраивая своим знакомым липовые справки для уклонения от службы в рядах Советской армии. А это, между прочим, уголовная статья. И если генеральша сейчас же не заткнется, то делу Оганезовой будет немедленно дан ход.

Вернувшись домой, Наташкина бабушка обнаружила двух племянниц зятя, которые укладывали детей спать в кладовочке, где раньше Оганезовы хранили ведра и швабры. Через пару дней в Москву подтянулся деверь, а следом за ним в квартиру на Чистых Прудах из далекого молдавского села переехали жить три свояченицы и разведенная кума с грудным младенцем на руках. Генеральша долго сдерживала распиравшее ее негодование, но наконец не выдержала и рассказала Людмиле о вероломстве ее начальника, который определенно намеренно втравил их в эту историю. Наташкина мать кинулась в родной военкомат, ворвалась в кабинет начальства и высказала подлецу все, что она о нем думает. И в тот же день вынуждена была уволиться с работы. Но, как говорится, нет худа без добра.

В поисках заработков судьба занесла Людмилу Оганезову в одну немецкую фирму, распространяющую пылесосы. И, предлагая товар, Наташкина мама как-то познакомилась с датским бизнесменом, который был потрясен изяществом и легкостью, с которым эта хрупкая женщина управляется со сложным агрегатом. А так как гражданин Дании собирался ограничиться только лишь покупкой пылесоса и домработница в его планы не входила, то он решил жениться на расторопной русской, уже владеющей мудреной бытовой техникой. Богдан Осипович не стал удерживать жену, поспешно переселившуюся к датчанину, и охотно дал ей развод, отсудив при этом маленькую комнату. И вот тут-то к прорабу перебрались из Молдавии оставшиеся родственники. Когда ходить по квартире, не натыкаясь на молдаван, стало невозможно, генеральша переехала на дачу в Загорянке.

Наталья к тому времени заканчивала Международный университет журналистики имени Марка Твена в Орехове-Борисове и наотрез отказалась составить бабушке компанию. Начинающая журналистка осталась жить на Чистых Прудах просто из принципа, аргументируя свое упрямство тем, что ее деду — генералу Оганезову — было бы неприятно узнать, что его наследники так легко сдали свои позиции и уступили жилплощадь иноземным захватчикам. Время от времени уставшие молдаване уезжают на историческую родину отдыхать, и из далекого молдавского села прибывает очередная партия строителей с женами и детьми, сменяя тех, что уже оттрубили свою вахту. И, как правило, от вновь прибывших можно ожидать всего, чего угодно. Вплоть до проникновения в соседскую комнату и поползновений съесть припасы из буфета, соблазнить хозяйку молдавским вином и зажигательными танцами или даже попыток овладеть ею силой.

Но Наталья девушка отчаянная и потому съезжать не торопится, а чтобы сподручнее было отбиваться от подвыпивших родственников своего отчима, сдала мне половину комнаты, начиная от шкафа и до правого окна включительно. Денег подруга с меня не берет, но требует оплачивать коммунальные услуги и электричество. А если учесть, что свет горит у нас сутки напролет, счета достигают поистине астрономических размеров и порой сопоставимы с оплатой снимаемой однушки где-нибудь у Кремлевской стены. Но на Чистиках жить весело и позитивно. По-богемному. Как в каком-нибудь Вудстоке. Вот я и не ропщу.

* * *

Когда я открыла дверь и ввалилась в квартиру, переламываясь пополам под тяжестью сумок, мне сразу же бросился в глаза некоторый беспорядок, царивший в коридоре. Прямо на меня, расставив руки в стороны и высунув от удовольствия язык, несся на роликах малолетний пацан. На моих, замечу, роликах. Фирмы, между прочим, «Саломон». Эти ролики я купила в прошлом году, чтобы красиво кататься в парке Горького, да все как-то руки не доходили. Вернее, ноги.

И поэтому мои парадные «Саломоны», дорогущие, как три самолета, хранились в коробке под вешалкой, на которой висела шуба в чехле. Пусть не норковая, а из щипаного бобра, но тоже ведь вещь! А теперь на вешалке болтался только чехол, зато в шубе разгуливала какая-то соплюшка лет восьми. Длинные бобровые полы волочились за ней по полу, и девчонка все время наступала на них каблуками моих зимних сапог. Эти сапоги тоже хранились в коробке под вешалкой, потому что в Наташкиной комнате катастрофически не хватает места — все завалено книгами.

Надо сказать, что есть у нас одна проблема — подруга все время покупает книжки, самые разные. Зачитанные до дыр книжки с развалов, где все по тридцать рублей, и из «Библио-глобуса», где цены начинаются от сотни. Пахнущие вкусной типографской краской и отвратительным застарелым табаком, они, эти самые книжки, присутствуют везде. Стоят на полках, лежат стопками на полу, громоздятся на подоконниках, благо их в комнате целых два.

Когда подруга рассказала мне историю своей квартиры и я в первый раз услышала про студента-отличника Леву Каца, то сразу поняла, откуда у Оганезовой очки и страсть к неумеренному поглощению художественной литературы. Вот из-за них-то, из-за этих самых книжек, мне и приходится хранить некоторые свои вещи в коридоре, подвергая их опасности быть испорченными. С прежней сменой гастарбайтеров я худо-бедно достигла договоренности, добившись того, чтобы родственники Богдана Осиповича строго-настрого наказали своим детишкам не трогать чужие вещи. Детишки и не трогали. Старшенький, Дорин, все время играл в наперстки на нашем кухонном столе, оттачивая мастерство престидижитатора. Младшенький, Раду, притаскивал с Казанского вокзала каких-то девиц и каждый раз объявлял всей квартире, что хочет на них жениться. А вот с новым заездом молдавских строителей переговорить я еще не успела и теперь пожинала плоды легкомыслия.

Вытряхнув из шубы девчонку, а и из роликов мальчишку, я ворвалась в нашу комнату и с вызовом сказала подруге:

— Читаешь?

Впрочем, об этом не стоило спрашивать. Наташка всегда либо читала детективы, либо смотрела по телевизору криминальную хронику. И, если телевизор не включен, значит, подруга с головой погружена в чтение увлекательной книги. Изредка она торчала в Инете, выуживая оттуда леденящие душу истории.

Насколько я знаю, у Наташки тоже есть заветная мечта — она хочет стать криминальным репортером. Только желательно таким, чтобы можно было не вставать с дивана и общаться с редакторами исключительно по телефону или через Интернет.

— Угу, читаю, — прочавкала Оганезова, отправляя в рот очередное печенье «Глаголик», тазик с которыми стоял перед ней на широкой спинке кровати.

— А за моими вещами что, трудно присмотреть? — язвительно проговорила я, сбрасывая сумки в угол, прямо на пачку растрепанных детективов Агаты Кристи.

— А чего с ними будет-то? — не отрываясь от книги, отмахнулась эта поганка. — Вон у тебя сколько вещей, куда тебе столько?

— Я же не спрашиваю, куда тебе столько книг, — пробурчала я и окинула взглядом свою половину комнаты.

Наташка права. Вещей у меня действительно много. Высокие стопки ни разу не надеванного нижнего белья лежат на книжной полке, выделенной мне Оганезовой под шмотки. Рядом притулились пачки колготок, чулок, носочков и гольфов. Отдельно хранятся аксессуары, к которым я испытываю особую слабость. Шелковые платки, ажурные шарфики, разноцветные палантины, вязаные шапочки, бейсболки со стразами и без, панамы и кокетливые банданы — все это утрамбовано в большую капроновую сумку, в которой я мечтаю когда-нибудь навести порядок.

Моя половина шкафа тоже забита под завязку. На плечиках висят нарядные вещички, которые греют мне душу. Пусть большинство из них я ни разу не надевала. Пусть. Зато я знаю, что стоит мне как следует порыться, и я смогу подобрать себе наряд для любого случая — начиная от карнавала в Рио-де-Жанейро и кончая похоронами венценосной особы в графстве Уэльс. А по углам громоздятся коробки с обувью. Носибельной и не очень. Честно говоря, вещей и вправду многовато. Даже табуретка завалена косметикой. И только привычной раскладушки, на которой спала последние два года, я не увидела в моем закутке.

Сначала я не поверила своим глазам и даже сделала три шага через обувные коробки наискосок к окну, но это не изменило ситуации. Раскладушка не пряталась за шторой, как я предполагала, и не стояла между шкафом и стеной, засунутая туда рассеянной Оганезовой. Я в недоумении осмотрелась по сторонам и тихо спросила:

— Наташ, а раскладушка-то где?

— Богдан забрал, — беспечно откликнулась подруга, погружая руку в емкость с печеньками, и, не отрываясь от книги, кивнула в сторону двери. — Это же соседская. Нам ее одолжили, пока была не нужна. А сегодня приехало столько народу, что Жокам самим спать не на чем. Ты, Алиска, можешь стульчики сдвинуть, будет очень даже замечательно. Молдаване так и сделали. Так что ты имей в виду — на кухне у окна теперь еще одно их спальное место. А хочешь, на полу ложись, я тебе матрас дам, ты же знаешь, я их два себе на кровать кладу, чтобы помягче было.

Настроение мое немного омрачилось, но не до конца. Подумаешь, на полу поспать! Это даже полезно. Вон в «Татли» пишут, что известные красавицы специально себе доски в кровать подкладывают, с целью осанку сохранить и чтобы второй подбородок не вылез раньше времени. Так что отсутствие раскладушки — это такие пустяки, о которых даже говорить не стоит.

Зато в сумочке меня ждали дивные пробники из нового журнала — один с шампунем «Нивея ослепительный бриллиант», другой с бальзамом-ополаскивателем из этой же серии и, наконец, питательная масочка фирмы «Гарнье» для лица. И поэтому, как вы сами понимаете, на ванную комнату я имела большие виды. Мои блондинистые волосы просто умоляли, чтобы им добавили бриллиантового блеска. А утомленное работой лицо требовало наложить на него огуречную маску. Тем более что косметологи глянцевых журналов настоятельно рекомендуют регулярно ухаживать за кожей, чтобы потом не пришлось прибегать к более радикальным средствам вроде операций и подтяжек.

Я по-быстрому переоделась в халат, вынула пробники из сумки и, перекинув через плечо полотенце, двинулась на кухню.

* * *

Попасть в ванную комнату мне было не суждено. Распахнув дверь кухни, я чуть не упала, споткнувшись о раскладушку. Ту самую, на которой проспала почти два года. Она стояла у самой двери и перегораживала проход. Чуть дальше шли четыре сдвинутых стула. Развалившись поверх небрежно застеленного одеяла, три здоровенных амбала резались на них в карты. Я чудом удержала равновесие и, грациозно перепрыгнув через задние ножки раскладушки, направилась мимо игроков к ванной. Но там горел свет, лилась вода, и из-за двери доносились два голоса — мужской и женский.

Я обернулась к увлеченным игрой мужчинам и, сделав приветливое лицо, культурным голосом спросила:

— Простите, вы не знаете, там надолго?

— А как дело пойдет, — охотно пояснил пожилой дядька с гуцульскими усами. — Племяш Мирча только с неделю как женился на Илянке, так что дело молодое…

— А я хотела душ принять… — расстроенно протянула я, ища сочувствия на продубленных бессарабскими ветрами лицах.

— Нечего по душам мотаться, — отрезал молодой парень в сетчатой майке, сурово сдвинув сросшиеся на переносице брови.

На первый взгляд бровастый показался мне самым адекватным в этой пестрой компании. Я, честно говоря, возлагала на него большие надежды и потому была сильно разочарована таким комментарием.

— Мне завтра спозаранок на новый объект заступать, так что без душа перебьешься, — флегматично сообщил он, вглядываясь в раскинутые веером карты, которые держал перед собой на вытянутой руке. — Братана уж я не беспокою, потому что Мирче и вправду надо, а с глупостями можно и погодить. Как только молодые выйдут, сразу же спать пойду.

— Куда спать пойдете? — опешила я.

— Да в ванную же! — удивился моей непонятливости игрок в сетчатой майке. — Дядя Штефан ложится на раскладушке, Ион — на стульях, а у меня другого места, кроме ванной, выходит, и нет.

— Давай, Драгош, ходи уже… — поторопил моего собеседника кудрявый Ион, нетерпеливо тасуя свои карты.

Я развернулась и, ни слова не говоря, медленно выплыла из кухни. О чем мне, скажите на милость, беседовать с этими варварами? Сейчас попью чайку с бутербродами — и на пол. Спать.

Но когда я вернулась в комнату, меня ждало новое разочарование. Наталья, все так же не отрываясь от книги, приканчивала принесенный мною батон хлеба.

— Молодец, что догадалась хлебушка купить, — похвалила меня подруга, макая горбушку в банку с вишневым вареньем и попутно сплевывая косточки в ладонь. — А я весь день промучилась… Правда, я куриный суп спасла, но без хлеба что за жизнь?

Наташка все время что-нибудь спасала. То нажаренные с вечера котлеты, то отварную курицу, которой не исполнилось еще и трех дней. Отчего-то подруге все время казалось, что если она не спасет продукты, то еда непременно испортится. Вот она и старалась изо всех сил и, рискуя здоровьем и фигурой, молотила все, что находила в холодильнике.

— Наташ, что ж ты в сухомятку-то? — уныло протянула я, сбрасывая полотенце на спинку кровати и направляясь к сумкам, до сих пор валяющимся на полу.

Сумки и пакеты Оганезова не разбирала никогда. Наверное, из принципа. А может, от лени. Однажды мы с Наташкой пошли в тренажерный зал, потому что каждая приличная девушка хоть раз в жизни да посетила это престижное место, так пакет с ее спортивными штанами и потной футболкой провалялся в углу полтора месяца, пока я на него случайно не наткнулась, думая, что это мусор.

Та же участь постигала и продукты, покупаемые ею в магазине. У меня даже закралось сомнение, что Наташкина бабушка специально попросила мою тетку устроить меня на работу в «Зеленый листок» и подселить к внученьке квартиранткой, чтобы Наталья не заросла в неразобранных пакетах неизвестно с чем.

— Я же колбасы принесла, — горевала я. — На что же мы теперь ее положим?

— Была бы колбаска, а как съесть, всегда придумать можно, — философски заметила Оганезова, с интересом посматривая на длинный батон сервелата, выглядывающий из пакета.

Ее прямой и остренький, как совиный клюв, носик был нацелен на сумку с продуктами, а круглые, близко посаженные глазки силились рассмотреть сквозь прямоугольные очки, что вкусненького там есть еще.

Надо заметить, что Наташка временами бывает очень похожа на мудрую сову, такую, как в сказке про Винни-Пуха. Хотя сама она с этим не согласна и уверяет, что скорее уж напоминает известную писательницу Татьяну Устинову. Я с ней не спорю, пусть потешит свое самолюбие.

— Хоть бы чайник догадалась поставить, — начала раздражаться я, снимая платье под пристальным взглядом умных Наташкиных глаз.

— Чай на ночь вредно, — отрезала подруга. — Лучше кефирчику хлебни.

— А у нас разве есть?

— Да вот же пакет молока на столе целую неделю стоит, там уже, наверное, кефир образовался… Я хотела его спасти, да руки не дошли.

Врет. Просто испугалась пить эту бурду.

— Нет, я уж лучше чаю… — вздохнула я и, подхватив чайник, вышла за дверь.

Чайник у нас самый простецкий, со свистком. Потому что электрические у Наташки постоянно ломаются. Уж не знаю, что она с ними делает, но факт остается фактом. Лишь только я вошла на кухню, как чаю мне отчего-то сразу же расхотелось. Замотанная жизнью толстая Лючия, прижав к животу изворачивающегося младенца, прямо в раковине мыла ему попу.

Я, конечно, понимаю, что грязный подгузник был положен именно на наш стол не из злого умысла, а единственно потому, что Наташкино кухонное место находится ближе всего к раковине, и все же осадочек остался.

Всю плиту занимали объемистые чаны, и давешняя девчонка, что щеголяла в моих вещичках, сноровисто кипятила в них белье. По очереди залезая то в один бак, то в другой, она помешивала и вытягивала длинной палкой какие-то простыни, подгузники и трусы вперемешку с бюстгальтерами. На кухне стоял густой вязкий пар, так и хотелось с петушиными модуляциями в голосе вопросить присутствующих:

— Вы все еще кипятите? Тогда мы идем к вам…

Я миновала раскладушку с похрапывающим на ней усатым дядей Штефаном и подошла к ванной, в надежде, что молодые наконец-то угомонились и мне удастся набрать в чайник воды. Лючию с младенцем тревожить мне не хотелось, да и раковину отмывать единственно для того, чтобы набрать водички, неохота.

Итак, я направилась к ванной комнате, но не тут-то было. Молодые свое дело знали крепко. Из-за двери по-прежнему доносился игривый женский смех и раскатистый басовитый голос, в чем-то убеждающий свою подругу.

— Ба-алин! — сказала я с интонациями уроженки Белого Городка, ибо столичная штучка не позволила бы себе подобных выражений никогда в жизни.

Но мне было плевать. Потому что на четырех сдвинутых стульях, в ногах у повернувшегося к стене кудрявого Иона восседал тот самый мальчишка, что недавно рассекал на роликах, и за обе щеки уплетал мой ананас. Я припасла его для салата «Акапулько» с авокадо и креветками, рецепт которого вырезала из прошлого номера «Гурмана».

Но даже с ананасом салат все равно бы не получился. Ведь креветки приканчивал поджидавший своей очереди расположиться на ночлег бровастый Драгош в сетчатой майке. Он пожирал их прямо так, замороженными, отправляя в рот свернувшиеся полумесяцем мерзлые розовые тельца. И тут я не выдержала и закричала голосом своей бабки, самой голосистой торговки семечками в Белом Городке:

— Да что же вы творите, изверги! Зачем салатные ингредиенты схарчили?

В эту минуту кухонная дверь распахнулась, и на пороге возник ответственный за весь этот бардак Богдан Осипович. В связи с намечавшейся женитьбой на рыжей молодухе с русским именем Нинок прораб оборудовал себе отдельное жилье — матрас на антресолях, переселив брата Тудора к остальной родне.

— Ну, как тут у нас, порядок? — уперев руки в бока, прищурился отчим Оганезовой.

— Нормально, дядя Богдан, — посасывая креветку, ответил Драгош.

— У Нику понос, что делать — ума не приложу, — кокетливо пожаловалась Лючия, плескающая под струей воды заднюю часть младенца. — Я его, Богдаша, под водичкой держать приноровилась. Так у малого меньше живот крутит.

— Ты угольку ему дай. Активированного, — посоветовал Богдан Осипович. — У моего Нинка возьми и дай.

— Да у меня свой уголь есть, стану я к твоему Нинку на антресоль карабкаться, — огрызнулась Лючия, которая не любила рыжую молодуху уже потому, что сама собиралась замуж за обстоятельного дальнего родственника.

А Богдан Осипович окинул кухню придирчивым хозяйским взглядом и благодушно произнес:

— Ну а так все путем?

— Ага, Богдан Осипович, все путем, — кивнула я, хотя меня никто и не спрашивал. — Только ваши орлы сожрали составные части моего салата, а так все отлично.

Я расположилась на самом краешке нашего с Наташкой стола и, сдвинув подгузник на другой конец столешницы, сноровисто рубила яйца, то и дело заглядывая в тетрадку с вырезками и сверяясь с рецептом. Что же, если нет креветок и ананасов, салат, что ли, теперь не делать?

Предводитель молдавских строителей скривился, словно у него заныл зуб, и неодобрительно заметил:

— Жадная ты девка, Алиса, как я погляжу. Мальцу фрукта пожалела. Малой, может, никогда такой диковины в глаза не видел. У нас в селе только виноградники, яблони, сливы, айва, черешня да вишня зреют, вот малому и захотелось ананаса попробовать…

— А почему без спросу? — обиженно спросила я.

— Э-эх, молодежь, молодежь! — покачал головой сосед. — Не знаете вы коллективизации! Нету на вас пионерских лагерей! Там бы такую жилу, как ты, накрыли одеялом да отвалтузили всем отрядом по чему попало. И поделом тебе! А потому что делиться надо. Так-то, девонька.

Я стояла как оплеванная, а все присутствующие на кухне не сводили с меня укоризненных глаз. Мол, эх ты, ананаса ребенку пожалела… Про креветки я решила не спрашивать. Может, бровастый Драгош никогда в глаза не видел морских деликатесов. Откуда в молдавском селе взяться морю?

* * *

Покончив с салатом и вернувшись в комнату, я застала Наталью в прежней позе, только теперь, помимо хлеба, уже исчезла и колбаса.

— Ну что там с чаем? — с набитым ртом осведомилась подруга.

— Ты что-то говорила насчет кефирчика? — уточнила я, беря в руки молочный пакет и заглядывая внутрь одним глазом. И тут же поставила тару с остатками молока на место. Мне показалось, что по стенке пакета медленно ползет нечто живое и зеленоватое, похожее на Лизуна из «Настоящих охотников за привидениями».

В общем, поужинали мы ананасным салатом без ананасов и креветок, печеньем «Глаголики» и остатками колбасы. Наташка включила НТВ, и мы весь вечер смотрели разные криминальные страсти-мордасти, до которых подруга была большая охотница. И вдруг я вспомнила про задание Дениса Михалыча.

— Наталья, готовься. Нас ждут великие дела! Завтра едем на улицу Кржижановского делать репортаж про одного цветовода-любителя.

— Да ты что, Алис, куда же я поеду, у меня же гайморит, — не очень убедительно затянула Оганезова и для большей достоверности шмыгнула носом. При этом украдкой она кинула тоскующий взгляд на стопку книжек перед диваном.

— Ну, хорошо, тогда я позвоню Михалычу и попрошу послать со мной кого-нибудь другого. Например, Софью Петровну.

Старейшая сотрудница нашего отдела очень любит брать интервью, но начальник прибегает к ее перу только в самых крайних случаях. Потому что в своих репортажах Софья Петровна пишет о чем угодно, только не о том, что ожидает от нее редактор.

Зато Наташка делает это легко и непринужденно, черпая сведения из Интернета. Как жонглер мячиками, подруга ловко сыплет специальными терминами, даже не зная толком, что они означают, и с трудом понимая, о чем идет речь в написанном ею материале. Но если есть возможность получить сведения из первых рук, Оганезова никогда не упускает свой шанс, гоняя меня по Москве в хвост и в гриву.

— Не вздумай звонить Михалычу! — замахала руками Наталья. — У нас что, есть лишние деньги, чтобы от работы отказываться? Ты одна сходишь к цветоводу, соберешь материал, я напишу репортаж, получим гонорар и заплатим за свет. А то у нас за два месяца не плачено. Вот отключат электричество, что же мне, с фонариком тогда читать? Значит, так, Алиска. Слушай меня сюда. Сейчас я буду тебе рассказывать, как берется интервью…

Проведя мастер-класс примерно наполовину, Наташка неожиданно заснула, так и не выпустив томика Агаты Кристи из рук. А я даже не успела рассказать подруге о кошмарном происшествии с похищением палантина и брелочка с кривоногим кабанчиком, хотя будущая криминальная журналистка очень любит слушать такие истории. Ну что же, спать так спать…

* * *

Я разложила на полу матрас, расстелила на нем простынку, подушечки, улеглась и накрылась одеялом, предвкушая, с какой великолепной осанкой я завтра проснусь. Но сон не шел, а перед глазами все крутились не переставая события этого напряженного дня.

То мерещился мне розовый поросенок — толстенькая попка, как я беру его за бочка и нацеловываю в милую мордочку, то я видела, как при всем честном народе прямо у меня из-под носа тощая Стервоза уводит кашемировый палантин. Я победоносно возвращала вещь себе, покупала в бельгийских сувенирах брелок с колченогим хрюшкой, пила в кофейне кофе за дальним столиком у самого прохода, подбирала с пола чек с телефоном парня своей заклятой враги ни, а затем на автостоянке смотрела в ее перекошенное судорогой лицо, взирающее на меня мертвыми глазами из-за лобового стекла расписного «Хаммера».

Весь этот калейдоскоп не переставая крутился у меня в голове, одна картинка сменяла другую. И тут меня словно током ударило. Я подпрыгнула на матрасе и села, обхватив руками колени. Мне открылась истина, столь кошмарная в своей неотвратимости, что волосы буквально встали дыбом на висках. Арктический холод сковал все мои члены от осознания страшной правды, с которой я в данный момент столкнулась нос к носу и, к своему ужасу, ничего не могла поделать. Мысль, пронзившая мозг, была так проста и в то же время очевидна, что я чуть не закричала от досады, что она пришла мне в голову только сейчас.

Мне нужен красный диван! Да, черт возьми, нужен! И не просто нужен, этот диван мне жизненно необходим! Кто сказал, что Алиса Гришечкина должна спать на полу?

Стоит это дивное произведение мебельного искусства всего каких-то тридцать тысяч, и у меня как раз хватает денег, чтобы его купить. Мимолетные мысли вроде того, что я буду есть весь этот месяц, я старалась гнать от себя прочь. Они не продуктивны. В «Мэри Клер» говорится — проблемы надо решать по мере их поступления. Вот проголодаюсь, тогда и стану думать, что мне делать. В конце концов, я всегда могу заменить обед чашечкой кофе. Вон, растворимого кофе у нас с Оганезовой еще целая банка.

Только бы Ленка со своим Васечкой не обскакали меня. Надо будет встать пораньше и поехать к магазину, чтобы застолбить место. Ленка приедет, а я уже у двери стою. Она, конечно же, удивится, скажет: «А что это ты, Алисик, вскочила ни свет ни заря? Уж не за диваном ли ты приехала?» А я ей отвечу: «Кто первый встал, того и тапки». И пусть поищет для себя другой диван.

На радостях мне захотелось в туалет, и я, накинув халатик, резво побежала на кухню. То, что у самых дверей стоит раскладушка с дядей Штефаном, я помнила и потому легко обошла едва различимое в темноте препятствие. В ванной все еще горел свет и продолжала литься вода, но теперь игривые голоса сменило страстное мычание. Я по простоте душевной не придала этому значения, а зря. Потому что туалет, в свою очередь, тоже оказался занят. В нем спал бровастый Драгош в сетчатой майке.

Сидя на опушенной крышке унитаза и привалившись плечом к стене, парень спросонья долго щурился на меня, не понимая, что, собственно, от него хотят. Извинившись, что потревожила его сон, я быстренько ретировалась обратно в комнату, так и не придумав, что же мне делать с моим нереализованным желанием посетить уборную. Хоть на двор беги, честное слово!

И все бы ничего, но, по-видимому, жидкость, скопившаяся в организме, не найдя естественного выхода, ударила мне в голову, и перед глазами стали роиться картины одна страшнее другой. То мне мерещилось, что Ленка может проснуться раньше меня, и когда я приеду к торговому центру, то найду перед его закрытыми дверями прикорнувшую на парапете Синицыну. Я вытаращу на нее глаза и очумело спрошу: «Ленусик, ты что здесь делаешь?» А коллега усмехнется и зловредно так ответит: «Кто первый встал, того и тапки».

А потом меня посетила совсем уж убийственная мысль: а что, если Ленка уговорила своего Васечку и они еще вчера отправились смотреть диван? Ну скажите, какому нормальному человеку может не понравиться красный диван из почти что натуральной кожи всего-то за тридцать тысяч рублей, особенно при условии, что раньше он стоил целых шестьдесят? Этот возможный поворот событий окончательно лишил меня сна, и я стала одеваться, чтобы ехать к магазину.

* * *

Часы показывали начало третьего ночи. Времени у меня было хоть отбавляй. Поэтому я заехала в «Метро» и, пользуясь тем, что гипермаркет работает круглосуточно, посетила туалет. Вот честное слово, у меня и в мыслях не было что-то покупать. Я даже тележки не взяла, только корзинку.

Сначала я двигалась вдоль ряда с игрушками и даже закрывала глаза, чтобы не видеть всех этих зайчиков, мишек, слоников и — о мой бог! — поросяток — толстеньких попок. Как я выдержала это испытание — сама не понимаю. Затем на моем пути выросла преграда из нижнего белья, и я с честью ее преодолела. А вот в посуде закопалась всерьез и надолго. И потому из магазина я вышла только в восьмом часу утра, откинувшись от натуги назад и с трудом волоча перед собой набитую фаянсом корзинку.

Осознание того, что же я наделала, волной накрыло меня лишь в машине, когда я совсем уже было собралась продолжить свой путь за диваном. Какой же может быть теперь диван, когда я истратила четверть необходимой для его покупки суммы на все эти сахарницы, салатнички и чашки с блюдцами, прилагаемые в комплекте к ним? Ну, конечно, не четверть суммы, это я преувеличиваю, но все равно на диван не хватало существенно.

Выход из такой вот щекотливой ситуации я придумала давно и неоднократно с успехом им пользовалась. Не прав был Дядя Федор, когда говорил: для того, чтобы что-нибудь купить, надо что-нибудь продать. Глупости все это. Интеллигентские рефлексии. Ничего продавать не нужно. Достаточно у кого-нибудь взять в долг.

Но прежде чем занять денег, нужно мухой слетать в магазин и отложить понравившуюся вещицу на максимально допустимый срок. И только потом уже бегать по Москве в поисках человека, готового одолжить тебе нужную сумму. А то приедешь вся из себя такая с деньгами — а и покупать уже нечего. Увели твою вещичку прямо из-под носа за те пару часов, что ты носилась по знакомым, пытаясь перехватить тысчонку-другую.

Вот и мучайся потом всю оставшуюся жизнь, потому что психологи в «Космо» утверждают, что нет ничего опаснее нереализованных желаний. Эти самые желания загоняются глубоко в подсознание, и никогда не знаешь, во что они в конечном итоге могут вылиться. Может, у тебя разовьется клептомания и ты пойдешь шататься по магазинам, помимо своей воли распихивая по карманам катушки ниток и коробочки с тампаксами.

А может, и до чего похуже додумаешься. Возьмешь, например, кистень и выйдешь на большую дорогу. Родные станут ахать, охать, ломать руки и теряться в догадках — с чего это вдруг приличная девушка Алиса Гришечкина начала бросаться на прохожих? А оказывается, все оттого, что я осталась без дивана. С подсознанием, дорогие мои, шутки плохи, если не верите — почитайте психологов, которые очень любят в своих статьях цитировать Фрейда.

Я, например, напуганная ссылками на отца психоанализа, раз и навсегда зареклась шутить с такими малоизученными вещами, как подсознание, и потому повернула ключ в замке зажигания и порулила в сторону торгового центра. Дождусь открытия, выпишу диванчик — и на работу, за деньгами. Главное, чтобы Синицына не обошла меня на повороте.

Как видно, небеса услышали мои молитвы. Лишь только открылся магазин, я пулей влетела в мебельный салон и, едва не перевернув ведро с мыльной водой, под крики и проклятия уборщицы понеслась к дивану. Нарядный и красный, как новая пожарная машина, он стоял на том же самом месте, где мы с Ленкой оставили его вчера. У меня будто камень с души свалился. Я прислонилась к стеночке, тыльной стороной ладони отерла пот со лба и сипло позвала, с трудом переводя дыхание:

— Девушки-и! Выпишите мне, пожалуйста, вот эту вот ве-ещь…

А еще через семь минут я снова усаживалась в машину, сжимая в кулаке заветный чек с драгоценной надписью, внушавшей мне уверенность, что до двенадцати часов сегодняшнего дня этот великолепный предмет мебели из алой кожи будет меня ждать, что бы там ни случилось. Пусть хоть десять Ленок приедут с наличными в потных ладошках и станут умолять продавщиц немедленно отпустить им диван.

Но не-ет, работницы магазина останутся непреклонны и не соблазнятся легким заработком, плывущим прямо к ним в руки. Потому что обещание, данное тому клиенту, который успел первым, — это святое, и если вещь отложена, то уж будьте уверены, она будет ждать своего хозяина до двенадцати, как и договаривались.

* * *

К зданию редакции я подкатила за десять минут до начала рабочего дня. Однако Софья Петровна была уже на месте. Старейшая сотрудница нашего коллектива сидела за своим столом и сосредоточенно красила ногти вызывающим морковным лаком. В помещении витал стойкий аромат ацетона и чего-то еще, не менее ядовитого, но с цветочной отдушкой. Я влетела в отдел и, дико оглядевшись по сторонам, схватилась за грудь где-то в районе сердца и чуть слышно застонала, якобы от распиравшего меня горя.

Когда мне позарез надо раздобыть денег, я становлюсь на редкость изобретательна и артистична, как резидент на задании. Запросто могу изобразить безутешную скорбь по поводу кончины любимой собачки или, вот как сейчас, красноречиво страдать из-за болезни обожаемой сестры. Мой прием, как всегда, безотказно сработал, и заслуженная журналистка «Зеленого листка», перестав водить кисточкой по широким ногтям, тревожно спросила:

— Господи, Алиса, что случилось?

— Сестра… — чуть слышно простонала я.

— Что такое с твоей сестрой? — испугалась женщина.

Вместо ответа я подняла голову и устремила на коллегу взгляд, исполненный немой муки. По-видимому, я слегка перестаралась, потому что Софья Петровна подскочила со стула и, не дожидаясь, когда высохнут ногти, кинулась к чайнику. Плеснув в чашку с окаменевшими чаинками на дне водицы, она торопливо устремилась к дверному косяку, у которого я умирала от горя. В вытянутой руке коллега несла мне попить и торопливо приговаривала что-то утешительное про то, что практически любые болезни сейчас лечатся, главное — не запускать.

Я согласно покивала головой и, хлебнув из чашки водицы, чтобы сделать ей приятное, доверительно сообщила, что вот как раз у Варьки-то ветрянка и запущенная.

— Ну, надо же, как твою Варвару угораздило, во взрослом возрасте ветрянкой заболеть! — с видимым облегчением вздохнула сердобольная женщина. — А я-то уж невесть что подумала…

— Ага, а знаете, какие рубцы могут остаться от ветрянки на лице, если не мазать специальной мазью? — тут же обиделась я на недостаточное внимание к моей проблеме.

— Да ну, брось ты, — заулыбалась Софья Петровна. — Пусть волдыри зеленочкой погуще намажет и не расчесывает, как бы ни чесалось. Неделька-полторы — и все пройдет.

— Она все равно расчешет, можете не сомневаться, — зловеще сказала я, добавляя в голос трагизма. — Представляете — молодая женщина, и все лицо в безобразных шрамах! Вот ужас-то! Если бы у меня только были деньги на специальную мазь…

— А что за мазь? — заинтересовалась собеседница, которая все это время доверчиво слушала мои враки, сокрушенно покачивая головой.

— Я в Интернете это средство нашла, пишут — мазь просто волшебная, — продолжала фантазировать я. — Снимет зуд и отечность, а главное — волдыри без следа проходят за сутки! И никаких рубцов не остается. Но дорогая — жуть.

— Так, может, жулики, — засомневалась старейшая журналистка.

Софья Петровна не доверяла Интернету, я давно это заметила.

— Ничего и не жулики, — принялась разубеждать ее я. — Я в прошлом месяце клей для обуви у них купила. Подметка приклеилась просто намертво. Так что и с мазью от ветрянки наверняка все по правде. Вот если бы у меня были деньги…

— А сколько тебе не хватает? — участливо заглянула мне в глаза отзывчивая коллега.

— Да ну, мне как-то неловко…

Я тут же принялась для виду кокетничать, в душе ликуя от радости.

— Всего-то и не хватает каких-то десяти тысяч…

У моей доброй сотрудницы отвисла челюсть. Софья Петровна изумленно воззрилась на меня, словно я сказала что-то в высшей степени неприличное.

— Сколько? — шепотом переспросила она, лишь только к ней вернулся дар речи.

— Ну, дайте хотя бы семь… — взяла я себя в руки.

— Семь не могу, а вот пять тысяч до завтра дам, — решилась моя собеседница, роясь в сумочке. — Ну надо же, до чего барыги обнаглели, — причитала она, кидая жалостливые взгляды в мою сторону. — Столько отвалить за какую-то мазь!

Недостающие деньги я заняла у Ленки. Подруга приехала на работу с получасовым опозданием и сразу заявилась в курилку, костеря на чем свет стоит пронырливых бабенок, которые прутся с утра пораньше в магазины и покупают чужие диваны.

Я была с ней целиком и полностью согласна, особенно когда Синицына доставала из портмоне недостающую мне сумму. Но, уже протягивая купюры, Ленка вдруг насторожилась и пытливо заглянула мне в лицо.

— Слушай, Алисик, а зачем тебе денежки? — подозрительно спросила она.

— На лекарство больной сестре, — без запинки выпалила я, для большей достоверности поворачиваясь к Софье Петровне, которая очень кстати тоже оказалась в пропахших дымом редакционных кулуарах.

— А не на диванчик ли, часом?

При этих словах в глазах Синицыной мелькнуло понимание человеческой натуры вообще и моей персоны в частности.

— Да нет, ну что ты, — стала отнекиваться я. — Варвара заболела, я же тебе говорю. Ветрянка в острой форме.

— Ну, смотри, Алисик, — протянула Ленка. — Если узнаю, что ты мне наврала, здороваться с тобой перестану…

— Ленк, да ты что, когда это я тебе врала? — выкрикнула я, скрываясь за дверью. — Спасибо, Ленусик, отдам с получки…

Как я буду раздавать долги, меня совершенно не заботило. Все время я как-то выкручивалась. Брала одни кредиты, гасила ими другие. И в общем-то неплохо себя чувствовала.

Если вы смотрели когда-нибудь мультфильм «Ограбление по…», то помните, наверное, как Марио шел грабить банк. Отчего-то мне казалось, что вот так вот и меня внесут на руках в некое хранилище денег, набьют ассигнациями если не штаны, то хотя бы полиэтиленовые пакеты, и я двинусь в обратный путь, по дороге щедрой рукой оделяя своих кредиторов банковскими билетами. Ведь у гламурных красоток из глянцевых журналов по-другому и быть не может.

Расплатившись за диван и оформив доставку на вечер, я пересчитала оставшуюся наличность. Получилось триста десять рублей семнадцать копеек. И на эту сумму я должна прожить до следующей зарплаты. Подумаешь, проблема! Перестану завтракать, да и дело с концом. Буду пить кофе с утра до вечера. Даже здорово получится — сброшу килограмчик-другой, стану стройная, как кипарис, и, может быть, тогда влезу в те клевые брючки от «Дольче-Габбана», которые я купила по случаю в ЦУМе и которые самым подлым образом оказались мне малы на два размера.

Безумно довольная собой, я посмотрела на часы и отметила, что у меня как раз есть время на то, чтобы заехать в редакцию «Мурзилки» и получить там гонорар за две фотки — с ежиком и с грибочком, а потом можно двигаться на улицу Кржижановского и попытать счастья у цветовода-любителя Круглова. А заодно и посмотреть, как жила ненавистная Стервоза.

* * *

До Новых Черемушек я добралась без приключений. В кошельке моем снова были деньги, и я чувствовала себя самой счастливой и удачливой на свете.

Подумаешь, взять интервью! Да для меня это пара пустяков! Бывалая Оганезова имеет отработанную схему интервьюирования. И даже успела вчера поделиться со мной частью своей методы до того, как заснула. Исходя из Наташкиных рекомендаций, действовать следует так. Приезжаешь по нужному адресу, звонишь в квартиру намеченной жертвы и, обмирая от восторга перед замечательным хобби хозяина, просишь дать интервью. Можете не сомневаться, если сразу не пошлют по матушке, вас примут самым радушным образом. Пригласят в дом, накормят обедом и за чашечкой чаю подробно изложат концепцию своего увлечения. Причем украсят повествование готовыми оценками и профессиональными комментариями, что особенно любит главный редактор «Зеленого листка» Максим Сергеевич Бегунков.

Я отлично усвоила поучения профессиональной журналистки и, дождавшись, когда рослый молодой человек выйдет из второго подъезда дома номер пять по улице Кржижановского, в котором находилась триста двадцать четвертая квартира, проскользнула в парадное.

В душе я надеялась получить от предстоящего общения с Ефимом Владимировичем Кругловым, мужем покойной Стервозы, ни с чем не сравнимый заряд положительной энергии. Они мне казались такими душками, эти цветоводы-любители! Сколько в них энтузиазма, сколько преданности своему делу! Аж завидки берут.

Дом, в котором проживала Стервоза, оказался добротным и, я бы даже сказала, престижным. Выйдя из лифта на восьмом этаже, где, по моим расчетам, должна была находиться квартира цветовода, я осмотрелась по сторонам и присвистнула.

Вдоль стен лестничной клетки стояли внушительные емкости с молодыми деревцами, как видно, недавно доставленные из Щелковского питомника, и пробираться между ними нужно было, рискуя либо напороться на сучок, либо опрокинуть кадку.

Протиснувшись вдоль стеночки к нужной квартире, я позвонила и сразу же деликатно отошла в сторонку, чтобы хозяин получше мог рассмотреть меня через глазок. Простояв некоторое время в неловкой, но уважительной позе, я снова надавила на кнопку звонка, и опять же безрезультатно. Затем я подошла вплотную к косяку, навалилась всем телом на звонок и долго стояла так, не отнимая пальца.

— Хто? — спустя примерно минут сорок раздался из глубин квартиры мужской голос, полный тревоги.

— Ефим Владимирович? Добрый день, — как можно развязнее сказала я, ибо всегда считала, что истинные журналисты довольно бесцеремонны. — Я корреспондент газеты «Зеленый листок», хочу написать о вас репортаж и, если можно, сделать несколько снимков.

— Как вы узнали о моем изобретении? — всполошился за дверью мной собеседник.

Глянцевые журналы учат, что, если ты теряешься в каких-то ситуациях — а я, честно говоря, от такого вопроса растерялась, — взгляни на себя отстраненно. Как будто ты — это не ты, а кто-нибудь другой. Я, например, стала Керри Бредшоу. И, как это сделала бы героиня «Секса в большом городе», напористо произнесла, хотя не имела понятия, о чем идет речь:

— Да об этом повсюду только и говорят! Чего только о вашем изобретении не напридумывали! Главный редактор нашей газеты послал меня к вам, уважаемый Ефим Владимирович, чтобы я объективно осветила все аспекты вашего изобретения, отделив, так сказать, зерна от плевел. В смысле, правду от вымысла.

Я уже поняла, что дело мне придется иметь с типажом, который Оганезова называет «чокнутый профессор». Если верить Наталье, представители этого типа, как правило, отличаются патологической мнительностью, крайней обидчивостью и параноидальной подозрительностью. С ними можно договориться единственным способом — безбожно им льстя и заведомо соглашаясь с любой околесицей, которую они несут.

Загремела цепочка, клацнул замок, и в образовавшуюся щелочку просунулся клок черной бороды и глаз, увеличенный бифокальными очками до размеров картофелины средних размеров.

— Как вы сказали? — переспросил обладатель бороды и очков. — Зерна от плевел? Да будет вам известно, что в моем открытии нету никаких плевел! Одни только рациональные зерна, которые со временем дадут потрясающие плоды и перевернут современную науку!

И муж Стервозы хотел уже захлопнуть перед моим носом дверь, но я заранее вставила в щель ногу, помешав цветоводу-любителю оставить читателей «Зеленого листка» без информации о грядущем научном перевороте.

— Надо же, как интересно! — поддельно обрадовалась я, плечом расширяя проем между дверью и косяком и норовя незаметно скинуть цепочку, мешающую мне войти. — Расскажите, пожалуйста, подробнее!

Выдержав паузу, гений приоткрыл пошире дверь, взглянул на меня сквозь окуляры, как волк на докучливого охотника, который по глупости все тычет и тычет дулом двустволки в его пасть, и с отвращением произнес:

— Ладно уж, заходите! Напишите все как есть, чтобы в Академии наук не чесали языками!

Но стоило Круглову отступить назад, запуская меня в квартиру, как дверь напротив распахнулась, словно сосед Ефима Владимировича все это время дежурил у глазка, и прямо на нас выскочил подвижный старичок в шерстяном спортивном костюме советского образца и в домашних тапочках на босу ногу. В одной руке дед держал бумажку, мелко исписанную телефонными номерами, в другой — телефонную трубку.

— Эт-то безобразие! — заголосил он, размахивая у себя над головой исчерканным листочком, словно белым флагом. — Я буду жаловаться! Я дойду до префекта! Я свяжусь с участковым! Какое вы имели право заставить всю лестничную площадку кадками, ведь квартира даже не в вашей собственности!

— И что? — недовольно буркнул изобретатель себе в бороду.

Старичок подскочил к самой двери Кругловых и выпятил вперед щуплую грудь.

— А то! — желчно зашипел он, пытаясь проникнуть в квартиру цветовода-любителя. — То, что вот я, собственник, не могу подойти к своей квартире, которая, еще раз повторюсь, находится в моей собственности! Между прочим, вы лишили моего кота возможности выходить на прогулки! Вы хотя бы понимаете, что не имеете права заваливать места общего пользования разным хламом? Ладно бы, еще собственники были, а так живете в муниципальной квартире, а форсу, как у прокурора!

Ефим Владимирович молчал и громко сопел носом, оттирая от двери плечом непрошеного гостя. Безответная кротость жертвы только подливала масла в бушующий пламень негодования скандального соседа и еще сильнее распаляла его. Видя, что в квартиру попасть не удается, а словесные нападки не достигают цели, дед скроил ехидное лицо и глумливо проговорил:

— Я, конечно, понимаю, у вас личная драма, но это опять же не дает вам никакого права. Ко мне сегодня милиционер приходил, все спрашивал про вашу жизнь с покойной супругой, так я ему, уж будьте уверены, все про ваше антиобщественное поведение рассказал. И я не удивлюсь, если сегодня же вечером вас заберут куда следует, как вы и заслуживаете. Вот тогда я позову дворника, и мы очистим подъезд от мусора, которым некоторые граждане перегораживают общественные лестничные площадки. И верните моего кота, я знаю, вы прячете Тимофея у себя в квартире. Милиция уже поставлена в известность, так что имейте в виду, управа на вас найдется!

Наконец я не вытерпела и шагнула вперед.

— Я журналистка центрального издания и приехала специально для того, чтобы взять интервью у выдающегося изобретателя нашего времени Ефима Владимировича Круглова. И я обязательно напишу, как разные несознательные элементы травят цветовода-любителя, мешая ему работать!

Заслышав про центральное издание, старик заметно струхнул, но постарался сохранить лицо.

— Пишите, пишите, — проворчал он себе под нос. — Еще напишите, что этот изобретатель сманивает чужих котов и во что он превратил лестничную площадку…

С этими словами скандальный дед развернулся на пятках и, хлопая тапками, победоносно удалился восвояси.

— Ишь ты, кота ему подавай! — сварливо откликнулся Ефим Владимирович, пропуская меня внутрь квартиры.

— А что это он про вашу личную драму говорил? — тут же влезла я с вопросом, снова воображая себя Керри Бредшоу и потому буквально на лету схватывая горячий материал.

Честно говоря, я уже так свыклась с ролью героини «Секса в большом городе», что представить себя кем-то другим, например Тиной Канделаки, мне было бы крайне затруднительно. Мне даже кажется, я чем-то похожа на Сару Джессику Паркер, хотя Оганезова и уверяет, что я похожа только сама на себя.

Но я-то знаю, что подруга бессовестно лжет. Вернее, она просто плохо знает мировой бомонд, поэтому ей трудно оценить, что глаза и прическа у меня как у Бритни Спирс, нос — как у Кристины Орбакайте, а губы и овал лица как у Ксюши Собчак. Фигурой же я похожа на Анфису Чехову.

Откуда Наташке знать, что до последнего времени я каждый вечер усиленно работала над собой? Закрывшись в ванной и пустив воду, я часами стояла перед зеркалом и, старательно растягивая гласные в ключевых словах предложения, отрабатывала нарочито московский говор, как у Ренаты Литвиновой, чтобы выглядеть на людях как можно мегаполиснее.

И вообще я умница, красавица и скоро стану самым модным фотографом столицы. Да что там столицы, бери выше! Всего мира! Поеду в мировое турне и сниму венесуэльского президента Уго Чавеса, а заодно и правящего князя Монако. И два этих роскошных мужчины мгновенно влюбятся в меня без памяти и предложат выйти за них замуж. Причем оба разом.

Правда, кто из них мне нравится больше, я еще не определилась, и поэтому пусть они решают свой спор в честном поединке. А я буду стоять в стороне рядом со своим лучшим другом японским императором Акохито и его женой, потягивать «Вдову Клико» и насмешливо наблюдать, как князь Гримальди и президент Чавес бьются за меня на кулачках.

А Оганезова мне просто завидует, ведь не всем же быть роскошными блондинками с почти что голубыми глазами, разъезжающими на красненьких машинках. Некоторым приходится существовать в теле грудастых брюнеток в очках, раздобревших от сидячего образа жизни и калорийных «Глаголиков».

В общем, спросила я цветовода-любителя с прямотой Керри Бредшоу про личную драму, но в ответ интервьюируемый только пожал плечами и, пропуская меня в прихожую, безразличным голосом сказал:

— Вчера жена домой не пришла, вот что. Я ждал, ждал, хотел, чтобы Светка помогла мне в одном деле. Потом какой-то Бабарыкин стал ей названивать, я телефон выключил, чтобы нервы мне не мотал, а сегодня с утра следователь Чупрыкин заявился. Сказал, что жену мою убили. Вопросы разные задавал, хотя я сразу предупредил, что знать ничего не знаю.

Ах да, об этом я в курсе. Сама труп Стервозы в машине видела. Тоже мне, дедок сказанул — «личная драма»! А я-то уж подумала… Между тем безутешный вдовец, не снимая растоптанных сандалий, надетых на черные хэбэшные носки, прошел на кухню и, открыв холодильник, вытащил бутылку кефира. Поболтал, свинтил крышку, одним глотком прикончил содержимое литровой емкости и, отерев усы широкой ладонью, с сомнением проговорил:

— Про Светку, наверное, не надо писать, читателям неинтересно будет.

Почему это не надо? Знал бы он этих читателей! Им чем больше про трагические гибели, да еще при невыясненных обстоятельствах, тем лучше. Просто хлебом не корми, дай почитать про убийства и прочие ужасы. Вот это репортажик получится! Что там банальные цветоводы-любители с их фиалками и фикусами! Наталья будет благодарна мне до конца своих дней за этого Круглова.

— Ну что, вы готовы записывать? — обеспокоенно уточнил муж Стервозы, не заметив в моих руках ни блокнотика, ни ручки.

Вот еще, глупости! Стану я записывать всякий бред. Я вполне в состоянии его и так запомнить. Но для виду я все-таки достала айфон, чтобы клиент не волновался, и сделала вид, что включила прибор на запись.

— Да будет вам известно, что я изобрел уникальный в своем роде биоклей Круглова, — по-наполеоновски сложив руки на груди, принялся расхаживать по прихожей муж покойной Стервозы, как профессор перед аудиторией. — Это вещество позволяет склеивать живую древесину и, что самое парадоксальное, склеенные ткани приживаются! И эти ветки — он нежно дотронулся до пожелтевших иголок сосны, что росла в кадке у туалета, — находятся в процессе регенерации. Но данный образец — далеко не самое оригинальное, что у меня получилось.

Пока все складывалось на редкость удачно, и неожиданно для меня наклевывался просто замечательный репортаж. Я уже видела крупный заголовок на первой странице «Зеленого листка»: «Личная драма не помешала убойному результату. Цветоводом-любителем изобретен принципиально новый биоклей Круглова для биологического склеивания древесины»!

— Проходите, чего ж в дверях стоять? — вдруг спохватился хозяин и шагнул в сторону, пропуская меня в гостиную.

Я не стала раскрывать свои карты и пошла за мужем Стервозы по комнатам — осматривать помещения, заставленные разнокалиберными горшками и кадками и представлять себе, как среди них расхаживала моя покойная врагиня.

* * *

Надо сказать, что жилище Кругловых произвело на меня двойственное впечатление. С одной стороны, это был Версаль с шикарной мебелью в стиле ампир, с зеркалами в золоченых рамах и коллекционной бронзой на белом рояле итальянской фабрики «Фациоли».

С другой стороны, при осмотре квартиры Стервозы и ее муженька-биохимика создавалось впечатление, что с монаршей особой соседствует слегка помешанный леший, который выкорчевывает и тащит из лесу все, что под руку подвернется. Рядом с китайской вазой эпохи Мин, что стояла неподалеку от резного бюро красного дерева, красовалась обшарпанная бочка с высоким клеником. Из ствола хилого деревца торчали пожухлые ветки с подсохшими листьями.

Рядом с клеником шуршал листвой дубок, покрыв желудями узорчатый ковер вокруг своей кадки. За дубком росла ель почти без иголок, а за ней торчала из ведра с землей голая палка неопознанной породы. И везде — и по персидским коврам, и по наборному паркету — была рассыпана жирная, хорошо удобренная органикой земля. От этого в квартире стоял густой терпкий дух, точно в коровнике.

Я переходила следом за цветоводом-любителем из гостиной в кабинет, рассматривая стеллажи, заставленные бронзовыми статуэтками и причудливыми горшками с непонятной растительностью.

В отдельном лотке, вокруг которого прямо на полу валялись неопрятно набросанные комья глины и мха, росли восемь ядреных мухоморов и два полусгнивших подосиновика. И у каждого гриба на шляпке желтел крепкий молодой опенок.

Смотрелись грибочки парадоксально и необычно. Но не они привлекли мое внимание. Меня поразило платье, которое я заметила краем глаза в роскошной спальне через щелку приоткрытой двери. Оно висело на вешалке, прямо на дверце шкафа, как видно, приготовленное для выхода в свет. Да, в таком платье в любой свет не стыдно выйти. Ну, вы же знаете, я понимаю толк в хороших вещах. А это платье было не просто хорошее, оно было отличное. Сногсшибательное. Умопомрачительное. Обалденное и отпадное.

Если бы у меня было такое платье, обо мне бы говорили: «Та девушка в платье со стразами». А я бы шла по улице, вся из себя такая волшебная, и загадочно улыбалась своему отражению в витринах магазинов и освещала путь встречным мужчинам, теряющим головы от любви ко мне.

В общем, я поняла, что без этого платья не смогу жить. Ну, или смогу, но будет мне так тоскливо и плохо, что, не ровен час, под напором тягостных воспоминаний о божественном наряде вылезут из подсознания все мои нереализованные желания и дадут всем жару.

Только представьте себе — серебристое, шелковое, отрезное выше линии талии, с рукавами-фонариками и облегающим грудь лифом, широкая струящаяся юбка опускается чуть ниже колена. Такой стиль называется «инфанта террибл», или по-другому «прелестная малышка».

И этот шелковый восторг отделан по вырезу невероятно красивыми стразами, переливающимися при свете люстры всеми цветами радуги, словно капельки росы на заре. Я как увидела это великолепие, так и лишилась дара речи. А интервьюируемый знай себе разглагольствовал дальше.

— Весь парадокс в том, — с воодушевлением говорил биохимик, — что дерево — органический материал. И если при помощи моего изобретения части древесины способны взаимодействовать между собой, словно они одно целое, мало того, срастаться и функционировать как единый организм, так отчего бы и частям человеческого тела не прирастать друг к другу?

Цветовод-любитель огляделся вокруг себя, не нашел того, что искал, сбегал в дальнюю комнату, где у него располагался кабинет, и принес с собой пузырек темного стекла с густым и вязким содержимым. Покрутил таинственным препаратом у меня перед носом, огладил бороду и вдохновенно продолжал:

— Допустим, кто-то отпилил себе палец электропилой. Что он станет делать? Конечно же, побежит к микрохирургам. Но это займет кучу времени! А если в каждой аптечке будет храниться флакончик с биоклеем Круглова, то пострадавший просто намажет им срез пальца и приставит утерянный орган на старое место. И всех делов. Вот с этой-то проблемой я и бьюсь уже три года, стараясь достучаться до ретроградов в Министерстве здравоохранения. Но какое этим фиглярам дело до науки! Мне, собственно, много не надо. Мне и нужна только экспериментальная база, чтобы позволили в какой-нибудь больнице испробовать мое средство. Я не какой-нибудь там шарлатан, а дипломированный биохимик, кандидат наук, ученый-экспериментатор. Я радею только о благе человечества. Кому будет хуже, если человек без особых страданий снова обретет ампутированную конечность? Светлана обещала переговорить с одним там врачом из Семашко, да так некстати умерла. Отец у нее в этой клинике лежит. Была прекрасная возможность наладить контакты! А как я теперь без нее в Семашко сунусь? Меня же никто и слушать не станет! Эх, подвела меня Светка, здорово подвела!

Дипломированный биохимик приблизился ко мне почти вплотную, пожевал губами, взъерошил волосы и пристально посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков. При этом глаза его, увеличенные диоптриями до невероятных размеров, заглянули мне в самую душу.

— Знаете что, — заговорщицки сказал ученый, и мороз сквозняком пробежал по моему затылку, — я запасся котом, и, если бы вы помогли подержать его, пока я стану экспериментировать с хвостом животного…

Не дожидаясь ответа, Круглов сунул склянку в карман коротковатых льняных брючат и устремился в коридор. Рывком распахнул дверь ванной комнаты, и оттуда с пронзительным мяуканьем выскочило серое худое существо.

По-видимому, это и был разыскиваемый скандальным соседом кот Тимофей. Прижав уши и распушив хвост, испуганный зверь стремглав кинулся в прихожую, рискуя опрокинуть сосну и норовя забиться под полку с обувью. Я все не могла отойти от впечатления, произведенного платьем, и потому не сразу смогла среагировать на происходящее вокруг.

— Какая прелесть… — непроизвольно вырвалось у меня.

— Вы находите? — усомнился муж Стервозы, хватая швабру и принимаясь шуровать ею под галошницей. — А по-моему, довольно противный зверь. Обдирает косяки в подъезде и гадит на коврики, — кряхтя, пропыхтел он.

Ефим Владимирович вышиб кота из укрытия, и тот, выскочив, как чертик из табакерки, бросился бежать на кухню. Исследователь согнулся пополам, вытянул руки и, устремившись за Тимофеем, из глубины квартиры закончил свою мысль:

— Но, как бы то ни было, у него есть хвост. И вы мне поможете поставить очень важный опыт.

* * *

Вскоре вдовец Стервозы вернулся с кухни, неся на руках вырывающегося Тимофея. Несчастное животное извивалось, как пойманная ящерка, змеиным шипением пугая своего обидчика. Но Ефим Владимирович не обращал на выпады кота никакого внимания. По лицу его блуждала легкая улыбка предвкушения научного эксперимента.

Но стоило изобретателю биоклея обернуться ко мне в поисках поддержки, как надежда в глазах его завяла, словно пион на промозглом ветру. Это Круглов заметил мой восторженный взгляд, устремленный отнюдь не на хвост подопытного животного.

— Чертово барахло! — неожиданным фальцетом закричал Ефим Владимирович. — Оно мне всю жизнь испоганило! Светка, барахольщица, по вещам с ума сходила, не давала мне полноценно обустроить квартиру под экспериментальную базу. То комод приволочет, то оттоманку. А сама все время требовала открытий. А какие тут, к лешему, открытия, когда один рояль половину гостиной занимает! И хоть бы она на нем играла! А то ведь ни слуха, ни голоса, зато такой рояль в России есть только у нее и у Николая Баскова! А ведь на месте этой бандуры вполне могли встать пяток кадок с подращенной сосной! Так нет, у моей жены должно быть все самое лучшее, эксклюзивное и дорогое! И рояль, и бронза конца позапрошлого века, и наряды заграничные… И вот чем все для нее закончилось! Придушили дурочку в одном из этих магазинных вертепов!

А нечего было на чужое добро зариться! Бог, как говорит моя бабушка, шельму метит! Но это уже детали. Главное — заполучить вожделенное платье! И пусть на нем не болтается магазинная бирка, видно же, что оно совсем новое. Может, и надевано-то всего один-единственный раз. Но это такие пустяки, что и говорить не стоит.

И я, заискивающе улыбаясь, нерешительно глянула на законного наследника этой красоты.

— Ефим Владимирович, — робко проблеяла я. — Зачем вам эта рванина, а? Продайте ее мне! Я вам пятьсот рублей дам.

Я бы и больше дала, не вопрос, но в редакции «Мурзилки» мне заплатили всего триста. И вместе с тремястами десятью рублями семнадцатью копейками у меня получалось что-то около шестисот рублей. Конечно, я отдавала себе отчет, что пятьсот рублей до смешного мало за такую бесподобную вещицу, но платье так заманчиво переливалось своими стразами, что я окончательно потеряла голову.

Я была готова за него на что угодно — перестирать все имеющееся в доме грязное белье. Излазить Лосиный Остров в поисках молодых сосновых порослей. Или написать такой хвалебный отзыв о биоклее Круглова, что ведущие клиники страны станут драться между собой за право позволить изобретателю проводить любые эксперименты в своих стенах. Ведь, в конце-то концов, Круглов — даже больше чем цветовод-любитель. А уж как делом-то своим увлечен! Но только не дурак же он, хоть и гений, отдавать мне такое чудо почти что задаром!

Я отлично понимала это и поэтому не поверила своим ушам, когда Ефим Владимирович с брезгливым выражением лица проговорил:

— Да забирайте, на кой оно мне? Главное, помогите кота подержать, а то вырывается, как последняя сволочь.

Услышав знакомое слово «кот» и мигом сообразив, что речь идет именно о нем, Тимофей с акробатической изворотливостью гуттаперчивого мальчика снова предпринял попытку к бегству. Я тем временем рылась в кошельке в поисках пятисот рублей, пока великодушный хозяин, занятый посторонним делом, не осознал своей расточительности и не передумал насчет платья. Выложив на подзеркальник в прихожей стопку мятых купюр, я тут же устремилась в спальню, сгребла с вешалки вожделенное платье и комком, как придется, затолкала его в сумку.

Кот Тимофей тем временем продолжал надсадно орать, и в дверь позвонили. Сначала один раз, но продолжительно. Реакции не последовало, потому что каждый из нас был занят своим делом. Я прятала платье, Круглов правой рукой выкручивал коту лапы, стараясь зафиксировать подопытное животное левым локтем и под мышкой. Тогда звонки в дверь стали короткими и частыми, и к ним прибавился тревожный стук в косяк и возгласы:

— Откройте дверь! Откройте, я вам говорю! Верните кота, садисты!

— Да скорее же берите его под лапы, он мне все руки исцарапал, — поторапливал меня чокнутый профессор, тычась в меня бородой и сверкая очками.

Несчастное животное выпучило глаза, заломило уши, как козел рога, и в предсмертном ужасе карабкалось по плечам своего мучителя, раздирая когтями на живописные лоскуты ветхую джинсовую рубаху экспериментатора.

— Хулиган! Лучше сам открой! — завывал на лестничной клетке старенький хозяин Тимофея. — Я вызвал участкового и слесаря, так и знай, мы квартиру вскроем!

Заполучив желаемое, я неуверенно топталась в коридоре, мечтая поскорее смыться из этого сумасшедшего дома. Но, глядя в лицо исследователя, отлично понимала, что сделать мне это удастся только через чей-нибудь труп. Соседа, кота или самого гениального ученого.

— Может, откроем? — несмело предложила я, в душе понимая, что просьба обречена на провал.

Совершенно неожиданно Ефим Владимирович согласился. Он хитро глянул на меня, ни слова не говоря, метнулся к двери, щелкнул замком, рванул на себя дверь и вышвырнул животное на лестницу. Но, прежде чем Круглов успел захлопнуть дверную створку, я пулей вылетела из квартиры за исстрадавшимся Тимофеем, подспудно чувствуя Подстерегающую меня опасность. Неспроста изобретатель биоклея выпустил кота, предварительно смерив меня плотоядным взглядом. Ох, неспроста. Хвоста у меня, конечно же, нет. Но, кажется, биохимик Круглов что-то говорил про ампутированные пальцы, которые, должно быть, можно приклеивать его уникальным изобретением…

* * *

Домой, на Чистые Пруды, я ехала долго и трудно, хотя торопилась, как только могла. Очень хотелось как можно скорее похвастаться Наташке потрясающей обновкой и рассказать, какие бывают на свете психически неуравновешенные ученые. Кроме того, должны были привезти диван, и мне было безумно интересно, как он будет смотреться на моей половине комнаты.

Усевшись в машину, я включила зажигание, музычку и посмотрела прямо перед собой. Но увидела только расплывчатые очертания контуров окружающих машин, деревьев и людей. Надо же, как стекло запылилось! Я нажала на кнопку омывателя в расчете на бодрую струйку, которая смоет всю эту грязь с лобового стекла, и была неприятно удивлена, когда ожидаемого результата не последовало. Я повторила попытку, но снова безуспешно. Итак, я осталась без омывающей жидкости в бачке, но зато с невероятно грязным стеклом.

В моем находчивом уме тут же созрело три варианта решения этой проблемы. Во-первых, я могла попробовать доехать до дома вслепую. Но тогда потребовалось бы взять еще несколько кредитов на ремонт побитых в дороге машин. Можно было вернуться к чокнутому профессору и попросить водички у него, но я, честно говоря, предпочитала лучше влезть в новые долги, чем возвращаться в это страшное место. И наконец, был еще вариант оставить машину здесь и добраться до дома на метро. А вечером вернуться с омывающей жидкостью и забрать любименький красненький «Дэу Матис» домой.

Поражаясь своему уму и изворотливости, я вылезла из автомобиля и решительно двинулась к метро. Еще на подступах к станции меня насторожила подозрительная очередь, змеиным хвостом извивающаяся вдоль палаток. Встав в конец ее, я начала ломать голову, почему это вдруг столько народу разом решили купить себе проездной билет.

Ну да, сегодня первое число, но неужели все эти люди не чаяли дожить до начала следующего месяца? Ведь в противном случае кто-нибудь из них непременно запасся бы проездным, зная, что ему так или иначе придется пользоваться подземным транспортом.

Затем мне пришла в голову мысль, что эти люди ожидали наследство в виде машин либо крупных сумм денег, на которые они планировали себе эти самые машины купить, но их надежды по каким-то причинам не оправдались. Очередь моя подошла в тот момент, когда я размышляла над возможностью массового выигрыша в лотерею. Прикупив на последние денежки талон на одну поездку, я приложила проездной билет к желтому кругу на турникете и двинулась через пропускные воротца. И тут вдруг почувствовала, как ко мне сзади прижалось чье-то горячее тело, от которого так и разило мужественным жаром и запахом дорогого одеколона.

Я притормозила, намереваясь развернуться и дать мерзавцу по лицу, но чьи-то губы требовательно прошептали мне в ухо: «Не останавливайся, иди!» Голос мне понравился, парфюм тоже, да и ощущения были очень необычные, и я последовала совету таинственного незнакомца. Прошла, не останавливаясь, через пропускной турникет и только тогда оглянулась.

Парень, что прошмыгнул за мной, выглядел на миллион долларов. Высокий, спортивный, со стильной стрижкой и белозубой улыбкой. Он махнул мне рукой, в которой был зажат навороченный ноутбук, и, бросив на бегу: «Спасибо, выручила», стремглав унесся вниз по эскалатору.

И это все? Мне стало как-то не по себе, как будто меня использовали для грязных, низменных целей, и я с неприязнью подумала, что вот так-то и сколачиваются миллионные состояния. За одной пройдет, за другой — глядишь, к концу месяца прикупит себе моднючие джинсы. А такие вот дурочки, как я, так и будут до конца своих дней ходить в обносках и служить этим пронырливым молодым людям прикрытием от контролеров и являться источником их сказочных богатств.

Вот если бы на мне было серое платье! Тогда бы этого пижона от меня клещами отрывали. Он тащился бы за мной как приклеенный, не в силах отпустить нежный шелковый подол моей юбки, и, понимая всю тщетность своих притязаний, тоскливым голосом спрашивал, как меня зовут. Но я бы надменно молчала, припоминая ему небрежно брошенное через плечо «Спасибо, выручила». И до конца своих дней он бы вспоминал «ту девушку в сером платье, усыпанном стразами», и тихо плакал по ночам, сожалея, что не довелось со мною познакомиться.

Это досадное недоразумение я переживала где-то половину пути. А потом переключилась на подозрительную девицу, что отиралась рядом со мной и совала нос в «Мэри Клер», хотя я и закрывала от нее страницу обложкой. Должно быть, она нацеливалась на мою сумочку, чтобы стянуть оттуда пустой кошелек, который лежал в боковом кармашке и выглядел как полный. Но я как сунула свою торбу под мышку, так больше и не выпускала, так что воровке ничего не обломилось.

И вот я наконец-то доехала до Чистиков, пулей пролетела по бульвару и вошла в свой подъезд. Дверь в квартиру почему-то оказалась приоткрытой. Я постояла перед пробивающейся на лестничную площадку полоской света и нерешительно потянула ручку на себя. Дверная створка тут же вырвалась у меня из рук и с оглушительным грохотом захлопнулась. И вслед за этим из квартиры раздался безудержно радостный хохот. А если называть вещи своими именами — то разнузданное лошадиное ржание. Я отперла замок ключом и резко рванула створку двери на себя. На этот раз она поддалась, и я, спотыкаясь о тянущуюся от дверной ручки веревку, ввалилась домой.

Оказалось, что это развлекаются детишки гастарбайтеров. Те самые, которые намедни осваивали мои наряды и пользовались моим же спортинвентарем. Озорники сидели на топчанчиках в углу коридора и бешено хохотали. Бельевая веревка, как видно позаимствованная с кухни, брала свое начало от дверной ручки и змеилась по всему коридору, заканчиваясь у мальчишки в руках.

Девчонка в приступе безумного хохота повалилась на спину и дрыгала ногами в дырявых колготках. Я погрозила баловникам пальцем и тепло им улыбнулась материнской улыбкой. Ведь теперь у меня было платье со стразами, и я любила весь мир. Под улюлюканье детворы я миновала коридор и открыла дверь в нашу комнату. Наташка лежала на кровати и таращилась в экран телевизора. Лишь только я вошла, она сделала звук потише и странным голосом сказала:

— Ты у нас теперь знаменитость. Про тебя по телику рассказывали.

Я смутилась и обрадовалась, но виду не подала и безразличным тоном заметила:

— Не думала, что мои работы пойдут куда-нибудь дальше «Мурзилки». Канал «Культура» фотки коров показал?

— Да нет, не «Культура», а «Криминальная хроника», — потягиваясь, ответила подруга. — И показывали вовсе не коров, а твой фоторобот. Я тебя по платью опознала. То твое белое, помнишь, с матросским воротничком, в котором ты вчера гарцевала?

Я помнила. Именно в этом платье вчера я и сражалась с ненавистной Стервозой по имени Светлана. А потом справедливость восторжествовала, и эту припадочную истеричку кто-то убил, придушив моим новым палантином. Безвременной кончиной покойница здорово подвела своего гениального до сумасшествия мужа, так и не договорившись в больнице о проведении эксперимента на людях и даже не подержав соседского кота, похищенного ученым Кругловым для опытов в домашних условиях.

— А что говорили, когда фоторобот показывали? — заинтересовалась я. — Про платье, туфли или прическу было что-нибудь? Или, может, отмечали стильность образа вообще?

Ведь правда же интересно, что о тебе люди думают?

— Говорили, что изображенная здесь женщина подозревается в убийстве Кругловой Светланы Руслановны, 1981 года рождения, директора туристического агентства «Зигзаг», — невозмутимо ответила Наталья, сверившись с листочком, который она вынула из потрепанного томика Агаты Кристи.

Я так и опешила. Вот тебе раз! С чего это вдруг я подозреваюсь в убийстве жены чокнутого профессора? Вот если бы Стервоза отобрала у меня палантин, тогда я еще понимаю, тогда был бы вполне убедительный повод, чтобы придушить эту выскочку, а так мотив преступления мне совершенно не ясен. А у каждого преступления обязательно должен быть мотив, не так ли? Или я что-то путаю?

И я спросила у Наташки, с чего это вдруг именно меня заподозрили в убийстве незнакомого мне человека, с которым я не имела никаких дел, кроме разве что мимолетной потасовки в торговом зале гипермаркета… Но ведь это же не считается! Что же это будет, если начнут подозревать в убийстве всех тех, кто когда-нибудь наступил убитым на ногу в метро? Оганезова — опытный читатель детективов, она разбирается во всех этих тонкостях, как никто другой, вот пусть она мне и объяснит, как это следственные органы могли додуматься до подобной глупости.

Опытная читательница детективов уперла испытующий взгляд мне в переносицу, как бы говоря этим: «Колись! Я знаю, что Круглову Светлану Руслановну восемьдесят первого года рождения задушила именно ты!» Но я с достоинством выдержала ее полный инсинуаций намек, в свою очередь безмолвно укоряя ее глазами за излишнюю подозрительность.

— Да с того заподозрили именно тебя, — закончив играть в гляделки, протянула Наташка, — что восемь опрошенных свидетелей видели, как вы там спарринговали посреди «Ашана». И все свидетели в один голос утверждают, что ты не случайно схлестнулась с этой Кругловой, а сначала долго присматривалась к ней и, даже можно сказать, выслеживала свою жертву.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Кто выслеживал? Я? Наглая ложь! Убитая Круглова сама ввела меня в заблуждение, прикинувшись главным редактором глянцевого журнала, так что это еще большой вопрос, кто из нас жертва.

— Врут они все, эти восемь свидетелей, — мрачно пробурчала я. — Она первая начала…

— Ну, рассказывай, подруга, как дело было, — велела Наталья, снимая очки и в предвкушении интересной истории откидываясь на подушку.

* * *

И я рассказала Оганезовой про свой поход в «Ашан», потому что утаивать мне было нечего. Про последний номер «Космополитен» я тоже рассказала. И про роскошные украшения от «Макути» на холеной посетительнице гипермаркета, а также про мои подозрения насчет причастности данной особы к миру высокой моды. Призналась и в честолюбивых мечтах, мигом вскруживших мне голову. И даже поведала Оганезовой про то, как тащилась за Стервозой с тележкой, как последняя идиотка, прикидывая, с чего мне лучше начать разговор о возможном трудоустройстве. И вот, когда я совсем уже было отважилась подойти, я увидела его — роскошный кашемировый палантин, о котором мечтала всю последнюю неделю.

И как эта тощая корова выхватила палантин прямо у меня из-под носа и стала совать мою вещь к себе в телегу, а я восстановила справедливость, а заодно и разоблачила обманщицу. Потому что, как выяснилось, со вкусом у Стервозы оказались большие проблемы. Да, все эти люди действительно смотрели на наш честный и бескомпромиссный бой, но все они были на моей стороне, и даже кассирша сказала, прокатывая ашановскую карточку: «Так здорово, что ты победила»!

— Так, стоп! — вдруг закричала Наташка, всем телом подаваясь вперед, снова напяливая очки на нос и указательным пальцем сдвигая их на самый верх переносицы, чтобы лучше меня видеть. — Какую карточку прокатывала кассирша?

Я обескураженно посмотрела на подругу, не зная, верить ли ее неосведомленности. Неужели Наташка не знает, что в магазинах иногда расплачиваются кредитными картами?

— Ты дуру-то из меня не делай! — строго прикрикнула будущая звезда криминальной журналистики и пояснила свой вопрос: — Странно как-то получается. Если ты расплачивалась кредитной картой, то почему же эта самая кассирша, которая так за тебя переживала во время решающего боя с силами зла в лице Кругловой, почему она не выдала твои реквизиты милиции? Ведь по телику говорили, что сыщики нашли на месте преступления проданный в магазине шарф…

— Не шарф, а палантин, — поправила я свою консультантку.

— Один пес, — отмахнулась Наташка. — Так вот. Нашли они, значит, шарф. Пусть даже на нем была оторвана этикетка. Я даже могу допустить, что это был последний шарф именно этой модели во всем «Ашане». Скорее всего, они сняли шарфик с шеи погибшей и пошли, потрясая им, опрашивать кассирш, интересуясь, кто из них пробивал эту вещицу и не была ли покупательница данного эксклюзива в белом платьице с матросским воротничком, потому что именно эту девушку восемь свидетелей видели дерущейся с погибшей. Я думаю, твоя кассирша просто обязана была сообщить милиции, что это именно тот шарф, из-за которого произошла драка, и он оплачивался у нее на кассе их ашановской кредиткой.

Я шумно сглотнула и испуганно глянула на подругу. До сих пор мне и в голову не приходил такой странный взгляд на вещи. Смерть Стервозы я воспринимала как курьез, своего рода возмездие за плохое поведение обидевшей меня тетки. А оказывается, убийство моей врагини можно повернуть таким образом, что я же окажусь во всем виноватой! О мамма миа, это же надо так вляпаться! Так, спокойствие, только спокойствие. Как на моем месте поступила бы девушка «Космо»?

И тут я впервые за семь лет проживания в Москве с необыкновенной ясностью поняла, что никакая я не девушка «Космо». Куда мне до этих гламурных штучек! Я могу сколько угодно из кожи лезть вон, растягивая гласные в словах и присобачивая себе накладные ногти, но ни на йоту не приближусь к заветной цели стать одной из тех, кто пишет о своих смешных проблемах в глянцевые журналы: «Дорогая редакция! Помогите мне, пожалуйста, советом — как удержать около себя парня? Может быть, не стоит есть лука на ночь?»

И отец у меня никакой не фермер, а совхозный тракторист, а мать торгует огурцами со своего огорода на площади у Савеловского вокзала, а сестра Варька, та самая, которая с липовой ветрянкой, десять лет назад устроилась в продуктовый магазин продавцом, мечтая со временем дорасти до заведующей хлебной секцией.

Но я, руководствуясь советами журнальных психологов, во всем ищу позитивные стороны. Даже если все плохо, вот как сейчас, все равно хочется верить, что когда-нибудь я стану самой-самой, красивой и богатой, независимой и успешной, как вот эта вот Круглова. Хотя нет, как Круглова не хочу, она плохо закончила свои дни.

А Наташка продолжала меня добивать:

— Но ты, моя дорогая, не расслабляйся. Для милиции найти того, кто прикупил в гипермаркете орудие убийства, — дело времени. Они обязательно поднимут кассовые чеки за вчерашний день, просмотрят, кто что пробивал, и вычислят Алису Гришечкину, которая приобрела последний палантин данного артикула. Наверняка к тому времени они уже установят все выходные данные твоего шарфика. И вот тогда-то за тебя, моя ты девочка, возьмутся всерьез.

Я вздрогнула и покосилась на подругу, а она, как ни в чем не бывало, глубокомысленно потерла указательным пальцем переносицу под очками, наморщила нос и продолжала рассуждать:

— Но мне непонятно другое. Почему же та кассирша тебя все-таки не сдала? Ведь она наверняка запомнила, как твоя фамилия, ну, или хотя бы как выглядели твои покупки, а следовательно, что было в твоем чеке… А раз есть чек, то есть и номер кредитной карты. А по номеру кредитной карты легко и непринужденно устанавливается фамилия ее владельца, адрес проживания и место работы.

— Я прописана у тетки, так что сразу на меня фигушки выйдешь, — попробовала огрызнуться я, но получилось не очень-то убедительно.

Для меня тоже оставалось загадкой, почему кассирша меня не сдала. И я уже хотела развить дискуссию насчет врожденного благородства некоторых людей, но Оганезова не дала мне и рта раскрыть.

— В общем, так, Алисочка, — резюмировала она. — Нам надо самим найти убийцу Кругловой Светланы Руслановны до того, как за тобой приедут в чудной решетчатой карете.

* * *

В принципе я не возражала. Мне и самой не хотелось садиться в тюрьму за чужое преступление. Ишь ты, как ловко все придумали! Я, значит, буду сидеть в тюрьме, а реальный убийца разгуливать на свободе! Вот уж дудки! Столичная штучка в такой ситуации наверняка бы… Хотя о чем это я?..

От перспективы настоящего расследования Наташка пришла в заметное оживление и, усевшись на кровати по-турецки, разложила перед собой тетрадный листок и шариковую ручку. Широченная красная футболка полностью скрывала ее переплетенные ноги в велосипедных штанах, отчего подруга поразительно напоминала продвинутого Будду. То и дело поправляя очки, съезжающие на кончик носа, Оганезова важно сказала:

— Первым делом нам надо понять, кто и зачем убил эту самую Круглову.

— А по-моему, достаточно выяснить только кто, — легкомысленно сказала я и тут же была поднята на смех знатоком и тонким ценителем детективного жанра.

— Ха, — издевательски произнесла Наталья и глянула на меня Поверх очков. — В том-то все и дело, что начинать надо с вопроса «зачем?». Вот смотри — Стервозу могли убить именно для того, чтобы лишить ее жизни…

— А что, разве убивают для чего-то еще? — усомнилась я.

— Какая же ты глупая, хотя и крашеная, — сердито ответила Наташка.

Подруга отчего-то считала, что глупыми могут быть только природные блондинки, хотя я по себе знаю, что это далеко не так. Встречались мне и искусственно осветленные девицы, которые казались тупее персонажей Джима Керри во всех его, вместе взятых, комедиях.

— Есть еще такой мотив, как подстава Алисы Гришечкиной, фоторобот которой сегодня показывали в «Криминальных новостях» под видом портрета предполагаемого убийцы, — сплетая, расплетая, складывая пальцы домиком и похрустывая суставами, мудрствовала Оганезова. — Допустим, преступник заметил, как ты тащишься за этой мадам, бросая на нее неоднозначные взгляды. И он решал — ага! Вот завалю Круглову, а все подумают на Гришечкину. Да и драка, как я понимаю, имела большой успех…

Я так и села. Вероятность досадить мне, убив для этого человека, как-то не приходила в голову. Да кому я нужна, чтобы городить весь этот огород!

— Ну-у, не скажи, — протянула доморощенная сыщица, не разделив моих сомнений. — Взять хотя бы наших, редакционных…

Я даже задохнулась от возмущения.

— Да ты что, Наташка, они же все милейшие люди…

Оганезова хмыкнула и презрительно посмотрела на меня.

— Наи-ивная, — процедила она сквозь зубы. — Алиска, ты не знаешь людей! Коллеги — это такие подлые личности, которые только и норовят подставить сослуживца и со стороны порадоваться, что по шее досталось не ему, а товарищу по работе. Тем более когда работаешь вместе со своим потенциальным врагом. В «Криминальной хронике» вчера рассказывали о риелторе Злобине, который зарезал официанта кафе, где обычно обедал его коллега риелтор Гусев. Злобин убил несчастного работника общепита только для того, чтобы бросить тень на доброе имя Гусева и присвоить себе выгодный обмен элитной квартиры в «Триумф-паласе». Понятно? А ты говоришь! Так что на твоем месте я бы глубоко задумалась на эту тему. Особенно мне кажется подозрительным начальничек наш, которого ты выставила полным дураком с этой его фотовыставкой…

— Ты думаешь, Денис Михайлович на такое способен?

Подруга кинула на меня полный снисходительной жалости взгляд, глянув поверх очков, как на больное дитя, и со вздохом ответила:

— Кто же знает, на что способен оскорбленный мужчина?

И, разделив листок на две половинки, в верхней части одной из них коряво написала: «Алиска». Под моим именем поставила цифру «один» с жирной точкой и рядом с ней накорябала: «Денис Михалыч Одинокая Рощин». Затем написала цифру «два» и вопросительно уставилась на меня. Я молчала, сбитая с толку этим взглядом. Тогда Наталья не выдержала и спросила:

— Кого вторым будем писать, Андрюху или Софью Петровну?

Я не поверила своим ушам.

— А они-то здесь при чем?

— Андрюшка давно на тебя зуб имеет за то, что ты его бумагой ворованной попрекаешь. Софья Петровна тоже на тебя обижена, — принялась загибать пальцы Оганезова.

— А эта-то за что?

— А помнишь, на общем собрании по случаю юбилея «Зеленого листка» ты встала и сказала речь, в которой пожелала нашей газете раз и навсегда распрощаться со всем отсталым и несовременным, таким же, как перманент Софьи Петровны, и неустанно двигаться ко всему новому и прогрессивному, держа курс на продвинутую стрижку Ленки Синицыной.

— Но это же метафора! Я имела в виду совсем другое, — чуть не плача, проскулила я. — Просто я хотела, чтобы мы все работали по-новому, по-современному, а не как сорок лет назад. Ты думаешь, Соня обиделась?

— Думаю, что да, — жестко отрезала Наталья. — Так что эти двое тоже имели мотивчик поквитаться с тобой, моя ты девочка. Про Синицыну я вообще молчу. Ленке ты перебегала дорогу не раз и не два. Взять хотя бы ее Васечку, с которым ты крутила роман до того, как он позвал нашу Леночку замуж… Да, кстати, кто из вас кого бросил, а то, может, Васечку тоже стоит в список внести?

Мне очень хотелось соврать, что это я бросила Васечку за его пристрастие к чтению моих женских журналов, откуда он и черпал информацию, которой удивлял свою нынешнюю жену. Но интересы следствия требовали правдивого ответа, и поэтому я сказала все, как было. А именно что это Васечка послал меня куда подальше, когда поймал с фонариком и его «Плейбоем» ночью под одеялом.

— Но журнал-то ты хоть ему вернула? — уточнила Наталья.

Я честно призналась, что да, вернула, хотя и выдернула из него одну, особо полюбившуюся страницу. На этой странице рассказывалось про то, как определить, симулирует ли женщина оргазм или нет. Я решила заучить текст наизусть, чтобы избежать чужих ошибок.

— Ну ладно, Васечку писать не будем, — смилостивилась Оганезова. — Кажись, всех записали?

Но я вдруг отчего-то припомнила, как неделю назад взяла у Наташки без спросу прокладки и как она надулась, когда они понадобились ей самой. Чем не мотивчик? А может, это сама Наталья укокошила Стервозу, а теперь разыгрывает тут из себя мисс Марпл?

Наташка поежилась под моим пристальным взглядом и с апломбом заявила:

— Вот только не надо на меня так смотреть! Я вчера весь день просидела дома, если не веришь — спроси у Лючии. Она мне рассказывала, как лечиться виноградным листом.

Я тут же отвела глаза в сторону, и Оганезова нарочито бодрым голосом продолжала:

— Ну что же, а теперь запишем все, что нам известно о покойной, в столбец под названием «Светлана Круглова». Итак, пишем: была директором туристического агентства «Зиг-заг» и имела любовника по имени Игорек. Да, кстати, давай-ка сюда его телефончик, пока не потеряла.

Я вынула из сумки мятый клочок бумаги с чернеющими на нем маковыми зернышками цифр и букв печатного шрифта и приобщила к делу. Наташка аккуратно, двумя пальцами, взяла следственный материал, разгладила чек на ладошке и, положив на подушку рядом с собой, печально подвела итог:

— А больше нам про убитую и написать-то нечего.

— А вот и неправда, есть что написать. Я только что брала интервью у муженька этой Кругловой. На-та-ашка-а! Умереть — не встать! Ты таких называешь «чокнутый профессор». Хотел отхватить хвост соседскому коту и меня подбивал поучаствовать в садистском эксперименте, но я сбежала, успев купить у него обалденное платье со стразами.

Оганезова сдвинула брови и сурово произнесла:

— И ты до сих пор молчишь? Давай-ка рассказывай про этого деятеля!

* * *

Усевшись по-турецки рядом с подругой, я рассказала про задание редактора найти цветовода-любителя и обидные слова Дениса Михалыча, что никакой я не профессионал в журналистике. А я, главное дело, случайно услышала в «Ашане», как Стервоза заказала кадки с какой-то рассадой. Подслушала я и адрес, по которому следовало доставить заказ. Вот я и подумала, что можно совместить приятное с полезным, а именно написать репортаж о цветоводе-любителе, а заодно и посмотреть, как живут выскочки и воображалы. В общем, я приехала на улицу Кржижановского, а дверь мне открыло странное существо в бороде и очках, которое призналось, что оно есть гений и его гениальный ум изобрел чудо-клей. Вот я и втерлась к бородатому типу в доверие, вроде бы посмотреть результаты его выдающегося открытия, в результате чего пережила смертельный ужас на пару с несчастным котом и получила в награду сногсшибательное шелковое платье со стразами!

В этом месте рассказа я полезла в сумку и достала на свет божий маленький серый комок, который теперь, в столь плачевном состоянии, не казался больше нарядом Перис Хилтон. Но я встряхнула шелковую тряпицу, разгладила ладонями складочки, и вещь заиграла с новой силой. Все стразики, как по волшебству, стали переливаться разноцветными огнями, а серебристая ткань мягко струилась, как весенний ручеек.

— Н-да, красиво, — одобрила подруга обновку, что случалось с ней крайне редко. — И сколько же ты за него отвалила?

— Пятьсот рублей, — честно призналась я.

— Да ладно, чего ты врешь? — возмутилась Наталья. — За такое платье — пятьсот рублей?

— У меня больше не было, — отозвалась я, любовно пристраивая красоту в стразиках на плечики в шкафу. И беспечно добавила: — Я, Наташ, диван купила.

— И сколько же у тебя денег после всех покупок осталось? — недобро прищурилась Оганезова.

— Нисколько, — правдиво ответила я. — И бензин на нуле…

Не берусь повторить, что мне довелось выслушать из уст литературно подкованной подруги. Она крыла меня семиэтажным матом, обзывая безмозглой курицей и рабой импульсивных желаний, кричала, что меня давно пора лечить, хотя делать это, скорее всего, уже поздно, и горбатого только могила исправит.

— Нет, ты скажи мне, ты нормальный человек? Адекватный и вменяемый? Про дееспособность я даже не заикаюсь! О какой дееспособности может идти речь, когда ты ухитряешься спустить за один день месячную зарплату, да еще и опустошить кредитку на сумму тридцать тысяч рублей?

— Неправда, у меня там еще полторы тысячи осталось, — слабо отбивалась я.

— Идиотка! — взвыла Оганезова. — Мало того что просадила все деньги, какие только могла, так ты еще и вляпалась в это дерьмо с убийством. Вот скажи, чего ты к этому Круглову поперлась? Делать, что ли, больше нечего?

Внезапно меня посетила умная мысль.

— Наташка! — просветленным голосом сказала я. — Ни в какое дерьмо я не вляпалась! И очень даже хорошо, что я поехала к Кругловым. Зато теперь я знаю, кто убийца Стервозы. Завтра же пойду в милицию и скажу, что покойницу убил ее ученый муженек — маньяк Ефим Владимирович Круглов, цветовод-любитель с садистскими наклонностями.

— Ну и глупо, — пожала плечами Оганезова, как видно, устав кричать и потому сменяя гнев на милость.

— Это еще почему?

— Да потому, что, если бы биохимик Круглов задумал убийство жены, он не стал бы тащиться в «Ашан» и, рискуя быть схваченным в самый неподходящий момент, затягивать у нее на шее сворованный у тебя шарф. Он бы подсыпал ей в утренний кофе какой-нибудь талий, как сделал это серийный убийца Соловьев, именно талием отравивший жену, дочь, следователя, который вел его дело, и парочку соседей в придачу. И все это безобразие сошло отравителю с рук, потому что никто не смог заподозрить в несчастном вдовце и безутешном папаше серийного убийцу. Слишком уж естественными казались причины смертей. Простуда и простуда, мало ли людей от гриппа загибаются?

Наташка почесала щеку и задумчиво посмотрела в окно.

— Но вот на следователя Соловьев зря, конечно, покусился, — осуждающе протянула она. — Тут-то его, голубчика, и прищучили. Маньяк отраву в чай прямо во время допроса подсыпал, а чашку взяли на анализ. И все поняли про талий. А Круглов — биохимик, так что ему ничего не стоило накормить свою женушку любой химической дрянью, померла бы твоя Стервоза от самых естественных причин, и ни одна собака не пронюхала бы, что это убийство. Да к тому же, памятуя о коте, не стоит сбрасывать со счетов такой важный аспект, как научный эксперимент. Неужели ты думаешь, что изобретатель биоклея упустил бы шикарный случай и не отхватил у отравленной супруги пальчик-другой с тем, чтобы успеть до того, как она протянет ноги, пришпандорить их на место?

Я положила на стол печенье, которое до рассуждений Оганезовой собиралась съесть, и мрачно заметила, что просмотр криминальных программ явно не идет подруге на пользу.

— Что-то не замечала, — беззаботно откликнулась Наташка, облизывая пальцы, перемазанные вареньем. — Да если бы не я, ты бы, моя девочка, сделала большую глупость и поперлась в милицию обличать биохимика! Сидела бы завтра в кабинете следователя и доказывала ему, что не верблюд, потому что на Круглова подозрения сыщиков падут только в самую последнюю очередь. Имей в виду, оперативники не дураки и рассуждают так же, как и я. И к тому же из твоего рассказа следует, что живая жена была ученому гораздо нужнее, чем мертвая. Кто биохимику теперь кота подержит? И где он без связей Светланы экспериментальную базу для биоклея найдет?

Я хотела ответить, что и без Оганезовой знала, что чокнутый профессор не убивал жену, но решила не ссориться с понимающим в криминальных делах человеком и примирительно спросила:

— Наташ, у нас поесть что-нибудь осталось?

— Не-а, не осталось, — с нарочитой небрежностью откликнулась Оганезова, продолжая смотреть в сторону окна.

— А куда же салат-то делся? — изумилась я, потому что отлично помнила, что со вчерашнего вечера в нашем холодильнике оставалась еще половина кастрюли ананасного салата.

— Я его спасла, — тихо ответила Наташка.

— И от чего же ты спасла вчерашний салат? — вскинула я брови. — Хотелось бы знать, что ему угрожало…

Наталья передернула плечами, возмущенно посопела носом и с вызовом ответила:

— Не знаю, что уж там ему угрожало, но только я достала кастрюльку из холодильника, заглянула под крышку и сразу поняла — он не жилец.

Где уж несчастному салату быть жильцом, если Оганезова отправилась на кухню посмотреть, чем можно поживиться!

Глядя на бордовое Наташкино лицо, я поняла, что дальше тему салата развивать не стоит, и решила этот вопрос замять для ясности. Что нам, кроме салата, и поесть, что ли, нечего? Там вроде сервелат еще оставался. Но оказалось, что вместе с ананасовым салатом был спасен и сервелат, и плавленый сыр в пластиковой упаковке, и даже масло «Доярушка». В общем, чтобы не тратить время на долгое перечисление, скажу, что от спасательной операции Оганезовой осталась только пара яиц и подгнивший помидор. В этой ситуации сама собой напрашивалась яичница с помидорами, и я, выйдя на кухню, принялась за ее приготовление.

Я стояла у плиты, и в ноги то и дело врезался годовалый Нику. Малыш Лючии, предоставленный самому себе, ползал в одной распашонке по кухне и возил перед собой по кафельному полу вставную челюсть Штефана Юлианыча. Сам дядя Штефан отдыхал после трудового дня на раскладушке, скрашивая досуг чтением свежего номера «Спорт-экспресса». Отсутствие зубов в стакане молдаванин до поры до времени не замечал, увлеченный статьей о футболе. Хватился пропажи он только после того, как малютка, подобравшись к раскладушке, положил игрушку поверх газетного листа и радостно залился звонким, как колокольчик, смехом.

Тем самым временем в коридоре шли состязания по прыжкам с антресолей. У стены были свалены в кучу зимние куртки, пальто и плащи всех обитателей квартиры, а ребятишки залезали на антресоли и с гиканьем и свистом сигали вниз, пользуясь отсутствием Богдана Осиповича и его рыжей пассии. Они и дальше бы соревновались в дальности прыжков, пока не свернули бы себе шеи, но веселье прервал настойчивый звонок в дверь. И я, сняв яичницу с огня, отправилась открывать.

* * *

Оказалось, что привезли диван. Как по команде, все гости из далекого молдавского села вывалили в коридор смотреть, кто пришел и что принес. Дети прекратили сигать с антресолей, Лючия усадила орущего младенца на крутое бедро, дядя Штефан вставил зубы на место и отложил газету в сторону, тоже заинтригованный происходящим.

Соседи стояли, столпившись вдоль стен, и смотрели на то, как два неказистых паренька волокут в нашу комнату новенький предмет мебели. При этом они завистливо качали головами и цокали языками. Красный и нарядный, как подкладка калоши, диван вызывал в каждом сердце живейший отклик и неугасимое желание обладать им.

— Вот бы хоть разочек на таком поспать, — мечтательно произнесла молодоженка Иляна, с нежностью глядя на своего широкоплечего Мирчу.

И тут у меня в голове родился план стремительного обогащения. Ну и что, что все деньги я истратила на полезные вещи и осталась без копейки в кармане. Есть верный способ поправить пошатнувшееся материальное положение. Мы будем сдавать мой диван на ночь родственникам Богдана Осиповича. Всем известно, что продвинутые жительницы современных мегаполисов отличаются сметливым умом и умением с честью выходить из самых затруднительных ситуаций, разве не так? Что уж там скрывать, рядом с красным диваном я снова почувствовала себя девушкой «Космо».

Но тут зазвонил телефон, и в коридор выскочила Оганезова. Она сделала круглые глаза, удивляясь моему новому приобретению, затем отошла в сторону, пропуская в комнату носильщиков с диваном, схватила трубку, послушала собеседника на том конце провода и, не поговорив и минуты, торопливо свернула беседу:

— Слушай, Ленка, я не могу сейчас разговаривать. Нам какой-то жуткий диван привезли, красный, как зад гамадрила. Так что перезвони позже…

Я попробовала было вырвать у Наташки трубку, чтобы сказать Синицыной, что это не то, что она думает, но Оганезова уже запихнула меня в комнату и потребовала объяснений.

— Ты, мать, совсем сбрендила, — отреагировала на мою гениальную идею со сдачей спального места внаем подруга, лишь только нам удалось выгнать из комнаты родственников Богдана Осиповича и за последним из них, Мирчей, закрыть дверь с той стороны. Наташка скептически оглядела диван и брюзгливо изогнула нижнюю губу: — И куда мы поставим эту бандуру?

— Твою кровать переносим на мою половину, а на ее место ставим новый диван, — импровизировала я. — Да, кстати, зачем ты сказала Синицыной про мою покупку?

— А что, и этот образец пошлости и кича ты увела у Ленки из-под носа? — хихикнула Оганезова. — Круто, ничего не скажешь. О таких вещах надо предупреждать заранее. Теперь она тебе точно захочет отомстить и придушит в каком-нибудь супермаркете парочку поругавшихся с тобой теток.

— Захочет и захочет, это ее личное дело, — устало сказала я. — Одной местью больше, одной меньше — мне уже все равно.

А потом я выгнула грудь дугой и, удивляясь сама на себя, заносчиво добавила:

— Но так просто я не сдамся и за свою свободу буду бороться до конца.

Кажется, это я вычитала в какой-то книге, рекомендованной к прочтению в специальных рубриках глянцевых журналов. А может быть, и услышала в фильме, которые они же советуют посмотреть. Но то, что именно так говорила какая-то красивая и безвинно оклеветанная девушка, было так же верно, как и то, что я сегодня купила самое красивое платье на свете.

— О-о, мне это нравится, спиши текст, — пошутила Наташка и, став серьезной, проговорила: — Чувствую, чтобы найти убийцу Кругловой, придется нам побегать.

И скромно добавила:

— Так уж и быть, я беру руководство этой операцией на себя, а ты будешь исполнителем. Статью про цветовода-любителя Круглова тоже напишешь сама, мне некогда. Мне надо стратегию расследования продумывать.

Наташка прошлась по комнате, как раздобревшая пантера, и, ударившись с непривычки коленкой об угол дивана, возбужденно проговорила:

— В общих чертах план такой. Первым делом ты едешь в турфирму «Зиг-заг», прикидываешься потенциальной клиенткой и выясняешь все, что только можно, о Светлане Кругловой. Все-таки она директор, и подчиненные должны охотно сплетничать о ее смерти.

— А может, сначала позвонить Игорьку? — с замиранием сердца спросила я.

— Игорек успеется, — отрезала подруга. И вдохновенно продолжала: — А потом ты смотаешься в «Ашан», разыщешь свою курносую кассиршу и расспросишь добрую деву, с чего это вдруг она тебя прикрывает. Кассирша должна рассказать тебе все, что знает, если не хочет навлечь на себя наши подозрения. А то ведь мы сами можем пойти в милицию и заявить, что девица утаивает нечто от следствия. И между делом мы осторожненько выясняем, что наши редакционные делали вчера во время обеда. Диспозиция ясна?

— Более или менее, — неуверенно ответила я, не понимая, отчего же нельзя начать с Игорька.

— Ну, тогда марш в магазин за черной краской для волос, и прихвати еще составчик для химии, — распорядилась Оганезова. — Это должно изменить тебя до неузнаваемости.

* * *

Если бы я сошла с ума и стала носиться по улицам в одних трусах, интригуя прохожих татуированными бабочками в самых неожиданных местах тела, то и тогда бы я не отважилась выкраситься в радикально черный цвет, а тем более испоганить свои дивные белокурые волосы вульгарной химией.

— Наташ, я не могу краситься в черный цвет, это зрительно увеличит мой нос, — пролепетала я первое, что пришло мне в голову.

Кто там будет присматриваться к моей прическе? Может, для смены имиджа достаточно просто не надевать белое платье с матросским воротничком? Наташка напрочь отклонила мое предложение, со знанием дела заявив, что людям запоминаются именно детали. А насчет носа добавила:

— Можно подумать, как будто сейчас он у тебя маленький.

Вот нахалка! У меня совершенно нормальный, пропорциональный классический нос. Да, он немного доминирует над остальными частями лица, что встречается иногда на красивых женских лицах, но Кристина Орбакайте по сходному поводу не комплексует же!

— Значит, так, — усаживаясь на новый диван и закидывая ногу на ногу, тоном прорицательницы принялась вещать Наталья. — Я сейчас выдам тебе ровно четыреста рублей, и ты отправишься в «Квартал». Он, как ты помнишь, работает круглосуточно. Как только войдешь в магазин, тебя со страшной силой потянет в кондитерский отдел, и взгляд твой упадет на коробку конфет «Феррера роша». Ты прикинешь в уме, и окажется, что тебе как раз хватает денег, чтобы ее купить. Но лишь только рука потянется к полке, чтобы взять вожделенную коробку, как сразу вспоминай то, что я сейчас тебе скажу.

И Оганезова, крепко зажмурив глаза, вдруг заорала не своим голосом:

— Не смей это трогать! Положи на место!

Замолчав так же внезапно, как и закричала, подруга открыла глаза, сосредоточенно посмотрела на меня и уточнила:

— Ты меня поняла? Не смей покупать конфеты! Вообще ничего не смей покупать, кроме краски для волос и состава для химии. И учти — если истратишь четыреста рублей на глупости, я тебе больше денег не дам, и тебя задержит первый же бдительный милиционер, который носит твой фоторобот в планшетке на длинном кожаном ремне. Я ясно излагаю?

Потрясенная нарисованной картиной, я шумно сглотнула и только лишь кивнула в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Вы не поверите, но в этот самый момент мне так захотелось конфет «Феррера роша», что я наотрез отказалась выходить из дома, чтобы не подвергаться искушению и избежать опасности растратить подотчетные денежки. А Наташка, глядя в мои испуганные глаза, задорно рассмеялась и заявила, что после внушения такой убойной силы она мне целиком и полностью доверяет. Затем отсчитала четыре сотни и торжественно вручила мне деньги на приобретение сопутствующих материалов для конспиративного изменения внешности.

И я, намотав желтый платок на голову, чтобы остаться неузнанной, если даже столкнусь нос к носу с бдительным милиционером с планшеткой на бедре, отправилась в магазин. Надо ли говорить о том, что ноги первым делом понесли меня в кондитерский отдел? Я стояла перед длинным рядом коробок с шоколадными конфетами, но мне не было до них ровным счетом никакого дела. Взгляд настойчиво упирался в прозрачную крышку, под которой рядками покоились золотистые ежики распроклятых «Роше».

Вот зачем Наташка так сделала? Если бы она мне не рассказала в лицах и красках, как мне захочется этих самых «Феррера», разве бы я вспомнила про конфеты? Хотя кто знает, кто знает. Они ведь такие вкусные, шоколадненькие, с орешками, и в то же время нежные, как сливки. А в конце концов, кто сказал, что Алиса Гришечкина не имеет права… «Не смей это трогать! Положи на место!» — в ту же секунду загремело у меня в ушах, и я торопливо отдернула руку от верхней коробки, чуть не опрокинув всю конфетную пирамиду на пол.

Ну и ладно, не очень-то и хотелось! Проживу и без конфет. И я, независимо вздернув плечи и избегая смотреть по сторонам, двинулась дальше, туда, где на стеллажах была выставлена краска для волос. Выбор краски вызвал новый приступ покупательского безумия. Хотелось всего: и вот эту вот, лореалевскую, без аммиака, потрясающего оттенка спелой сливы, и вон ту вот, шоколадно-бордовую, фирмы «Шварцкопф», попутно ухаживающую за волосами с помощью масла ши.

Но все решилось само собой — мой выбор пал на то, на что хватило денег. Ведь Наташка строго-настрого наказала купить еще и средство для химической завивки. Так что домой я вернулась с чувством выполненного долга, двумя коробочками иссиня-черной краски «Полетт» и составом для химии фирмы «Велла». Не скрою, в душе я гордилась своей рачительностью и чувствовала себя человеком, целиком и полностью оправдавшим возложенные на него надежды.

Но подруга, которая даже не подозревала, каких душевных мук стоил мне поход в магазин, восприняла все как должное.

— Давай по-быстрому, пока Мирча с Илянкой ванну не оккупировали, — скомандовала Оганезова и потащила меня краситься.

Через пару часов я изменилась до неузнаваемости. От разрабатываемого годами имиджа кроткой, беззащитной кошечки не осталось и следа. Теперь я сделалась похожей на пуделя Артемона, каким его рисуют в книжках про Буратино, и одновременно на артистку Татьяну Васильеву в роли Дуэньи из одноименного фильма. Этот фильм я в детстве жутко любила, пересматривала по многу раз и потому помнила главную героиню очень хорошо. Нет, не волосы, а издевательство, да и только!

Но Наташка окинула меня одобрительным взглядом и заявила, что так я похожа на Джека Воробья, особенно если повязать на голову платок на манер банданы. И уж во всяком случае, никто теперь не признает прежнюю белобрысую овцу в этой стильной девчонке продвинутого вида. Поблагодарив подругу за добрые слова, я покрыла голову платком, чтобы не позориться, и, прихватив отмыватель стекол, поехала в Новые Черемушки забирать машину от дома цветовода-любителя.

* * *

Утро следующего дня мы с Наташкой провели в магазине «Ашан». Приехали мы туда вовсе не для того, чтобы пополнить запасы продовольствия и даже не для того, чтобы купить подарок для начальника отдела, хотя день рождения у Дениса Михалыча был не за горами. О том, что пускать меня в магазин одну вовсе не безопасно, подруга вспомнила лишь в самый последний момент и потому изменила принятое ранее решение отсидеться дома, взвалив на меня основную часть расследования. Сначала Наташка хотела просто забрать у меня ашановскую кредитку с оставшимися полутора тысячами рублей, но, когда я ее не отдала, технический руководитель операции был вынужден составить мне компанию.

Мы запарковались на стоянке у самых дверей гипермаркета, и, перед тем как начать операцию под названием «Кассирша», подруга сочла необходимым провести инструктаж. Оганезова угнездилась в машине на переднем пассажирском сиденье и давала мне последние наставления:

— Алиска, ты меня поняла? Мы заходим в магазин и, как ни в чем не бывало, направляемся в хлебный отдел. Берем батон хлеба — и на выход.

— А почему именно хлеба? Может, лучше бананчиков? — проныла я.

— Ты вообще покупать ничего не будешь! — оборвала меня Наташка. — Твое дело — идти вдоль касс и всматриваться в лица кассирш. Как увидишь свою, курносую, сразу вставай к ней в очередь. А дальше я все сделаю сама, просто стой рядом и молчи.

Наташка посмотрела на меня поверх очков и недоверчиво спросила:

— Гришечкина, ты меня поняла?

Ясное дело, поняла, не совсем же я дурочка. С пятого раза кто угодно поймет. Покончив с инструктажем, подруга открыла дверцу машины, выпростала пухлую тушку с пассажирского сиденья и выбралась на воздух.

— Ну что, ты идешь? — обернулась она ко мне, скрючившейся на водительском кресле.

Да иду я, иду. Только вот достану из бардачка двести рублей — нычку, в смысле — заначку, предусмотрительно припасенную в день получки. Как знала, что денежки быстро закончатся, сунула в перчаточный ящик пару сотенных купюр. Я открыла бардачок и заглянула в его темные недра. Две сотки лежали сразу за разряженным навигатором, который я купила на прошлый Новый год и совсем им не пользовалась.

Нет, навигатор вещь хорошая, просто мы с теткой, которая болтает со мной из коробочки, никак не можем найти общий язык. Эта «Елена в шкатулке» все время советует мне какие-то глупости, и я постоянно с ней ругаюсь, а если слушаю ее указания, то попадаю в дурацкие ситуации. То поверну не там, где надо, то заеду под кирпич. Вот я и решила, что лучше буду как и раньше до работы добираться, тихим ходом и пристроившись за троллейбусом… А навигатор можно в бардачке хранить, ведь за ним так удобно прятать денежки…

— Ну что ты там возишься? — взбесилась Наташка, уворачиваясь от снующих перед гипермаркетом машин.

Я сунула сотки в карман стильных брючек и вылезла на стоянку.

— Одну тележку возьмем или две? — спросила я, на всякий случай подбирая по пути к магазинным дверям две пустые телеги.

— Вообще не возьмем! — отрезвила меня Наташка. — Мы же не за покупками идем, а по делу.

— Ну и глупо, — не согласилась я. — Будем очень подозрительно выделяться на фоне толпы людей, катящих перед собою наполненные продуктами телеги. Давай прихватим хотя бы для конспирации…

Мысль отнюдь не была лишена смысла, с этим не стала спорить даже поначалу скептически настроенная подруга. Мы подхватили каждая свою тележку и двинулись к эскалатору.

— Далеко от меня не отходи! — наставительно говорила Оганезова, с подозрением поглядывая на карман, в который я украдкой сунула две сотки. Откуда она только узнала, через одежду, что ли, видит?

Пастись в магазине под присмотром подруги мне показалось в высшей степени унизительно. Не было никакого размаха для творческого порыва. Стоило мне только протянуть руку по направлению к понравившейся вещичке, Наташка так зыркала на меня, что порыв сам собою пресекался на корню.

— Что, мало барахла накупила? — ядовито шипела она, глядя, как я вожделенно рассматриваю коврики для туалета. — На кой черт тебе сдался коврик?

Я и сама не знала на кой, вот просто нравились они мне, и все.

— Двигай давай к хлебному отделу, — подталкивала меня тележкой в зад Оганезова, зорко следя за тем, чтобы я ничего не брала с полок.

Вот какое ей дело, сняла я с крючка половник с пестрой ручкой или нет? Что ей, жалко, что ли, если я его немного в тележке покатаю, да и выложу у касс? Но бдительная Наталья пасла меня, как бывалая овчарка неразумную овцу, не давая сделать ни шагу без своего ведома. Так и тащилась за мной всю дорогу, пока я, воровато оглядываясь по сторонам, примеривалась к кофточкам на вешалках, принюхивалась к мыльцу на стеллажах и облизывалась на Шоколадное мороженое в морозильной камере. И вот наконец мы достигли самого дальнего угла магазина. Упершись пустой тележкой в поддон с буханками «Бородинского», Оганезова придирчиво осмотрела огромный ассортимент хлебного отдела и, выбрав самый неказистый батон, положила его в свою телегу. А затем, продолжая корректировать мои действия, погнала меня перед собой в обратный путь, то и дело тихо напоминая, чтобы я присматривалась к кассиршам и не пропустила нужную нам, ту, которая курносая.

Я заметила ее издалека. Румяная кассирша со вздернутым носом сидела, как и в прошлый раз, где-то посередине бесконечного ряда касс. Очередь к ней стояла самая длинная, но мы все равно встали именно в эту кассу, нимало не смущаясь, что у нас на двоих всего лишь один батон хлеба. К нам тут же подкатила девица на роликах и посоветовала переместиться на соседнюю кассу, где народу было почти в два раза меньше. Но мы плевать хотели на ее советы и поэтому смерили выскочку надменным взглядом и не тронулись с места. Где написано, что Алиса Гришечкина и Наталья Оганезова не могут стоять именно в ту кассу, которая им больше нравится?

Девица в недоумении пожала плечами и укатила прочь, то и дело оборачиваясь и кидая недоверчивые взгляды на Наташкину тележку с одиноким батоном на дне.

* * *

Стояли мы долго. Минут сорок, не меньше. Но вот компания перед нами упаковала в пакеты и коробки двадцать бутылок водки на березовых бруньках, банку маринованных огурчиков, два литровых пакета апельсинового сока «Добрый», три блока «Явы», и мы выложили на ленту транспортера свою покупку.

Кассирша удивленно вскинула на Наталью серые глаза и с вызовом уточнила:

— Это все?

— Это все, — многозначительно поигрывая бровями, так, что очки заходили ходуном, ответила подруга.

Кассирша непонимающе посмотрела на Оганезову, взяла в руки хлеб в целлофановой упаковке и только собралась прокатать штрих-код на считывающем устройстве, как Наташка наклонилась к ней и интимно вымолвила:

— Не узнаешь вон ту вон девушку?

И показала на меня пальцем. Я расплылась в глупой улыбке, помахала ладошкой и сказала: «Привет!» А Наташка продолжала:

— Вчера она была блондинкой и пробивала у тебя кашемировый шарф…

— Палантин, — подала голос я.

— Ну да, палантин, — согласилась Оганезова.

Заслышав про палантин, кассирша мигом переменилась в лице и пронзительно закричала:

— Ничего я не знаю! Что вы ко мне пристали!

— Нам можно доверять, — прорываясь сквозь высокий голос впавшей в панику работницы магазина, заискивающе говорила Наталья. — Мы только хотели узнать, почему ты не сдала Алиску милиции.

— Да не знаю я никакой Алиски, — билась в истерике девчонка, с ужасом переводя взгляд с меня на Оганезову и обратно.

На крик начали собираться люди. Покупатели толпились вокруг кассы и с интересом наблюдали за происходящим. Курносая кассирша испуганно кудахтала, отмахиваясь от Оганезовой руками, а та настойчиво втолковывала бедняжке, что ей, Оганезовой, можно доверять, а также призывала несчастную к благоразумию и требовала ответа на один-единственный вопрос: почему кассирша не выдала предполагаемую преступницу, то есть меня, милиции, хотя и имела для этого все основания.

Вскоре подошел охранник и неприятным голосом поинтересовался у работницы магазина, все ли у нее в порядке. Та продолжала голосить, уверяя, что никого не знает, не понимает, чего от нее хотят, и требует, чтобы ее оставили в покое. Тогда Наташка расплатилась за покупку, а я за свою, и мы, провожаемые подозрительными взглядами, двинулась на выход.

Ну да, мне все-таки удалось на минутку ускользнуть от мелочной опеки Оганезовой, и я прикупила себе очаровательного кабанчика — сладенькое рыльце. Такого, какого у меня еще не было. С резвыми копытцами и задорным хвостиком. Ведь коллекция на то коллекция и есть, чтобы ее постоянно пополнять, разве не так?

Пока я пристраивала свое приобретение у заднего стекла к остальным хрюшкам, подруга ругалась на чем свет стоит.

— Мало того, Гришечкина, что ты не могла поговорить по-человечески с этой девчонкой, напомнить ей о себе и дать понять, что ты — это ты, так опять купила какую-то ерунду! У тебя что, очень много денег?

— У меня их сейчас вообще нет, — пожаловалась я. — Но знаешь, как говорят умные люди, когда их спрашивают кредиторы, когда они отдадут долги?

— Ну и как же они говорят, твои умные люди? — сморкаясь в просторный мужской платок, без особого интереса спросила подруга.

— Деньги были, деньги будут, но сейчас денег нет, — процитировала я по памяти Сергея Минаева, прочитанного мною по совету литературной рубрики в журнале «Космополитен».

— Очень хочется посмотреть, как ты, Алисочка, будешь при помощи этой замечательной фразы отбиваться от кредитных отделов банков, которые скоро откроют на тебя сезон охоты, — невесело усмехнулась Наташка, убирая платок в карман и пристраивая буханку хлеба на приборную доску перед собой. — Ладно, Гришечкина, отвези меня домой, а то я на нервной почве что-то совсем расклеилась. А ты поезжай в туристическое агентство «Зиг-заг», где трудилась покойная Круглова, и постарайся выяснить все о ее ближайшем окружении. Разузнай там, с чем отец Светланы лежит в Семашко, в какие заведения покойная любила ходить с любовником и чем кормила на ужин мужа. Уяснила основные вопросы? Может, хоть там повезет. Ты помнишь, как я учила тебя держаться с сотрудниками фирмы?

Я кивнула и тронулась с места.

* * *

Идея махнуть на Занзибар родилась в моей голове спонтанно. То есть неожиданно даже для меня, ибо, открывая дверь туристического агентства «Зигзаг», я собиралась всего лишь прикинуться клиенткой, а не приобретать горящую путевку в жаркие страны. Но, выслушав подробный рассказ милейшей девушки — менеджера турагентства Олеси, которая только сегодня утром прилетела с этого сказочного острова, я отчетливо поняла, что мне туда надо позарез.

К тому же совершенно случайно выяснилось, что в сформированной группе оказалось свободное место — одна дамочка отказалась ехать, потому что у нее приболел шпиц. Разве могла я упустить такую замечательную возможность побывать в полной загадок и тайн стране, которую помнила еще по стихотворной саге о докторе Айболите?

Когда я пришла, Олеся сидела в офисе одна-одинешенька и что-то читала в Интернете. Девушка обрадовалась мне, как родной, вскипятила чайник, налила кофейку, и, жалуясь, что все покинули ее в связи с подготовкой к похоронам начальницы, начала рассказывать про волшебный остров в Индийском океане.

Про то, что начальница «Зиг-зага» умерла, я уже знала и потому пропустила данные сведения мимо ушей, а вот про красоты Занзибара я слышала впервые. И рассказ поразил меня в самое сердце. Как и нереально прекрасный загар рассказчицы. Слушая про белоснежные песчаные пляжи и морскую воду всех оттенков голубого, я прямо-таки физически ощущала себя бегущей по щиколотку в пушистой пене океанского прибоя, с развевающимися по ветру волосами и блаженной улыбкой на устах. А также видела свою стройную фигуру беззаботно шатающейся по базару, который раньше был крупнейшим рынком рабов в Восточной Африке, а сейчас является туристическим центром с бесконечными сувенирными магазинчиками, кафешками и ресторанами.

На фоне этих видений жизнь без поездки на побережье Индийского океана мне показалась серой и бессмысленной, как использованная оберточная бумага. И поэтому я пошла, сняла с кредитной карточки банка «Аполлон», приберегаемой мною на черный день, все имеющиеся на ней денежки и, вернувшись к повеселевшей Олесе, заплатила полную стоимость горящей путевки. Согласитесь, что в логичности данного поступка мне трудно отказать, ведь рассуждала я следующим образом.

Черный день, на который хранилась «аполлоновская» кредитка, совершенно точно настанет в том случае, если я, как последняя дура, упущу путевку и лишу себя радости поездки. И поэтому я видела прямую выгоду в том, чтобы, не дожидаясь катастрофы, истратить денежки с удовольствием и приятностью. Можно, конечно, сэкономить по мелочи и потом долго лечить последствия депрессии, постигшей меня на почве расстройства от упущенных возможностей, но мне бы не хотелось этого делать.

В моем решении, между прочим, виновата Наташка. Вот зачем Оганезова мне вчера рассказала про коробку конфет «Феррера роша»? Если бы я не испытывала мучительного желания купить конфеты, я была бы в силах противостоять натиску неосуществленных желаний про Занзибар. Но теперь, когда в активе у меня уже имелась коробка конфет, тяжким грузом давящая на подсознание, горящей путевке ничего не стоило присоединиться к ней и перетянуть чашу весов на свою сторону.

И вот, сняв денежки с кредитки, я вернулась в офис турфирмы, отдала всю наличность и свой загранпаспорт милейшей девушке-менеджеру и, в ожидании, когда Олеся выполнит все необходимые формальности, рисовала себе божественные картины. Как я, обмирая от восторга, буду гулять по песчаным пляжам, изредка заглядывая в маленькие магазинчики на берегу, чтобы прикупить себе сувенирчик-другой, и после этого, улыбаясь красавцу бармену, наслаждаться чашечкой кофе с тирамису в прибрежном ресторане, радуясь своей невероятной удачливости.

* * *

Пока я предавалась мечтам о волшебном отдыхе, Олеся заполняла какие-то бумаги и знай себе рассуждала про жизненные несправедливости. Из пространной болтовни девчонки я уже знала, что о гибели директорши ей не известно ровным счетом ничего. Менеджер турфирмы говорила об этом с легкой долей разочарования и даже с некоторой обидой в голосе.

— Представляешь, пока я чахла на Занзибаре, нашу кошелку придушили, — подпихивая мне заполненный бланк для подписи, посетовала она.

Выслушав сочувственные восклицания, которыми я уместно отреагировала на ее слова, Олеся продолжала:

— Вот всегда так. Стоит уехать на недельку, как обязательно случается что-нибудь прикольное. В прошлый раз Генка ногу сломал, а теперь вот Светку грохнули. Интересно, за что ее так?

— Может, конкуренты? — высказала я вполне логичное предположение.

— Да ты что, какие конкуренты? — засмеялась девчонка, убирая деньги и загранпаспорт в верхний ящик стола и протягивая взамен какой-то квиток. — Мы знаешь какая мелкая фирмочка? Нас и сотрудников-то всего трое — я, Генка да Светка. Кому наша Круглова перешла дорогу — ума не приложу.

Я взяла квитанцию, а Олеся встала из-за стола и направилась к чайнику за горячей водой, чтобы заварить мне еще чашечку кофе.

— Ну вот, готово дело, — весело сказала она, заливая кофейный порошок крутым кипятком. — Завтра я сдам паспорта на оформление, а в четверг полетишь на Занзибар.

— А может, это Геннадий убил вашу директрису? — наобум спросила я, прихлебывая обжигающий напиток, просто для того, чтобы поддержать разговор.

— Да ты что, — отмахнулась девчонка. — Генка Светлане как брат, они в одном детском Доме росли.

— Те, которые как братья, обычно и убивают, — зловещим голосом проговорила я, невольно подражая Наташкиным интонациям.

Теперь, когда волосы мои стали черны как смоль, я все чаще и чаще ловила себя на мысли, что начинаю все измерять категориями своей мудрой подруги. Сказала, но тут же спохватилась, понимая всю неуместность подобного замечания.

— Так она сирота? — с фальшивой горечью в голосе торопливо посочувствовала я, припоминая острые локти и отличный хук правой, которым одарила меня при нашей короткой встрече тощая Стервоза.

— Да вроде бы сирота, я, честно говоря, особо не вникала, — пожала плечами девчонка.

Я уже хотела сказать, что у меня имеются другие сведения и что безутешный вдовец Ефим Владимирович упоминал какого-то отца Светланы, который лежит в Семашко, но Оксана не дала мне завалить все дело и выдать с головой повышенный интерес к погибшей Кругловой. Менеджер презрительно ухмыльнулась и с неприязнью продолжала:

— Разве Светку поймешь? Она же постоянно врет. Вернее, врала, — спохватившись, поправилась девчонка. — Раньше все заливала, что была самая красивая в детдоме, и все мальчишки сходили из-за нее с ума, потом плела, что муж у нее самый умный и вроде бы изобрел какой-то уникальный продукт и что дома у нее стоит какой-то необыкновенный рояль и столько антикварной мебели, что хоть музей открывай. Смешно, ей-богу! А то я не знаю, какая у нашей директрисы зарплата! Ну, наряды у Кругловой, само собой, самые лучшие, любовники самые красивые, друзья самые богатые и все в таком вот роде. А недавно новая фантазия прибавилась — у нашей Светочки выискались родственнички. Правда, с теми не все гладко. У папаши, Руслана Ножкина, что-то со здоровьем, он, бедный, по больницам мыкается. Светка с этим своим Русланом носится, вернее, носилась как с писаной торбой. Все время в клинике пропадала, к операции его готовила. Зато младшая Светкина сестренка Даша — умница и отличница. Светка ее за границу собралась отправить учиться. Кажется, в Швейцарию. Но самое прикольное — объявился у нашей Светочки какой-то родственничек по имени Иван, вроде как известный певец. Да только я не верю ни единому Светкиному слову, Круглова всегда пускала пыль в глаза, чтобы быть круче всех… Делать мне нечего, буду я ее треп слушать…

Олеся презрительно дернула плечом и продолжала:

— Меня, сама понимаешь, больше волнует Генка. Ничего так мужчинка, хотя и женатый. Причем жена у него вечно беременная. Ой, хочешь прикол? — вдруг оживилась менеджер туристической фирмы. — Вчера, когда Светлану грохнули, у Генки дочь родилась. Он, как идиот какой-то, проторчал весь день в клинике рядом со своей женушкой и, когда узнал о несчастье, поклялся назвать малышку Светочкой. Смешно, правда? Я, честно говоря, думала, что мы встретимся как обычно, но нет, Генчик как вперся с утра пораньше в роддом, так и просидел там до поздней ночи. Я звонила, звонила, пока на него врачиха какая-то не заругалась. Сама слышала, как она орала, что эти звонки, видите ли, очень расстраивают его жену и мешают бедняжке нормально рожать. Скажите пожалуйста, какая цаца, родить она не может! Да с ее габаритами можно пятерых за раз на свет произвести, не то что одного недоноска…

Зазвонил телефон, и Олеся, чертыхнувшись, сняла трубку. С минуту она молчала, а потом безразличным голосом сказала:

— Завтра так завтра, мне все равно.

И, нажав на клавишу отбоя, раздраженно пояснила:

— Строители, сволочи, про смерть Светки пронюхали. Теперь, думаю, вообще никогда ремонт не закончат. Будут изо дня в день завтраками кормить, а мы так и будем сидеть в этих руинах.

И тут только я заметила, что офис «Зиг-зага» действительно находится в стадии ремонта. Два стола сдвинуты к центру комнаты, освобождая подход к дальней стене, пол застелен целлофановой пленкой, а на покрашенных бежевой красочкой стенах белеют пятна штукатурки.

— Три четверти работы сделали, деньги получили, а теперь начинается — придем завтра, придем послезавтра… — ворчала Олеся. — Вот сейчас еще утро, что бы им не прислать кого-нибудь к обеду да не закрасить эту проклятущую стенку…

Я уже не слушала ее недовольное бормотание, окрыленно направляясь к выходу. Подумать только! Уже в четверг я буду сидеть в самолете, держащем курс на Африку, а все мои проблемы останутся здесь, в Москве. Не надо будет никому доказывать, что я не верблюд и что я не убивала эту самую Круглову, которая, оказывается, сирота и выросла в детдоме. Жалко, конечно, Стервозу, с самого детства не везло ей в жизни, но, честное слово, я здесь ни при чем.

* * *

Домой я прилетела словно на крыльях. Я ужасно торопилась, мечтая рассказать Оганезовой о своих успехах. Ворвалась в комнату и застала подругу, спасающую остатки хлеба с вареньем. Наталья отрезала тоненькие ломтики от оставшейся половины батона, окунала их в банку и, подождав, пока хлеб пропитается сиропом, по-гурмански крутя носом, поедала сладкие бутерброды. Завидев меня, приплясывающую в дверях, Оганезова с трудом проглотила то, что успела набить себе в рот, и с любопытством спросила:

— Ну что, узнала что-нибудь интересное?

— Лучше, Наташка, в сто раз лучше! — запрыгала я от распиравшего меня счастья. — Я купила тур на Занзибар!

В комнате повисла долгая тишина, после которой особенно пронзительно прозвучал крик Оганезовой:

— Ты что, совсем, что ли, спятила? Какой, на хрен, Занзибар? Ты понимаешь, что тебе надо сидеть тихо, как мышке под веником, и не высовываться? Ха, представляю себе эту картину! Следователь, если он не дурак, уже разослал во все аэропорты списки покупателей «Ашана» за вчерашний день. Просто так. На всякий случай. А вдруг повезет? И там, как ты сама догадываешься, среди других имен числится Гришечкина Алиса Геннадьевна, которая расплачивалась кредитной картой и оставила для потомков все свои реквизиты. Следователь, углядев знакомую по «Ашану» фамилию в списке вылетающих за границу пассажиров, ужасно обрадуется, потрет ручки и скажет: «А подайте-ка сюда эту Гришечкину, которая ни с того ни с сего в самый последний момент покупает горящую путевку в том самом, замечу, агентстве «Зиг-заг», которое возглавляла покойная Круглова, и в авральном порядке срывается на Занзибар!» И примут тебя, моя ты девочка, прямо у трапа, и поедешь ты в следственный изолятор, где твои шансы доказать, что ты не убивала Круглову, будут равны нулю. Я понятно излагаю?

Наташка излагала понятно. Даже слишком. Ну почему эта простая мысль мне самой не пришла в голову?

— А на какие же деньги, позволь тебя спросить, ты приобрела свой экзотический тур? — продолжала морально уничтожать меня Оганезова.

Понурив голову и боясь поднять на подругу глаза, я тихо ответила:

— Я с карточки сняла.

— Откуда же у тебя столько карточек? — сварливо осведомилась Наташка. — У меня, например, ни одной нету.

— Так ты не просишь, вот тебе и не дают, — охотно пояснила я. — А подала бы заявку в банк на кредит, у тебя бы тоже карточки на черный день имелись.

— Нет уж, спасибо, я как-нибудь своими средствами обойдусь, — огрызнулась Оганезова. И тут же уточнила: — И много ты на этот раз потратила?

Услышав сумму, которую я без долгих раздумий швырнула в пену океанского прибоя, подруга присвистнула и, не спуская с меня расширившихся глаз, взялась за телефонную трубку. На корешке, который взамен денег и паспорта выдала мне менеджер Олеся, Наташка разобрала телефон «Зиг-зага», и, вдохнув в грудь побольше воздуха, набрала нужную комбинацию цифр.

— Здравствуйте, девушка, вас Олеся зовут? — льстиво проговорила она в мембрану трубки. — А я мама той девицы, которая приходила к вам сегодня утром. Ну да, черненькая такая, кудрявая. Олеся, вы знаете, тут вот какое дело. Моя дочурка, как бы это помягче выразиться, не совсем в себе. Да нет, не сумасшедшая, просто не дает себе отчета в своих тратах. Чего я от вас хочу? А хочу я, дорогая Олеся, чтобы вы вошли в наше положение и вернули нам деньги и документы назад. Да, именно, ни на какой Занзибар она лететь не собирается. Что значит «уже отдали на оформление»? Не может быть, чтобы так быстро. Зачем вы меня обманываете? И потом, как вы можете отправить в Африку человека, не сделав ему прививок от малярии и желтой лихорадки? Ах, у вас договоренность с Институтом тропических болезней и врач приедет прямо в аэропорт? Ну что же, отлично! Не хотите по-хорошему, значит, будем разговаривать с вами в другом месте.

Красная как рак, Наташка сердито отшвырнула от себя трубку и, испепеляя меня взглядом, свирепо проговорила:

— Ну ты и наделала, мать, делов! И как нам теперь твой паспорт оттуда забирать? Про деньги я уже и не говорю, про деньги можешь вообще забыть.

Окончательно убитая этим ее суровым тоном, я больше уже не мечтала, как буду бродить по песчаному пляжу, купая ноги в прибрежной пене. Все мысли мои были устремлены в одном направлении, а именно: как бы сделать так, чтобы бдительный следователь не сопоставил мою фамилию в ашановском чеке с той же самой фамилией в билете на самолет.

— А что-нибудь по делу узнала? — сбавляя обороты, допытывалась подруга.

— Да-а, узнала, — сквозь слезы проговорила я. — Что раньше Круглова была сирота…

И я заплакала так, как не плакала с детского сада, когда Лешка Левченко стукнул меня лопаткой по лицу.

* * *

Пока я ревела, оплакивая свою горькую судьбину и безмозглую головушку, Наташка разгуливала по комнате и нервно курила «Винстон», без которого ей плохо думалось.

— Сирота — это хорошо, — бормотала она себе под нос. — С семьей меньше возни. Остается любовник Игорек и подозрительная во всех отношениях девушка Олеся.

— Я же говорю — раньше была сирота, потому что теперь у нее есть больной папашка по имени Руслан, которого Круглова совсем недавно нашла и чуть ли не каждый день ездила к нему в Семашко, ведь Руслана готовили к операции. Еще у Стервозы объявилась сестра по имени Даша, умница и отличница, а также выискался некий родственник Иван, знаменитый певец… И друг детства — менеджер Гена, но он на момент убийства был занят — у жены роды принимал, — всхлипнув, напомнила я.

— Что Гена, у Гены алиби, — не приняла во внимание последнюю подсказку подруга, совершенно проигнорировав сведения о Руслане, Даше и загадочном Иване, который тоже вроде как родственник. — Ох и не нравится мне эта Олеся… Сразу видно, та еще штучка. «Я уже деньги перечислила, а документы отдала на оформление…» — пискляво передразнила Наташка.

А я тем временем, повалившись на красный кожаный диван, продолжала с каким-то непостижимым наслаждением реветь, попутно прокручивая в голове наш разговор с Олесей. И тут в моем ищущем ответа на вопрос «как вылезти из этой задницы?» мозгу блеснул слабый лучик надежды. Строители, которые никак не могут доделать ремонт! Минуточку, но по соседству с нами тоже живут строители, которые вполне могут сделать вид, что они пришли этот самый ремонт доделывать.

Наташка сначала не поняла, про каких строителей я ей толкую. А когда наконец уяснила, то хлопнула меня по плечу так, что я чуть не свалилась с дивана, и радостно закричала:

— Молодец, Гришечкина! Варит котелок, как я посмотрю! А знаешь почему?

Я догадывалась, но сказала, что не знаю. Просто так, чтобы сделать подруге приятное.

— А потому, что ты всю жизнь прикидывалась блондинкой, и это не пошло тебе на пользу. Зато теперь, когда ты приняла природную окраску, стала нормально соображать.

Не знаю, как отреагировала бы на подобное замечание уважающая себя современная жительница мегаполиса. Наверное, сказала бы доброжелательнице какую-нибудь гадость в ответ. Но я терпеливо снесла обманчивую похвалу, в душе дав себе слово, как только все закончится, снова вернуться к своим любимым белокурым волосам, пусть это даже отразится на мыслительном процессе. Мужчинам нравится, когда девушка светленькая и беззащитная.

— И что, говоришь, Олеся ждет не дождется строителей? — потирая руки, пропела Оганезова. — Отлично! Будут ей строители.

Подруга распахнула дверь, промаршировала в коридор, заглянула на кухню и зычным голосом гаркнула:

— Есть желающие спать на новом диване?

И тут же, словно из-под земли, перед нашей дверью вырос молодожен Мирча. Илянка стояла за его широкой спиной и застенчиво выглядывала из-за плеча мужа.

— Мы желающие! — с готовностью выпалил молодой супруг, приобнимая за талию раскрасневшуюся жену.

— Заходи, оговорим условия, — распорядилась Оганезова и, пропустив гостей вперед, захлопнула за ними дверь.

— Ну, дорогие мои, — сказала Наталья, снисходительно наблюдая, как молодожены робко присаживаются на краешек нового дивана и осторожно подпрыгивают, пробуя его упругость.

— У нас к вам есть одно пустяковое дельце, в благодарность за которое мы дадим вам возможность переночевать сегодня на этом прекрасном ложе.

— И завтра тоже, — поспешно выкрикнула молодая, еще не зная, что от нее потребуется, но уже заранее готовая на все.

— Ну, хорошо, — великодушно разрешила Наташка. — Пусть будет и завтра. А дельце у нас вот какое. Алиска по дурости сдала загранпаспорт в одну туристическую фирму, и эти жлобы ей его не возвращают. А ей позарез нужно быть в другом месте земного шара. Работа фотокорреспондента и все такое прочее, сами понимаете. В общем, вы должны будете под видом строителей-отделочников проникнуть в офис этой турфирмы и забрать из ящика стола паспорт на имя Гришечкиной Алисы Геннадьевны.

Мирча посмотрел на Иляну, Иляна покосилась на Мирчу. Молодым было достаточно одного взгляда, чтобы понять друг друга без слов. Молдаванин согласно кивнул головой и, подтолкнув жену локтем в бок, поднялся с дивана.

— Ну что ж, согласны, — солидно пробасил он. — Говорите адрес…

На дело молодых собирали всем обществом. Богдан Осипович принес с антресолей лестницу-стремянку, Штефан Юлианыч выдал напрокат какой-то особый мастерок, брат Тудор пожертвовал универсальный шпатель, а Ион, тот, который спал на сдвинутых стульях, оторвал от сердца малярную кисть с особо жестким конским волосом бессарабской породы.

* * *

Это только снаружи кажется, что «Дэу Матис» — маленькая машинка. На самом же деле в нее вмещается о-го-го сколько всякого-разного. В общем, и Мирчу, и Илянку, и инвентарь я погрузила в салон, с трудом уместив между сиденьями сложенную стремянку и малярный инструмент. Закончив сборы, мы покатили к Парку культуры. Наташка осталась дома — лечить мифическую простуду и координировать наши действия из штаб-квартиры на Чистых Прудах.

К небольшому зданию, больше напоминающему котельную, над которой по какому-то непостижимому стечению обстоятельств прилепилась вывеска с надписью: «Турагентство «Зиг-заг»», мы подъехали только во второй половине дня. Пробки, заторы на дорогах и мой пространственный идиотизм помешали сразу найти верный путь, уже проделанный мною сегодня утром. Я припарковалась во внутреннем дворике, объяснила строителям-отделочникам, куда идти, и стала ждать их с добычей.

Ждала я долго. Успела от корки до корки прочитать все припасенные журналы, выпить сок и съесть булочку, которую мне дала в дорогу сердобольная толстушка Лючия, а помощников все не было. Ощутив некоторое волнение, я позвонила Наташке и уточнила, что делать в том случае, если их прищучат. На что моя мудрая подруга с глумливым смешком ответила, что, наверное, тогда надо тушить свет, сливать воду и рвать, подобру-поздорову, когти. Но мне было совсем не до смеха. Я понимала, что сидеть на месте бессмысленно, и пора уже что-то предпринимать.

— Ладно, что ты, как маленькая, — ободрила меня Оганезова. — Вылези из машины и сходи посмотри, что там и как.

Легко сказать, сходи посмотри! А как я посмотрю, если офис располагается на втором этаже! Хорошо хоть, подставные маляры забыли в машине стремянку. И я, кряхтя и охая, вынула из салона складную лестницу и потащила ее к тому окну, которое, по моим расчетам, должно было принадлежать туристической фирме. Внутреннее чутье меня не обмануло, и я, подстраиваясь под дырки в жалюзи, заглянула внутрь комнаты. Увиденное повергло меня в шок…

Честно говоря, я ожидала увидеть все, что угодно, но только не то, что открылось моему взору. В принципе я была готова к тому, что Олеся с подоспевшим ей на помощь Геннадием рассекретили наших шпионов, привязали их к стульям и сейчас менеджеры турфирмы пытают молдаван мастерками и кистями конского волоса, выбивая из несчастных правду о тех, кто их подослал.

Я даже приготовилась увидеть офисное помещение, покинутое Олесей по причине возобновления ремонтных работ, и пылких супругов, занимающихся любовью прямо на сдвинутых в центре комнаты столах. Но нет, столы были пусты, девушка Олеся разговаривала по телефону в дальнем конце офисного помещения, а Мирча с Илянкой увлеченно штукатурили стены, как видно, совершенно позабыв, зачем они сюда пришли.

Рискуя свалиться с лестницы и свернуть себе шею, я кубарем скатилась вниз и, яростно взвалив стремянку на плечо, потащила ее к машине. Засунув лестницу обратно в салон, я выхватила из кармана мобильник и набрала Наташкин номер.

— Эти гады совсем офонарели! — закричала я в трубку, лишь только мне ответили на том конце провода. — Они там штукатурят!

Наталья удивленно помолчала и с долей замешательства обещала перезвонить после того, как переговорит с отчимом. Через пять минут раздался звонок, и растерянный голос подруги сообщил, что Богдан Осипович только что беседовал с Мирчей.

— И что этот красавец поведал? Чем объяснил свой трудовой порыв? — полным сарказма голосом осведомилась я.

После минутной заминки Наталья смущенно проговорила:

— Он что-то начал бормотать про рабочую совесть, которая им с Иляной не позволяет проходить мимо откровенной халтуры. Так что пока не закончат со стенами, они оттуда не уйдут.

— И что мне теперь делать? — пробурчала я.

— А ничего не делать. Спрячься где-нибудь и жди, пока Олеся выйдет, а потом следуй за ней на малой скорости. Выяснишь, где она живет, а там и будем думать, как к ней подвалить, — дала указания координатор проекта.

И я, тихонько включив музыку, покорно стала ждать выхода Олеси.

* * *

Смеркалось. Первые звезды показались в кусочке потемневшего неба, который просматривался из двора колодца, где я несла свою вахту. Сквозь освещенные жалюзи окна второго этажа было видно, как чета молдаван усердно шурует малярными инструментами по стенам офиса турфирмы. Наконец окно, с которого я не спускала глаз, погасло. Первыми из подъезда вышли Мирча и Илянка.

Поозиравшись по сторонам в поисках машины, но так и не заметив ее, ибо я перегнала свой «Матис» в закуток за гаражами и предусмотрительно выключила музыку, штукатуры-стахановцы направились в сторону метро. Вскоре из подъезда показалась и Олеся. Менеджер турфирмы двинулась по тротуару к автобусной остановке. При этом девушка испуганно оглядывалась по сторонам, локтем прижимая к себе сумочку, которая больше напоминала дорожный саквояж. Весь вид сотрудницы «Зиг-зага» выражал крайний испуг и тревогу за сохранность ручной клади.

Я еще подумала, что если бы я была грабителем, то непременно заинтересовалась бы пугливой прохожей, робко пробирающейся к шоссе, демонстративно оберегая свое добро. Наверное, Олеся взяла с собой все деньги и документы, чтобы прямо с утра отправиться оформлять бумаги на выезд туристической группы, к которой я имела глупость примкнуть. И теперь боялась, что ее ограбят вездесущие бандиты.

Кудрявые черные волосы определенно произвели в моей голове переворот, и я с африканской жестокостью, не свойственной моей белокурой натуре, начала рассматривать варианты нападения на менеджера туристической фирмы. Остановилась я на самом простом способе возврата своих документов. Ну и денег, если повезет. Нужно подъехать к девушке на малой скорости, выхватить сумку и, газанув что есть мочи, скрыться за углом.

Оглянувшись по сторонам, я потихоньку тронулась с места, обдумывая, как лучше осуществить свой смелый замысел. Но не успела я проехать и пяти метров, как от темной стены отделился человек в черной куртке и низко надвинутой на глаза бейсболке.

В два скачка он нагнал пугливую Олесю и, выхватив у нее из рук саквояж, дал деру. Менеджер «Зиг-зага» стояла и смотрела ему в спину, как перепуганная овца. Даже «помогите» закричала не сразу, а только минуты через две, когда злоумышленник свернул в подворотню.

Я же не растерялась и, развернув машину, кинулась в погоню за злодеем. Почувствовав опасность, грабитель начал петлять, как таракан, убегающий от тапки. На бегу он раскрыл похищенный саквояж и, рискуя растерять все его содержимое, принялся ожесточенно рыться внутри. Не вынимая рук из сумки, злодей добежал до невысокого кирпичного забора и, прежде чем перемахнуть через препятствие, швырнул мне под колеса растерзанную добычу.

Затормозив в самый последний момент, я выскочила из машины, подняла с асфальта похищенную торбу и с нетерпением сунула туда нос. Грабитель меня больше не интересовал — в свете фар я искала в стопке документов свой загранпаспорт. Наконец нашла и, сунув в карман, еще раз заглянула внутрь в поисках денег. Не подумайте плохого, я вовсе не собиралась забирать у Олеси всю наличность, я только хотела вернуть назад свои кровные денежки, так неосмотрительно выкинутые на ветер.

Но напрасно я шарила в разных отсеках саквояжа — денег там не было. Тем временем злоумышленник наконец-то перебрался через стену и ступил на землю по ту сторону забора. Очевидно, его там уже ждали. Потому что спустя пару секунд после того, как голова в черной бейсболке скрылась за забором, раздался пронзительный милицейский свисток, топот убегающих ног и мат-перемат, обильно приправленный криками боли и звуками ударов резиновых дубинок по некоему упругому предмету.

Я не стала дожидаться, когда стражи порядка, задержавшие грабителя, проявят интерес к его преследовательнице, и, быстренько развернувшись во дворе, двинула в обратную сторону.

* * *

Раньше я бы непременно просвистела на всех парах мимо растерянно всхлипывающей Олеси, в паническом ужасе озирающейся по сторонам. Раньше, но только не сейчас. Сейчас я затормозила перед ограбленной сотрудницей «Зиг-зага» и торжественно вручила ей похищенную сумку.

От предложения подвезти ее до метро пострадавшая категорически отказалась. Первым делом она раскрыла свой саквояж и, заглянув в него, пронзительно закричала:

— Где деньги? Деньги где, я тебя спрашиваю! Ах ты, гадина, ты специально все это подстроила, чтобы меня ограбить!

— Да ну, скажешь тоже, — обиделась я. — Я, наоборот, отобрала твою сумку у вора и сразу же поехала к тебе, чтобы вернуть. А денег там уже не было. Правда, я забрала свой паспорт, он мне срочно понадобился для другого дела.

Переливчатая трель милицейского свистка послышалась снова, на этот раз в непосредственной близости от двухэтажного здания, в котором располагался «Зиг-заг», и я, прикинув, что меньше всего мне сейчас стоит встречаться с доблестными сотрудниками милиции, тронулась с места.

— Воровка, — вслед мне кричала неблагодарная Олеся. — Думаешь, я твою фамилию не запомнила?

Домой я приехала безумно гордая своим героическим поступком. Подумать только! Презрев опасность, я отобрала у преступника сумку с документами! И кроме того, совершенно бескорыстно вернула ее владелице! Но Наталья не разделяла моих восторгов.

— Слушай, Алиска, ты и вправду дура или только прикидываешься? — проницательно прищурившись, поинтересовалась она. — Что же нам так не везет-то? — горестно апеллировала подруга к торшеру. — Сначала два маляра-стахановца, вместо того чтобы просто-напросто забрать паспорт, решили совершить трудовой подвиг, потом вот ты… Ты что, не понимаешь, что теперь вообще замазана по уши? Ведь смотри, что получается. Сначала ты душишь шарфом директора турагентства «Зиг-заг» рядом с «Ашаном», затем под видом клиентки заявляешься в само агентство и грабишь несчастного менеджера Олесю.

— Ну что ты такое говоришь! — возбужденно запротестовала я. — Почему же это я ее граблю? Я ведь, наоборот, вернула ей украденную сумку…

— А чем докажешь? Олеся расскажет, что ты налетела на нее, выхватила саквояж, вытащила оттуда деньги и свой загранпаспорт, после чего швырнула сумку ей под ноги, запрыгнула в машину и укатила в неведомую даль. А на сумке, между прочим, остались отпечатки твоих пальчиков…

— А что же мне надо было делать? — плаксиво спросила я, понимая, что снова сделала что-то не то.

— Забрать всю стопку паспортов, сумку обтереть носовым платочком и выбросить на ближайшей свалке, а остальные загранпаспорта разбросать по всей Москве, — поделилась наилучшим вариантом возможного поведения в подобной ситуации подкованная в детективном жанре подруга.

Что уж там скрывать, в первый момент у меня в голове шевельнулась подлая мыслишка выбросить саквояж где-нибудь на помойке сразу же после того, как я извлеку из него свои документы. Но я, кудрявая и отважная, решительно прогнала гадкую мысль прочь. Благородство так и бурлило у меня в крови, как же я могла так гнусно поступить с ни в чем не повинными клиентами туристической фирмы?

Они бы, горемычные, восстанавливали свои паспорта, а я бы мучилась сознанием, что устроила им эту неприятность своими собственными руками. Кроме того, я бы все равно ни за что на свете не догадалась обтереть саквояж платочком, так что меня бы вычислили в любом случае.

— Слушай, Алиска, а ты судимая? — вывела меня из задумчивости Наталья.

Я отшатнулась от Оганезовой и пожелала ей типун на язык. Подруга не обиделась, а мрачно улыбнулась и невесело сообщила, что хоть это хорошо, значит, в архивах уголовного розыска пока еще нет моих «пальчиков». Это обнадеживает и дает нам некоторую фору.

— Значит, так, — командирским голосом провозгласила она. — Вижу, придется брать дело в свои руки. Завтра я сама поеду в «Зиг-заг» и выясню, что им про тебя известно. Заодно посмотрю на эту пронырливую Олесю.

Наташка вылезла из-за стола, где спасала сельдь под шубой, и, гремя посудой, отправилась на кухню.

— Ты чай будешь? — прокричала она из коридора.

Чаю мне не хотелось. Да и вообще кусок в горло не лез, а перед глазами все отчетливее маячил суровый призрак некомфортабельной камеры-одиночки где-нибудь в Матросской Тишине. О чем я и сообщила подруге.

— Ты бы связалась с этим со своим, с изобретателем биоклея, — жалостливо поглядывая на меня, посоветовала Наташка, прихлебывая горячий чаек. — Справочки бы навела, как там следствие продвигается. Да, кстати, статью надо сегодня написать, а то Денис Михайлович звонил, спрашивал, когда материал сдадим.

Я протяжно вздохнула и, отогнав от себя призрак темницы, взялась за телефон.

* * *

— Добрый вечер, Ефим Владимирович, — насколько могла в подобных обстоятельствах приветливо проговорила я. — Это журналистка вас беспокоит. Я вчера брала у вас интервью…

Муж убитой Кругловой обрадовался так, будто весь день только и делал, что сидел у телефона и ждал моего звонка.

— Это очень хорошо, что вы мне позвонили, — звонко проговорил он в трубку. — Я и сам хотел с вами связаться, только не знал как. Ту бумажку, на которой вы оставили свой телефон, я потерял, а как называется ваша газета, уже не помню. В общем, девушка, я хочу, чтобы вы позвонили в милицию и сказали, что приходили брать у меня интервью. Меня сегодня вызвал следователь и заявил, что сосед стуканул, будто у меня вчера была женщина, блондинка, очень похожая на ту, которую подозревают в убийстве моей жены. Я их уверял, что никого, кроме журналистки, у меня не было, а они хохотали и советовали придумать что-нибудь поостроумнее. По их мнению, я рассчитывался с исполнительницей заказа за убийство Светки. Следователь Чечулин просил ваш телефон или хотя бы сказать название того издания, откуда журналистка-то ко мне приезжала. А я, вот честное слово, ничегошеньки не помню. Ни имени вашего, ни телефона, ни названия газеты. Вы прямо сейчас позвоните Чечулину, простите, как ваше имя-отчество, я запамятовал…

Я в ужасе швырнула трубку на диван, словно она могла меня укусить. Наташка, слушавшая беседу по селекторной связи, цыкнула зубом и удрученно пробормотала:

— Н-да, фигово. Ладно, Алиска, принимайся за статью, а я что-нибудь придумаю.

И я засела. Подобрав под себя ноги, я с удобством расположилась на красном кожаном диване и начала стучать по клавишам ноутбука. «Знаете ли вы, что цветовод-любитель — увлечение отнюдь не безопасное?» — шустро выстукивала я.

Но не успела я дописать вступление, как к нам в комнату ввалились молодожены-стахановцы. Домой они вернулись почти сразу после меня, скинули перепачканные краской комбинезоны, отмылись в ванной, переоделись в спортивные костюмы и, отужинав пельменями, пришли к нам спать на красном диване. Под мышкой у Мирчи торчали два одеяла, кокетливо скрученные тубусом на манер спальных мешков. Илянка держала в руках две подушки, а плечи ее покрывала голубая простыня с дельфинами.

— Мы хотим уже на ночь устраиваться, а то нам завтра рано вставать, — покрываясь ярким румянцем, застенчиво пояснила молодая. — Не будете возражать, если мы кино немножечко посмотрим? Мы и диск свой принесли.

И жена Мирчи вынула из кармана спортивной фуфайки DVD с роскошной блондинкой, раскинувшейся на обложке в откровенной позе.

— Вы что, люди, совсем стыд потеряли? — опешила от неожиданности Наталья. — Что значит «на ночь устраиваться»? Условия договора вы выполнили? Не выполнили. Алискин паспорт принесли? Не принесли. Так о чем же может идти речь?

Теперь уже растерялись арендаторы дивана. Мирча побагровел, насупился и обиженно пробасил:

— А что, мы разве виноваты, что до нас отделочники так напортачили, что хоть стой, хоть падай! А мы что, должны были по их халтуре кистью водить? Да мне моя рабочья совесть того не позволяет! Вот завтра поедем на Парк культуры, работу доделаем, тогда и паспорт заберем. Нам немного осталось — только стеночку за дверью докрасить, и все.

— Ну, хорошо, — вздохнула Наташка. — Давайте по порядку. Вот вы пришли в офис — и что, сразу схватили кисти и стали красить?

— Какой там сразу! — замахал руками Мирча. — Мы как посмотрели на стены, мигом поняли — халтурщики работали.

— Из-за таких вот паразитов, которые кое-как наляпают, нас, молдаван, и ругают почем зря, — вспыхнув, добавила Илянка.

— Сперва мы стали стены выравнивать, — обстоятельно пояснил молодожен.

— Ладно, пусть вы выравнивали стены, а Олеся что делала?

— По телефону разговаривала, — в один голос ответили супруги.

— И что же, ни на секундочку не вышла из офиса? Ну хотя бы на долю секундочки, ведь этого достаточно для того, чтобы открыть ящик стола и взять лежащий сверху паспорт…

Молодые смущенно переглянулись, и Иляна ответила:

— Один раз выходила, врать не буду…

— Когда это она выходила? — удивился Мирча.

— А ты вспомни, когда ей Бабарыкин какой-то звонил. Олеся сначала спокойно с ним разговаривала, а потом как заорет: «Ну и что, что вы Бабарыкин! Не знаю я ваших делишек! Вот с родственников Кругловой и спрашивайте!» А потом как вскочила со стула, да как выбежала из комнаты…

— Эх, что же вы моментом-то не воспользовались? — расстроилась я.

— Да не могли мы, стены под покраску выводили, — прижав гигантскую лапу к широкой груди, искренне проговорил наш диверсант. — Шпаклевка — вещь деликатная. Засыхает прямо на глазах, только успевай поворачиваться…

Дальше разговаривать с трудолюбивыми супругами было бесполезно, потому что они бы все равно нас не поняли. Какой может быть загранпаспорт, когда стенка кое-как оштукатурена? Такой подход, если подумать, делал им честь, тем более что паспорт я вернула себе сама. А вот рассказ про звонок некоего Бабарыкина пришелся очень даже кстати.

Снова загадочный Бабарыкин! Лишь только я услышала эту фамилию, как в моей голове тут же всплыл голос покойной Стервозы. «Игоречек, — ворковала она в тот роковой день, стоя возле терминала по приему платежей и намеренно игнорируя меня всем своим видом. — Я денежки тебе на телефон положила, можешь звонить Бабарыкину и договариваться с ним на вечер…» И чокнутый профессор говорил, что Светлане в день убийства названивал какой-то Бабарыкин. Вот она, зацепка, которая может пролить свет на это загадочное убийство.

— Ладно, Наташ, пусть ложатся, — великодушно разрешила я, слезая с насиженного места и перетаскивая лэптоп на подоконник. — А мы пойдем на кухню, надо кое о чем поговорить.

— Добрая ты, Алиска, — недовольно проворчала Оганезова, шаркая за мной по коридору.

* * *

На кухне полным ходом шли приготовления ко сну. В расплывчатых отсветах настольной лампы дядя Штефан разгадывал кроссворд, лежа в пижаме на раскладушке у плиты.

— Известный продюсер, давший путевку в жизнь Роману Рябцеву и группе «Кино», — прочитал он вслух, адресуя свой вопрос укладывающемуся на стулья Иону.

— Да я в музыке не шибко, — покряхтывая, протянул тот.

— Юрий Айзеншпис, — выпалила разносторонне образованная Наташка.

— Так и запишем, Ай-зен-шпиц, — посасывая гуцульский ус, пробормотал Штефан Юлианыч и, неловко держа ручку в заскорузлых пальцах, привел угрозу в исполнение.

Наталья поозиралась по сторонам и, приметив приоткрытую дверь ванной комнаты, юркнула туда. Я включила свет и скользнула за подругой. Просто ужас какой-то! В доме осталось одно-единственное место, где можно нормально поболтать, да и там, если не любезничают молодожены, сутки напролет капает из подтекающего крана вода, а из потемневшего от времени зеркала, окруженного оббитым кафелем, как ни гляну, смотрит на меня такая страшная девица, что я все время расстраиваюсь.

Я, чтобы не очень пугаться, даже написала на стекле губной помадой: «Другие не лучше», но все равно не помогает. Видимо, освещение плохое. Да и что там может насветить одинокая лампочка Ильича, густо заросшая паутиной?

Наташка уселась на край ванны, подложив под зад кусок полиэтиленовой занавески, которую мы задергиваем из эстетических соображений, чтобы не очень-то лезла в глаза вызывающе грязная эмаль, обильно покрытая разводами ржавчины.

— Ну, что там у тебя? — заговорщицки понизив голос, спросила Оганезова.

Но не успела я рта раскрыть, как из-за занавески грубым голосом сказали:

— Да выключите же свет! Совсем совесть потеряли! Мне завтра в шесть вставать.

Мы с Оганезовой шарахнулись в стороны, и подруга, как самая отчаянная из нас двоих, рванула занавеску на себя. Приподнявшись на локте и щурясь на свет, на нас смотрел бровастый Драгош в сетчатой майке.

Он лежал, поджав ноги, на дне ванной, выстланной телогрейками и старыми пальто, которые из-за этих своих возможностей ценились в квартире на Чистых Прудах на вес золота. Из-под ближней к нам стороны ватного одеяла торчали не поместившиеся в импровизированную кровать мохнатые коленки. А прямо у Наташкиных ног валялся не замеченный нами ранее раскрытый журнал «Максим», заложенный на странице с грудастой теткой, одетой лишь в розовую заколку.

Смущенно извинившись, мы с подругой на цыпочках покинули сантехническое помещение и деликатно выключили за собой свет.

— Ну что, может, пойдем в коридор? — без особого оптимизма предложила я.

Но и в коридоре нам не удалось остаться с глазу на глаз. На антресолях Богдан Осипович вместе с рыжим Нинком смотрел телевизор. Одуряющий звук рекламы перфораторной дрелью врезался в мозг, отметая саму мысль перекричать мотивную музыку и рифмованный текст про «Иммунеле». Детишки сидели на своих топчанах и, громко ругаясь, резались в «Монополию».

— Пошли, что ли, на лестницу, — кивнула на входную дверь Наташка.

На лестничной площадке было тихо и спокойно. Наталья, закурив, вопросительно дернула подбородком. Я тоже выудила из пачки сигарету и, затянувшись сладковатым дымком, проговорила:

— Про Бабарыкина я слышала и раньше. Именно Бабарыкин названивал в день убийства чокнутому муженьку Кругловой, требуя к телефону Светлану. И эту же фамилию — Бабарыкин — упоминала в беседе с Игорьком сама покойная Стервоза.

— Ну-ка, ну-ка, интересно, и в каком же это контексте? — пуская дым кольцами, оживилась Наталья.

— Перед тем как умереть, Круглова сказала Игорьку по телефону, что пополнила баланс его лицевого счета, и теперь Игорек может позвонить Бабарыкину и назначить встречу на вечер…

Наташка удовлетворенно кивнула головой, словно подтверждались некие ее предположения, и торжественно сказала:

— Ну вот, теперь пришла очередь заняться Игорьком и выведать у него про Бабарыкина.

* * *

Честно говоря, у меня давно уже чесались руки приступить к Игорьку. Только я совершенно не понимала, с какой стороны подступиться. Вот что я, позвоню ему и скажу: привет, Игорек, помнишь, в «Ашане» у твоей подружки Кругловой перед смертью из-под носа увели журнал «Космополитен»? Так вот, это была я, Алиса Гришечкина. Не желаешь ли встретиться? Мне кажется, нам есть о чем поболтать…

— Он может нас вывести на реальный след, — возбужденно хрустя пальцами, между тем волновалась подруга.

Оставив руки в покое, Оганезова глубоко затянулась наполовину выкуренной сигаретой, выпустила дым через нос и, склонив голову набок, поверх очков пристально посмотрела на меня.

— А ты не задумывалась, откуда у простого директора туристической фирмы, которая, заметь, особых звезд с неба не хватает, дорогущая машина? Мебель там антикварная, бронза раритетная, рояли всякие… Да и одежда, насколько я успела понять, у нее не самая дешевая. Взять хотя бы то платье, которое ты притащила с интервью.

— Да, платьице что надо, — польщенно улыбнулась я.

— Да не о том сейчас речь, — поморщилась Наташка. — Откуда, я тебя спрашиваю, у Кругловой столько денег?

— Ты думаешь, она воровка? — понизив голос до шепота, догадалась я. — Подворовывала в бутиках и торговых центрах?

Наташка задумчиво пожала плечами, поправила очки и, раздавив окурок в жестянке от кофе «Пеле», с сомнением в голосе протянула:

— Ну почему сразу воровка? Может, она содержанка какого-нибудь богатого папика. Например, этого самого Бабарыкина. Любовник покупал Кругловой наряды, дарил машины и вообще, может быть, души в ней не чаял.

— Ну да, не чаял души, — саркастически хмыкнула я. — Ты бы видела эту Круглову…

— Не скажи-и, — авторитетно протянула Оганезова. — Никогда не знаешь, какая мартышка может приглянуться мужикам. Вот помнишь, я на свой день рождения Владика пригласила? Я, между прочим, имела на него самые серьезные виды, а он, гаденыш, взял и начал за тобой ухлестывать…

— Да ладно, потом он мне признался, что просто запал на мои духи, так что дело тут вовсе не во мне, — ловко выкрутилась я.

Наташка прошлась по лестничной клетке и, остановившись у окна, стала смотреть во двор, продолжая строить предположения:

— Допустим, Игорек — сводник, который познакомил наших любовников и теперь паразитирует на несчастном Бабарыкине, пугая мужика тем, что все расскажет бабарыкинской жене. Тогда от Кругловой могли избавиться как сам Бабарыкин, так и его ревнивая супруга, которой каким-то образом стало известно про любовницу мужа.

— А Игорек не мог ее грохнуть? — с замиранием сердца спросила я.

Мне бы очень не хотелось, чтобы это было так. Потому что дружить с убийцей, пусть даже с таким симпатичным, было все-таки страшновато. Но Наташка тут же успокоила меня, решительно отметя на корню мое робкое предположение.

— Игорек не мог, — рубанула ладонью воздух подруга. — Что же он, дурак, что ли, резать курочку, несущую золотые яйца?

Подруга окинула меня придирчивым взглядом с головы до ног, словно прицениваясь, и строго спросила, как на экзамене:

— Ну-ка, девочка моя, скажи, что правит миром?

Я приняла оценивающий взгляд на свой счет, предположив, что по родившемуся у Оганезовой плану я должна буду сыграть роль роковой женщины, сводящей с ума мужчин и выпытывающей под гипнотическим наркозом своих чар правду об их преступных знакомых, опустила глаза, поправила крутой завиток челочки, вложила в голос всю скромность, отпущенную мне создателем, и чуть слышно ответила:

— Красота?

— Да какая, к чертям собачьим, красота, — досадливо отмахнулась Оганезова, усаживаясь на подоконник. — Я тебя умоляю! Миром правит любопытство. Этого Игорька надо заинтриговать. Сделать так, чтобы он побежал на встречу с тобой, роняя тапки. И потом выложил нам все, что ему известно о Кругловой и Бабарыкине.

— И как это сделать? — спросила я, пристраиваясь на подоконник рядом с Оганезовой и уже понимая, что роковая женщина в моем исполнении отпадает сама собой. — У тебя есть план?

Наташка самодовольно хмыкнула и голосом Фикса из мультика «80 дней вокруг света» просипела:

— Есть ли у меня план? Х-ха, есть ли у меня план!

И уже своим обычным хрипловатым сопрано сообщила:

— Да сколько хочешь. Вот смотри. Ты прямо сейчас позвонишь Игорьку и, не давая ему опомниться, выдашь следующий текст: «Игоречек, родной мой, встреть меня завтра у театра, а то Бабарыкин прохода не дает. Репетиция заканчивается в два, я буду ждать тебя в пять минут третьего перед «Современником». Сказала — и сразу же даешь отбой. И тут же вырубаешь телефон, чтобы он не смог тебе перезвонить и спросить, что за чушь ты порола. Вот поверь мне, всю ночь он промучается, снедаемый всевозможными догадками и предположениями, а к двум часам дня как миленький прибежит к «Современнику» выяснять, кто это в курсе его делишек с Бабарыкиным. А там у первой колонны стоишь ты в пятисотрублевом платье со стразами. Игорек сначала удивляется, потом все же подходит к колонне и спрашивает, не ты ли звонила ему по этому вот номеру. И с выражением декламирует номер собственного мобильника, краем глаза поглядывая на тебя, потому что признал на твоей сногсшибательной фигуре наряд своей погибшей подружки Кругловой. Ну, как тебе план?

И Наташка с любопытством покосилась на меня, ожидая криков радости и восторга.

* * *

— Гениально, — только и смогла выдохнуть я, вынимая новую сигарету из Наташкиной пачки. Доморощенная сыщица согласилась с высокой оценкой ее способностей, кивнув головой, отчего очки ее съехали на самый кончик носа, и, все больше воодушевляясь от собственного красноречия, продолжала:

— Ты, значит, смущаешься, говоришь, что, должно быть, ошиблась номером, когда хотела вчера вечером дозвониться до своего брата Игоря, потому что помощник режиссера Бабарыкин слишком много себе позволяет. И нашему красавчику ничего не остается, как только пригласить тебя пообедать в ресторан «Джелторанг». И за трапезой, не сводя с тебя тоскующих глаз, предаться ностальгическим воспоминаниям о душке Светочке, которая недавно приобрела себе точно такое же платье, да так и не успела его поносить всласть, потому что неожиданно погибла при странных обстоятельствах…

Я так явственно увидела нарисованную Наташкой картину, что осуществить задуманное показалось мне парой пустяков. Одно было плохо — на моем мобильнике деньги закончились. Оганезова милостиво достала свой аппарат и сунула мне в руку, велев подождать.

Пока я на лестничной клетке приканчивала очередную сигарету, подруга сбегала в квартиру и вернулась, неся в руке трофейный чек с телефоном Игорька. Я тут же набрала чуть смазанный номер и, выслушав пару гудков, радостно выпалила в ответ на неприветливое «Алле!»:

— Здравствуй, солнышко!

Все сразу пошло не так, как надо. Потому что Игорек после этих слов, даже не поздоровавшись, сухо осведомился:

— Кто говорит?

Я перепугалась, зажала мембрану трубки, сделала круглые глаза и, умирая от ужаса, громовым шепотом оповестила Оганезову:

— Спрашивает, кто говорит!

Наташка поерзала на подоконнике и, немного подумав, нашлась:

— Скажи, что говорит его девочка!

— Говорит его девочка! — автоматически повторила я в трубку.

— Вот бестолочь! — ужаснулась Наталья. — Да не его, а твоя девочка!

— Моя девочка, — тут же поправилась я.

— Про Бабарыкина давай! — приказала Оганезова и сделала страшные глаза, взглядом пригвоздив меня к месту и окончательно подавив волю ко всякой инициативе.

И я, краснея и бледнея, в приступе панического отчаяния закричала в трубку:

— Бабарыкин мне проходу не дает! Если завтра в два у «Современника» не встретимся, всем конец!

Выпалив эту бессвязную тираду, трясущимся пальцем я нажала клавишу отбоя и дико глянула на подругу.

— Ну, ты, мать, дала! — восхищенно протянула она, вырубая аппарат. — Теперь-то он уж точно примчится на свидание как ошпаренный. Ладно, все, что могли, мы сделали. Пойдем спать.

Мы вернулись в комнату и, деликатно миновав молодоженов, в унисон посапывающих под немецкую эротику, начали думать, где я сегодня расположусь на ночлег.

— Да когда тебе спать-то, — вдруг опомнилась Наталья. — Тебе статью писать надо. Как напишешь — сразу скинем в редакцию. Михалыч просил прислать материал прямо к началу рабочего дня. Ты, Алиска, напиши, но не отправляй. Сначала дай мне посмотреть, что ты там нацарапаешь…

Наташка выключила телевизор, на экране которого разгуливали обнаженные люди, но тут же раздался заспанный голос Мирчи:

— Куда! Мы же смотрим!

Восстановив статус-кво, подруга под страстные вздохи и охи немецких артистов прошла на мою половину и завалилась на кровать с книгой в руках.

Сидя на табуретке у подоконника писать мне, конечно же, было неудобно. Но в принципе я думала, что будет хуже. Высоченная стопка книг, возводимая подругой годами, так и норовила обрушиться мне на голову. Но ничего, я справилась с трудностями. Молодожены, вопреки ожиданиям, тоже вели себя прилично. Я на всякий случай вставила в уши комочки ваты и с головой погрузилась в работу.

Время от времени я бросала тревожные взгляды на Оганезову, намереваясь по ее лицу определить, что же происходит за шкафом. Но Наташка читала, отрешенная от внешнего мира увлекательным детективом Агаты Кристи. Взглянув в очередной раз в сторону кровати, я увидела, что подруга заснула, уронив книгу на пол. Прервав свой титанический труд, я встала с табуретки, чтобы снять с Оганезовой очки, и бросила осторожный взгляд на другую половину комнаты.

Мне открылась поистине идиллическая картина. Под эротичные завывания телика Илянка и Мирча спали, отвернувшись в разные стороны. Давал себя знать трудовой день, безвозмездно подаренный работящими молдаванами туристическому агентству «Зиг-заг». Я выключила телевизор, в блаженной тишине дописала статью и тут же скинула ее в редакцию. Будить человека, будь это даже Оганезова, только для того, чтобы он спросонья взглянул на мой бред, показалось мне дурным тоном.

* * *

Если у вас заканчивается зубная паста, вы же не бежите в ближайший магазин и не покупаете первый попавшийся тюбик за бешеные деньги? Ведь нет? И правильно делаете. Я тоже решила оставшееся перед свиданием с Игорьком время употребить с пользой, а именно съездить в «Ашан» и приобрести «Лакалют» там, где он стоит в полтора раза дешевле, чем в любом другом месте.

Выданные еще с вечера Натальей пятьсот рублей на представительские расходы пришлись как нельзя более кстати, и в начале восьмого утра я, стараясь не разбудить подругу, на цыпочках пошла умываться. Молодожены уже покинули красный диван, отправившись на основной строительный объект. Работу в «Зиг-заге» они приберегали на вечер.

Так что я в относительном одиночестве, если, конечно, не считать спящую Оганезову, надела новый наряд, покрутилась перед зеркалом и, убрав пятьсот рублей в сумочку, снова почувствовала себя состоятельной женщиной. Серебристое платье со стразами сидело на мне просто сногсшибательно, и я подумала, что на тощей Стервозе оно наверняка смотрелось, как на корове седло.

В этот ранний час народу в «Ашане» было немного. Вальяжной походкой жены Рокфеллера я прохаживалась по широкому проходу, примериваясь, что бы такое купить.

Ощущение было просто сказочное. Я могла, если бы захотела, положить в тележку огромное множество предметов из бескрайнего разнообразия товаров, выставленных на продажу. Вот именно, что «если бы захотела»! Но я не хотела покупать ни хромированную кастрюльку, ни стеклянную крышку к ней, ни комплект постельного белья, ни набор бигуди — в общем, ничего из того, что по цене не превышало пятисот имеющихся у меня рублей.

Про кредитную карту и оставшиеся на ней полторы тысячи я старалась не думать — при сложившихся обстоятельствах не стоит афишировать, что Алиса Гришечкина снова решила посетить свой любимый магазин.

Я шла по гипермаркету и упивалась открывающимися передо мной возможностями. Это было волшебное чувство — чувство королевы, наслаждающейся практически неограниченной властью. Как пожелаю, так и сделаю. Вот захочу, и вообще пасту не куплю. На кой она мне, если у нас с Наташкой еще больше половины тюбика осталось?

Я вырулила тележкой из отдела с зубными принадлежностями и неторопливо покатила по ряду со средствами по уходу за волосами. За волосами я ухаживать люблю. Я могу часами втирать в них репейное масло, делать обертывания с лореалевской маской на меду, да и просто расчесывать свои белокурые кудри массажной щеткой. Вспомнив, что белокурые кудри еще вчера превратились в черные антенны, как у терпеливого негра, которому не лень было растить свои сложные в уходе волосы лет десять, не меньше, я подавила тяжкий вздох и, чтобы не травить душу, хотела было свернуть на соседний ряд, к кремам и маскам для лица.

Но вдруг почувствовала, как чья-то рука ухватила меня за локоть. Сердце рухнуло в пятки и там так бешено застучало, что колени заходили ходуном. Тихо ойкнув, я медленно повернула голову назад, ожидая увидеть нечто ужасное.

К примеру, менеджера кредитного отдела «Рифайзен-банка», который достает меня по телефону вот уже вторую неделю. Или судебного пристава, которого этот самый менеджер, отчаявшись достучаться до моей совести, прихватил с собой, чтобы упрятать за решетку.

А то еще Синицына мне рассказывала, что ей Васечка говорил, будто бы теперь в некоторых банках ввели новые условия получения кредита — надо самому выбить деньги из задолжавшего заемщика. А вдруг это правда? Кого тогда бояться? От кого прятаться?

Но за мной не оказалось ни противной прыщавой физиономии настырного менеджера кредитного отдела в плохо отутюженном костюме, ни дюжего мужика в форме судебного пристава, ни здоровенного громилы с пудовыми кулаками, приватно договорившегося с банком о кредите. У стеллажа с расческами и резинками для волос стояла курносая кассирша и настороженно смотрела на меня.

— Привет, — глухо сказала она. — Я знала, что ты опять придешь. Хотелось поговорить без твоей сумасшедшей подружки.

Я оторопело смотрела на девчонку, стараясь понять, почему это я, по ее мнению, обязательно должна была прийти снова, но та виновато прятала глаза и не торопилась с объяснениями.

— Может, пойдем на улицу, покурим? — предложила она, оглядываясь по сторонам.

Я не стала капризничать и препираться, уверяя кассиршу, что не курю и веду здоровый образ жизни. Молча кивнув, я покатила за ней набитую до отказа телегу, прикидывая в голове, куда бы пристроить ее на время моего отсутствия, чтобы любовно выбранное добро не растащили лихие люди.

То, что большая часть этих вещей будет выложена мною на подступах к кассе, не играло абсолютно никакой роли, ведь на этот момент мне принадлежал и набор полотенец, и коврики для туалета, и даже собачья подстилка веселенькой бирюзовой расцветки.

— Поставь свою тележку у стены, а я скажу девчонкам, чтобы присмотрели, — посоветовала курносая кассирша, ныряя в приоткрытую дверь служебного помещения.

Я внимательно огляделась по сторонам, но, не заметив ничего подозрительного, последовала дельному совету, поставила телегу с барахлом у стеночки и юркнула за работницей магазина. Миновав длинный коридор, заваленный картонными ящиками, мы вышли на улицу со стороны автостоянки и присели на ступеньки железной лестницы, ведущей куда-то вверх.

— Меня Катя зовут, — доставая из кармана пачку «Эссэ», представилась моя собеседница. — А ты Алиса, я помню.

Я молчала, не особенно понимая, зачем это Катя притащила меня на задворки магазина, но прямо спросить не решалась: вдруг обидится и вообще ничего не скажет? Ведь что-то же девчонка хотела мне рассказать? Было видно, что кассирша здорово волнуется, и поэтому разговор наш не клеился. Катя закурила и, посматривая по сторонам, напряженно заговорила:

— Это хорошо, что ты покрасилась в темный цвет. Следователь Чечулин ищет блондинку. Он вчера всех кассиров в кабинет директора вызывал, показывал твой фоторобот и спрашивал, не пробивал ли кто-нибудь из нас тебе дырявый палантин… И показывал каждой из нас твой палантин в прозрачном пакете. Я сказала, что в первый раз вижу эту вещь. Да и девушку, изображенную на фотороботе, тоже…

Катя замолчала, глубоко затянулась сигаретой и выпалила:

— А не сказала я, как тебя зовут, потому что знаю, что ты не убивала ту тетку.

— Подумаешь, новость! — сердито откликнулась я. — Я и сама знаю, что я ее не убивала.

Девчонка прищурилась, выдохнула дым в сторону лестницы и таинственным шепотом произнесла:

— Зато я точно знаю, кто это сделал.

* * *

Я повернулась к Кате, в немом изумлении не сводя с нее округлившихся глаз. А когда снова обрела дар речи, то недоверчиво спросила:

— И что же, все это время ты знала, кто убийца, и молча наблюдала, как ни в чем не повинного человека обвиняют в преступлении?

Катерина сморщилась, словно собиралась заплакать, и сбивчиво забормотала:

— Понимаешь, так получилось… Мой парень работает на стоянке, и в день убийства как раз была его смена. Юрка от нечего делать шатался с рацией между машинами, ну и увидел, как около черного внедорожника с ярким цветами на боках ссорятся двое. Женщина прогоняла мужчину, кричала, чтобы он убирался вон, а тот нахально ухмылялся ей в лицо и вообще вел себя самым вызывающим образом. Тогда тетка размахнулась и съездила наглецу по физиономии, но мужик только еще громче стал орать что-то про деньги и какую-то сестру. Юрик уже хотел подойти и вмешаться, но тот тип что-то такое сказал женщине, она открыла машину и велела ему садиться вперед на пассажирское сиденье. Юрик сразу потерял к этой сцене интерес, подумаешь, невидаль какая, муж с женой ссорятся, такое каждый день на наших глазах происходит. Зато когда он через час или около того проходил мимо той же машины, то увидел, что тетка все еще сидит за рулем. Он присмотрелся и понял, что она мертвая.

— И почему же ты со своим Юриком не рассказала эту трогательную историю следователю Чечулину? — жестко спросила я.

Девушка молча вытянула вперед мелко подрагивающую руку, и я увидела на ней тот самый браслет с висюльками от «Макути», который еще тогда приметила на Стервозе.

— Из-за этого браслета и не рассказала, — тяжело вздохнула она. — Юрик нашел его рядом с черной машиной. Наверное, он слетел с руки женщины, когда она двинула тому мужику по лицу. Юрик браслет подобрал и хотел отдать следователю. Но я как увидела эту прелесть, так сразу и решила — ни за что милиции не отдам, пусть они все хоть застрелятся. И Юрке строго-настрого запретила говорить про мужика с седым ежиком.

— С каким ежиком? — ухватилась я за случайно оброненную собеседницей фразу.

В этот момент я почувствовала себя Шерлоком Холмсом, напавшим на след преступника.

— Волосы у того мужика, который скандалил с покойной, были седые и коротко стриженные под ежик, — пояснила кассирша.

— Ну да, реальный такой пацан, — раздался за моей спиной хриплый мужской голос.

Я оглянулась и увидела высокого парня в форме охранника, щелчком выбивающего сигарету из пачки «Мальборо».

— А вот и Юрка, — кивнула в сторону парня Катерина.

— Я этого чела частенько у нас на стоянке вижу. Приезжает на подержанной «шахе», и девчонка с ним такая еще молоденькая, пухленькая, в клетчатой юбке до колен и на пробор зализанная. Типа школьница, — пуская в небо дым, принялся рассказывать охранник. — Интересно, кто она ему? Подружка или, может, хм, жена? Сейчас ведь артисты чудят, как хотят… Группу «Тату» наслушались… Богема, мать их за ногу.

— С чего это он богема? — не поняла я.

— Так он же певец. Блатной бард. Таганский его фамилия. Что, неужели не слышала? Я так думаю, что у этого чудика в «Жигулях» стоит движок от «бэхи» или, может, от «мерина»… Знал я одного чувака, так ему по приколу было на своей старенькой «копейке» инфинити всякие обгонять…

— Так что, убийца был не один, а с девушкой? — оживилась я, пропуская мимо ушей пространные рассуждения о машинах.

— Да не, в понедельник как раз один заявился. Я сначала даже за автографом подойти к нему хотел, а потом смотрю — он с теткой той завелся. Я и думаю — да ну, люди ругаются, что ж я им буду мешать?

— А про что хоть ругались, не слышал? — заинтересовалась Катя.

— Про сестру орали, про деньги, чуть в морды друг другу не вцепились… — припомнил Юрик.

— Эх, мне бы на этого мужика одним глазком взглянуть… — размечталась я.

— Если хочешь узнать, как тот крендель выглядел, сходи в отдел компакт-дисков, возьми диск Таганского — и увидишь во всей красе.

— А вы что же, вообще не собираетесь рассказывать следователю про этого Таганского? — не поверила я.

— А зачем? — вскинул брови охранник. — Мне что за дело до их разброк? Тем более что от песен Таганского я в юности тащился. Такие тексты мужик выдавал — за душу хватали. — «Утикайте, пацаны, ща вам наваляют братаны…» — сипло затянул он. — Но, смутившись, смолк на середине музыкальной фразы и сердито продолжил: — И что же я, реального пацана ментам сдавать пойду? Вот уж дудки! Кто докажет, что я вообще его видел? Может, я в это самое время на другой стороне стоянки дежурил. А тебе я об этом говорю, чтобы ты сама с Таганским побазарила, он сто пудов придумает, как тебя от тюрьмы отмазать. Косяк на тебя брошен, но ты-то совсем не при делах. Он мужик с понятиями, сам соображать должен.

— И где я этого Таганского искать буду? — расстроилась я.

— Даже не знаю, что тебе и сказать, — щелчком отбрасывая окурок в сторону, пожал плечами парень Катерины. — Ты по-любому купи его диск, хоть будешь знать, как Таганский выглядит.

— И правда, пойдем сходим в диски, интересно же на него посмотреть! — поднялась со ступенек кассирша.

Катя аккуратно положила окурок в урну, махнула рукой удаляющемуся Юрику, развернулась к открытой двери служебного входа и неожиданно остановилась, словно вспомнила что-то важное.

— Только ты знаешь что? — вдруг сказала она. — Если тебя задержат, не говори в милиции, что Юрка видел этого Таганского в машине убитой, ладно? И про браслет помалкивай. А то нас выгонят с работы, а нам здесь до дома близко. Мы живем в соседних домах…

— Можешь на меня рассчитывать, — искренне сказала я, прикидывая, как мне лучше припереть к стенке барда с седым ежиком. — Ну что, идем искать диски Таганского?

— Двигай за мной! — оживилась кассирша.

И мы отправились в отдел музыкальных дисков. Но не успели пройти и половины пути, как дорогу нам перегородила рослая широкобедрая женщина в желтой блузке и со значком супервайзера на мощной груди.

— Медведева, ты работать пришла или прохлаждаться? — сердито рявкнула она. — С подружками болтать надо в нерабочее время! Снимаю с тебя половину сегодняшней зарплаты!

Катя скроила дерзкую рожицу вслед удаляющейся супервайзерше, махнула мне рукой и побежала к своей кассе. А я заторопилась к музыкальному отделу. Подошла и остолбенела. Глаза разбегались, глядя на изобилие дисков с записями всевозможных групп и отдельных исполнителей. Не сразу, но я все-таки нашла нужный мне альбом, который назывался «Иван Таганский. Отвести от тебя чтоб беду».

Иван! Таганский-то Иван! А Олеся как раз говорила о каком-то родственнике Кругловой — знаменитом певце по имени Иван! Надо же, как интересно! Это что же получается, теперь я знаю, кто убийца Стервозы? Ничего себе! Быстро я дельце распутала! Остались пустяки — схватить негодяя Таганского и привести его в милицию. Ну и, конечно же, заставить его признаться в преступлении. Оганезова быстренько решит текущие вопросы, в этом я ни капли не сомневалась. О том, где Наташка станет разыскивать преступника, как транспортировать его в органы внутренних дел и каким образом уговаривать дать против себя признательные показания, я как-то не задумывалась. Мне казалось это до такой степени простым и естественным, что и говорить об этом не стоило.

Воодушевленная столь быстрым решением проблемы, я перевела взгляд на диск и еще раз прочитала его странноватое название. Соответствующим названию было и оформление обложки. Страдальческое лицо молодого человека, прижатое к прутьям решетки так, что сплющился его большой, с горбинкой, нос, должно было, как видно, символизировать жажду свободы. Но даже сквозь прутья решетки можно было рассмотреть, что лицо это было вызывающе мужественно. Твердой складкой рта и решительными глазами Иван Таганский походил на видавшего виды гарпунера с китобойного судна, проведшего большую часть жизни в пиратском плену.

Я покрутила диск в руках и только теперь вспомнила, что забыла тележку у служебного входа. Собственно говоря, особого смысла в наваленных в ней вещах не было, потому что денег у меня хватило бы только на этот вот диск, который почему-то тянул аж на триста девяносто рублей, и на пару носочков очаровательной радужной расцветки, прихваченных мною по пути к музыкальным стеллажам.

* * *

Пока я раздумывала, идти мне за тележкой или нет, у меня в сумке звонко запиликал телефон. Я вынула аппарат из кармашка и увидела, что это звонит Денис Михайлович. Странно, рабочий день начнется только через пять минут, а меня уже разыскивает начальство.

Я как раз хотела сама позвонить Рощину и отпроситься сегодня с работы, чтобы не комкать свидание с Игорьком. А то пока доеду до редакции, пока проболтаюсь в отделе бог знает сколько времени, уже и ехать к «Современнику» настроение пропадет. Я сделала жалостное лицо и сказала в трубку бедненьким голосом:

— Я вас слушаю…

— Нет, Гришечкина, это я вас слушаю! — прогремел в ответ начальственный баритон.

— А я заболела, — ни с того ни с сего вдруг ляпнула я, ибо все еще надеялась увильнуть с работы.

— Я это понял, — холодно заметил мой непосредственный начальник.

— От Натальи заразилась, — подбодренная неожиданным успехом, принялась я развивать свою мысль.

— И что же, вы на пару лечитесь перченой водкой в неумеренных количествах, а приняв лекарство, садитесь писать статьи и подбираете фотографии?

Задетая вызывающим тоном, каким были сказаны эти слова, я осторожно поинтересовалась, в чем, собственно, дело.

— В чем дело? — взвыл Одинокая. — И вы! Еще! Спрашиваете! В чем дело? Это я у вас должен спросить, в чем дело! Оганезова написала такую изысканную дичь, что у меня просто глаза на лоб полезли, когда я увидел ее опус. Да было поздно, я уже скинул материал главному редактору. И тот буквально голову сломал, гадая, что же это вы такое сфотографировали рядом с вашим бородатым героем.

— А что, из текста не ясно, что это склеенная биоклеем Круглова сосна? — насупилась я.

— Так вы все-таки заглядывали в текст? — желчно усмехнулся редактор отдела новостей.

Как же я могла не заглядывать в текст, когда сама же его написала? И на мой взгляд, статейка получилась что надо. Увлекательная, интересная. С элементами детектива. Как раз такая, какую мечтает написать Наташка, но только боится, что ее выгонят с работы.

— Я, как идиот, понадеялся на Оганезову! — причитал мне в ухо безутешный Рощин. — Она же никогда меня не подводила! Я и не стал читать ее материал, а сразу сбросил главному. А он мне через минуту перезванивает и кричит: «Немедленно ко мне в кабинет! Слышите, немедленно! И писательш с собой прихватите!» Только не думайте, Гришечкина, что я один буду отдуваться! Срочно приезжайте в редакцию!

— Но мы же болеем, — непослушными губами проблеяла я.

— Вот и отлично! — злорадно прошипел начальник отдела. — Может, Максим Сергеевич примет в расчет плачевное состояние вашего здоровья, и вы с Оганезовой не вылетите с работы, а отделаетесь лишь строгим выговором!

Я тут же перезвонила Наташке, робко предложив составить мне компанию. Но подруга заявила, что кто накосорезил, тот пусть и отдувается, а она вообще официально на больничном. И как бы между делом напомнила, что если уж я все равно еду в редакцию, то не мешало бы мне навести справочки, где наши сотрудники находились в момент убийства Кругловой.

Ну и ладно, не хочет ехать — не надо. Поеду сдаваться одна. А заодно и справочки о сотрудниках наведу. Не убьют же меня, в конце-то концов? Но прежде чем отправиться на работу, я заглянула в отдел канцелярских принадлежностей и нашла среди коробок с пластилином и ванночек с красками пузырек канцелярского клея. Если уж идти на расправу к начальству, то в соответствующем виде.

* * *

Подготовить себя к визиту в кабинет главного редактора я решила в машине. Отвинтила крышку от белого пластикового флакона и плеснула на приборную доску хорошую порцию клея. Сначала пусть застынет, а потом я приготовлю из него верное средство, которое заставит глаза мои слезиться, рот чихать, а нос исходить соплями. Короче, катаральные явления, столь характерные для сильной простуды, будут мне обеспечены. И тогда пусть только попробуют наорать на меня! Может, я от этого еще больше расхвораюсь и заработаю себе крупозное воспаление легких, от которого умру во цвете лет. Будут тогда мучиться всю оставшуюся жизнь, казня себя за мою безвременную гибель.

Этот надежный и действенный способ, как прикинуться дохлой белочкой, я вычитала в одном из прошлогодних номеров какого-то журнала, сейчас уже не помню, какого именно. Им поделилась с читательницами одна студентка, которая третий год не в состоянии была сдать экзамены за второй курс. Пропрыгав всю ночь на дискотеке, девчонка являлась к экзаменаторам, предварительно запасшись порцией подсушенного и размятого до состояния порошка канцелярского клея.

Перед тем как зайти в аудиторию, хитрая бестия совала адское зелье себе в нос и тихонечко ждала результата где-нибудь на задней парте. И вот уже через несколько минут весь вид ее говорил о тяжелейшей болезни органов дыхания, находящейся в данный момент в стадии обострения. И, ясное дело, ни у кого рука не поднималась поставить ей двойку. Изобретательную студентку ужасно жалели и отправляли лечиться, пообещав принять экзамены, как только она выздоровеет.

Вот и я неоднократно пользовалась добрым советом, чтобы не ходить на работу. И участковый врач неизменно попадалась на эту удочку. Дождавшись, когда клей достигнет нужной консистенции, я скатала его в шарик, а шарик, в свою очередь, размяла в пальцах. Получившуюся отраву засунула в ноздри и стала ждать результата. Он не замедлил проявиться. Словно обухом по голове, на меня обрушилось ужасающее ощущение, от которого хотелось вывернуть свербящие ноздри наизнанку и с наслаждением почесать их о кору дерева, как чешут спины медведи во время линьки. Я пять раз подряд чихнула и, чтобы облегчить страдания, со всех сил потерла лицо ладонями.

Из глаз тут же полились слезы, смешиваясь с соленой водицей, мощным потоком хлынувшей из носа. Я взглянула в зеркало на свой покрасневший и распухший до безобразия нос, на щелочки глаз, от которых тянулись по щекам черные дорожки туши, и своим внешним видом осталась вполне довольна. Ну что же, если у кого-то поднимется рука обидеть это убогое существо, значит, этот «кто-то» недостоин называться человеком, а тем более главным редактором газеты «Зеленый листок».

* * *

До редакции я доехала практически на ощупь. Глаза слезились так, что капало на руль, в горле першило, нос саднило, и вообще мне казалось, что я медленно, но верно умираю. Но я успокаивала себя, что это, наверное, клей попался хороший. Свежий.

Шмыгая носом и сморкаясь в кружевной парадный платок, который я прихватила для форсу и, не имея под рукой другой тряпицы, использовала по прямому назначению, я ввалилась в редакцию.

— А вот и наша Алиса! — приветливо закричал Андрюшка. — Слушай, Гришечкина, тебя в понедельник в обед не было, а мы тут собрание провели и решили организовать кассу взаимопомощи. Каждый сдает по тысяче, а потом, когда подойдет его очередь, может взять сразу приличную сумму. Ты будешь сдавать? Да ты не бойся, — видя мое замешательство, обнадежил меня коллега. — Я взял дело в свои руки. Написал списки, проставил дату, когда кто сдал, и даже время и подпись сдававшего, чтобы потом не было недоразумений.

И солидно добавил:

— Деньги, они точность любят…

Вот оно! Теперь я могу выяснить, кто отсутствовал во время обеденного перерыва в редакции и, следовательно, кого из наших нужно подозревать в убийстве Кругловой, помимо певца Таганского. Выложу про всех Оганезовой, а она уж пусть разбирается.

— А ну-ка покажи, где у тебя списки сдававших? — подсела я к Андрюшкиному столу, прикрываясь платочком.

Коллега достал ученическую тетрадку в клеточку и раскрыл ее на первой странице.

— Вот, полюбуйся, — с гордостью произнес он, показывая на список всего нашего отдела.

Напротив каждой фамилии я, к своему глубокому облегчению, увидела одну и ту же дату и даже одно и то же время. Все, как один, сотрудники отдела новостей сдали деньги в обеденный перерыв, как раз в то самое время, когда в «Ашане» душили Круглову.

Сама идея кассы взаимопомощи мне понравилась, и я хотела уже сказать, что как только разбогатею, так сразу и вступлю в ряды пайщиков, но тут подала голос Ленка. Синицына окатила меня с головы до ног ненавидящим взглядом, особенно задержавшись на моем новом платье, и, поджав губы, процедила, переходя на «вы»:

— Диваны, значит, покупаете…

Отпираться было бесполезно, ведь Наташка уже все выболтала.

— Ну да, покупаю, — прохрипела я, утирая набежавшие на глаза слезы. Очень хотелось чихнуть, и я, сморщившись, смотрела сквозь прищуренные ресницы на лампочку, стимулируя чихательный порыв.

Ленка повернулась к Андрею и ехидно сообщила:

— Они не будут вступать в кассу взаимопомощи, они себе диваны покупают.

В отделе повисла неловкая пауза, во время которой я наконец-то чихнула, Андюшка засунул обратно в стол свою тетрадку, а Синицына так и не оторвала от меня презрительных глаз.

— Болеете, значит, — ехидно осведомилась бывшая лучшая подруга.

— Болею, — пожаловалась я.

Ленка вложила в голос всю желчь, которую копила с того самого момента, как узнала, что какая-то гадина увела у нее из-под носа диван, и сразила меня наповал каверзным вопросом:

— А наряжаться в новые платья, однако, не забываете?

— Нравится? — с неподдельной гордостью спросила я, чем вызвала у Ленки новый приступ человеконенавистничества, обращенный на меня одну.

— Главное, денег у всех поназанимала, вырядилась, как на вручение «Оскара», и наглости хватает говорить, что болеет! А люди понадеялись на нее и теперь без зубов ходят! — взглядом ища поддержки у сотрудников, позорила меня Синицына.

— Кто это без зубов ходит? — насторожилась я.

Мне почему-то представилась картина, как некоему легковерному человеку, по наивности возложившему на меня все свои надежды, суровые мужчины с кастетами в руках выбивают зубы. После каждого удара они наклоняются к самому лицу жертвы и строго спрашивают несчастного: «Ну что, будешь еще на Гришечкину надеяться? Будешь?»

Но тут поднялась из-за своего стола Софья Петровна и, прикрывая рот ладошкой, миролюбиво прошепелявила:

— Девошки, не надо шшориться… Я перекруфюсь как-нибуфь, у кого-нибуфь жайму денег на жубы…

Я присмотрелась и поняла, что во рту у старейшей сотрудницы нашего отдела вместо привычных лошадиных зубов торчат какие-то пеньки, безжалостно обточенные сверлильной машиной протезиста.

— Ты, Алисощка, шказала, фто вернеф мне долг щерез фень, а я как раж жатеялась с жубами, — оправдывалась пожилая женщина. — Если бы я жнала, что ты занимаеф феньги так надолго, я бы повременила шнимать штарые мошты.

Я чуть сквозь землю не провалилась, слушая шамкающую речь доверчивой коллеги. Деваться мне было некуда, я стояла и краснела, испытывая жгучее чувство вины. Мне было так стыдно, словно я отобрала краюху хлеба у голодного ребенка, и, скалясь ему в лицо, сжевала хлеб на глазах у плачущего малютки. И поэтому, когда из-за своей перегородки появился хмурый Денис Михайлович, я несказанно обрадовалась своему избавителю.

— А где вторая? — только и спросил он, упираясь мне в лоб свинцовым взглядом.

— Она на больничном, — шмыгнула я носом. И с готовностью выпалила: — Ну что, идем к Максим Сергеичу?

— Не терпится схлопотать по шее? — усмехнулся Одинокая.

Я согласно кивнула головой и пулей выскочила из отдела. Что уж там, я хотела, чтобы главный редактор окончательно добил меня, вытурив с работы, а бывшие товарищи сплясали бы чечетку на моих костях, кинув компьютерной мышью мне в спину.

В гробовом молчании мы с Одинокой шли по коридору к кабинету Бегункова. В приемной Максима Сергеевича мой начальник тайком перекрестился, после чего, заискивающе улыбаясь, просунул голову в приоткрытую дверь и робко спросил: «К вам можно?»

Я тоже заглянула в щелочку и сказала: «Можно?» И сразу же заметила, что в помещении что-то не так. Присмотревшись, я поняла, в чем тут дело. На своем обычном месте не хватало гигантского кактуса, который, сколько я помнила кабинет главного редактора, всегда стоял у дальнего окна и подпирал собою потолок. А теперь вместо привычного ведерного горшка зияла красноречивая пустота, которая так и притягивала к себе взгляд.

Надо заметить, что самый главный человек в редакции имел маленькую слабость — он разводил кактусы. Причем под горшки с разнообразными колючками, которые он гордо называл научным словом «суккуленты», были отведены все горизонтальные поверхности его кабинета. Оба подоконника, три четверти стола, большая часть пола и даже книжные полки. На полках стояли самые маленькие горшочки с некрупными представителями колючего семейства, на подоконниках и столе зеленели средненькие кактусы, а на полу возвышались самые выдающиеся экземпляры суккулентов, те, которые никуда больше пристроить не удалось.

И вот теперь гордость и краса этой коллекции, двухметровый кактус лежал на столе у Максима Сергеевича, поверженный и жалкий, точно тотемный столб язычников, срубленный первыми христианскими миссионерами. А из осиротевшего горшка его выглядывало мясистое основание, истекающее млечным соком. Денис Михайлович, который и сам уже был не рад, что в угоду главному редактору дал нам с Оганезовой задание написать подхалимскую статью про цветовода-любителя, обреченно вздохнул и выпихнул меня на середину кабинета.

* * *

Вопреки ожиданиям, Максим Сергеевич Бегунков вовсе не собирался меня добивать.

Лишь только я изловчилась притормозить неподалеку от стола, как главный редактор подскочил со своего места и, взволнованно одергивая пиджак, устремился мне навстречу.

— Очень, очень кстати пожаловали! — приговаривал он, подталкивая меня к стулу напротив своего кресла. — Это, я так понимаю, фотограф Гришечкина… А сама журналистка где? Оганезова-то пришла?

Денис Михалыч на всякий случай остался стоять у дверей, видимо, для того, чтобы при первом же сигнале об опасности было легче сбежать. Мне было уже на все наплевать, и поэтому я вымученно улыбнулась и призналась, что материал от начала и до конца подготовила я одна.

— Ну и отлично, — неизвестно чему обрадовался главный редактор и придвинул мне стул.

Лишь только я пристроилась на самый краешек-, Максим Сергеевич сунул мне в лицо распечатку статьи, над которой я корпела половину этой ночи.

— Что это? — напряженным голосом спросил он.

Я вчиталась в текст, но ничего кардинально нового в нем не заметила. Кое-где были исправлены грамматические ошибки да заменено два-три слова более подходящими по содержанию. Окончательный вариант моей ночной работы выглядел так.

«Руки прочь от гениального изобретателя!

Знаете ли вы, что цветовод-любитель — увлечение отнюдь не безопасное? «Почему?» — удивится досужий читатель. А я вам отвечу почему! Потому что подвижникам, рационализаторам, гениям от науки злопыхатели вставляют палки в колеса! За примером далеко ходить не надо. Передо мною сидит скромный биохимик, кандидат наук Ефим Владимирович Круглов. С помощью своего удивительного открытия — биоклея Круглова — цветовод-любитель приклеивает на место отломанные веточки и листочки у любого дерева — будь то сосна, дуб или фикус, — и они приживаются. Но даже не это главное. В ближайшей перспективе ученого — перейти от растений к человеческому организму и начать возвращать людям с помощью своего замечательного изобретения ампутированные конечности.

В руках у Круглова склеенная им из веток сосна (см. на фото). О том, какой резонанс вызвало изобретение цветовода-любителя в кругах российских ученых, вы можете судить из эксклюзивного интервью, которое подвижник дал журналисту нашего издания.

— Эти так называемые ученые из Российской академии наук не хотят признавать мое открытие, — с горечью посетовал Ефим Владимирович. — А я так мечтал подарить чудодейственный биоклей Круглова отечественному здравоохранению!

Изобретатель сказал так и незаметно смахнул набежавшую на глаза скупую слезу. Мечтам цветовода-любителя не суждено сбыться. Злопыхатели продолжают тормозить технический прогресс самыми изощренными способами. Чтобы оклеветать ученого, они пошли на убийство его обожаемой супруги Светланы. Теперь Ефим Владимирович находится под следствием, и, когда сможет продолжить свои научные изыскания, известно одному только следователю Чечулину».

Я еще раз перечитала знакомый текст и вскинула глаза на главного редактора.

— Что именно вам непонятно? — осторожно спросила я.

Я почему-то думала, что Максим Сергеевич отругает меня за скользкую фразу «они пошли на убийство». Ведь если хорошенько подумать, сразу возникает вопрос: кто «они»? И для чего загадочным «им» убивать Круглову? Неужели же только для того, чтобы насолить чокнутому профессору? Но тогда гораздо проще подкупить участкового милиционера и дать понять хозяину соседского кота Тимофея, что научная общественность на его стороне. Вот тогда-то уж точно Ефиму Владимировичу несдобровать!

Но Бегунков даже не заметил моей журналистской вольности. Он взволнованно заглянул в распечатку и проговорил:

— Переверните страницу, откройте там, где фотография…

Я послушно перевернула страничку, и дрожавший палец Максима Сергеевича указал туда, где на фоне бороды Круглова желтели иголками сосновые лапы. Глава «Зеленого листка» поднял на меня полные надежды глаза и взволнованно спросил:

— Это что? Ветки, да? Он их сначала отломал, а потом так склеил, что они держатся? Так, что ли? А это, часом, не Анатолий Вассерман?

Я не знала, кто такой Анатолий Вассерман, но на всякий случай отрицательно мотнула головой. Кому надо, тот пусть сам разбирается, Вассерман Круглов или нет.

— Что вы говорите! Неужели же нет? А как похож! — сомневался в моих словах главный редактор. А потом вдруг попросил: — Гришечкина, голубушка, дайте мне телефон этого вашего изобретателя! Мне срочно нужен его биоклей!

Низенький, но неожиданно сильный Максим Сергеевич ухватил меня за руку, сдернул со стула и поволок за собой к рабочему столу, на котором поверх бумаг лежало тело поверженного гигантского кактуса.

— Вот, полюбуйтесь, эта исполнительная кретинка сломала самый выдающийся суккулент в моей коллекции! — надрывно простонал он, указывая подрагивающей рукой на стол. — Знаете поговорку — услужливый дурак хуже врага?

— Это вы о ком? — испуганно спросила я, слыша, что меня ругают, но не понимая за что.

Но оказалось, что ругали вовсе не меня, а секретаршу Ксюшу.

— Повадилась, зараза такая, шастать ко мне в кабинет, проветривать, чтоб ей пусто было! Услышала где-то, что если очиток Моргана ставить на сквозняк, то он зацветет. Все лазила на окно, вот бедром своим безразмерным и задела мой любимый молочай… Слушайте, Гришечкина, а вы правду написали? Этот Круглов на самом деле изобрел такую штуку, которая может растение склеить?

— Вот честное слово, своими глазами видела, — побожилась я.

— Милая, родная, душенька, дайте мне его телефон! Как вы думаете, может быть, удастся еще что-нибудь сделать?

Главный редактор суетливо обежал свой стол и в первый раз за все время нашей беседы посмотрел мне в лицо. И тут же отпрянул, испугавшись моего ужасного вида.

— Да вы, никак, хвораете? — сочувственно спросил он. — Домой, Гришечкина, немедленно домой! Телефон изобретателя мне на стол, и в кровать, лечиться! Чай с малиной, водка с перцем, сок алоэ, настойка чеснока — народная медицина буквально творит чудеса.

Я порылась у себя в сумке, достала блокнот и записала на углу распечатки, рядом с изображением склеенной сосны, телефон Ефима Владимировича Круглова.

— Так я не понял, материал что, пойдет? — спросил от дверей осторожный Рощин.

— А почему же нет? Хороший материал, злободневный, острый. Я вот премию за него думаю выписать, — принимая у меня листок с телефонным номером, проговорил Бегунков.

Затем немного подумал и добавил:

— И выпишу, если суккулент приживется.

И, провожая меня до дверей, Максим Сергеевич по-отечески наставлял:

— Лечитесь, Гришечкина, не запускайте болезнь ни в коем случае. Даю вам два дня на выздоровление и снова жду в редакции. Такие журналисты нам нужны. Молодые, хваткие, злободневные!

* * *

Когда я услышала про премию, у меня немного отлегло от сердца. Вот получу денежки, сразу же отдам долг Софье Петровне. Пусть вставит себе зубы. А потом, если что-нибудь останется, поеду в салон «Фаби» и куплю себе осенние сапоги. Нет, обуви-то у меня навалом, просто вся она мне либо мала, либо просто не нравится.

Для меня покупка туфель или, скажем, сапог — тяжелейшее испытание, выйти из которого с честью удается не часто. Тут ведь как бывает? Видишь, например, туфли. И понимаешь, что они тебе нравятся так, что если ты их не купишь, то потом будешь мучиться всю жизнь. И если купишь, то тоже будешь мучиться. Потому что туфли твоей мечты на размер меньше, чем тебе нужно. И вот скрепя сердце ты всовываешь в них ноги и чувствуешь, что стоять в них в принципе можешь. А вот ходить — нет.

Но это выясняется уже значительно позже, когда ты оплатила покупку, нацепила обновку на ноги и отправилась в гости. Или в ночной клуб. Или, что ужаснее всего, на прогулку по московским бульварам с романтично настроенным МЧ. И всю дорогу этот перец будет искоса поглядывать на тебя, принимая на свой счет те ужимки, которые непроизвольно выдает твое лицо, ведь каждый шаг приносит тебе, как Русалочке, невыносимые страдания, сходные по силе воздействия со старинной пыткой «испанский сапожок».

Можешь быть уверена, больше этот друг не пригласит тебя гулять. И кроме того, распишет всем знакомым, что ты страдаешь либо нервным тиком, либо несварением желудка, он так и не понял точно, отчего именно тебя так колбасило.

Поэтому кто же осудит меня за желание иметь удобные и красивые сапоги, пусть даже методом проб и ошибок?

Мечтать о сапогах с десяткой в кармане — это, наверное, все-таки глупо. Но зато я сделала рекламу биоклею Круглова. И теперь мы с ним квиты за платье. Я посмотрелась в зеркало заднего вида, подкрасила губы, махнув рукой на раздувшийся, словно груша, нос и маленькие, сделавшиеся щелочками глазки, и поехала на Чистые Пруды, чтобы встретиться у «Современника» с красавцем Игорьком.

По дороге мне пришла в голову замечательная идея. Было бы неплохо ознакомиться с творчеством Ивана Таганского, чтобы, если речь у нас зайдет о последних минутах Стервозы и о странном типе с седым ежиком, который ей вроде как родственник, быть в теме разговора.

Я залезла в бардачок и, снова удивившись про себя названию диска, поставила первую песню на воспроизведение. И сразу же мне стало понятно, откуда эта дурацкая фраза «Отвести от тебя чтоб беду…». Оказывается, это строка из припева. А целиком припев звучал так: «Я на дерзкий побег иду, отвести от тебя чтоб беду». Общий же смысл музыкального произведения был так глубок и мелодраматичен, что к Чистикам я подъехала вся в слезах и под глубочайшим впечатлением от песни.

Вытерев под глазами черные потеки, я, как смогла, освежила макияж и, махнув на все рукой — как будет, так и будет, — выбралась из машины. Неторопливо двигаясь по бульвару, я все никак не могла прийти в себя. Это ж надо, какая любовь бывает! Я читала в «Эль», что некоторые девушки…

И тут я увидела его. Игорька. Смуглый приятель покойной Кругловой стоял у средней колонны театра «Современник» и с высоты крыльца обозревал окрестности. От напряжения он вытянул шею и крутил головой из стороны в сторону, как страус в дозоре.

Я шмыгнула носом, добрела до ступенек одного из лучших московских театров и, поднявшись на крыльцо, привалилась плечом к первой же попавшейся на моем пути колонне. Нет, ну до чего же судьба бывает к людям несправедлива! Как в той вот песне. Там знаете про что? Главный герой… Но не успела я погрузиться в сладостные переживания по поводу печальной участи, постигшей зэка Чинарика, как почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Я подняла от трещинки в асфальте, которую рассматривала, затуманенные слезами глаза и натолкнулась на изумленный и какой-то даже потрясенный взгляд Игорька. Я всегда говорила, что чувствительные девушки с тонкой, ранимой душой вызывают в мужчинах гораздо большее восхищение, чем дуры хохотушки, которые только и умеют, что разинуть рот, выставить зубы и ржать на всю улицу.

Я вот, например, всегда откликаюсь на чужую боль и по тесту из «Гламура» «Умеешь ли ты сопереживать» набрала девятнадцать баллов из двадцати возможных. Только с одним вопросом и прокололась. Зато теперь я знаю, как на него отвечать, и уж в следующий раз, будьте уверены, напишу все как надо.

Откинув с лица прядь длинных, черных и круто завитых волос, я полными слез глазами глянула на Игорька. Он расценил этот взгляд как приглашение и тут же двинулся в мою сторону.

— Простите, — неуверенно проговорил он. — Это не вы мне звонили вчера вечером?

— Нет, не я, — задумчиво ответила я, вычерчивая мыском босоножки линии в пыли. — Вчера вечером я звонила своему брату Игорю, а больше никому не звонила…

— Игорю? — ухватился за мою продуманную фразу дружок покойной Стервозы. — Так, может быть, это вы со мной разговаривали? Меня тоже зовут Игорь, и вчера вечером мне позвонила таинственная незнакомка, попросила приехать к театру «Современник», потому что ей проходу не дает некий Бабарыкин…

Я сделала вид, что безумно удивлена, выпучила глаза и поморгала ресницами, изображая изумление от столь неожиданного совпадения.

— Тогда вам действительно звонила я. Вы знаете, этот Бабарыкин, он наш режиссер, и пристает ко мне просто нечеловеческим образом! Я специально ушла пораньше с репетиции, чтобы он не подстерегал меня в гримерной. И хотела, чтобы брат поговорил с Бабарыкиным по-мужски…

— Так вы актриса! — обрадовался парень.

«Да еще какая!» — хотела ответить я, но вместо этого скромно потупилась и начала бормотать что-то про второй состав и происки злокозненного Бабарыкина, который поклялся не выпускать меня на сцену, пока я не стану его любовницей. Ветер трепал стильно уложенные каштановые волосы Игорька, небо заволокло тучами, понемногу начинал накрапывать дождик, а я все рассказывала о нелегкой актерской судьбе.

— Знаете что? — неожиданно перебил меня собеседник. — Может, где-нибудь посидим? Вас как зовут?

— Элла, — чуть замявшись, ответила я.

— Элла? — переспросил Игорек и взял меня под ручку. — Замечательное имя, вам очень идет…

Нет, вы не смейтесь, меня и в самом деле чуть не назвали Эллой. Вернее, Елей. Мама не раз мне рассказывала, как пьяненький папка, понукая лошадь, вез мою родительницу в ближайшую больницу, которая находилась за десять километров от деревни Верхние Ведуны, где они тогда жили.

Дело было зимой. Дорога выдалась на редкость живописная. Там и тут виднелись между стволов белоснежных берез и высоченных сосен, кронами уходящих в небо, маленькие аккуратные елочки, припорошенные снежком. Они выстроились вдоль дороги, точно девочки в детском саду, наряженные в белые платьица снежинок. Прослезившись от этой красоты, мой папашка икнул и, обернувшись к своей постанывающей от частых схваток супруге, заносчиво сообщил:

— Желаю, если родится дочь, назвать ее Елей.

Мама тогда согласилась, потому что в тот момент она была готова на все. Даже назвать меня какой-нибудь Январиной или Снеженикой. Но потом, когда папочка проспался, а я благополучно родилась в избе повитухи соседней деревни, матушка показала отцу такую Елю, что он тут же назвал меня в честь тещи Алисой, ибо именно так зовут мою бабушку по материнской линии.

А вот звали бы меня красиво и очень по-западному — Элла, кому от этого было бы плохо? Элла Гришечкина, по-моему, очень даже изысканно. Я до сих пор не могу простить папочке его подхалимского поступка. И при случае всегда называюсь своим любимым именем в честь новогодних елочек.

* * *

— Пойдемте, Эллочка, у меня здесь машина припаркована, — увивался вокруг меня новый знакомый, подхватывая под локоток и увлекая в сторону серебристого «Лендкрузера».

Сразу было видно, что я ему ужасно понравилась. А Ленка, зараза, в курилке говорила, что с новой прической я похожа на Бабу-ягу. И что, скажете, подруга она мне после этого, да? Подруга? Вот за такое ее вранье отдам ей долг в последнюю очередь. Пока я злилась на Синицыну, мы успели подъехать к небольшому ресторанчику в самом конце Мясницкой улицы.

— Эллочка, вы какую кухню предпочитаете? Японскую, итальянскую, а может, грузинскую? — протягивая мне руку и помогая вылезти из машины, допытывался мой кавалер.

— Можно японскую, — разрешила я, одергивая подол шелкового платья и поправляя фонарики на рукавах.

Мы спустились по ступенькам в миленький подвальчик и уселись за крайний столик в самом углу. И сразу же расторопная девица в черных брючках и красной жилетке принесла нам каждому по две кожаные папки — карту вин и меню.

— Добрый день, Игорь Юрьевич, — приветливо поздоровалась она с Игорьком, как со старым знакомым. — Вам как обычно?

— Да, Танечка, пожалуйста, роллы «Калифорния». А девушка сейчас выберет для себя сама…

Я открыла первую папочку и уткнулась в нее носом. Хорошо сказать «выберет сама»! А как тут выберешь, когда названия такие, что язык сломаешь. Но спрашивать нельзя — опозоришься. Я же актриса, хожу с поклонниками по японским ресторанам чуть ли не каждый день и поэтому должна разбираться во всех этих изысках.

— Возьмите фуматоки с икрой, — подсказал Игорек, насмешливо наблюдая мое замешательство.

Конечно же, я возьму фуматоки с икрой! Тем более что я знаю, как их готовить. В «Гурмане» за январь писали, что сначала нужно взять четыреста граммов риса, затем отмерить десять граммов сушеных грибов шиитаке, которые надо залить двумястами пятьюдесятью граммами кипятка, добавить восемь столовых ложек соевого соуса и две столовые ложки сахара, оставить на десять минут, а затем соус слить…

Закончить рассказ, как сделать фуматоки в домашних условиях, мне так и не удалось. Игорек со скучающим видом подпихнул мне под локоть карту вин и настойчиво повторил свой вопрос: что я буду пить?

Я еще по дороге к ресторану решила, что пить буду коньяк, потому что совсем недавно вычитала, что этот напиток считается очень стильным среди деловых женщин. Вот и Стервоза налегала на коньячок, раз забила коробками «Камю» целую тележку в «Ашане». Пусть, пусть Игорек лишний раз убедится, что я ничуть не хуже его прежней подружки и тоже понимаю толк в утонченной кухне!

Тем более что Мясницкая недалеко от Наташкиного дома, так что за руль сегодня можно не садиться, как-нибудь добреду пешком.

Напитки принесли сразу, и, пока мы ждали заказ, я осушила плескавшуюся на донышке янтарную жидкость и попросила повторить. Мой спутник бросил на меня очень странный взгляд, который я расценила как уважительный. Сам он не стал заказывать спиртное, а ограничился лишь минеральной водой, которую ему принесли в высоком запотевшем стакане с трубочкой.

Я подперла щеку рукой, обвела осоловевшими глазами ресторанный зал и доверчиво сообщила:

— Этот Бабарыкин такая сволочь! Он меня сегодня за руки хватал.

Подумала немножко, что бы еще такого сказать в обвинение Бабарыкина, вспомнила, что разговор надо выводить каким-то образом на платье Стервозы, и плаксиво добавила:

— И за платье тоже.

При упоминании платья желваки заходили на высоких скулах Игорька. Он угрожающе сдвинул брови, взял мою руку в свои ладони, прижал к губам и прочувствованно выдохнул:

— Если эта сволочь еще хоть раз к тебе прикоснется, я его задушу вот этими самыми руками…

И смуглый красавец потряс перед моим лицом растопыренными пальцами правой руки, на трех из которых поблескивали золотые перстни. Надо же, мы уже на «ты», а я и не заметила… Но мне было приятно, что Игорек собирается за меня кого-то придушить, и мне захотелось поделиться с новым знакомым самым чистым и светлым, что у меня на тот момент было.

— Слушай, — понизив голос, сказала я. — А ты слышал песню Ивана Таганского «Отвести от тебя чтоб беду»?

Парень удивленно глянул поверх пятерни, позабыв убрать растопыренные пальцы от моего лица. И я, не отрываясь от массивного перстня с черным камнем, украшавшего левый мизинец Игорька, стала пересказывать поразившую меня песню близко к тексту, потому что петь малознакомому человеку постеснялась.

— Там, значит, тема такая. Главный герой попадает в тюрьму, потому что вступается во дворе за честь соседской девчонки, которая даже не догадывается, что он любит ее аж с детского сада. В тюрьме его все зовут Чинариком, хотя и не обижают, потому что тот умеет постоять за себя. У себя под подушкой Чинарик хранит фотографию той самой девчонки, Лельки, которую любит с детского сада. И вот однажды бугор зоны, который обитает на соседней с Чинариком шконке, проигрывает в карты эту самую Лельку.

Я замолчала и внимательно посмотрела на Игорька. Следит он за ходом повествования или не следит? Улавливает драматургию сюжета и трагизм ситуации?

— Только вот я одного не поняла, — оценив по достоинству внимание, с которым меня слушали, посетовала я. — То ли этот бугор спер у Чинарика фотку, то ли проиграл его девушку на словах, рассказав друзьям-картежникам, кого он собирается в случае проигрыша прирезать. В общем, проиграл он эту самую Лельку и на следующий же день вышел на свободу, намереваясь осуществить свой кошмарный замысел. Сам понимаешь, слово блатного авторитета — тверже стали. А Чинарик, — я всхлипнула, — Чинарик решил пойти на дерзкий побег, чтобы беду от своей возлюбленной отвести…

Теперь уже я плакала в полный голос, размазывая слезы по щекам и больше не боясь быть некрасивой. Потому что решила, чего бы то мне ни стоило, довести рассказ до конца.

— И вот беглый Чинарик! Ик! Пппришел в ночной клуб! Который любила пппосещать его возлюбленная! И-и-и увидел, что коварный бугор уже обольстил доверчивую девушку! Которая! Которая даже не подозревает, что ей суждено сегодня же ночью стать жертвой негодяя… Представляешь, — я всхлипнула и пристально посмотрела на притихшего Игорька, — сидят они у окна, вот как мы с тобой, пьют шампанское и весело смеются. И вдруг Чинарик подходит к их столику, достает нож и, ни слова не говоря, вонзает клинок бугру в грудь по самую рукоятку. Глупая Лелька начинает выть и причитать на груди убитого возлюбленного, которого знает всего лишь несколько часов, но уже успела полюбить, как заморского принца, а Чинарик ей пытается все объяснить, но Лелька его и слушать не хочет, она думает, что друг детства просто бесится от ревности. И тогда эта дура девка выхватывает из груди убитого бугра нож и кидается с ним на Чинарика. И тот, умирая, ей шепчет: «…Я отвел от тебя все ж беду…»

* * *

Закончив рассказ, я перевела дух, высморкалась в край скатерти и снова взглянула на Игорька.

— Здорово, правда?

— Ты — прелесть, — растроганно выдохнул мой кавалер, целуя по очереди мои ладони и с намеком оглаживая сзади лиф платья.

Я загадочно улыбнулась, а новый друг откинулся на спинку стула, наклонил голову немного вперед и посмотрел на меня так, как посмотрел бы Элвис Пресли перед тем, как сказать «Король любит тебя, детка…».

— А я еще песню про дельфиненка знаю, — окрыленная похвалой, похвасталась я. — Очень жалостливая. Когда девчонки в школе пели, я всегда плакала. Вот послушай. — В океане средь могучих волн… — высоким голосом затянула я на весь ресторанный зал.

— Потом споешь, потом, — оборвал меня Игорек. — Радик, принеси нам, пожалуйста, еще коньячку, — попросил мой смуглый друг толстого чернявого мужчину с обширной лысиной на темечке, который тоже почему-то оказался за нашим столом. Надо же, а я и не заметила, когда он к нам подсел.

— Ну что, еще по рюмочке? — спросил Игорь и с нежностью заглянул мне в глаза. — Надо же, какие вы, актрисы, чувствительные… Может, хочешь немного отдохнуть? Тут у Радика на втором этаже апартаменты имеются, всегда есть возможность восстановить силы после душевных потрясений.

— Нет, скажи, Таганский правда классный? — никак не могла успокоиться я. — И похож на капитана пиратской шхуны.

— Что, неужели и тебя, девушку рафинированную и утонченную, блатной бард зацепил?

Мне показалось, что в голосе у Игорька явственно прозвучали нотки ревности. От охватившей меня радости я даже забыла, что собиралась уточнить, а не знаком ли мой кавалер с Иваном Таганским лично, ведь бард, кажется, родственник его подружки Кругловой. Но только я протянула руку, чтобы поощрительно потрепать Игорька по щеке, как на соседнем стуле, там, где я кинула сумку, затрезвонил мобильник. Я достала аппарат и, глядя на чернявого Радика с лысиной, который делал Игорьку знаки, что все готово и можно подниматься наверх, солидно проговорила:

— Вас слушают…

— Добрый день, могу я поговорить с Алисой Геннадьевной?

— Да, это я…

— Вас беспокоит менеджер кредитного отдела «Евробанка» Дмитрий Кислицын. Напоминаю вам, Алиса Геннадьевна, что сегодня последний день, когда вы можете внести платеж по кредиту…

— Да пошел ты, козел! — рявкнула я и нажала кнопку отбоя. — Бабарыкин звонил, — столкнувшись с вопросительным взглядом своего кавалера, небрежно пояснила я и занесла абонента в «черный список».

Там у меня уже значились телефонные номера кредитных отделов «Рифайзен-банка», банка «Салют», «Петровского коммерческого» и кучи других кредитных организаций, которым я задолжала денег. Вот видите, о своих долгах я помню. И нечего мне названивать, намеки разные делать.

— Ну, ничего, Эллочка, я с этим мерзавцем быстренько разберусь, — помогая мне встать со стула, погрозил канделябру на стене мой защитник.

Я испытала прилив безотчетной нежности, смахнула слезинку и на негнущихся ногах потащилась за Игорьком. На второй этаж мы поднялись пешком по черной лестнице, которая со стороны кухни вела в апартаменты. Здорово этот Радик устроился! Выкупил почти весь дом, ресторан у него в подвале, сам живет на первом этаже, а на втором сдает меблированные комнаты с почасовой оплатой.

Только не подумайте, что я собиралась очертя голову броситься в любовное приключение. Хотя, может, и собиралась. Где написано, что Алиса Гришечкина не может закрутить роман с интересным мужчиной, да еще для пользы дела?

Итак, мы пришли в уютно обставленную квартирку, больше всего напоминающую номер люкс в третьесортной гостинице где-нибудь на окраине Баку, и я плюхнулась в кресло. Подобрала под себя ноги и, вытянув из пачки сигаретку, стала ждать, когда мне дадут прикурить. Но мой кавалер о чем-то шушукался в дверях с этим своим Радиком, не обращая на меня никакого внимания.

Мне стало обидно, и я, бросив неприкуренную сигарету на журнальный столик, отправилась в ванную. Дверь я намеренно не стала запирать. «Татли» советует использовать все возможные уловки, чтобы сблизиться с понравившимся мужчиной. Ну, там уронить перед его носом платочек в лужу, упасть, подвернув ногу, на его пути или, вот как я сейчас, по рассеянности позабыть запереть замочек на двери ванной комнаты.

Я сняла платье, повесила его на крючок поверх старенького, но чистого полотенца на двери и, полюбовавшись на себя в зеркало, пустила воду. Тугая струя ударила в дно начищенной до блеска ванны, и я, прямо в белье (так советовал «Гламур» — в белье женщина выглядит гораздо эротичнее, чем без него) полезла под душ.

Минут пять я постояла в призывной позе, отставив ногу в сторону и повернувшись грудью, чтобы Игорек, когда войдет, обозрел меня в выгодном ракурсе. Но Игорек все не шел, а соблазн забраться под душ с головой был так велик, что я не выдержала и встала под струю воды.

Волосы тут же намокли и повисли Травленой паклей, с лица потекли остатки косметики. Радуясь возможности наконец-то по-человечески помыться, я от души намылила мочалку и стала тереть предплечья и спину, сожалея, что бюстгальтер и трусики мешают охватить всю площадь тела целиком. Затем я неторопливо намылила голову и с удовольствием принялась массировать волосы подушечками пальцев, радуясь, что все так удачно получилось. Где бы еще я смогла так душевно помыться, если с утра до ночи наша ванная занята молдаванами?

Признаюсь, в этот момент я меньше всего думала об Игорьке, который может появиться в сантехническом помещении в любую секунду. А напрасно. Ибо, пока я наслаждалась мытьем головы, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова моего кавалера. Окинув быстрым взглядом ванную комнату и меня, стоящую под душем с зажмуренными глазами, парень мигом оценил обстановку, сдернул с крючка мое платье и был таков.

Хлопок двери заставил меня протереть глаза от мыла и посмотреть в ту сторону. И, к своему неописуемому ужасу, я ничего, кроме чистых полотенец, на дверном крючке не увидела.

— Эй, платье верни! Имей совесть! — заорала я не своим голосом, захлебываясь возмущением и пеной.

Но напрасно я взывала к совести дружка покойной Стервозы. Злодей и не думал отдавать мне похищенное…

Наскоро ополоснувшись, я завернулась в оба полотенца и выскочила из ванной. Гулкая тишина стояла в квартире. Было слышно, как кричат какие-то люди во дворе. Наверное, это ссорились между собой пьяные посетители ресторана.

Я выбежала в коридор и подергала ручку двери. Заперто. Но ничего, еще есть шанс догнать Игорька тем путем, который этот жулик не предусмотрел. Нужно во что бы то ни стало настигнуть негодяя и отобрать мое платье. Я высунулась в окно, в то, которое выходило на задний двор, и подумала, что запросто могу спуститься по водосточной трубе. Честно вам скажу — не выпей я столько коньяку, я бы в жизни не отважилась на подобную затею.

Но коньяк сделал меня ловкой, как пантера. И я с пантерьей грацией взгромоздилась на подоконник и полезла в окно. Вы не поверите, но я добралась-таки до земли. И даже ударилась совсем чуть-чуть, свалившись с высоты в каких-то полтора метра. Подхватив полотенца с земли и снова обмотав их вокруг груди и бедер, я повесила на плечо сумочку, надела туфли, которые все это время держала в руке, нырнула в проходной двор и стремглав понеслась к Чистопрудному бульвару, отчего-то решив, что мерзавец скрылся именно в том направлении.

Потоптавшись за «Современником» с часок в засаде, я так и не заметила злокозненного Игорька, прогуливающегося перед театром с моим платьем в руках. В конце концов я замерзла как цуцик и, покинув кусты, где пряталась от прохожих, отправилась домой, в душе ругая себя на чем свет стоит за склонность к дешевым авантюрам.

Но стоило мне только сделать несколько шагов по Чистопрудному бульвару, как рядом со мной раздался визг тормозов. Придерживая концы того полотенца, что поменьше, на груди, я грациозно повернула голову на звук и увидела старенькие «Жигули» первой модели. Цвет из-за возраста колымаги определить не удавалось, но его можно было с чистой совестью назвать ржавым. Тонированное стекло со стороны пассажирского сиденья рывками поползло вниз, и в образовавшийся проем просунулась худая носатая физиономия, поросшая черной щетиной.

— Карасавыца, — сверкая золотыми зубами, ласково произнес поравнявшийся со мной джигит, не прекращая медленного движения на дребезжащей своей лошадке. — С легиким парам, карасавыца! Садысь в мащину, а то парастудишься!

И он, не вылезая из салона, любезно распахнул ближайшую ко мне пассажирскую дверцу. Сверкая драной обивкой, дверца повисла на одной петле и завалилась набок, с отвратительным скрежетом чиркнув по асфальту. Я поправила полотенце, то, которое было на бедрах, и уже хотела было забраться внутрь этого сомнительного транспортного средства, здраво расценив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, но за моей спиной снова завизжали тормоза.

На этот раз возле меня затормозил «Кадиллак Эскалейд». Если вы не знаете, что это такое, то я вам объясню. Это такая громадина, на которых любят разъезжать по Южному Бронксу чернокожие рэперы. Эти ребята, намотав на себя километры разнообразной бижутерии, медленным ходом катят по улице, демонстрируя в открытые окна себя, красивых до невозможности, и глухое уханье сабвуферов[1] оглашает окрестности на всем пути их следования. Завидев все это великолепие, девушки издают тихие стоны и бросаются на проезжую часть, мечтая погибнуть под колесами прекрасной машины волшебного принца.

В общем, именно такой вот сказочный принц, только не афроамериканец, а обычный русский парень с добрым тамбовским прищуром, в кепке, надвинутой на самые глаза, в унитазных цепях и с музыкой и составил конкуренцию небритому джигиту на ржавой «копейке».

— Эй, подруга, не замерзла? — перекрикивая матерную речевку, несущуюся из открытого окна, небрежно осведомился тамбовский принц.

Я перестала забираться в «Жигули», вытащила ногу обратно из салона «копейки» и обернулась на голос. Джигит почувствовал себя обманутым и принялся громко возмущаться:

— Э! Брат! Так нэ пойдет! Найды сам сэбэ дурачку! А это мой дэвущка!

— Брателло, ты не понял! — последовал ленивый ответ из «Кадиллака». — Телка едет со мной!

— Падажди! Зачэм хамишь, да? Пачэму так дэлаешь? Курутой, да? — выбираясь через заднюю дверцу с монтировкой в руке, возбужденно говорил джигит. Водительская дверь его машины, по-видимому, не открывалась вообще.

Поклонник рэпа не остался в долгу. Он резко свернул к обочине и припарковался прямо у светофора.

— Слушай, ты, чмо болотное, давно не огребал люлей? — спортивно выпрыгнул из машины парень, поправляя на бегу кепочку. Широченные штаны, приспущенные ниже некуда, только чудом удерживались его на бедрах и не падали на асфальт.

Пока соперники сближались, расходились и сходились, примериваясь, куда бы нанести первый удар, холодный порыв ветра вывел меня из гипнотического состояния. Запахнув на груди полотенце, я с трудом оторвала взгляд от завораживающего созерцания широченных штанов владельца «Кадиллака» и недовольно проговорила:

— Вы там побыстрее разбирайтесь между собой, а то я замерзла…

В ответ на вполне невинное замечание носатый тип опустил монтировку, которую уже занес над головою противника и, обернувшись в мою сторону, раздраженно выкрикнул:

— Э-э! Иды сваей дарогой, да? Нэ видыш, мужчины разговаривают?

Ну, я и пошла. Не хотят меня везти, и не надо. Прекрасно сама до дома доберусь. Надо сказать, что мое триумфальное шествие в полотенцах по Чистым Прудам не осталось незамеченным. На подходе к скверу какая-то старушка, завидев меня, одной рукой прижала к себе девчонку лет пяти, а второй рукой закрыла ребенку глаза. У нотариальной конторы молоденькая девица, тащившаяся под руку с властной суровой дамой, тут же принялась показывать на меня мимикой лица и говорить, что люди вообще вон как одеваются, потому что сейчас так модно, а ей почему нельзя носить туники с одними только колготками?

Уже на подступах к дому Оганезовой я отразила нападение сумасшедшей старухи, которая норовила догнать меня и стукнуть своей клюкой, проскочила мимо кучки подростков, целившихся сорвать мой наряд, и наконец-то вошла в парадное. И, только поднимаясь по лестнице, я окончательно протрезвела и поняла, какого дурака сваляла.

* * *

Подумать только! Мало того что я лишилась своего любимого платья, я же ничего не выяснила! Я не узнала ни про связь таинственного Бабарыкина с убитой Кругловой, ни про Ивана Таганского, который эту самую Круглову убил! А теперь ниточка оборвалась, и мне остается только одно — идти сдаваться в милицию. Взять для поддержки кассиршу Катю и ее приятеля — охранника Юрика, бухнуться в ноги к следователю Чечулину и просить сыщика самому найти настоящего убийцу Стервозы.

Одолеваемая этими невеселыми мыслями, я отперла дверь квартиры, на цыпочках, чтобы не будить спящих на кухне соседей, прокралась к Наташкиной комнате и потянула на себя дверь. И сразу же отступила на шаг назад, испуганная пронзительными завываниями, доносившимися с дивана. В полумраке помещения, освещенного только горящим экраном телевизора, на краешке разобранного дивана сидели три напряженные фигуры. Супруги-молдаване в обнимку переживали просмотр передачи, Наташка страдала в гордом одиночестве. Я взглянула на экран, но увидела там только финальные титры передачи «Жди меня».

— О-ой, горе-то какое! — причитала Илянка, пряча зареванное лицо в ладони. — О-ой, судьба-то какая у женщины! О-ой, бедненькую уби-или… Что же теперь будет с бедной Дашенькой и Русла-аном!

Я шагнула в комнату и бодро выпалила:

— Всем привет! А что это вы смотрите?

— Ты представляешь, в «Жди меня» про Светлану Круглову рассказывали, — со значением произнесла Наташка и, убавив звук, включила торшер.

— Алисочка, там такая история жизни ужасающаяаа! — простонала Иляна. — Значит, дело было так. Руслан Ножкин плавал механиком на рыболовецком трейлере. А жена его сидела дома с маленькой Светочкой. Светочке тогда годика три было. Однажды судно Руслана попало в шторм, вся команда погибла, и Светина мать, узнав о гибели мужа, сиганула из окна. Она какая-то неуравновешенная была. Болела, может? А может, пила. Кто ее разберет. В общем, Светку соседская старушка в приют сдала, а через два года соседка сама померла. Все бумаги из приюта родственники старушки выкинули, потому что думали, что никому они не нужны. А Руслан, оказывается, выжил, только лечили его долго не то в Финляндии, не то в Швеции, а может, в Норвегии. В общем, где-то там, на севере, где его выловили из моря.

Вернулся Ножкин домой — а ни жены, ни дочки, никого. А в квартире его брат родный Никита живет, он в Калининград с Камчатки перебрался. Потому что жилплощадь родственника вроде как унаследовал. Дочку Руслана, значит, в детдом позволил сдать, — мрачно продолжала Илянка, — даже бумаги из приюта, паразит такой, не забрал, зато жилье брательника прибрал к рукам. Руслан Никиту через суд выгнал и долго искал дочку по всем детдомам, да только все без толку, а потом плюнул, поменял Калининград на Москву и перебрался жить в столицу. Открыл свой бизнес — яхт-клуб на Пироговском водохранилище — и в общем-то неплохо зарабатывал. Но не давала ему покоя мысль о пропавшей дочери, которая мучилась где-то в сиротском доме и не знала, что жив ее родной отец.

И вот тогда, чтобы унять тоску по дочери, Руслан взял из приюта другую девочку, Дашу. Он даже для этого специально женился, чтобы ему ребенка разрешили удочерить, но только жена сбежала, потому что Ножкин сильно заболел. Руслан и сейчас еще в Семашко находится, ему операцию должны скоро сделать. И донором вызвалась стать Светочка. Такая она умница выросла! Всего в жизни добилась! Сама из детдома, а профессию хорошую получила, в туристическом бизнесе работала. Вышла замуж. Муж у нее большой ученый, да. И дом у них — полная чаша! Но больше всего на свете бедняжка хотела иметь семью. И вот, представляешь, в прошлой передаче показывали, что Света нашла отца и сестру, Дашу. Пусть не родную сестренку, но все равно хоть не одна на белом свете. Есть к кому за помощью обратиться в трудную минуту. Дашеньку тоже показывали… Такая девочка хорошая… Старшеклассница. Волосики набочок зачесаны. Я так за Свету радовалась, так радовалась! А теперь ее уби-и-или! Бедная, бедная Светочка! — кусая губы, стенала соседка.

— Ага, бедная! Вот треснула бы она тебя локтем под дых, я бы на тебя посмотрела, — под наплывом неприятных воспоминаний обиженно пробормотала я.

— Да тише вы! — прикрикнула Наташка и, сделав звук погромче, уткнулась в экран телевизора, потому что в этот момент стали передавать программу «Чрезвычайное происшествие». На экране возник взволнованный молодой человек с микрофоном в руке и высоким голосом заговорил:

— Сегодня на Мясницкой улице завершена операция по разоблачению и задержанию банды контрабандистов, ввозивших в нашу страну алмазы из Таиланда. Главарь банды Гиви Дантария, осужденный за наркоторговлю, с мая прошлого года находится в колонии под Воркутой, прозванной в народе «Черный пингвин». В его отсутствие преступное сообщество возглавлял сотрудник Министерства иностранных дел Сергей Бабарыкин, задержанный сегодня с поличным при получении очередной партии товара в ресторане «У Радика». Хитроумный способ, который придумали преступники, позволил им переправить на российский черный рынок бриллиантов на сумму свыше пятидесяти миллионов долларов. Оборотистые дельцы приобретали в Таиланде партию обработанных алмазов, покупали в бутике платье, усыпанное стразами, вынимали поддельные камушки и на их место вставляли настоящие. И девушка-курьер, предъявив чек на покупку наряда, беспрепятственно проходила в бриллиантовом платье через таможню. Сотрудники Интерпола провели расследование и вышли на членов шайки. И вот сегодня наконец-то в ресторане «У Радика» состоялось задержание членов бабарыкинской преступной группировки.

Камера отъехала назад, и я увидела на экране знакомую стену красного кирпича, по которой я не так давно спускалась из окна второго этажа. Вдоль стены выстроились в ряд, уперев руки в кирпичную кладку и широко расставив ноги, мои новые знакомые — смуглый красавец Игорек, плешивый Радик и еще парочка каких-то мужиков, которым я не имела чести быть представлена.

— Наташка, вот он, Игорек! — заорала я, тыча пальцем в телевизор как раз в тот момент, когда на экране запрыгал заяц из рекламы батареек «Энерджайзер». — Этот придурок у меня платье спер!

— И ничего он не придурок, — прошептала подруга. — Это мы с тобой две дуры. Подумать только, еще сегодня утром целая куча бриллиантов висела вот на этой самой вешалке!

Оганезова кинула тоскливый взгляд в сторону пустых плечиков, что болтались на моей половине шкафа, и яростным шепотом закончила:

— Надо было хватать это чертово платье и рвать когти куда-нибудь на край света. И раз в год выковыривать по одному камешку, чтобы жить безбедно всю оставшуюся жизнь…

Я усмехнулась и, смерив подругу недобрым взглядом, желчно заметила:

— Ишь, чего захотела, камушки выковыривать! Так бы я тебе и позволила красоту портить…

Но тут Машеньки и три медведя перестали трясти кусты под похабные припевки, снова пошел сюжет с Мясницкой улицы, и суетливый молодец с микрофоном зачастил:

— Итак, бабарыкинская банда обезврежена. Не удалось задержать только девушку-курьера. Матерая преступница сбежала по водосточной трубе из окна второго этажа, и сотрудники Интерпола продолжают разыскные мероприятия. Если вам что-нибудь известно по этому делу, срочно свяжитесь с правоохранительными органами по телефону 02.

Наташка посмотрела на меня так, что я сразу догадалась — Оганезова поняла, о ком идет речь.

— Алис, пойдем выйдем, поговорить надо, — буркнула Оганезова.

И тут подруга повнимательнее взглянула на меня и присвистнула.

— У-у, моя девочка, это где ж ты так накидалась? — осуждающе поинтересовалась она.

Я подняла с пола шубу, которую нацепила в коридоре, чтобы не смущать соседей банными полотенцами, снова накинула ее себе на плечи, собралась с силами и с вызовом ответила:

— А в чем, собственно, дело? Я что, не имею права отдохнуть? Где написано, что Алиса Гришечкина…

— Ну все, все, — тут же пошла на попятную Наталья. — Конечно же, Алиса Гришечкина имеет право отдохнуть.

Но все-таки не удержалась и добавила:

— Только как-то ты не вовремя отдыхать затеяла.

И, поддерживая меня под локоток, вывела из комнаты.

Молодожены остались смотреть юмористическую передачу «Аншлаг», а мы стали думать, где нам лучше всего поговорить без свидетелей.

— Может, двинем сразу на лестничную клетку? — предложила Наталья.

— Пошли, — согласилась я.

И, придерживаясь за стеночку и ставя ноги как можно ровнее, отправилась следом за подругой.

* * *

Закурив у подоконника, Оганезова сосредоточенно проговорила:

— Слушай, значит, меня сюда. Ты хоть слушать-то в состоянии?

Я отлепилась от стенки, мужественно кивнула головой и снова припала к спасительной вертикали.

— Звонила твоя тетка, Зоя Ивановна, сказала, следователь Чечулин тебя разыскивает, — понизив голос до шепота, проговорила Наташка. — Но тетя Зоя у тебя молоток, не дала моего адреса. А, наоборот, услала следака в Белый Городок, типа ты давно к родне собиралась. Так что еще один день у нас есть, а потом Чечулин все-таки выяснит, где ты обитаешь. И тогда пиши пропало. И поэтому убийцу Кругловой нужно найти как можно скорее. Но меня беспокоит другое. Как Чечулин узнал твою фамилию и прописку?

— А я сегодня доброе дело сделала, — улыбаясь, сообщила я. — Дала Бегункову телефон изобретателя Круглова. А тот, наверное, как начал ныть и приставать к Максим Сергеичу, дескать, подтвердите следователю Чечулину, что приходила ваша журналистка, а не наемная убийца моей жены, чтобы получить с меня денежки за заказное убийство… Вот главный и позвонил следаку, чтобы подтвердить… Он, должно быть, и рассказал, кто я такая и как моя фамилия.

Наташка воззрилась на меня таким взглядом, будто я призналась ей, что состою в тайном браке с Усамой бен Ладеном.

— Ты дала Максиму Сергеевичу телефон Круглова? — недоверчиво переспросила она.

— Ну да, дала. А что мне оставалось делать? У Бегункова любимый суккулент сломался… — забормотала я в свое оправдание. — Ксюшка бедром махнула, вот он и не удержался, упал и обломился прямо у основания… Мы с Одинокой к главному в кабинет пришли, а суккулент на столе лежит, и сам Максим Сергеич чуть не плачет. «Повадилась, — говорит, — шастать, зараза, бедрами своими размахалась… Проветривает… Дай, — говорит, — родная, телефон цветовода-любителя». Ну, я и дала. Жалко же суккулент. Может, на место приклеить еще можно?

— Суккуленты — они такие. Всегда ломаются в самый неподходящий момент, — с отвращением поглядывая на меня, проговорила подруга. — В общем, Гришечкина, с тобой все ясно. Нет ума — считай, калека. Свою голову не приставишь. Я чего тебя звала-то? — вдруг спохватилась Оганезова. — Тут такое дело про Круглову выяснилось…

Наташка взгромоздилась на подоконник и с интонациями былинной сказительницы затянула:

— Выросла, значит, Светлана, как ты уже знаешь, в детдоме. И всю свою жизнь мечтала о крепкой семье. И вот создатели передачи «Жди меня» разыскали ее родных. В прошлом году нашли отца Руслана Ножкина и сестренку Дашу. Ну, да что я тебе рассказываю, Илянка и так уже все выложила. Так вот. Сегодня показывали продолжение этой истории. Как недавно обретенные родственники Кругловой убиваются по поводу ее безвременной кончины. Ситуация осложняется тем, что сестренка-то не родная, а папашке, который буквально не вылезает из Семашко, нужен донор для проведения операции. Светлана вроде бы вызвалась сделать доброе дело, стать отцу донором, да не успела — убили ее. Девчонка эта приемная, Дашка, плачет-убивается. А вокруг малолетки вьется какой-то мужик, типа друга семьи, с седым ежиком. Честно тебе скажу — не понравился он мне. Стремный какой-то. Педофил, наверное. Этой Дашке лет семнадцать, не больше, она хорошенькая, розовенькая такая, а тут какой-то потасканный Казанова с лицом терминатора…

— Таганский его фамилия, — обнаружила я хорошее знание предмета.

— Ну, не знаю, насколько он Таганский, только подозрителен мне этот перец, — почесала бровь Наташка. — Да, кстати, а с чего ты взяла, что фамилия этого кренделя Таганский?

— Да ты что, Оганезова, не знаешь Таганского? — спросила я таким тоном, словно была осведомлена об исполнителе блатных баллад всю жизнь, а не услышала впервые его песни только сегодня утром. — У него есть такая потрясающая песенка! «Отвести от тебя чтоб беду» называется. Вот послушай, я спою…

И я, не особенно заботясь о мелодии, начала близко к тексту петь запев, в основном рассчитывая поразить подругу припевом, который, с тех пор как я его прослушала в машине, назойливо крутился в голове.

— Потом допоешь, — зажмуривая глаза, оборвала меня Оганезова, хотя я успела исполнить совсем немного, только первый куплет, который звучал приблизительно так:

Дом отчий, словно ты — козырный туз,

Не часто выпадет такая карта.

Рассказывать вам буду, пацаны,

Как стала Лелька жертвою азарта…

— Подожди, уже немножечко осталось, — взмолилась я и с упоением принялась выводить припев.

— Слушай, Алис, при чем здесь вообще этот Таганский? — не выдержала Наташка.

— Как это при чем? — опешила я, подбирая под себя ноги, запахивая полы шубы и поудобнее устраиваясь на бетонном полу лестничной клетки. — Он же почти что родственник. И это он убил Стервозу.

Подруга посмотрела на меня такими глазами, что я думала, она меня стукнет. Но ничего, вроде обошлось. Наташка только громко сглотнула, поправила очки и строго велела:

— Выкладывай, с чего это ты вдруг пришла к такому потрясающему выводу.

* * *

И я рассказала Оганезовой, что у нас почти закончилась зубная паста и что нормальные люди, как известно, не бегут за предметами первой необходимости в ближайший магазин, а едут туда, где все продается дешевле. Вот и я отправилась за «Лакалютом» в «Ашан». А там меня подкараулила курносая кассирша Катерина, которая, умирая от чувства вины и раскаяния, поведала мне о браслете от «Макути», который валялся рядом с машиной Кругловой. Именно этот браслет и стал причиной ее нежелания общаться со следователем Чечулиным. Рассказала я и о том, что сообщил мне охранник Юрик, слышавший ссору Стервозы с человеком, очень похожим на певца Таганского, из-за денег и сестры. А уже после этого Юрик увидел Круглову задушенной.

— Ну и как он выглядел? — поинтересовалась Оганезова.

Я припомнила обложку диска, брутальное лицо за решеткой с суровыми складками, залегшими в уголках рта, и, набрав в грудь побольше воздуха, вдохновенно начала:

— Он, знаешь, такой весь мужественный, на гладиатора похож…

— Да не Таганский как выглядел, а браслет, — осадила меня подруга.

— А что браслет? — пожала я плечами. — Браслет как браслет. Серебряный такой, с висюльками. Твой напоминает, тот, который с янтарем, только, конечно, у Стервозы украшение покруче будет.

— А с Таганским что?

— Ты же слышала, как он классно поет, хоть и убийца.

— Где это я слышала, как поет Таганский? — не поняла Наташка.

— Я же тебе только что пела, — ответила я, пытаясь прикурить упрямую сигарету, которая ну никак не хотела прикуриваться.

— Ну да, конечно… — мрачно проговорила Наташка. И, понаблюдав за моими манипуляциями с зажигалкой, посоветовала: — Ты попробуй фильтром в рот перевернуть, я слышала, что со стороны табака сигареты лучше прикуриваются…

И задумчиво добавила:

— По всему выходит, что менестрель Круглову и убил…

— Кто, говоришь, убил Круглову? — справившись с сигаретой, переспросила я.

— Да были, знаешь ли, в Средние века такие клоуны, которые бродили по Европе и распевали песни своего сочинения, — принялась просвещать меня Оганезова. — Назывались они миннезингеры, трубадуры, менестрели и ваганты. «Бременские музыканты» смотрела? Вот что-то типа того.

— А чего им дома-то не сиделось? — не поняла я.

— Зачем им дома сидеть, если люди этим клоунам приплатили хорошие деньги, чтобы только сочинители не мучили их своими виршами, прекращали петь и шли бы себе дальше…

Только я начала припоминать мультик про бременских музыкантов, примеривая суровый лик Таганского на роль трубадура, как дверь нашей квартиры приоткрылась, и на лестничную площадку высунулась голова Богдана Осиповича. За головой последовала рука с зажатой в ней телефонной трубкой.

— Наташ, тут тебе из органов звонят, — недоумевая, сказал прораб, и это меня насторожило.

Насторожило это и Наташку. Подруга взбежала на несколько ступенек вверх, приняла из крепких рук отчима трубку и сухо сказала в нее:

— Але.

Помолчала немного, бросая в мою сторону недружелюбные взгляды, и сердито ответила:

— Я не знаю никакой Эллы, и с Эльвирой я тоже незнакома. А мобильный телефон потеряла еще вчера. Что значит «где потеряла»? Да если бы я знала где, я бы вернулась в это самое место и немедленно забрала его оттуда! Да проверяйте сколько хотите, это ваше право.

Оганезова дала отбой и хмуро сообщила:

— Интерполовцы звонили. Они тряханули как следует твоего Игорька, и он сдал им тебя, моя ты девочка, со всеми потрохами. Да, кстати, а почему это ты вдруг у нас Эльвира?

И я рассказала Наташке про зимнюю дорогу к роддому, про пьяненького папку и про его сумасбродную, но так и не увенчавшуюся успехом идею назвать меня Елей.

Пока я вела свой неторопливый рассказ, укладываясь поудобнее в уголочке и подтыкая под себя шубу, чтобы не дуло, Наташка вытаскивала из мобильника сим-карту, приговаривая: «Хорошо, хоть мобильник разрядился еще ночью. Пускай поищут гаденыша, который спер мой «Сони Эрикссон»».

— Значит, так, — отправляя пластиковый прямоугольник симки в открытую форточку, решительно сказала Наташка. — Рано или поздно менты все равно на тебя выйдут. Игорек молчать не станет, он расскажет про настоящего курьера — задушенную в «Ашане» Круглову. Интерполовцы свяжутся с Чечулиным и узнают, что перед смертью Светлану мордовала посреди магазина какая-то девица, наведаются к безутешному вдовцу, и он с дорогой душой выложит компетентным органам, что продал платье с бриллиантами странной корреспондентке из газеты «Зеленый листок», которая приперлась к нему брать интервью аккурат на следующий день после смерти его обожаемой супруги. Сыщики совместными усилиями сложат два и два и выйдут, Алисочка, на тебя. Тем более что следователь Чечулин взял твой след. Так что надо срочно действовать и притащить в милицию Таганского прежде, чем тебя засадят в каталажку. Эй, Гришечкина, ты меня слышишь?

Да, я ее слышала. И, надо сказать, отлично. Особенно мне запали в душу Наташкины слова, что вдовец Кругловой продал платье с бриллиантами корреспондентке из газеты «Зеленый листок». Продал, понятно вам? Ну и где оно, мое платьице с бриллиантами, купленное на честно заработанные пятьсот рублей? Между прочим, я имею на эту вещь полное право. И на каком таком основании у меня ее поперли самым бессовестным образом? Нет, этого нельзя так оставлять! Преступник должен быть наказан!

Держась за стенку, я с трудом поднялась с пола, запахнула шубейку, подтянула потуже поясок и решительно мотнула головой в сторону бегущих вниз ступенек.

— Поехали в милицию! — скомандовала я. — Заяву напишем. Что меня ограбили. Отобрали платье с бриллиантами. Пу-усть верну-ут!

Наташка кинула на меня внимательный взгляд поверх очков, дернула щечкой, по-совиному покрутила головой, пробормотала: «Эк тебя, голуба, развезло», и, перекинув мою руку себе через плечо, потащила в квартиру. Спать я легла у задней ножки стола, так и не дойдя нескольких шагов до своего уютного матраса.

* * *

Пока я в неудобной позе восстанавливала силы после тяжелого дня, подкованная в криминальных сюжетах подруга решала, как мне быть дальше. Оганезова вернулась на лестничную клетку, присела на подоконник и, закурив, стала обдумывать сложившуюся ситуацию. А подумать было над чем. Итак, ежу понятно, что Светлана Круглова была тем самым курьером в банде контрабандистов Гиви Дантария, которую временно возглавлял Бабарыкин. Тогда становилось понятно, откуда у директора турагентства средства на красивую жизнь. Ведь именно Круглова провозила через границу камушки, прикрепленные на платья, и получала за это немалую долю. Одно из таких платьев, вместо того чтобы отдать Бабарыкину, и продал по незнанию цветовод-любитель Круглов. Игорек — посредник между курьером и сбытчиком краденых камушков. Интересно, что он подумал, когда увидел на посторонней девице бриллиантовое платье своей банды?

Менеджер же Оксана, как ни прискорбно это признать, не имеет к убийству своей начальницы никакого отношения. Наталья выяснила сей факт, подъехав под видом клиентки в турфирму и переговорив с Геннадием. В тот самый момент, когда Оганезова объявилась на «Парке культуры», растерянный молодой человек держал оборону в так и не докрашенном молдаванами офисе турфирмы, вяло отбиваясь от трех разъяренных клиенток «Зиг-зага». Как видно, самых активных из всей обманутой тургруппы, так и не посетившей Занзибар.

— Я же вам говорю, что денег у меня нет! Их забрал следователь в качестве вещественного доказательства! — закрываясь папкой, объяснял парень рассерженным женщинам.

— Нет, ну как же вы могли допустить, чтобы одна сотрудница распоряжалась всей кассой? — наседала на несчастного сдобная тетка в коротком платье.

— Да поймите же, у нас форс-мажорные обстоятельства! — увещевал ее сотрудник турагентства. — Я не мог присмотреть за деньгами — у меня жена рожала, и директор наша тоже не могла — ее убили.

— Подумаешь, убили! — горячилась нападавшая. — А кто мне теперь деньги вернет?

— А почему эти деньги должны вернуть именно вам, мы тоже заплатили за путевки! — накинулись на первую клиентку две другие.

Через десять минут Оганезова вникла наконец в суть дела. Оказалось, что налетчика, который вырвал у Олеси сумку, милиция встречала за забором не просто так. Бдительность проявили работницы косметического салона «Колибри», куда в последнее время зачастила менеджер турфирмы.

Первой насторожилась маникюрша, прислушиваясь к тому, как клиентка, не отрываясь от трубки мобильника, детально обсуждает план своего ограбления с каким-то Зуриком. Орала девушка так, что стены содрогались, а девица знай себе возмущалась, почему это с Рыбинском связь такая неустойчивая.

Затем клиентка переместилась в массажный кабинет, и теперь уже в детали секретного плана от нечего делать вникала массажистка. За массажисткой беседу с Зуриком целых десять минут слушала оператор солярия, где Олеся приобретала свой роскошный загар. И когда, покончив с процедурами, болтливая девица упорхнула, работницы косметического салона вышли на крылечко покурить.

Обсудив и сопоставив все детали подслушанных разговоров, девушки пришли к единому мнению — надо звонить в милицию и заявлять о готовящейся инсценировке налета. А то ишь ты, фифы, разбаловались совсем, за людей их не считают, разговаривают о самом интимном и тайном, словно работницы салона — неодушевленные предметы.

Результатом их звонка стала операция по задержанию питерского налетчика Зурика Кутаисского, вырвавшего сумку у своей сообщницы менеджера Олеси. Денег там оказалось не так чтобы много — только за одну путевку, как раз за ту, которую оплатила я. Эти купюры и должен был взять себе грабитель-гастролер за работу. Основные же денежки прибрала к рукам сама Олеся. Сумма, как видно, не маленькая, ведь оборотистой девице удалось сколотить тургруппу из двенадцати человек. Деньги за одиннадцать путевок на остров Занзибар бесследно исчезли, и теперь следователи пытались выяснить, где преступница их припрятала.

Все это были детали, несущественные для нашего расследования. Главное же заключалось в том, что на момент убийства подозрительная Олеся находилась в косметическом салоне, а ее приятель Зурик — в Рыбинске, значит, придушить Стервозу они не имели физической возможности. С этим все более или менее ясно. Неясно было одно. За что же убили Круглову?

Сидя на подоконнике лестничной площадки, Наташка уже целый час ломала себе голову над этим вопросом. Может быть, за бриллианты, а может, и нет.

Круглова выросла, конечно, в детском доме, но потом она все-таки нашла своего отца, Руслана Ножкина. И у нее даже оказалась приемная сестра, Дарья, которую Руслан удочерил лет десять назад. В передаче «Жди меня» очень подробно останавливались на истории этой семьи, потому что рассказ про Руслана Ножкина, юную Дашу и Светлану Круглову вызвал большой отклик среди телезрителей. Как сердобольные домохозяйки радовались за Дашеньку и Светочку! Сколько писем пришло в редакцию с просьбами рассказать, как пройдет операция у Руслана Ножкина, и с пожеланиями счастья и здоровья его любящим дочерям. Ха, знали бы добропорядочные матери семейств, кто такая Светочка Круглова на самом деле и чем она занимается! Бедная сиротка, несчастная овечка, перетаскавшая через границу брюликов на бешеные миллионы долларов! И между прочим, во время передачи «Жди меня» на заднем плане то и дело мелькал какой-то бритый бандит, которого Светлана называла «наш хороший друг» и даже «родственник». Алиска утверждает, что это «Иван Таганский, почти что родственник, убивший Стервозу». Интересно, что это за родственник такой? И чей он конкретно родственник? Больного Руслана, его приемной дочери Даши или самой Светланы? И почему во время передачи этот родственник все время жался к Дарье, которой на вид едва исполнилось семнадцать лет? Злодей предпочитает малолеток?

Между прочим, Алиска говорила, будто бы охранник на стоянке неоднократно видел этого типа в компании какой-то школьницы и слышал во время ссоры выкрики про деньги и сестру. А сестра у Кругловой кто? Правильно, Дашка. Уж не из-за девчонки ли негодяй учинил весь этот сыр-бор и придушил Стервозу? Допустим, заглянул Таганский по каким-то там своим делам к Кругловой. Случайно увидел юный цветок, семнадцатилетнюю Дашу, с которой Светлана сдувала пылинки. И прожженный циник тут же понял, как можно срубить денег по-легкому. Надо обольстить юную прелестницу и, угрожая сломать девчонке жизнь, потребовать у ее богатенькой сестренки отступных. Об этих отступных, как видно, и велась речь на стоянке у «Ашана».

А вдруг Круглову все-таки убили из-за камушков? Хотя вряд ли. Ведь Светлана честно собиралась передать контрабанду в день своей смерти исполняющему обязанности главаря банды, попросив Игорька связаться с Бабарыкиным.

А может быть, с этим самым Бабарыкиным Кругловой надо было связаться как раз для того, чтобы выдвинуть ему некие требования и поставить условия, без которых не видать главе шайки бриллиантового платья как своих ушей? Тогда убийство строптивой курьерши людьми Бабарыкина выглядело бы вполне естественно. Людьми Бабарыкина… Так, может, певец является посланцем Бабарыкина, который приказал блатному барду убить непокорную? Да, но как бы то ни было, кто поверит, что Круглову убил именно Иван Таганский, а не вздорная и скандальная Алиса Гришечкина?

Хотя есть свидетели — охранник Юрик и кассирша Катя. Только ребята ни за что не пойдут в милицию, чтобы отвести обвинения от главной подозреваемой и рассказать про то, что видели перед смертью Стервозы в машине Кругловой кого-то очень похожего на Ивана Таганского. Вот ведь черт, и угораздило же этого охранника найти браслет у машины!

Но с другой стороны, если прижать Таганского этим самым браслетом, рассказав мерзавцу, при каких обстоятельствах он слетел с руки Светланы, и заставить негодяя признаться в убийстве, то парочка магазинных работников подтвердят Алискину невиновность как миленькие. Значит, надо во что бы то ни стало найти мужика с седым ежиком и взять его на испуг. Обнадеживало одно — Наташка в принципе знала, где искать злодея. Поэтому вычислить место обитания Ивана Таганского не составило большого труда.

* * *

Дело в том, что во время передачи «Жди меня» преступник мелькал на экране в черной футболке с белой надписью на груди «Российская федерация покера. www.poker.ru». И Наташка возлагала на этот сайт большие надежды.

Оганезова затушила окурок о стенку переполненной банки из-под кофе «Чибо» и, вдохновленная принятым решением посетить Интернет, вернулась в квартиру. Храп, доносившийся из комнаты, был слышен еще в коридоре. Подруга толкнула дверь и подошла к дивану, намереваясь прекратить это безобразие. Молодые спали, как голуби, тихие и кроткие. Зато я выводила такие рулады, что перед моими вокальными способностями меркла слава группы «Рамштайн».

Наташка перешагнула через мое бренное тело, вольготно раскинувшееся под столом, сдвинула голову чуть в сторону, чтобы темечко не упиралось в жесткую столовую ножку, перевернула меня на бочок и заботливо накрыла одеялом.

А затем, недоверчиво прислушиваясь к блаженной тишине, в которую погрузилась комната, и каждую секунду ожидая нового взрыва богатырского всхрапа, вышла в Интернет на официальный сайт покерной федерации России. И тут же увидела яркий баннер о чемпионате России по покеру, открывающемся в Питере.

Подруга внимательно изучила состав москвичей, планировавших принять участие в этом мероприятии, но ничего утешительного для себя не обнаружила. К глубокому разочарованию Оганезовой, Ивана Таганского среди участников чемпионата не значилось. Отказываясь верить в ложность своих выкладок и построений, сыщица вдруг вспомнила, что многие артисты любят брать себе творческие псевдонимы. И бард ее не подвел. В глубинах Всемирной сети Наталья откопала сведения, что до того, как стать Таганским, предполагаемый убийца Кругловой носил прозаическое имя Иван Коровкин. Также Наташка выяснила, что господин Коровкин недавно условно-досрочно освободился из мест лишения свободы, куда попал за пьяный дебош. А отбывал он наказание в колонии под Воркутой «Черный пингвин».

Надо же, как интересно! Получается, что быковатый вагант сидел в одной зоне с Гиви Дантария. Наташка сразу же решила, что совпадение это не случайно. Сам собой напрашивался еще один мотивчик для убийства — Гиви, узнав про измену Светланы, попросил Таганского расправиться с неверной возлюбленной.

И тут Оганезовой пришла в голову еще одна мысль. Интересно, а как у бывшего уголовника обстояли дела с жилплощадью? Ведь для освободившихся из мест лишения свободы людей этот вопрос, как правило, стоит на первом месте. Полазив по сайтам, посвященным исполнителям шансона, подруга выяснила, что дела с жилплощадью у Таганского не обстояли никак. С женой Иван развелся еще во время отсидки, и предприимчивая дамочка, пользуясь моментом, выписала певца из его же квартиры, а продав жилплощадь, эмигрировала в Германию. Значит, совратить Дарью Таганскому было выгодно не только для того, чтобы пошантажировать Круглову и вытянуть из нее денежки, но еще и для того, чтобы со временем жениться на девчонке и поселиться в квартире Ножкиных. А чем плохо? Руслан все время в больнице лежит, Даша живет практически одна. Если убить скандальную Светлану, значит, Руслан лишится донора. А раз лишится донора, значит, долго не протянет. Остается заморочить молоденькой дурочке голову и прибирать к рукам жилплощадь.

Наташка поскребла ручкой макушку и хотела на этом закончить выписывать возможные мотивы преступления, совершенного, как пить дать, блатным бардом, но тут ей в голову пришла новая потрясающая мысль. А что, если Таганский и в самом деле был родственником Кругловой? Скажем, ее родным братом по матери, которого тоже отыскала передача «Жди меня»? Ведь что нам известно про мать Светланы? Только то, что она была неуравновешенная женщина и, когда Руслан Ножкин находился в плавании, выбросилась из окна. А что, если перед тем, как покончить с собой, женщина нагуляла и втайне от всех родила ребенка — Ивана Таганского, но, опасаясь гнева мужа, оставила младенца в роддоме. А потом совесть замучила бедняжку, и она свела счеты с жизнью.

А теперь, когда по всему миру разыскивали всех возможных родственников Кругловой, где-то откопали и Таганского, который в силу своих преступных наклонностей стал блатным бардом. Ясное дело, он обижен на Светлану, ведь ее-то мамочка в роддоме не оставляла. И скорее всего, певец жаждал отомстить Кругловой, а заодно и поживиться за счет богатенькой сестрички. Ведь у нее и рояль такой, как у Николая Баскова, и бронза коллекционная, и пуфики всякие старинные. А кто унаследует за Светланой все эти несметные сокровища? Только муж — чокнутый профессор Ефим Владимирович. И еще отец, Руслан Ножкин. Но с изобретателем биоклея вопрос решается просто — организуй ему где-нибудь на даче лабораторию, да только знай себе подвози консервы для пропитания ученого и вовремя закупай химикаты для опытов, и биохимик будет счастлив до обморока, а про наследство и не вспомнит. Отец же Светланы теперь недолго протянет. Значит, при правильной постановке дела богатства Кругловой переходят к приемной дочери Руслана Ножкина Даше и к родному брату Стервозы Ивану Таганскому, и Таганскому, если он, конечно, на самом деле брат Стервозы, надо только подружиться с девочкой, влюбить ее в себя и наложить лапу на весь кругловский капитал.

Потрясенная широкими перспективами, которые в свете ее выкладок открывались перед блатным бардом, Наташка тихонько присвистнула и снова уткнулась в экран монитора. Сгорая от нетерпения, Оганезова вернулась на сайт любителей покера и тут же увидела среди отбывающих в Питер игроков сборной команды Москвы Ивана Коровкина. Но для себя сыщица решила, что будет и дальше называть злодея сценическим псевдонимом Таганский, ибо добрая фамилия Коровкин ну никак не вязалась с образом рокового душителя, а ассоциировалась у Натальи с обожаемыми ею сливочными тянучками. И потому, к большому неудовольствию Оганезовой, ломала устойчивый негатив, сложившийся у нее в отношении этого человека.

Но радость Натальи длилась недолго. В самом низу баннера значилось, что поезд «Красная стрела», на котором планируется отъезд участников чемпионата, отправляется с Ленинградского вокзала сегодня аккурат в одиннадцать часов пятьдесят пять минут. Кинув испуганный взгляд на часы, Оганезова с досадой поняла, что еле-еле успевает на вокзал. А найти и припугнуть преступника надо было во что бы то ни стало до того, как он скроется из Москвы.

Наташка вытряхнула на подоконник содержимое петушка, в котором она первоклашкой получила новогодний подарок на кремлевской елке, а теперь хранила свои побрякушки, и выбрала из груды украшений серебряный браслет с янтарем, который ее бабушка любила надевать в особо торжественных случаях, таких, как выход в театр или поход в районную поликлинику. Затем схватила рюкзак, кинула в него ключи от квартиры, сунула ноги в кроссовки и опрометью выскочила на улицу.

* * *

Оганезовой повезло. От Чистых Прудов до площади трех вокзалов было минут семь езды на метро, да еще пробежать немного до перрона.

— Знаем мы эти чемпионаты, — бормотала Наташка, поправляя на бегу очки и расталкивая локтями пассажиров, толпившихся перед пригородными кассами.

К пятому пути, от которого уходила «Красная стрела», подруга неслась так, что при случае составила бы достойную конкуренцию Светлане Мастерковой. И вот наконец показался пятый путь. И поезд, который, медленно набирая ход, удалялся в ночных сумерках, сияя красными огнями. Наташка сделала рывок, домчалась до электронного табло и, смачно плюнув вдогонку огням последнего вагона, послала подальше и Ивана Таганского, и всю команду покеристов города Москвы.

В последний раз Оганезова так бегала, когда в начале своей журналистской карьеры задумала взять интервью у Сергея Безрукова. Подруге по наивности казалось, что беседа с любимым тысячами зрителей артистом как нельзя лучше подойдет к разделу, где обычно в «Зеленом листке» печатали стихи начинающих поэтов и рассказы о родной природе. А кто из актеров крепче Безрукова любит «матушку-Расею»? Разве что Никита Джигурда, но огнегривый Нарцисс со своими истероидными аффектами был Наташке совсем уж несимпатичен. А вот Безруков очень даже симпатичен, особенно после того, как Оганезова вычитала в Интернете, что актер собирается сниматься в новом сериале про Шерлока Холмса.

Снимался Саша Белый, само собой, в роли доктора Ватсона, потому что роль гениального сыщика уже застолбил за собой актер Хабенский. Наташка, конечно же, предпочла бы Константина Хабенского, но взять интервью у главного героя «Дозоров» довольно-таки проблематично, потому что как раз в тот период жизни неподражаемый Константин снимался в Голливуде у Бекмамбетова. С великолепным Сергеем все обстояло гораздо проще, и подруга решила осуществить задуманное.

И вот, пробегав за Безруковым с неделю, настырная Оганезова все-таки заловила будущего Ватсона около служебного входа театра. И, как только приблизилась к актеру, сразу же выпалила:

— Газета «Зеленый листок»! Сергей, скажите, пожалуйста…

Наташка хотела закончить фразу словами: «как вы планируете вживаться в роль доктора Ватсона», но Безруков ничего не стал говорить. Он даже не дослушал до конца вопроса корреспондентки «Зеленого листка», а, раздраженно махнув рукой, бросил через плечо: «Вы, гринписовцы, совсем обнаглели! Я уже в этом месяце делал пожертвования на Байкал, так что имейте совесть…»

Сказал, уселся в машину и был таков. А Наташка так и осталась стоять перед служебным входом театра, где толпились обезумевшие дамочки, мечтавшие хоть одним глазком взглянуть на своего кумира. Стояла Оганезова в беснующейся толпе ополоумевших баб и не понимала, какого черта она носилась по Москве, стаптывая кроссовки и зарабатывая кровавые мозоли на ногах, когда с ней, с корреспонденткой «Зеленого листка», обошлись, как с последней побирушкой?

После этого показательного случая инициативность журналистки Оганезовой как рукой сняло. Наташка разочаровалась в знаменитостях, утратила иллюзии, а с ними и былую легкость, зато обрела философский взгляд на жизнь и циничную манеру подачи материала. В шаговой доступности от Интернета подруга уселась на диван, свила гнездо, обложилась книжками и печеньями и вставала со своего места только лишь в самых крайних случаях, когда без поездки на задание написать статью было просто невозможно. А это, как вы сами понимаете, для талантливого журналиста, каковой считалась Оганезова, ситуация совсем уж нереальная.

Сейчас же, проклиная себя за дурацкий порыв и давая себе слово больше никогда не действовать по велению сердца, Наташка медленно плелась в сторону ближайшего кафе-стекляшки, где, скорее всего, кормили отвратительными бутербродами и резиновой пиццей из черствого теста и несвежей ветчины. Но там хотя бы можно было купить бутылочку зеленого чая «Нести» и не торопясь выпить его, лениво затягиваясь сигареткой.

Итак, размышляя о вредности душевных порывов, подруга доплелась до кафешки. Потянула на себя дверь и вошла в прокуренный темный зал, где играла громкая музыка. И тут же увидела его. Ивана Таганского.

* * *

В первый момент Наташка не поверила своим глазам, ведь хладнокровный убийца Светланы Кругловой должен был в эту самую минуту стремительно удаляться от Ленинградского вокзала в сторону Питера, отплясывая в тамбуре джигу и радуясь, как он ловко обтяпал дельце с убийством бриллиантовой курьерши.

Но нет. Бард не трясся в шатком купейном вагоне на верхней полке, собираясь перед сном перекинуться с попутчиками в картишки, а, ссутулив широкие плечи, сидел за столиком у окна вонючей забегаловки и в гордом одиночестве напивался в хлам. Перед Таганским стояла ополовиненная бутылка водки, из которой он неверной рукой отмеривал себе очередную порцию мутного пойла, звякая горлышком посудины о край захватанного стакана.

Бывает же такое везение! Она-то уже думала, что все, поезд ушел и рельсы разобрали. А преступник вот он, пожалуйста, сидит себе тепленький в баре и мирно накачивается паленой водкой. Сначала Оганезова хотела сразу же сбегать за ближайшим милиционером и сказать, что знает, где находится убийца директора туристического агентства «Зиг-заг» Светланы Кругловой, про которую вчера передавали в «Дорожном патруле».

Но затем Наталью посетила страшная мысль: а что, если Таганский сделает большие глаза и заявит, что он знать не знает никакую Круглову? А на автостоянке у «Ашана» просто-напросто попросил незнакомую женщину убрать машину с проезда, потому что здоровенный дорогущий «Гелентваген» мешал ему выехать.

«Слышь, сестра, — обратился к незнакомке бард, — убери машину! Думаешь, раз деньги есть, так все вам можно?» Баба оказалась истеричкой и ни с того ни с сего хлопнула его по лицу, что и успел заметить охранник, которому послышалось, что они ссорились из-за денег и какой-то сестры.

А в кадр во время последних съемок передачи «Жди меня» он вообще попал совершенно случайно. Проходил мимо, смотрит — какие-то съемки, какие-то люди плачут перед камерой, помощница режиссера мечется в толпе и кричит:

— У кого есть вода? Обычная питьевая вода? Дайте глоточек, будьте людьми! Не видите — девушке плохо?

А он, Иван Таганский, человек отзывчивый, откликнулся на чужое горе и поднес ребенку водички. Только и всего. Вот и решила Наташка сначала разговорить подозреваемого, вытянуть из него и записать на диктофон чистосердечное признание, вызванное демонстрацией браслета, а затем уже звать милиционера.

Наталья скосила глаза на одинокого посетителя и, моля бога о том, чтобы никто не зашел в кафешку и не подсел за нужный ей столик, заказала у рыжей буфетчицы чай «Нести». Прихватив с барной стойки пластиковую бутылку с чаем и чистую пепельницу, Оганезова порысила к столику у окна, за которым склонилась над мисочкой с салатом понурая широкоплечая фигура с седым ежиком на голове. Майка на Таганском была все та же, черная и с надписью про российскую федерацию покера.

Наталья приблизилась к артисту и приветливо осведомилась:

— К вам можно подсесть, а то все занято?

И, хотя в душном и маленьком, как крысиная норка, зале никого, кроме них двоих, не было, исполнитель блатного шансона вскинул на Наталью пьяное мужественное лицо, обвел мутным взглядом помещение и молча кивнул головой.

— Водки не предлагаю, — проговорил миннезингер тюремных баллад. И мрачно добавил: — Самому мало.

— А я водку и не пью, — залопотала Наташка, до конца не веря своему счастью. — Я пиво люблю, только сейчас не буду.

— И правильно делаешь, — одобрил поведение подруги собеседник и, чокнувшись с бутылочкой оганезовского чая, опрокинул в себя стакан.

Выдохнув так, что Наташку обдало горячей струей спиртового ветра, Таганский пригладил широкой пятерней седой ежик, нехотя ковырнул салат, подцепил на вилку вялый кружок огурца и, сосредоточенно зажевав, снова потянулся к бутылке.

Большая фигура артиста угрюмо нависала над столом, как скала над морем. На лицо его, суровое и мужественное, как у сталевара перед доменной печью, падали красноватые отблески рекламных огней. Стеклянные глаза целеустремленно смотрели в одному ему ведомую точку на стене. Иван Таганский был пьян. И не просто пьян, а пьян до поросячьего визга. Оганезова сперва было удивилась, как это можно так напиться с половины бутылки, но затем перевела взгляд под стол и увидела, что там стоят еще две посудины, только уже пустые.

— Тоскую я, — усилием воли оторвав глаза от стены и проследив за взглядом собеседницы, угрюмо сообщил преступный бард. — Мужики в Питер отчалили, а я бай-ин не набрал.

И, помолчав немного, с надрывом добавил:

— Я, Иван Таганский, — и не набрал бай-ин.

Заметив недоумение в коричневых Наташкиных глазах, которые с любопытством смотрели на него из-за стекол прямоугольных очков, Иван усмехнулся и спросил:

— Очкастенькая, ты в покер-то играешь?

Наташка отрицательно дернула подбородком и, часто-часто моргая, склонила голову к плечу, по-птичьи уставившись на собеседника. Со стороны могло показаться, что Оганезова заглядывает артисту в рот, ловя на лету каждое слово певца блатной романтики. Но на самом деле напряжение в лице Оганезовой было вызвано другими причинами.

Просто подруга шарила под столом в рюкзаке, пытаясь нащупать среди остального барахла так необходимый ей в эту минуту диктофон. Наконец морщины разгладились, лицо просветлело, приняв умиротворенное выражение, и уже через минуту Наталья записала на электронный носитель подробное пояснение барда, что бай-ин — это минимальная сумма денег, необходимая для участия в игре.

— А минимальная — это сколько? — для поддержания беседы спросила Оганезова, регулируя уровень громкости и не отрывая напряженного взгляда от внушающего уважение кулака рядом с тарелкой.

— Да понимаешь, в чем фишка, — оживился собеседник, поглаживая себя по широкой груди с большим православным крестом, запутавшимся в густой его растительности, как синичка в силках. — Минимальный бай-ин в лимитном покере равен десяти размерам большого блайнда.

Наталья поняла, что ничего не поняла. Объяснять непонятное через непонятное — это дурной тон, но говорить сейчас об этом с Иваном Таганским было бессмысленно. Ему просто надо было дать возможность выговориться на нужную тему, что Наташка и поспешила сделать.

— Все ребята двинули на чемпионат, а я, Иван Таганский, каких-то десяти тысяч не нашел, — делился свалившимся на него горем любитель покера, раздраженно постукивая стаканом по столу. — Кому скажи пять лет назад, что у Таганского не оказалось в кармане десяти тысяч долларов, не поверили б.

— Что, так много? — пролепетала Оганезова.

— Да ну, не говори глупости. Разве ж это много? — усмехнулся преступник. — В декабре этого года в Лас-Вегасе будут проходить съемки пятого сезона турнира «Хай стейкс покер», так вот там размер бай-ина повышен до двухсот тысяч долларов. Двухсот тысяч — улавливаешь разницу?

Он замолчал, саданул кулаком в стену, и на Оганезову с потолка посыпался строительный мусор. Наташка отряхнула голову, а трубадур уголовных будней стиснул зубы так, что желваки заходили на щетинистых скулах, и, отодвинув от себя стакан, сердито продолжал:

— Ты пойми, очкастенькая, я, блин компот, Дашку обхаживал целых полгода, в цирк с ней ходил, как пацан какой, в кино бегал, по магазинам мотался, а эта зараза Светка десять тысяч пожалела!

Услышав имя Светка, Наталья сделала стойку и тут же пошла в наступление. Она вытянула руку по направлению к барду и, прикрыв микрофон так, чтобы прибор не было видно из-за пачки сигарет, небрежно спросила:

— Светка? А кто такая Светка?

— Да-а, была одна зараза, — нехотя протянул Таганский. — Дашкина сестра. Когда ей что надо — все в лепешку расшибитесь, а сделайте, как ей хочется! А как мне десять тысяч дать — так перебьешься, Ванечка! В ее семье, видите ли, не может быть картежников! Покер ей, ядрена Матрена, не нравится!

— За это, уважаемый, вы и задушили Светлану Круглову шарфом возле «Ашана», — ровным голосом сказала Наташка, знаками подзывая барменшу к столу.

* * *

Близился решающий момент, и Оганезова понимала, что одной ей со здоровым мужиком не справиться. Поэтому она и семафорила рыжей буфетчице, надеясь на ее поддержку. Иван Таганский осекся на полуслове и впился в Наталью оловянными глазами.

— Повтори, чего сказала? — грозно надвигаясь лицом на собеседницу, сквозь зубы процедил певец.

— А чего слышали, — пискнула доморощенная сыщица и вдруг заголосила в сторону работницы общепита, невозмутимо пересчитывающей в плоской тарелке с золотой каймой медяки: — Зовите милицию, я убийцу задержала! У меня и доказательства есть — охранник со стоянки видел, как этот типчик с убитой ругался, а потом сел в машину Кругловой, после чего ее нашли задушенной! И браслет покойной валялся у самого колеса, так что все улики налицо! Вот, посмотрите!

И Оганезова стала трясти над столом браслетом, издали похожим на тот, что слетел с руки Светланы. Но буфетчица не придала должного значения вещественному доказательству и в ответ на пронзительный Наташкин крик флегматично заметила:

— Хорош орать! Напилась, так веди себя прилично!

— А вам, уважаемый, этот браслетик ничего не напоминает? — снова перекинулась отважная девушка на убийцу Кругловой, поняв, что с буфетчицей каши не сваришь.

При виде безделушки куртуазный лирик тюремных камер встрепенулся и, расплывшись в доброй улыбке, протянул мускулистую руку по направлению к улике.

— Дай-ка гляну… У моей бабули такой же был… — растроганно пробасил он.

Но Наташка, не будь дура, тут же спрятала вещественное доказательство за спину, предвидя наперед возможные уловки негодяя. А тот, так и не получив желаемое, уронил дюжий кулак на стол, поднял на Оганезову сентиментальные пьяные глаза, вгляделся, прищурившись, ей в лицо и прочувствованно сказал:

— И вообще, очкастенькая, ты на нее похожа… На мою бабушку… Ты трубку, случаем, не куришь? Если б курила, прямо сейчас бы на тебе женился, вот те крест!

И Таганский истово перекрестился на белеющее у входа меню. Наталья смутилась, зарумянилась и нарочито грубо оборвала своего собеседника:

— Хватит мне зубы заговаривать! Давайте, колитесь, уважаемый, за что Круглову убили!

И не без гордости добавила:

— Лично я насчитала целых четыре преступных мотива, по которым вы могли бы свести с ней счеты. Во-первых, вас мог подослать к Светлане Гиви Дантария, чтобы отомстить своей любовнице за измену с Игорьком.

Выпалив эту фразу, Оганезова замолчала и выжидательно уставилась в горбатую переносицу пьяненького артиста. Но ни один мускул не дрогнул на небритом мужественном лице. Таганский только покачивался всем телом из стороны в сторону и, закатив глаза под потолок, выстукивал пальцами по столешнице замысловатую дробь.

— Тот же самый Гиви Дантария мог попросить вас помочь Бабарыкину поддерживать порядок в банде, — пытливо поглядывая на собеседника, продолжала подруга. — Круглова проявила неповиновение, и за это вы ее прикончили на стоянке у магазина «Ашан».

В процессе Наташкиного рассказа блатной бард перестал стучать по столу, развалился на стуле, откинувшись на высокую пластиковую спинку, и, ковыряя в зубе, без особого интереса слушал инсинуации собеседницы. Лицо его при этом выражало покой и полную безмятежность. Но нарочитым безразличием Наташку было не обмануть. Оганезова перегнулась через стол и таинственным голосом прошептала:

— Признайтесь, Таганский, ведь вы родной брат Светланы, которого разыскала передача «Жди меня». И, убив Круглову, вы задумали сбагрить куда-нибудь вдовца-биохимика Ефима Владимировича и наложить лапу на богатства сестренки…

— Ну да, его, пожалуй, сбагришь… — усмехнулся певец. — Думаешь, что говоришь? Фима сам кого хочешь за Можай загонит…

— И наконец, вы, уважаемый, могли оказаться банальным совратителем малолеток и, втершись в доверие к Кругловой, припугнуть Светлану соблазнением ее молоденькой неопытной сестры Дарьи, — сурово заявила Оганезова. — И потребовать в качестве отступных десять тысяч долларов на этот свой бай-ин. Круглова вам денег не дала, за это вы ее и придушили.

На заключительной Наташкиной версии предполагаемый убийца отбросил зубочистку, недобро прищурился и, перегнувшись через стол, интимно прошептал прямо своей обличительнице в лицо:

— Да ты, как я погляжу, фантазерка…

Бард произнес эту фразу с такой интонацией и так посмотрел на Оганезову, что от его голоса у Наташки побежали мурашки по спине и противно заныло под ложечкой.

— Я тебя сейчас зарежу… — пообещал совратитель молоденьких девиц, выдавая себя с головой неадекватной реакцией на последнюю версию правдоискательницы.

— За что? — жалобно хныкнула Оганезова, почувствовав, как ей в коленку уперлось что-то холодное и острое.

— А за то, что суешь свой нос в чужие дела! — сурово сдвинул брови к переносице бывший уголовник.

Не смея шевельнуться, Наташка проникновенно заговорила, обращаясь к гремящей медью буфетчице:

— Девушка, миленькая, сходите, пожалуйста, за милицией! Я журналистка, веду расследование одного убийства и даю вам честное слово, что этот вот человек — и есть убийца.

— Дура ты, дура, — усмехнулась рыжая тетка в нечистом фартуке. — Я вас, таких вот журналисток, у нас на вокзале мильен перевидала. Мужик на тебя не клюнул, а ты его сразу ментурой пугать. А я вот сейчас возьму, да и тебя в милицию сдам. Потому что я своими глазами видела, как ты к нему приставала. Мужик сидел, водку пил, тебя не трогал, а ты подсела к нему и давай цепляться, как репей. Ничего, один раз в обезьяннике переночуешь, будет тебе наука, как ночами по вокзалам шляться.

И не успела Наталья опомниться, как буфетчица выскочила из-за прилавка, подбежала к выходу и, распахнув дверь на улицу, крикнула в ночную темноту:

— Леша! Алексей, иди-ка сюда! Тут твой контингент озорует!

А еще через минуту в задымленный зал кафешки вошел рыхлый молодой милиционер, очень похожий на жабиного сына из сказки про Дюймовочку.

— Где тут мои девулечки? — игриво осведомился он, обводя помещение сальным взглядом.

Но, наткнувшись глазами на насупленную Наталью, у которой от обиды даже запотели очки, он брезгливо сморщился и, цыкнув зубом, грозно скомандовал:

— А ну, тюлениха, пшла вон отсюда!

Наташка мужественно пережила унижение и, решив разоблачить преступника прямо на глазах у сотрудника милиции, рывком откинула край скатерти, отчаянно крикнув: «Осторожно, у него нож!» Но это оказался вовсе не нож, а черенок вилки, которой убийца до этого ел свой салат.

Милиционер Леша радостно заржал, а коварный Таганский, как ни в чем не бывало, убрал вилку от колена Оганезовой и применил по назначению. Подцепив на зубец кружочек лука и тщательно прожевав его, бард продолжил пить горькую.

Вспыхнув от перенесенных унижений, Оганезова гордо вылезла из-за стола и, вскинув голову так, что очки подпрыгнули на переносице, покинула негостеприимное заведение, в душе клянясь себе, что эти люди еще горько пожалеют о нанесенной ей обиде.

* * *

Утро следующего дня я встретила непроходящей головной болью. Словно докучливые пчелы, у меня над ухом звенели голоса. Некоторое время я пыталась избавиться от них, накрывая голову подушкой, но тщетно. Звуки продолжали назойливо лезть в уши. Я приоткрыла глаза и нашла себя лежащей на полу, прямо под столом, за которым сидели Наталья и Илянка. Обе девицы пили чай из основательных литровых кружек. Отправляя в рот сдобренное вареньем печенье, Иляна пронзительным голосом говорила:

— А я так думаю, что Светлану тот тип с седым ежиком убил. Она его еще родственником называла, помнишь?

— Тебе тоже его рожа не понравилась? — оживилась Наташка. — Скажи ведь, типичный убийца?

— Угу, вылитый уголовник, — кивнула Илянка, хрустя сухариком. — Это любовник Светин был, а никакой не родственник, точно тебе говорю. У моей двоюродной сестры в Кишиневе тоже такой вот родственник с Урала объявился. Поселился у них на квартире, стал в маленькой комнате жить. Муж Марийкин до последнего момента ничего даже не подозревал, он дальнобойщиком работает, дома почти не бывает. А потом этот родственничек смылся в неизвестном направлении, прихватив с собой компьютер, телевизор, музыкальный центр и утюг. Муж, конечно, кинулся к Марийке — мол, давай адрес своего уральского родственника, я сейчас поеду на Урал, найду его и ноги повырываю. Марийка тогда заплакала и призналась, что никакой это не родственник, а самый что ни на есть настоящий любовник. Досталось ей, конечно, по первое число. Но я так считаю, что Марийке еще повезло, этот хмырь их только обокрал, а мог бы и убить, вот как эту Светлану. Ведь у Светы муж — ученый, а они все с прибабахом, в упор ничего не замечают. Я так думаю, что уголовнику надоело делить свою любимую с законным супругом, он стал настаивать, чтобы Светлана бросила ученого мужа и ушла к нему. А Круглова, как порядочная, наотрез отказалась. А уголовники знаешь, Наташ, какие ревнивые? Просто ужас! Вот этот тип, с седым ежиком, и задушил несчастную. А теперь делает вид, что это вовсе и не он, и изображает сочувствие к их горю.

Оганезова молчала, о чем-то напряженно раздумывая, и Иляна, так и не дождавшись ответного отклика, заговорила снова:

— Слушай, Наташ, а может, мне попробовать стать донором Светиному отцу? А вдруг у меня окажется такая же группа крови, что и у Руслана Ножкина? Хоть я и боюсь кровь сдавать, мне человека жалко…

— Да нет, Илян, там не в крови дело. Там все гораздо сложнее. При заболевании Ножкина пересаживают костный мозг, и донором ему может стать только кровный родственник, да и то при условии полной совместимости определенных показателей.

— Да ты что? — изумилась сердобольная молдаванка. — А я и не знала, что все так плохо. Думала, надо просто кровь сдать. Слушай, Наташ, а может, тогда позвонить брату Руслана? Ну, тому, Никите, который в свое время калининградскую квартиру Ножкиных заграбастал? Может, этого гада жизнь так потрепала, что он уже сделался порядочным человеком?

— Наивная ты, Илянка, — усмехнулась Оганезова. — Но мыслишь в правильном направлении.

Соседка польщенно хмыкнула, с грохотом отодвинула чашку и поднялась из-за стола.

— Ну ладно, Наташ, спасибо за чай, я побежала, — заторопилась девушка и выпорхнула из комнаты, громко стукнув дверью.

А Наташка заглянула ко мне под стол и настоятельно попросила встать с пола и занять место на стуле. Я, хватаясь за разные предметы, со стоном приняла вертикальное положение. Болело все тело, начиная с головы и заканчивая пальцами ног, но что-что, а осанка у меня была отменная.

Я уселась на стул, держась так прямо, словно проглотила кол, и потребовала объяснить, что все это значит. Почему я сплю в одежде и с чего это вдруг Илянка надумала податься в доноры.

И вот тогда-то Оганезова дала волю своему гневу. Она высказала мне все, что думает по поводу моих гулянок с криминальными молодыми людьми, которые воруют у меня бриллиантовые платья, и про то, что я позволяю себе напиваться как сапожник, когда надо искать настоящего преступника, а между делом поведала о своем ночном приключении на Ленинградском вокзале.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — уныло спросила я, двумя руками держась за свою многострадальную голову, чтобы она не разваливалась на куски, как перезрелый арбуз.

Оганезова смерила меня холодным взглядом и, маскируя скепсис в голосе под дружеское участие, уточнила:

— Ты как, способна воспринимать информацию?

— Таблетка аспирина и пачка активированного угля, и я свежа, как майская роза, — противным голосом проскрипела я.

— Аспирин у нас, допустим, есть, но где ж я тебе, Гришечкина, угля-то возьму? — удивилась Наташка.

— Ты дай мне денег, я сама схожу, — предложила я, болезненно щурясь на свет.

— Ага, щаз, — ехидно откликнулась подруга, — чтобы ты притаранила из аптеки поразившую твое воображение клистирную трубку или здоровенную банку йода, на которую была тридцатипроцентная скидка? Сиди уж, сходит она.

И Оганезова отправилась на кухню, откуда вскоре вернулась с пачкой активированного угля. Как впоследствии оказалось, Наташка выменяла абсорбент у Лючии с вечно поносящим малышом за одну ночевку на диване.

* * *

Я приняла аспиринчик, проглотила разом пачку угля и завалилась на диван, в то время как Наташка, сидя за чаем, принялась излагать свое видение происшедшего.

— Значит, так. Как нам известно из достоверных источников, Светлана Круглова была курьером в банде Гиви Дантария. Из тех же источников нам известно, что Дантария сейчас сидит в колонии под Воркутой, в народе именуемой «Черный пингвин». Да, кстати, я навела об этом Таганском справочки в Интернете. Он как раз полгода как условно-досрочно освободился. Угадай, где он отбывал наказание?

Я промолчала, не в силах произнести ни слова, но Оганезову это, кажется, ничуть не смутило.

— Правильно! — оптимистично продолжала она. — Именно в «Черном пингвине» он и сидел. Значит, мы можем предположить, что он притаранил Светлане весточку от ее дружка и подельника. Денег после отсидки у певца не было, квартиры тоже. И хотя Илянка и считает, что Круглова была любовницей Таганского, я так думаю, что вряд ли бард позарился бы на женщину уважаемого человека. И вот тогда-то, — торжествующе продолжала самодеятельная сыщица, — негодяй и задумал совратить приемную дочку Ножкина, пообещав оставить девчонку в покое лишь в том случае, если Стервоза заплатит за спокойствие сестры десять тысяч долларов отступных. Этот клоун так мне и сказал: «Уж я Дашу обхаживал, обхаживал, в цирк с ней ходил и в кино, а Светка, паразитка такая, денег на бай-ин мне пожалела».

Оганезова потерла лоб, поправила очки и уверенно закончила:

— Не-ет, тут дело не в Дантарии и не в камушках. Тут у Таганского был свой шкурный интерес — заморочить девчонке голову. Жена с ним развелась, пока он сидел, и теперь куртуазному маньеристу остается только ехать к себе на родину в Верхний Волочок, чего ему, как видно, страшно не хочется. Там же нет ни федерации покера, ни студий, где можно было бы записать очередную слезливую песенку про беду.

В голосе подруги прозвучало столько издевательской горечи, что я невольно приподнялась на локте и посмотрела на Наташку. Лицо Оганезовой было скорбно, словно у учительницы, разочаровавшейся в любимом ученике.

— И решил наш хитроумный бард убрать со своего пути все помехи — сначала жадину Круглову, а следом за Кругловой скопытился бы и Руслан Ножкин, потому что донора-то у бывшего механика рыболовецкого судна больше нету! Вот и открылись бы у артиста пути к спокойной жизни в столице. Девчонку, Дашку эту, он, считай, уже приручил — не зря же по киношкам да циркам с ней шатался. Он ничего так из себя, этот Таганский. Видный мужик. На Шварценеггера похож. Даже красивее — челюсть еще сильнее вперед выпирает. Девкам такие нравятся. Правда, Алиска, я его только сидя видела. Может, у него ноги кривые, ну да в наше время на это мало кто смотрит. В общем, все его дальнейшие ходы просчитываются на раз. Заморочил бы он девке голову, со временем женился бы на ней, прописался, а потом выпер дурочку на улицу, да и дело с концом. Короче, Гришечкина, я вижу только одного человека, которому была выгодна смерть Светланы Кругловой. И человек этот — Иван Таганский.

Я смотрела на подругу и просто диву давалась, откуда в ней столько энергии. Обычно флегматичная, как сонная курица, сейчас Оганезова так и бурлила жаждой деятельности. Глаза ее искрились оптимизмом, щеки разрумянились, и она уже не сидела на стуле, а, пританцовывая, носилась по комнате. Кажется, она даже стала выше ростом и как-то стройней.

— Наташка-а, ну ты даешь! — невольно вырвалось у меня. — Да ты, никак, похудела!

— Вот видишь, а мент этот мордатый, в фуражке скособоченной мне и говорит: «Пшла отсюда, тюлениха!» Даже побрезговал меня в милицию забирать! Я ему дам «пошла отсюда». Он у меня тюлениху-то попомнит. Я выведу их всех на чистую воду. Слушай дальше. Мы нарушим их гнусные планы. И я уже придумала как. Скажем, что ты еще одна дочь Руслана Ножкина. Незаконнорожденная. Ведь если мать Кругловой предположительно могла нагулять в отсутствие мужа ребенка, то почему бы отцу Светланы не завести себе еще одну дочурку на стороне? Допустим, что ты родилась в Калининграде, когда Руслан был в том, последнем рейсе, во время которого их судно потерпело крушение. Поэтому он о тебе ничего и не знал. Тем более что у Ножкина на самом деле был роман с поварихой с их корабля, и Клавдия Перепелкина в то роковое плавание осталась на берегу. И вот вчера ты услышала по телевизору про несчастье, случившееся с твоим папочкой, простила ему все обиды и приехала в Москву, чтобы стать донором. Мы сегодня же расскажем об этом Руслану и всем его родным и знакомым. А когда Таганский придет тебя убивать, мы его скрутим и сдадим в милицию. У нас будут в руках неопровержимые доказательства его виновности, и никуда он, родненький, от нас не денется.

Признаться, мне не очень понравилось Наташкино высказывание насчет того, что певец блатного шансона придет меня убивать. Да и сама идея обнадеживать тяжелобольного человека только для того, чтобы изобличить преступника, казалась мне кощунственной. Но в ответ на робкие попытки возразить Оганезова подняла руку, требуя тишины, и важно проговорила:

— Да ладно, не парься. Об этом я тоже подумала. В общем, с утра я позвонила в редакцию передачи «Жди меня». Мы с редактором Нелей прикинули так и эдак и решили обратиться к тому самому брату Никите Сергеевичу, который в свое время пытался квартиру Ножкина прибрать к рукам. Он хоть и подлец, но не до такой же степени, чтобы знать, что умирает родной человек, и даже не попытаться ему помочь. Неля тут же созвонилась с Калининградом, и Никита Ножкин согласился ближайшим же рейсом вылететь в Москву и стать для брата донором. Он теперь большой человек у себя в городе, на следующий срок думает баллотироваться в мэры, и бесплатный пиар ему не помешает.

— Что-то я не поняла, — потерла я гудящий висок. — Брат Никита Сергеевич станет донором. Так при чем же здесь еще одна дочь Руслана? Я-то здесь с какого боку окажусь?

— Какая ты все-таки непонятливая, Гришечкина! — с досадой отозвалась Оганезова. — Ну как ты не врубаешься! Никита Сергеевич сначала вообще не хотел ввязываться в эту историю. Ну, знаешь, как обычно мужики начинают ныть: «А почему именно я?» да «А что, больше некого попросить, что ли?». В общем, открещиваясь от донорства, Ножкин-младший рассказал Неле, что много лет назад у его брата-механика была мимолетная интрижка с поварихой на корабле, женщина залетела от Руслана и вроде бы сразу же вышла замуж за боцмана, чтобы родить ребеночка в браке. Вот ты, Алиска, этим самым ребеночком и будешь.

— А что, нельзя приехать в больницу и прямо сказать: «Вот вам еще один донор, родной брат Руслана Ножкина Никита Сергеевич, которому нужен пиар». К чему весь этот огород городить с дочерьми поварихи? — Я никак не могла уяснить свое место в этом спектакле.

— Слушай, Гришечкина, ты правда дура или просто прикидываешься? — не на шутку осерчала Оганезова. — Как мы можем подставлять настоящего донора под удар? А вдруг Таганский все-таки осуществит свой коварный замысел и прибьет этого Никиту?

— Значит, — обиженно прищурилась я, — какого-то Никиту Ножкина из Калининграда тебе жалко, а меня, свою подругу, нет? Пусть меня, значит, убивают, зато Никита Сергеевич будет в целости и сохранности, потому что он, видите ли, донор…

— Да ладно, расслабься, кто тебя убьет-то? — отмахнулась Оганезова. — Я этого не допущу. И к тому же Никита Ножкин выдвинул обязательным условием донорства свою безопасность, поэтому-то мы и придумали версию с дочерью поварихи.

— Слушай, Оганезова, когда это ты все успела? — не удержалась я от колкости.

— Так время уже третий час дня, — кинула косой взгляд на часы Наташка. — Быстро собирайся, если хочешь поехать со мной в Семашко на трогательную встречу со своим так называемым отцом. Сейчас подъедет Неля с телевидения, и мы отправимся к лечащему врачу Руслана, чтобы обговорить все детали и сообща придумать, как больному про тебя врать будем.

— Подожди, Наташ, а ты что, хочешь, чтобы сам Руслан Ножкин ничего не знал?

— Про что не знал? — утомленно спросила Оганезова, словно я ее уже достала своей тупостью.

— Ну, про то, что я на самом деле не его дочь?

— Ес-стес-ствен-но! — по слогам отчеканила подруга, снимая очки и утомленно прикрывая глаза. — Руслан должен быть на сто двадцать процентов уверен, что ты — плод его с поварихой любви. И сейчас мы поедем разучивать твою легенду. Чтобы на каждый вопрос у тебя был готов ответ. И про отчима-боцмана, и про город Калининград, в котором ты никогда не была, и про то, как твоя мама Клавдия Перепелкина простила твоего папу Руслана Ножкина. Тогда и убийца поверит, что ты — еще один потенциальный донор. А раз поверит, то попытается тебя убить. Потому что Таганскому надо во что бы то ни стало расчистить себе пути к глупой и доверчивой Даше, наследству Кругловой и отдельному жилью в Москве.

— И как же меня будут звать? — хмуро осведомилась я.

— Валечка Перепелкина, — с пафосом произнесла Оганезова.

— Вот теперь понятно, — вздохнула я и смиренно пошла умываться.

* * *

О том, что меня могут по-настоящему убить, всерьез я как-то не задумывалась. И поэтому, когда приоткрыла глаза и в темноте увидела белеющее надо мной лицо своего убийцы, не поверила в реальность происходящего. Но чужие руки неумолимо приближались к моей шее, и я, обмерев от ужаса, лишь слабо пискнула:

— Помогите!

И тут же зычный голос Штефана Юлианыча, который в ту ночь спал на красном диване, спросонья гаркнул:

— Ах ты, паскудник такой, к девке незамужней полез! Ион, ты, что ль, шалишь?

Раздался пронзительный вскрик, вспыхнул свет, я увидела перед собой искаженную страданием бледную физиономию и тут же зажмурила глаза, отказываясь верить увиденному…

События, предшествовавшие этой полной драматизма сцене, развивались следующим образом. В больницу имени Семашко мы приехали только в шестом часу вечера. На Ярославском шоссе, как всегда, были глухие пробки, но редакционный микроавтобус довольно шустро прорубался по трамвайным путям и тротуарам. Веселый водитель травил анекдоты, серьезный мужчина, оказавшийся братом Руслана Ножкина Никитой Сергеевичем, насупив брови, всю дорогу сосредоточенно молчал.

Как-то в журнале «Гламур» я прочла статью про то, как очаровать неприятного, но нужного тебе человека. На самом деле это очень даже просто. Надо только представить себе, что рядом сидит обожаемый тобою актер. К примеру, Мэтью Фокс или, скажем, Дмитрий Дюжев. И лицо твое само собой станет излучать мягкий свет и искреннюю, открытую улыбку.

С первого же взгляда уяснив для себя, что Ножкин-младший мне категорически не нравится, я решила испытать на нем полученные знания. И, глядя в его сероватые мутные глаза навыкате, представляла, что передо мной сидит не надутый индюк, а приятный до невозможности Егор Бероев. И действительно, через некоторое время взгляд мой приобрел игривое выражение, с каким я смотрела на маленьких детей и кошек, а рот помимо воли расплылся в лукавой улыбке.

Калининградский политик заметил волны позитива, исходившие от меня, не сразу, ибо был с головой погружен в свои мысли. А когда он все же ощутил на себе всю силу моего обаяния, то принялся ерзать на сиденье и торопить водителя.

Редактор Неля из программы «Жди меня» кидала на Никиту Ножкина лучезарные взгляды, заранее благодарная ему за трогательный сюжет. Рядом с ней трясся на ухабах оператор Петя, индифферентно рассматривающий в окно проезжавшие мимо машины. Наташка наклонилась к моему уху и только хотела шепнуть что-то секретное, как брат Руслана собрал складками и без того хмурый лоб и сварливо заметил:

— Перед тем как мы отправимся к лечащему врачу Руслана, мне бы хотелось обсудить кое-какие деловые стороны нашего вопроса.

— Какие еще стороны вопроса? — удивилась Неля.

— Как это какие? — нахмурился Никита Сергеевич. — Я, занятой человек, бросаю все свои дела и по первому вашему требованию…

— Не требованию, а просьбе, — поправила его Неля.

— Пусть будет просьбе, — нехотя согласился калининградский политик. — И по первой же вашей просьбе прилетаю в Москву. Прилетаю, заметьте, для того, чтобы стать донором человеку, которого я не видел больше двадцати лет. А теперь задайте себе вопрос: оно мне надо?

Мы с Наташкой молча переглянулись, Неля жалко улыбнулась оператору и пожала плечами, а веселый водитель хмыкнул в усы и процедил сквозь зубы: «Во дает!»

— Так вот, — повышая голос, продолжал кандидат в мэры города Калининграда. — Я хочу, чтобы за это одолжение мне было предоставлено сорок минут эфирного времени на Первом канале в прайм-тайм. И публикации материалов о моем благородном поступке в столичных изданиях.

— Публикации — это запросто! — обрадовалась Наташка. — Хоть сегодня про вас напишу в нашу газету.

— А как ваше издание называется? — заинтересовался брат Руслана.

Наташка замялась, и тогда я, удивляясь, с чего это подруга вдруг забыла название родной газеты, бесхитростно выпалила:

— «Зеленый листок»!

Мужик покрылся испариной и стал наливаться нездоровой краснотой. Я уже начала всерьез опасаться, что его хватит удар, но тут он открыл рот и сипло произнес:

— Вы что, надо мной издеваетесь? Думаете, если я с периферии, то надо мной можно шутки шутить?

И вдруг, резко развернувшись в мою сторону, он заорал:

— Че ты лыбишься мне в лицо? Что, смешно, да? Дурака нашла?

Я испуганно захлопала глазами и извиняющимся тоном залопотала:

— Да нет, вы меня не так поняли… Просто я прочитала статью в «Гламуре» про неприятных людей. Так вот, там сказано…

— Останови машину! — не своим голосом забасил политик. — Я в последний раз спрашиваю: даете эфирное время?

— Кроме времени передачи, другого эфирного времени у нашей программы нет, — неприязненно ответила Неля. — Боюсь, что главный редактор не согласится отдать его вам.

— Тогда счастливо оставаться, — пробормотал Никита Сергеевич, выбираясь из припаркованного у бордюра микроавтобуса. — Решайте свои проблемы сами.

— Да, но зато мы за счет телевидения можем предоставить вам прекрасную возможность загореть, оздоровиться на свежем воздухе, стать подтянутым и стройным, а также свести близкое знакомство с медийными личностями, — вдруг широко улыбнулась редакторша. — Мне кажется, что перед предстоящими выборами вам это не повредит…

Сама не знаю, как так получилось, но, прежде чем ответил брат Руслана Ножкина, я выкрикнула:

— А нельзя ли похлопотать и за меня, я бы тоже хотела загореть, свести знакомство с нужными людьми и стать подтянутой и стройной…

— Че ты лезешь, тебя, что ли, спрашивают? — взъелся на меня калининградский политик. И, повернувшись к Неле, решительно заявил: — На эти условия я согласен. Если с медийными личностями — тогда ладно. Везите к брату, чего уж там.

* * *

В больницу мы приехали с небольшим опозданием, и лечащий врач Руслана, не дождавшись, поднялся к себе в отделение. Неля тут же позвонила по телефону доктору Кушниру и, сообщив, что мы на месте, застыла у гардероба, не отрывая глаз от дверей лифта. В ту же сторону устремились взгляды и всех остальных.

Пока наша группа тесной кучкой толпилась посреди холла, ожидая, когда спустится Глеб Мартынович, я, пользуясь удобным моментом, отошла к киоску с медикаментами. Окинула взглядом витрину и сразу же поняла, что мне позарез нужен гематоген. Вот просто умираю, хочу гематогена. Ведь в нем жутко много полезного для организма железа, а на фантике нарисован такой чудный бычок — крутые рожки!

Я полезла в карман за деньгами, достала несколько двухрублевых монет, горстку мелочи, извлекла из-за подкладки красного атласного пиджака завалившуюся монетку достоинством в десять копеек и пересчитала денежки еще раз. Не хватало пяти копеек. Вот интересно, почему в магазинах мне запросто могут недодать те же самые пять копеек, небрежно обронив, что нет сдачи. А попробуй я расплатиться за покупку суммой, в которой будет недоставать хотя бы копеечки? Продадут мне товар? Правильно, не продадут. Это, по-вашему, справедливо, да? Справедливо?

Я внимательно осмотрела пол перед киоском, но, к моему глубокому разочарованию, денег никто не терял. Тогда я вздохнула и подошла к Наташке.

— Наташ, дай пять копеек! — как можно небрежнее попросила я.

Но мой независимый тон не смог обмануть бдительную Оганезову.

— А тебе зачем? — встрепенулась она.

— Да так, надо кое-что купить…

— Не надо тебе ничего покупать! — отчеканила подруга, с ненавистью глядя мне в глаза.

И, обернувшись к Неле и оператору Пете, сердито спросила:

— Слушайте, ребята, у вас, случайно, нет знакомого психиатра? А то у нас вот эта вот девушка не может из дому выйти, чтобы что-нибудь не купить! Просто уже бзик какой-то! Навязчивая идея. Мания.

— Ну и ладно, не надо мне от тебя ничего, — обиженно сказала я и, надувшись, отвернулась к двери.

И тут же увидела, что к нашей группке спешит молодящийся дядька средних лет со шкиперской бородкой на упитанном лице и подкрашенными каштановыми височками. На бейджике у него чернеется надпись: «Кушнир Глеб Мартынович». Поравнявшись со мной, Глеб Мартынович приветливо кивнул и раскатисто спросил, поправляя полы белого халата:

— Это вы с телевидения?

— Ага, угу, мы, — ответили мы вразнобой.

— Ну что же, — строя Неле глазки, оживился медик. — В ординаторскую я вас не приглашаю, потому что, насколько я понимаю, разговор наш конфиденциальный. А в этом проходном дворе поговорить не дадут. Пойдемте в рекреационную зону. Там есть отличное кафе на несколько столиков и прудик с морскими черепахами.

Пока мы шли по просторному холлу больничного корпуса, я все время смотрела под ноги в поисках какой-нибудь денежки. И наконец-то усердие мое было вознаграждено. Я увидела, как у стойки гардероба блеснули орлом целых пятьдесят копеек. Вот здорово, теперь я непременно куплю себе гематоген с бычком на фантике! При первой же возможности сбегаю к киоску и куплю.

Повеселевшая и окрыленная открывшимися передо мной перспективами, я уселась за стол рядом с Наташкой и стала вникать в суть разговора, который уже вели с доктором Кушниром работники телевидения.

* * *

— Ну что я вам скажу, — поглаживая себя по гладко выбритой щеке, проговорил эскулап, — был у Руслана Ножкина шансик вылечиться, определенно был.

Оставив лицо в покое, Глеб Мартынович сложил пальцы шалашиком, внимательно посмотрел на получившуюся фигуру, после чего убрал руки в карманы белого халата и закончил начатую мысль:

— Но смерть его родной дочери Светланы Кругловой свела этот шансик на нет. Теперь, знаете ли, Руслан практически безнадежен.

— А мы нашли другого донора, — тут же откликнулась Неля, лучезарно улыбаясь собеседнику.

— Да что вы говорите, — безрадостно удивился доктор Кушнир. И, указав чайной ложечкой на набычившегося жителя Калининграда, привередливо уточнил: — Уж не этот ли здоровяк?

— Именно! — вклинилась в разговор Оганезова, которая просто не могла продолжительное время сидеть молча. — Родной брат Руслана Ножкина Никита Сергеевич, политик из Калининграда.

Врач окинул представленного ему господина придирчивым взглядом и недовольно заметил:

— Только имейте в виду, ничего обещать я вам не собираюсь. Светлана идеально подходила на роль донора, а этот господин может и не подойти.

— Но попробовать-то можно? — настаивала Оганезова.

— Попробовать, конечно, можно, — нехотя согласился Глеб Мартынович. — Но я не хочу никого обнадеживать. Я, знаете ли, скептик. И вообще считаю, что Руслан в своем положении поступил крайне безответственно.

— Что вы имеете в виду? — вскинула брови Неля.

— Что имею в виду? — переспросил доктор Кушнир. — Какое он имел право, зная, что неизлечимо болен, удочерять эту несчастную девочку, Дашу?

— Насколько я знаю, Руслан Ножкин узнал о своей болезни уже после того, как взял Дашу Веселкину из детского дома, — возразила врачу редактор передачи «Жди меня».

— Вот как только узнал, так сразу же и должен был вернуть ребенка в приют, — легонько пристукнул кулаком по столу представитель гуманной профессии. И, видя обескураженные взгляды, направленные на него, сердито пояснил свою позицию: — Ребенок ему что, игрушка, что ли? Сам в больницах лежит, а девчонка уже лет пять как одна живет. И никто ею не занимается. Сама себе предоставлена. Когда поест, а когда и голодная спать ляжет. Семнадцать лет только исполнилось, маленькая еще совсем. А рядом с девочкой крутится какой-то тип бандитской наружности. Певцом себя называет. Я бы на месте отца обеспокоился, что этому проходимцу надо от его приемной дочери. Я вот не отец, а и то мне стало как-то не по себе, когда этот Иван все звал Дашу на каруселях в Парке Горького кататься. Знаю я таких любителей молоденьких девчонок. Соблазнят и бросят. Одиннадцатиклассница, в школе еще учится, много ли ей надо?

Доктор Кушнир понизил голос и многозначительно произнес:

— Между нами говоря, я тут сам к Дарье подошел и деликатно предупредил, чтобы была поосторожнее с этим своим седовласым другом. На моей памяти такие вот проходимцы даже на бабульках девяностолетних прямо у нас в больнице женились, чтобы их квартиры к рукам прибрать. Работников ЗАГСа привозили — и женилась. А уж девчонку неопытную обмануть вообще ничего не стоит. Я и Руслану сказал все, что думаю по этому поводу, а он только улыбается и говорит, что все в порядке. А что в порядке-то, что в порядке, когда Ножкин того и гляди в ящик сыграет, а Дарья останется одна с вполне приличным наследством?

Пока Оганезова наклонялась ко мне и шептала в ухо: «Ну, что я тебе говорила? Не одна я заметила, что этот Таганский тот еще проходимец!» — доктор Кушнир сердито продолжал:

— Хотя Руслан и сам хорош гусь.

— В каком смысле «хорош гусь?» — не поняла редактор Неля.

— Жена-то от Ножкина ушла, как только узнала о его проблемах со здоровьем, — пустился в объяснения врач. — А Руслан и сейчас вон голову женщинам морочит. Роман с медсестрой закрутить вздумал. И это с его-то диагнозом.

— Интересно для врача вы рассуждаете, — поддела его редакторша. — Такое впечатление, будто не особенно хотите, чтобы ваш пациент выздоровел.

— Не говорите ерунды, — отмахнулся доктор. — Просто Анна с утра до ночи только Ножкиным и занимается. То в палате у него сидит, то бегает по делам фирмы. Руслан выписал на Аню генеральную доверенность, она, можно сказать, теперь заправляет яхт-клубом. А работа в клинике, между прочим, стоит. Другие больные страдают. У нас на этаже кастелянша уволилась, так что сестра отделения должна еще и бельем заниматься. А какое тут белье, когда Аня лекарства не всегда успевает раздать? Ладно, давайте ближе к делу. Что вы от меня хотите услышать?

— Нам надо, чтобы вы поднялись в палату и представили вот эту вот девушку, — Неля кивнула в мою сторону, — как еще одну дочь Руслана Ножкина. От давнишней любви механика и поварихи Клавдии Перепелкиной. И чтобы больной, узнав, что у него снова появился донор, сразу же сообщил об этой радостной новости всем друзьям и близким.

— А что же этот господин? — усмехнулся доктор Кушнир, поглядывая на калининградского родственника Руслана. — Не хочет светиться? Боится, что какие-нибудь тайные недоброжелатели прикончат его так же, как Светлану?

— Вы правильно поняли нашу идею, — с достоинством ответила Наташка.

— А мне вы, значит, доверяете, — насмешливо протянул доктор Кушнир. — Мне, значит, не боитесь открыть истинное положение вещей.

Неожиданно он подался вперед, обвел нас всех интригующим взглядом и задушевно проговорил:

— А знаете ли вы, мои дорогие, что та самая медсестра Анна, у которой с Ножкиным страстный роман, — моя бывшая жена?

Видя, как загорелись пытливым огнем глаза оператора Пети, любитель дешевых эффектов откинулся на спинку стула, с удовольствием отхлебнул крепкий кофе из своей чашки и ровным голосом закончил:

— Откуда вы знаете, может, это я убил дочь Руслана, чтобы лишить Ножкина донора и таким вот хитроумным способом наказать соперника?

— Да ладно! — запанибратски откликнулась Оганезова, похрустывая суставами пальцев. — Будет вам наговаривать-то на себя! Я про вас, Глеб Мартынович, уже справочки навела. И выяснила, что с медсестрой Анной Голубевой вы развелись восемь лет назад, а теперь счастливо женаты на дочери заведующего вашим же отделением. В новом браке у вас родилось двое славных детишек — мальчик Федор и девочка Иришка. Вряд ли при таком раскладе вы станете рисковать благополучием своих малюток и убивать донора вашего пациента. Так что ревность тут совершенно ни при чем. Вы же не отказались лечить Руслана тогда, когда Ножкин на ваших глазах закрутил роман с Анной. Потому что больной — человек состоятельный, за лечение платит регулярно и, говорят, никогда не скупится на чаевые персоналу. А уж вам-то, должно быть, и подавно перепадают кругленькие суммы. Кстати, я узнавала. Именно Анна Голубева попросила вас наблюдать Руслана, потому что вы считаетесь лучшим специалистом в отделении. Анна Алексеевна разумная женщина и не стала бы рисковать жизнью близкого ей человека, если бы не была абсолютно уверена в том, что вы не причините ему вреда.

Само собой, я рассматривала версию вашего сговора с медсестрой Голубевой. Но и этот вариант не выдерживает никакой критики. По тем же самым причинам, что и мотив ревности. Вам есть, уважаемый, что терять. Кроме того, вы успешный человек, стремительно движетесь по карьерной лестнице, не сегодня завтра займете место вашего тестя и станете завотделением. Ну и зачем вам нужен этот Ножкин? Неужели вы пойдете на преступление ради не слишком-то рентабельного яхт-клуба, который, того и гляди, раздавят конкуренты?

Да и потом, вам вовсе не надо было душить несчастную Светлану шарфом, чтобы, как вы изволили выразиться, таким хитроумным способом наказать соперника. Достаточно было во время операции перерезать Руслану какую-нибудь важную артерию и списать все на врачебную ошибку. В самом крайнем случае лишились бы тринадцатой зарплаты. Что вы на меня так смотрите, разве я не права?

Заговорив про варианты убийства, Оганезова оседлала своего любимого конька, и теперь остановить ее могло разве что землетрясение, которое целиком и полностью разрушило бы здание второго корпуса и погребло бы под своими обломками расфантазировавшуюся сыщицу. Не остановил Наташку и тяжелый взгляд доктора Кушнира, нацеленный ей прямо в лоб.

— Кроме того, я узнавала, в момент убийства Кругловой вы были на плановой операции, так что роковой злодей из вас, любезный, ну никак не получается, — окончательно развенчала подруга образ врача-убийцы.

— Какие вы все-таки, журналисты, — оскорбился доктор Кушнир, продолжая сверлить мою подругу злыми глазами. — Ничем-то вас не проймешь.

Оганезова самодовольно хмыкнула и встала со стула.

— Ну что, идем в палату? — деловито уточнила она.

Все задвигали стульями, выбираясь из-за стола.

— Сначала заглянем к Ножкину, потом я возьму анализы у вашего протеже и дам свой окончательный ответ насчет возможного донорства, — подвел итог беседе строптивый врач.

И, обращаясь к брату больного, который, продолжая сидеть на своем месте, доставал из портфеля газету, вовсе не собираясь покидать уютный кафетерий, удивленно спросил:

— Вы что же, милейший, наверх даже не подниметесь? На брата не желаете посмотреть сквозь приоткрытую дверку? Неужели не тянет взглянуть на родного человека?

— Нет, знаете ли, не тянет, — холодно ответил Никита Сергеевич и уткнулся в «Аргументы и факты».

Все направились к выходу, и за столом остался только Ножкин-младший, с головой погрузившийся в интриги и хитросплетения политических игр.

— Нелька, ты чего наплела этому борову про оздоровление за счет телевидения? — напустился на редакторшу оператор Петя, лишь только мы отошли от столика.

— Учу тебя, учу… С людьми надо дружить, и будешь в шоколаде, — назидательно сказала Неля, подхватывая Петра под руку и устремляясь к двери. — Ко мне с утра подошла Маринка Жильцова и попросила найти какого-нибудь мелкого политика с имперскими амбициями. Желательно толстого и с мерзким характером. Им как раз такого типажа для передачи «Последний герой» не хватает. Когда я увидела Ножкина-младшего, я сразу поняла: он как раз тот, кто им нужен.

Петя с иронией посмотрел на свою спутницу, а она, хитро улыбаясь, продолжала:

— Заметь, не слукавила ни на йоту. Никита Сергеевич должен быть мне благодарен по гроб жизни. Океанический воздух, солнце Карибов, здоровая пища в условиях необитаемого острова и спортивные упражнения соревновательного характера ему гарантированы. А уж какая подбирается тусовка! Маринка не афишировала, но намекнула, что вроде бы едут Семенович и Фриске. Так что Ножкину-младшему там определенно должно понравиться.

Пока телевизионщики обсуждали, на первом или на втором совете племени выпрут калининградского политика из игры, наша процессия покинула кафе с черепаховым прудиком и неторопливо двинулась в фойе, чтобы загрузиться в лифт и подняться на пятый этаж. Я уже давно перебирала мелочь в кармане, мечтая, как улизну к киоску и куплю гематоген. Выражаясь словами героя Шукшина, деньги жгли мне ляжку. И я, отбившись от табунка под предводительством доктора Кушнира, незаметно для остальных свернула к ларьку с лекарствами.

Высыпав деньги на ладонь, я стала их пересчитывать, чтобы дать продавцу сразу без сдачи. Но не успела я отсчитать нужную сумму и встать в очередь, как от лифта на меня строевым шагом устремилась Оганезова, делая под очками страшные глаза и пронзительно крича:

— Валечка, детка! Куда ты опять запропастилась? Мы же все тебя ждем!

И, пребольно ухватив за плечо и отводя меня в сторону подальше от киоска, громовым шепотом принялась ругаться:

— Что, опять? Ты сюда, Гришечкина, не покупать пришла, а провоцировать преступника!

Я стала уже как-то привыкать к подобным высказываниям подруги, и с каждым разом они проходили для меня все легче и безболезненней. Ну, подумаешь, буду приманкой для убийцы. Но меня же спасут! Ведь никто не позволит ему довести до конца свое черное дело, не зря же Оганезова затаится за шкафом и будет меня стеречь пуще зеницы ока!

— Слышала, что доктор Кушнир сказал? Он тоже считает, что Таганский неспроста крутится возле Дарьи. Вот посмотришь, этот гад себя еще проявит! — горячо шептала мне в ухо Наташка, волоча меня к лифтам.

Но я ее не особенно слушала, потому что в этот самый момент заветный ларечек с гематогеном в последний раз мелькнул в поле моего зрения и исчез за углом. Я окинула тоскливым взглядом длиннющую очередь, загибающуюся к регистратуре, и поняла, что сегодня мне гематогенчика не едать.

* * *

В палате Руслана царило оживление. Сам больной высоко лежал на подушках и бодрился как мог. Это был добродушнейшего вида дядька в тельняшке и с простецкой физиономией кота Матроскина.

На стуле рядом с кроватью сидела хорошенькая кругленькая девочка-подросток в белой кофточке с трогательными короткими рукавчиками, с гладкой прической на прямой пробор, детской улыбкой, большими лучистыми глазами и пушистыми ресницами, лишь слегка тронутыми тушью. Она чистила апельсин и с увлечением верещала про математичку, которая на прошлом уроке алгебры по рассеянности напялила на себя две пары очков. Давясь от смеха, девчонка рассказывала, что одни окуляры у математички красовались на лбу, вторые училка водрузила на нос, строго поглядывая сквозь них на хихикающих учеников. Это и была та самая Даша, о которой я столько всего слышала в последнее время.

На подоконнике, взгромоздившись прямо на книжки про моторы и на журналы про яхты, восседал Иван Таганский. Я его признала сразу же, как только вошла в палату. Исполнитель жалостных песен с криминальным сюжетом и впрямь имел квадратную челюсть боксера-супертяжа, косую сажень в плечах и бронированный затылок, поросший густой седоватой щетиной. В принципе он ничем не отличался от своего портрета на обложке диска. Разве что нос не был расплющен о прут решетки и лицо не такое тоскливое, зато взгляд совсем уж разбойничий.

Рядом с Таганским стояла высокая худенькая женщина в медицинском халате. Под надвинутой на лоб белой шапочкой угадывалась копна тяжелых светлых волос, собранных в пучок. Одинокий локон выбился из прически и красиво вился вдоль лица, делая медсестру Анну похожей на рекламу шампуня «Нивея». Она хлопотала, прибираясь у кровати больного.

В углу палаты одиноко сидел мой старый знакомый Ефим Владимирович Круглов. Муж покойной Светланы вертел в руках горшочек с сучком и длинной веточкой, неестественно торчащей в сторону. Меня, перекрашенную в жгучую брюнетку, биохимик не узнал, зато заметно оживился, стоило лишь только доктору Кушниру войти в помещение.

— А вот смотрите, кого я к вам привел! — с интонациями конферансье провозгласил врач, жестом усаживая ринувшегося было к нему Круглова на место. — Прошу любить и жаловать, это Валечка, дочка нашего Руслана. Валечка приехала из Калининграда и привезла вам, Руслан Сергеевич, привет от Клавдии Перепелкиной.

Я сделала шаг вперед и остановилась в дверях. Больной приподнялся на подушках и изумленно впился в меня глазами.

— Да ну, не может быть, — недоверчиво прошептал он и помотал головой из стороны в сторону. — Это что же получается, Клавка тогда аборт-то так и не сделала? С ума сойти, у меня есть еще одна дочь!

Лицо его искривилось, подбородок заходил ходуном, и из глаз покатились крупные частые слезы.

— Руслан, вы, главное, не волнуйтесь, мы разыскали и Клавдию, и Валечку, — от двери зачастила Неля, опасаясь, как бы больного на радостях не хватил удар. — Они вас помнят и любят, так что вы ничего плохого не думайте. Никто на вас обиды не держит. Клавдия вышла замуж, обожает своего супруга-боцмана и вспоминает вас добрым словом. Видите, какая у вас девочка замечательная выросла!

В палате повисла звонкая тишина, только лампочка дневного света тихо гудела под потолком, предвидя свой скорый конец. Руслан отер лицо полотенцем, вымученно улыбнулся и чуть слышно прошептал:

— Ну, вылитая мать!

И тут же заинтересованно уточнил:

— Клавка-то с тобой не приехала?

Я отрицательно мотнула головой, а Руслан Ножкин, бросив виноватый взгляд на нахмурившуюся Анну, спросил нарочито веселым голосом:

— Ну, Валюшка, рассказывай, как жила все эти годы?

— Спасибо, хорошо, — великосветски ответила я и замолчала.

Больше вроде бы говорить нам было не о чем. И тогда на помощь пришел доктор Кушнир.

— Валя любезно согласилась выступить в качестве донора, — широко улыбнулся он заученной улыбкой. — Сегодня я беру анализы, а завтра, если все будет нормально, готовимся к операции.

— С анализами все не так просто, — встрепенулась медсестра. — Первая процедурная занята, там Анатолий Викторович берет пункцию Смирнову из двадцать восьмой палаты.

— Ничего страшного, Анечка, я вполне удовлетворюсь второй процедурной.

— А во вторую не попадешь, перед ней каталка с чистым бельем стоит, а грязное на полу горой навалено… — ответила Анна. — Кастелянши-то нет…

— Так идите и раздайте чистое белье больным, а грязное отвезите в прачечную, — распорядился врач. — А то вы, медсестры, заняты не пойми чем, а к своим обязанностям относитесь из рук вон плохо…

— Глеб Мартынович, значит, мой папка будет жить! — вдруг пронзительно закричала Дашка, с детской непосредственностью подскакивая со стула и кидаясь к врачу.

Глеб Мартынович, не ожидавший нападения, отшатнулся в сторону и сдавленно произнес, вырываясь из девичьих объятий:

— Надеюсь, что так. Во всяком случае, Дашенька, я сделаю все от меня зависящее. Руслан мужчина крепкий, лет пятьдесят еще протянет! Вот посмотришь, они с Анной тебе еще братиков и сестренок нарожают.

— Вот здорово! — подпрыгнула от радости девчонка и крутанулась на одной ноге, подбросив в воздух апельсин.

Изобретатель биоклея махнул из своего угла ладошкой, что, по-видимому, должно было изображать радость по поводу происходящего.

Рискуя в любой момент быть узнанной гениальным ученым, я решила, что миссию свою выполнила сполна и что будет лучше, если я подожду Наташку в холле первого этажа. Тем более что очередь в ларек, должно быть, уже рассосалась. Я дала задний ход, налетела на оператора Петю, который вовсю крутил камерой, выбирая самые выгодные ракурсы, и, окинув взглядом комнату, натолкнулась глазами на суровое лицо певца.

Бард продолжал сидеть на подоконнике и в общем веселье участия не принимал. То и дело он раздраженно приглаживал седой ежик на чугунной голове, молча сверля меня глазами, и взгляд его не предвещал ничего хорошего. Оганезову он отчего-то не замечал, словно это не он провел с моей подругой захватывающую ночь в привокзальном кафе. Может, Таганский искусно притворялся, а может, в момент их романтической встречи действительно был так пьян, что ничего толком не помнил.

— Я журналистка программы «Жди меня», — между тем соловьем заливалась Наташка, делая вид, что тоже не узнает Таганского, и в душе обижаясь на менестреля блатного шансона за явное невнимание к своей персоне. — Мы в редакции посовещались и решили, что жить Валентина будет пока у меня.

— Как это у вас, зачем у вас, у нее же семья есть! — принялась живо возражать медсестра Анна. — Валечка могла бы пожить у меня или вот хотя бы в больнице, мы бы ее к операции подготовили, правда, Глеб Мартынович?

Но врач так посмотрел на свою подчиненную, что она тут же прикусила язык.

— Валь, а может, домой? — с надеждой в голосе спросил повеселевший Руслан. — Ведь наша с Дашуткой квартира — это теперь и твой дом. Зачем тебе останавливаться у чужих людей?

— Правда, Валька, поехали к нам! — подхватила просьбу приемного отца Дарья Ножкина. Она скорчила уморительную гримаску и заговорщицки прошептала: — У меня припрятано полбутылки «Бейлиза», оторвемся по полной!

— Нет-нет, никаких домой, — категорично замахала руками Оганезова, небрежно бросая сумку на холодильник в углу крошечного предбанника и проходя в палату. — Только ко мне! У меня есть все условия для приема гостей. У меня двушка на Чистых Прудах. Спальня, а дальше по коридору — гостиная. Я могу Валентине постелить на раскладушке…

Наташка подмигнула мне и, скривив рот набок, одними губами произнесла:

— Скажи, что любишь спать на полу…

— Да нет, не надо на раскладушке, — включилась я в игру. — Я больше люблю спать на полу. В «Харперс базар» пишут, что для спины полезно.

— Вот и отлично. У меня есть дивный матрас, и Валечка чудесно расположится между столом и диваном… А в прихожей, — Наташка бросила испепеляющий взгляд в сторону окна, и Таганский, вздрогнув, перестал чистить зубочисткой ногти, — стоит такой здоровенный шкаф, что туда целый наряд милиции можно спрятать. Но мы, конечно, этого делать не будем, нам бояться некого…

Пока Оганезова распиналась про то, как она устроит меня на ночлег, максимально подробно объясняя, как найти ее комнату, которая якобы спальня, из своего угла поднялся изобретатель биоклея Ефим Владимирович и, ни с кем не попрощавшись, бочком-бочком вышел из палаты. За биохимиком Кругловым выплыла Анна, приветливо кивнув мне напоследок. Должно быть, медсестра отправилась выполнять распоряжение врача и разгребать подступы к второй процедурной. Я нашла момент подходящим, вышла в коридор следом за Анной Голубевой и осторожно прикрыла за собой дверь.

* * *

Ну вот, теперь я имею полное право спуститься в холл и купить себе наконец гематоген с бычком на этикетке. Я уверенно двинулась по коридору в сторону лифта и, проходя мимо холла, вдруг заметила, как что-то блеснуло под телевизором. Издалека послышалось громыхание каталки, но я не обратила на усиливавшийся звук должного внимания. Встав на четвереньки, я принялась вглядываться в темноту под телевизионной тумбочкой.

Монетка была там. Большая такая монетка, достоинством рублей в пять, никак не меньше. А может, даже юбилейный червонец! Я вытянула руку так далеко, как только могла, и подалась всем телом вперед, пытаясь дотянуться до находки. Но денежка лежала у самого плинтуса и все равно была вне зоны досягаемости.

Все ближе и ближе громыхали по линолеуму колеса каталки, я же корячилась перед телевизионной тумбочкой, что есть мочи силясь достать из-под нее монетку. Когда я поняла, что просто так до пяти, а может, даже десяти рублей мне не дотянуться и усилия мои тщетны, я просто-напросто улеглась на живот и по-пластунски вползла в темноту.

И вот, в тот самый момент, когда пальцы мои наконец-то коснулись вожделенной денежки, рядом со мной раздался сокрушительный грохот, хлопок, похожий на взрыв. Стеклянно-пластмассовые брызги разлетелись по полу.

Отряхивая стекла с головы и с лацканов пиджака, я выползла на свет божий и в недоумении огляделась по сторонам. Прямо передо мной лежала опрокинутая каталка, валялись куски разбитого телевизора вперемешку с рассыпанными по больничному коридору прямоугольниками крахмального белья, и над всей этой разрухой стояла бледная, как смерть, медсестра Анна.

— Валечка, ты в порядке? — чужим голосом спросила женщина и испуганно глянула на меня. — Прости меня, я не хотела… Ты как, цела?

— Да в общем-то цела. И, можно сказать, в порядке, если не считать, что вы мне только что чуть не разнесли голову телевизором, — задумчиво ответила я, стряхивая с волос мелкие кусочки пластмассы и напряженно размышляя, был ли это несчастный случай или меня и в самом деле пытались убить.

Из ближайших палат начали выглядывать любопытные лица больных, но, лишь только заметив разбитый телевизор и рассыпанное белье, тут же прятались обратно.

Не успела я прямо в лоб задать перепуганной женщине волнующий меня вопрос, как в другом конце коридора, как раз там, откуда прикатила каталка-убийца, раздался пронзительный крик доктора Кушнира:

— Вы что, совсем обалдели? Кто вам позволил заходить в процедурный кабинет? Зачем вы рылись в шкафу с препаратами? Что вы там искали?

Продолжая отряхиваться, я прищурилась, напряженно вглядываясь в приоткрытую дверь, кидавшую прямоугольный отблеск света на линолеум в самом конце коридора, и увидела, как Глеб Мартынович выволок за шкирку из процедурного кабинета биохимика Круглова. Только на этот раз ученый был без своего горшочка с торчащей из него палкой.

— Я тарой разжиться хотел, — слабо вырывался Ефим Владимирович из цепких рук доктора Кушнира. — Посуда мне нужна. Емкости для экспериментов. Я давно приметил, что у вас во второй процедурной банок от анализов мочи — целый шкаф, а мне и нужна-то всего пара-тройка баночек.

— Какие баночки, что вы несете? — шумел Глеб Мартынович, таща за собой шустро перебирающего ногами вдовца к лифту. — А в стерилизатор зачем лазили? Не отпирайтесь, я видел, там крышка сдвинута…

— Так за скальпелем. Уверяю вас, хорошо оточенный скальпель — это половина успеха! Войдите в положение! Как ученый ученого прошу! Ну что вам, скальпеля жалко? — давил на жалость Круглов. — Вы вникните только в суть эксперимента… — волочась по коридору, вдохновенно продолжал изобретатель биоклея. — Даны пять тараканов с отрезанными острозаточенным скальпелем лапками… И эти лапки я им верну на место! Практически Лесков! «Левша», может, читали? Само собой, подопытных надо рассадить по разным банкам, чтобы склейка ампутированных конечностей проходила без помех. А то, знаете ли, в это время года я наблюдаю в тараканах некоторую агрессивность поведения…

— Анна, что там у вас произошло?! — заметив обломки телевизора, опрокинутую каталку и разбросанное по коридору белье, закричал доктор Кушнир.

Врач выпустил из рук ветхий джинсовый воротник рубашки Круглова и со всех ног устремился к нам.

— Валя зачем-то залезла под тумбочку, а я не удержала каталку и наехала на телевизор… — лопотала бледная до синевы медсестра. — Телевизор опрокинулся и разбился, но Валентина, кажется, не пострадала…

— К твоему глубокому сожалению, не так ли? — прищурившись, злобно проговорил доктор Кушнир. — Что, понравилось заправлять яхт-клубом?

— Глеб, перестань! — Расширенными от ужаса глазами женщина смотрела на своего бывшего мужа. — Неужели ты мог подумать, что я специально…

— Нет, я должен был подумать, что ты случайно налетела в широченном коридоре на стоящий на отшибе телевизор, и как раз в тот самый момент, когда потенциальный донор этого твоего Ножкина сдуру залезла под телевизионную тумбочку… А может, это ты Свету Круглову того…

— Кто, я? Да ты сам Руслана терпеть не можешь…

Они стояли посреди коридора и переругивались, обвиняя друг друга во всех смертных грехах, но перепалку бывших супругов я слушала невнимательно. У меня было дело поинтереснее. Я смотрела, как ученый-экспериментатор, оставленный без внимания, пробирается в процедурный кабинет, как через несколько минут, воровато оглядываясь, выходит оттуда, пряча что-то под полой рубашки, и устремляется к пожарной лестнице, чтобы незамеченным скрыться из отделения.

Все то время, пока я вызывала лифт и спускалась на первый этаж, я размышляла над вопросом: «А так ли придурковат биохимик, как хочет казаться?» Вот если бы я пролистывала перед сном еще и журнал «Психолоджи», я бы, без всякого сомнения, смогла ответить на этот вопрос. Но теперь, не вооруженная в нужной мере должными знаниями, терялась в догадках. Кабина лифта уже спустилась на первый этаж, а я все еще не нашла ответа.

Вспомнив замечательную поговорку, что береженого бог бережет, на всякий случай я решила держаться от гения на некотором расстоянии и следить за ним только из-за угла, не приближаясь к биохимику ближе чем на два метра. Приободренная принятым решением, я вышла из лифта и порысила к облюбованному киоску.

Отстояв небольшую, но страшно медленную очередь, я вывалила на тарелку медяки, сгребла с прилавка гематоген и хотела уже пойти присесть на стульчик, чтобы в спокойной обстановке предаться разрыванию обертки и поеданию полезного лакомства. Но тут мимо меня пробежала знакомая фигура в коротковатых льняных штанах и ветхой рубахе из линялой джинсы. Да это же биохимик Круглов смывается из больницы!

Впопыхах у меня из рук выскочил батончик гематогена, но поднимать я его не стала — было некогда. Расталкивая посетителей, толпившихся у гардероба, я кинулась в погоню за изобретателем биоклея. Но напрасно я неслась, как неистовый сайгак. Стоило мне выскочить на улицу и посмотреть по сторонам, чтобы окончательно убедиться в том, что чокнутый профессор бесследно исчез. Может, скрылся в ближайшей подворотне, а может, укатил на поджидавшем его авто.

* * *

К пущему моему огорчению, исчез и гематоген, оставленный мною под стулом. Вот если бы та железная пуговица, из-за которой я чуть не лишилась головы, и вправду оказалась пятирублевой монеткой, я бы могла купить себе в утешение хотя бы пачку аскорбинки, а так вообще осталась без ничего… Пока я томилась от тоски нереализованных желаний, из лифта вышел Иван Таганский и целеустремленно направился ко мне. Поверх черной футболки он натянул пижонский летний плащ, длинные полы которого развевались за его спиной, и в этот момент походил на центуриона.

— Кудрявенькая, чего грустная? — с прямотой римского легионера спросил он.

Я подняла на барда полные слез глаза и тихо проговорила:

— Гематоген потеряла.

Не знаю, и чего Наташка взъелась на мужика? Вполне ничего себе МЧ. Плечи широченные, и лицо приятное. Как у Владимира Турчинского. И обхождение. Культурного человека сразу видно. Часы вон у него на руке какие. С ракетой. И крест серебряный на широкой груди в волосах запутался. Я перевела взгляд с груди Таганского на его горбатую переносицу и сделала окончательный вывод, что он, должно быть, милейший человек с отзывчивым сердцем, раз интересуется, отчего я грущу.

— На вот, — протянул мне плитку «Альпен гольда» милейший человек, порывшись в кармане плаща.

Как жаль, что он преступник! Если бы не это досадное обстоятельство, я бы непременно влюбилась в Ивана. Ну и что, что он имеет судимость? Зато он мужественный и сильный. Любимый ходил бы со мной в цирк, катал на каруселях и переносил бы меня через лужи, и все бы говорили обо мне: «Та девушка, которую носит на руках Иван Таганский».

— А сами что ж не едите? — переставая грустить по поводу пропажи, кокетливо улыбнулась я.

— Да зубы ни к черту, — вздохнул обладатель отзывчивого сердца и модного плаща. — Ну, будь…

Мой потенциальный возлюбленный пристально посмотрел в сторону лифта, поднялся с корточек, выпрямился во весь свой рост и, подмигнув мне суровым глазом, устремился на выход. Я перевела взгляд туда, куда он только что смотрел, и тут же увидела Дашу. Радостно улыбаясь, девчонка бежала ко мне со всех ног от лифта, на котором только что приехала.

— Валюшка, как здорово, что ты еще здесь! — запыхавшись, проговорила она, плюхаясь рядом со мной на свободное сиденье. — Я как раз хотела тебя кое о чем предупредить. Ой, что это? Шоколадка? Дай кусочек, а?

Я развернула обертку и только собралась отломить половину и протянуть своей так называемой сводной сестричке, как на меня откуда-то из-за угла вылетела Оганезова в сопровождении телевизионщиков и со всей силы стукнула по руке.

— Ты что, Наташка, рехнулась, что ли? — взвыла я, потирая ушибленные пальцы.

— Не смей есть эту отраву! — зашипела подруга, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. — Я видела, кто тебе это дал!

— Таганский дал, и что из этого?

— Ты что, не понимаешь, что вы с Дашкой чуть не окочурились? Таганский наверняка тебя травануть хотел!

— И Дашку тоже? — не поверила я.

— Дашку не хотел, Дашка случайно бы отравилась, — безапелляционно заявила доморощенная мисс Марпл. И тут же повернулась к редакторше передачи «Жди меня». — Нель, вы можете отдать шоколадку на анализ?

— Да запросто. Заверни только как следует, мы прямо сейчас отвезем продукт в лабораторию.

Пока мы возились с подношением милейшего человека, заворачивая шоколадную плитку обратно в фольгу, приемная дочь Руслана Ножкина занервничала и, пробормотав мне на ухо: «Я потом тебе кое-что скажу», убежала, так и не сообщив того важного и секретного, что собиралась рассказать.

Проводив телевизионщиков до машины, Оганезова уселась рядом со мной на стул и зашептала на весь холл, спеша поделиться радостью:

— Ты представляешь, спер! Ключи спер! Кррра-савчег! А паспорт бросил в другое отделение сумки. Адрес посмотрел и кое-как сунул документ обратно. Я специально расстегнутую сумку на холодильнике оставила, а сама в палату пошла. Прихожу — лежит, родная, совершенно не в том месте, где я ее кинула. Я внутрь — а паспорт не там, где надо, а ключей так нету вообще! И самого Таганского след простыл! Радуйся, дурочка! Сработало! Теперь он знает по прописке, где я живу. И вот помяни мое слово, сегодня же ночью придет тебя убивать!

— А может, это не он? — из вредности спросила я, дуясь на подругу за шоколадку.

— Как не он? А кто же? — удивилась Наташка.

— Ну, не зна-аю… — протянула я. — Разве, кроме Таганского, никто не мог залезть в твою сумку?

— Никто, — убежденно ответила Оганезова. Потом немного помолчала и нехотя добавила: — Хотя справедливости ради стоит заметить, что каждый хоть раз да отлучился из палаты…

— Ну вот видишь? — сеяла я зерна сомнений в душе частной сыщицы. — Почему же ты так уверена, что это именно певец стащил у тебя ключики?

— Да потому, что, кроме него, больше некому, — с убийственной логикой отрезала Наталья. — Вот и шоколадку он тебе дал не просто так, ты меня еще благодарить будешь, что жива осталась. Я, знаешь ли, не такая дура, как некоторые, и не ведусь на обманчивую любезность всяких там проходимцев. Тоже мне, джентльмен выискался! Шоколадки он раздает! Скажите, какая щедрая натура! Меня показным великодушием не обманешь! Уж я-то людей насквозь вижу! А ты, Алисочка, просто не в духе, вот и злишь меня нарочно, чтобы и мне настроение испоганить!

Я пожала плечами и решила больше не перечить. Наташке, в конце концов, виднее. Раз Оганезова ведет расследование, значит, она лучше знает, кто убийца, что ж я с ней спорить-то буду? Хотя, конечно, ведь для чего-то же медсестра Анна уронила на меня телевизор? Да и чокнутый биохимик Круглов неспроста шуровал в процедурном кабинете.

— Паразит Таганский специально ушел раньше нас, чтобы посмотреть, куда ты двинешь ночевать, — растолковывала мне подруга. — А вдруг я просто так, для отвода глаз, сказала, что приглашаю тебя на ночь к себе? Затаился небось за углом и выжидает, когда ты выйдешь из больницы. Дождется и потащится следом. Преследование, само собой, он на крайняк приберег. На случай, если ты от шоколадки сразу не загнешься. Так что молись на меня, свою спасительницу, пока голова не отвалится.

Оганезова посидела немного, с превосходством поглядывая на меня, но, так и не дождавшись земных поклонов, дернулась, словно ее укололи, и вытащила из кармана вибрирующий мобильник. Это звонила Неля, чтобы сказать, что лаборатория уже закрыта и отдать шоколад на анализ можно будет не раньше завтрашнего утра.

Редактор передачи «Жди меня» поклялась перезвонить, как только закончит со своими делами. Ведь ей же тоже хочется успеть на Чистые Пруды к началу заключительной части нашей операции по задержанию убийцы.

— Ладно, поехали домой, — решила наконец Наталья. — Будем пить чай и ждать известий от Нели.

* * *

В квартире, некогда принадлежавшей генералу Оганезову, было шумно. Молдавские родственники Богдана Осиповича вернулись с работы и сообща готовили праздничный ужин, собираясь отмечать приезд какого-то Дануца. Нового гостя — высокого худого молдаванина лет пятидесяти — я видела в первый раз в жизни, должно быть, он был очередным родственником Наташкиного отчима, которого тот и сам не помнил толком.

— Через полчасика милости просим к нам за стол! — обрадовались соседи нашему приходу.

Но Наташка, маршируя по коридору, как генерал по плацу, отрицательно тряхнула головой, не пускаясь в объяснения причин своего отказа. Я так вообще не понимала, что мне делать, разуваться или нет. Ведь ключи от входной двери и комнаты теперь остались только у меня, и Оганезова настойчиво советовала мне сходить в металлоремонт, чтобы заказать дубликаты, а оригиналы отдать ей. Идти мне жутко не хотелось, потому что было лениво. Да и страшновато.

А ну как убийца шарахнет меня в подъезде по голове мешком с грязным бельем, не дожидаясь запланированного Наташкой покрова темноты? Или, опять же, прирежет остро заточенным скальпелем, похищенным в процедурном кабинете из стерилизатора… Или, не ровен час, скрутит по рукам и ногам да и запихает в рот шоколадную конфету «Мишка на севере», щедро приправленную мышьяком?

В общем, соваться на улицу, честно говоря, я побаивалась. И в конце концов мне кое-как удалось отбиться от Оганезовой и металлоремонта, сославшись на сильную усталость и головную боль.

— Тогда, чур, я твои ключики оставлю себе, а то мне завтра в поликлинику идти, больничный продлевать, — разливая по чашкам позавчерашнюю заварку, поставила меня в известность Оганезова. — Думаю еще недельку поболеть. Что это за брелок у тебя такой убогий? — брезгливо сморщилась подруга, рассматривая облезлый пластмассовый прямоугольник со стершейся надписью «West» на торце, который я выложила перед ней на стол.

Еще бы не убогий. Я, как последняя дура, умудрилась купить ради этой ерунды целый блок совершенно не пригодных для курения сигарет якобы немецкого производства и получила в подарок вот эту вот прелесть, которая уже через неделю полиняла, обтерлась и превратилась черт знает во что. А вот замечательный брелочек, шикарный, красивенький, с поросенком — розовой спинкой, которым я собиралась заменить это убожество, у меня украли злые люди вместе с тем самым палантинчиком, о котором и вспоминать не хочется.

Все это я объясняла Оганезовой, пока переодевалась в домашние джинсы и просторную футболку.

— Ты, девочка моя, не беспокойся, с работы придешь, позвонишь, и я тебе открою, — пообещала подруга, пряча ключики в карман халата.

С одной стороны, меня порадовало, что Наташка окончательно не списывает меня со счетов, раз говорит про завтрашнюю работу. Значит, она в самом деле думает, что сможет меня защитить от убийцы и я останусь жива. Но, с другой стороны, про собственноручное открывание двери Оганезова явно загнула.

— Ага, — подвергла я сомнению ее слова. — Когда это ты реагировала на звонки в дверь?

— Ну, не я, так кто-нибудь из соседей откроет, — дернула плечом Наташка. — Подумаешь, пару раз не услышала, так сразу гадости про человека надо говорить. Давай-ка лучше обсудим, как мы будем действовать в экстремальных условиях сегодняшней ночи.

Интересно, сколько она завтра будет искать ключи, которые сунула в халат? Час? Два? Или всю первую половину дня? Но Оганезова — человек бывалый, ей не привыкать перетряхивать весь дом в поисках какой-нибудь мелочи, а потом, когда поиски ей окончательно наскучат, звонить мне и узнавать, где лежит пропажа.

Мы уселись за стол и стали пить холодный чай, и я в который раз за этот день выслушала подробный рассказ Оганезовой, как Иван Таганский придет меня убивать. Наташка так аргументированно обосновала мотивы, по которым артист непременно это сделает, что ни у нее самой, ни тем более у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что так оно и будет.

Но время от времени в моей памяти всплывали то телевизор, разлетевшийся на мелкие кусочки в каком-то сантиметре от моей головы, и застывшая рядом с ним Анна, растерянно взирающая на дело рук своих, то изобретатель биоклея Круглов, с загадочным видом воровато покидающий процедурный кабинет.

Когда в одиннадцатом часу вечера в дверь комнаты осторожно постучали, я тихо ойкнула, подозревая, что час «икс» настал еще до того, как я заняла свое место согласно указаниям технического руководителя операции по задержанию преступника.

Не дожидаясь разрешения войти, дверь медленно поползла в сторону, и в дверном проеме показалась улыбающаяся физиономия Иона, того самого, который спал на сдвинутых стульях. Вместе с молдаванином в комнату вползло облако зловонного дыма, пахнущего ладаном и аммиаком одновременно. Продолжая глупо улыбаться и не замечая побочных ароматов, которые он принес с собой, племянник Богдана Осиповича поманил меня пальцем и шепотом позвал:

— Выдь на минутку, а?

Я посмотрела на Наташку и хотела было вылезти из-за стола, но подруга треснула меня ногой под скатертью и громко приказала:

— Сиди уж!

Глупая улыбка скрылась за дверью, и мы еще какое-то время наслаждались относительным покоем и странным запахом, повисшим в нашей комнате.

— Слушай, а что это за вонь? — покрутив носом, сморщилась Наталья.

— Есть такая спиралька специальная, от комаров. Ее, наверное, и жгут, — выдвинула предположение я.

Не успела Оганезова возразить, что спиральки от комаров пахнут совсем по-другому, как снова раздался стук в дверь, которая медленно приоткрылась, впуская новую порцию дыма, и Ион просительно проскулил в щелочку, обращаясь на этот раз к Оганезовой:

— Ну хоть ты, Натка, выдь, а?

Я прыснула в кулак, а Наталья решительно отложила чайную ложку, которой ела варенье, вылезла, гремя стулом, из-за стола и двинулась к двери.

— Богдан Осипович! — громогласно звала она на ходу. — Богдан Осипович, когда же это безобразие прекратится?

— А что такое? Куру жарим, — тут же раздался задиристый женский голос, принадлежность которого мне определить так и не удалось, потому что Оганезова закричала еще громче:

— Да я не про вонь, хотя и про это тоже!

Потом с кухни начали доноситься оправдывающиеся голоса пирующих соседей, уговаривая Наталью не сердиться и принять участие в общем веселье. Но подруга понимала, что непредвиденное застолье может запросто сорвать наши планы по поимке преступника, и поэтому категорически отказалась составить молдаванам компанию, чем навлекла на себя подозрения в мизантропии и великодержавном шовинизме.

— Ты, Наталья, людей не любишь, — пенял ей Богдан Осипович, снимая пробу с жареных баклажанов. — И нас, молдаван, ты тоже не любишь.

— При чем здесь любишь — не любишь? — сердилась Наталья. — Я, Богдан Осипович, прошу вас унять племянников! Скажите своему Иону, чтобы он не приставал к моей подруге.

— Во-от, Наталья, в этом-то все и дело! — наставительно заметил сосед, хрумкая соленой тыквой. — Говорю ж, людей ты не любишь.

— Вы можете поручиться, что этот жлоб не припрется в нашу комнату среди ночи? — качала права Оганезова. — Он же нажрался как свинья и сейчас будет мотаться туда-сюда по квартире, как дерьмо в проруби. Так что клянитесь, что он к нам больше не сунется.

— Да кто ж тебе такие гарантии может дать? — удивлялся Богдан Осипович. — Что ж я его, к стульям привяжу?

— А хотите, я сегодня на диване лягу, буду ваш покой охранять? — вдруг, расправив усы, вышел с инициативой уже пьяненький Штефан Юлианович, чью раскладушку собирались предоставить вновь прибывшему родственнику, а его положить к женщинам и детям на место толстой Лючии.

— Да как это ты ляжешь на диване, когда я за активированный уголь на нем сегодня сплю? — всполошилась толстуха, перестав подкидывать на коленке голозадого младенчика.

— Ты, Лючия, и завтра на диване можешь поспать, — оборвал ее дядя Штефан, которому идея охранять наш покой нравилась все больше и больше. — А сегодня Ион пьяный и буйный, сама понимать должна.

Наташка подумала-подумала, да и согласилась пустить к нам дядю Штефана.

* * *

Мы, конечно, подстраховались, договорившись с телевизионщиками, что Неля и оператор Петя засядут в кустах у подъезда с кинокамерой и снимут проникновение злодея в наше жилище, но грубая мужская сила в лице стодвадцатикилограммового усача преклонных годов никогда не бывает лишней в подобных переделках.

Обрадованный неожиданно свалившейся на него удачей, Штефан Юлианыч усиленно зазевал, покинул праздничный стол, вытащил из раскладушки свои спальные принадлежности и пришел к нам осваивать диван, пока не передумали. А уже через пять минут его вставные челюсти плавали в стакане, а сам он, отвернувшись к стене, тихо сопел носом во сне.

Следом за дядей Штефаном начали, позевывая, расходиться и остальные участники застолья. И уже к половине первого ночи в квартире на Чистых Прудах стояла необычная для нашего дома тишина, прерываемая лишь невнятным бормотанием подвыпивших мужчин, отходящих ко сну.

Я лежала на полу между столом и диваном и крепилась изо всех сил. Слушала сонное посвистывание, доносящееся из-за шкафа, где притаились моя спасательница, и с ужасом понимала, что рассчитывать мне придется только на себя.

Сначала я вставала каждые три минуты и на цыпочках кралась за шкаф, чтобы толкнуть Оганезову в плечо и попросить ее потише свистеть носом. Спала Наташка сидя, привалившись усталой головушкой к стене. А потом я плюнула, оставила подругу в покое и стала прислушиваться к тому, что происходит в квартире.

Как обычно, на кухне капала вода из крана, и время от времени громко и хлопотливо урчал унитаз. Внимая его неразборчивым жалобам, я то и дело проваливалась в сон, но все же брала себя в руки, нечеловеческим усилием воли стряхивала мутное оцепенение и просыпалась. Пока окончательно не заснула.

Проснулась я оттого, что скрипнула дверь и потянуло сквозняком. А потом раздались осторожные шаги и кто-то нагнулся над моим матрасом. Я приоткрыла один глаз и в неверном свете фар проезжающей за окном машины увидела фигуру, склонившуюся надо мной, и расплывчатый блин лица моего убийцы.

— Помогите! — слабо пискнула я, приготовившись к верной гибели.

Вот тут-то и не растерялся проснувшийся Штефан Юлианович.

— Ах ты, паскудник, что ж ты к девке незамужней полез? — закричал бдительный усач, хватая мерзавца за ногу.

Стакан с зубами дяди Штефана, задетый в процессе борьбы, свалился с подлокотника дивана. Холодная вода меня взбодрила и окончательно привела в себя.

— Ион, ты, что ли, шалишь? — недовольно спросил хозяин вставных челюстей, вглядываясь впотьмах в лицо задержанного.

В ту же секунду вспыхнул верхний свет, включенный чьей-то уверенной рукой, и я зажмурилась от неожиданности. Зажмурилась еще и потому, что увидела рядом с собой совсем не того человека, которого ожидала увидеть. Нет, трубадур Таганский тоже был здесь. Он отдернул руку от выключателя и кинулся на завизжавшую Дарью, которую крепко держал за ногу дядя Штефан.

— Валька, я тебя предупредить пришла! — выпалила приемная дочь Руслана Ножкина, вырывая щиколотку из цепких пальцев молдаванина. — Это Иван Светочку убил, и тебя хотел убить, но я не могу так больше! Иван сказал, что женится на мне и если тебя не станет, то не станет и Руслана, и мы сможем жить одни. Мешаешь ты ему, понятно? И Светка мешала. Это он ее убил, я точно знаю!

— Что несешь, поганка? — вскипел Таганский. — Свои делишки на меня решила повесить?

Дядя Штефан выпустил ногу девчонки и, вскочив с дивана, вцепился в запястья блатного барда, ринувшегося на Дашу.

— Ты ее в машине задушил! — завизжала Дашка, чувствуя поддержку со стороны.

Я тяжело вздохнула и тоскливо уставилась в стену. Значит, все-таки Таганский… А я-то надеялась, что это кто-нибудь другой… Разочарование мое было так велико, так велико! Почти так же велико, как в тот роковой день, когда я лишилась палантина. Даже еще сильнее. Я чувствовала себя так, словно, помимо палантина и брелока, у меня свистнули еще и казан с цветочками, домашние тапки, папки «Эрих Краузе» две по Цене одной, бошевскую дрель и масло «Доярушка».

В дверях толпились разбуженные соседи, среди которых с камерой и микрофоном стояли телевизионщики. Даша оглянулась на Нелю, натянула на кисти рук рукава растянутого свитера, став смутно похожей на кого-то забытого, должно быть, на Пьеро из сказки, и с жаром продолжала, тыча пальцем в Таганского:

— А еще Иван кольцо мне Светкино хотел подарить, только я не взяла! Посмотрите у него в заднем кармане, Светкино кольцо до сих пор небось там!

Неля оттолкнула молодожена Мирчу, по-гусиному вытянувшего шею, и, шагнув в комнату, бесцеремонно полезла к барду в карман. Через секунду она вытащила оттуда руку, в которой было зажато то самое кольцо от «Макути», красовавшееся в день смерти на пальце Стервозы.

— Что и требовалось доказать! — удовлетворенно заключила Оганезова, позевывая и вылезая из-за шкафа.

* * *

— Паскуда! — зашипел изобличенный преступник. — Это ж ты, Дашка, убила Светлану! Я сразу понял, что ты за штучка! Что, пигалица, решила бросить на меня косяк? Знала, поганка, что буду следить за тобой!

— Вот сволочь! — заплакала девчонка. — Гад такой! Урод! Придурок! Сам мне в любви клялся, говорил, что готов для меня на все, даже на преступление, чтобы никто не болтался у нас под ногами. Ни Руслан, ни Светка. Всех обещал ради меня убить! Я просила не делать этого, а Иван говорил, что он взрослый и лучше знает как надо.

— Чушь! Бред! Какая там любовь! Ты ж в дочки мне годишься! — заорал Таганский, дико вращая глазами.

Девушка утерла слезы тыльной стороной ладошки и задиристо спросила, обращаясь к Неле:

— Да? А если он меня не любит, то какого черта ходил за мной по пятам? С чего бы стал водить меня по киношкам и зоопаркам?

— Да Светка меня просила, Светка! — взвыл Таганский с той надрывной искренностью, которая удается лишь только психопатам и тонким артистическим натурам.

И, то и дело дергая плечом, чтобы ослабить мертвую хватку дяди Штефана, преступник заговорил, презрительно глядя на Дашку:

— Светка хотела, чтобы и у тебя, лахудра ты эдакая, был отец! Руслан болеет, не может тебе достаточно внимания уделять. Ты ж, маленькая дрянь, совсем от рук отбилась! Шаталась вместо школы с отморозками всякими. Да еще и домой их таскала. Светлана платила мне деньги, чтобы я приструнил тебя и был тебе вместо отца!

— Да кто тебе поверит, ты ж бывший уголовник! — заносчиво бросила Дарья, доставая из кармана носовой платок и осторожно промокая уголочком глаза.

Но перед тем как вынуть платочек, девчонка вытащила из кармана джинсиков ключи. Самые обыкновенные ключи от квартиры, которые есть практически в любой дамской сумочке. Но Дашины ключики все же были особенные.

Я сразу впилась жадным взглядом в брелок с хорошо знакомой мне хрюшкой. Ну да, с тем самым поросенком — розовой спинкой и хромым копытцем, который пропал у меня в «Ашане». Протянув руку, я взяла у девушки связку ключей, чтобы получше рассмотреть поросенка. Даша рефлекторно дернулась, но связку отдала. Да нет, этого просто не может быть! Поросенок точь-в-точь как тот, что был украден у меня из тележки! Но откуда он мог взяться у приемной дочери Руслана Ножкина?

И тут меня точно шилом кольнуло. Я вспомнила, почему мне показалась такой знакомой фигура в вытянутом свитере с рукавами как у Пьеро. Да это же Дашка сказала мне сразу же после эпохальной драки со Стервозой: «Здорово ты ее!», и я еще окрестила ее про себя девушкой COOL.

Просто в больнице малышка выглядела такой скромницей, что трудно было в ней заподозрить развязную девицу с размалеванной физиономией и дурацкими хвостами на макушке. Ту самую «принцессу подворотни», которую я видела в день Стервозиной смерти в гипермаркете. Значит, Дарья все-таки была тогда в «Ашане», и никакой ошибки тут быть не может.

— Это мой, из пакета с палантином, — одними губами прошептала я в ухо подруге и так посмотрела на Оганезову, что та сразу же все поняла.

— Ты уверена? — с сомнением в голосе спросила Наташка, не отрывая пристального взгляда от покрывшегося испариной лица Ивана Таганского.

Теперь уже его держали за руки трое мужчин — двое молдаван и оператор Петя.

— Посмотри, видишь? Копытце помято. В магазине «Бельгийские сувениры» мне сделали за этот маленький недостаток хорошую скидку.

— Деточка, откуда у тебя эта хрюшка? — с драконьей улыбкой на устах проговорила Оганезова, наклоняясь к Даше.

Приемная дочь Руслана Ножкина нервно всхлипнула, порыскала глазами по комнате в поисках подсказки и, чуть помедлив, выпалила:

— А мне ее Иван подарил! Тогда же, когда предлагал кольцо взять!

— Ха, значит, от дорогого кольца ты отказалась, а грошовую безделушку взяла? — недоверчиво спросила редактор Неля, по нашим напряженным лицам чувствуя какой-то подвох. — Даш, ты ничего не путаешь?

— Да не путаю я ничего, — огрызнулась девчонка, передергивая плечами. — Кольцо — это кольцо. Каждый дурак знает, что кольцо — это символ любви. А я Таганского терпеть не могу. Что же я у него кольца-то брать стану? А брелок что, так, ерунда… Мне поросенок очень понравился. Такой прикольный. Вот я и взяла.

Наташка оторвала задумчивый взгляд от вспотевшего лба певца и, поправив сползшие на кончик носа очки, напористо произнесла:

— А вот охранник с автостоянки перед «Ашаном» утверждает, что за десять минут до трагедии он разговаривал с убитой Кругловой. Просил ее отогнать машину с проезда. И было это сразу же после того, как Светлана разругалась с Иваном в пух и прах, и Таганский, хлопнув дверцей, в бешенстве покинул салон «Гелентвагена». Так вот. Охранник обратил внимание, что Круглова крутила в руках ключи от машины, и на ее ключах был этот самый брелок. Розовый поросенок с кривым копытцем.

— Врет ваш охранник! — закричала девчонка. — Никто со Светкой после Таганского не разговаривал! А этот брелок она и в глаза не видела, брелок был в пакете с шарфом…

Девчонка поняла, что проговорилась, осеклась и замолчала, закусив губу. Наташка, не теряя времени, угрожающе двинулась было на врушку, но Дарья рванулась в сторону двери, и от этого резкого движения из-под ее просторного свитера что-то с грохотом выпало и отлетело под диван.

Убийца Стервозы торопливо нагнулась и хотела было поднять выпавший предмет, но оператор Петя вдруг закричал:

— Ложитесь!

И присел, накрыв голову руками.

* * *

Я тоже подумала, что это бомба, и зажмурила глаза. А девчонка, вместо того чтобы выполнить команду, ринулась к дивану, рывком подняла с пола черный пластиковый прямоугольник с длинным проводом и хотела его снова спрятать под свитер, но ей не дали. Наташка, вскочив на ноги, навалилась на юную интриганку плечом и вырвала опасный предмет у нее из рук. При ближайшем рассмотрении это оказалось самое обыкновенное зарядное устройство к телефону «Самсунг».

— Моя зарядка, — сообщил Таганский, глядя, как Оганезова придирчиво осматривает конфискованный трофей. — Полдня сегодня искал.

И, разминая затекшие запястья, изрядно помятые молдаванами, голосом экскурсовода проговорил:

— Обратите внимание на рукава нашей малышки! Не случайно Дарья нацепила свитерок с манжетами до колен. Очень удобно. Можно, не заморачиваясь, натянуть рукава, как варежки, и придушить кого-нибудь проводом от мобильника. И никаких следов на орудии преступления. Только пальчики владельца проводочка, в данном случае мои. Что, Даш, решила от Светки избавиться, а заодно и меня в тюрьму посадить? А теперь вот пришла с еще одной сестричкой разобраться?

Лицо приемной дочери Руслана Ножкина скривилось от ненависти, девчонка скрипнула зубами и заорала:

— Ну да! Да! Это я Светку убила! Довыпендривалась, козлица старая! Думала, она самая умная! Приставила ко мне этого придурка Таганского, как будто я дебильная совсем! «Познакомься, Дашенька, это твой родной папочка! Он известный певец, так что у тебя хорошая наследственность!» Да какой он на фиг певец! Воет блатоту всякую, мы с ребятами его и не слушаем даже. Вот Дельфин — это певец, это я понимаю! Да к тому же что я, батяню своего, что ли, не видела? Да моего родного папочку Руслан пять раз с лестницы спускал, когда он пьяный приходил к нам просить денег на опохмел и билет до родного Уренгоя! Ой, держите меня, ща умру! Для Светки главное, чтобы все было пучком! Чтобы люди смотрели и завидовали ее крутизне! И Руслан, главное, тоже дураком прикинулся. «Давай, Дашутка, ничего Светочке про твоего папу-пьяницу говорить не будем, пусть она думает, что мы ей верим про Таганского!» Руслану-то хорошо, он в больнице по восемь месяцев валяется, а мне каково? Таганский шляется за мной целыми днями, как урод какой-то! Раньше у меня весь класс собирался, Сережка Казаков меня любил, а теперь — каждый день эта рожа за мной волочится! Сережка меня бросил, теперь он Вичку Березину любит, а мне что делать? Да еще Светка как дура! Я ей, главное, приятное хотела сделать. Вижу — шарф ей понравился. Ну, думаю, подарю ей этот поганый шарф, что мне, жалко, что ли, заодно и попрошу как человека, чтобы она эту морду протокольную от меня убрала. Сережка сказал, что вернется ко мне, если хата снова будет свободна. Ну, поехала я за нею в «Ашан», потому что слышала, как она со своим Игорьком договаривалась закупить там продукты на свой день рождения. Вижу — Таганский тоже приехал на своей развалюхе к «Ашану». Я слышала, как он денег у Светки просил, а она ему отказывала. Ну, я подождала, когда Таганский выметется из ее машины, да и села к Светке. Я ведь, главное, просто поговорить хотела. А она как увидела шарф, как стала орать: «Воровка!», «Бандитка!», «Яблочко от яблоньки недалеко падает» и все такое прочее. Я ей: «Свет, ну че ты орешь-то? Ну, сперла я у белобрысой овцы копеечный шарфик, ну так что с того? Эта дура небось даже не заметила пропажи, она ж гляделки свои по сторонам растопырила и наверняка не помнит, чего там напокупала».

От этих слов мне стало как-то не по себе и даже показалось, что все головы, как по команде, повернулись в мою сторону, хотя сейчас во мне, черноволосой и кудрявой, нельзя было признать той самой белобрысой овцы с растопыренными гляделками. А юная нахалка между тем продолжала:

— Светка мне и говорит: «Завтра же чтобы духу твоего у Руслана не было! Я тебе юридический колледж в Швейцарии оплатила, вот и вали за границу. Билеты я тебе сделаю, визу тоже. Я с тобой как с человеком, а ты, оказывается, та еще дрянь! Убирайся прочь, нечего мою семью позорить!» Ха, в Швейцарию! Нашла тоже дуру! Я на парикмахера учиться буду, на фига мне колледж в Швейцарии? Что же, пусть тогда Сережка Казаков Вичке, что ли, достается? Я так разозлилась, что прямо даже сама не знаю как. Схватила этот поганый шарфик за концы, да и стянула от злости на тощей Светкиной шее. Она, значит, дернулась и головой в руль уткнулась. А я сначала испугалась, а потом подумала: «Ну и классно! Зато никто меня в Швейцарию не ушлет. И Руслан наверняка загнется. Так что хата наконец-то скоро освободится, и Сережка Казаков стопудово от меня никуда не денется!» А потом я придумала, что если подбросить Светкино кольцо и браслет этому придурку Таганскому, то убийство можно будет свалить на него. Многие видели, как он просил у Светки на стоянке денег. Таганского посадят, и тогда вообще все будет зашибись! Кольцо-то я подсунула ему в карман, а вот браслетик где-то потеряла. Но все равно так классно все срасталось, да приперлась вот эта вот коза, — Дарья бросила на меня полный негодования взгляд, — новая доченька Руслана. А я уже Сережке пообещала, что будем у меня собираться, и он сказал, что тогда снова меня любит и бросит Вичку Березину… Что мне было делать? Как выкручиваться? Вот я и стащила у Таганского провод от мобильника… А он прицепился ко мне, как банный лист к заднице, и только все испортил! А поросенок этот мне и на фиг был не нужен… Зачем я его только себе оставила?

И тут Дашка неожиданно по-детски всхлипнула и жалобно попросила:

— Простите меня, а? Ну хотите, я в Швейцарию поеду, и пусть все забудут про мой плохой поступок…

— Нет, моя ты девочка, это не плохой поступок, а самое настоящее преступление, — назидательно произнесла Наталья, протирая очки подолом футболки.

— И уедешь ты, Дарья Ножкина, вовсе не в Швейцарию, а значительно севернее, — добавила Неля.

А во входную дверь уже вовсю звонили и стучали. Это примчался на место происшествия наряд милиции, вызванный обстоятельным Богданом Осиповичем.

— Светка, дура, сама себе могилу выкопала, — тихо проговорил Иван Таганский, отворачиваясь от зареванной Дарьи, застывшей посреди комнаты в окружении милиционеров. — Всю жизнь круче всех хотела быть…

Когда девчонку вывели в коридор, куртуазный лирик обернулся к притихшим молдаванам, столпившимся в дверях нашей комнаты, и сипло спросил:

— Мужики, выпить есть?

* * *

Соседи зашевелились, обрадованно зажужжали, и несколько голосов вразнобой ответило:

— Об чем разговор?

— Да сколько угодно!

— Идем за стол, брат! Там все накрыто…

За стол отправились и мы с Наташкой, а также с членами съемочной группы передачи «Жди меня». Женщины в спешном порядке разогревали мамалыгу и мусаку из молодого барашка, организовывая мужчинам закуску.

— Слушайте, а чем это у вас так противно пахнет? — повела носом Неля. — И в подъезде такая же вонь…

— Дашка под дверью гомеопатические свечи от бессонницы жгла, — мрачно ответил Таганский, почесывая крест на волосатой груди. — Я за ней от самой больницы следил. Только увидел ее лицо, когда девчонка услышала про новую дочь Руслана, сразу все понял. Эх, Светка, Светка, и неглупая вроде баба… Только вступило ей в голову, чтобы у нее все было по самому высшему разряду. Вся такая из себя королева. Замуж — только за гения. И ведь где-то откопала этого своего Круглова. Он и вправду гений, но, конечно, стукнутый на всю голову. Светка на это плевать хотела, ждала, когда чокнутый муж прославит ее на весь мир. Шмотки — какие душа пожелает, любовник — красавец, отец — морской волк, героический мужик, и сводная сестренка — цыпочка, пупсик… А что этот пупсик давно уже таскает к себе домой всю окрестную шпану, глушит литрами пиво и хороводится с местным отморозком Сережкой Казаковым, об этом никто не догадывался.

Таганский сокрушенно покачал головой, кинул в рот маслинку и продолжал:

— Если бы Анна не стала заглядывать к Дашке, прибраться там, поесть приготовить, так вся дворовая шайка-лейка у Ножкиных и гужевалась бы. Короче, как-то подруга Руслана, заглянув к Дашеньке, заметила штабеля пустых бутылок и горы сигаретных бычков. Пожаловалась Светке. А та уже попросила меня по-отцовски присмотреть за девчонкой. Платить хорошо обещала. Я и повелся. «Давай, — говорит, — скажем Дашке, что ты — ее отец. Дашка обрадуется, что у нее отец — артист, станет тебя слушаться, посещать культурные места и не будет больше водиться с Казаковым». Я и старался изо всех сил, делал все что мог.

— Светлана просила нас разыскать родственников Даши, — отпив из щербатой чашки домашнее молдавское вино, вдруг сказала Неля. — Круглова так воодушевилась, когда узнала, что мы имеем такую возможность… «Здорово, говорит, как все получается! У меня теперь есть отец, и у Дашутки найдутся родители. Хорошо бы они были какими-нибудь дипломатами или работниками таможни. Это так престижно…»

— И что, нашли? — в один голос заинтересовались Лючия, Наташка Оганезова и оператор Петя.

— Нашли, — с мрачным удовлетворением ответила Неля. — Только родители Дарьи оказались никакими не дипломатами. Наследственность, я вам скажу, там еще та. Матушка нашей девочки родила Дашутку в пятнадцать лет от солдатика-стройбатовца, бегая по ночам на свидания к воротам воинской части, что находилась по соседству с их общежитием при медицинском училище. Промучившись с ребенком пару месяцев, непутевая мамаша отнесла малышку в детский дом, пообещав забрать дочь, как только представится такая возможность. Возвращаться с младенцем домой в Оренбургскую область ей очень не хотелось. Сдав ребенка в детдом, молодая мамочка кое-как закончила училище и уехала в Турцию работать танцовщицей. Вы сами понимаете, что это были за танцы, и вскоре в борделе, где она отплясывала, случилась крупная кража. Потом обворовали второго клиента. Потом третьего, а затем поймали воровку. Надо сказать, что Дашкиной маме еще повезло. Ее не убили на месте, а передали в руки полиции, и она до сих пор отбывает срок в стамбульской тюрьме. Теперь об отце. За месяц до демобилизации наш стройбатовец избил своего сослуживца и угодил в тюрьму. Отсидел, вышел и через полгода снова уехал на зону, откуда периодически выходит, чтобы совершить какое-нибудь противоправное деяние и снова сесть за решетку. Такие вот у Дарьи родители. Когда мы рассказали Свете о результатах нашего поиска, она, похоже, даже обиделась на нас и говорит: «Ладно, не надо нам таких родственничков. Я Дашутке сама подходящего отца найду».

— Сначала я не понял, чего она от меня хочет, — подхватил Иван Таганский. — Когда я выходил из тюрьмы, Гиви попросил передать привет его подруге, сказать, чтобы Светка, пока он на зоне, за Игоречка держалась. Игорек, мол, в теме, не даст ей пропасть. Это их дела, я не лезу. Ну, разыскал я Гивину подругу, и только ввалился к Кругловой в квартиру, Светлана мне тут же в лоб конкретный вопрос: «Вы, — говорит, — на самом деле Иван Таганский или это мне только кажется?» Я ей чисто конкретно и отвечаю: «На самом»…

— Что, правда, что ли, певец? — не поверил Мирча. — Я думал, Таганский повыше должен быть и не такой мятый… Хотя, может, и такой…

— Да я это, реально, — скромно потупился артист.

— Слышь, спой, а? — тут же раздалось со всех сторон, и старенькая расстроенная гитара Богдана Осиповича как бы сама собой оказалась у барда в руках.

— Нет уж, пусть сначала расскажет, как все было, — оборвала сотрапезников Наталья, больше интересующаяся детективами, чем слезливыми балладами сомнительного содержания.

Таганский справился с горделивой улыбкой суперзвезды, что помимо его воли то и дело наползала на лицо, отставил гитару в сторону, пригладил седой ежик и продолжал:

— Так вот, Светка и спрашивает: «Хочешь, — говорит, — Иван Таганский, денег заработать?» А кто ж не хочет? Я, сами понимаете, только с отсидки вышел, с финансами негусто. А Светка мне сразу купила подержанную шестерку, сняла комнату в Сокольниках, прибарахлила чуток и дала на первое время денег. Я б ей все вернул, мне чужого не надо. В тюрьме я выучился божественно играть в покер. Участие в российском чемпионате принять хотел, да надо было иметь на руках десять тысяч долларов…

— Так называемый бай-ин, — встряла Наташка.

Таганский развернулся всем корпусом на голос, с интересом посмотрел на мою подругу и, задержав взгляд на ее очках, задумчиво спросил, вскинув одну бровь:

— Мадам, мы раньше не встречались?

— Нет, просто я очень похожа на вашу бабушку, — желчно ответила Оганезова.

— Действительно, похожа! — обрадовался бард. — Она тоже знатно разбиралась в покере. Именно бабуля научила меня играть в эту занимательную игру. Простите, как вас зовут?

— Наталья, — жеманно представилась Оганезова и достала из кармана пенковую трубку.

* * *

Я, как только увидела глаза блатного трубадура, устремленные на Оганезову, сразу поняла, что никто и никогда не скажет обо мне: «Та девушка, которую носит на руках Иван Таганский». Потому-то скажут так о Наташке. Мне, конечно, все равно, просто обидно за подругу. Строит глазки непонятно кому. А он тоже хорош. Как будто не видит, что Оганезова и трубки-то в руках никогда не держала…

В общем, я сидела напротив этой сладкой парочки и с удивлением наблюдала, как Наталья сноровисто утрамбовывает большим пальцем правой руки табак, как раскуривает трубку, пуская носом ароматные клубы дыма, и одновременно с этим отчаянно кокетничает с Таганским, рассказывая своему заклятому другу о том, что скоро в Лас-Вегасе пройдет очередной турнир «Хот стейкс покер». При этом Наташка усиленно намекала, что было бы неплохо смотаться в Америку и посмотреть на все это безобразие своими глазами. Ведь размер бай-ина в этом году повышен до двухсот тысяч долларов, а это, согласитесь, не шутки.

Певец буквально не сводил с умного лица Оганезовой зачарованных глаз, а она знай себе трепала языком, с необычайной легкостью рассуждая о том, в чем ни бельмеса не смыслила.

— Натали, а не махнуть ли нам в Лас-Вегас? — неожиданно предложил Иван Таганский, переходя от избытка чувств на «ты».

— Ага, вот напишешь новый шлягер, заработаешь кучу денег, тогда и махнем, — в тон ему ответила Оганезова.

Бард тяжело вздохнул и посмотрел на мою подругу печальными глазами больного какаду.

— Шлягер я никогда не напишу, — грустно проговорил он.

— Это еще почему? — удивилась Наташка.

— Шлягеры мне бабушка писала, а она в прошлом году умерла.

— Да ты что? — не поверил оператор Петя. — Неужели же весь этот бандитский жесткач писала тебе бабушка?

— Ну да, бабуля и писала, — скромно подтвердил блатной бард и залился краской.

— Да быть не может! — закричали все.

И Иван Коровкин после долгих уговоров и просьб рассказал сидящим за столом сотрапезникам удивительную историю о том, как стал Иваном Таганским. Дело в том, что с самого раннего детства парню очень повезло с бабушкой. Бабушка Ивана была такая вся из себя реальная пацанская бабуля, которая знала, что нужно внуку, чтобы он вырос настоящим мужиком. Старушка преподавала математику в старших классах, на досуге решала в уме тригонометрические уравнения и любила ходить в пешие походы в Вологду за молоком.

И была у нее мечта, идея, чтобы Иван профессионально выучился музыке. Потому что в ранней юности бабушка Коровкина была влюблена в одного гитариста из филармонии, который напевал ей у костра: «Милая моя, солнышко лесное…» «Научишься, — говорила бабушка внуку, — играть на гитаре, все девчонки твои будут». А Коровкин тогда еще не хотел, чтобы все девчонки были его, а хотел он стоять в воротах дворовой команды и быть Ринатом Дасаевым.

Сначала бабуля силком таскала внука в музыкальную школу, а когда он стал вероломно сбегать с сольфеджио, подошла к делу с выдумкой. Купила Ивану знатную испанскую гитару, с которой не стыдно было появиться во дворе. А потом парню стали приходить письма от соседа, который отдыхал на зоне. В этих письмах сосед-сиделец присылал Ивану ноты и тексты песен, написанные его другом-сокамерником, последним романтиком блатного мира.

Много забавного рассказывал в своих письмах сосед и про самого друга, которого звали Ваня Таганский. Была там история, как Таганский делал подкоп из карцера и прорыл тоннель до кабинета начальника тюрьмы. Была и байка про то, как Ваня ходил в кружок выжигания, чтобы выжечь панно с портретом Маши Распутиной, да доски в определенных местах не хватило.

Наверное, с педагогической точки зрения бабуля поступала неправильно, но цели своей она достигла — внук на полную катушку увлекся музыкой. Снова стал ходить в музыкальную школу, чтобы суметь прочитать ноты и наиграть присланные из зоны песни.

А вечерами он эдаким Шуфутинским выходил во двор и пел разученные за день баллады в компании соседских пацанов, рассказывая им потешные истории про Таганского. И, ясное дело, к Коровкину в скором времени прилипла кличка Иван Таганский. А потом пришел с отсидки сосед и долго таращился на пацана, когда тот задал вопрос о последнем романтике блатного мира.

Ну, парень тут же догадался, в чем дело, и побежал к бабуле кидать предъяву. В ответ на его упреки бабушка, попыхивая трубкой у открытого окна, хладнокровно заметила, что каждый верит в то, во что хочет верить. Это потом уже Ваня смекнул, что сам был дурак, и если бы хорошенько подумал, то мог бы догадаться, что незачем взрослому мужику писать письма соседскому малолетке, а тогда он всерьез обиделся на старушку и даже уехал из дома.

В Москве Коровкин поступил в музыкальное училище, а по вечерам лабал в кабаках, исполняя песни из репертуара Таганского. Вскоре на Ивана свалилась популярность, а с нею и шальные деньги. Все закончилось так, как должно было закончиться. На одной из шумных гулянок избалованный славой бард дал в глаз особенно назойливому братку, который на самом деле оказался милиционером на задании.

— Что пришлось отсидеть — туфта, — с горечью закончил свой рассказ Иван Таганский. — Я жалею, что больше не довелось с бабулей повидаться… Я мечтал написать песню «Трубка моей бабушки» в память об этой удивительной женщине. Гарик Сукачев меня опередил. Ты, Натали, очень на нее похожа. Даже привычки. Трубка вот. Давно куришь трубку?

— Еще со школы, — грудным голосом сказала Оганезова и, поиграв бровями, засмеялась русалочьим смехом.

* * *

— Гришечкина, это невозможный мужчина, — делилась впечатлениями подруга, вернувшись рано утром из комнаты в Сокольниках.

Я ее восторгов не разделяла. Во-первых, когда они сбежали из-за стола, а за ними откланялись и телевизионщики, основной удар пришлось взять на себя именно мне, рассказывая любопытным молдаванам все, что известно об этом деле, и исполняя, в меру своих слабых сил, песню Таганского про беду. Петь мне было не в радость. Переволновавшись за эти дни, я мечтала поскорее сбежать в нашу комнату и завалиться спать. Тогда гитару взял Мирча, а ко мне подсели соседки с разговорами о своем, о женском.

— Вот так вот и бывает, когда хочешь казаться лучше всех, — наставительно проговорила Лючия, баюкая на руках хнычущего младенца.

— А мне жалко Светлану, — стала упрямиться Иляна.

Она полулежала на столе, по-бабьи подперев правой рукой щеку, и пальцем левой руки задумчиво водила по узорам клеенчатой скатерти.

— Как с детства у нее жизнь не заладилась, так она, бедненькая, до конца и маялась… — печально добавила она.

— Маялась она! — усмехнулась повидавшая жизнь Лючия. — Кто твою Светлану неволил в преступную группу вступать? Может, ее кто-то с ножом к горлу заставлял камушки через границу перевозить?

— Она просто хотела жить хорошо, — сочувственно вздохнула молодая жена Мирчи.

— Я тебе так скажу, — оборвала ее Лючия. — Хочешь жить хорошо — бери мастерок в руки и работай. А Светлана твоя ничего сама делать не хотела. Палец о палец не ударила. Даже приемную сестру воспитать не смогла. Взяла бы ремень да и надавала этой Дашке по голой заднице, мигом бы дурь у девчонки из головы выветрилась.

— Да как она могла, она же ей не родная, — возразила Иляна.

— А ну и что с того, что не родная? Я вот на днях Дориных мальцов отлупила за то, что моего Нику, бесята окаянные, геранью кормили. Главное, я голову себе сломала, понять никак не могу, чего он все поносит, а поганцы эти его цветком подкармливают. Так что ж ты думаешь? Хоть они мне и не родные, Дора мне только спасибо сказала, потому как понимает, что я ее детям добра желаю. Вот живем мы все вместе, и у нас есть кому за малышами приглядеть. Есть кому их повоспитывать. У нас ведь правило какое? Кто сегодня свободен — тот и приглядит. А вы, русские, как не родные друг другу. Все норовите забиться по своим углам, сидеть там и не высовываться…

— Я, пожалуй, пойду. Что-то спать хочется, — пользуясь тем, что Лючия замолчала, чтобы сделать глоток компота из айвы, поспешила откланяться я.

— Про что я тебе и толкую! — победно воскликнула толстуха, указывая на меня опустошенной чашкой. — Ни посидеть с вами, ни потрепаться толком…

Как ни упрашивали меня соседки посидеть еще и поговорить за жизнь, я все-таки встала из-за стола и отправилась в комнату к Оганезовой. Забравшись под одеяло, я долго еще слушала доносящиеся из кухни возгласы и споры, настоящий это был Таганский или липовый самозванец, который, пользуясь потрясающим сходством с оригиналом, таким немудрящим образом кадрит баб.

А потом я заснула, но меня разбудил Штефан Юлианыч, который пришел досыпать на диване. Возбужденно посасывая вислый ус, он долго рассуждал о сложности взаимоотношений отцов и детей, приводя в качестве примера своего сына, оболтуса Атанаса. Когда же наконец молдаванин угомонился, зазвонил будильник, и мне пора было вставать на работу. Пробираясь в ванную мимо разоренного стола, заваленного грязными тарелками, стопками, чашками, ложками, вилками и огрызками всевозможной снеди, я предчувствовала, что принять душ мне сегодня не доведется.

Так оно и случилось. Бровастый Драгош, наплевав на строительные объекты Москвы, которые томились в ожидании его умелых рук, отсыпался в ванной после ночных посиделок. Подушку и одеяло он презрел и спал на дне ванны прямо так, без всего, подложив под голову похожий на орудие молотобойца кулак.

Кое-как умывшись под тоненькой струйкой воды, что текла из крана на кухне, я пошла одеваться. Вот тут-то, отрывая меня от сборов, и заявилась Оганезова со своим рассказом о неземном возлюбленном.

— Наташка, одумайся, он же судимость имеет, — увещевала я подругу. — Я бы, например, никогда с таким водиться не стала.

— Подумаешь, велика беда, судимость! Зато он не имеет кредитов и выплат по ипотеке, — подколола меня эта зараза. — И вообще, он добрый.

— А кто говорил, что знает людей? Кого не обманешь показным великодушием? — приперла я Оганезову к стенке.

— Понятия не имею, кто это говорил, — вывернулась подруга. — К тому же Ванечка не только добрый, но еще и тонкий и интеллигентный человек. Два языка знает. Русский литературный и русский разговорный. Тебя вон шоколадкой угостил… Припомни-ка, Гришечкина, когда тебя мужики в последний раз шоколадками не на Восьмое марта угощали?

Я сварливо послала Оганезову куда подальше вместе с ее Ванечкой, под нос себе добавив, что к синицынскому Васечке не хватает нам только оганезовского Ванечки, и уже хотела выйти на улицу, как услышала в сумке звонок мобильника. Достала телефон и взглянула на обозначившийся номер. Номер был мне незнаком, а потому не опасен. Все звонки, которые поступали от абонентов, помеченных в моей записной книжке словом «банк», я намеренно игнорировала или заносила в «черный список». Разбогатею, тогда и заплачу долги, а без конца надоедать человеку — это просто свинство. Между прочим, не я придумала, что докучать незнакомым людям телефонными звонками недопустимо, так считают умные люди из «Мэри Клер», и я с ними абсолютно согласна.

В общем, я сняла трубку и сказала «але». Низкий мужской баритон проникновенно спросил:

— Простите, я могу услышать Алису Гришечкину?

Я добавила в голос чувственных ноток и, прикрывая глаза, ответила:

— Именно ее вы и слышите…

И тут с моим собеседником произошла метаморфоза. Из приятного баритон его мигом сделался скрипучим, как несмазанная телега, и голос в трубке противно просипел мне в ухо:

— Отдел безопасности «Евробанка» беспокоит.

Сердце так и ухнуло в живот, и во рту появился противный металлический привкус, как будто я держала за щекой рублевую монетку.

— Если вы, Алиса Геннадьевна, и дальше собираетесь скрываться, то мы изберем другую тактику общения. Поверьте, вам лучше сегодня же подъехать к менеджеру Дмитрию Кислицыну, извиниться перед ним за «козла» и решить вопрос с погашением кредита. Мне неприятно об этом говорить, но в противном случае мы передадим ваше дело в клиринговую компанию. Мне бы этого очень не хотелось. Судя по голосу, вы еще достаточно молоды, а в этом случае вам предстоит долгая жизнь в инвалидном кресле.

Я тихо икнула и дала отбой. Только этого мне еще не хватало! Только-только благополучно разрешилась одна проблема, как в окно стучит другая. «Евробанк», это что же у нас такое? Это за машину, что ли? Или, может, я просто так кредит брала, на неотложные нужды? Название-то какое! Неотложные нужды! Разве ж нужды бывают отложными? Ну и где мне взять эти деньги?

Может, устроиться в «Макдоналдс» и подрабатывать по вечерам? Говорят, там сотрудников кормят до отвала, да еще и денег дают. Интересно, много? А сколько же я в этой «Европе»-то брала? Двадцать тысяч или двадцать пять? Или, может, это все-таки за машину? Тогда еще ничего. Тогда я могу занять на работе. За машину не много надо. Всего-то три тысячи наскрести, и дело в шляпе. Сейчас приеду в редакцию и попрошу взаймы у Софьи Петровны.

Хотя нет, Софье Петровне я сама сегодня должна долг отдать, она на эти деньги рассчитывает. И что же мне делать? Вот чтобы я хоть раз еще взяла кредит на какую-то ерунду! Господи, обещаю, никогда больше не брать в долг, если ты мне поможешь выбраться из этой задницы! Инвалидное кресло! Просто ужас какой-то! Должны же они понимать, что в таком случае я вообще никогда не верну им долг… Хотя, может быть, беспринципные ростовщики и здесь ухитрятся извлечь свою выгоду. Они отметелят меня в целях устрашения других клиентов и станут показывать в рекламе, пугая мною злостных неплательщиков… Господи, сжалься надо мной!

И тут снова зазвонил телефон. Я поднесла руку с аппаратом к самым глазам и долго не решалась нажать на кнопку приема, опасаясь снова попасть в ловушку, расставленную коварными банкирами. Ну и что, что на дисплее значилось «Мурзилка», знаю я их штучки, они кем хочешь прикинутся. Поборов внутреннюю неуверенность, я все-таки нажала на прием и осторожно ответила:

— Але…

— Алиса, доброе утро! — проговорила редакторша «Мурзилки» Татьяна Максимовна. — Слушай, скинь мне по имейлу свои банковские реквизиты, я твоих коров продала…

— Как продала? — опешила я.

— Хорошо продала, за валюту, — деловито проговорила сотрудница журнала для детей. И принялась объяснять: — У меня есть приятель в Голландии, Мигель Кирш. Он издает еженедельник для фермеров. Голландское название тебе ничего не скажет, а на русский оно переводится как «Зеленый пятилистник». Похоже на ваше, правда? Почти что «Зеленый листок». Ну вот, Мигель вчера попросил меня прислать ему что-нибудь экстравагантное про коров, ведь грядет год Быка, и поэтому он хочет выпустить календарь-приложение с русскими коровами. Сейчас в Голландии очень модно все русское. Я сначала сказала, что ничего подходящего у меня нет, а потом вдруг вспомнила про тебя. И отправила ему фотки твоих рогатых образин. Ты не поверишь, он так обрадовался! Это, говорит, как раз то, что нужно голландским фермерам! Они повесят эти календари в свинарниках и коровниках и будут по ним следить за приближающимися отелами и опоросами. В общем, голландец готов хоть сейчас перечислить тебе десять тысяч евро, но, чур, тысчонку я беру себе за посредничество.

— Я согласна! — заорала я не своим голосом. — Только пять тысяч рублей вы даете мне наличными прямо сейчас, идет?

— Как скажешь, — покладисто откликнулась моя благодетельница. — Подъезжай в редакцию, я там буду через двадцать минут.

Я подпрыгнула до потолка и послала всевышнему воздушный поцелуй, полный признательности и любви. Сердце мое переполнялось радостью оттого, что я смогу прямо сейчас отдать долг Софье Петровне и она больше не будет с немым упреком улыбаться мне беззубым ртом.

Ну и вообще, приятно заработать такую кучу денег. И-ес! Все-таки я сделала это! Я — крутая, я — селф мейд! Наконец-то я стала признанным фотографом с мировым именем, и фотки моего производства будут украшать лучшие дома Европы, вызывая слезы умиления на глазах благодарной публики.

Я подбросила на ладони брелок с розовой хрюшкой — хромым копытцем, подняла глаза к потолку и лукаво улыбнулась небесам. Если я не ошибаюсь, насчет того, чтобы больше не брать кредитов, мы так и не успели договориться, и вопрос этот пока остается открытым, не правда ли?

Шопинг признан одним из лучших средств релаксации. Романы из серии «Шопинг-детектив» обладают этим полезным свойством вдвойне: вместе с их очаровательными героинями вы совершаете покупки и расследуете запутанные преступления!

МЕЧТА НА ВЕШАЛКЕ

Алиса Гришечкина была буквально одержима шопингом. Однажды в магазине она чуть ли не врукопашную пошла, чтобы перехватить у какой-то противной особы чудный сиреневый палантин. Девушка с блеском завладела желанной вещицей, но все страдания были напрасны — драгоценную обновку у нее тут же украли. Наверняка это происки побежденной соперницы! Покидая торговый центр. Алиса заметила на автостоянке ее машину и, кипя праведным гневом, кинулась отвоевывать законную добычу. Но что это? Злодейка оказалась задушена тем самым палантином!

ШОПИНГ ДЕТЕКТИВ

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сабвуфер — колонка, воспроизводящая низкие частоты.

Content

Ирина Андросова
МЕЧТА НА ВЕШАЛКЕ

Примечания