Паоло Соррентино

Не самое главное

© 2016 Mondadori Libri S.p.A., Milano,

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2018,

© А. Бондаренко, макет, 2018,

© А. Хораш, оформление обложки, 2018,

© ООО “Издательство АСТ”, 2018

* * *

“Какой мне от этого толк?

Никакого.

А вам?

Вы – мерзкие шакалы, вот что я вам скажу”.

Аркадио Латтанцио

Эльзина Мароне

Эльзина Мароне родилась в Ферраре в 1940 году, а в 1958 году она впервые прошлась, покачивая бедрами. Эльзина была одета, представление длилось секунд десять, покачивание было еле заметным.

Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы в роковую ловушку попал и ослеп от любви семидесятивосьмилетний Марио Валле – владелец торговой марки пива “Валле”, завоевавшей славу и всемирную известность.

Брак продлился четыре года: столько потребовалось Марио Валле, чтобы сделать Эльзине ребенка и перестать путаться у нее под ногами, умерев честной и скорой смертью.

Во второй раз Эльзина прошлась, покачивая бедрами, в 1962 году: на сей раз голая, хотя представление опять длилось десять секунд, а покачивания – опять были еле заметные.

Случилось это за несколько недель до смерти Марио.

В тот миг она была очаровательна как никогда: желание заполучить деньги превратит любую в красавицу.

Цель ее – добиться подписи Валле под завещанием, которое она сама предусмотрительно заготовила.

Подпись появилась ровно через девять минут после того, как Эльзина совершила незабываемое движение бедрами.

Заготовленное Эльзиной завещание противоречило составленному самим Валле документу в параграфе 4, пункт “B”: Марио намеревался оставить сестре четыре миллиарда старых лир.

Эльзина в собственной редакции пункта “B” оставила за сестрой Марио право на парковочное место, если той вздумается наведаться на пивзавод “Валле”.

Настоящее издевательство: всем известно, что у пивзавода “Валле” нет отдельной парковки.

Марио даже не прочитал этот пункт – то ли из-за одолевавшего его недуга, то ли оттого, что его глаза насытились чудесным эротическим представлением, которое Эльзина подарила ему во второй раз за четыре года.

Он подписал. А потом умер с радостью в глазах.

Сестра Марио провела остаток жизни, готовясь совершить идеальное убийство Эльзины Мароне.

Зря тратила время и силы.

На следующий день после похорон Марио Эльзина Мароне забрала сына и колоссальное наследство и перебралась в суперзащищенный анклав в Монте-Карло.

В дар княжеству она принесла 49 миллиардов лир 1962 года и ей, расстелив красную дорожку, предоставили гражданство.

Эльзина уехала из Феррары, чтобы больше туда не возвращаться, и приобрела девятикомнатные апартаменты – с террасой, выходящей на порт Монте-Карло, – на последнем этаже современного, полупустого кондоминиума, где обитают призраки, имеющие гражданство Монако, а на самом деле живущие где-то еще.

Кроме того, она купила замок в Провансе, шале для занятий зимними видами спорта в Швейцарии, пятикомнатную квартиру в шестнадцатом округе Парижа, пентхаус в верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке и тридцатидвухметровую яхту. Теперь яхта стоит на якоре в поле зрения Эльзины.

Оставшиеся деньги она препоручила заботам финансового консультанта, который обслуживает князя Раньери, – французу армянского происхождения по имени Жерар. С ним Эльзина за все годы переспала девять раз.

О числе встреч с Раньери точных сведений не имеется.

Приняв семь перечисленных выше мудрых решений, Эльзина произнесла незамысловатую фразу:

– Теперь я свободна и счастлива.

Скажете, она не права?

В довершение ко всему пивзавод “Валле” работал без кризисов и увеличивал состояние Эльзины с неприличной скоростью. Лишь в 2013 году производство упало на 0,4 процента.

Эльзина закатила сцену директору, но тот объяснил ей, что снижение, вероятно, объясняется растущей популярностью крафтового пива.

Эльзина немедленно добилась интервью в журнале “Панорама”.

Она дружит с заместителем главреда, который тоже официально проживает в Монако. Эльзина пообещала откровенно рассказать о своей личной жизни и в ходе интервью сделала следующее, не вполне бескорыстное заявление:

– Одно из самых очевидных проявлений упадка человечества – распространившаяся недавно идиотская страсть к крафтовому пиву.

Эльзина Мароне выкуривает по семьдесят сигарет в день, но не страдает табачной зависимостью.

А еще она говорит не “мусорка”, а “мусорная корзина”.

Свободное время Эльзины – это чудесный оазис, незанятое пространство, которому, как России, нет конца и края.

В 1963 году, когда она, ошалев от сонной жизни в Монако, наблюдала с террасы своего дома за Гран-при, ей захотелось попробовать себя в роли женщины-пилота Формулы-1. Четыре года спустя ей это удалось: в 1967 году она приняла участие в Гран-при Бельгии с небольшой командой, которую, если верить злым языкам, сама и спонсировала.

Пришла она предпоследней, но все дружно согласились, что дело не в водителе, а в машине.

И хотя причиной тому были не скромные спортивные результаты, страсть к автомобилям оказалась мимолетным увлечением.

Эльзина Мароне живет вспышками чувств, которые загораются и гаснут в зависимости от того, куда в ее голове дует ветер. У богачей, сидящих день-деньской сложа руки, так часто бывает.

Однако с той поры, когда под ее окнами проходит Гран-при Монте-Карло, Эльзина находит повод куда-нибудь уехать.

Впрочем, она ведет в Монако бурную, блестящую светскую жизнь. Она – один из руководителей Красного Креста и важная персона среди бюрократов и светских лиц, которые отвечают в Монако за благотворительность. Поэтому без нее не обходится ни один бал, коктейль, чаепитие с участием князя или княгини или благотворительный вечер. Эльзина посещает спортивные мероприятия и давно потеряла счет приглашениям на ужины и вечеринки.

Сама она принимает гостей крайне редко и старается много не тратить, поскольку отличается прижимистостью.

На людях Эльзина, неизвестно зачем, хвастается, что у нее низкое давление.

Ее маме сто девять лет, и она ни разу не покидала Феррару.

Мама живет в двухкомнатной квартире вместе с попугаем: он, по ее словам, защищает от воров.

Попугай и правда кричит всякому, кто носит джинсы:

– Держи вора! Я звоню в полицию!

Воры, как известно, всегда носят джинсы.

Три недели назад, пребывая в уверенности, что подобные чувства ей уже не угрожают, Эльзина влюбилась с первого взгляда в Джеймса Марча, многообещающего пилота Формулы-1, который проживает с ней в одном доме, этажом ниже.

Марч редко бывает в этой квартире, однако после того, как на пробных заездах в Австралии попал в аварию и получил серьезные переломы обеих ног и кисти руки, он решил до выздоровления спокойно пожить в Монте-Карло.

Джеймс Марч, точная копия приятеля Барби Кена, даже не подозревает о существовании Эльзины.

Эльзина до смерти боится ирисок. Однажды она сунула в рот ириску, а та прилипла к зубному мосту, да так крепко, что даже водородная горелка ее не брала.

Одна из серьезных забот Эльзины – зубы. Из-за них она страдает всю жизнь.

Во рту у нее архисложное, хрупкое архитектурное сооружение – мосты, импланты, коронки. Поэтому ей кажется, будто рот не ее.

“Нелегко жить столько лет с чужим ртом”, – размышляя об этом, она печально вздыхает.

Однажды в ближайшем супермаркете она встретила Мика Джаггера. Собираясь выйти в море на яхте, тот просил у продавца самый мягкий сэндвич.

Эльзина внимательно посмотрела, как Мик шевелит языком, и пришла к выводу, что он тоже живет с чужим ртом.

Князь Раньери много лет помнил слова, которые Эльзина произнесла перед французскими активистами Красного Креста:

– Мы говорим “будущее”, памятуя о малости настоящего.

Вспоминая эту фразу, великий человек, князь Раньери, восклицал:

– Как это верно!

И на всех парусах мчался обратно, в царство дремы.

Ближе к вечеру, опрокинув на террасе рюмочку водки, Эльзина заснула, любуясь закатом. Она проспала с полчаса, а когда проснулась, уже стемнело.

Настроение было испорчено.

Однажды в казино, резко поднявшись со стула в приливе радости, чтобы забрать неожиданный выигрыш – она поставила все на двадцать один и выиграла в тридцать шесть раз большую сумму, – Эльзина неожиданно пукнула, да так громко, что ее услышали все сидевшие за столом четырнадцать человек.

По вторникам она ходит в казино, где просаживает за вечер в среднем двенадцать тысяч евро.

Армандо Таверна – менеджер шикарного кондоминиума, в котором проживает Эльзина, именуемый ниже “консьержем”, оставил для нашей состоятельной дамы сообщение.

Драгоценная записка гласила: “Пилот Джеймс Марч узнал, что Эльзина тоже пилот, а значит, его коллега. Он будет рад выпить с ней чаю в среду вечером”.

При этом он просит о любезности: встретиться у него дома, поскольку ноги его обездвижены и он не может ходить.

Прочитав драгоценную записку, Эльзина немедленно сделала три дела.

Она улыбнулась. Позвонила Таверне – ответить согласием на приглашение.

И отправилась к пластическому хирургу, который сразу же сделал укольчики в самые критические, покрытые глубокими морщинами части лица и шеи.

У Эльзины Мароне две пухлые записные книжки с номерами телефонов. Одна для живых. Вторая для мертвых.

Пару раз она ошибалась и набирала номер покойных друзей.

Однажды ее собеседник взял трубку, но не произнес ни слова.

Эльзина так испугалась, что попросила сына, который живет в Милане, приехать и побыть с ней неделю.

Пока она ждала сына, в дом залетела летучая мышь. Обезумев, мышь принялась кружить по комнатам. И тогда Эльзина осознала, что значит “смотреть смерти в глаза”.

Армандо Таверна, мастер на все руки, поймал мышь полотенцем и выпустил на свободу.

Эльзина отказалась забирать полотенце и спросила Армандо, может ли кондоминиум возместить ей его стоимость.

Таверна и глазом не моргнул, а только ответил:

– Надо перечитать устав.

В качестве чаевых Эльзина вручила Таверне коробку шоколадных конфет, которые после неумолимого нашествия летней жары покрылись белым налетом – любители шоколада страшатся его, как смерти.

Двенадцать лет назад в этом полупустом кондоминиуме владелец сталелитейных заводов из Южной Африки убил молодую жену, американку, бывшую девушку месяца в “Плейбое”. Пока супруга спала, он ее поджег.

Противопожарная сигнализация сработала с роковым опозданием, и ее полностью заменили после этого трагического случая, который Эльзина всякий раз вспоминает, перед тем как уснуть.

Сын Эльзины Манлио Валле, адвокат, налоговый консультант, прожил у матери неделю. Они почти не разговаривали. Отношения были весьма официальными. Впрочем, мать и сын никогда не были близки. Манлио с детства сплавляли в престижные колледжи.

Накануне отъезда из Монте-Карло Манлио признался матери, что не знает, как быть: у него есть любовница, и эта любовница хочет, чтобы он расстался с женой.

Эльзина дала ему разумный совет.

Она сказала:

– Ты не из тех, у кого хватит сил на двух женщин и один дом. Советую тебе завести два дома и одну женщину.

Пытаясь решить мудреную математическую задачку, Манлио раздраженно спросил:

– Хорошо, но которую из женщин мне выбрать?

Эльзина бесстрастно ответила:

– Ту, у которой сексуальные запросы проще.

Манлио буквально последовал ее совету.

И остался доволен.

В среду после обеда Эльзина, у которой от волнения слегка скрутило живот, спустилась этажом ниже выпить чая с Джеймсом Марчем.

Она застала пилота в прострации, в глубочайшей депрессии.

Из-за сломанных ног он не участвовал в соревнованиях, которые шли в это время в Малайзии. А ведь в случае победы Марч поднялся бы в рейтинге пилотов на первую строчку.

Вот почему Марч сидел напротив Эльзины и не раскрывал рта.

Чай они пили в атмосфере неопределенности.

И тут Эльзина нарушила молчание остроумным наблюдением:

– Вы заметили, что по сравнению с прошлыми годами вокруг стало меньше карликов, бродячих собак и людей с заячьей губой?

Джеймс согласился, скорбно моргнув голубыми глазами – воплощением нежности.

Поскольку на сегодняшний день заячьи губы, бродячие собаки и уж тем более карлики его совсем не интересовали, он решил сменить тему:

– Мне рассказывали, что вы тоже принимали участие в гонках.

– Да, но я вам говорила не о машинах, – резко заметила Эльзина.

Джеймс улыбнулся, пристально взглянул на зрелую даму и сказал:

– Вы правы. Мне тоже лучше забыть о них на какое-то время.

– У вас есть помощник? – спросила Эльзина заботливо, словно пожилая тетушка.

– Конечно, у меня есть Валентино. Он постоянно при мне, – ответил Джеймс и прибавил после неожиданной паузы: – Только мыться трудно. Валентино охотно помогает, но мне неудобно, что меня моет мужчина.

Спазм в желудке Эльзины достиг силы извержения вулкана.

В придачу шею пронзила острая боль.

И Эльзина отважилась:

– Хотите, я вам помогу? У меня масса свободного времени, а я так люблю чистоту.

Джеймс Марч улыбнулся:

– Благодарю, вы очень любезны, но я не стану вас беспокоить. Просто нужно найти сиделку.

– Как хотите, – ответила Эльзина, и ее сердце упало.

Тем и окончилось чаепитие в среду вечером.

Уже на пороге Эльзина ни с того ни с сего сообщила молодому пилоту:

– Знаете, у меня низкое давление.

Джеймс Марч в ответ соврал с плохо скрываемым удивлением:

– Да, мне говорили.

У Эльзины Мароне, как у Ким Новак, синдром Морриса. Это значит, что генетически она мужчина, но мужские гормоны не вырабатываются.

Вечером, когда разгоряченная Эльзина лежала в постели, ей почему-то подумалось, что амиши, наверное, часто занимаются сексом. Интересно, почему.

Потом она вспомнила, как много лет назад символом прогресса для нее стал первый домофон, который установили в ее доме в Ферраре.

От воспоминаний о первом домофоне у нее на глаза навернулись слезы.

Чего уже давно не случалось.

Она подумала, что “навернулись слезы” звучит красиво.

А еще поняла, что единственное, о чем она сожалеет в жизни, – это о том, что когда-нибудь жизнь закончится.

Ее охватила зависть к тем, кто останется.

Долгий-долгий праздник будущего, на который ее не позовут.

Вот вам и веская, постоянная причина ненавидеть молодежь.

Потом кружение мыслей ее убаюкало, и она заснула.

Спала Эльзина беспокойно. Ей снился неутомимый Джеймс Марч.

На следующее утро она вышла на кухню совсем обессиленная.

В голове крутились слова, которые она не слышала с самого детства:

“Первый блин комом”.

Она решила своими руками приготовить печенье с вишневым повидлом.

А потом отнесла его Джеймсу Марчу.

– Вкусно, – похвалил Джеймс.

– Возьмите еще, – сказала Эльзина так заботливо, что сама себе удивилась.

Джеймс поднял руку, словно говоря “стоп”:

– Мне нельзя. Нужно сохранять прежний вес.

– Нашли сиделку? – поинтересовалась Эльзина, смело переходя к тому, что ее интересовало.

– Нет еще. Монако – логово стариков, за сиделками здесь бегают, как за геологами после землетрясения.

Эльзина и бровью не повела.

Джеймс сообразил, что ляпнул что-то не то.

– Простите!

– Ничего. Главное, в этом логове стариков периодически появляются такие, как вы, – ответила Эльзина, вытаскивая на свет божий давно похороненные таланты соблазнительницы.

Она встала с кресла и медленно подошла к окну. Посмотрела на улицу. А потом в третий раз в жизни, почти незаметно для глаза, хотя ей шел семьдесят седьмой год, покачала бедрами.

Джеймс Марч это увидел.

Заметив движение Эльзины, он невольно вздрогнул.

Стена равнодушия дала трещину. Вызванная аварией депрессия отступила на время, и Джеймс попросил:

– Пока я не нашел сиделку, может, вы и правда поможете мне мыться?

Из чего Эльзина сделала единственный неоспоримый вывод:

“Зря я редко покачивала бедрами. Мужчинам так мало надо”.

А потом, чувствуя, как все ее тело сжалось от волнения, сказала:

– Конечно. Я только сначала покурю на балконе?

– Разумеется, – ответил Джеймс Марч.

Эльзина открыла балконную дверь, и в комнату влетел прелестный ветерок. Она выплыла на балкон. Монте-Карло казался прозрачным и неподвижным заливом. Закуривая, Эльзина подумала, что правильно сделала, переехав сюда миллиарды лет назад.

Несмотря на неподвижность, Джеймс Марч сохранил прежний вес.

Эльзина аккуратно, словно кружевница с острова Бурано, сняла с него спортивный костюм.

Давление подскочило. Того и гляди, начнутся приливы, живот раздуется, станет трудно глотать, однако Эльзина, словно окопавшийся воин, храбро сопротивлялась по всем фронтам.

Нельзя выдавать панику. Нужно вести себя как настоящая сиделка.

А грустный скрип, который издает старое тело, пусть раздастся потом, когда она останется одна.

Спортивный костюм был снят, на скульптурном теле юноши остались одни трусы.

Эльзина смочила полотенце и принялась протирать мраморный торс. Осторожно втянув воздух, она почувствовала запах его тела.

Спазмы свежести.

Эльзина умирала. Умирала от любви. Ей хотелось плакать от радости, но она сдерживалась.

Марч бесстрастно глядел в пустоту и позволял обмывать себя холодной водой. Он лишь постанывал от удовольствия: для Эльзины это было все равно, что получить Нобелевскую премию мира.

Она спросила:

– Так хорошо?

– Так очень хорошо, – ответил Джеймс и закрыл глаза.

Эльзина не стала долго раздумывать и решилась. Как ни в чем не бывало, она стянула с Джеймса трусы.

Он не возражал, даже ни слова не проронил.

Эльзина увидела намек на эрекцию. Ничего подобного она не видела ровно двадцать лет.

Секунд десять она пребывала в ступоре.

Джеймс ничего не заметил, потому что глаза у него были закрыты. Но он обо всем догадался.

Эльзина взяла другое, чистое полотенце, смочила его, принялась протирать юноше пах, а потом, не останавливаясь, стала мыть ему член.

Намек на эрекцию перешел в полноценную эрекцию.

Они не открывали глаз, пока рука Эльзины избавляла Джеймса от накопившегося напряжения. Жемчужное ожерелье оказалось забрызгано спермой.

Оба молчали.

Эльзина сделала все как надо. Быстро вытерлась, потом помыла Джеймса. Спокойно его одела. И в заключение доставила обратно в гостиную.

Взяв сигареты и сумочку, Эльзина спросила с видом профессионалки:

– Когда вас снова помыть?

– Сегодня вечером, – ответил Джеймс Марч.

Эльзина кивнула и направилась к выходу.

На лестнице ее шатало, как пьяную.

Потом она подумала про себя:

“О Господи!”

И прислонилась к стенке, чтобы не рухнуть от довольства собой.

Три дня спустя Эльзина и Джеймс Марч, поскольку погода была чудесная, вышли из порта на тридцатидвухметровой яхте Эльзины.

Они немного поплавали, потом Эльзина велела экипажу остановить яхту в открытом месте, не бросая якорь.

Она собственноручно приготовила спагетти с боттаргой[1], как любит Джеймс.

После обеда пилот задремал в инвалидном кресле.

Эльзина в цельном купальнике любовалась своим греческим богом, и тут ей в голову пришла невероятная мысль:

“Неужели у меня появился бойфренд?”

Что ответить, она не знала.

Вернее, отвечать не хотелось.

Главное – настроение резко взлетело вверх.

Внезапно она почувствовала, что полна жизни. Словно подросток, у которого только вчера начались каникулы.

Поэтому она решила понырять.

Чего не делала с 1984 года.

Пока Эльзина летела с яхты в воду, с силой оттолкнувшись ногами, она громко пукнула.

К счастью, на сей раз оглушающий шум никто не слышал.

Оказавшись в воде, она принялась шалить, словно дети в тихий час. Потом попросила матроса бросить ей маску.

Матрос выполнил просьбу.

Первая попытка обернулась неудачей. Эльзина не успела схватить маску, и та стремительно исчезла в бездне.

Матрос бросил другую, чтобы она тоже не утонула, но рискуя попасть Эльзине в лоб.

Надев маску, Эльзина посмотрела, что под водой.

Но яхту по ее распоряжению остановили далеко от берега. Видно было лишь ровную, плотную голубизну, через которую пробивались солнечные лучи.

На корме Джеймс Марч нехотя проснулся. И сразу же вспомнил фотографию своей подружки, немецкой топ-модели по имени Ингрид, а еще вспомнил фотографию, на которую наткнулся вчера на сайте, где собирают светские сплетни. На последней фотографии Ингрид снята на вечеринке в Нью-Йорке: она улыбается, повиснув на черном репере из Детройта с нелепым именем X2BLP.

В голове у Джеймса параллельно родились две мысли.

Первая – стоит ли ревновать?

Вторая: как же она его называет?

Разочарованная морскими глубинами, Эльзина приняла решение, близкое к самоубийству: она решила задержать дыхание и проплыть под яхтой, от одного борта к другому, как делала в юности.

Только в юности она выполняла этот акробатический трюк с надувной лодкой, а теперь собралась выполнить с морским чудовищем шириной двенадцать метров.

Она сделала глубокий вход и в приливе смелости забыла о риске.

Проплыв треть пути, она наконец-то поняла, что делает самую страшную глупость в жизни.

Она ни разу не промахнулась, ни разу не совершила тактической ошибки с тех пор, как впервые покачала бедрами перед будущим мужем, а сейчас, в весьма почтенном возрасте, всерьез рискует умереть.

И Эльзина решила: надо вернуться обратно.

Она всплыла на поверхность, ясно понимая, что только что была на волосок от смерти.

Она хватала воздух и хрипела, словно умирающая. Поддавшись панике, Эльзина судорожно барахталась и кричала, что тонет.

Один из матросов увидел, что ей нужна помощь, и, не раздеваясь, прыгнул в воду.

Приобняв Эльзину, он поплыл к яхте.

Эльзина, почти без чувств, тихо прошептала:

– Спасибо!

Джеймс ничего не заметил. Для этого и нужны большие яхты. Чтобы не все происходило у всех на виду. Чтобы каждый переживал свой позор в одиночестве.

Потом Эльзина постарается отблагодарить матроса, который спас ей жизнь, и отправит ему упаковку бумажных салфеток с игривой, летящей надписью:

Montecarlo, je t’aime[2].

Матрос и его жена несколько дней смеялись до слез, до колик, вспоминая скрягу Эльзину Мароне.

Филипп Донцелли, мужчина шестидесяти лет, пугающий и двуличный, словно арабский эмир, которого все в Монте-Карло боялись, потому что, будучи вторым человеком в государстве после князя Альберто, он выполнял обязанности и самые неприятные поручения правителя, через два дня после злополучной прогулки на яхте вызвал Эльзину Мароне к себе в кабинет.

Эльзина предстала перед ним, сияя от счастья, поскольку за два дня она вымыла Джеймса Марча целых шесть раз, и пропела радостно:

– Привет, Филипп, как дела?

Донцелли не ответил, потому что в это время писал сообщение по электронной почте, однако у него оставалось еще немного умственных сил – ровно столько, чтобы en passant[3] сообщить Эльзине, что в силу возраста ей лучше отказаться от руководящей должности в Красном Кресте и уступить место племяннице банкира из Туниса, который только что переехал в Монако.

Разочарование Эльзины проявилось конкретным симптомом.

Она почувствовала острую боль в единственном малом коренном зубе, который остался у нее с юности.

Реликвия, которой она невероятно дорожила и с которой, ежедневно чистя зубы, обращалась нежно и трепетно, как с настоящей дивой.

Она узнала эту боль. Это был нарыв: в недавнем опросе общественного мнения нарыв занял ту же строчку, что и кластерная головная боль, уступив лишь почечным коликам и естественным родам.

Тем не менее она решила разыграть свою карту.

Эльзина встала, подошла к изумительному комоду восемнадцатого века и в четвертый раз в жизни совершила то самое покачивание бедрами. Чему способствовало предусмотрительно подобранное легкое платьице.

Однако на сей раз, обернувшись проверить, какое впечатление произвел ее спектакль, Эльзина обнаружила, что Филипп Донцелли как ни в чем не бывало сидит за компьютером и пишет письмо.

Обиженная и раздосадованная, она обрушилась на него:

– Будь жив Раньери, этого бы никогда не случилось!

Не отрываясь от монитора, Филипп Донцелли сказал:

– Эльзина, Раньери считал тебя дурочкой. Он не отправил тебя в отставку, потому что боялся, что ты расскажешь Грейс о вашей интрижке.

Американская топ-модель Ингрид, напившись, позвонила Джеймсу Марчу и сообщила, с трудом ворочая языком, что решила с ним порвать, потому что влюбилась в X2BLP.

Джеймс почти не расстроился, он только спросил:

– Ничего, я все понимаю, только сделай мне одолжение… Скажи, как ты его называешь? Неужели всякий раз, обращаясь к нему, нужно произнести X2BLP?

– Не издевайся. Я понимаю, что тебе обидно, Джеймс, но ты скоро придешь в себя. Хочешь – останемся друзьями, – сказала топ-модель.

Джеймса Марча всегда злит, когда ближние ложно истолковывают его намерения.

И он бросил презрительно:

– Слушай, я не издеваюсь, и мне не обидно. Мне правда интересно знать, как ты к нему обращаешься. Просто любопытно.

– Ты так говоришь, потому что не ожидал моего звонка и злишься. Но ведь ты знаешь, что не я одна виновата. У нас давно не ладилось, – выдавала она банальности, подобающие топ-модели.

Джеймс взорвался:

– Слушай, ты что, не понимаешь, что мне на тебя наплевать? Мне только интересно знать, как в обычной жизни обращаются к человеку, который называет себя X2BLP?

Ингрид решила поставить жирную точку:

– Ты просто дурак, Джеймс!

И, не попрощавшись, закончила разговор.

Джеймс, не заметив, что его больше не слушают, крикнул в пустоту:

– Мик, Фрэнки, Энтони? Как ты его называешь, черт возьми! Ну, давай, скажи!

В общем, ближе к вечеру, когда Эльзина, как обычно, принесла Джеймсу печенье и радостно готовилась к ритуальному омовению, она обнаружила человека, который сидит и смотрит в пустоту.

Она тоже тяжело переживала историческую отставку.

Кроме того, она несколько отупела из-за антибиотика, который еще не подействовал. Эльзина не только мучилась от боли, словно смертельно больная, но и постоянно закрывала ладошкой раздутую щеку – из эстетических соображений.

– Хочешь, начнем с купания? – предложила она.

– Прости, не сегодня, – грустно ответил пилот Формулы-1.

– А чего тебе хочется? – с материнской нежностью спросила Эльзина.

– Поправиться и опять сесть за руль.

– Я не могу тебя вылечить, зато мы можем прокатиться на машине по окрестным холмам. Выбирай: “роллс-ройс” или “бентли”? Я сама поведу. А я, знаешь ли, неплохо вожу.

Услышав такое, Джеймс улыбнулся и сделал выбор:

– “Роллс-ройс”.

Эльзина ведет спокойно и уверенно.

Джеймс умиротворен, ни о чем не думает, ему нравится, что его катают.

Мимо пролетают долины, цветочные плантации, луга, где пасутся кони.

Джеймс отводит глаза от окошка и сосредотачивается на изрезанных морщинами руках Эльзины, которые мягко и умело держат руль.

Джеймс растроган. На глазах у него слезы: он следит за красивыми движениями рук на руле – вот чего он желает больше, чем всех топ-моделей.

У него вырывается:

– Красиво водишь!

– Знаю, – отвечает безо всякой позы Эльзина.

Они долго молчат. Потом Джемс опять нарушает тишину:

– Ты случайно не слышала о репере по имени X2BLP?

– А как же. В прошлом году он выступал у нас в Монте-Карло на благотворительном вечере. Я с ним познакомилась.

Джеймс оживляется:

– Ты случайно не помнишь, как к нему обращались?

– Стивен. На самом деле его зовут Стивен.

Джеймс Марч вздыхает с облегчением.

Потом прибавляет:

– Эльзина, ты великая женщина.

– Знаю, – отвечает Эльзина, кладя руку между ног Джеймса, а затем, словно мамаша, которая немного сердита на сына, заканчивает разговор: – Только, Джеймс, сегодня тебе надо помыться. Договорились?

Роберто Каппа

Если коротко, его личность можно описать знаменитой фразой, которую он выдал первой жене пятнадцать лет назад в разгар долгой и изматывающей словесной перепалки. Он произнес:

– Да, конечно, Летиция, я бы мог судить обо всем справедливо и беспристрастно, но я выбрал жизнь.

В этом он весь. Роберто Каппа. Инженер-электронщик из Падуи. Спокойный человек.

Его пронзительный, словно наэлектризованный голос всех подкупает. И мужчин, и женщин.

Дети его тоже обожают, потому что, когда Каппа вам улыбается, он одобряет вашу жизнь.

Безоговорочно.

У Роберто постоянно, безо всякой причины, отличное настроение. Раньше таких людей называли компанейскими.

Он не только получил отличную подготовку за годы учебы, но и по сей день обладает колоссальной интуицией во всем, что касается компьютеров и программ.

Роберто никогда не отказывается помочь друзьям и знакомым, если нужно установить модем, увеличить память или перегрузить зависший планшет.

Поэтому все воспринимают его как заботливого отца.

А еще он охотно остается пропустить стаканчик вина и при этом подробно, с жаром готов сообщить о победах и поражениях прошедшего дня.

Если Роберто рассказывает о победах одинокой женщине, то нередко оказывается у нее в постели.

Красавица или уродина, толстая или тощая, молодая или старая – ему безразлично.

Человеческое тепло, как говорит Роберто Каппа, не зависит от внешности.

Он невозмутимо залезает в постель, словно дрессированный медведь, и блаженно растягивается на одной стороне, пухлым животом вверх. После мягкого соития он неизменно просит разрешения закурить. Ему никогда не отказывают.

Компанейский он человек, Роберто Каппа. С ним никогда не чувствуешь себя неловко. Потому что у него правильная улыбка.

И он никуда не спешит.

Роберто Каппа любит кипарисы и в то же время боится их: они напоминают ему о сексе и в то же время о смерти.

Он обожает пасту. В нем девяносто килограммов тщеславия. Именно столько он и весит.

Однажды в июне, после обеда, он увидел толпу и решил посмотреть, что происходит.

Неорганизованное собрание сторонников Берлускони.

И тут из подъезда вслед за могучими телохранителями вышел он сам, Сильвио Берлускони.

По чистой географической случайности Роберто Каппа оказался лицом к лицу с кавалером, который, расплывшись в ослепительной и задорной улыбке, поздоровался с ним:

– Привет, красавчик!

Рефлексы у Роберто сработали быстро, и он блестяще нашелся с ответом.

Роберто потребовал:

– Обращайтесь ко мне на “вы”!

Но Берлускони его не услышал. Или притворился, что не услышал. Он уже ушел.

Эту историю Роберто больше всего любит рассказывать своим многочисленным подружкам.

Вечером, прежде чем отправиться спать, он представляет себя в гробу. Там всегда слишком тесно.

Или слишком просторно.

Однажды душным сентябрьским днем Мелания Фавилла, тощая брюнетка тридцати девяти лет, обладательница древнего компьютера, – что покоится у нее в углу гостиной, – а также обвисших треугольных грудей, спросила у Роберто:

– Роберто, как тебе удается всегда сохранять спокойствие?

Роберто, лежавший голышом, без одеяла, повернулся на спину, глубоко затянулся и ответил:

– В детстве я жил рядом с больницей. Ночью было слышно, как плачут младенцы. Днем – как плачут родственники умерших.

Вечером, когда он возвращался домой от Мелании, пролетавшая мимо чайка задела его левое ухо.

Он испугался. Но потом улыбнулся.

Семь лет назад, расставшись с Летицией, он вернулся к родителям, которые сейчас уже умерли. Отличная четырехкомнатная квартира. В одной комнате он устроил кладовку: ничего лучшего ему в голову не пришло.

Роберто никогда и никого не приглашает к себе домой.

Сексом он занимается на выезде.

Как футбольная команда.

Образцом чистоплотности нашего Каппу не назовешь.

После долгого использования в центре наволочки появляется подозрительный бежевый круг, а наволочки он меняет редко.

Четыре дня назад, пытаясь починить ящик родительского комода, Роберто обнаружил спрятанную в глубине записку, которую мама оставила отцу. Красным фломастером было написано: “Мерзавец, на Новый год я тебя убью”.

Четыре дня назад, после такого открытия, у Роберто Каппы начался тяжелый, затяжной кризис. Он позвонил на работу и сказал, что берет больничный. С кровати он вставал, только чтобы взять очередную бутылку воды или сходить в туалет. Роберто перестал есть.

Вот уже четыре дня он спит или смотрит в потолок.

В глубине души он гордится тем, что у него пропал аппетит.

Отец Роберто скончался третьего января десять лет назад после мучительной агонии, которая началась в первый день нового года.

В те страшные дни о причинах смерти как-то не думали. Врачи высказывали противоречивые мнения. В конце концов, Роберто предпочел об этом забыть.

На самом деле он до сих пор не знал, отчего умер его отец.

До сегодняшнего дня.

Спустя два месяца после смерти отца мать покончила с собой, выбросившись с седьмого этажа. Из этой самой квартиры.

Во втором случае она тоже оставила записку:

“У меня депрессия. Вообще-то у меня всегда была депрессия, но до смерти мужа я об этом не догадывалась”.

Роберто принимает решение. Он встает с постели. Идет в гостиную. Упершись руками в бока, замирает. Давно не стиранная пижама задубела.

У Роберто слегка подергивается левый глаз. Он не вполне уверен в том, что делает, и нервничает.

Даже если глубоко не дышать, можно почувствовать, что у него воняет изо рта. Четвертый день он не чистит зубы. Роберто стоит и размышляет, разглядывая ковер, который его отец любил и расхваливал, а мама молча терпела.

Перед ним два пути: сосредоточиться на прошлом и на загадочной смерти отца. Или все забыть и вернуться к обычной жизни.

Но Роберто из тех, кто, выбирая одну из двух возможностей, в конце концов не выберет ни ту, ни другую.

Поэтому он так и стоит неподвижно в гостиной.

Чувствуя себя чужим в этом мире.

Только теперь ему вспомнились слова, которые он сказал Летиции и которые на самом деле придумал не он: их произнесла его мать однажды вечером, когда они сидели дома вдвоем – отец был на работе.

Они сидели на кухне в подрагивавшем неоновом свете лампы и ели обыкновенную яичницу.

Стояла такая тишина, будто все вокруг умерли.

Ему было всего одиннадцать лет.

И тут мама неожиданно сказала, бросив на него испепеляющий взгляд живых карих глаз:

– Роберто, я, конечно, могла бы судить обо всем справедливо и беспристрастно, но я выбрала жизнь.

Вот почему Роберто и сейчас, как в детстве, кажется, будто он слышит плач родственников умерших.

Ада Бакко

Ночью, лежа в постели, прежде чем уснуть, она всегда вспоминает поздний августовский день, когда нечаянно увидела из коридора, как отец сидит на кухне и плачет.

Сдержанно, тихо, чуть присвистывая, – много лет спустя ей казалось, будто скулил маленький зверек.

Ей было шестнадцать, когда занавес распахнулся и она увидела, какое оно, горе.

Порой жизнь начинается с предвестия смерти.

Лето, у которого не было будущего, умирало: растянутые старые трусы, валяющийся на столе черствый хлеб, прижатые к животу колени и печальное освещение на итальянских кухнях: свет не выключают даже днем.

Кран открыт: вода протечет и станет холоднее.

Убитые горем отцы жмутся по углам – невозможно на них смотреть.

Для детей это словно удар ножом.

Отцы не умеют плакать. Плакать красиво. Так бывает, когда делаешь что-то очень редко.

Разве можно привыкнуть к тому, что человек, который должен тебя защищать, плачет.

Становится свежо. Значит, скоро наступит осень, наступит будущее.

Ада собиралась на свидание с женихом. Все как обычно: долгие вечера, когда стоишь часами, прижавшись к ограде, целуешься взасос, руки копаются под одеждой… взрывы смеха, обещания, которые невозможно сдержать, восторг, словно возносящий на пьедестал. И вдруг отец Ады решил все испортить. Забился в угол кухни, теперь вечер – не будущее, а цепь препятствий.

Но она все равно ушла гулять с женихом. Возьмем свитерок. Надевать не стану, но пусть напоминает о досадном препятствии.

Подростки умеют оставлять все тревоги дома. Остальные – нет. Не получается. Тащат тревоги с собой на улицу. Складывают в корзинки супермаркетов.

Где же мама? Ушла и ничего не сказала. Наверное, поэтому плачет отец.

Куда подевалась мама? А кто ее знает.

Отцы плачут из-за того, что будущее никак не наступит.

Но Ада об этом еще не догадывается. Ей всего шестнадцать.

Вернувшись домой, она опять оказывается под незаметным глазу колпаком горя. Волны непонимания между родителями. Смерть будущего, прочитывающаяся за молчанием и косыми взглядами.

В воздухе, словно аромат для помещения, висит запах ссоры.

Семейные сцены забудутся, но испорченное настроение прилипнет к тебе надолго.

Дни болезни все никак не кончаются.

Потом Ада стала изучать фармацевтику.

Нездоровая страсть всех лечить.

Включая родителей.

Собственная аптека. Престарелые дамы, которые мечтают не выздороветь. Иначе чем потом заниматься?

Есть, правда, и те, кто все свободное время посвящают болезням.

Это просто хобби, не лучше и не хуже других, – поняла Ада, стоя за прилавком аптеки.

На наркоманов было больно смотреть: они уходили и возвращались – и всякий раз казались все меньше ростом, все тщедушнее.

Ада решила больше не продавать шприцы. Но наркоманы все равно заглядывали в аптеку. Всегда найдется кто-нибудь новенький, кто-нибудь, кто еще не знает, что здесь шприцами не торгуют. После их визита остается осадок: уже отвыкла иметь дело с такими клиентами.

Зато мужчины отличаются педантичностью. Требуют подробнейших объяснений. Называют диагнозы. Просят совета. Словно в упаковку не положена инструкция. Смерть видится им повсюду, она прячется за простудой и первыми признаками ревматизма. Мужчины не умеют плакать и не хотят проживать жизнь наполовину.

Вздыхают:

“Как же они справятся без меня?”

Но те, кто остаются, потом как-то справляются.

Вечная ошибка мужчин – бесконечно преувеличивать собственную значимость.

Умирающие забывают, что для тех, кто остается, всякая смерть – боль и освобождение одновременно.

Поскольку умирающие страдают, они верят только боли.

Сорок пять лет. Ада Бакко подсела на мазь для спины “Лазонил” и мазь от простуды “Викс вапораб”.

Обычные паллиативные средства, помогающие вернуться в детство, когда ей было девять лет.

Когда не надо было ни от чего выздоравливать, потому что все, что ей было нужно, – болеутоляющее действие мазей и мамы.

Когда нежные мамины руки мазали ее хрупкое и слабое тело, даря спокойствие, которого Ада с тех пор не испытывала.

Мамы и мази – одно и то же.

Пока не повзрослеешь.

В том-то и трагедия: все, что мы чувствовали в детстве, потом уже не испытать.

Фруктовые леденцы, которые она сосала в восемь лет, – совсем не похожи на сегодняшние, хотя представитель фирмы всякий раз клянется, что с тех пор их рецепт не изменился.

Изменилась Ада. Она привыкла к жизни. Оттого ей и плохо.

Дело в том, что, как она говорит, разум и опыт ослабляют силу и полноту детских переживаний.

В детстве ты не сталкиваешься с бюрократическими кознями времени и с медленным течением жизни.

У детей мир похож на интересное кино.

Режиссеры вряд ли догадываются, что кино – и это тоже. Кино – мир глазами ребенка.

Значит, работа в аптеке – не только воплощение детской мечты работать в аптеке.

Это разочарование. Как и все остальное.

По утрам, лежа в постели, прежде чем окончательно проснуться, Ада Бакко перечисляет в уме все разочарования в своей жизни.

Вот они.

В девятнадцать лет она была разочарована, когда прошла вместе с друзьями тест и обнаружила, что у нее очень высокий IQ.

Будучи умной, она сразу поняла, что этот дар принесет ей одни беды и огорчения. Так оно и случилось.

Год спустя жизнь подтвердила ее догадку.

Джачинто, сын богачей, будущий нотариус, бросил ее, потому что он якобы ее не достоин.

Она-то полагала, что ловко скрывает свое очевидное превосходство.

Но даже ее молчание красноречиво говорило: между ней и женихом огромная разница.

От собственного ума не сбежать. Это ловушка.

Аду ничуть не утешило, что Джачинто – как она узнала много лет спустя – не пошел по стопам отца и не стал нотариусом, а умер от передозировки в своем “порше”, на стоянке у автострады по пути в Геную.

На соседнем сиденье нашли рекламу проигрывателя hi-fi.

Радужная перспектива, но она его не спасла.

Ада разочарована закатами.

Разочарована матерью. Той, которая оживлялась только когда собиралась отлучиться. Исчезнуть неизвестно куда.

“Где ты была?” – робко спрашивал отец Ады.

Мать отвечала долгим молчанием.

Когда любовь бьется головой о стенку, дойдешь до сумасшедшего дома.

Ада осталась разочарована однообразием итальянской поп-музыки и пошлыми трюками гитаристов, которые завершают все песни одинаково, пытаясь завести танцплощадку и убивая всякую надежду на оригинальность.

Она осталась разочарована сексом с Маурицио – воздыхателем, ростом и напористостью напоминающим Наполеона.

Только в отличие от Наполеона у Маурицио в постели не было никакой стратегии.

Им двигал один животный инстинкт. А у инстинкта, как известно, есть большой недостаток: он быстро угасает.

Она осталась разочарована зоопарком, цирком и школой в дождливые дни.

Точнее, тем, что в зоопарке, цирке и школе пол посыпают опилками.

Она осталась разочарована книгами Камиллери и фильмом “Шестое чувство”, поскольку уже на шестнадцатой минуте поняла: Брюс Уиллис – мертвец.

Такие фильмы противопоказаны людям с высоким IQ.

Она осталась разочарована тремя четвертями тех лекарств, которые ежедневно продает у себя в аптеке.

Она упорно считает, что мир движется вперед благодаря неписаному договору между людьми: суть его в том, что все над всеми издеваются, каждый в рамках своей профессии.

Она пришла к выводу: профессионализм – искусство обманывать ближних.

Впрочем, фокусники из телевизора Сильван и Тони Бинарелли тоже профессионалы.

Жизнь как вид развлечения.

Варьете без блесток. Зато все комические дуэты на месте.

Ада осталась разочарована Витторио Згарби[4], которому на заре его телевизионной юности она приписывала некоторую интеллектуальную живость.

Ада всегда говорит: Згарби совершил непростительную ошибку, сведя интеллектуальную живость к живости, и только.

Когда единственный смысл живости – бичевать окружающих, живость становится пошлой.

Смысл живости в самой живости.

Поэтому Аду никогда не разочаровывал спорт.

Во время Олимпийских игр она оживляется.

Отчаянное проявление живости, цель которого – помахать в воздухе кружком из поддельного золота. Вот что до сих пор вызывает у Ады волнение.

В любом случае о Згарби она больше не говорит. Крикуны приводят зрителей в возбуждение, но быстро надоедают.

Она разочарована теми, кто говорил ей, что она красивая, зато ей льстило, когда ее называли сексуальной. Позже она с горечью поняла: лесть длится не дольше чиха.

Это как шприцы для наркоманов, которыми она больше не торгует. Поддашься на лесть один раз – будешь зависеть от нее всю жизнь.

Ада разочарована собой и тем, что говорили ее друзья, когда ей было девятнадцать и выяснилось, что она жутко умная: она непременно станет звездой.

Ее разочаровал собственный ум. Благодаря ему она не только превратилась в обычного человека, но и начала относиться к людям с подозрением.

Когда ты умен, за углом поджидает бесконечная усталость.

Мужчины не умели ее любить. Но и она внесла вклад в свое поражение. Не сумела сделать так, чтобы кто-то стал ей необходим. Не постаралась, чтобы подвернулся подходящий случай.

Она всегда знала об этом. Мы ведь об этом подозреваем, но гоним подобные мысли. Повезло тем, у кого IQ не столь высок.

Она же блуждает в лесу своих мыслей. Она лишена свойственного невеждам цинизма. Она опускается на самую глубину – к таким глубоким мыслям, что потом не всплыть на поверхность. Как безбашенные ребята, которые только начинают заниматься подводным плаваньем.

В конце концов всегда возвращаешься к мгновению, когда ты начал понимать. И чувствовать.

Увидев, как отец плачет в августе, в себя уже не прийти.

Так все и случается.

Перестаешь замечать жизнь.

Еще одно горе, которое не потрогать рукой и которое бьется головой о стенку.

В конце концов, наберись Ада смелости спросить у отца, почему он плачет, ее жизнь сложилась бы иначе. Наверное.

Ей пришлось бы догонять ушедший поезд и принимать решения, которые казались необязательными.

Она по-другому взглянула бы на то, что в ее жизни нет любви. Впрочем, хотя она и умная женщина, на это ее не хватает.

Как пела Лоредана Берте, “мы придаем любви слишком большое значение”. Вопрос закрыт.

Еще одно ее качество, типичное для суперодаренных людей.

Они ничего не спрашивают, потому что заранее уверены, что знают ответ.

А ведь любой ответ может удивить. Любой.

– Жизнь уже не начнется заново, – сказал отец, когда мать бросила его без лишних объяснений.

Всякий раз, вспоминая слова отца, Ада холодеет.

“Я пошла в него”, – думает она.

Снова лето. Воды в кране нет. Холодильник набит бутылками минералки. Сегодня так принято. Но свет на кухне по-прежнему тусклый. Отец по-прежнему плачет. Аде не спится. Плакать она будет потом. Дни болезни никак не закончатся.

Пеппино Валлетта

Так говорит певец пиано-бара Пеппино Валлетта всякий раз, когда заканчивается сезон.

“Мне часто казалось: эта ночь перевернет мою жизнь. Но ничего не происходило”.

Он стоит перед пляжем Порто-Ротондо, вглядываясь в туманный рассвет и держа в руках бокал, в котором еще час назад было виски, а теперь, как символ бесконечной печали, остался только растаявший лед.

Воды, противнее на вкус, не бывает.

Пеппино, который в свои семьдесят лет выглядит еще ничего, прибавляет устало:

– Все эти женщины почти ложились на мой рояль, демонстрировали глубокий вырез, очаровательно улыбались, шептали названия песен и умоляли: “Прошу тебя, Пеппино!”

И все меня обманывали.

На следующий день, протрезвев, они меня не узнают. Или делают вид.

Внезапно все исчезает.

Может, утро и нужно для того, чтобы забыть стыд прошлой ночи?

Ночной народ – толпа закомплексованных людей.

При свете все иначе. Днем меня, Пеппино Валлетты, не существует.

Я – оптическая иллюзия.

Если не считать романтической выдумки о рояле, потому что Пеппино Валлетта играет на цифровом пианино “Роланд”, все остальное правда.

– В следующем году завязываю, – шепчет он со слезами на глазах. А вот и неправда. Не может он завязать.

Каждое утро Пеппино убеждается, что мечты растворяются в воздухе. Иллюзии растворяются.

Он снова оказывается в двухкомнатной квартирке над “Твенти” – легендарным заведением на Изумрудном береге, где он выступает уже двадцать шесть лет. Вместе с Пеппино проживает его сын Антонио, которого отец называет “вспыльчивым малым”. Вообще-то у малого серьезное отставание в развитии.

Тридцатидвухлетний Антонио – плод недолгого ночного приключения, которое Пеппино пережил, когда еще выступал в Линьяно-Саббьядоро. Когда мальчику исполнилось шесть лет, мать сбагрила его отцу.

Метелла – так зовут женщину, которая однажды вечером, много лет назад, явилась к Пеппино вместе с молчащим ребенком и объявила:

– Это твой сын.

Потом сказала:

– Вы пока познакомьтесь, а я сбегаю в гостиницу – надену другие туфли.

Вместо этого она решила начать другую жизнь.

Метелла исчезла бесследно, как загадочные, вызывающие ужас люди, о которых по телевизору рассказывают в программе “Пропал без вести”.

Разве забудешь ночь на парковке у “Бочки” – ресторана, где работал Пеппино.

Не забудешь, потому что той ночью возникла семья.

Перед ним шестилетний Антонио – немое, лохматое, некрасивое, беззащитное, усложняющее жизнь существо.

Два глаза, в которых то и дело вспыхивает печаль.

Потерянный, бездонный взгляд: два красивых, печальных глаза.

А зубы кривые.

По шоссе носятся BMW богатеньких буратин, которые пытаются сбить друг друга.

Влажность, как в Стамбуле.

В Линьяно-Саббьядоро вновь появляются живые и мертвые.

Пеппино с Антонио стоят перед “пандой” Пеппино.

Пеппино разглядывает результат прерванного полового акта, оставленный на фикусе за туалетом одного заведения.

Он спрашивает у Антонио, сколько ему лет. Тот не отвечает.

Вместо этого он открывает дверцу “панды” и садится в машину. Сразу засыпает.

Пеппино растроган.

Антонио просыпается и делает то, что Пеппино будет помнить до самой смерти: запирает дверцу на замок, хотя стекло опущено. И опять засыпает.

Вернется Метелла или нет, Пеппино за четыре секунды понимает, что теперь вся его жизнь и вся любовь, на которую он способен, принадлежит существу, которое запирает дверцу машины, не подняв стекла.

Какой же он дурак, Пеппино. Еще секунду назад он думал, что его единственная любовь – музыка.

На самом деле его любовь зовут Антонио.

Тогда Пеппино расплакался. Последний раз в жизни.

Потом пришлось закатать рукава.

Где же Метелла?

Как у нее хватило духа бросить сына, оставив его жалкому певцу из пиано-бара?

Неужели Антонио мой сын?

Загадочное существо, которое часами разглядывает вилку, потом вскакивает и принимается пинать стул, пока тот не превратится в груду деревяшек.

Помню только, что у Метеллы были короткие волосы. Каштановые, оттенка, какого я раньше не видел. Морозный каштан.

Всего этого Пеппино Валлетта никогда не говорит вслух.

Пеппино не плачет. Хотя у него есть такое право. Он с жизнью на “ты”.

Ночная жизнь – иллюзия. Или аллюзия на голые и потные женские бедра, запах которых смешан с почти выветрившимися духами.

Реальность Пеппино – его сын. Все настоящее связано с детьми.

Остальное – фоновый шум, мистификация. Чем старше Антонио, тем меньше Пеппино замечает все остальное.

По ночам Пеппино играет на пианино, поет и выпивает до двенадцати бокалов виски со льдом.

Утром, разбуженный в восемь часов воплями, которые сопровождают разрушительную деятельность Антонио, Пеппино в очередной раз понимает, что проспал всего три часа.

Чтобы не отправиться на тот свет, до шести вечера Пеппино нюхает кокаин.

Никакого удовольствия от кокаина он не получает.

До заката он трезв. Сидит в одиночестве и скучает, разглядывая в море гигантские яхты, на которых ему доводилось плавать.

Когда на яхте устраивают праздник, его ставят где-нибудь в углу, чтобы не мешал. Так он и поет в углу. Зато платят по двойному тарифу.

Нечеловеческими усилиями он накопил семь тысяч евро. Вот о чем он думает на закате. Это наследство он оставит парню, который даже не знает, что такое семь тысяч евро.

Он вообще ничего не знает.

Вглядываясь в прозрачное морское дно у берегов Сардинии, Пеппино находит силы подумать о чем-то хорошем:

“Рано или поздно я напишу книгу – расскажу обо всем, что повидал за годы работы”.

Пеппино есть что рассказать. Он видит мир в мгновение, когда все всплывает на поверхность, когда наружу выплескиваются соблазн и пошлость, мерзость и надежда.

Ночь, между прочим, всегда дарит надежду.

Наглецы, отчаявшиеся актриски, мрачные арабы, политики без тормозов, неряшливые аристократки, путаны, которым до смерти наскучила развеселая жизнь, сердитые юноши, девчонки, которые умирали от стеснения, пока не нашли белый порошок, неаполитанские семьи, готовые залезть в долги, лишь бы занять в “Твенти” столик в первом ряду, ростовщики, представители фирмы “Пионер”, приехавшие прямо с работы клерки в белых рубашках, которые уже выпростались из брюк, бизнесмены, ослабившие узел галстука, танцы на столе, белоснежный лен скатерти, натужный смех, который никому не помогает раскрепоститься, бурные аплодисменты, текущий ручьями пот, потерянные золотые браслеты – на следующий день за ними в пиано-бар придет филиппинец, который не говорит по-итальянски.

Ночь, между прочим, всегда означает потерю.

Пеппино все повидал и все понял. И никогда не приторговывал наркотой.

Примерно ведут себя только отцы, которым не на кого оставить детей.

Чтобы работать и дальше, нужно притвориться, будто ничего не замечаешь.

Нужно кудахтать в микрофон, который то и дело заедает и начинает свистеть. Нужно валять дурака. Ресторанный певец с умными глазами, обнажающий перед публикой душу, никому не нужен.

Пеппино Валлетте нужно развлекать публику. Чтобы развлекать, нужно устраивать шумное представление. Чтобы устраивать представление, нужно делать вид, будто тебе на все наплевать.

На самом деле в жизни важно все. Вот что понял Пеппино Валлетта.

А от него ожидают, чтобы он относился к жизни как к веселой прогулке.

Налюбовавшись закатом, он приступает к трогательному ритуалу.

Пеппино возвращается к себе в двухкомнатную квартиру и готовит Антонио скромный ужин.

Потом, усадив его смотреть мультики, дает снотворное.

Антонио тридцать три года, а кажется, будто он так и остался стоящим на забитой парковке шестилетним малышом.

Не запирая дверцу, Антонио глубоко засыпает. В это время Пеппино может сходить под душ, надеть атласную рубашку цвета фуксии и черные брюки.

Грустная униформа для веселья.

И отправиться в пиано-бар.

Пеппино теперь охраняет Антонио вместо замкá. Настоящий отец.

Около полудня он берет Антонио за руку и отводит на далекий пляж, куда никто не ходит. Волны приносят сюда кучи водорослей.

Они спокойно купаются. Пеппино укладывает Антонио на воду. Тот лежит, словно звездочка. Иногда Антонио засыпает. У Пеппино затекают руки. От семидесятилетнего старика требуются нечеловеческие усилия, чтобы удерживать на поверхности воды тридцатидвухлетнего ребенка ростом метр восемьдесят.

На сколько еще хватит Пеппино? Кто потом позаботится об Антонио? Да никто.

За старостью проглядывает страшная тьма. За старостью Пеппино – черная дыра.

Черная дыра, с которой он не собирается сражаться.

– Я своего сына в приют не сдам, – резко отвечает он, если его спрашивают о завтрашнем дне.

“Рок не для меня”, – так называется его единственный альбом, который он записал в двадцать два года.

Ему говорили, что он далеко пойдет.

Девять песен – одна хуже другой. Жалкое подобие свинга. Песни о любви – такие бесцветные, что, услышав их, влюбленные скорее расстанутся, чем будут обманывать себя историей про вечные чувства.

Он сочинил альбом за три дня, а записал за четыре часа.

Ему обещали, что для раскрутки одной из песен снимут музикарелло – теперь это называется клип.

Разумеется, обманули.

Режиссер Марио Апреа позвал его на кинопробы.

По окончании съемок он поглядел Пеппино прямо в глаза и произнес знаменитую фразу, убившую надежду на карьеру актера:

“Ты словно кусок говна”.

Потом Апреа закурил и исчез.

Исчез он, как водится, в бездне секса.

Красивый, словно святой покровитель циников, Апреа погиб неделю спустя в автомобильной катастрофе.

Некоторые готовы поклясться, что за рулем сидела Софи Лорен.

Софи и Марио, проведя бурный вечер в миланской гарсоньерке Апреа, после бесконечной череды безмолвных совокуплений, утратили быстроту рефлексов.

Агенту Лорен удалось замять скандал.

Иначе Карло Понти отправил бы ее в Поццуоли готовить пиццу.

На этот раз не понарошку. Не ради Паоло Стоппы[5].

Куда делись обещания и мечты юности?

Куда делось будущее?

Никогда и ничего не было.

Надеюсь, Антонио крепко спит.

Что ему снится?

Море? Или небо, на которое он тупо глядит, покачиваясь на волнах?

Он знает, что я его отец?

Он знает, что я готов за него умереть?

Он знает, что на все остальное мне наплевать?

А это кто такая? Кажется, я ее видел раньше. Неужели графиня Маланни? Тоже мне графиня… бывшая шлюха. Здесь об этом известно нам одним. Мне и ей. Поэтому она делает вид, будто мы не знакомы. Она переписала жизнь заново. У таких, как она, – семь жизней. Таких женщин отливают из железобетона.

Это точно она? Я ведь ее лет двадцать не видел. Охмурила придурковатого сынка Барбаро, производителя бытовой техники, который греб деньги лопатой.

Посулила ему оргии, путан и наркотики в немереном количестве.

Парень сделал качественный скачок: от тщательного учета расхода и прихода до полной беззаботности. Все они так себя ведут, когда находится буксир, за который можно прицепиться и плыть.

А она ведет себя словно королева, превзошедшая всех своей развращенностью.

Какое красивое и редкое слово. Развращенность.

Интересно, Антонио понимает, что значит “любить”?

Антонио любит меня?

Ради какой награды я так стараюсь?

Почему мне ничего не сказали?

Почему ясно не объяснили, что награды не будет?

А новенькая девочка на подпевках вполне ничего. Забыл, как ее зовут. Милая. Одета чуть старомодно. Это нехорошо: напоминает о времени, когда я еще на что-то надеялся.

Надежда умерла, как солдаты, которых подстрелили на первом же марше.

Шампанского! В том углу требуют шампанского. А вот моя нелюбимая песня.

Еще одно несдержанное обещание.

Что будет с Антонио, когда я умру? “У вас сердце пошаливает”, – сказал зимой врач в Пескаре. Вдруг я сейчас рухну на клавиатуру?

Интересно, как они будут дальше веселиться в компании мертвеца?

Разве я такого не видел? Я и не такое видал. Где же это было?.. Ну да, я выступал в Альба-Адриатике, наверное, году в тысяча девятьсот восемьдесят третьем. Бармен медленно осел на пол. Аневризма аорты. Музыка перестала играть.

А когда тело унесли, меня попросили начать сначала.

Публика ночных заведений – варвары.

Раньше они захватывали земли, теперь – танцплощадки и кабинеты в ресторанах.

Все равно они просто варвары.

Переход от самогона к нью-йоркским коктейлям не означает, что человечество сделало шаг в будущее.

А все-таки эта девчонка из подпевки миленькая. Большие глаза. Я так мечтал о женщинах с большими глазами. Теперь они мне снятся и шепчут во сне:

“Я тебя понимаю, Пеппино”.

Или так:

“Пеппино, я люблю вас с Антонио!”

Наяву такого никогда не бывало.

А что бывало? Эх!

Незаконченные приключения. Пьяные, неуправляемые девицы. Дурочки, пытавшиеся заставить жениха или очередного хахаля ревновать к длинноволосому певцу.

Певец – я. Ничего выдающегося. Обычный голос. Танцую плохо. Слишком громко стучу по клавишам. Суетлив. Вот именно: петь как полагается не умею, поэтому начинаю суетиться. Я это понял в Пескаре, на концерте Паоло Конте.

Когда я увидел, что значит быть по-настоящему крутым и стильным. Двухдневная небритость, взгляд мутноватый. На губах усмешка. Харизма и власть.

Я тогда подумал: “Ага, вот, значит, как надо”.

Так-то вот.

В сентябре, когда летний кошмар кончится, я отвезу тебя, дорогой мой Антонио, в Лурд.

На этот раз мы правда туда поедем. Попросим Богоматерь сделать тебя поспокойнее и чтобы мне на сердце тоже стало спокойнее. Я попрошу ее о том, чего больше всего желаю: чтобы ты взглянул на меня с любовью, по-человечески, чтобы ты прочел в моих глазах, как сильно я тебя люблю, а я в твоих – как сильно ты любишь меня. Ни о чем другом я не стану просить. Чтобы мы с тобой молча обменивались живыми, а не пустыми взглядами, чтобы ты не выглядел отсутствующим, чтобы я мог проживать день с одной простой мыслью: я установил с сыном отношения, хорошие отношения.

Отведу-ка я завтра Антонио поесть рыбы. А то он все время ест красное мясо.

Одни говорят, что мясо полезно, другие – вредно. Пришли бы уж врачи к единому мнению.

Может, и доктор, который сказал, что у меня сердце пошаливает, ошибся.

С девчонкой на подпевках я еще не разговаривал, но все и так ясно. Мечтает попасть на “Голос”, а потом прямиком на Сан-Ремо. Я и сам хотел попасть на “Ищем таланты”, а потом прямиком на Сан-Ремо. Так что я и сам хорош. Не надо смотреть на молодежь презрительно, с высоты своих лет.

Ты родился не для того, чтобы состариться, Пеппино.

Старость – зло, я такого не заслужил.

У меня нет таланта стареть. У меня вообще нет талантов.

Просто я очень добрый.

Скоро объявлю перерыв и схожу на задний двор покурить.

Антонио, сынок, я думаю о тебе. Все время думаю о тебе.

Значит, я настоящий отец. Настоящие отцы постоянно помнят о детях.

Вот о чем думает сегодня вечером Пеппино.

На задний двор ресторана “Твенти” он вышел, держа в руках стакан виски “Глен Грант”. Прислонился к стене, как мальчишка.

Девочка с подпевок тоже вышла.

Ее зовут Иления.

“Первая буква «И»?” – спрашивает Пеппино.

Она утвердительно хлопает глазищами и не говорит ни слова.

Не разыгрывай из себя мудрого старика, Пеппино. Не надо. Ничего не делай. Пусть она сделает все сама.

Именно так с определенного возраста и надо себя вести с девчонками. Ждать, особо ни на что не надеясь. Сделают шаг вперед – не бросайся им навстречу, как в двадцать, тридцать и даже в сорок лет. Лучше выжди еще чуть-чуть. Ты мог неправильно понять. А в твоем возрасте сесть в лужу стыдно. Потом не отмоешься.

Когда за спиной столько разочарований, на новые разочарования сил больше нет.

А всякое унижение – еще один гигантский шаг в могильную яму.

Но она сама словно пытается сделать шаг навстречу. Глядит на него своими глазищами. Ничего не говорит, но и не отводит взгляда. Он улыбается ничего не говорящей улыбкой. Она берет у него из руки сигарету. Словно близкая подруга. Касается его руки и опять глядит на него. Затягивается.

Он протягивает ей стакан, но она не берет:

– Я не пью.

– Умница, – говорит он.

Хватит уже вести себя как папочка.

Она по-прежнему улыбается.

Он глядит на землю, но не от смущения. Продолжая чувствовать на себе ее взгляд.

Она подходит совсем близко и целует его в уголок рта.

Ему не верится. Но это произошло. Он поднимает глаза и глядит на нее.

На мгновение, услышав запах ее духов, он вспомнил, как пахнет будущее.

Как волнительно! Как волнительно!

Она говорит:

– Я тебя видела утром. Вы с сыном ходили на пляж. Ты его поддерживал. Он качался на волнах, словно мертвец, но на самом деле это ты мертвец.

Пеппино растроган.

От молодых не ожидаешь услышать глубокие истины. Надо же, и такое бывает.

Она отдает ему сигарету и возвращается в ресторан.

Этой ночью Пеппино – единственный человек на всей Сардинии, который может сказать: “Я растроган”.

Все остальные флиртуют с собственным нарциссизмом. Это и называется “отпуск”.

Сколько времени никто не был со мной ласков?

Сын не знает, что такое ласка, разве что когда спит… Значит, это ангел.

Давно ли девушки из жалости целуют стариков в сморщенные губы?

Меня поцеловала девушка, которую зовут Иления. Ее имя начинается на букву “И”.

Неужели у нее нет парня?

Сколько ей лет?

С возрастом становится трудно определить возраст молодых.

Для меня все они двадцатилетние, хотя на самом деле не всем двадцать лет.

Мой сын не знает, что такое секс. Не помнит, что такое материнская любовь, да и любила ли его когда-нибудь мать? У него есть только я, а он меня не узнает.

Я для него не существую, а для меня существует только он.

А вдруг теперь для меня существует еще и Иления, чье имя начинается на букву “И”?

Не гони, Пеппино. А то опять все испортишь. Это твой большой недостаток.

Любовь виделась тебе там, где было лишь желание развлечься, вечность – там, где играли со смертью.

Преданность – там, где пропадал всякий человеческий интерес.

Разочарования все копятся и копятся. Их столько, что не увезти в чемодане.

Ночь – время, когда люди обо всем забывают. А я живу только ночью и помню одну только ночь. В этом-то и беда. Мы с другими людьми все время в противофазе.

Но ведь и Иления живет только ночью. Как я. В том же ритме, с теми же тревогами. Нами овладела скрытая печаль итальянской музыки. Убогие посетители. Чем больше денег, тем меньше вкуса и слуха. После трех ночи они начинают портить себе биографию. Кладут сердца на полку, как в конце смены рабочие убирают инструменты. С середины июля уже попахивает концом летнего отпуска.

Опадают цветы. Опадают дни. А я каждую ночь умираю.

Я знаю об этом, и Иления знает.

А вдруг мы одинаково проводим утро? На самом деле мужчины и женщины, быстро исполнив ритуал сладострастия, мечтают лишь об одном – найти себе компанию.

Что говорила мне Марта Мардзотто[6]? Потрахались, и ладно. Вечно одно и то же. Людям нужно другое.

Я здесь, Иления, мы здесь с малышом Антонио. Я здесь. Мы ждем тебя, сидя смирно, – два здоровых и безвредных пса. Мне семьдесят лет. Я жду тебя и готов все простить, Иления. Что мне еще остается? Если ты этого захочешь, я буду только рад.

Вот о чем думает Пеппино ночью. Он лежит в постели. И не может уснуть. Он так и не снял черные брюки. Атласная рубашка расстегнута. Живот ходит вверх и вниз, полный виски, которое не подняло настроения. Страшная жара. Антонио рядом – спит, охваченный тяжелым, искусственным сном.

Пеппино вспоминает, что было потом. Он вернулся в ресторан. Подошел к клавиатуре. Она ждала с микрофоном в руке, улыбаясь нежно, как любящая сестра. Он запел песню Мины. Не просто так: он-то знал, что она об этом мечтает. Все певицы хотят петь песни Мины. Потому что они требуют и чувства, и техники.

Что еще? Чувство и техника, больше нам ничего не надо.

Прелюдия любви.

Ее благодарность не должна обманывать, но Пеппино обманывается.

Спутать благодарность с любовью – обычная ошибка, которую совершают ищущие человеческого тепла мужчины и женщины.

Надо хоть немного поспать. Уже светает. Скоро проснется Антонио и разбудит меня. А я свалюсь, если хоть чуть-чуть не посплю.

Впрочем, влюбленные не спят. А я влюбился. В Илению, чье имя начинается с буквы “И”.

Пеппино невольно улыбается. Словно жалея себя, но это не важно. Один из редких случаев, когда жалеть себя и надеяться – одно и то же.

Пеппино, время еще есть. Время еще есть.

Он закрывает глаза. Проваливается в сон. В то же мгновение Антонио просыпается с жутким воплем. Пеппино гладит его по голове. Антонио ничего слышать не хочет. Продолжает орать. Он голоден. Пеппино греет ему молоко, дает хлеба, Антонио орет. Потом ест и успокаивается. Пеппино прислоняется к стене и опять засыпает. На несколько секунд.

Потом Пеппино набирается сил, чтобы прожить утро. Без кокаина. По двум причинам: кокаин кончился, а еще он влюбился.

Сегодня вечером нужно сохранять ясность.

Он хочет увидеть Илению, как она есть, ясным, незамутненным взглядом.

И он ее видит. На работу он вышел благодаря силе любви, а не силе, которую дает отдых. Он не спал и не нюхал кокаина. Он один на один с быстро колотящимся сердцем.

Но она не здесь. Она поет вместе с ним, но на него даже не смотрит. Между ними не пробегает слабая волна, как вчера вечером. Иления далека. И холодна. Передумала, решает Пеппино.

Еще одно разочарование. Шоу продолжается. Надо развлекать ночной народ. Вон русские девушки, пытающиеся просчитать свое будущее. Куда без них. Карабкаются наверх, заманивая дураков запахом секса. Солидные господа в летах взволнованы. Увидели русских. А вон парни, которые хотят все и сразу. Ничего они не получат. Те, кто что-то получают, ложатся спать в десять.

Пора на покой. Наплевать на пенсию. Наплевать на выходное пособие. Придумаю себе жизнь заново. На мне семья. Не могу же я вечно кривляться по пиано-барам. И так на меня смотреть тошно. Артрит усиливается. В ноты не попадаю. Буду играть в казино. Все скоро кончится. Антонио мне в старости точно не станет опорой.

Пеппино выходит отдохнуть, и тут возвращается надежда. Он курит и ждет. Иления тоже выходит, но не замечает его. Исчезает за кустами, прижимая к уху телефон. Напряженная, отсутствующая.

“Есть что-то еще. Кто-то еще. Разве можно быть таким наивным, когда тебе стукнуло семьдесят?” – думает Пеппино, гася окурок ногой.

Теперь Пеппино ждет рассвета. На рассвете он вернется к Антонио. Единственная постоянная величина в его лишенной надежды жизни. В жизни, от которой он ничего не ждет. Как и русские девушки.

Море в Порто-Ротондо как озеро, которое ничего не обещает.

Пеппино последним уходит из “Твенти”. Он до последнего бродил по залу, пытаясь вызвать у Илении хоть каплю интереса, но она словно замкнулась в горе, куда ему вход заказан.

Молчаливая и отстраненная, она исчезает из поля зрения и с горизонта надежды.

Подавленный и опустошенный, Пеппино, как обычно на рассвете, отправляется на море.

Что-то не так. Искореженные лежаки, у берега плавают деревяшки. Он не ожидал увидеть столько мусора. Пеппино вздрагивает. И вспоминает. Вспоминает, что вчера перед тем, как уйти на работу, забыл дать Антонио снотворное.

Пеппино становится страшно. Так страшно ему никогда не было. Жизнь словно уходит. Примитивное ощущение жизни исчезает, уступая место невыносимой панике.

Пеппино идет к воде. Шагает механически, не раздеваясь. И видит Антонио, который лежит лицом вниз, покачиваясь на волнах. Смерть пришла, не принеся освобождения.

Пеппино кричит.

Но ночь не слышит его, она спит.

Никто не слышит крик боли. Никто не разделит с ним траур. Вопрос закроют, свалив все на судьбу и случай.

Ночные жители – поганый народец.

Пеппино плачет, обнимая тело сына. Теперь они оба одетые, мокрые, мертвые.

Сын по одной причине, отец по другой.

Одна Иления глядит на него. Она плачет. Но Пеппино об этом не знает, он подавлен горем, которое не оставляет места ни для чего другого.

Пескара зимой! А почему не летом? Я вернусь в этот забытый итальянцами город, принеся всю свою печаль. Я и не догадывался, как важно было для меня присутствие Антонио. Я и не догадывался, что мы были неразлучны. Мы были на свете одни, готовые противостоять судьбе. Ты и был моей наградой. А теперь кому мне противостоять? Следующему лету? Для меня лето уже не наступит. Ночь не наступит. Теперь днем я умираю, а в десять вечера ложусь спать. Я стар, одинок, зачем мне жить на свете? А жить приходится. Ну уж нет, я так легко не сдамся. Мать даже не пришла на похороны. Пришел кое-кто из соседей. И мне стало легче, и им. Принесли цветы. Теперь могут спать себе до восьми. До восьми, потому что мой сыночек Антонио больше не будит их поутру громкими криками.

Как же я любил тебя, Антонио! С тобой я понял, что такое любовь.

Какая разница, что любовь бывает другой? Что бывают другие, робкие встречи с чем-то, что может увести далеко. В дверь стучат. Сейчас я спокойно открою. Спешить больше некуда. Теперь я понял, что твоя жизнь, Антонио, парня с отставанием в развитии, не способного к самостоятельной жизни, была бесполезна. Как и моя. Пусть нас это больше не пугает, Антонио! Кто сказал, что от жизни должна быть польза? В дверь стучат, Антонио. А вдруг это ты. Пришел меня навестить после смерти. Пойду-ка все-таки открою.

Иления

Первая буква – “И”.

Мне тридцать восемь лет. У меня было восемь мужчин, в жизни я ни к чему не стремлюсь.

Меня зовут Иления[7].

Я читаю и слушаю. И то, и другое можно делать в тишине, мне так спокойнее.

Прочитала недавно, что все женщины постоянно пытаются соответствовать выбранной роли.

Я – нет.

Они мечтают быть матерями и дочерьми, быстро делать карьеру, оставаясь при этом со своим мужчиной неспешной и ласковой.

Они разбираются в моде, в домоводстве, в прическах, в политике, в правах и обязанностях.

Я – нет.

Они требуют и борются.

Я – нет.

Меня зовут Иления.

Первая буква – “И”.

Я это уже говорила, просто мне, как всегда, нечего сказать.

Что еще? Ну да, в шесть лет я случайно увидела, как отец сидит за кухонным столом, разглядывая каталог женского белья, – странно согнувшись, мокрый от пота.

Прошло двенадцать лет, и я поняла, чем он занимался.

Поняла, когда мне было восемнадцать и мой третий парень, Армандо, сорока двух лет, замер в той же позе, когда, словно покачиваясь на волнах, я лежала голышом на животе и тихо дремала на постели в трехзвездочном отеле на море в Гаргано.

Он сидел у письменного стола, держа в руке меню завтрака, но вовсе не собирался заказать завтрак, а извивался, как припадочный. Взглянув в мои большие, полуприкрытые глаза, он прошептал: “Пошевели попкой!”

Ну, я и пошевелила. Потому, что он попросил, и потому, что это совсем нетрудно: мне это не доставило ни удовольствия, ни радости, так как я не способна испытывать удовольствие и радость.

Из-за этого все считают, что я крайне тщеславна и слаба на передок.

Но вы и сами знаете: тщеславные люди всегда притворяются.

Вообще-то они ни к чему не стремятся, просто пытаются оправдать свое существование на земле.

И потом, тщеславие подразумевает отсутствие амбиций.

Мама была при смерти. Она всегда была при смерти.

Каждый день, вечно больная, с вечно повышенной температурой, она, словно в замедленной съемке, поднимала с постели руку, указывавшую только на лекарства и на стакан с водой. Веки красные, словно томатный соус. Глаза – белые, как и бледная кожа. Мама всегда была при смерти.

А потом однажды она на самом деле умерла. Мне было семнадцать.

Отец сказал, чуть не плача:

– Ты окончила школу. Пережила такое горе. Поезжай отдохнуть. Ты заслужила.

Ну, я и поехала вместе с Армандо в это местечко в Гаргано, названия которого уже не помню.

С Армандо я отпраздновала свое восемнадцатилетие. Романтический ужин у моря, которое не было спокойным, как озеро, но и не было бурным. Никакое, никому не нужное море. Помню, что я ничего не чувствовала. Хотя все время думала: “Сейчас ты почувствуешь, давай, черт возьми! Тебе исполняется восемнадцать”.

Ничего. Только фоновый шум: Армандо говорил, что он меня любит, что я его возбуждаю, что он хочет всегда быть со мной. Его голос звучал как фоновый шум. Во мне от этого ничего не вздрагивало. И сейчас не вздрагивает. Он был как антидот, заглушал и страдания, и счастье.

Когда отпуск кончился, Армандо вернулся к жене. Я почувствовала облегчение: теперь можно было опять дремать, никто не мешал. По-настоящему мы живем в полудреме. Это известно. Все остальное время мы только и делаем, что мечтаем вернуться в блаженное оцепенение.

Армандо исчез, зато появился Саверио. Очкарик. Мой четвертый парень. Его я почти не помню.

Впрочем, я не собираюсь перечислять всех девятерых. Не собираюсь вести себя как другие женщины: самоутверждаться через любовные истории с мужчинами.

Не потому, что я феминистка, а потому, что на самом деле мужчины мало меня интересуют, они меня ни капли не изменили. Это они меня бросали, а я, как человек равнодушный, всегда только вздыхала с облегчением. Одной обузой меньше, – думала я. Как если бы мне предстояло отправиться в банк, а тут звонит кассир и говорит, что все уже сделали, приходить не нужно. Как-то так.

Не думайте только, что мне хорошо с самой собой. Я просто живу. Предпочитаю не создавать лишних проблем.

Сцен ревности я вообще не понимаю. По-моему, это пустая трата времени. Безо всякого смысла. Мужчинам ревность нужна, она помогает им выполнять тяжелую задачу – самоутверждаться. Придает сил их вечно хромающему, растерянному эго. Ты для них как спарринг-партнер. На тебе они оттачивают свое тщеславие. Для этого мужчинам и нужны женщины. А мне ревнивцы не нужны. Вечно разыгрывают один и тот же спектакль, на который я добровольно не пойду.

Когда я училась в лицее, мой первый парень, Мариано Лекка, был одержим мыслью сколотить рок-группу. Я была хорошенькой, и он решил, что я буду петь. Все согласились, что голос у меня выдающийся. По инерции я до сих пор зарабатываю на жизнь голосом, который тогда казался им выдающимся.

Но я никогда не мечтала стать Миной[8] или политически ангажированной певицей – из тех, что кладут микрофон на стул и хриплым, прокуренным голосом принимаются разглагольствовать о том, какое безобразие творит правительство и как Европа не справляется с миграцией. Такие певицы уверены: они одни знают, что делать. Меня так и подмывает спросить: может, бросите сцену и начнете воплощать в жизнь то, о чем говорите?

Поэтому интервью с артистами и певцами, которые я не без мазохизма читаю с завидной регулярностью, такие скучные, глупые и пустые. Все наперебой спешат высказать свое мнение. Но мнение ничего не меняет. Никто не прислушивается к вашему мнению. Важны только приказы, которые полагается выполнять.

То, что происходит сейчас, не имеет значения. Завтра это “сейчас” станет прошлым.

Что за дурак Мариано Лекка! Он ведь и правда любил музыку. Человеку, у которого, как у него, есть страсть, можно только позавидовать. А он на самом деле любил музыку. Но его отец не любил. Мариано послушался и пошел работать в отцовский магазин. Иногда, когда я возвращаюсь в родной городок, я встречаю Мариано на главной улице. Он облысел, везет коляску с детьми, у жены вечно рассеянный, отсутствующий, странный вид. Мариано издалека грустно здоровается со мной, и я вижу, что он безнадежно несчастный человек.

Раньше он был полон жизни. Теперь полон смерти.

Как и он, я тоже слушала и слушаю песни. Но мне они скрашивали одиночество. А ему нравились. Его трогали слова и аккорды. Вот в чем огромная разница. Он любил.

А я – нет.

Теперь – бесчувственный – он прогуливается по главной улице. Он больше не любит. И я не люблю. Но я и раньше не любила. В этом беда.

Так продолжалось, пока я не встретила своего девятого мужчину. Пеппино Валлетта, семьдесят лет, певец в пиано-баре “Твенти”. Знаю, что назвать его девятым мужчиной – большая натяжка. На самом деле я только поцеловала его однажды в уголок рта. И все.

Но я влюбилась. Просто голову потеряла. Прошло тридцать восемь лет, и я вышла из ступора полудремы, инерции, бесчувствия, апатии, отсутствия интереса к другим.

Я думала, у меня такой характер, а теперь, как все женщины, которые вызывали у меня недоверие, могу сказать: я влюбилась.

“Я люблю тебя”, – затертая фраза. Я поняла: ее слишком часто повторяют, потому что это правда.

Мы, люди, способны влюбиться. В довершение ко всему мы влюбляемся при загадочных, неожиданных обстоятельствах в тех, кого еще совсем недавно назвали бы полным отстоем. А как еще я могла назвать Пеппино Валлетту, увидев его в первый раз? Плохонький ресторанный певец, поющий сентиментальные песни. Потный, старый, приторно улыбающийся всем вокруг. Шлюхам из “Твенти” и их богатеньким спонсорам. Услужливый: попросят его спеть песню, и он мгновенно выполняет, как матрос-новобранец. Меня он просил петь с чувством, которого у меня нет. А еще он много пил и часто прерывал песню, пускаясь в банальные, никому не нужные рассуждения. Он прекращал петь и разрушал волшебство, без которого песня не вызывает эмоций. Но ему было наплевать на эмоции, ему только хотелось паясничать. Кутить, говорил он. Слово-то какое нашел – кутить.

Так я жила ночами. Утром начиналась другая история. Я не знала, где искупаться, и однажды оказалась на дальнем, безлюдном пляже. И тут я увидела его. Он поддерживал сына, лет тридцати, умственно отсталого, который качался на волнах. Передо мной был другой человек. Сгорбленный, как Армандо, как отец над каталогом белья. Но Пеппино не мастурбировал. Он держал в руках смерть и пытался сделать так, чтобы смерть жила. Выполнял предназначение, которое ночью скрывалось. И тут я поняла. Ночью Пеппино был ненастоящим, поддельным. Как и я. Когда я надеваю платье в цветочек, хлопаю глазками и старательно кокетничаю. Но все это фарс.

Мы – две страдающие души, Пеппино. Я и ты. Два актера из дешевых комедий. Мы нашли друг друга. Прости, что вчера я была холодна и неприступна. Позвонил отец и сказал, что у него рак. Поэтому я не могла уделить внимание тебе. Передо мной лежали обломки прошлого. Вся моя жизнь – горы обломков прошлого, нарушающих спокойствие.

Мой папа умер, Пеппино. Я ничего не почувствовала. Как когда умерла мама. Или когда Армандо вернулся к жене. Пеппино, теперь у меня меньше обязанностей. Больше физического и душевного пространства.

Но теперь у меня есть другая обязанность, Пеппино. Я решилась. Я пробудилась от дремы. В тридцать восемь лет. Я приехала к тебе в Пескару, сейчас, зимой, которая ничего не подарит. Я стучу в твою дверь. Я все тебе расскажу, Пеппино. Лучше открой, иначе мне придется говорить через дверь.

Я расскажу, что стояла и смотрела, как твой сын, громко крича, умирал в море. До этого он разломал на пляже все лежаки. На него было страшно смотреть. Я не стала вмешиваться: он бы меня убил. Убил каждого, кто оказался бы у него на пути, Пеппино. От ярости он голову потерял. Хорошо, что тебя там не было. Ты бы тоже ничем не сумел помочь, Пеппино. У твоего сына было плохо с головой, зато он обладал огромной физической силой. Говорят, ты забыл дать ему снотворное. И теперь чувствуешь себя виноватым. Я знаю, ты забыл о снотворном, потому что думал обо мне, хотя у меня в тот вечер не было времени вспомнить о тебе. Прости, Пеппино, я стою здесь, за дверью твоей скромной пескарской квартирки. Сейчас я все тебе расскажу, Пеппино.

Я говорю, что люблю тебя. Безумно люблю. Впервые в жизни люблю. Тебя.

Ты спрашиваешь через металлическую дверь, кто я такая. Не надо разыгрывать сцен! Не надо говорить, что мне тебя просто жалко. Я не знаю, что такое “жалко”.

Я знаю, что ты тоже любишь меня, а ты прекрасно знаешь, кто я такая.

Я – Иления.

Первая буква – “И”.

Сальваторе Варриале

Стрекоза. Ироничное прозвище употребляют только родные и враги, но только когда никто их не слышит и только шепотом.

Сальваторе Варриале.

Для всех остальных прозвище Сальваторе Варриале – Барбарески.

Потому что он очень похож на актера Луку Барбарески.

Сейчас сходство не так заметно – Стрекоза растолстел, но, поверьте мне, когда Сальваторе Варриале весил на двадцать пять килограммов меньше, его от Луки Барбарески было не отличить.

Варриале тридцать шесть лет, однако выглядит он плохо из-за стресса, который прошелся по его лицу и телу, словно батальон солдат, сражающихся за независимость родного края.

Термин “стресс”, который мы, простые смертные, часто используем неоправданно, в случае Барбарески более чем оправдан.

Потому что Варриале двенадцать лет скрывается от правосудия.

Он сменил семь убежищ. Выходя из дома, он никогда не видит дневного света.

Четыре раза он слышал у себя над головой крики карабинеров и солдат, но его так и не нашли.

Чтобы его не выследили, Варриале общается с миром при помощи единственного надежного средства коммуникации – домофона.

Он живет в подвале заброшенного особняка на въезде в городок Сесса-Аурунка, недалеко от Казерты.

Дышит Варриале благодаря футуристическому дизайну системы кондиционирования и двенадцатиметровой трубе, соединяющей ванную комнату с чистым полем.

Теоретически на другом конце этой трубы диаметром тридцать сантиметров можно увидеть свет, который Сальваторе не видел уже семь месяцев – точнее, с тех пор, как он, согнувшись в три погибели в багажнике серого “хендэ”, переехал в нынешнее убежище.

Два месяца назад в трубу свалилась мышь-полевка и, попав в систему охлаждения, сдохла от холода.

К счастью, гарантия на кондиционер еще не кончилась, и Лелло с подобающей осторожностью позаботился о замене двух деталей.

Об этом убежище знают четверо: жена Сальваторе и трое его кузенов – Пеппино, Лелло и Марьетьелло.

Сальваторе – харизматичный главарь клана Варриале, обладающий – среди своих – полной и безраздельной властью. Полиция разыскивает его за то, что он занимается переработкой токсичных отходов, за сто тринадцать убийств, за участие в преступных мафиозных организациях и еще за шестьдесят шесть преступлений, которые он называет мелкими, но, совершив которые, всякий относительно честный гражданин наложил бы на себя руки.

Раз в неделю, по ночам, к Сальваторе приходит любимый кузен, его не вызывающий подозрений заместитель, – Пеппино Варриале по прозвищу Сука.

Столь необычное прозвище объясняется загадочными и не вполне приличными причинами.

Сука приносит еду, туалетную бумагу и новую работу.

Варриале любит кинотто[9], но стесняется в этом признаться.

Жена Сальваторе София, за которой полиция следит круглые сутки, целый год не видела мужа. Во время последней встречи они страшно рисковали. Полиция чуть не обнаружила убежище. Свидание длилось десять минут: ровно столько тянулся поцелуй, во время которого София от волнения обкакалась.

Любовь этой женщины к Сальваторе не сравнится ни с чем, даже если напрячься и вспомнить всяких знаменитых предшественников, вроде Ромео и Джульетты.

Сальваторе в душе поэт – это ярче всего проявилось в той фразе, которая Софии показалась невероятно трогательной.

Фразу озвучил Пеппино утром на Рождество, после того вечера с боссом, когда они подняли бокалы, наполненные ледяным шампанским “Кристалл”.

Когда “Кристалл” допили, накатила грусть, какую испытываешь, проводя Рождество в одиночестве, вдали от любимых четверых детишек.

В тот день Сальваторе, который уже устал скрываться, громогласно объявил:

– Вот бы на самом деле превратиться в стрекозу!

Верная супруга бурно разрыдалась. А когда она повторила эти слова отпрыскам, разыграв сцену, достойную театральных подмостков, те тоже целый день лили слезы.

Как же проводит Сальваторе Варриале свой день в бункере?

Музыку он не слушает – боится, что снаружи ее тоже услышат. Можно надеть наушники, но тогда он сам перестанет слышать, что происходит снаружи.

С телевизором та же история.

Поэтому у него в логове царит могильная тишина.

Не стоит забывать, что по следу Стрекозы идет не только полиция, но и клан Неннелла, мечтающий прикончить Стрекозу уже лет шесть – с тех пор, как Стрекоза упорхнул, нарушив старинный договор и став конкурентом клана Неннелла. История всем вышла боком: на сегодня в результате скоропалительного разрыва между кланами имеются двести двенадцать трупов, брошенных лежать на земле.

Барбарески проводит утро, мастурбируя. Так он дотягивает до полудня.

Интернета у него нет, поэтому Сальваторе Варриале – один из последних людей на Западе, пользующихся порножурналами.

Уже три месяца он влюблен в Джессику Сваровски – весьма одаренную, подготовленную и не лишенную потаенной румынской нежности порнозвезду, изображенную на первых страницах журналов, которые имеются у знаменитого босса.

Когда у него романтическое настроение, он не смотрит порножурнал, а удовлетворяет себя, разглядывая заднюю обложку комиксов “Дьяволик”, где всегда можно увидеть потрясающих красоток. Он воображает сцену в отеле на Лазурном берегу: вот она в бикини, растянулась на лежаке у бассейна в форме фасолины. Представляя, как он приносит ей яркого цвета коктейль, а потом наклоняется поцеловать, Сальваторе всякий раз кончает.

Сальваторе хорошо знает Ниццу: шесть лет назад он ездил туда делать небольшую, не очень серьезную, но малоприятную операцию на простате.

В половине первого, закончив долгие занятия самоудовлетворением, он моется – по частям, кое-как, потому что душ в скромной ванной бункера не работает.

Когда он в последний раз мылся под душем, ванную затопило. Сальваторе испугался, что утонет и умрет.

Спасло его то, что в эту секунду зазвонил домофон: судьба прислала Марьетьелло, у которого золотые руки и который починит все что угодно.

За это его и прозвали Скульптором.

В час дня Сальваторе ест пиццу. Всегда. Каждый день. Пиццу “Каприччоза”.

Проследи полиция диковинный, необъяснимый, ежедневный маршрут пиццы “Каприччоза” от одного бритоголового парня с массивной золотой серьгой в ухе к другому – такие парни легко напугают взвод морских пехотинцев, – убежище Стрекозы было бы давно обнаружено.

В три часа дня он ложится подремать – похрапывая, он видит во сне Джессику Сваровски.

В пять вечера он просыпается и, печально разглядывая фотографию пухлых отпрысков, размышляет, кого из врагов предстоит убить в первую очередь.

По сути, он трудится.

Он составляет подробный список, над которым работает до семи вечера. Потом наступает время ужина.

В семь часов пять минут он усаживается за скромный столик из ИКЕА и съедает еще одну пиццу – на сей раз закрытую. Всегда. Каждый день.

Когда Сальваторе не в настроении, он съедает две пиццы, запивая их тремя бутылками пива “Перони”.

А поскольку он всегда не в настроении, то всегда съедает две закрытые пиццы. Каждый вечер.

В восемь он чувствует тяжесть в желудке.

Тогда он принимает “Алка Зельтцер”. Засыпает. Просыпается и принимает “Маалокс”.

Опять мастурбирует.

В одиночестве он мечтает о том, как сбежит с Джессикой Сваровски и поселится с ней на окраине Бухареста, где у Джессики, разумеется, огромная вилла с бассейном в форме фасолины.

Он отгоняет эту мысль с раздражением, за которым его образование, ограниченное тремя классами начальной школы, не позволяет разглядеть чувство вины.

Что скажут члены клана? Как будут жить дальше без его выдающегося криминального таланта? А что скажут жена и дети? Его святое семейство! Он станет предателем.

Но главное, что не позволяет ему воплотить в жизнь румынскую мечту, – это физиономии членов клана Неннелла. Он живо представляет себе, как они начнут ухмыляться и ржать, узнав, что Барбарески сбежал.

“Ладно, ничего не поделать”, – заключает Сальваторе, смирившись с тем, что ему придется прожить всю жизнь в этом душном сортире.

“У каждого своя судьба, – думает он, – у меня такая”.

Думает он, разумеется, на диалекте. Сопровождая свои мысли богохульствами, которые не решится повторить самый злостный очернитель Иисуса Христа.

В десять вечера он окончательно засыпает.

Перед этим в памяти у него всплывает одно из бесчисленных убийств, которые он совершил.

Так он расслабляется.

Чаще всего – приятное воспоминание о жестоком убийстве престарелого главы клана Неннелла, дона Альфонсо, которому было девяносто три года и у которого всегда было отличное настроение.

Сальваторе сунул его голову в грязный толчок и, стукнув несколько раз слабым старческим лбом по сантехнике фирмы “Поцци & Джинори”, за считанные секунды достиг желаемого результата.

Из-за смерти неприкасаемого вождя клана Неннелла поднялся страшный шум. Жаждущие мести противники прикончили шестнадцать лучших людей из клана Варриале. Среди них брат Сальваторе – Джиджино-Маргарита, получивший прозвище из-за любви к пицце “Маргарита”.

Так что пристрастие к проклятой малосъедобной пицце у них в крови…

Малозначительная подробность и приятное совпадение: Джиджино-Маргариту выбрали мэром Сессы от партии “Маргаритка”, которой больше не существует.

Разумеется, лидер “Маргаритки” Франческо Рутелли заявил, что не имеет к этому отношения, и публично попросил извинения за столь неприятный эпизод. Позднее он подчеркнул, что подобные случаи имели место и с кандидатами от оппозиции.

И вдруг сегодня произошло нечто, изменившее привычное течение жизни.

Пламя революции всегда вспыхивает от маленькой искры.

К Сальваторе со всеми необходимыми предосторожностями явился, чтобы сменить постельное белье, кузен Лелло, у которого было диковинное, иностранное прозвище, – Базар.

Сидя на несвежей постели, они трепались о том о сем, как подростки.

Лелло краем глаза глянул на порножурнал и, словно невзначай, сказал, что его приятель, некий Микеле Роббетта по прозвищу Ром-баба много лет тусуется в компании, которая снимает порнофильмы, и близко знаком с Джессикой Сваровски.

По спине Барбарески пробежал холодок.

Холодок проложил путь роковому желанию.

Роковое желание выплеснулось коротким и решительным приказом:

– Привези мне ее!

Лелло и глазом не моргнул:

– Ладно, поговорю с Ром-бабой, попробую все устроить.

Стрекоза с упорством террориста повторил, не меняя интонацию:

– Привези мне ее!

С этой минуты началась такая колоссальная организационная работа, что даже проведение церковного Юбилейного года потребовало меньшего напряжения мозгов.

Кузены устроили ряд совещаний, на которых оценили возможные последствия и предусмотрели самые нежелательные сценарии развития событий.

– Надо доставить ее в бункер с завязанными глазами, – предложил один из них.

– Этого недостаточно, – ответил другой и прибавил: – После совокупления надо ее прикончить и закопать вместе с бидонами с аммиаком.

– Сколько денег ей предложить? – поинтересовался Марьетьелло.

– Для нее будет честью обслужить Барбарески. Пусть поработает бесплатно, – заявил Сука, обожествлявший своего главаря.

Но потом все сошлись во мнении, что пятнадцать тысяч евро – разумная плата.

Убивать Джессику Сваровски или нет, осталось неясным. Пусть лучше Стрекоза сам решает. Вдруг мы ее убьем, а Стрекоза захочет увидеть ее опять, что тогда? Он нас тоже убьет.

Так или иначе, спустя десять дней, благодаря любезному посредничеству Ром-бабы, порнозвезда Джессика Сваровски – белокурая, как певица Донателла Ретторе, с повязкой на глазах, словно богиня правосудия, – предстала перед очами Сальваторе Варриале.

По такому случаю ему доставили постельное белье тошнотворного золотистого цвета.

Пятна от сырости заклеили обоями в цветочек, Стрекоза велел доставить пиццу разных сортов, чтобы даме было из чего выбирать. Лишь на месте обнаружилось, что она питается вареной свеклой да изредка позволяет себе съесть абрикос.

Чтобы быть в форме, Барбарески накануне не мастурбировал и даже пару раз отжался, надеясь вернуть себе перед торжественным представлением атлетический облик.

Перед соитием Варриале и дама галантно побеседовали.

Вот краткое изложение глубокого обмена мнениями.

Джессика:

– Ты болеешь за “Наполи”?

Сальваторе:

– Ну да.

Джессика:

– А я знаю Гамшика[10].

Сальваторе:

– Гамшик крутой. Но с мозгами у него не очень.

Джессика:

– Согласна. Мне он тоже показался отморозком.

Сальваторе:

– Это я отморозок, а не Гамшик. Но с мозгами у него не очень.

Джессика:

– Мне раздеться?

Сальваторе:

– Да, только не суетись, меня это раздражает.

Джессика:

– Под землей время течет медленно, да?

Сальваторе:

– Не надо сложных вопросов. Раздевайся!

Она разделась.

Сердце Варриале колотилось так, будто он нанюхался кокаина. Губы дрожали.

Сглотнуть он не мог. Только тихо рыгнул.

Он дал себе торжественное обещание:

“Если облажаюсь, сдамся полиции. Клянусь всем святым!”

Джессика Сваровски произнесла чувственным голосом заранее заготовленную фразу:

– Ты мне нравишься больше Гамшика.

Именно это ему и надо было услышать. Стрекоза расправил крылья и почувствовал, что у него встает. Он стянул футболку, обнажив неухоженные подмышки. С подозрительной спешкой снял трусы и рухнул на кровать, словно сорвавшийся с крюка окорок.

Он смачно поцеловал Джессику, запустив ей в рот язык, напоминающий гигантскую улитку. Сальваторе водил языком туда-сюда, вверх и вниз, словно малярной кистью для покраски фасада, которую намочили густой, словно фасадная краска, слюной.

Несмотря на богатый и разнообразный опыт, Джессике было немного противно, но виду она не показала.

А потом Сальваторе сделал необычное для первого свидания предложение:

– Может, займемся фистингом?

Джессика не смутилась, но любезно попросила его об отсрочке:

– Давай лучше погодя.

Впрочем, она оценила то, что он ее об этом спросил, а не поставил перед фактом.

Позднее, когда они пребывали в самом романтическом настроении, раздался необычный шум.

Сальваторе со скоростью кобры втянул язык и резко обернулся.

Шум не затихал, наоборот.

Кто-то пробирался в логово Стрекозы.

Испуганная Джессика спряталась за кроватью.

Сальваторе с невероятной стремительностью достал пистолет, лежавший в тумбочке из альпийского ясеня.

И направил его на цинковую дверцу люка, за которой был выход на улицу.

Дверца медленно открылась.

Варриале подумал: сейчас буду стрелять.

Но стрелять он не стал, потому что в дверце показалась громадная, безразмерная задница.

Задница его жены Софии по прозвищу Телка.

Наверное, прозвище ей дали давно, потому что сейчас Телка представляла собой дряблую, словно веревочная насадка на швабру, громадину с рыжим от хны кустиком на верхушке.

Из-за своего огромного пуза супруга застряла в люке и не увидела сцену супружеской измены.

Из люка донесся голос:

– Ты рад, Сальваторе? Я решила устроить тебе сюрприз. Всех обвела вокруг пальца, чтобы попасть к тебе, – и людей из клана Неннелла, и полицию. Сальваторе, мне так хотелось с тобой повидаться! Я так изголодалась по сексу, что проглочу не только тебя, но и Королевский дворец в Казерте.

Несмотря на ужас, вызванный сложившимися обстоятельствами, Варриале оценил культурный багаж супруги.

Стрекозу охватила паника. Он бы предпочел встретиться со всем кланом Неннелла или с полным личным составом Управления по борьбе с мафией, но не с Телкой Софией.

София трещала как сорока:

– Сальваторе, вытащи меня из этого проклятого люка!

Тогда Сальваторе принялся заталкивать женину задницу назад, в люк.

– Ты что, сдурел? Ты зачем меня вверх пихаешь? Тяни меня вниз. Сегодня мы оторвемся по полной, – скомандовала София, не проявив на сей раз ни класса, ни стиля, и расхохоталась, словно бесноватая, которой предстоит встреча с гуру всех экзорцистов падре Амортом[11].

Покорный, безропотный Стрекоза стал тянуть женину задницу вниз.

Пытаясь вылезти из люка, подходящего только для цирковых артистов, супруга не раз испортила Сальваторе воздух.

Наконец Телка освободилась и увидела все своими глазами.

Неделю спустя силы правопорядка с сомнительной оперативностью ворвались в бункер Стрекозы, проложив ход из канализационной канавы и сломав изъеденную влагой стенку.

И вот что они обнаружили.

Сальваторе Варриале – голый, мертвый, в состоянии разложения, в голове три пулевых отверстия.

Джессика Сваровски – голая, мертвая, в состоянии разложения, в голове три пулевых отверстия.

Телка София – живая, одетая, по-прежнему с пистолетом в руке, по-прежнему застрявшая в люке. На сей раз из-за того, что, прикончив любовников, она попыталась выбраться наверх и убежать.

Софию сразу арестовали.

“Сразу” не вполне подходящее слово: чтобы ее освободить, три слесаря, выбиваясь из сил, несколько часов пилили раму люка болгаркой.

По завершении сложнейшей операции самый молодой слесарь объявил:

– Сейф взломан.

Спустя два часа тюремная надзирательница Линда Росси раздела Софию, проверила, как и положено, карманы задержанной и обнаружила записку, написанную неровным почерком Телки.

Записка гласила:

“Любовь моя, Стрекоза! Я отдам все, что у меня есть, все свое сердце, лишь бы улететь вместе с тобой с земли. Люблю тебя больше жизни. Твоя Телка”.

Энца Кондé

Родилась в Бордигере.

Энца Кондé.

В сентябре ей исполнится девяносто девять.

Владелица трех байпасов.

И трех университетских дипломов. Медицина, биология, химия.

Ученая, достигшая пика славы в шестидесятые годы. Успешно изучает хиральность в химии. Не спрашивайте меня, что такое хиральность. Я пытался понять, раз десять прочитал определение, но все без толку.

В 1960 году она первая догадалась, что талидомид вреден. Вскоре, в том числе благодаря ее исследованиям, его изъяли из продажи, избавив множество новорожденных от риска деформации суставов.

За это блестящее открытие ее осыпали наградами и премиями.

Будущие матери посылают ей цветы, и она тайком, закрывшись в ванной, плачет от умиления.

Энца безумно нравится мужчинам, а мужчины безумно нравятся ей.

Благодаря подобному совпадению в ее жизни появилось шесть мужей, девять детей и бессчетное число любовников.

Тем не менее, когда Энцу спрашивают, какой у нее характер, она, не колеблясь, отвечает:

– Я лентяйка.

О мужчинах у нее столь же ясные представления:

– На мужчин надо смотреть весело. Они такие смешные. А изливать душу лучше женщинам.

Робкий шум в семейном кругу вызвало ее знаменитое утверждение:

– Не важно, красивая ты или нет, главное – не ломаться.

Она всегда со смехом вспоминает любовника, который за секунду до того, как увлажнить ей лицо на пике страсти, объявлял:

– Я не виноват.

На что она отвечала:

– Еще как виноват! Ты злостный банкрот.

Зато научное сообщество развеселило другое ее заявление:

– Я флиртую с микроскопом. Молекулы меня возбуждают.

Рассуждая об искусстве соблазнения, она охотно делится двумя секретами:

– Первый: никогда не горбиться, спина выгнута, грудь вперед, даже если перед тобой тарелка горячего бульона.

– Второй: не умеешь сидеть нога на ногу – не выходи из дому.

Мужчина устоит перед всем что угодно, кроме голых женских ляжек.

Позднее к ним прибавился третий совет:

– Мужчинам нравятся женщины трех типов: лентяйки, пофигистки и дурочки.

Внучкам она признается с видом заговорщицы:

– Я перепробовала все роли.

В качестве вывода она прибавляет:

– Никогда не смотрите мужчинам в глаза. Они теряются. Им нужно просто чувствовать, что мы рядом.

Энца предрасположена к падениям. Она ломала локоть, запястье, мизинец.

Все это дважды: и на левой и на правой руке.

Любит спать допоздна.

Встретился бы ей Фред Бонгусто, она бы не раздумывая пошла за ним на край света.

Как мужчина он ей нравится, как певца – терпеть не может.

По поводу украшений она формулировала категорические императивы.

Первый – о жемчуге. Она называет его квинтэссенцией буржуазной мечты и считает, что носить жемчуг все равно, что мчаться к сердцу мужчины по выделенной полосе.

Ожерелью полагается быть строго определенной длины. Жемчужины должны касаться сосков.

Пользоваться этой уловкой можно до пятидесяти лет.

По тем же причинам, связанным с процессом соблазнения, она советует носить кольца с бриллиантами, но только если тебе больше нет дела до того, кто их подарил.

В тысяча девятьсот пятьдесят втором успела познакомиться с Эйнштейном. Она была молоденькой студенткой, он – настоящей легендой.

Эйнштейн ее глубоко разочаровал: он явился гладко причесанным, чего Энца никак не ожидала.

Позднее она рассказывала:

– С пробором по центру, набриолиненный – вылитый богатенький римлянин.

Вопрос о воспитании детей она давно закрыла, сделав следующее заявление:

– Вы как-нибудь сами.

Один из сыновей, переживая классический подростковый кризис, задал провокационный вопрос:

– Это что еще за метод такой: “Вы как-нибудь сами”?

На что Энца ответила:

– Это не метод. Это судьба. Судьба – это факт. Я рождена спасать мир с помощью науки. Неужели у меня останется время тебя утешать?

В свете данного утверждения сынок, пытаясь привлечь мамино внимание, попробовал наркотики, но быстро обнаружил две вещи: наркотики ему не нравятся; мама не заметила, что он их принимает. Просидев две недели на героине, он бросил.

Теперь он работает врачом в Бельгии и при виде шприца улыбается.

Приезжая навестить маму, неизменно интересуется:

– Ну что, спасла мир?

Она отвечает со смехом:

– Ага, за время, которое не было занято мужчинами.

У нее так и не наступила менопауза, о чем она никому не сообщила, чтобы не вызывать подозрений.

Когда гинеколог спросил:

– По-вашему, почему у вас не началась менопауза?

Она ответила мечтательно:

– Потому что она не вызывала у меня интереса.

Большая любительница моря и промискуитета, Энца обнаружила, что отдых на парусной лодке позволяет удовлетворить обе страсти.

Единственный раз, когда она вышла под парусом одна, лодка перевернулась и Энца безмятежно качалась четыре часа на волнах неподалеку от Позитано. Спас ее катер на воздушных крыльях.

Вечером, чтобы отплатить за добро, она отужинала с капитаном. Капитан был родом из Амальфи.

Часа полтора он рассказывал ей о своей любви к гандболу.

Пока она не заявила, выставив голую ногу:

– Хватит уже, руками играют не только с мячом.

Капитан расхохотался и опрокинул бокал.

И на сей раз Энца не стала ломаться.

От войны у нее сохранилось мало воспоминаний. Бомбежка. Крепкий мужчина лет сорока застыл на углу улицы, парализованный страхом. Мужчина не может сдвинуться с места, его бьет мелкая дрожь. Больше Энца такого не видела.

Какая-то женщина распевает “Гимн Тренто”, свесив ноги в фонтан.

Отец так и не вернулся.

Раненая белая лошадь лежит на боку. Кровь хлещет рекой.

Еще она помнит сваленные на прямоугольной площади трупы.

Ей было пятнадцать лет, она мечтала вырасти и стать высокой-высокой.

Энца приблизилась к асимметричной пирамиде из мертвых смердящих тел и констатировала, что ее голова находится выше трупа, лежащего на самом верху.

С этого дня она перестала расти.

Люди бежали. Старики спешили куда-то, прижимаясь к стенам, а Энца в это время пыталась стать женщиной.

Женщиной она стала с темнокожим американским солдатом, который предложил:

– Поехали со мной в Сент-Луис!

На что она ответила:

– У меня более экзотические планы. Мне надо учиться.

Вот что значит свобода.

И она отправилась к подруге – танцевать в тесной комнатушке.

Отец подруги с восхищением глядел на нее из коридора, оклеенного уродливыми коричневыми обоями.

Он стоял и думал, что умрет, но не изменит жене.

Однажды, несколько месяцев назад, сын-доктор признался:

– Мам, а ты знаешь, что в юности я пару недель принимал героин?

Она ответила не раздумывая:

– Как я тебе завидую! Жалко, что я его тогда не попробовала.

Первого апреля четвертый муж Энцы после изматывающей ссоры бросил в нее хрустальную пепельницу и сломал ей плечо.

Супруг поздравил:

– С первым апреля!

Энца и бровью не повела, но подала на развод.

Стоя перед адвокатом, она гордо провозгласила:

– Я этой пепельницей дорожила. В степени обратно пропорциональной его шуткам.

Второй муж Энцы, Ванни Фиренце, ревностный католик, вечно ожидающий начала поста, бросил ее, узнав, что на конференции, где обсуждалось неоправданное применение кортизона, она влюбилась в больного полиомиелитом молодого ученого.

Расставаясь с женой, Ванни громогласно заявил:

– Свершился раскол.

Энца расхохоталась.

Впрочем, Ванни сделал то, чего не сделал никто другой: ушел, забрав с собой только тюбик зубной пасты.

При этом он намеренно оставил в стаканчике зубную щетку, которая из-за яростного использования совсем развалилась.

Энца до сих пор хранит щетку в коробке, куда складывает всякие сувениры.

На похоронах она не заходит в церковь, а ждет на улице. Лишь в такие минуты она закуривает. Не затягиваясь. Проявляя исключительное уважение к покойнику.

Когда Энца в последний раз пошла на похороны и закурила, она увидела пузатого мужчину, который стоял, задрав футболку, и выковыривал из пупка синие нитки, похожие на маленький водоворот.

Она живо помнит зубы, которых у нее больше нет.

Последние шестнадцать лет она не смотрится в зеркало.

Каждый вечер пьет джин-тоник.

У нее легкая форма недержания мочи. А еще она почти ничего не видит.

Ей не хватает секса и микроскопа. Два вида исследований, от которых она никогда не уставала.

Два вида занятий, во время которых она почти всегда слушала Моцарта.

Теперь, засовывая руку в карман пальто, она обнаруживает влажный носовой платок.

Раньше там лежали записки с признанием в любви и непристойными предложениями.

У стариков течет из носа. Все время течет.

Вчера она сказала внучке:

– Милая, это и есть старость. Когда сюрпризов в карманах больше не предвидится.

Она умерла, лежа в постели, чуть повернувшись на бок: рассматривала люстру и вспоминала пятого мужа – Гоффредо Лембо, который был настоящим богом секса.

Рука Энцы лежала между ног.

За мгновение до смерти она увидела на занавеске Бонгусто – голого, с микрофоном в руке.

Врач констатировал безо всяких эмоций:

– Смерть была радостной.

Дети Энцы улыбнулись.

После похорон внучка купила себе юбку без карманов.

Альфонсо Малато

В июне ему стукнет пятьдесят четыре. Родители из Болоньи, сам всю жизнь живет во Флоренции.

Альфонсо Малато.

Как никто умеет отстаивать свои права.

Классно катается на роликах.

С юности принадлежит к маленькой монархической партии, в которой выполняет обязанности секретаря.

Навязчивая одержимость геральдикой.

Специалист по галунам, медалям, знатным родам и фамильным приставкам.

С 1981 года пользуется дерзким парфюмом “Cuir de Russie”[12].

Похваляется, что его дядя – виконт, хотя на самом деле дядя просто редкостный врун.

Обожает кухонную утварь.

В тридцать пять лет в связи с изменившейся финансовой ситуацией переносит штаб-квартиру монархической партии к себе домой.

Поначалу собрания проходят в гостиной, потом, когда количество членов партии резко сокращается, – в кухне.

В центре ожесточенных политических дискуссий вопрос о том, как королева Мария-Виттория[13] готовила каре ягненка.

Мнения о времени приготовления решительно расходятся.

Дело доходит до драки с генералом Ансельми.

После позорной ссоры генерал Ансельми выходит из монархической партии, заявив при этом, что права на ее символику принадлежат ему.

Малато подает на него в суд и одновременно, не теряя присутствия духа, учреждает новую партию.

Он унаследовал загадочный патент на способ очистки нефти.

До 1994 года был миллиардером, потом все потерял из-за мошенничества в особо крупных размерах, совершенного его приятелем и финансовым консультантом Леджардо Пацьенцей.

Эта история стара как мир. Как надоевший сценарий.

Леджардо Пацьенца теряет голову из-за дамы легкого поведения. Дама из Парагвая, зовут ее Консуэло Вилла.

Леджардо, всю жизнь считавший себя геем, благодаря Консуэло открывает прелесть гетеросексуальности.

И сбегает к Консуэло в Асунсьон, прихватив с собой миллиарды Альфонсо.

В Асунсьоне его мучает ностальгия. Язык дается с трудом. Репертуар оперного театра не впечатляет.

Спустя два года он уезжает из Асунсьона и как ни в чем не бывало отправляется во Флоренцию.

За это время он превратил Консуэло Виллу в буржуазную даму, увешанную блестящими побрякушками.

Дама мечтает заняться благотворительностью, а также проявляет явный интерес к мужчинам моложе ее и к женщинам старше ее.

Леджардо Пацьенца любит жену и все терпит. Терпит и любит.

А тем временем возвращается к гомосексуальным утехам.

Появление Леджардо во Флоренции пробуждает в душе обычно смирного Альфонсо Малато жажду мщения. Он хочет получить обратно свои денежки.

Леджардо Пацьенца готов закрыть глаза на супружескую измену, но не на обвинения в совершенной краже.

Ему блестяще удалось спрятать деньги Малато.

Так что в глазах правосудия он невиновен, как Иисус Христос.

Поэтому Альфонсо Малато проводит теперь все дни в суде вместе со своим доверенным адвокатом Миммо Аккой.

С открытыми и с закрытыми глазами он мечтает о медных кастрюлях, которые не может себе позволить, потому что почти все оставшиеся финансовые ресурсы уходят на судебные иски против Леджардо Пацьенцы.

Одновременно Альфонсо выступает истцом еще по шестидесяти искам, вызванным самыми разными и диковинными поводами.

Однажды двадцатого мая Альфонсо случайно встречает в кафе Консуэло Виллу, которая сосредоточенно поглощает прохладительный напиток вместе с подругой из Красного Креста.

Повинуясь стихийному порыву, Альфонсо подходит к их столику.

Покраснев, словно от прилива в менопаузе, дрожа от страха, он с наслаждением клеймит Консуэло Виллу одним-единственным словом:

– Потаскуха!

Консуэло Вилла, ничуть не смутившись, отвечает со спокойствием тибетского монаха:

– Простите, разве вы не видите, что я беседую с одним из руководителей благотворительных организаций нашего города?

Обескураженный, терзаемый чувством вины, Альфонсо выходит из кафе, куда он больше никогда не вернется.

Он мечтает научиться завязывать галстук всеми возможными способами, но в этом смысле, к великому сожалению, его мануальные способности ограничены.

– Какой я нескладный! – сетует он, хотя это не так.

Обычно во сне он одновременно разговаривает и скрежещет зубами.

Все, кто спали рядом с ним, рассказывают, что он, не просыпаясь, называет по памяти номера банковских счетов, закрытых Леджардо мошенническим путем.

Расстройство сна начало наблюдаться после того, как Альфонсо утратил статус миллиардера.

О своих экономических потерях он ни с кем и никогда не разговаривает.

Дома у него есть шведская стенка из светлого дерева для гимнастических упражнений. Кто никогда не видел шведской стенки, принимают ее за произведение современного искусства.

До пятидесяти двух Альфонсо умел делать сальто-мортале назад из положения стоя.

А перестал крутить сальто после того, как однажды не приземлился на ноги. На твердую поверхность опустились живот и лицо, что привело к редко встречающемуся перелому нижней челюсти.

Он холостяк.

Сексуальная ориентация: загадочная.

Любимое животное – сурок.

Он считает полезным для себя дружить со священниками. Священники, со своей стороны, его просто терпят.

Иногда им кажется, что он педофил.

В ноябре он вновь встретил Консуэло Виллу в одном из городских парков.

Без долгих раздумий он отвесил ей символическую пощечину замшевыми перчатками, которые держал в руке.

Знаковый, унизительный жест.

Консуэло Вилла, превратившаяся к этому времени в настоящую даму, вздохнула, как героини русских романов, и сказала:

– Как я от вас устала!

Подавленный, терзаемый чувством вины, Альфонсо покинул городской парк, куда больше никогда не вернется.

Обычно по вторникам его можно увидеть в траттории за городскими воротами. Альфонсо ужинает со своим адвокатом Миммо Аккой.

Они возбужденно придумывают новые иски, дружно поедая крестьянский томатный суп.

В декабре он, не колеблясь, подает иск против Миммо Акки за то, что тот потерпел неудачу с предыдущим иском против престарелого слесаря из Фьезоле.

Три года назад Альфонсо обнаружил, что перед сном приятно выпить травяного чая.

Промаявшись целую ночь от болей в животе, он, не колеблясь, подает иск против хозяина магазина, у которого обычно покупает ромашку и липу.

На днях он тайком, удивляясь самому себе, охваченный самыми противоречивыми чувствами, долго целовал своего недруга Леджардо Пацьенцу, спрятавшись за припаркованной старой “альфа-ромео”.

Целовал в губы.

Первое, о чем он подумал: у Леджадро хорошо пахнет изо рта.

В перерывах между исками, когда выдается время для раздумий, Альфонсо с удивлением осознает: жизнь видится ему опасной, рискованной миссией.

После долгого поцелуя, терзаемый чувством вины, а также неясными и смутными ощущениями, он решает убить Леджардо Пацьенцу.

Он погружается в чтение романов Агаты Кристи.

Готовится.

Но вдруг понимает, что хочет стать Пуаро.

Джироламо Понцио Сантагата

Римский адвокат, человеконенавистник планетарного масштаба.

Один из видных членов известного столичного клуба. Всякий раз, приходя туда, он не отказывает себе в удовольствии замереть на пороге и, окинув взглядом присутствующих, тихо прошептать заветное слово:

Джироламо Понцио Сантагата.

– Дураки!

Будучи близким приятелем знаменитого журналиста Джанни Минá, Джироламо не раз испытывал желание стащить у него ежедневник.

Но чувство вины побеждало, он всегда отступал.

Во время четвертой попытки Мина его застукал, но лишь покачал головой, словно беседуя с сыном-школьником, который в четвертый раз провалил экзамен.

Джироламо до сих пор считает, что в его жизни это было самым страшным, неописуемым унижением.

После малоприятного эпизода Мина переписал номера телефонов в записную книжку айфона. Он потратил на это полгода, заполнив память устройства.

Теперь он подумывает о покупке второго сотового.

Неутомимый гурмэ, по ночам Сантагата развлекается, строча невероятные законопроекты, которые предусматривают закрытие “типичных римских тратторий”.

Придерживаясь той же линии поведения, что и во время футбольного турнира, когда его слегка толкнули, он без раздумий избил своего обидчика – сына извозчика Кекко.

И так он относится ко всему, что принадлежит миру типичных, исторических римских тратторий.

Две трети заработка он тратит на костюмы, которые заказывает у портного.

Когда его жена Лучилла обнаружила это, разразилась бурная ссора, за ссорой последовал не допускающий примирения обмен оскорблениями, а за обменом оскорблениями – внезапный переезд.

Джироламо Понцио Сантагата оказался в пустом пансионе в районе Париоли, напротив биопарка. Его соседом по этажу был знаменитый режиссер Дино Ризи, не первый год обитающий в сем негостеприимном жилище.

Когда пошла третья неделя официального разъезда с женой, психика обычно миролюбивого Джироламо пошатнулась.

Вечером третьего декабря, находясь в состоянии нервного возбуждения, он вышел пройтись, разогнать тревогу.

Идя вдоль ограды зоопарка, он вдруг осознал, что понимает льва, который в ту ночь не рычал, а тоскливо скулил.

На ходу Джироламо постоянно, с каким-то остервенением спрашивал себя: “Пустит ли меня жена обратно домой на Рождество?”

На углу виа Пинчана он остановился закурить.

Делая первую затяжку, он увидел, как в пустынной ночи по направлению к виа Венето спешно шагает та, которую он никогда не забудет. Самая красивая женщина из тех, кого он когда-либо видел.

На мгновение ему захотелось пойти за ней. И даже начать ухаживать.

Впрочем, обладая аналитическим складом ума и способностью за несколько секунд прийти к логическому выводу, Джироламо отказался от этой затеи: в нынешнем нервном состоянии ухаживания ни к чему бы не привели.

Ощущение бессилия окутало его, словно фольга, в которую мама заворачивала бутерброд, провожая Джироламо на экзамен в университет.

Он выбрал компромисс. Он не пошел за дамой, но решил идти в том направлении.

Теперь-то мы знаем: он положился на судьбу.

“Надейся и жди”, – повторяла ему мама, хотя сама в надежду не верила.

Джироламо очутился перед “Harry’s bar” на виа Венето[14].

Он незаметно огляделся. Поискал глазами. Якобы отсутствующим взглядом изучил эту маленькую планету туристов и путан.

Обрадовался, не найдя в баре свой образец идеальной красоты.

Она не путана. Она его не разочаровала.

Впрочем, за одним из столиков он увидел русскую проститутку – конечно, не такую красивую, как та женщина, которую он встретил несколько минут назад, но все равно весьма привлекательную.

Русская улыбнулась ему. Он вспомнил, что в кошельке у него всего девять тысяч лир.

Дело было в 1994 году.

Как ни в чем не бывало, стремясь не выдать тревоги, он опять оглянулся и поискал глазами банкомат.

Вспомнилась занятная статья, попавшаяся ему на глаза несколько месяцев назад. В статье то ли в шутку, то ли всерьез утверждалось, что по странному закону природы там, где находится проститутка, банкомат находиться не может.

Закон подтвердился.

Шутка при первой же возможности уступает дорогу серьезным делам. Потому что шутка – воспитанная дама.

Почувствовав слабость, какую чувствуешь после того, как сдал анализ крови, но еще не забежал в бар выпить кофе с круассаном, Джироламо решил вернуться домой.

То есть к себе в пансион.

Сейчас он совершит самую страшную ошибку в жизни.

Вместо того, чтобы вернуться на виа Пинчана, он решит сделать круг и пройти соседними улочками.

Так он снова увидел ее.

В темном переулке ее силуэт казался еще прелестнее, чем на освещенной улице.

Сердце Джироламо забилось учащенно, как во время футбольного матча.

Прекраснейшая женщина на свете стояла под платаном, прислонясь к припаркованной машине. Взгляд опущен, рука треплет кончики волос, которые, скорее всего, секутся.

Джироламо замер как вкопанный метрах в двенадцати от нее. Он тоже стоял в темноте.

Но она не одна! Этого еще не хватало.

Обладая аналитическим складом ума, Джироламо насмешливо улыбнулся: неужели прекраснейшая из женщин может быть одинока? Мужчины не дают прохода таким красавицам.

Тень красавицы оказалась в компании другой тени: ее отбрасывала фигура, на которую падал свет с противоположной стороны улицы. Весьма разочаровывающей тени.

Лет сорок, коренастый, плотный, высотой с бочку мазута.

Разворачивается односторонняя ссора.

Мужчина что-то негромко вещает, промывая даме мозги.

Она молчит, тот еще больше злится.

“Неадекватные мужчины не способны остановиться. Они выливают на прекрасных женщин потоки слов, – думает Джироламо. – Плывя в этом потоке, они ищут панацею от собственной неуверенности и пытаются раз и навсегда завоевать предмет желания”.

Джироламо присматривается и прислушивается, но никак не может понять, за что мужчина бранит свою даму.

Он видит лишь, что тот все больше заводится, а женщина покорна и бесстрастна.

Ее бесстрастность и покорность еще сильнее подхлестывают мужскую неуверенность.

В таких случаях понимаешь, что все твои усилия – короткий этап большого пути.

Она-то уже думает о следующем повороте, где твое присутствие не предусмотрено.

Потом она выедет на прямой участок дороги и станет свободной.

Видимо, коренастый мужчина это понимает. Потому что он резко переходит к заключительной части ссоры: отвешивает ей пощечину. И уходит взбешенный.

Она так и стоит неподвижно, прислонясь к машине.

Только приложила руку, ту, которой трепала волосы, к пылающей щеке.

В остальном она придерживается прежней линии поведения: не возражать разгневанному мужчине.

Ей известно, что, куда бы она ни отправилась, пьеса будет сыграна снова.

Возможно, с более привлекательным мужчиной, но ее роль и сюжет пьесы не изменятся. Никогда.

Это тоже ноша – не лучше и не хуже других: быть красивой означает прятать нежность и хрупкость под маской секс-бомбы.

Вот о чем думает Джироламо, следя за событиями. Сердце у него бьется так, как не билось с далекого волшебного вечера, когда отец, которого он видел нечасто, ни с того ни сего объявил:

“Завтра идем на рыбалку”.

Воспоминание проносится в мозгу, словно спидбол по венам. Теперь Джироламо готов сделать следующий шаг. Сегодня я иду на рыбалку.

Он направляется к даме.

Но неожиданный поворот! Джироламо делает вид, что не замечает ее.

Лишь мельком бросает взгляд – убедиться, что она и правда невероятно хороша.

Пройдя в двадцати сантиметрах от дамы, он получает подтверждение.

Тем не менее, покорность, с которой она перенесла пощечину, заставляет Джироламо уйти не раздумывая.

А она даже не замечает его присутствия.

Джироламо ушел, но не простил.

Поэтому он идет следом за коротышкой.

Найти его просто.

Он стоит, чуть не плача, в темном углу другого переулка. Прислонившись к старой, ветхой стене, коротышка курит и размышляет, как поступить.

Долгая борьба между гордостью и желанием парализовала его, завлекла в запутанную паутину мыслей.

Джироламо за спиной у коротышки.

Он-то знает, что делать.

Джироламо достает перочинный ножик, который его сын Симоне подарил ему на день рождения.

Подходит сзади.

И втыкает нож в спину.

Коротышка оборачивается в изумлении.

“Англичанин”, – думает Джироламо.

Опасаясь реакции англичанина, он еще раз втыкает ему нож в область сонной артерии.

Коротышка мертв.

Красавица растворилась в улочках исторического центра.

Она не знает об убийстве – самом убедительном доказательстве любви, которое она получала от мужчин.

Джироламо приходит в голову единственная, зато блестящая мысль:

“Мотива у меня нет. Кроме того, который настолько глубоко спрятан в душе, что ни один следователь до него не докопается”.

Впрочем, блестящая мысль несколько блекнет, когда Джироламо, держа перочинный ножик в руке, до локтя залитой кровью, поднимает глаза.

Великий режиссер Дино Ризи видел всю сцену из окна туалетной комнаты, которую из-за проблем с простатой посещает ночью с редкостным постоянством.

Несколько секунд они глядят друг на друга. Ничуть не смущаясь.

Дино Ризи отходит от окна и закрывает ставни.

Ночь оборачивается беззвучным скандалом.

На негнущихся ногах, не торопясь, чтобы не вызвать подозрений, Джироламо возвращается в пансион. По дороге он никого не встречает.

На лестничной клетке царит пугающая тишина.

Он приставляет ухо к двери режиссера.

Там тоже тишина. Тишина старости.

Джироламо возвращается к себе и запирает дверь. Раздевается догола. Кладет перочинный ножик и одежду в камин и разводит огонь.

Всю жизнь его раздражали романтические сцены, которые обычно разыгрываются у камина. Теперь он впервые понимает, что у камина есть утилитарная функция.

Тщательно намыливаясь, он принимает душ.

На следующий день он внимательно смотрит новости по телевизору. Оказывается, он убил сына ирландского посла.

Джироламо решает сходить за газетой, чтобы узнать, что пишут об убийстве, главный герой которого – он сам.

Возвращаясь, он сталкивается на лестничной площадке с Марко, сыном Дино Ризи, – тот выходит из отцовской квартиры.

Джироламо бодро спрашивает:

– Как папа?

Марко Ризи печально улыбается:

– Совсем плохо видит.

Джироламо, не моргнув глазом, отвечает:

– Жаль!

Вернувшись к себе и проанализировав ответ сына Ризи, он приходит к выводу, что все складывается в его пользу.

Вариант 1: если Ризи и правда плохо видит, он мог его не узнать.

Вариант 2: если это неправда, то Ризи сказал, что плохо видит потому, что не хочет впутываться в эту историю.

Джироламо нервничает все меньше. Прочитав газету, он обнаруживает, что внимание следователей привлекла невеста сына посла.

Она главная подозреваемая.

О других возможных подозреваемых не пишут.

Джироламо решает, что ему лучше не высовывать носа на улицу.

Проходит неделя: за Джироламо никто не приходит. Ни полиция, ни следователь. Никто.

Дино Ризи сидит дома. Джироламо слышит, как спускают воду в туалете.

На улицу Дино Ризи не выходит. Впрочем, он и раньше мало куда ходил.

Джироламо каждое утро читает газеты.

Расследование зашло в тупик. Поскольку убитый – сын посла, выдвигаются самые дикие предположения.

Журнал “Оджи” публикует фоторепортаж о невесте убитого.

Им удалось откопать неизвестно где снимки в купальнике.

Джироламо жадно проглатывает “Оджи” и впивается глазами в фотографии.

В купальнике она еще краше.

Глядя на снимки, он решает помастурбировать, но в эту секунду звонит телефон. Это жена – она решила его простить.

Не за горой Рождество, пора возвращаться домой.

Джироламо сжигает в камине журнал “Оджи” и все газеты.

Он собирает чемодан за десять минут, а час спустя переступает порог родного дома.

Он счастлив, но на душе неспокойно.

Он думает, что теперь все уже не будет, как прежде.

“Я убийца”, – повторяет он тихо, когда его точно никто не слышит.

Вечером, в канун Рождества, он вместе со всем семейством идет в церковь. Он решил исповедаться.

Джироламо долго бормочет про всякие мелкие прегрешения, потом глядит священнику в глаза и делает неожиданное заявление:

– Отец, вы убили человека. Мне это точно известно.

Реакция священника еще более неожиданная. Он спрашивает:

– Откуда вы знаете?

И убегает из исповедальни.

Джироламо покрывается холодным потом.

Впервые за много дней ему не так одиноко.

Когда он возвращается с семьей в Рим, проведя уикенд за городом, на виа Салария его останавливает полицейский патруль. Обычная проверка.

Протягивая полицейскому водительские права, Джироламо замечает, что они испачканы кровью.

Кровь идет у него из носа.

Жена протягивает ему бумажный носовой платок. В это мгновение он понимает, что значит “глубокая благодарность”.

Седьмого июня две тысячи восьмого года умирает Дино Ризи.

Джироламо не испытывает облегчения. Наоборот, он расстроен. Он чувствует, что потерял единственного настоящего друга, хотя они ни разу не обменялись ни словом.

Со дня убийства прошло четырнадцать лет. Дело так и не раскрыли.

Газеты о нем давно не пишут.

Джироламо так никто и не искал.

Тем не менее, каждые десять минут Джироламо думает об одном и том же: меня найдут.

Он изменился. Он больше не спускает все деньги на одежду, чему жена страшно рада. Зато он стал раздражительным, неразговорчивым, мрачным.

Часто, чтобы не вызывать подозрений у родных, он говорит:

– Наверное, у меня депрессия.

Но сам он прекрасно знает, что дело в другом. У него нет депрессии, просто он постоянно беспокоится, тревога постоянно зашкаливает. Он похож на больного, у которого постоянно повышена температура.

На улице он всегда спешит.

Даже если торопиться некуда.

Все чаще в его голове возникает новая мысль, почти осознанная потребность: ему хочется поделиться тайной, о которой он до сих пор ни с кем не говорил.

Поэтому однажды утром он решает проведать Джанни Мина.

Зачем он придет, Джироламо не сказал. Просто заявил ничего не значащее:

– Мне надо тебя увидеть.

После обмена любезностями Мина, у которого на это утро запланировано не меньше девятнадцати телефонных разговоров, спрашивает:

– Ну, что ты хотел мне сказать?

Джироламо не отвечает. И смотрит в пол.

Мина продолжает:

– Что-то случилось? Точно случилось, по тебе видно.

В ответ Джироламо лишь кивает. На глаза ему наворачиваются слезы.

– Что произошло? – спрашивает Джанни.

– Джанни, я изменился, – отвечает Джироламо.

Мина приходит в голову странная мысль, высказать которую он не решается. Ему хочется подарить Джироламо ежедневник, который ему самому больше не нужен.

Тем временем Джироламо решает, что ничего не станет рассказывать.

Ему не терпится уйти, и он спешно выдумывает ложь о причине визита.

Он говорит, что у него есть другая, очень красивая женщина. Самая красивая на свете.

Мина советует хорошенько подумать, прежде чем уйти от жены, даже если вдруг встретил самую красивую женщину на свете.

Джироламо соглашается:

– Ты прав.

И уходит.

Он шагает по виа Пинчана. Одиннадцать утра. Проходит перед “Harry’s bar”, где в этот час нет никого, кроме двух сотрудников агентства недвижимости, которые кружат по городу и смотрят квартиры.

Джироламо впервые вновь проходит по улице, на которой ночью, четырнадцать лет назад, убил человека.

В утренний час на ней тоже пустынно.

Мамаша с коляской.

Раскосый с собачкой.

Джироламо ничего не чувствует. Обычная улица.

Зато у него в голове созревает мысль:

“А ведь жить в пансионе было совсем неплохо!”

Он улыбается.

Потом ему приходит новая мысль:

“Полиция так и не нашла меня, потому что меня нет. Меня не существует”.

Вот почему Джироламо Понцио Сантагата перестал улыбаться.

И тут его осеняет.

Он идет и покупает себе костюм за пять тысяч евро.

Не так-то много и надо, чтобы вновь стать таким, каким был прежде.

Антонелла Коста

Родилась в Милане. По поводу даты рождения напускает тумана, кокетничает.

Антонелла Коста.

Театральная актриса. Огромный опыт тихих горловых трелей.

По ее словам, ловко изображает пещерных людей. Хотя никогда не слышала, как звучит голос пещерного человека.

Много лет собирается заняться современным искусством.

Ее подруга Маринелла Йосса делает украшения.

Это она создала кольца, украшающие пальцы Антонеллы.

Многие подозревают, что Антонеллу и Маринеллу связывает нечто большее, чем дружба. Сами они охотно поддерживают подобные слухи.

Одновременно Антонелла поддерживает слухи о том, что проводит массу времени с разными мужчинами.

С молодыми парнями она веселится, дурачится, ведет себя с материнской нежностью.

Три месяца назад, раздеваясь в полумраке перед Этторе Боттой, начинающим девятнадцатилетним диджеем, она попросила мечтательно:

– А сейчас ударь меня, да посильнее!

Паренек, которому не хотелось выяснять, что конкретно от него требуется, пробормотал:

– Ой, а мне надо срочно вернуть другу диск.

Вконец растерявшись, он смылся. Так и не выяснив, что значит “сейчас” и “посильнее”.

Наверное, Этторе Ботта просто хотел заняться любовью. Как джентльмен: деликатно, не торопясь.

У Антонеллы уже много лет есть жених, Джироламо, с которым она заключила договор вроде тех, что в шестидесятые заключали свободные пары.

Когда они встречаются, Джироламо непременно хочет пойти в пиццерию. Она говорит, что это ребячество.

И это правда, хотя любовь к пицце – необязательно признак инфантильного поведения.

Год назад, в феврале, она всерьез задумалась о самоубийстве.

Причины, подтолкнувшие ее к этой мысли, настолько сложны, что ни мне, ни вам их никогда не понять.

Антонелла, которая мастерски готовит генуэзский соус песто, живет одна в красивой, маленькой квартирке, где царит беспорядок.

Абажуры из фольги, изготовленные художницей – любительницей минимализма, портят интерьер и создают ощущение беспорядка.

В том числе беспорядка в голове у хозяйки.

Одна из страшных тайн Антонеллы заключается в том, что она не умеет кататься на велосипеде.

Она стыдится этого настолько, словно ее поймали на квартирной краже.

Мама умерла, когда ей едва исполнилось девять лет. Антонелла помнит только, что мама была красавицей.

Отца она никогда не видела. Говорят, он был безбашенным, чем-то торговал. Нюхал кокаин.

Антонеллу вырастила тетка, Ида Петти. Она выглядела моложаво и тратила все свое время на непрерывно сменявших друг друга мужчин в возрасте. Их сводило с ума не только ее тело или ум, а ее стильность.

Тетка любила повторять, что в жизни стиль – это все.

Иногда, несколько варьируя свое кредо, она заявляла, что благодаря стилю можно всего добиться.

Только повзрослев, Антонелла поняла, что стиль не помог тетке чего-нибудь добиться.

Значит, стиль – это не все.

Этим и объясняется пристальное внимание Антонеллы ко всему пошлому.

Вплоть до мазохистической провокации, которую она совершила на конференции, посвященной польской драматургии XX века в Фано, заявив: “Театр – это пошло”.

Ее все время тянет позвонить старшему брату, который живет в Сиднее и торгует вином. Но она не звонит. До сих пор не может разобраться в часовых поясах.

Позавчера Антонелла увидела, как у канализационного стока совокуплялись крысы.

Она говорит, что не боится крыс, а боится стать буржуазной.

Поэтому она никогда не нацепляет в качестве украшений английские булавки – те, которыми закрепляют пеленки, но тайно коллекционирует их уже двадцать лет.

В ее коллекции преобладают булавки с крокодильчиками и черепашками.

У нее есть черно-белая фотография бабушки по маминой линии, где бабушка стоит рядом с деревенским домом. Штукатурка на нем облезла. Антонелле часто приходила в голову странная мысль, что она похожа не столько на бабушку, сколько на дом.

Перед сном она курит травку. А когда потом смотрит на Луну, ей бывает грустно. Видимо, марихуана так действует.

Она никогда не сомневалась, что американцы высадились на Луне. Это одно из ярчайших воспоминаний ее детства.

Кому же хочется, чтобы такое воспоминание обернулось обманом.

Антонелла вечно тревожится из-за того, что однажды ей придется удалить четыре зуба мудрости.

Потому что не знает, что зубы мудрости у нее так и не выросли.

Оставаясь одна, она всегда смеется над тем, что громко пукает. Это еще одна ее тайна.

В кармане ее плаща лежит визитка китайского массажиста, который приходит на дом. Антонелла вызвала его всего один раз, заплатила кучу денег. Массаж ей не понравился, но она считает, что виноват в этом не массажист, а она сама: в тот день вся жизнь казалась ей одной огромной ошибкой.

Нравятся ей татуировки или нет, она и сама не знает. Что делает ее оригинальной.

Она ненавидит свою верхнюю губу, подозревая, что та придает ей злобный вид. По мнению Антонеллы, она совсем не такая.

Выбирая главное свойство своего характера, она бы сказала: “гостеприимная”.

Мечтает познакомиться с Кармело Бене[15], чтобы, как она говорит, почувствовать вблизи, что такое “мощная личность”.

Считает себя чрезвычайно талантливой актрисой.

Но это не так.

Хотя личность у нее мощная.

Обожает сплетни, правда, на людях с раздражающим эксгибиционизмом утверждает, что сплетников терпеть не может.

Страшно удивляется, когда ей удается кого-нибудь рассмешить: всю жизнь она считала, что лишена чувства юмора, хотя это не так.

Через неделю она умрет.

Ее кремируют. Она сама много раз говорила об этом Джироламо после вечернего косяка – с грустью и чувством неловкости.

После смерти она пожалеет о том, что выбрала кремацию.

Впрочем, она и при жизни не была уверена на сто процентов. Она говорила об этом, рисуясь, а вовсе не потому, что так думала. В глубине души ей казалось, что рассуждения о кремации равносильны принципиальной антирелигиозности.

Но настает день, когда жалеешь о том, что прежде был наивно антирелигиозен.

Много лет назад ей пришла в голову гениальная мысль, развивать которую она не стала: антирелигиозность – отвратительная дочь лени и упрямства. Антирелигиозность банальна, а она всегда боялась оказаться банальной.

На самом деле у нее никогда не было подлинных убеждений. Как и у всех.

На ее веселых и бессмысленных похоронах среди других слово возьмет городской советник Луиджи Маротта и признается с неуместным чистосердечием:

– Я любил ее всю жизнь, а она всю жизнь любила меня одного. Я должен был об этом сказать.

В это мгновение многие тайком скосили глаза на Джироламо, который стоял, как ни в чем не бывало, с горестным видом.

Лишь ночью, в тишине дома, взятого в осаду августовской жарой, Джироламо почувствует позыв к рвоте. Один раз. В это время он подумает: все знали, кроме меня.

На следующее утро, так и не сомкнув глаз, пьяный, он позвонит близкому другу и заявит буквально следующее:

– Я решил поставить Антонелле оценку за прожитую жизнь. В лучшем случае – тройка с минусом.

Грустная подробность: узнав о смерти сестры, брат Антонеллы не сочтет нужным покинуть Сидней. Попивая изумительное шардоне, он тихо скажет жене, словно прося извинения:

– Она мне никогда не звонила.

В Сиднее часов семь вечера. Наверное, солнце еще не зашло. Легкий ветерок. Диковинные птицы. На небе белый след самолета. Солнце освещает бензозаправку. На спинке стула тонкий женский свитерок. Сосед слушает песни Тейлор Свифт. Издалека доносится ровный, нераздражающий шум газонокосилки.

На столе крошки от перченых баранок, купленных в дорогущем итальянском гастрономе.

Более чем достойная жизнь.

Чтобы прервать горькое, полное невысказанных сомнений молчание жены, брат Антонеллы прибавит:

– К тому же Италия так далеко.

Аристиде Перрелла

Это не человек.

Кто этот человек?

Это ураган, непобедимая сила природы.

Пятидесятиметровая волна, сметающая все на своем пути. Нечто чудовищное.

Потому что это не человек, а огненный шар. Пламя, окружающее метеорит, который то непредсказуемо падает на землю, то отскакивает от нее.

Речь идет об Аристиде Перрелле, которому друзья дали прозвище “Одиссей”.

О самом активном, динамичном и энергичном человеке на планете.

Чудовищно болтливом. Не умеющем слушать. Невоспитанном и размахивающем руками так, что хочется от него отойти подальше.

И хотя Аристиде человек редкой доброты, его собеседники были бы не прочь надеть на него наручники, чтобы ограничить излишнюю свободу его локтей и ладоней, которыми он то и дело лупит по статуэткам, безделушкам, острым углам, тарелкам с вкусной едой, невинным глазам, что вмиг слепнут и начинают болеть, и по затылкам – прежде бледным, теперь пунцовым.

Он не говорит, а орет.

Вечером, отправляясь спать, он запрыгивает в постель так, словно перемахивает через забор.

Спит он три часа, при этом храпит, громко разговаривает, излагает планы на завтра, рыгает, пукает, потеет, размахивает руками и призывает бога, который мог бы его успокоить. Правда, такого бога еще не выдумали.

Просыпается он в невероятном возбуждении, словно только что выиграл в лотерею.

И так каждый день.

Ест он все, что попадется, включает радио и телевизор, делает гимнастику, машет гирями, готовит для всего семейства свежевыжатый сок, складывает детям школьные ранцы, щиплет за задницу тестя и тещу, которые живут с ним в одном доме, ставит им подножку, а когда те падают, хохочет и не замечает, что старики обижены.

Потому что ему неизвестно значение слова “обида”.

С застывшей, как у жареного поросенка, улыбкой он кричит:

– Я пошутил!

А если его бранят за подобные идиотские шутки, он сам подставляет себе подножку, падает, ударяется головой, вытирает кровь и хохочет.

Потом обрабатывает царапину, приплясывая под звучащую по радио бодрую песенку.

И вопит:

– Классная музычка!

Если радио из-за помех доносит только подозрительное шипение, он заявляет:

– Жизнь прекрасна!

Детей он изводит просьбами поиграть вместе. Пожалуй, это единственная семья на свете, где дети умоляют родителей прекратить.

Иногда жена тайком подмешивает ему успокаивающее в макароны с нутом, которые он поглощает с силой водоворота.

Впрочем, успокаивающее на него не действует. Аристиде задремывает минут на десять – в это время домашние пытаются уснуть, – но потом он очухивается и ведет себя бодрее прежнего. Не человек, а праздник жизнелюбия.

Летом он выходит из дома в два часа ночи и отправляется за арбузом. Вернувшись, будит всех, усаживает за кухонный стол и кормит арбузом.

Зимой, если вдруг начинается гроза, он будит всех и тащит к окнам смотреть на молнии.

Увидев град, он начинает подпрыгивать на месте.

Увидев радугу, одновременно смеется и плачет.

Терпеть не может ругательств. Но с улыбкой прощает тех, кто бранится.

Аристиде представляет нескольких производителей спорттоваров. Владельцы магазинов радуются ему, как письму из налоговой или постановлению о закрытии магазина.

Самые ушлые выставляют караульных, которые извещают о его приближении. Тогда владельцы быстро запирают двери на ключ, вывешивают табличку “Закрыто на инвентаризацию”, а сами прячутся под прилавком.

Впрочем, Аристиде готов простоять, широко улыбаясь, под дверью магазина хоть два часа. Первый, кто выглянет из-под прилавка, получит в награду его улыбку и горячее приветствие.

Обессилев, торговцы капитулируют и отпирают дверь. Чтобы избавиться от Аристиде, они заказывают огромные партии товаров, с которыми потом не знают, что делать.

Вот почему Аристиде Перрелла человек состоятельный; а еще каждый год он получает награду как лучший представитель фабрик спорттоваров.

Награждение обычно проходит в трехзвездочном отеле в Пезаро. Забрав приз, Аристиде толкает речь минут на сорок. Остановить его способен лишь непреклонный ведущий, если сражаясь храбро, как лев, вырывает из рук Аристиде микрофон.

Затихает Аристиде только при виде крупных животных – горилл, жирафов, слонов. Что бывает не часто. Да и то минут на двадцать.

Смутить его невозможно. Ничто не вызывает у него благоговейный трепет.

Он похлопывает по плечу министров и рыночных продавцов с одинаковой улыбкой, одинаково непринужденно.

Он без устали готов организовывать розыгрыши, экскурсии, выезды на уикенд, барбекю, ужины, футбольные матчи, а также старинные забавы – игру в салочки, замри-умри-воскресни и стульчики.

Настоящее бедствие для друзей.

Скрыться от него невозможно. Он отыщет вас на краю света.

Человек широкой души, он охотно починит друзьям кран, заплатит за свет и телефон, сопроводит в больницу или за продуктами.

Главное – не приводить его на пляж.

На пляже он звереет. Становится опасным, как цунами.

Он строит с детишками замки из песка, вовлекает полпляжа в игру с пластмассовыми шариками, на которых изображены знаменитые велосипедисты (эти шарики он бережно хранит с того времени, когда ему было семь лет), лезет играть в волейбол с подростками.

Может проглотить за раз дюжину вафельных рожков с мороженым “Альджида”.

Он плещется в воде, обрызгивает купающихся, завлекает всех играть в водное поло, арендует катамараны и надувные лодки, просит одолжить матрасы, шлюпки, мячи.

Расставляет зонтики, выполняя работу спасателей.

В три часа дня, когда люди начинают блаженно дремать под зонтиками, прикрывшись вместо одеяла парео, он не сдается.

Встав на линии прибоя, он показывает пальцем на горизонт и вопит:

– Акула! Там акула!

Все сбегаются. Проходит немало времени, прежде чем он признает, что ошибся.

Со стариками он сражается в петанк, попутно обвиняя их в том, что они совсем не умеют играть.

При этом он ржет как дебил. Старики посылают его куда подальше. Он объясняет, что пошутил. Уходит, недоиграв, потому что ему срочно надо куда-то бежать.

Запихивает в музыкальный автомат тонны монет. Танцует. Прыгает на столы, проникает в ресторанную кухню, начинает все пробовать. Просит поделиться рецептами, по которым сам потом никогда не готовит. Пока ему объясняют рецепт, он раздумывает, не сменить ли машину.

Мчится покупать журнал “Куаттро руоте”, хотя уже купил его два дня назад.

Если он вдруг забыл устроить соревнование по прыжкам в море со скалы, испытывает угрызения совести, чуть не плачет.

У него обо всем есть свое мнение. Активно участвует в обсуждениях, ставя миллиарды лайков в Facebook, Twitter, Instagram, Youtube.

Придумывает несмешные анекдоты.

Возбуждается, слыша собственный голос, цепляется за любую избитую тему из жизни или из газет и летит вперед как паровоз, пока слушатели не сбегают, сославшись на то, что их близкий родственник при смерти.

Он преследует их, предлагая доставить умирающего в больницу.

Он не замечает, что люди захлопывают двери у него перед носом, подталкивают к выходу, а завидев его, переходят на другую сторону улицы. Он вообще ничего не замечает. Он слишком поглощен самим собой и не сомневается в том, что его бьющее через край хорошее настроение доставляет всем радость.

Он не знает, что такое “досада”. Не знает, что такое “злопамятность”. За свою жизнь он ни разу ни на кого не затаил злобы. Он всегда улыбается.

Он считает, что мир – неисчерпаемый источник радости, а если где-то радости не хватает, он мигом ее туда принесет.

Когда жена засыпает, он запрыгивает на нее сверху так, что та начинает кричать, он целует ее в шею, яростно массирует ей спину и ступни. Пытается заниматься с ней сексом.

Он всегда готов заняться сексом, ясное дело.

Он занимается любовью с улыбкой, которая словно приклеилась к его лицу.

Забывая о самом главном: вселенная секса требует серьезности.

Впрочем, он готов заниматься чем угодно, ему все нравится.

Он все надеется, что однажды голубь накакает ему на голову, – ведь это к удаче.

Жена всегда говорит – без злобы, просто констатируя факт:

– Аристиде – дурак.

Он готов отдать руку на отсечение, лишь бы поехать в ИКЕА или “Леруа Мерлен”.

К этим магазинам, где продают игрушки для взрослых, он питает необузданную страсть. Покупает всякую дрянь.

Увидев никому не нужные новинки, дрожит от радости.

Любит работать в саду до изнеможения. Сажает все подряд. Хвастается своим садом.

Тем временем постоянно раздумывает о том, чтобы сменить машину.

Он знает все о лизинге, об обмене старых машин на новые и о беспроцентных кредитах.

Обливаясь пóтом, он проводит воскресное утро, объезжая автомобильные салоны. Изводит попавших под руку несчастных продавцов вопросами о технических характеристиках и о скорости разгона.

Зовет всех подряд на обед и на ужин.

Разумеется, он не выносит одиночества.

Самое печальное для него – походы в туалет.

Встреча в одиночестве с унитазом его пугает, впрочем, он и здесь выходит победителем: врубает радио на максимальную громкость и, гордо восседая на унитазе, размахивает руками и исполняет, не вставая, танец живота. Громко подпевает, закрыв глаза.

Он выучил все песни на свете, а никто так и не догадался, когда это он успел.

Вот почему при виде караоке он испытывает настоящий оргазм.

Жена до сих пор в редкие мгновения, когда Аристиде не путается у нее под ногами, спрашивает себя удивленно:

“Как меня угораздило влюбиться в него? Когда свалилась на меня эта беда? Куда я смотрела, соглашаясь выйти замуж за человека, который сделал мне предложение, раскачиваясь на качелях в Линьяно-Саббьядоро, причем не сидя, а стоя?”

Когда жена кричит Аристиде, что у нее больше нет сил терпеть и его, и весь его бьющий через край энтузиазм, он надевает на круглое пузо хула-хуп и, с улыбкой вертя его, клянется:

– Я изменюсь.

Чтобы сдержать обещание, в прошлое воскресенье он пошел в салон и купил новую машину.

Последнее, не главное, но и не второстепенное обстоятельство: он никогда не умрет.

Линда Джуджу

Мир навсегда запомнит ее с сигаретой в уголке рта и с вечно прищуренным глазом – так она защищалась от дыма.

Линда Джуджу.

Сколько раз она повторяла:

– Ну почему дым не повинуется закону всемирного тяготения и не опускается вниз? Вечно портит мне жизнь!

Она и правда курит, курила и будет курить целую вечность.

Поэтому голос у нее, как у дикторов радио в семидесятые годы.

А руки, опять же целую вечность, держат карты: она играет в покер.

Неутомимая картежница, Линда обдумывает, как единственный раз за вечер крупно сблефовать, пока, находясь дома у друзей, в ванной комнате, писает, не присаживаясь на унитаз: слабые коленки напрягаются и подрагивают.

Обычно ноги у нее напрягаются в исключительных случаях – чтобы пройти считанные метры от подъезда до такси.

Линда знает мир в основном по рассказам таксистов, поскольку она не смотрит телевизор, не читает газеты, ненавидит книги, а беседы ведет только во время игры. Ее жизнь – это квартиры, где играют, непростительные ошибки игроков, сигареты, пепельницы с горой окурков, которые давно пора выкинуть, разные сорта виски и неожиданное предательство друзей, то бишь азартных игроков.

Неожиданное предательство – это когда усаживаются играть за другой стол или усаживаются кому-нибудь между бедер. В чем, с точки зрения этики, нет ничего плохого.

В обоих случаях это просто игра.

Линда Джуджу много кого терпеть не может, но больше всех – любителей травить анекдоты.

Поэтому предпочитает дружить с женщинами, которые, по ее мнению, не тратят время на подобную ерунду.

К мужчинам она испытывает очевидное, неконтролируемое чувство превосходства.

Тем не менее, страсть к покеру чаще всего сводит ее с мужчинами.

В магазины одежды она не ходит.

Одежду шьет у портнихи по имени Мариетта, с которой знакома лет сорок и которой рассказывает о болезнях, редких сексуальных приключениях, а чаще – о победах и поражениях за зеленым игорным столом.

Чем больше лет Линде, тем глубже вырез на платьях, которые ей шьет Мариетта.

Мариетта ростом метр шестьдесят, одна нога короче другой, изо рта воняет, последние лет сорок выглядит на семьдесят.

Неделю назад, забыв о своей дряблой коже и о спящем перед телевизором муже, Линда, стоя с сигаретой во рту на пороге кухни, пока мастер чинил подтекавшую посудомоечную машину, скрестила обтянутые черными чулками ноги.

Мастер поднялся, сполоснул руки в раковине, закрыл ящик с инструментами и, тяжело дыша, остановился перед Линдой.

Два чужих человека выразительно посмотрели друг на друга.

Он положил еще влажную руку ей на грудь. Она ничего не сказала и не сделала.

Вернее, сделала вид, будто ничего не происходит.

Из комнаты, где спал муж, доносился шум телевизора: в матче между командами серии “B” уже шло дополнительное время.

Мужчина, не торопясь, убрал руку. И спросил:

– Хотите, расскажу анекдот?

Прищурив от дыма один глаз, Линда решительно захлопнула перед ним все двери:

– Скажите, сколько я вам должна?

– Семьдесят евро, – ответил он безо всякого выражения.

На что Линда, также безо всякого выражения, отрезала:

– Разбежался! Тебе и двадцати хватит.

Мастер по ремонту посудомоечных машин ничего ей не возразил.

Так все и было.

Линда Джуджу всегда носит в сумочке выцветшее изображение падре Пио.

Прошлой ночью, спускаясь по лестнице дома, куда изредка ездит играть, она пребывала в измененном состоянии сознания – после пяти бокалов виски “Глен Грант”. Пристально посмотрела на падре Пио и громко сказала:

– Нет, ты видал, Пио? Несмотря на годы, полапать мне сиськи стоит пятьдесят евро.

Падре Пио ничего не ответил.

Хотя, как известно, он щедр на чудеса.

Линда Джуджу пользуется дорогими духами. Однако когда духи попадают на кожу, появляется затхлый запах, напоминающий запах недавно испортившихся сырных шариков.

Два месяца назад она сделала блефаропластику. То есть пластику век.

Она обсуждает это со всеми. И всем сообщает:

– Это был настоящий успех.

Словно речь идет о театральной постановке.

Однажды она, не стесняясь в выражениях, послала куда подальше свою старую подругу Поскакушку, которая увлеклась театром и убеждала Линду взять абонемент на спектакли – те, что идут по четвергам, потому что культура – это важно.

Подруга твердила:

– Ну хоть один день в неделю, по четвергам, ты же можешь не играть в покер?

На что раздраженная Линда, сдержавшись, ответила:

– Нет, Поскакушка, как раз в четверг я никак не могу. Я играю у Маротта, а они совсем ничего не понимают в покере. Так что я всегда выигрываю.

Абонемент она так и не взяла, зато сочинила подруге длинное письмо, в котором подробно объяснила, почему покер намного важнее и приятнее театра.

Письмо заканчивалось такими словами:

“В покере я всегда играю активную роль, к тому же игроки, не проронив ни слова, проживают такую напряженную жизнь, что театр отдыхает”.

У Линды конъюнктивит.

Кроме нее, никто не знает, почему Поскакушку прозвали Поскакушкой.

Однажды в ванной комнате Этторе Баллы – оптового торговца тканями, страдающего ожирением любителя стад покера, она воспользовалась хозяйским шариковым дезодорантом, потому что забыла сделать это перед выходом из дома. Водя дезодорантом под мышкой, она думала, что весьма близко знакомится с хозяином, что, впрочем, вовсе не было неприятно.

В июле она всегда уезжает в отпуск на Искью, где собираются первоклассные картежники – врачи, адвокаты, руководители банков и нотариусы. По утрам, лежа под зонтиком на пляже, она анализирует партию, сыгранную прошлым вечером.

Зато в августе она ездит в Сперлонгу, где играет с любителями покера из своего города.

На Искье три года назад она влюбилась в финансового консультанта, вдовца, отлично умевшего блефовать на последнем круге торговли. В шесть утра, когда игра кончилась, Линда решила не уходить вместе с остальными, как поступала обычно, и задержалась под предлогом, что забыла сотовый телефон.

Финансовый консультант все просек. Стоя в дверях, овеваемый легчайшим ветерком, который несколько смягчал тяжелую духоту, он разрешил Линде сделать ему минет. Действо закончилось жалким оргазмом, оставившим игривый след на коврике у двери с надписью “Hello girls”.

Уходя с еле заметной улыбкой, она с заговорщическим видом посоветовала:

– Смени завтра коврик!

Он так и не понял, что она имела в виду: то ли коврик безвкусный, то ли следы сексуального контакта уже не смыть.

Терзаемый сомнениями, он убрал коврик, но, будучи человеком ленивым, ничего не положил на его место.

Прежде чем убрать коврик, он увидел падающую звезду.

На этом их тесное общение закончилось. Единственная поправка к привычному сценарию состояла в том, что на следующий день вдовец нарочно не стал играть против нее. Чтобы избежать столкновения с Линдой, он пасовал, даже имея на руках неплохую карту. Она все поняла и объяснила его любезность тем, что он по ней “сохнет”.

А поскольку Линда весьма привязана к вечно спящему перед телевизором мужу, она больше не подавала вдовцу никаких сигналов.

Линда не знает, как ей быть с любовью. В отличие от карт, в любви все предсказуемо.

В тот вечер, когда все собрались уходить, финансовый консультант, имя которого вечно вылетает у нее из головы, взял ее под руку и, не смущаясь перед другими игроками, сказал:

– Погоди, ты оставила сотовый в ванной.

Холодная, усталая, глядя ему прямо в глаза, Линда возразила:

– Неправда. Я сегодня пришла без сотового.

Тут остальные что-то заподозрили.

Линда никогда не работала. Она всю жизнь живет на наследство, полученное от сестры, которая так и осталась старой девой.

Деньги держит в прозрачном пластиковом пакете, спрятанном в одном из кухонных шкафов.

По утрам она пересчитывает деньги и записывает в ежедневнике, выпущенном банком “Монте деи Паски ди Сьена” двенадцать лет назад, результат игры в покер.

Прибавка к сумме, которую оставила сестра, составляет двадцать тысяч евро.

Вспоминая себя в молодости, она рисует образ очень сексуальной и очень красивой девушки, никогда не отличавшейся легкомыслием.

“Девушки, наделенной мучительной красотой”, – прибавляет она неслышно.

У нее есть сын Торквато, которого она почти не видит и который ей почти не звонит. Торквато живет в Брюсселе.

Однажды она спросила его:

– Почему ты мне не звонишь, Торквато?

– Потому что не надо было называть меня Торквато, – то ли в шутку, то ли всерьез ответил он.

– Имя выбрал отец.

– Но ведь ты могла возразить ему, мама!

– Времена были другие, Торквато. Я была другой. Это потом карты подарили мне уверенность в себе.

Когда во время напряженной игры создалась невероятная комбинация – два роял-флэша, Линду хватил нетяжелый инфаркт. Ее положили в больницу Святого Антония.

Даже там, поздним вечером, она сколотила партию в покер с двумя медбратьями и молодым врачом-наркоманом, подсевшим на крэк. Выиграла она легко. Тот же врач и выписал ее досрочно – к превеликой радости медбратьев: те уже боялись не дотянуть до получки.

Умерла она мгновенно, от второго инфаркта, который опять хватил ее за игорным столом, во время уикенда в Роккаразо. После первого инфаркта она не изменила своих привычек. Продолжала поглощать сигаретный дым, виски и душилась теми же, странно пахнущими на ее коже духами.

Как только неотложка уехала, увозя тело Линды, ее друзья вновь уселись играть. Теперь их было четверо, а не пятеро. Не говоря ни слова, они лишь убрали из колоды лишние шестерки и сложили фишки Линды в коробку.

Почувствовав слабое угрызение совести, Маурицио Фолла, что торгует гидромассажными ваннами, поднял руку и торжественно заявил:

– Умри один из нас, Линда поступила бы так же.

Остальные невнятно промычали в знак согласия.

В предпоследний день жизни Линда прочла любовь в глазах ветеринара из Ривизондоли, – тот был моложе ее на шестнадцать лет. Вновь повидаться с ним она не успела, потому что умерла.

Муж так и не нашел спрятанные в кухонном шкафчике деньги.

Увидев тело жены, он с удивлением заметил у нее на левой ступне нечто, похожее на чернильное пятно. Подошел поближе, чтобы его рассмотреть, надел очки для чтения и обнаружил недавно сделанную татуировку.

Надпись гласила:

– Ненавижу татуировки.

Представ перед могучим, косматым Господом, Линда спросила, не хочет ли он сыграть с ней в карты.

Могучий Господь улыбнулся и сказал:

– Во-первых, мне ты всегда проиграешь. Во-вторых, я сделаю так, что у тебя в руке всегда окажутся две двойки. А ты с двумя двойками играешь слабо и неуверенно.

Она подумала секунду и заключила:

– Господу и правда все о нас известно.

Валерио Аффабиле

Родился в Кастелламаре-ди-Стабия первого января тысяча девятьсот тридцать шестого года.

Валерио Аффабиле.

Член каморры. Из клана Байяно. Многократный убийца. Отбывает пожизненное заключение. В тюрьме с февраля семьдесят шестого.

Девять лет делит камеру с Марцио Пелле, многократным убийцей, осужденным на пожизненное заключение, террористом из левой организации “Первая линия”[16].

Сидят они в тюрьме строгого режима в Трани.

В одном из тех мест, где содержатся самые страшные злодеи в Италии.

Многие проведут здесь целую вечность.

P. S. Немаловажная подробность: у Аффабиле и Пелле в камере есть ванная комната. Как в гостинице. Это большая привилегия.

Еще завистники говорят, что у них самая уютная камера.

“Всякая вещь, – утверждал математик Архигабал, – обладает свойствами, побуждающими к ответному действию”.

Несмотря на свою фамилию, Аффабиле[17] человек неразговорчивый и замкнутый. Он упорно держится за жизнь при помощи мыслей, а не слов.

Движения у него замедленные. Вовсе не потому, что ему стукнуло восемьдесят. Он всегда так двигался. Его жесты однообразны. Иногда он что-то бормочет, но Марцио Пелле не может ничего разобрать, да и не пытается.

Аффабиле и Пелле связывает взаимное уважение и дружба, правда, внешне это никак не проявляется.

Впрочем, у Аффабиле нет друзей. Есть только знакомые, с которыми, если он в настроении, здоровается, едва заметно кивнув.

В тюрьме все без исключения уважают Аффабиле. И не потому, что он не последний человек в каморре. Он никогда им не был и, пока оставался на свободе, отказывался от поручений, связанных с серьезным и опасным словом “ответственность”.

Аффабиле уважают за то, что он не трепло, а еще за то, что на воле он работал руками, похожими на грубые руки земледельца.

Говоря проще, он душил голыми руками тех, кто ему мешал, обрекая их на медленную и мучительную смерть.

Все двенадцать убийств, в которых обвиняют Аффабиле, он совершал молча, в одиночестве.

– Он мудрый человек, – говорят те, кто его особенно уважают.

Аффабиле уже состарился, но руки у него по-прежнему большие и сильные. Люди осмеливаются взглянуть на них, искоса, несколько секунд, движимые болезненным любопытством.

В тюрьме, где с пистолетом уже не поиграешь, такие руки – это нефть, неистощимый ресурс, обеспечивающий все, что нужно.

Впрочем, Аффабиле никогда и ни в чем особенно не нуждался.

– Оставьте в покое Аффабиле! – чаще всего можно слышать в тюрьме строгого режима в Трани.

Марцио Пелле лучше других известно, что Аффабиле нужно оставить в покое, поэтому он с ним почти не разговаривает.

Только если дело важное и неотложное.

Все остальное время Марцио Пелле занят сочинительством: он пишет в своем суровом и грозном стиле воображаемые пресс-релизы “Первой линии”.

Подобно японскому воину, которому забыли сказать, что война кончилась, Марцио Пелле, как и прежде, видит мир под свинцовым колпаком леворадикального терроризма семидесятых годов. Хотя, в отличие от японца, Марцио прекрасно известно, что леворадикальных внепарламентских сил больше не существует. Нет больше ни “Красных бригад”, ни “Первой линии”. Их сменили более жестокие люди, пришедшие из другого, мрачного мира – мира исламского интегрализма.

Ему это прекрасно известно. Тем не менее, Марцио Пелле не может перестать целыми днями строчить пресс-релизы, в которых он красочно описывает тюремные бунты, баррикады, похищения, стрельбу по ногам, коктейли Молотова, столкновения, ответные удары, демонстративные действия, показательные убийства судей и депутатов.

Он – счастливый летописец давно исчезнувшего мира.

Не из-за тоски по прошлому и не из-за упрямой верности своим убеждениям.

А потому, что в душе у Марио Пелле живет боль. Боль, о которой он не в силах поведать.

Валерио Аффабиле любит петь. Это его и утешает, и расстраивает. Потому что в тюрьме трудно найти уголок, где можно спрятаться и попеть так, чтобы другие тебя не услышали.

Он бы никогда не стал петь на людях, чтобы не подмочить репутацию уважаемого и верного члена каморры. Его бы сочли сумасшедшим, шутом или паяцем.

Поэтому он поет про себя.

Он сочиняет неаполитанские песни, которые кажутся ему чудесными, достойными войти в репертуар Серджо Бруни[18].

Но Аффабиле никогда не пел своих песен, а значит, он никогда их не слышал.

Со временем он стал глуховат, поэтому иногда он думает, что похож на Бетховена.

Порой на прогулке ему удается идти в стороне ото всех. Тогда он начинает негромко напевать. Проверяет, не потерял ли навык. Улыбается про себя. Потому что, услышав свои мелодии, понимает, что они по-настоящему хорошие. В такие минуты он счастлив.

Но подобную радость ему удалось пережить за все годы в тюрьме всего раз десять.

Авторы рецензий для культурной странички сказали бы, что в эти мгновения он испытал подлинный восторг.

Жена Лелла многие годы навещала его в тюрьме раз в месяц.

Тоскливые свидания, во время которых царило гробовое молчание.

Им нечего было сказать друг другу после традиционного обмена новостями о здоровье детей и внуков.

Лелла не раз жаловалась:

– Валерио, я притащилась сюда из Кастелламаре, а ты мне ничего не рассказываешь.

Он отвечал:

– А что мне рассказывать? В тюрьме ничего не происходит. Да если бы и происходило, я бы ничего не заметил.

На самом деле Валерио хочется кому-то рассказать о своей богатой внутренней жизни, главное в которой – непреодолимое желание петь, но сделать этого он не может. Если бы он не подчинялся древним законам преступного мира, для которого творчество – занятие, недостойное настоящего мужчины, он бы ответил Лелле:

“Сейчас я все тебе расскажу. Я сочинил на неаполитанском песенку «Влюбленная Маринелла» – летнюю, веселую, она станет настоящим летним хитом, будет звучать из музыкальных автоматов (никто ему не сказал, что музыкальных автоматов больше не существует). Еще я сочинил «Не отпускай меня» – серьезную, местами трогательную, песню на итальянском о том, как тяжело в тюрьме новичкам. А еще меня наконец-то посетило вдохновение, и я закончил «Нашу сумасшедшую любовь» – сентиментальную балладу, посвященную женщине, которую я всегда мечтал встретить. Это не ты, дорогая Лелла. Только не ревнуй, я эту женщину выдумал. А еще я упорно работаю над длинной поп-оперой на неаполитанском. Она станет моим завещанием, шедевром всей моей жизни. У меня в голове уже готовы все слова и три часа музыки. Но это еще не все. До конца работы еще далеко”.

Чтобы сказать “Дело сделано”, художник должен видеть конец.

Вместо этого измученные супруги подолгу молчат. Глаза опущены. Ладони лежат на коленях, потные от неловкости и напряженного ожидания. Они ждут не дождутся конца свидания.

Вымученного, невыносимого свидания, после которого оба всякий раз думают, что жизнь и отношения между людьми – большая ошибка.

Раз в полчаса Лелла поднимает на мужа усталый взгляд и что-нибудь говорит. Например:

– Я видела твою сестру.

– Как она? – спрашивает Валерио.

– Нормально, – отвечает Лелла.

Вновь воцаряется гробовое молчание, словно они в подводной лодке и только что погрузились на дно.

Во время молчаливого свидания Валерио краем глаза поглядывает на жену. Отмечает, что к парикмахеру она не ходила: отросшие седые корни наступают неумолимо, как прилив в Нормандии. Взгляд тоскливый и плачущий: от такого взгляда остолбенеют даже гоняющие мяч дети. Руки, покрытые морщинами из-за возраста и домашних дел, прячутся под скомканным носовым платком, который для Леллы как подруга. Ее платок словно швейцарский нож. На все случаи жизни. Пригодится при плаче и при простуде, а еще как безделушка, которую можно трепать на свиданиях с мужем. Свиданий, во время которых их чувства подвергаются пыткам.

Тогда Валерио со страшной ясностью понимает: “Она меня не любит”.

Проехала триста километров, чтобы меня навестить и чтобы показать, что она – пустое место.

Не показать, что ей плохо из-за моего отсутствия, а что она просто пустое место. Ничтожество.

Из-за напускной скромности и плачущего взгляда, в котором читается “только не трогайте меня”, Аффабиле ненавидит и презирает всех неаполитанцев, особенно свою жену.

Дело не в красоте, которая может увянуть, и не в старости, из-за которой человек прекращает обращать на себя внимание, просто она меня не любит. Вот что думает Валерио.

И тогда Валерио Аффабиле краем другого глаза начинает следить за соседом, у которого тоже свидание. Это Марцио Пелле. Он без остановки болтает с женой, которая приехала из Реджо-Эмилии. Эльза Травальоли, пятьдесят лет, в отличной форме, без седины, ногти накрашены, буржуазная – в правильном смысле, тоже принимала участие в играх террористов, но это не важно. Валерио поражается (не завидует, просто любуется) тому, чего нет у него: взаимопониманию. Спроси его кто-нибудь о Марио и его жене, Валерио бы сказал, что на них приятно смотреть, потому что они понимают друг друга. Они негромко болтают обо всем на свете. Смеются, глядят друг на друга, влюбленные, словно подростки, которые не просят у мира извинения за любовь, которую невозможно разбить, как невозможно разбить проклятое стекло между ними.

Ежемесячные свидания Марцио Пелле с женой наполнены настоящей жизнью.

Вернувшись после свидания в камеру, Валерио продолжает разглядывать Марцио. Тот яростно строчит суровые, мечущие молнии пресс-релизы. Обещает новые сражения, излагает еще более сложные и чудные требования. С большим удовольствием вспоминает бунт заключенных в Трани в 1980 году. Чего там только не было – рыдания и баррикады, журналисты и вертолеты, раненые и спецотряды карабинеров.

Конечно, Марцио Пелле страдает из-за того, что его любимая уехала домой и новой встречи придется ждать долгий, бесконечный месяц.

Поэтому в этот день Валерио Аффабиле старается не беспокоить Марцио Пелле.

Он знает, что Марцио хочет остаться наедине со своими призраками.

Последние три месяца, безо всякого предупреждения, Лелла перестала приезжать на свидание к Валерио Аффабиле.

Он ее не разыскивал. От шурина, который сидит в той же тюрьме, он знает, что Лелла, их дети и внуки в порядке. Ему этого достаточно.

Жизнь супруги не вызывает у него ни малейшего любопытства. Иногда он думает, что она наверняка нашла другого, но потом принимается сочинять песни и отвлекается, образ жены блекнет. Иногда он рисует в воображении ее жениха, чтобы сочинить песню о том, что бесконечно мучает каждого, – о ревности. Вечно актуальная тема, беззвучно повторяет он самому себе.

Валерио Аффабиле никогда не смеется.

Он улыбнулся только однажды, когда Марцио передал ему слова надзирателя: “Трани такой уродливый город, что многие его жители готовы провести отпуск в тюрьме”.

Валерио Аффабиле не только улыбнулся, но еще и заметил:

– Значит, нам повезло, что мы здесь живем.

– На свете есть Акапулько, Нью-Йорк, Карфаген, – сказал Марцио.

– В тамошних тюрьмах порядки совсем строгие, – возразил Валерио.

– Я имел в виду не тюрьмы, а города, – объяснил Марцио.

Валерио покачал головой. То ли он так и не понял, то ли решил, что Марцио Пелле – фантазер, на которого не стоит обращать внимание.

Двадцать пять лет назад Гаспаре Туфано, бывший сокамерник Аффабиле, предложил ему бежать вместе.

Аффабиле ничего не ответил.

Туфано изложил свой план. Надо признаться, план был неслыханно прост. Никаких ухищрений, как в американских фильмах. Они сидят не в тюрьме, а в больнице, где все двери нараспашку. Надо только подкупить нужного надзирателя.

Аффабиле пристально посмотрел на Туфано и сказал не раздумывая:

– Я в этом не участвую.

Тут уж Туфано покачал головой. Как и во всех тюрьмах мира, заключенные качают головой по не вполне ясным причинам.

В общем, Туфано сбежал, а Аффабиле остался за решеткой.

Валерио Аффабиле подумал:

“Выйду – потеряю покой. В тюрьме у меня нет свободы, зато есть покой. А я считаю, что люди слишком ценят свободу и слишком мало ценят покой”.

Рассуждение члена каморры, который осознал свою вину.

Подчеркнем: не раскаялся, а просто осознал вину.

Полиция не успела повторно арестовать Туфано: он погиб, когда переходил улицу. Его сбил водитель, который не видел дороги, потому что в это время проститутка делала ему минет.

“Я был прав”, – подумал про себя Валерио Аффабиле. С того дня он расстался и с другой мыслью, которая часто приходит в голову заключенным.

Что когда-нибудь он выйдет на свободу.

Скрючившись, словно женщина-змея, и рискуя свернуть себе шею, с кровати Валерио, в самом углу окошка, можно увидеть маленький обрывок внешнего мира. Маленькую порцию свободной жизни: там, в доме напротив, тринадцатилетний мальчишка с утра до вечера сидит за уроками.

Аффабиле считает, что достаточно раз в день увидеть мальчишку, чтобы получить свою порцию свободы. Благодаря школьнику-ботану он помнит, что такое жить на воле. Это значит учиться, стараться, переживать, думать о будущем.

Валерио Аффабиле не нужно думать о будущем. За него думает государство.

Его будущее написано в приговоре. В нем всего два слова, вызывающих ужас у всех, кто сидит в тюрьме, кроме Аффабиле: “Пожизненное заключение”.

“Пожизненное заключение – это жизнь на воле”, – повторяет про себя Валерио Аффабиле, который, кстати, написал об этом одну из своих лучших песен. Песня на неаполитанском. Она так и называется “Пожизненное заключение”. Кто бы сомневался.

Марцио Пелле раз в день тоже залезает на окно, чтобы посмотреть на сидящего над тетрадками мальчугана.

Иногда они с Валерио говорят о нем. Гадают, какие предметы тот изучает. Однажды они чуть не поссорились. Аффабиле утверждал, что мальчик занимается математикой. Пелле, заметив, как быстро ручка скользит по странице, объявил, что паренек сосредоточенно пишет сочинение.

– Не спорь, а то я тебя придушу, – сказал Аффабиле, ставя точку в споре. И Пелле, проявив невероятную покорность, послушался:

– Ладно, ты прав, он делает математику.

В тот день Аффабиле опять улыбнулся.

Марцио было приятно, что он вырвал у друга улыбку.

В глубине души он знал, что Аффабиле не станет его душить.

А еще, думает иногда Аффабиле, неправда, что в тюрьме все дни одинаковые.

К примеру, вчера во время прогулки Микелоне Дзаттера захотел с ним поговорить.

Аффабиле неохотно кивнул. Он только начал сочинять чудесную балладу о женщине из приличной неаполитанской семьи, которая влюбляется в парня из Испанских кварталов[19]. А тут к нему пристал Дзаттера.

Микелоне Дзаттера – молодой, обрюзгший член каморры, у которого не хватает двух пальцев и которому в марте исполнился тридцать один год. Он признался Аффабиле, что решил сотрудничать со следствием. Хочет узнать, что тот об этом думает.

Аффабиле – настоящий кладезь мудрости – посоветовал:

– Если хочешь сотрудничать со следствием, первое правило – не болтай об этом с ребятами. Потому что потом ты можешь умереть не своей смертью, а не сотрудничать со следствием. Надеюсь, ты поступил осторожно и ничего не рассказал никому, кроме меня. Потому что я даже со стенками не разговариваю.

– С какими еще стенками? У нас в тюрьме много стенок, – сказал Дзаттера: в образовании у него была масса пробелов. Например, он не понимает метафор.

– Стенок много, и, по мне, все они грешат словоблудием.

Дзаттера так ничего и не понял. Поскольку он не окончил даже первого класса, он решил, что “словоблудие” – обидное слово, которому Валерио Аффабиле научил сокамерник, северянин Марцио Пелле по прозвищу “интеллигент”.

Повисла тишина.

Но Дзаттера не собирался уходить. Его давно мучило любопытство, и вот, переминаясь с ноги на ногу и бормоча что-то невнятное, он наконец набрался смелости и задал Валерио вопрос, который за все эти годы никто не осмеливался задать.

Он спросил:

– Дон Аффабиле, каково это – задушить человека?

Аффабиле и бровью не повел. Он не воспринял это как проявление неуважения. Он задумался.

Потом ответил:

– В этом деле нужно упорство.

Но Дзаттера все никак не мог успокоиться. Он снова спросил:

– Пока вы этим занимались, вы когда-нибудь пожалели о том, что делаете?

– Один раз, – ответил Аффабиле, и на его глаза навернулись слезы.

Он объяснил:

– Это был шестнадцатилетний паренек. Задыхаясь, он все твердил: “Извините!” Парень просил его извинить и обращался ко мне на “вы”. За что извинить? Он ничего не сделал. Извинить за смерть. За то, что ему неожиданно выпало умереть.

Аффабиле прослезился. Дзаттера, чтобы его утешить, положил тяжелую руку ему на плечо.

Аффабиле сказал безо всякого выражения:

– Никогда меня больше не трогай!

Дзаттера поспешно убрал руку и удалился, покачиваясь как лодка, которая неожиданно попала в шторм.

Марцио Пелле вернулся со свидания помятый и нервный. Внутри у него все бурлило. Видно, в душе взорвался коктейль Молотова.

Аффабиле лежал на кровати. Последние три месяца, с тех пор как жена испарилась, ходить на ежемесячные свидания не было смысла.

– Что случилось? – поинтересовался Аффабиле.

– Задуши меня! – попросил Марцио Пелле с серьезным видом.

– Так что случилось? – спросил Аффабиле тем же тоном.

– Эльза не приехала. Приехал ее двоюродный брат. Говорит, Эльза в больнице, ей совсем плохо. Что с ней такое, не объяснил. Знаешь, почему? Потому что Эльза умерла, а у него не хватило духу сказать мне об этом. Задуши меня!

Аффабиле ничего не ответил и не сдвинулся ни на сантиметр.

Марцио Пелле рухнул на единственный стул в камере. Согнулся пополам, опустил голову и просидел так до восьми вечера.

Принесли ужин, но Марцио не пошевелился.

Валерио Аффабиле тоже не слез с постели. Из солидарности он не стал ужинать.

Оба не проронили ни слова с полудня до одиннадцати вечера, оставаясь на своих местах.

Мальчик сидел за уроками, но сегодня им не захотелось смотреть на него.

В одиннадцать Марцио Пелле поднял голову. Потом поднялся сам и надел пижаму. Валерио не пошевелился. Он не спал, а лежал и глядел на влажный потолок.

Марцио собрался лечь спать, но прежде повторил свою просьбу:

– Задуши меня!

Аффабиле и на этот раз не ответил. И не пошевелился.

Темнота.

Разве может быть темно в тюрьме, где круглые сутки горит свет?

Тишина. Вся тюрьма строгого режима в Трани уснула. Пробило два часа ночи.

Марцио тоже спал.

А Валерио нет. Он лежал и глядел в потолок.

Потом он принял самое неожиданное в своей жизни решение. Он решил, что надо помочь Марцио Пелле. Надо его задушить. Но не в привычном смысле слова. Он должен задушить его берущими за душу песнями.

Поэтому глубокой ночью Валерио Аффабиле нарушил молчание и громко запел сентиментальную балладу, которая ему очень нравилась:

“Наша сумасшедшая любовь…”

Валерио спел ее твердым и уверенным голосом. Без пафоса, без выкрутас, хотя он все это умел.

Заключенные проснулись, один за другим.

И, клянусь Господом, они плакали в тишине, стыдясь того, что плачут. Плакали надзиратели. Плакал Марцио Пелле.

Тюрьма строгого режима в Трани плакала хором, пока Валерио Аффабиле, член каморры, многократный убийца, душивший людей, пел как настоящий профессионал, и его песня лилась по камерам и коридорам, звучала в столовой и во дворе.

А потом песня кончилась.

И воцарилась иная тишина.

Тишина неизлитых чувств.

Художник должен видеть конец своего творения.

Той ночью Валерио Аффабиле его увидел.

Марцио Пелле

Второго июля он подал судье прошение: разрешить ему присутствовать на похоронах жены, Эльзы Травальоли.

Это Марцио Пелле.

Судья прошение отклонил.

Девятого июля Марцио Пелле нашли повешенным на окне собственной камеры.

Лицом к окну.

Глаза обращены к сидящему за уроками мальчику.

По тюрьме прошел слух, что Валерио Аффабиле помог Марцио Пелле умереть.

Хотя в тюрьме всякое болтают.

Элеонора

Никак не может запомнить свою фамилию.

Элеонора.

Вчера она впервые услышала слово “снюхаться”. Почему-то ей захотелось пойти в зоопарк.

Бодрая тетя объяснила Элеоноре, что она проживет до ста двадцати лет. Девочка расплакалась: внезапно жизнь показалась ей совсем короткой.

К удивлению окружающих, в субботу утром она объявила с серьезностью нотариуса:

– Я не хочу становиться большой. Пусть я навсегда останусь девочкой. Вы, взрослые, делаете гадости.

Она очень надеется, что в мае завалит экзамен по балету.

Ей объяснили: чтобы стать балериной, нужно много заниматься и тренироваться.

Зная, что в душе она лентяйка, Элеонора решила про себя, что увлечение балетом должно закончиться как можно скорее.

Когда она вырастет (пока ей об этом неизвестно), она станет работать в интернете девушкой по вызову.

Ей будут платить четыре тысячи долларов за ужин с путешествующим по делам одиноким бизнесменом. Общаться с ним она будет с помощью планшета, которым снабдят все столики в ресторане.

Девственность она потеряет в космическом корабле, перекупленном ее приятелем – владельцем крутого магазина скобяных товаров.

Заклеенные старыми газетами девяностых годов иллюминаторы сделают сцену мерзкой и незабываемой.

Не увлекаясь коллекционированием старых электроприборов, она обожжет руку, сунув ее в предмет, которого прежде не видела, – микроволновую печь. Как ни странно, работающую.

Эскортом она проработает только четыре года: за это время накопит денег и запатентует изобретение, которое принесет ей миллиарды.

Элеонора запатентует последовательность мыслительных операций, которые позволят всякому открывать бутылки с вином силой мысли.

Она впадет в тяжелую депрессию, когда после смерти горячо любимого отца обнаружит, что он оставил ей в наследство только одно – старый штопор.

Ее фамилия Баттелло.

Альчиде Фарина

В четырнадцать лет переживает психологическую травму, потеряв горячо любимую маму Элеонору. В квартире раздаются вопли отца:

Альчиде Фарина.

– Куда же она делась?

Альчиде молча смотрит на него.

Отец успокаивается и тем же вечером, присев на краешек постели, заливаясь мутными слезами, спрашивает таким голосом, будто он руководитель греческого хора:

– Где искать тех, кто умер?

Подростковый мозг Альчиде, словно повинуясь сверхъестественной силе, непонятно как выдает ответ:

– Мертвые стоят, прислонившись к столбам.

У Альчиде и отца появляется новая привычка.

Теперь они молча гуляют по Риму на рассвете и на закате. Вспоминая женщину, которую оба любили, они, немного стесняясь, рассматривают светофоры, фонарные столбы, дорожные знаки.

В робкой попытке разглядеть прислонившихся к столбам людей.

Покойников.

Рано или поздно им может встретиться Элеонора.

Не встретится.

Лишь однажды, повинуясь животному чувству, полные надежды, они поспешат к столбу.

Потому что увидят у столба женщину, стоящую к ним спиной.

Телосложение и поза однозначно говорят: это Элеонора.

Осторожно, с бьющимся сердцем, они обходят вокруг столба.

Какая-то очкастая студентка.

Альчиде и отец разочарованно глядят друг на друга.

Альчиде нарушает царящее на прогулках молчание и шепчет всего одно слово:

– Похожа.

Отец улыбается и замечает:

– Тебе в театре играть.

Альчиде было тогда восемнадцать.

Мальчик понимает папины слова буквально.

Телом и душой он окунается в чтение классиков, начинает изучать авангард.

Каждый вечер Альчиде ходит в театр. Смотрит все подряд. Ничего не пропускает.

От забавного мюзикла до пафосных постановок, которые показывают в подвалах.

Он всегда садился в последнем ряду.

Когда любители экспериментов меняют форму зрительного зала и понятие “последний ряд” утрачивает смысл, Альчиде страшно злится.

После двух лет пристальных наблюдений Альчиде решает, что теперь он в состоянии выйти на сцену, играть в театре активную роль.

Он хочет стать актером, режиссером и драматургом.

Его кумир – Сэмюэл Беккет, которому он пытается подражать и внешне, и манерой поведения.

Когда ему исполнилось двадцать, случилось то, чего не могло не случиться.

Он начал вести себя так, будто он образованнее, умнее и талантливее всех на свете.

Все говорили: обычное дело в этом возрасте, как без этого. Плохо только, если потом, когда он повзрослеет, это не пройдет.

У Альчиде это до сих пор не прошло, как можно заметить по циничному и наглому выражению лица на фотографии.

В двадцать два года во время каникул, в многолюдном парке в Сан-Франциско, Альчиде вместе с приятелем-актером пробует ЛСД.

Его мозг рождает потрясающую картинку: он стирает всех людей, которые валяются на лужайках, и рисует шестнадцать человек, которые стоят, прислонившись к фонарям в парке.

Покойников из Сан-Франциско.

Когда действие наркотика заканчивается, охваченный тревогой и возбуждением Альчиде со всей яростью бросается сочинять пьесы для театра.

Так у него рождается первое, юношеское творение: “По струнам”.

Монолог, в котором много говорится о смерти и о животных.

Он ставит его в одном из подвалов, куда долго ходил как зритель. Все отзывы отрицательные.

Его распинают как драматурга и как актера.

Вечером после премьеры, понимая, что потерпел поражение по всем фронтам, Альчиде бродит по Риму. Устав так, что еле стоит на ногах, он прислоняется к столбу.

Впрочем, провал первой пьесы его вовсе не удручает.

Вместо того чтобы задуматься о причинах провала, он решает пойти войной на весь мир, который его не понимает.

Гений слишком опережает всех. Гений слишком далеко. Гений – это Альчиде.

В общем, еще одна старая как мир история. История жизни несостоявшегося художника.

Бесстрашный и дерзкий, словно вестготский полководец, спустя полгода он вновь предстает перед многочисленной публикой, зараженной садизмом и мечтающей освистать очередную бездарь.

Альчиде приготовил новый спектакль: “Мюзикл без музыки”.

О нем мы и говорим. О мюзикле, который играют без звука.

Вместе с четырьмя бедолагами, выполняющими в полной тишине те же движения, что и он, Альчиде пробует себя в роли танцора. Каждые шесть минут танец прерывает появляющийся на сцене отбойный молоток: орудует им двоюродный брат Альчиде – он заделывает дыры в асфальте и в тот вечер не отказался помочь.

“Отбойный молоток – символ современного хаоса”, – объяснил Альчиде в предисловии режиссера.

Крупный столичный театральный критик Эрнесто Реа пишет о спектакле: “Единственное достоинство пьесы – профессионализм, с которым квалифицированный рабочий орудует отбойным молотком”.

Альчиде так обижается, что начинает безжалостно изводить Эрнесто Реа.

В четыре часа, каждое утро, в доме критика раздается анонимный телефонный звонок.

Спустя две недели критик говорит в трубку:

“Я уверен, что ты – Альчиде Фарина. Это ты мне звонишь”.

На этом анонимные звонки прекращаются.

Альчиде решает вернуться к рецензии, которую написал его недруг.

Перечитывая абзац, в котором расхваливается профессионализм рабочего с отбойным молотком, он хохочет от души.

Той ночью его осеняет: он решает не ставить спектакли, а заняться театральной критикой.

Его идеализм дает трещину.

Он формулирует крамольную мысль, от которой не может отделаться.

“Ломать – удобнее, веселее, приятнее, чем строить. Строить означает быть готовым к жертвам, учиться, подвергаться насмешкам и издевательствам”.

Это называется “прогнуться”. Но никто этого вслух не скажет.

Мы предпочитаем говорить: “Пойти другим путем”.

Как бы случайно Альчиде сближается с Эрнесто Реа и становится его другом.

Теперь они вместе ходят в театр.

Соревнуются, подыскивая гиперболы, чтобы облить грязью очередной спектакль.

Смеются над тем или иным актером.

Слово “бездарь” они не произносят, а выкрикивают так, что дрожат стены затрапезных забегаловок, которые друзья посещают с упорством нацистов.

Пьют они дешевое домашнее вино, уверенно прокладывая путь циррозу печени.

Оба уделяют мало внимания личной гигиене.

Настоящий интеллектуал живет в грязи.

Впрочем, когда они изредка заводят разговор о правильном театре, их речи становятся обрывочными, путаными, загадочными, неуверенными, противоречивыми.

Увидел бы их Беккет, он бы назвал их инфантильными. А еще грязными.

Но поскольку Беккет не станет терять время на Реа и Фарину, они продолжают строить безумные планы, которые сами принимают за утопию.

Подобная путаница замедляет развитие мира.

Так или иначе, когда Альчиде исполняется двадцать шесть, настает день, которого он ждал с огромной тревогой.

Эрнесто Реа предлагает ему сотрудничать в газете в качестве второго критика.

Альчиде приходит в восторг и напивается винцом из Кастелли Романи в траттории “Наш милый Рим”, из-за чего оказывается в туалете в обнимку с унитазом.

Врата ада.

Впрочем, надо признать, пишет Альчиде хорошо.

Его рецензии умные, тонкие, ироничные. Читать их – одно удовольствие.

Разумеется, разгромные рецензии куда смешнее и убедительнее, чем вымученные слова одобрения, которые периодически приходится произносить в адрес того или иного спектакля.

За несколько месяцев Альчиде затмевает Реа. Дружбе приходит конец.

Главред назначает Альчиде первым критиком. Реа уходит в другую газету.

Удивительно, но Альчиде начинает мыться. Одновременно у него начинает болеть нога. Теперь он слегка хромает и ходит, опираясь на трость.

Если интеллектуал не грешит немытостью, его можно узнать по трости.

В двадцать восемь лет Альчиде решает, что упрочившееся профессиональное положение открывает просторы для любовных экспериментов. Раньше времени на это не было.

Так начинается страстная, полная ревности история с Марией Грацией Фе – театральной актрисой, во внешности которой столько асимметричного, что большинство людей считает ее невероятно очаровательной.

Впрочем, и здесь играют старый репертуар.

Мария Грация обо всем судит резко, не расстается с сигаретой, ссорится с режиссерами, чтобы потом внезапно показать себя покорной и нежной.

Сидит она криво, обрекая позвоночник на нечеловеческие муки. За это лет через тридцать придется дорого заплатить.

Еще она любит лежать на полу.

В отпуск она ездит на остров Аликуди, потому что там можно загорать голышом, курить, глядя на звезды, или читать книги вслух.

Другие еще не успели выучить имя Милана Кундеры, а она уже полюбила его книги.

Когда остальные потеряют от Кундеры голову, у нее он будет вызывать отвращение. Почему? Кто его знает…

У нее всегда куча секретов. Касающихся ее самой и других.

Иногда она делится секретами с друзьями, шепчет на ушко. Они вместе хихикают.

В день она выкуривает не меньше десяти косяков.

Незнакомых не удостаивает и взгляда.

Важных шишек она театрально сжимает в объятьях и целует в губы.

Без причины хохочет до слез.

Подобный грех не прощают даже святые.

В общем, если взглянуть на эту женщину отстраненно и объективно, она заслуживает одного – расстрела.

А пока что, пользуясь тем, что мужчины понимают эротизм примитивно и грубо, Мария Грация соблазняет толпы, легионы молодых людей, которые носят ее на руках, как королеву.

Королеву молодости, которой в зрелом возрасте предстоит потерять трон.

Когда обнаружится, что все ухищрения – просто ухищрения.

“И скрывают эти ухищрения редкую дрянь”, – скажет раздраженно Альчиде много лет спустя о Марии Грации.

Он до сих пор на нее обижен, потому что до сих пор влюблен.

Спустя годы он так и не простил ей, что однажды в полнолуние на пляже на Аликуди увидел ее обнаженное, дрожащее от наслаждения тело в компании трех актеров и двух студенток-политологов.

В общем, третьесортная оргия.

Из тех, что держатся на слепом оправдании романтизма, рокового мгновения.

“Мы ненавидим роковые мгновения за то, что сами к ним непричастны”, – выкрикнет Альчиде, стоя под ледяным душем.

Зрелище скромной оргии подталкивает Альчиде к тому, чтобы, заливаясь слезами, сесть на паром до Неаполя.

И здесь, в отчаянии расхаживая по мостику парома, убитый горем из-за безграничной любви к женщине, которая, как он полагал, принадлежит ему одному, он видит нечто, что его убивает.

Прислонившись к мачте, на которой развевается итальянский флаг, стоит та самая очкастая студентка, которую много лет назад они с отцом увидели на улице и приняли за маму.

С того дня прошло пятнадцать лет, а стоящая у мачты студентка ничуть не изменилась – ни возраст, ни одежда, ничего.

Альчиде совершенно уверен. Она не живая. Она мертвая.

– А вдруг это мама, – шепчет он, хотя на маму она похожа только сзади. Как выглядела мама спереди, он и не помнит.

В это мгновение на Аликуди Мария Грация Фе окончательно расстается с Альчиде при помощи галлюциногенных грибов. Когда их действие закончится, она забудет его навсегда.

В то же мгновение в Орбетелло отец Альчиде впервые с тех пор, как скончалась его жена Элеонора, целует женщину. Долгий поцелуй, во время которого он забывает единственного члена своей семьи – Альчиде.

В то же самое мгновение Эрнесто Реа гасит лампочку на комоде, в четвертый раз перечитав все комедии Шекспира.

Кстати, они ему никогда не нравились, но у него не хватало духа в этом признаться.

Несмотря на чувство вины, он засыпает и забывает о старом приятеле, который любил названивать среди ночи.

Студентка отрывается от мачты и, как ни в чем не бывало, возвращается к подруге. Залезает в спальный мешок и готовится ко сну.

Альчиде, не отрываясь, глядит на нее. Приходится признаться себе в том, что он ошибся. Она не похожа на маму, это вовсе не та девушка, которую много лет назад они видели с отцом. И одевается она совсем не похоже.

Покойники не стоят, прислонившись к фонарям.

Их сжигают и хоронят.

Альчиде подходит к перилам. Закуривает. Ему двадцать восемь. Он стоит и смотрит на волны. Застегивает куртку: ночи на корабле сырые и холодные.

Аликуди остается у него за спиной – маленький, далекий, слабый огонек.

Впереди целая жизнь.

Да, правда, ему одиноко, он скучает по маме, скучает по Марии Грации, скучает по отцу, который уже закрутил колесо новой жизни, скучает по другу Эрнесто, и все же он рад.

Потому что, – думает он, – у него нет причин не радоваться.

Потому что, когда плывешь на корабле в никуда, ощущаешь радость.

Потому что иногда приятно страдать из-за того, что тебя ранили и предали.

Потому что лето еще не кончилось.

Потому что у него еще будут десятки таких, как Мария Грация.

Докурив, он гасит окурок ботинком. Улыбаясь про себя.

И прислоняется к мачте, на которой развевается итальянский флаг.

Он возвращается домой.

Внезапно, как вспыхивает зарево на ночном небе, Альчиде понимает, что ему срочно нужно кое-что сделать.

Принять душ.

Донна Эмма

Полвека замужем за доном Кармине, старшим консьержем в престижном доме в Неаполе, на виа Мандзони, 21. Дом с прекрасным видом из окон.

Донна Эмма, помощница консьержа.

Из-за тяжелого инсульта и нерасторопности донны Эммы, которая, как поговаривают, нарочно сразу не вызвала неотложку, у дона Кармине парализовало правую сторону.

Среди отягчающих обстоятельств нужно учесть и следующее: дон Кармине не был левшой.

Пригвожденный к креслу, дон Кармине беспрерывно смотрит на телевизор, экран которого повернут к нему под прямым углом. Дело в том, что телевизор в полном распоряжении донны Эммы: восседая в кресле прямо перед экраном, она словно переносится в студию любимого первого канала государственного телевидения.

Так что дон Кармине не столько видит, сколько угадывает, что показывают на телеэкране.

А когда угадать не получается, дон Кармине приходит к грустному выводу: меня бросили.

Пройди дон Кармине долгую реабилитацию, к нему бы частично вернулась дееспособность, но, как поговаривают, из-за лени, вредности и скупости донна Эмма не долго думала: муж обойдется без физиотерапии.

Много лет назад жильцы дома 21 по виа Мандзони единодушно пришли к заключению, что Эмма Дзаппетта – самая злая женщина на свете.

Хамка, врунья, сплетница, наглая, мстительная, коварная, грязнуля, капризная, тупая, чокнутая, жадина, бессовестная, лентяйка, скандалистка, назойливая, бессердечная, бездельница, злюка, скупердяйка, завистница, а главное – хитрая как черт. Такой предстает донна Эмма всему свету.

Весь свет – это ее кондоминиум.

Донна Эмма, у которой детей нет, а муж больше не в состоянии попросить даже тарелку макарон с фасолью, мучается от избытка свободного времени. Зато она может упражняться в нечеловеческом коварстве, проявлять тупую, непредсказуемую и бессмысленную злобу.

Многие годы жильцы тайно проводят собрания кондоминиума с единственной целью – уволить донну Эмму, но так ничего и не добились.

Доскональное знание ею трудового законодательства разрушает самые жестокие планы врагов.

Камнем преткновения стала явная несправедливость: в отличие от большинства консьержей, получивших квартиру по месту работы в качестве бонуса, донна Эмма владеет лишь тесным помещением, в котором проживает.

Никто не понимает, как можно жить в норе, где темно, как в бомбоубежище, и сыро. К тому же, по слухам, донна Эмма владеет большими участками земли в районе Ачерры[20] и могла бы позволить себе квартиру на последнем этаже с панорамным видом, где проживает нотариус Чеккарони.

Те из жильцов, кто осмеливались публично заявлять о намерении прогнать коварную донну Эмму, столкнулись с “могучей злой силой”.

Так со смехом говорит о ней нотариус Чеккарони с последнего этажа.

Злая сила, которую донна Эмма обращает против всякого, кто, так сказать, вставляет ей палки в колеса, по размерам поспорит с бескрайней ледяной пустыней.

Иногда синьора Менотти со вздохом так и говорит:

– Живущее в ней зло величиной с Россию.

– Она кровожадна, как белый медведь, – вторит синьоре Менотти ее сын, налоговый консультант.

Когда лед трескается, ситуация становится опасной.

К примеру, пятнадцать лет назад доктор Аурьемма неосторожно бросил ей в лицо: “Я добьюсь того, что вас уволят, донна Эмма! Потому что вы мерзавка и гадина!” – а нынче он влачит жалкое существование.

Когда его фирма по производству медицинских протезов разорилась, доктору потребовалось продать пятикомнатную квартиру на виа Мандзони. Так он получил бы наличные, а сам переехал бы в квартиру поменьше. Однако потенциальных покупателей умело вылавливала донна Эмма, заявляя:

– Хорошенько подумайте, прежде чем покупать квартиру доктора Аурьеммы. Говорят, там водятся жуткие призраки. Много лет назад в этой квартире пролилась кровь.

В результате доктор Аурьемма так и не сумел продать свою квартиру (между прочим, очень красивую). К тому же последние пять лет по ночам ему все время что-то мерещится.

Разумеется, он считает, что донна Эмма прибегает к каким-то трюкам, чтобы убедить его, будто в доме поселились призраки.

И он прав.

В три часа ночи, когда ее никто не видит, беспощадная консьержка горстями швыряет камушки в окна Аурьеммы. Иногда в пять утра, в тапочках, надетых на короткие голубые носки, она звонит ему в дверь и сразу же убегает.

Но больше всего его пугают глухие стоны донны Эммы, которые распространяются по канализационной трубе и долетают до квартиры Аурьеммы. Глубокой ночью, стоя на цыпочках в ванной комнате, Аурьемма трясется от первобытного страха.

Страшными ночами Аурьемма всегда думает об одном и том же:

“Почему я так и не женился?”

И с неохотой сам себе отвечает:

“Потому что мне не хотелось признавать, что я гомосексуал. Так меня воспитали”.

Донна Эмма никогда не снимает носки и тапочки. Это ее рабочая форма.

Донна Эмма не курит и никогда не курила. Зато печенье поглощает тоннами.

Нередко, придя домой, бедный Аурьемма обнаруживает разные предметы не на своем месте.

Однажды первого января, вернувшись с тоскливой и жалкой, как автомобили в Восточном Берлине, встречи Нового года, он увидел, что вся его одежда выложена на постель.

Он до того перепугался, что провел следующую ночь в гостинице.

Донна Эмма сумела сделать копию ключей от квартиры Аурьеммы.

Однажды, в незапамятные времена, он оставил ей ключи, когда вызывал сантехника.

Все жильцы совершают подобную ошибку. В мирное время они доверяют консьержу самое дорогое, не думая о том, что может наступить военное время. Им это даже в голову не приходит. Но донне Эмме известно, что скука вызывает усталость, а усталость – враждебность. Поэтому при первой же возможности она бежит делать копию всех ключей.

И на сей раз все дело в избытке свободного времени.

У донны Эммы его больше, чем у нас, и использует она его лучше.

– Какая чудесная и разнообразная жизнь у донны Эммы! – говорит со смехом нотариус Чеккарони родным у себя наверху.

Порой в окошко будки консьержа можно увидеть донну Эмму – суровую, погруженную в размышления, остекленевшие глаза упираются в стену. Знайте, что в такие мгновения она думает, какое это наслаждение – мучить ближнего.

Надейтесь только, что место ближнего уготовано не вам.

Консьерж, как и сторож в гараже, пытается чем-то занять свое время. А времени у него столько, что легко впасть в депрессию.

Когда придумываешь, как бы кому-нибудь напакостить, время течет быстрее.

Так и у донны Эммы дни пролетают весело и незаметно.

Она все думает, как испортить вам жизнь.

Гадина, что еще скажешь.

Сколько раз, запыхавшись, в спешке выбегая из дома, мы завидовали спокойствию консьержа, которому не нужно смотреть на часы?

Сколько раз мы думали с возмущением, почему он не тратит время на то, чтобы почитать книжку или сделать что-нибудь полезное?

Вопрос поставлен неправильно.

На самом деле консьерж, скрываясь под маской бездельника, с пользой тратит время.

Чтобы нас уничтожить.

Донна Эмма одинаково ненавидит и тех, кто не замечает ее, и тех, кто пытается к ней подмазаться, сердечно приветствуя и подхалимски любезничая.

На все, даже обильные чаевые, которые она спешно прячет на пышной груди, донна Эмма сухо отвечает ОК. “Спасибо” прозвучало бы как богохульство.

Люди дают деньги, желая задобрить ее. Она берет их из жадности, однако причины, побуждающие жильцов лезть в карман за банкнотами, вызывают ее ненависть.

Однажды она тайком засунула мышь в мешок с картошкой, который работник службы доставки оставил без присмотра и ушел парковать свой фургон.

Работник вручил мешок Аурьемме, и он три ночи и три дня сражался с мышью.

Сначала он почувствовал ее присутствие, хотя саму мышь не видел. Он чуть с ума не сошел. Опасаясь мыши, доктор Аурьемма ходил по дому в старых ботфортах. Ботфорты достались ему от дяди, который сам себя произвел в бароны.

Четыре года назад, устав от такой жизни, Аурьемма решился на отчаянный шаг.

Однажды вечером он постучал к донне Эмме.

Донна Эмма встретила Аурьемму в дверях – молча, недоверчиво поглядывая на него.

Насколько помнят люди, никто и никогда не переступал порога квартиры донны Эммы и дона Кармине.

Аурьемма сказал:

– Хочу попросить прощения за то, что я тогда сказал.

Донна Эмма захлопнула дверь у него перед носом.

Он так и остался стоять у порога – поникший, окаменевший.

Так его еще никогда не унижали.

Донна Эмма, следившая за ним в глазок, прошептала из-за двери:

– Эй, гомик, у тебя в квартире привидения.

И, удаляясь по заставленной темной мебелью квартире, где воняло вареными овощами, расхохоталась так, что стало жутко.

Ставший притчей во языцех запах вареной капусты, доносящийся из квартиры консьержа, – не выдумка. Консьержи бесконечно, часами отваривают овощи, оттого что у них бесконечно много времени.

Доктор Аурьемма не спал всю ночь. Серьезно.

Ни на мгновение не сомкнул глаз. Он не спал, а думал.

После долгих сомнений он отмел возможность обратиться в полицию.

В 6:45 Аурьемма вновь стоял у двери донны Эммы. Он постучал.

Она открыла.

Аурьемма, заранее приготовив ведро с раствором соляной кислоты, выплеснул его на пол донне Эмме.

Потом постарался ее толкнуть, но донна Эмма быстро захлопнула дверь.

Доктор ударился костяшками пальцев о металл.

От боли он потерял способность думать.

Вскоре боль сменилась отчаянием.

Отчаяние немного отступило, когда из-за двери раздались вопли и стенания донны Эммы, пытавшейся справиться с раствором соляной кислоты.

Донна Эмма вызвала полицию. Аурьемма это предусмотрел.

Не моргнув глазом, доктор заявил полицейским, что это был не он, что донна Эмма не в себе, что она пыталась убить мужа, что муж ее живет в нечеловеческих условиях и что она меняет ему подгузник раз в неделю.

Полицейские постучали в дверь донны Эммы и попросили разрешения войти.

Донна Эмма утвердительно промычала.

Вонь, распространявшаяся от дона Кармине и слышная на расстоянии шести метров, подтолкнула полицию к тому, чтобы сделать определенный вывод и принять меры предосторожности.

Вывод: Аурьемма прав.

Меры предосторожности: немедленно скрыться, потому что в квартире нечем дышать.

Нужно было вызвать службу спасения, но полицейские об этом забыли.

Пока полиция спешно убегала из этой провонявшей экскрементами конуры, донна Эмма заплакала.

Еще одно опасное свойство этой женщины – умение вовремя заплакать, чтобы изобразить из себя несчастную жертву.

– Вы все меня ненавидите, – прокричала она в лестничную шахту. И все жильцы заперли замки на два оборота, словно сейчас военное время и в дом с облавой идут фашисты.

Среди самых любимых историй – та, что произошла с синьорой Менотти.

Однажды вечером, когда Менотти зашла в подъезд, донна Эмма ее обругала:

– Что это вы, синьора Менотти, вырядились, как пугало?

– Может, я и пугало, донна Эмма, но до вас мне далеко.

– Вы вечером шляетесь неизвестно где, а я ухаживаю за мужем-инвалидом, зачем мне наряжаться, – заявила с видом много чего повидавшего человека донна Эмма, пытаясь вызвать у Менотти чувство вины, которое та никогда не испытывала. Менотти – судья. Судьям чувство вины неведомо.

Живущие в доме молодые ребята ночи напролет предаются нездоровым фантазиям о половой жизни донны Эммы.

Некоторые утверждают, что однажды, когда донна Эмма неплотно закрыла дверь квартиры, видели, как она в одиночестве орудует гигантскими баклажанами.

Большинство уверено, что это сказки.

– Но образ убедительный, – заметил с ухмылкой Арнальдо.

Арнальдо – сын нотариуса Чеккарони.

Зато ее совокупление с волынщиком из Сульмоны, происходящее раз в год, под Рождество, – вовсе не сказка. Речь идет о некоем Альфредо Саббе, рост метр сорок. Близорукие дамы порой принимают его за гигантский вибратор.

Их внебрачная связь с донной Эммой длится уже много лет.

С тех пор, когда дона Кармине хватил удар, донна Эмма и волынщик больше не прячутся в гараже. Напротив, они оживили многолетние отношения, совокупляясь в гостиной, на глазах у несчастного мужа, у которого изо рта течет слюна и который притворяется, будто смотрит телевизор, слушая хриплые стоны любовников.

Они испытывают оргазм, только когда один из них видит на щеках бедного дона Кармине слезы горького, бессильного унижения.

Периодически у донны Эммы бывают приступы любезности, слащавость из нее так и прет.

Во время подобных припадков она готова выслушать ближнего и прийти ему на помощь. Это случается неожиданно и вызывает подозрение.

Донна Эмма приветствует вас, улыбаясь коварно, как Андреотти, демонстрируя зубы с разнообразными проявлениями кариеса и кое-как поставленными пломбами. Уцелевшие зубы соседствуют с ничем не замаскированными провалами.

Неумеренная заботливость превращает ее в источающее любезность чудовище.

Подобные сердечные порывы вызывают смятение у тех, кому они предназначены, и, в любом случае, длятся не долго.

Как нежданные грозы в конце лета.

Проходит дня два, не больше, и поведение донны Эммы резко меняется. Она вновь перестает отвечать на приветствия, бурчит что-то неразборчивое, без причины взрывается, нападает на жильцов, якобы выдвигающих абсурдные, невыполнимые требования, хотя на самом деле речь идет о простых, само собой разумеющихся обязанностях, которые она должна выполнять в силу старинной, неписаной договоренности.

В основном донна Эмма протестует против того, что жильцы обращаются с ней как с рабыней.

Она все время твердит:

– Я вас охраняю, а не прислуживаю вам, как рабыня.

Однажды Савелли, который преподает в лицее, попытался воззвать к ее разуму. Он сказал:

– Донна Эмма, вам известно, что слово “охранять” несет сакральный смысл? Вы охраняете нас, но ведете себя так грубо, что мы не ощущаем себя под охраной. Наоборот, вы настолько нас ненавидите, что рождаете в нас желание обратить вас в рабство.

– Ты мне за это заплатишь, старый дурак! – ответила донна Эмма.

И он заплатил.

Она спрятала все его коммунальные счета, и в один прекрасный день Савелли отключили газ. Пришлось ему платить огромный штраф.

Зато ночами…

Что происходит ночами в доме донны Эммы? В двух насквозь провонявших комнатушках? В гостиной и спальне, которая граничит с ее рабочим помещением? Вечно грязная кухонька, в туалете вода журчит, как ручей.

Ночами донна Эмма плачет, будя своего измученного, больного мужа. Она больно щиплет его за руки и за ноги, покрытые синяками от ударов и похожими на веленевую бумагу пятнами пролежней.

Она говорит, что это он во всем виноват.

У него изо рта течет слюна. Он мычит нечто, понятное только ей.

– В чем я виноват? Оставь меня в покое! – с трудом выговаривает дон Кармине, уголок рта которого сохранил чувствительность.

Она не отвечает, ей не в чем его обвинить.

Она сталкивается лицом к лицу с собственной злобой и пугается.

Ей страшно, что ее никто не любит, что она одинока.

В глубине души она знает, что достигла в своей жизни самого дна. Самого неприглядного состояния. Быть консьержкой – позор и мучение. Ей страшно.

Она выполняет настолько незаметную работу, настолько подчинена другим, что постоянно рискует потерять достоинство и душевное равновесие.

В подъезде может зародиться конфликт. А конфликт для консьержа – весь его мир.

У нее нет амбиций, ей не сделать карьеры. Перед ней – бесконечное свободное время, которое она проводит в полумраке, словно в тюрьме.

Работа консьержа – одиночное заключение, замаскированное под свободу.

И тогда донна Эмма, сидя на постели, рядом с доном Кармине, который опять уснул, пытается понять, откуда возникла эта боль.

Когда она стала такой?

Когда кондоминиум перестал быть ей другом и превратился во врага, которого она должна изводить?

Когда чужой страх поселился в ее душе?

Лишив ее малейшей возможности испытывать то, что называется удовлетворением.

Когда она перестала сплетничать с жильцами, потому что разговаривать с ней больше никто не хочет?

Она разговаривает с мужем, но это все равно, что болтать с покойником.

С покойником, которого она у себя поселила.

Короче, когда она решила, что если ей плохо, то плохо должно быть и всем остальным?

И тогда она находит ответ.

Когда в девять лет умер ее сынок.

Об этом известно ей одной.

Она хотела его охранять, но малыш ей этого не позволил.

Почему она не помогла, когда дона Кармине хватил инсульт?

Почему позволила ему почти умереть, превратиться в ничто?

Потому что она помнит, как однажды ночью в Скалее, когда они еще ездили в отпуск вдвоем, как все нормальные люди, сидя в сельской пиццерии с неоновой вывеской и тучей комаров, она спросила дона Кармине:

– Помнишь нашего сыночка? Какой он был красивый!

И знаете, что ответил дон Кармине?

– Нет, не помню.

Тогда донна Эмма разучилась прощать.

Она больше никого не простит.

Ей известно, что без прощения жить нельзя. Это не жизнь, а мучение. Сущий ад.

Но она прощать разучилась.

Так что сейчас, в ночной тьме, сами того не ведая, простите ее вы, члены огромного кондоминиума, в котором все мы живем.

– Потому что, мои дорогие, это самое трудное, требующее невероятного напряжения сил: уверить себя, что зла не существует, когда оно здесь, перед твоими глазами, – сказал нотариус Чеккарони у себя наверху, в квартире с панорамным видом.

И все участники собрания кондоминиума замолчали.

Ливио Каза

Когда Ливио Каза едет по окружной, он всем телом подается вперед, то и дело утыкаясь лбом в ветровое стекло. В руль он вцепляется мертвой хваткой – ладони потеют, руки немеют.

Он не мечтал о том, что получит водительские права.

Он мечтал жить в захолустном городке, где можно ходить пешком, весело, с шутками и прибаутками, здороваясь с владельцами магазинов.

Он мечтал быть человеком, который сидит себе в глубине бара, почитывает газеты и ворчит, что нынешняя жизнь с ее бешеным ритмом не для него.

Он мечтал быть человеком, который в мертвые послеобеденные часы уединяется с хозяйкой бара в кладовке, чтобы по-быстрому, без особой радости заняться сексом.

Он даже мечтал стать простым участковым врачом и – почему бы и нет? – написать о своем деде и о его героических подвигах на войне пафосный роман, который никто не захочет печатать.

Он мечтал стать кем-то другим. Тихим обитателем захолустья.

Человеком, который живет вдали от всего.

Он даже был бы не против прослыть чудаком, над которым посмеиваются земляки (но только земляки!).

Как над всяким, кто день-деньской сидит в баре.

Вместо этого он живет в окружении цветов в прелестном коттедже сразу за окружной, – гордости его жены Дженни.

В общем, живет, как в заповеднике. В одном из мистических, потаенных мест, где время остановилось, где все уснуло волшебным сном. Где царят сдержанность и приличие – проявления скромности, которую так и тянет назвать метафизической.

Поскольку детей у Ливио с Дженни нет, они относятся к своему дому как к ребенку.

Пес, немецкая овчарка по кличке Ритц, заменил им сына.

“Это горе – не беда”, – любит повторять Ливио Каза.

На самом деле, беда. Все дело в масштабе.

Дженни, одержимая страстью к беговой дорожке, всю жизнь призывала Ливио заняться быстрой ходьбой.

Впрочем, она не очень настаивает с тех пор, как муж резонно заметил: “У быстрой ходьбы такие же минусы, как у бега, а плюсов, как у прогулки, нет”.

Ливио Каза унаследовал от отца антикварную лавку в центре Рима, на виа деи Коронари. Каждое утро ему приходится совершать долгий заплыв по реке несчастья – окружной дороге.

В детстве он любил дождь и даже град.

Теперь дождь его раздражает, а град вызывает в воображении ад, где томятся автомобили и их оставившие надежду обитатели.

От жителя захолустья, каким он мечтал стать, но так и не стал, у него сохранилась одна неэстетичная привычка – носить ключи от машины на шлевке для пояса.

Нарастающее бренчанье ключей извещает владельца табачной лавки, в которой Ливио каждое утро покупает две пачки “Кэмел лайтс”, о его приходе.

Ливио много кем мечтал стать, но так и не стал. В сухом остатке получился мрачный и неразговорчивый тип. У Ливио часто обостряется себоррейный дерматит: болезнь, поражающая волосяной покров и грудину, вызвана стрессом – невидимым и агрессивным, словно бактерия.

Тогда, чтобы меньше стыдиться покрытой пятнами физиономии, Ливио погружается в чтение не слишком заумных книжек.

Ливио довольно давно пришел к выводу, что скука бывает разной и ее последствия тоже.

У себя в антикварной лавке он мается от безделья и недостатка общения. Поэтому нередко Ливио Каза, сидя в полумраке на той же табуретке, на которой восседал его отец, часами разглядывает ручки мебели в стиле ампир, курит одну сигарету за другой и размышляет, до чего было бы здорово так же сидеть и скучать в неприметном баре где-нибудь в захолустье.

Там скука обернулась бы радостью. Или покоем.

Дело даже не в том, что ему скучно, а в том, что, сидя у себя в лавке, в тишине, он чувствует себя неловко. Неловко из-за того, что он явно не на своем месте.

Фантазию Ливио возбуждают не ручки мебели в стиле ампир, а образ пухленькой хозяйки бара – бесконечно нежной и бесконечно чувственной, пусть сама она об этом и не подозревает.

Антиквары с виа деи Коронари в равной степени утомляют и пугают Ливио.

Гордый собой, он без лишних сомнений решил, что все они – пустомели и чудаки.

Кто такой антиквар? – нередко задумывался Ливио Каза.

Это не настоящий торговец.

Не настоящий художник и не знаток искусства, за кого часто выдают себя антиквары.

Он сформулировал такой ответ.

Антиквар – человек, имеющий хобби. В остальном он лодка в океане, как и сам Ливио с супругой, для которой путеводной звездой стала комфортная жизнь.

Однако три дня назад в десять вечера произошло малозаметное на первый взгляд событие, нарушившее обычную рутину и предвещавшее большие перемены.

Ритц, как всегда пораженный собственным благодушием, безо всякой причины с угрюмым видом подошел к Ливио и отчаянно вцепился зубами ему в голень.

Ливио был дома один. Дженни уехала на кинофестиваль. Нападение Ритца длилось недолго.

Ливио осмотрел ногу и удивился.

Нога болела, а следа от укуса не осталось.

Это событие вывело Ливио из спячки. Он перестал жалеть себя по поводу и без повода.

И он сделал то, чего в нормальном состоянии не сделал бы никогда.

Ливио сел в машину, вцепился в руль и сказал самому себе: сейчас я поеду в какой-нибудь захолустный городишко и отыщу бар со смазливой хозяйкой.

“С пикантной дамочкой”, – прошептал он чуть слышно.

Возникшее ниоткуда определение “пикантная” настолько его возбудило, что одуматься он уже не мог.

Чтобы довести дело до логического конца, он оставил свой сотовый дома.

Ливио выехал на пустынную окружную.

Без сонма беснующихся машин она показалась ему красивой и чистой. Похожей на пластиковую модель дороги.

Враждебный мир затих где-то вдали.

Ливио легонько нажал на газ, чувствуя себя восемнадцатилетним парнем, но ехать вне потока машин было непривычно.

Поэтому, когда Ливио охватил восторг от того, будто совсем скоро его жизнь изменится раз и навсегда, и когда он начал строить планы, решив, что больше домой не вернется, он врезался в дорожное ограждение и погиб на месте.

Шесть дней спустя Ливио появился у себя в антикварной лавке. Теперь он был призраком.

Он сел и оперся локтями о трюмо, привыкая к неведомому живым ощущению бесконечности. И стал наблюдать за Дженни, которая сменила его на посту.

Ливио не очень понравилось, что Дженни ведет себя как самостоятельная женщина (так выражаются в телевизоре “эксперты”, которых Ливио терпеть не мог). Ни намека на горе и траур.

Дженни была спокойна. И даже радостнее обычного.

Ливио удивило, что для антиквара она необычайно деятельна.

Призрак Ливио с неудовольствием отметил, что покупателей прибавилось по сравнению с тем, когда в лавке хозяйничал он.

В обеденный перерыв Дженни закрыла магазин, но прежде впустила мужчину, которого, судя по их доверительным отношениям, знала довольно давно.

Наверное, познакомились на кинофестивале, – решил Ливио.

Призрак напрягся.

Удивительные проявления одушевленности материи объясняются нервозностью обитателей загробного мира.

Дженни увлекла мужчину с аккуратно подстриженной бородой в кладовку, и они впервые поцеловались настолько свободно, что оба растрогались.

Опьяненные свободой, они даже прослезились.

Бородатый мужчина положил руку на голую ногу Дженни.

Весенние чудеса. Светлые мгновения жизни.

И тогда, чтобы прервать непристойный поцелуй, Ливио уронил старинные часы.

Любовники не обратили на это никакого внимания и продолжали целоваться пылко, как целуются на автобусных остановках подростки, сбросив на землю рюкзаки и чувствуя себя на седьмом небе от счастья.

Другой призрак постучал пальцем по плечу Ливио. Тот обернулся.

За спиной никого. Ощущение бесконечности прошло.

Ливио больше не было.

Все кончается, даже смерть.

Аркадио Латтанцио

Полная бестолочь. Из Беневенто. Младший из пятерых детей.

В восемнадцать лет, знойным, как на Борнео, июнем он решает попытать счастья, приняв участие в фестивале “Беневенто – город искусств”. Выступить с номером, в котором он хотел подражать легендарному пародисту Джиджи Сабани.

Аркадио Латтанцио.

Руководитель фестиваля – известный журналист Маурицио Костанцо – устраивает Аркадио просмотр, а потом, ни слова не сказав горящему надеждой юноше, зовет ассистентку и просит принести сменную “фирменную” рубашку, потому что он взмок.

Аркадио ждет, униженный и оскорбленный.

Стоя как вкопанный посреди сцены, он еле сдерживает слезы, пока Маурицио Костанцо переодевается, демонстрируя голый торс спорных эстетических достоинств.

Костанцо по-прежнему ничего не говорит. Он просто забыл о существовании Аркадио. Убитый горем юноша молча покидает сцену.

Он подозревает, что Костанцо даже не догадался, кого он пародировал.

Несмотря на страшное разочарование, Аркадио многие годы испытывает глубочайшее уважение к Костанцо.

Дни напролет он валяется на постели, смотрит в потолок и придумывает, что бы сделать такого, чтобы попасть на популярное шоу, где выступают разные чудики.

“Шоу Маурицио Костанцо”.

Из-за этого и еще много из-за чего заботливые родители Альдо и Либера Латтанцио тревожатся за сынка-недотепу. У него один огромный талант – бездельничать.

Он полная противоположность братьям, которые постоянно учатся, что-то придумывают, участвуют в конкурсах, находят работу, строят карьеру.

Аркадио взирает на все это издалека, подчеркивая, что он-то из другого теста. Родным порой кажется, что у него не все дома.

Когда братья заботливо подталкивают его к тому, что пора задуматься о будущем, Аркадио торжественно заявляет:

“Бывает два вида страсти. Первая мне не по силам, до второй мне нет дела”.

Отец защищает его – говорит, что Аркадио просто странный.

Мама говорит, что Аркадио просто дурак.

Отец настаивает:

– Аркадио, ты так любил театр. Может, попробуешь?

С тем же торжественным видом Аркадио заявляет:

– Театр это как мини-гольф. Занятие для пенсионеров.

– Да ты что? Театр – это прекрасно, – возражает мама.

Суровый и непреклонный, Аркадио ставит точку в беседе:

– Рано или поздно я вас удивлю. И когда это произойдет, я забуду поблагодарить вас во время оваций.

– Забудешь, и ладно! Главное – чего-то добейся, – отвечает мама, теряя терпение.

На самом деле у Аркадио нет никаких идей, чтобы кого-нибудь удивить.

Поэтому он чувствует себя страшно виноватым.

В девятнадцать лет на голове у Аркадио появляются первые седые волосы. Он сразу берет быка за рога. Часами сидит в ванной, совершая сложный ритуал окрашивания.

Инстинкт самоучки, который проявляется во всем, чем бы ни занимался Аркадио, не помогает достичь убедительного результата.

Защищаясь от постоянных нападок родных, Аркадио утверждает, что реагирует на все вяло и замедленно из-за травмы, которую пережил в четырнадцать лет.

Его история всем известна. Аркадио говорит (никто не знает, правда ли это), что страдает редкой формой дальтонизма. Поэтому до четырнадцати лет он считал, что мама блондинка, хотя у нее каштановые волосы.

Один из старших братьев смеется:

– Это что еще за травма такая?

– Шок, изменяющий восприятие реальности, – объясняет Аркадио с серьезным и сокрушенным видом.

Терзаемый чувством вины, он проводит еще несколько месяцев, валяясь на постели.

Наконец его осеняет.

Он берет бумагу и ручку и пишет письмо в редакцию “Шоу Маурицио Костанцо”. В письме он на голубом глазу рассказывает, что его дважды похищали инопланетяне. Зачем отпустили – умалчивает. По поводу суммы выкупа напускает туману. Еще он пишет, что забыл, какую валюту использовали инопланетные преступники.

Зато он сообщает, что однажды малиново-зеленый шестиглазый человечек объяснил ему: одна их монета соответствует шести долларам.

В ожидании ответа Аркадио валяется на постели еще два месяца. Ответа нет.

Разумеется, он давно подумывает о том, чтобы взяться писать романы. Но дальше первых строк дело не идет. Он уже сочинил четыреста начал и ни единого продолжения.

Одно из лучших – такое:

“Какой мне от этого толк? Никакого. А вам? Вы – мерзкие шакалы, вот что я вам скажу”.

Чтобы как-то успокоить отца, который изводит ни в чем не повинного отпрыска, взывая к его чувству вины, Аркадио начинает ходить в городской театр Беневенто.

Аркадио смотрит заигранные, потускневшие спектакли, которые гастролирующие труппы уже показали во всех крупных городах.

Ему скучно, как на похоронах незнакомого человека.

Он всегда садится в последнем ряду в надежде, что, по крайней мере, подцепит одинокую девушку, которая не прочь заняться сексом.

Подобная надежда двигала четырнадцатью поколениями мужчин и ни разу (слышите, ни разу!) не оправдалась.

Сколько же нам, ребята, надо времени, чтобы понять: в кино и в театре одинокие девушки не садятся в последнем ряду!

Впрочем, в пустынном царстве скуки, каковым в Италии и является классический театр, однажды Аркадио видит нечто, что заставляет его подскочить в кресле.

А случается вот что.

На сцене разыгрывают убивающий все живое спектакль – “Ромео и Джульетта”: полная версия, исторические костюмы, текст без малейших изменений, четыре часа тоски. Аркадий уже шесть раз засыпал, громко храпя. Просыпался он от упреков соседки, которая, в свою очередь, проспала второй акт.

Зато во время третьего акта случается нечто.

В зале поднимается юноша в джинсах и белой рубашке. Покинув свое место, он направляется прямо к сцене. Потом залезает на сцену. Актеры глядят на него с удивлением и испугом.

Юноша подходит к актеру, который играет Ромео, и бьет его по лицу кулаком. Потом приближается к Джульетте и кричит ей:

– Шлюха! Если ты решила спутаться с этим козлом, могла бы мне об этом сказать.

После чего юноша покидает театр.

В зале раздаются громкие аплодисменты.

Все решают, что это весьма оригинальный ход режиссера-экспериментатора.

Аркадио тоже горячо аплодирует.

Лишь на следующий день из рецензии на спектакль он узнает, что в художественный вымысел ворвалась жизнь.

Юноша – жених актрисы, которая играла Джульетту и которая ему изменила.

Не проявив особой фантазии, она изменила ему с Ромео.

Периодически Аркадио без особого успеха звонит домой Наде Кассини[21].

Будучи ее поклонником, несколько лет назад он не давал ей прохода на фестивале “Беневенто – город искусств”. Чтобы избавиться от Аркадио, Надя Кассини назвала ему наугад номер телефона – якобы ее домашний римский номер.

Аркадио даже в голову не пришло, что Надя Кассини могла дать ему не тот номер. Он считает, что бывшая субретка – очень занятая женщина, а он – очень невезучий юноша.

“Боевые товарищи, шлюхи, люди из власти, как вы меня достали!” – этими словами начинается еще один, полный гнева роман, который Аркадио Латтанцио так и не написал.

Бреясь, Аркадио часто думает:

“Почему на радио такая тупая реклама?”

Вскоре, чтобы хоть как-то убить время, он берется сам сочинять рекламные слоганы. Поняв, что его слоганы не умнее известных, он выбрасывает исписанные листы в мусорную корзину.

Недавно он решает выбросить мусор.

И тут его осеняет: ему нужно писать не романы, а эпические поэмы.

Исполненный боевого духа, Аркадио бросается работать с тем же пылом, что и осаждаемый кредиторами Бальзак.

Он сочиняет рыцарскую поэму на сто страниц, действие которой, неизвестно почему, происходит в Аргентине.

Перечитав поэму всего один раз, Аркадио заключает, что это шедевр.

Явившись к отцу, он объявляет ему с уверенностью проповедника Ошо[22]:

– Наконец-то я тебя удивлю.

И отправляет рукопись во все крупные издательства.

Аркадио ждет и верит.

Иногда он получает вежливый отказ. Аркадио догадывается, что это заранее заготовленный ответ, который автоматически отправляют всем, кто стучится в двери издательства с рукописью в руках.

Иногда ему вообще не отвечают.

В престижном издательстве DVM не поленятся и пришлют ответ, написанный от руки, за подписью главного редактора. В письме было всего одно слово:

“Позор!”

Однако подобный ответ не расстраивает Аркадио, напротив, теперь он держится петухом.

Аркадио считает, что его поэма – яркое культурное событие на однообразной равнине современной итальянской литературы. Резкая реакция издательства тому доказательство.

Возбужденный, он вновь является к отцу и выдает новость, окончательно подтверждающую его слова:

– Наконец-то я тебя удивлю. Я нашел издательство “Синий Феникс”. Только они издают авторов за свой счет. Чтобы напечатать мой шедевр, нужно два миллиона лир.

Альдо Латтанцио тайком дает ему денег.

Спустя два месяца весь их дом забит поэмой “Аргентина! Аргентина!”. Тираж тысяча экземпляров.

У книги твердый переплет под красное дерево, красивая обложка.

Отец интересуется:

– Разве поэма не должна лежать в книжных?

– Нет, я сам буду ее продавать, чтобы покрыть расходы. Хочешь купить?

Когда Альдо Латтанцио выходит из комнаты сына, у него по лицу текут крупные слезы.

Аркадио чувствует себя виноватым.

Но не сдается.

Обойдя всех родственников и заставив их купить свое жуткое творение, он решает встать прямо на улице. Раньше таких называли лоточниками.

Он не сумеет продать ни одного экземпляра.

На Рождество, как обычно, все собираются в загородном доме у богатого кузена, который недавно женился.

Свадебный подарок Аркадио – экземпляр поэмы “Аргентина! Аргентина!” с подписью автора.

Он чуть не плачет, когда вечером, в канун Рождества, замечает, что жена кузена использует обложку его книги как подставку для вазы с букетом красных цветов.

Находчивая барышня вырвала все страницы, а обложку под красное дерево превратила в полезный и красивый предмет интерьера.

Вне себя от обиды, Аркадио вскакивает за мгновение до того, как родные успевают положить в рот первую порцию дымящихся спагетти с морскими черенками, и орет:

– Вы все с ума посходили? Где ваши мозги?

Супруга кузена, очень милая женщина, пытается его утешить:

– Аркадио, страницу с твоей дарственной надписью я храню в тумбочке.

Чуть не рыдая, Аркадио выбегает из-за стола и проводит Рождество один-одинешенек. Где и при каких обстоятельствах – никто так никогда и не узнает.

Поговаривают, что в день Святого Стефана[23] приятель Аркадио обнаруживает его, чумазого и зареванного, у грязной речушки: он ловит рыбу руками.

Движимый состраданием, приятель (страховой агент с сомнительной репутацией) говорит Аркадио, что так больше нельзя.

Он пытается его подбодрить:

– Аркадио, займись делом!

На что тот отвечает:

– Прежде чем проявлять инициативу и энтузиазм, надо хорошенько подумать. Иначе потом пожалеешь, что поступил опрометчиво.

После пулеметной очереди разочарований Аркадио вновь погружается в полное безделие.

Правда, у него появляется новая привычка – тайком пробираться в подъезды жилых домов. Подниматься по лестнице. Со смесью нежности и жалости разглядывать на дверях помпезные латунные таблички, на которых по просьбе хозяина нечетким курсивом написали “командор”, “кавалер” и другие громкие звания.

“А потом он проник в нее при помощи швабры – тем концом, где мокрая тряпка”.

Это малопристойное начало еще одного романа Аркадио Латтанцио, на сей раз эротического. Дальше первой фразы он не продвинется.

В марте, наглухо запершись у себя в комнате и отказываясь общаться с внешним миром, Аркадио беспрерывно, раз по семьсот в день, на протяжении целого месяца слушает одну и ту же песню. При этом, совсем не умея рифмовать, он пытается сочинить книжку стихов для детей, которая, как он готов поклясться, станет мировым бестселлером.

Он регулярно названивает Наде Кассини. Однажды ему отвечает мужчина, говорящий на португальском. Аркадио решает, что его надежды на здоровые отношения с бывшей субреткой рухнули.

При этом в свои двадцать пять Аркадио не только девственник, он даже ни разу не поцеловал девушку. Неприглядная внешность и нервный тик, из-за которого он выпучивает глаза так, что те становятся похожи на мячики для настольного тенниса, не способствуют успеху у прекрасного пола.

Измученный неудачами и напуганный воплями родителей, которые грозятся выбросить его из окна и не боятся провести остаток дней за решеткой, Аркадио решает уехать отдохнуть в абсолютном одиночестве.

Подыскав на неделю недорогой вариант в Палинуро[24], он прибывает туда счастливый, как Колумб, когда тот впервые увидел американский берег.

Ему потребовалось три дня, чтобы понять: на завтрак можно есть, сколько захочется, без дополнительной платы.

Когда это доходит до Аркадио, он принимается запихивать в рот все, что на столе, с такой жадностью, что официанту приходится его останавливать.

Хотя море в Палинуро голубое и чистое, Аркадио в нем не купается.

Он предпочитает бассейн. Но спускается в него с опаской, поверив мальчишке, который сказал, будто в этом бассейне можно встретить медузу.

Отдыхая в Палинуро, Аркадий замечает, что все аниматоры – красивые и веселые парни – поголовно влюблены в Лию Мальву. Лия Мальва из Анконы, ей тридцать шесть, двое детей, разведена. Она правда невероятно прекрасна, но далека. Ее красота – как храм, в который не смеют ступить разгоряченные поклонники.

Вечером, сидя недалеко от столика Лии, Аркадио боится взглянуть на нее даже краешком глаза.

За два дня до отъезда Аркадио обнаруживает за баром стол для настольного тенниса, в который он играет всю жизнь.

Он больше не ходит в бассейн и с утра до вечера режется в пинг-понг.

Без особых усилий побеждает всех детей и подростков.

Потом приходит на детский турнир и выигрывает. Аркадио – единственный взрослый участник.

Аниматор отказывается вручить ему приз и отдает его другому финалисту – толстому десятилетнему мальчику, который стоит в углу и рыдает.

Аркадио страшно обижен. Когда толстый мальчик отправляется в туалет бара пописать, он оставляет кубок на рукомойнике. Аркадио крадет награду.

В пять часов вечера, пытаясь быть незамеченным, Аркадио как вор пробирается по коридору отеля с кубком под мышкой, чтобы спрятать его у себя в номере.

Суетливо вставляет ключ в замочную скважину и слышит посвистывание.

Оборачивается. На пороге другого номера видит Лию Мальву в бикини – вылитую античную статую.

Сперва он решает, что переиграл в пинг-понг и у него бред.

Такое бывает, утверждают китайские чемпионы по пинг-понгу.

Но это не бред. Это явь.

Лиа Мальва пальчиком кокетливо подзывает Аркадио.

Не выпуская из рук кубок, на ватных ногах он подходит к богине.

Она впихивает его к себе в номер и толкает на кровать. Аркадио крепко держит пластмассовый кубок.

Лия Мальва спрашивает чувственным голосом:

– Ты выиграл?

– Да, это было нетрудно.

Она стягивает бикини и говорит:

– Давай по-быстрому, а то я не знаю, когда дети вернутся с пляжа.

Аркадио не успевает ни о чем подумать, а Лия Мальва уже сидит на нем сверху.

У него встает. Еще одна награда.

Они не слабо трахаются. Аркадий – первый раз в жизни. Совсем не слабо, если учесть, что все это время он держит в руках свой трофей.

После соития мокрая от пота Лия не допускающим возражений голосом, как у диктора, читающего прогноз погоды, командует:

– А теперь уходи!

Стоя в дверях, тоже потный, словно он только что бежал марафон, Аркадио осмеливается спросить:

– Ну, как тебе?

Сидя голышом на краю постели, Лия Мальва, незабываемое воплощение женской физической силы, загадочно улыбается.

Из-за этой улыбки Аркадио Латтанцио потеряет сон до конца своих дней.

Шатаясь, Аркадио бредет к себе в номер. Он в шоке, словно только что попал в аварию на автостраде.

Крепко держа свой трофей, он падает на кровать. Аркадио почти плачет от счастья, но тут звонит телефон. Это брат: мама умерла.

Маму хватил инфаркт, когда она увидела мышь в кухонном шкафчике – справа, наверху, там, где лежит печенье.

Мама Аркадио оставляет в наследство детям капеллу на кладбище, в которой поместится все семейство. Капелла рассчитана на семерых. Аркадио начинает интриговать, убеждая братьев немедленно продать капеллу. Тогда он сможет переехать во Франкфурт, выучить немецкий и сочинять романы на этом благородном языке.

Отец раскрывает его постыдные намерения и жестоко избивает. Аркадио чувствует себя виноватым, рыдает, просит прощения. Он умоляет отца никому ничего не рассказывать. Альдо не разговаривает с ним шесть дней, но потом прощает.

Из-за смерти матери у Аркадио начинается колит, который станет хроническим.

Убитый горем, он отправляется в парк поразмышлять. Залезает на дерево, как в детстве. Усаживается на ветку, откуда видно весь Беневенто.

Его охватывает восторг, перед глазами проходит молодость. Ветка ломается, Аркадио падает и ломает бедро.

На этом молодость кончается.

Преодолев гомофобию, он все-таки решает купить швейную машинку “Зингер”, о которой мечтает с детства. Машинка нужна ему не для того, чтобы шить, а лишь как красивый предмет интерьера. Он ставит ее на подоконник в своей комнате.

Племяннику, сыну своего брата, Аркадио советует не доверять учителю, когда тот на уроке просит его: “Расскажи что хочешь”.

Аркадио растолковывает малышу, что на самом деле учитель держит его за идиота и что в подобных случаях, чтобы не выглядеть идиотом, лучше разыграть немую сцену.

Племянник буквально следует дядиному совету. Это становится последней каплей, переполняющей чашу учительского терпения.

Отец и братья тайком собираются, чтобы решить, что делать с Аркадио.

В семье все давно называют его “наш дурень”. Даже отец, который всегда его защищал.

Тем временем дурню исполняется тридцать.

Старший брат, адвокат по уголовным делам, предлагает самое приемлемое решение.

Среди клиентов адвоката – Альчиде Пастелла. Для Беневенто Альчиде Пастелла – это бог.

Кто он такой, объяснять нет смысла, но я все-таки объясню для самых темных.

Альчиде Пастелла, которого обвиняли в коррупции, вымогательстве, участии в преступных организациях, в злостном банкротстве, а в юные годы в краже автомобилей, но с которого потом, непонятно как, сняли все позорные обвинения, готов вновь окунуться в политику, опираясь на собственную только что основанную партию “Новейшая христианская демократия”.

Альчиде семьдесят, сил у него как у сонной мухи. Ему нужен кто-нибудь, кому он может доверять (то есть уроженец Беневенто) и кто взял бы на себя мелкие хлопоты: оплатить коммунальные услуги, забрать конверты с взятками, купить для жены Альчиде гигиенические прокладки.

В результате – потрясающие перспективы: если Альчиде наймет Аркадио на работу, тому придется переехать в Рим. А значит, отец и братья опять заживут нормальной жизнью.

За успех предприятия поднимают бокал драгоценного “Альянико”[25].

Все идет как надо. Альчиде Пастелла берет Аркадио на работу. Аркадио перебирается в Рим. Альчиде даже селит его в уютной квартирке недалеко от пьяццы Навона, у друзей-священников, которые еще не забыли, что такое милосердие, и сдают жилье за сто пятьдесят евро.

“А Колизей ваш гадкий мне не люб…”

Этими словами начинается первое стихотворение из книги, которую Аркадио по прибытии в столицу решает написать в подражание поэтам, сочинявшим на римском наречии. Дальше первой строчки он не продвинется.

К всеобщему удивлению, Аркадио проявляет себя человеком практичным и деятельным. Он выполняет поручения Альчиде и никогда не дает промаха. Услышав об этом, Альдо, не раздумывая, отправляется к падре Пио[26], чтобы лично его отблагодарить.

В день рождения Аркадио Альчиде Пастелла говорит, что ценит его за верность и хорошую службу. Он даже дарит ему корейский сотовый телефон, который не засекают следователи и полиция.

Почти растрогавшись, в знак исключительной солидарности босс признается Аркадио:

– Такой телефон только у нас с тобой.

Аркадио очень признателен.

Потом Альчиде берет лицо Аркадио в свои ладони и по-отечески наставляет:

– Мы становимся тем, кем становимся, ошибаясь и запаздывая с делами. Я много ошибался. Ты, Аркадио, многое сделал поздно. Но теперь мы вместе. Навсегда вместе – и в горе, и в радости. Тебя впереди ждет много хорошего, главное – помни, что ты никому и ничего не должен обо мне рассказывать.

Аркадио торжественно клянется, что будет молчать, как Тото Риина[27].

Оставив идею написать книгу стихов на римском наречии, Аркадио стал совершенно нетерпим ко всему, что связано с культурной жизнью Вечного города.

Например, когда римляне шутят, он не смеется.

Он даже пожаловался Альчиде:

– Как можно смеяться вместе с теми, кто начинает рассказ со слов “Намедни у нас в Трастевере…”?

Пастелла засмеялся и сказал, что он прав.

Со временем Аркадио пообтесался. Теперь он курит трубку. Рубашки шьет на заказ у знаменитого Баттистони. Ходит на вернисажи и делает вид, будто разбирается в современном искусстве.

Альчиде его хвалит, наставляет, поддерживает, холит его, как драгоценного скакуна.

Однажды он говорит:

– Аркадио, хватит сидеть на скамейке запасных, пора выходить играть.

На что тот отвечает, воздев указательный палец:

– Сидя на лавочке, я всегда был хозяином своей жизни.

– Правильный ответ. Ответ гордого человека, – говорит Альчиде.

Так и выходит, что, когда настает время выборов и пора составлять партийные списки, Альчиде записывает Аркадио вторым. Чтобы не возникло проблем, он определяет ему надежный избирательный округ.

В тридцать четыре года Аркадио Латтанцио, дурень и редкий бездельник, становится депутатом парламента.

Ну и что в этом необычного, скажете вы?

Когда новость долетает до Беневенто, отец падает в обморок.

Детям приходится дать ему нюхательную соль.

Наконец-то Аркадио сумел удивить отца.

Аркадио ведет спокойную жизнь. Уравновешенный, надежный человек. Он трудится в комитете по обороне и, когда берет слово, часто распаляется и не может остановиться. Других, менее образованных, депутатов это напрягает, хотя они и относятся к нему с уважением.

Уже в сентябре Аркадио охватывает лихорадочное возбуждение: он ждет Рождества, потому что депутатам приносят горы подарков.

Лишь однажды он совершает промашку, когда приходит на политическое ток-шоу к Бруно Веспе: обуреваемый тщеславием, он с пылом излагает законопроект, запрещающий испытывать неловкость двум людям, которые не знают, что друг другу сказать, и молчат.

Хотя Аркадио и пообтесался, подругу он себе так и не нашел.

Пастелла периодически предлагает ему вызвать девушку из эскорт-агентства, но Аркадио с благородным негодованием отказывается.

Зато он подружился с Лучо Аффинито, бывшим неофашистом из Апулии, который обожает оливковые деревья. Когда товарищи по партии сказали ему, что человек правых убеждений не может любить оливы, символ левых сил, он немедленно переметнулся в другой лагерь, к левым, лишь бы не изменить своему пристрастию.

Впрочем, Аркадио часто куда-нибудь ходит. Его даже приглашали на праздник к видному представителю демократической партии: тот, отстаивая принцип politically correct, когда сын получил по математике “удовлетворительно”, немедленно устроил вечеринку для его одноклассников, которые схватили “неуд”.

Вечером, приходя домой, Аркадио чувствует усталость. Не раздеваясь, он падает на кровать, глядит в потолок, но больше не думает, как бы попасть на “Шоу Маурицио Костанцо”.

Зато иногда с удивлением понимает, что юношеские метания остались где-то далеко.

С детства терзаемый чувством вины, вчера он впервые почувствовал вину за то, что наконец-то избавился от чувства вины.

Иногда он вспоминает единственный сексуальный опыт в своей жизни. В Палинуро, с красавицей Лией Мальвой.

Он все гадает:

“Почему же, когда вокруг нее кружило столько красивых парней, богиня выбрала меня?”

Ответа у него нет.

Перед тем как уснуть, он глядит на кубок, стоящий на полке, – тот самый, который он выиграл в соревновании по пинг-понгу, унизив всех беззащитных детей, и ответ находится:

“Наверное, из-за него”.

Валерио Моллетта

Валерио Моллетта, профессор итальянской литературы в Университете Реджоди-Калабрия, мастер разгадывать кроссворды. Однажды, когда ему было тридцать, прогуливаясь по главной улице, он услышал от своей подруги Орнеллы Валенте, наделенной легкомысленной красотой:

– У тебя большая голова, маленькое тело и нелепый нос.

На что он ответил:

– Куда хуже иметь большое тело и маленькую голову. Что до нелепого носа, для меня это комплимент. Женщина никогда не забудет мужчину с нелепым носом. И вообще, я могу вывернуть чужую жизнь наизнанку.

Именно так он и ответил своим гнусавым голосом – голосом человека, который преподает много лет.

Он просто рисовался, а Орнелла попалась в сети.

Спустя полгода Орнелла Валенте вышла за него замуж, хотя и была выше Валерио на пятнадцать сантиметров.

В день свадьбы, волнуясь, она на полном серьезе сказала матери: “Он вывернул мою жизнь наизнанку”.

Маме стало очень досадно.

За месяц до свадьбы, словно прощаясь с девичеством, Орнелла Валенте уступила просьбам фотографа из Бари и снялась обнаженной рядом с мулом для обложки журнала, который на протяжении полугода соперничал по популярности с “Плейбоем”.

Съемка удивила и взволновала всех жителей городка Вибо в Калабрии.

Когда мула увели, Орнелла оделась. Сунув руку в карман плаща, она нашла там пластмассовую розу. Фотограф улыбнулся Орнелле. Она улыбнулась в ответ, но, вопреки всеобщему мнению, с фотографом она не спала.

– Она наставит ему рога, – говорили все.

Этого не произошло. Напротив: рога ей наставлял Валерио – нечасто и словно нехотя.

– Он будет носить ее на руках, как королеву, унижаться и всю жизнь прислуживать ей, словно верный рыцарь, – говорили все.

Этого не произошло. Моллетта всегда проявлял полнейшее равнодушие к недостижимой красоте Орнеллы.

Так он избавил Орнеллу от тяжелой обязанности быть на высоте собственной красоты.

Моллетта не из тех, кого удивишь красотой.

Для Моллетты красота как аквариум. Не самое главное.

Так, освободившись от рабской обязанности очаровывать всех вокруг, Орнелла открыла для себя свободу бездельничать.

Те, кто в этом понимают, говорят: слаще свободы не бывает.

И вообще, разглядывая свою фотографию, Орнелла всегда думала, что мул куда милее ее.

Три дня назад Валерио Моллетта оставил в кухне записку.

Вот что он написал:

“Мать – это возвращение. Отец – тот, кто стоит на пороге. Я надеялся на улыбку”.

Вчера утром Орнелла нашла записку и удивленно сказала:

– Я вышла замуж за правильного человека.

Одновременно ей вспомнилась еще одна фраза, которую Валерио записал на квитанции за газ:

“Только следы пребывания детей бывают нам приятны. Все остальные оставляют после себя беспорядок”.

Подобные сентенции тоже были рисовкой. Проявлением тщеславия. Потому что Валерио на самом деле так не думает.

Для него это упражнение, как решать кроссворды.

Иногда Валерио мечтает сделать себе пересадку сердца, чтобы избавиться от эмоциональной сухости.

Студенты рассказывают, что его лекции скучные, как программа “Магазин на диване”.

Причина понятна: Валерио Моллетте не нравится преподавать.

Он не верит в преподавание как таковое. Не верит, что можно передать знания от одного человека другому. А когда это удается, другой, по его мнению, все равно все забывает.

Поэтому в аудитории он ограничивается тем, что негромко, но очень быстро зачитывает текст, который написал четверть века назад и с тех пор так и не менял.

Все эти годы студенты не раз приставали с просьбой читать лекции помедленнее, но он делал вид, что не слышит.

Зато ни разу не забыл завалить на экзамене этих назойливых мух.

Моллетта не верит в культуру, не верит в преподавание, не верит в свою жену.

Возникает вполне законный вопрос: “Во что же верит Валерио Моллетта?”

Этот вопрос задал его брат Энрико, с которым Валерио делится наболевшим.

Валерио ответил:

– В непредсказуемость. Впрочем, культура, особенно итальянская словесность, и моя жена не бывают непредсказуемыми.

Тогда Энрико спросил:

– А что бывает непредсказуемым, Валерио?

Тот уверенно ответил:

– Смерть. Только смерть непредсказуема, даже если ее заранее предвещают доктора, палачи или киллеры. Смерть – это всегда нечто новое. Ничего не меняя, она меняет состав живущих в мире.

Эта идея, в которую Валерио твердо верит, формировалась в его голове на протяжении многих лет, поскольку у него не раз была возможность видеть, как уходят из жизни.

Он видел, как травивший анекдоты таксист уронил голову прямо на клаксон.

Он видел, как его мама покинула этот мир, сказав с улыбкой:

– Ну, я пошла.

Он видел, как тетю Лучану, которая стояла, опершись рукой о стену длинного коридора своей квартиры, три минуты выворачивало, прежде чем она резко дернулась и испустила дух.

Он видел труп, лежащий навзничь на трамвайных путях с пулевым отверстием в голове.

Во всех четырех случаях Валерио Моллетта удивился.

Остальное время он просто не мешал течению жизни.

Когда его упрекают в том, что он далек от подлинной жизни, Валерио испытывает смутное чувство вины. Используя приемы, подсмотренные у великих романистов, он начинает повсюду оставлять записки с броскими фразами. Другие, и прежде всего его жена, впадают в серьезное заблуждение, полагая, что на самом деле Валерио страстно любит жизнь.

На самом деле Валерио Моллетта ничего страстно не любит. Только чужая смерть способна его удивить и потрясти до глубины души.

Наверное, еще и поэтому он с тревогой ожидает собственную смерть.

“Как я умру?” – постоянно думает Валерио и, перебирая в уме различные варианты, успокаивается.

Когда ему удается отвлечься от мыслей о собственной смерти, он воображает чужую.

Он ясно представляет, как люди падают на пол, как они кричат на больничных койках, истекают кровью в двух шагах от отделения “скорой помощи”, как они резко замирают на жестких стульях, как терпят эпилептические припадки, пока не кончатся силы.

Умирают все: водители трамваев, адвокаты, футболисты, безработные, коллеги по университету и студенты.

Умирают при свете дня.

Пока они живы, ему нет до них дела.

Вот о чем думает и что чувствует Валерио Моллетта.

Когда он был студентом, приятель, учившийся на психологическом, объяснил ему, что оргазм – это маленькая смерть. С тех пор Валерио, прежде относившийся к сексу как к чему-то недостойному и переоцененному, увидел в нем искру жизни. Возможность проявить себя, которую мы даем жизни.

Он стал упорно, без малейшего стыда заниматься онанизмом. А еще соблазнять студенток.

Общаясь со студентками, он не пытается быть оригинальным. Много лет назад он сформулировал фразу, которая сразит наповал любую:

“Поскольку бессмертия нет, мы должны воспринимать жизнь как не кончающееся свидание с анархией”.

Моллетта знает: это запрещенный прием. Но у него слабость к запрещенным приемам, особенно с тех пор, как он понял, что они работают как швейцарские часы.

Он понял: чтобы миф не умирал, надо, не стесняясь, выдавать одну банальность за другой.

Других путей нет.

Поскольку он постоянно тусуется с молодежью от восемнадцати до двадцати четырех лет, ему ведома волшебная сила слова “анархия”.

Этот ключ отпирает все двери. В том числе двери наивных дурочек.

Что также вызывает у него извращенное удивление.

Ребятам, у которых головы забиты идеями о всеобщем братстве, он с улыбкой многоопытного человека повторяет в коридоре одно и то же с небольшими вариациями:

– Анархия – это бар, где мы едим и пьем.

Большинство удивляется: хотя студенты в равной степени любят анархию и бары, им с трудом верится, что это одно и то же.

А потом студенты гордо сдают ему своих невест.

Однажды его коллега – великий профессор Беллуччи, образец неподкупности, краем уха слышит его коронную фразу и резко осаждает Моллетту:

– Ты просто дурак!

После чего Беллуччи уходит.

Вам преподали урок: как за одну секунду заразить человека неуверенностью.

Валерио Моллетта больше не произносит слово “анархия”.

И, чтобы не мучиться, досрочно выходит на пенсию.

Потому что он больше не может ловить на себе в коридоре взгляд Беллуччи, напоминающий Валерио, что он конченый подлец. И все, что он делает, – чистый блеф.

Теперь ему не придется соблазнять стайки студенток и обманывать отряды студентов, чтобы как-то жить дальше, чтобы его день стал хоть немного удивительней и осмысленней, раз уж на факультете почти никто не умирает.

Пока он вновь не столкнется с радостью от чужой смерти.

Блеклым и вялым августом, в полдень, на Адриатическом побережье, под белесым небом, затянутым облаками, которые даже отдаленно не сулят дождя, на глазах у беспомощного Моллетты умирает Орнелла: ее за секунду засасывает смертоносный водоворот.

Валерио сидит у тела жены в углу пляжного медпункта; на полу – песок, оставленный ногами туристов, подвергшихся нападению медуз или морского дракончика.

Он любуется ее красотой.

Тело мертвой пятидесятилетней женщины, лежащей на спине, вызывает в памяти Валерио встречу, которая произошла много лет назад. Орнелла его поддразнивает, он быстро находится с ответом, недолгие сомнения и, наконец, влюбленность. Он жалеет, что ощущение, будто в жизни все возможно, ушло. Не важно, что его заглушили повседневная рутина и разочарования зрелости.

Валерио незаметно приподнимает простыню, которой прикрыто неподвижное тело жены, и только теперь, почти дрожа от восторга, узнает точеную фигуру, красующуюся на обложке эротического журнала рядом с мулом.

Валерио с гордой улыбкой вспоминает, как другие мужчины молча ему завидовали.

Все они предавались фантазиям о том, что вытворяет в постели женщина, позирующая голышом рядом с мулом. Один Валерио знает, что она ничего не вытворяла.

Люди показывают другим невероятные эротические фильмы, за которыми на самом деле скрыты серые будни.

В пустое помещение медпункта заходят те, что увезут труп.

Орнелла удаляется. Соблазнительная, непорочная, мертвая.

Валерио глядит на нее. Он не плачет. У него есть только серая жизнь. Его жизнь, его серость, которую он знает в мельчайших подробностях.

Валерио приходит к выводу: “Если смерть – это красота, мне тоже пора познакомиться с красотой. Жаль, что это случается лишь однажды. Хотя моя жизнь и была расплывчато-серой, если честно, жить было совсем неплохо”.

Когда наконец-то нащупываешь решение, отступать нельзя.

Этому учит разгадывание кроссвордов.

Поэтому в сентябре, вернувшись к прежним ошибочным убеждениям, Валерио Моллетта врывается с пистолетом в кабинет Беллуччи. Беллуччи в испуге прячется за стопкой дипломных работ, которые дружно падают на пол, Валерио стреляет себе в лоб.

Говорят, перед тем как выстрелить, он произнес:

“Поскольку бессмертия нет, мы должны воспринимать жизнь как некончающееся свидание с анархией”.

Беллуччи не уверен, что Моллетта произнес именно эти слова.

А ведь он их произнес.

Париде Буссотти

Легенда – это Париде Буссотти. Единственный ребенок в семье. Из Турина. Чудесная, крепкая, более чем благополучная семья.

Держитесь крепче, потому что сейчас мы попробуем спокойно, маленькими шажками, приблизиться к легенде.

Париде – прекрасный оратор. Однажды он пошел к психоаналитику. По окончании сеанса, околдованный его речами, психоаналитик попросил Париде приходить к нему раз в неделю. Разумеется, психоаналитик был готов за это платить.

У его отца, Эрминио Буссотти, еще в детстве проявились удивительные деловые способности.

Без малейших усилий, почти не раскрывая рта, он завоевал доверие четырех банкиров и взял кредиты, чтобы возродить переживающие кризис крупные гостиницы. Ему было двадцать четыре года.

Эрминио внес небольшие, но важные изменения в управление гостиницами, и те начали приносить огромный доход. Он быстро выплатил банкам взятые кредиты и в тридцать шесть лет, не будучи отягощен долгами, оказался владельцем одиннадцати гостиниц, разбросанных по всей Европе. Какие изменения он предложил? Аромат сандала в номерах. Свежайшее постельное белье лучшего качества. Неожиданные и нестандартные подарки клиентам от администрации гостиницы. Эрминио запретил дарить вновь прибывшим шампанское с неизменной запиской от директора, которое всем давно надоело. Вместо этого, к примеру, дама, оказавшаяся в городе проездом и рассказавшая за ужином, что всегда смотрит “Тур де Франс”, – утром получала дорогой велосипед. На халате вышивали монограмму постояльца, который, уезжая из отеля, забирал халат, не чувствуя себя мелким воришкой.

Горничные и портье – все, как на подбор, словно для модного показа, красавцы с душами чистыми, как горные ручьи, – получали на треть больше обычного.

Повсюду свежие, ароматные цветы. Каскады гардений и бугенвиллей.

Встречая одиноких гостей мужского пола, портье неизменно предупреждал:

– Мы готовы предоставить вам все что угодно. Под “все что угодно” я имею в виду не только неодушевленные предметы.

И заговорщицки подмигивал гостю.

Одиноким дамам подмигивать запрещалось, однако консьерж сообщал, что отель дарит им сеанс глубокого массажа. Выполняет его Аксель, мускулистый темнокожий парень – его фотография красуется на стойке, на видном месте.

Во всех гостиницах есть такой сотрудник, которого везде зовут Аксель.

Выставляя счет, консьерж непременно забывал включить в него некоторые дополнительные расходы.

Эрминио Буссотти сформулировал знаменитое кредо, которое внушал своим служащим:

“Хотя клиент получает исключительную услугу, у него должно быть такое чувство, что он оплачивает обычный счет”.

Другое кредо нашего гениального предпринимателя, которое он долгие годы воплощал в жизнь:

“Гостиница – только на первый взгляд место отдыха. На самом деле здесь живет тайна. В гостинице все должно пахнуть неминуемым приключением”.

В общем, Эрминио Буссотти стал настоящим миллиардером, но в сорок два года погиб. Он выпал из повозки рикши на крутом повороте, когда показывал одной дебелой клиентке фонтан с семью тысячами струй.

Дама в аварии не пострадала, но переволновалась. Чтобы успокоить нервы, она проглотила семь сэндвичей с лососем.

На похоронах Эрминио неожиданно собралась огромная толпа. Все сотрудники, любившие его как отца и благодетеля, рыдали; пришли также многие клиенты и руководители туринских банков, которые обычно приводили Эрминио в качестве примера образцового предпринимателя.

Священник деликатно умолчал о нелепой причине смерти.

Всеобщее изумление вызвала просьба Эрминио, обнаруженная накануне похорон в его личном дневнике, которую присутствующие шепотом пересказывали друг другу.

Эрминио просил, чтобы после смерти ему отрезали голову. Голову полагалось хранить в специальном футляре, а тело положить в гроб.

По бюрократическим причинам выполнить его просьбу не удалось.

Это расстроило жену Эрминио: желание мужа показалось ей “необычным, но милым”.

Так, в двадцать лет, Париде Буссотти унаследовал отцовские миллиарды и одиннадцать гостиниц, которые за эти годы стали престижными.

Париде работать не хотелось. Однако он был не из тех оболтусов, что за пару лет проматывают родительское состояние.

Париде поступил мудро.

Он поручил управление гостиницами Рокко Суккьяторе, отцовскому заместителю, слепому на один глаз бухгалтеру, который способен проворачивать любые дела и трудиться двадцать три часа в сутки без перерыва на еду.

Себе Париде назначил внушительную ренту, позволяющую ему жить как захочется.

А как хочется жить Париде? Потерпите, скоро расскажем.

Само собой, Париде больше никогда не будет кататься на рикше. Этот невинный и легкомысленный вид транспорта всегда станет ассоциироваться у него со страшной опасностью.

Единственное условие, которое он выдвинул бухгалтеру, – убрать из гостиниц услугу “бесплатный рикша”.

“Это орудие убийства”, – говорит Париде.

Бухгалтер согласился и провел операцию без затрат, сдав все, что можно, в металлолом.

Мама Париде с редким именем Муза наделена совершенной, безграничной, волнующей, бесспорной красотой.

Настоящее мучение для мужчин, которых жестокая судьба сводит с этим прелестным созданием.

Масштаб безумия, которое охватывает несчастных поклонников безутешной вдовы, пропорционален высокомерию Музы в отношениях со всеми презренными представителями мужского пола. Все они кажутся ей вялыми и безынициативными. Никто не выдерживает сравнения с бесподобным Эрминио – он был не только выдающимся предпринимателем, но и достойным олимпийской награды любовником.

Однажды ночью, когда падал град, Муза говорит своей кузине из Авиньона: “Где я найду другого такого, способного взять меня в три часа ночи, пока я сплю, держа в руке телефонную трубку и обсуждая с шеф-поваром осеннее меню?”

Эта фраза стала знаменитой.

С первых дней жизни Муза Де Бьязе называет Париде скользким и похотливым типом. К этому ее побуждает маленький, нежный, влажный ротик младенца, который жадно сосет ее грудь, награждая маму трещинами и слюнями и причиняя ей страдание.

Муза решает перевести его на молочные смеси, однако новорожденный отвечает на это решительным отказом, крепко закрыв отверстие, которые анатомы называют ртом.

Приходится вернуться к естественному вскармливанию: бедная Муза кормит Париде, плача от боли.

Зато Париде никогда не плачет. Спит мало и с третьего дня жизни глядит на мир широко раскрытыми глазами. Особенно широко его глаза распахиваются при виде женщин.

Заметив их, он не плачет и не гулит, а блеет, как козочка.

Муза, будучи исключительно наблюдательной, замечает это и выносит приговор:

“Думаю, из маленького чудовища вырастет плейбой”.

Безошибочное, наиточнейшее пророчество.

Париде Буссотти с колыбели пытается стать плейбоем. И маленьким чудовищем.

Доказательства налицо.

На третьем месяце жизни Париде меняет стиль. Он больше не сосет грудь, что причиняет Музе боль, а использует более мягкую технику – постоянную, неспешную, упорную работу языком. Теперь Музе не больно, а приятно. Поэтому она и после кормления часами не отнимает сына от груди.

Пока Париде не удается решить проблему со слюной, что обильно скапливается вокруг материнских сосков. Для борьбы с сыростью Муза использует дорогущие полотенца от “Фретте”.

Когда Париде вырастет, он заявит по этому поводу: “Не все любовники совершенны, но именно несовершенство превращает их в великих любовников”.

В пятнадцать лет стало ясно: Париде унаследовал от матери исключительную наблюдательность и умение видеть людей насквозь – это позволяло ему не ограничивать кругозор скучным собственным “я”.

От отца он унаследовал природный шарм, сопротивляться которому бесполезно.

К сожалению, он не унаследовал материнскую красоту.

Никогда в жизни Париде не назовут красивым мужчиной.

У него совершенно обычные черты лица, за единственным, странным и неприятным исключением: у Париде влажный и похотливый рот. Короче, если все остальное просто некрасивое, то рот исключительно некрасив.

Отсутствие красоты и постоянно мокрый рот не помешают ему стать вечно неудовлетворенным серийным соблазнителем.

“Соблазнитель не обязательно должен быть красавцем”, – скажет Париде со знанием дела, не вытирая блестящую слюну вокруг рта.

Развивая эту мысль, он уточнит:

“Женщин, в отличие от мужчин, которые могут похвалиться только тем, что их действия предсказуемы, красота не соблазняет. Их соблазняет соблазн”.

Так Париде Буссотти, который никогда не был красавцем, а порой даже вызывал отвращение, врывается в мир соблазнителей.

У него для этого есть все, что нужно.

Соблазняя даму, Париде уже думает о следующей жертве.

Об этой склонности он сам афористично сказал:

“Плейбой заботится только о будущем. Настоящее может быть волнительным, но для плейбоя прошлое – самая пошлая часть его биографии”.

Вывод из его рассуждений таков: “Только жалкий человек ведет счет любовным победам”.

Вывод из вывода: “Соблазнение – не спортивный чемпионат, а миссионерская деятельность”.

Впервые попробовав медицинский кокаин, он делает бредовое заявление: “Я как мать Тереза Калькуттская. Я спасаю людей, принимая их в свои объятия”.

Говорят, что однажды, в 1982 году (к сожалению, нам об этом известно совсем мало), затесавшись в делегацию Продовольственной организации Объединенных Наций, Париде встречается в Индии с самой матерью Терезой и разыгрывает перед ней шумное, непредсказуемое и не менее утомительное, чем томография коронарных артерий, представление.

Говорят также, что, прощаясь, мать Тереза сказала:

– А все-таки этот Париде Буссотти…

Весьма туманное заявление, которое, если учитывать его длину, можно перевести следующим образом:

“Дорогой Париде, я – мать Тереза Калькуттская, знаменитая во всем мире святая. Разумеется, я не могу себя опозорить, занявшись с тобой любовью, но, скажем так, не будь я монахиней, не будь я святой, не будь я в силу своего статуса полностью лишена сексуальности, при других обстоятельствах я бы охотно легла с тобой в постель”.

По мнению Париде, это равносильно тому, как если бы он на самом деле переспал с матерью Терезой Калькуттской.

В тот раз в Индии Париде Буссотти укладывает на ложе из соломы, дабы молча свершить с ней незабываемое совокупление, четвертую помощницу матери Терезы – монашенку из Бангладеш, которая до этого хранила блаженную или проклятую девственность – это как посмотреть.

Чтобы уговорить ее, стоя при лунном свете перед больными, лежащими штабелями, ему достаточно было заглянуть ей в глубокие темные глаза и произнести единственную фразу, которую он смог произнести по-бенгальски без ошибок:

– Милая, ты не та, кем кажешься.

Окутанная влажным индийским воздухом, монашенка колеблется. Она отводит взгляд, тогда как Париде пожирает ее глазами – сосредоточенный, словно опытный рулевой в шторм. Рассудок монашенки затуманивается. Она отвечает по-бенгальски:

– Париде, ты раздеваешь меня глазами.

Он не понимает, потому что, как мы уже говорили, успел выучить на бенгальском всего одну фразу, но по интонации воспринимает ее как признак открытости, знак согласия.

Он берет монашенку за руку и подводит к соломенному ложу.

Проникая в нее и похищая бережно хранимую девственность, Париде чувствует, как в его тело впиваются десятки соломин. Колючие, как иголки. Ему вспоминаются посредственные эротические фильмы, действие которых происходит в Скандинавии: заезжий горожанин соблазняет прелестную датскую крестьянку прямо в сарае, рядом с пышнотелой коровой и с горделивым конем. Достигнув оргазма и покрыв белыми каплями черное монашеское одеяние (извращенная мечта всей его жизни), Париде клянется себе, что вслед за Индией немедленно посетит Скандинавские страны.

Он отправится туда через три недели и, как заявит потом:

“Это был невероятный успех”.

Одеваясь, монашенка в слезах говорит – на сей раз по-английски:

– Господь накажет меня.

Париде испытывает пьянящее чувство всемогущества, как всегда бывает у него после очередной победы:

– Я только что это сделал.

Настоящая карьера соблазнителя начинается у Париде Буссотти с достижением совершеннолетия. Поскольку он оканчивает лицей с весьма средними оценками (Париде слишком занят: он крутится вокруг одноклассниц, то добиваясь успеха, то терпя поражение, – в искусстве ухаживания он еще слишком неловок и неотесан), отец решает его наказать, отправив на все лето работать помощником консьержа в термальный отель на легендарном австрийском курорте.

Наказание оборачивается для Париде подарком.

Здесь Париде начинает свою карьеру соблазнителя скучающих жен, мужья которых страдают одышкой, нетвердо держатся на ногах и имеют солидный счет в банке. Все его выстрелы попадут в цель.

Здесь, на берегу озера – печального, как французская песня, он научится соблазнять всех и вся.

Здесь он усвоит основные правила этого искусства. Его пигмалионом станет Томас – старый консьерж, который в молодости сжимал в объятиях саму Лу Саломе – возлюбленную Ницше и Пауля Рэ.

– Лу была ожившим божеством, – вздыхает Томас и прибавляет для любителей истории: – Эта женщина изменила судьбу двадцатого века.

Томас объясняет:

– Дорогой Париде, чтобы стать соблазнителем, ты должен понять, что соблазнить можно не всякую женщину. Дело стоит иметь только с теми, у кого есть слабое место.

– А у каких женщин есть слабое место? – спрашивает, дрожа от волнения, Париде.

– У всех, – широко улыбаясь, отвечает Томас.

– Что же нужно делать? Пожалуйста, научи меня! – умоляет Париде.

– Фантазия, воспитанность, ненавязчивость, терпение, интуиция, непредсказуемость. Вот лишь некоторые из множества качеств, которые тебе придется развить. В общем, это прикладное искусство. Жизнь – всего лишь искусство. Мало кто понял, что подлинная жизнь еще не началась. Существует только искусство. А еще ты должен научиться находить слабые места и бить прямо в них. Подлинное проникновение происходит не в постели. Главное – психологическое проникновение через слабые точки, которые есть у каждого. Ты должен найти у женщины слабое место и бить в него – постоянно, до самой смерти. При этом женщины не должны знать, что ты обнаружил их слабое место. Наигранная искренность окупится.

– До самой смерти? – у юного Париде от удивления отвисает челюсть.

– Смерть – это семяизвержение, – поясняет, словно это нечто само собой разумеющееся, Томас.

– А если я буду все делать как ты говоришь, но при этом ни капли не понравлюсь женщине? – спрашивает Париде.

Томас набирается терпения и объясняет дальше:

– По-твоему, как долго женщина будет думать о том, что ты не красавец? Наверное, минут пять. Потом она это признает как данность. То, что ты некрасив, – больше не новость. Так вот, когда эти пять минут пройдут, ты начнешь игру. К этому времени вопрос о твоих неидеальных чертах ее больше не интересует. Пора сосредоточиться на другом. На том, что для людей действительно важно. А знаешь, что для них важно? Не красота, не мускулы, не голубые глаза и не пухлый рот. Ничего подобного. Им важно почувствовать, что они обрели, пусть даже минут на десять, родственную душу. Не делай ставку на красоту, которой у тебя нет. Делай ставку на то, чтобы стать родственной душой – на десять минут, на день или на месяц. Плохонькие театральные актрисы сказали бы, что вы должны пройти этот путь вместе. Женщинам всегда хочется пройти какой-нибудь путь. То, что у них в голове и между ногами, подчинено иллюзии, будто в жизни надо чего-то добиться. Но в глубине души они знают: им хочется попробовать то, о чем они долго и тайно мечтали.

Париде в смятении:

– Теперь я понял, в чем хитрость.

– Ничего ты не понял, – с раздражением отвечает Томас.

– Почему?

– Потому что никакой хитрости нет и в помине. Если ты хочешь стать соблазнителем, ты должен сам в это поверить. Поверить до такой степени, что тебе это надоест, тебе больше не захочется об этом думать. Когда тебя начнет тошнить от этой мысли, можешь сказать себе: я соблазнитель.

Кроме того, настоящий соблазнитель никогда не ограничивается соблазнением.

Ты должен оставаться женщинам спутником жизни, пока они не почувствуют, что лечь с тобой в постель не было ошибкой.

Париде чуть не плачет. За несколько минут он узнал столько секретов.

Томас замечает слезы у него на глазах и говорит:

– Вот теперь ты понял.

– А какое у женщин обычно слабое место? – спрашивает Париде.

– Такое же, как и у мужчин. Мы редко уверены в чем-то на сто процентов. Именно эту спрятанную где-то в глубине души, далекую, смутную, непроходящую неуверенность ты должен будешь оперировать, как хирург. Помни, Париде: хирург спасает жизни. Возвращает уходящие жизни в этот мир.

Соблазнять – не значит петь гимн собственному эго. Это значит великодушно возвращать людей в наш мир.

Обещай мне, что ты не будешь делать различия между красавицами и уродинами, белыми и черными, богатыми и нищими. Ты будешь соблазнять всех подряд и не станешь красоваться с сигаретой в руке после удачного совокупления. Нет, Париде, ты сможешь считаться настоящим соблазнителем, если после занятия любовью почувствуешь, как грудь сжимается от тоски. А чтобы почувствовать, как грудь сжимается от тоски, нужно понимать: твоя жизнь – скромная жертва.

– Обещаю, – уверенно говорит Париде Буссотти.

Томас разворачивается на сорок пять градусов и пронзает взглядом мадам Мартен – сорокадевятилетнюю француженку, которая всегда проводит лето в Австрии.

– Можешь начать с нее, – говорит Томас.

– Ладно, – отвечает Париде.

– Последний совет, – шепчет Томас.

– Слушаю.

– Не подрывай авторитет мужа, чтобы самоутвердиться. Женщины не выносят подобную низость.

– Спасибо, спасибо за все! – растроганно говорит Париде.

На этом заканчиваются уроки Томаса и начинаются практические занятия, которым Париде предается вдали от чужих глаз.

Надо сказать, что соблазнитель всегда одиночка. Это жертва, которую приносят на алтарь наслаждения.

Париде размышляет, вынашивает планы, интеллектуально развивается в эмоциональной пустыне. Он словно сам для себя произносит длинный монолог, воображая, как обнаружит чужие слабые места и использует их.

Париде сразу же сталкивается с трудностями, с преградами, которые приходится преодолевать плейбою.

Он формулирует четкие правила, которые его никогда не подводят.

Например, в первый раз к даме надо приблизиться деликатно, словно идешь по канату.

Как привлечь внимание женщины в общественном месте, если рядом с ней муж? Пронзительный взгляд и заговорщицкая улыбка не годятся для тех, кто, как Париде, некрасив. Выглядит он как сексуальный маньяк и отнюдь не вызывает доверия.

Как же в подобных случаях привлечь внимание? Как разбить невидимое стекло, за которым неразличим тот, кто от природы обделен красотой?

Париде сразу понимает, как добиться того, чтобы тебя заметили, но при этом не выглядеть сумасшедшим или человеком со странностями. (Люди со странностями не трахаются.) Ошибка многих начинающих плейбоев в том, что они, стараясь привлечь к себе интерес, громко разговаривают в ресторане, ругаются с официантом или выкрикивают шутки, над которыми никто не смеется. В итоге дама мельком бросает на него полный жалости взгляд, отмечая, что перед ней психически неуравновешенный человек. Вот и все.

Опытный соблазнитель, по мнению Париде, проявляет терпение, изучает местность, разглядывает присутствующих, ищет удобный случай, который может и не выдаться. Проявлять дерзость не воспрещается, но, если совсем чуть-чуть перейдешь грань, получишь противоположный результат: тебе откажут без права на апелляцию.

Грань очень тонкая: нужно, чтобы тебя заметили, но нельзя выглядеть чокнутым, болтуном, буяном, нельзя рассчитывать на глубокий, гипнотический взгляд голубых глаз.

Следующий пункт: костюм. Это важно. Здесь ограничиваться полумерами нельзя. В общественном месте соблазнителю позволены два решения.

Либо ты самый элегантный, либо самый небрежно одетый.

Небрежно одетые мужчины ассоциируются с уверенностью и богатством. Им не нужно подстраиваться под общие правила. Однако (и это имеет решающее значение) люди охотно прощают небрежность богачу, но не прощают бедняку. Поэтому шорты и сандалии должны сопровождаться чем-то дорогим: дорогим вином или безропотным повиновением официанта – все должно говорить о том, что одетый почти в лохмотья человек облечен властью. Это привлекает внимание.

Неряшливый вид, подталкивающий дам к отказу, нужно уравновесить притягательной силой власти.

Так и элегантность действеннее, если в чем-то допустить ошибку: надеть розовые носки или прицепить дешевую ключницу к шлевке шикарных брюк. Подобные недочеты привлекут интерес дамы, рядом с которой вы сидите, если щедро отблагодарили официанта за то, что он посадил вас за соседний столик, уже кем-то заказанный.

Официанты – ваши главные пособники, когда вы соблазняете в общественном месте.

Например, определенный успех и определенный интерес жертвы может вызвать такая шутка: каждые пять минут официант будет подходить к вам и говорить, что вам звонят. Разумеется, официанта нужно предварительно проинструктировать и подкупить. Этот старый трюк особенно эффективен в наши дни: дама подумает, что вы такой оригинал и настолько влиятелен, что ходите без сотового телефона.

С учебной жертвой – мадам Мартен – все было разыграно строго в соответствии с пособиями для плейбоя.

Мадам Мартен из Лиона, красивая, но не слишком яркая женщина, ужинает с состоятельным семидесятилетним супругом.

Париде садится в трех столиках от нее и незаметно разглядывает свою жертву.

Чтобы привлечь к себе внимание, он пришел в смокинге, однако под ним не застегнутая доверху рубашка: можно подумать, что бабочку он наденет позже, отправляясь на важное мероприятие, о котором известно только ему.

Он все сделал правильно. Все в зале, включая мадам Мартен, с любопытством рассматривают его.

Томас, находясь на почтительном расстоянии, с удовлетворением отмечает, что Париде удачно выбрал смокинг.

Подворачивается первый случай, который грех упускать.

Мадам Мартен доела и закуривает, но пепельницы на столе нет, официантов тоже не видно.

Париде реагирует со скоростью молнии. Он вскакивает из-за стола, змеей проскальзывает к служебному столику, берет пепельницу и подносит ее мадам Мартен.

Мадам и ее супруг удивлены. Париде остроумно замечает:

– Для этого и нужны мужчины в смокингах. Чтобы прислуживать.

Фраза и тот, кто ее произнес, на короткое время задержатся в памяти супругов Мартен.

Важная деталь: Париде улыбается ему, а не ей.

Супруги смеются над остротой юного Париде, который сразу же возвращается за свой столик.

Париде заканчивает ужин и притворяется, будто что-то помечает в записной книжке в дорогой кожаной обложке.

Он решает покинуть зал после того, как уйдут супруги Мартен.

Они проходят мимо него, и от внимания мадам не ускользает, что Париде что-то строчит в записной книжке.

Чтобы не мешать ему, она не прощается. Зато Париде говорит ей: “До свидания!”

Еще один балл в его пользу.

Супруги Мартен возвращаются в свой номер.

Париде – благодаря Томасу – заполучил соседний.

Он тоже поднимается к себе. Прижимает ухо к стенке. Вслушивается в звуки, раздающиеся в номере Мартенов. Воображает, как супруги неспешно раздеваются – все, как обычно.

Повисает загадочная тишина.

Пора дерзать. Париде пишет записку: “Я думаю о тебе”.

Проскользнув босиком в коридор, он подсовывает записку под дверь Мартенов.

Затем возвращается, надевает халат и с надеждой ожидает на балконе, граничащем с балконом жертвы.

Так он стоит и ждет минут сорок – неподвижный, как инсталляция, не теряя надежды, что мадам выйдет полюбоваться на усыпанное звездами австрийское небо.

Вместо нее выходит супруг. Они здороваются вежливым кивком. В это мгновение Париде понимает, что месье мог обнаружить записку и решить, что она адресована ему.

Париде вздрагивает. Он думает, что записку, на счастье, можно понять двояко. Если бы он однозначно обратился к даме, а записку нашел ее супруг, Париде оказался бы в огромной луже.

Месье выкуривает сигарету наполовину, прощается кивком и удаляется.

Париде заключает, что месье не видел записки, и стоит на балконе еще около часа.

Его упорство вознаграждено.

На балкон выходит она. В белом халатике, позволяющем догадаться, что в смысле форм и пропорций ее тело не назовешь рядовым.

Париде не смотрит в ее сторону и не здоровается. Мадам косится на него, ища подтверждения.

По тому, как настойчиво мадам разглядывает его профиль, Париде догадывается, что двусмысленную записку нашла она.

Выдержав долгую паузу, он говорит:

– Да, это я.

И уходит к себе в номер, стараясь двигаться легко, как дуновение ветерка. Он оставляет мадам Мартен в одиночестве – польщенную, терзаемую любопытством.

Неплохой выстрел.

Куда более банальный соблазнитель воспользовался бы случаем, чтобы поцеловать даму через тонкую решетку между балконами. Но Париде не таков.

Дело в том, что другой его приятель – неаполитанец, тысячами соблазнявший женщин на Капри, открыл еще один важный, хотя и забавно сформулированный секрет: “Соблазнение – как мясной соус. Готовится медленно, но потом надо быстро снять с огня, а то подгорит”.

На следующий день Париде предусмотрительно исчезает. Он забаррикадировался в номере и закрыл ставни. Ему прекрасно известно, что мадам Мартен, притворяясь невозмутимой и рассеянной, на самом деле ищет его глазами в лабиринте отеля. Она с надеждой заглядывает в столовую, термы, бассейн, сад. Все впустую. Париде пропал. Мадам разочарована.

“А что рождается из разочарования? Надежда и новое ожидание”, – любит повторять Париде Буссотти.

По сути, как ведет себя соблазнитель? Совсем не так, как охваченный возбуждением человек. Возбужденный человек с восьми утра бродил бы по гостинице, пытаясь услышать запах духов мадам Мартен.

А соблазнитель, наоборот, не показывается. Соблазнитель создает тайну.

“Мы так же ищем встречи с Богом, как ищем встречи с людьми. Потому что и то и другое – сокровенная тайна”, – вот вам еще один перл Париде Буссотти.

Тайна будет раскрыта в одиннадцать вечера.

Париде Буссотти сидит голышом, нога на ногу, с сигаретой в руке, на балконе своего номера.

Он дрожит на прохладном ветру, но терпит, зная, что дело того стоит.

Мадам Мартен появляется на балконе ровно в одиннадцать. Такой пунктуальности позавидует кукушка из швейцарских часов.

Обнаружить Париде на балконе – последняя надежда прекрасной мадам. А с последней надеждой не расстаются.

Первый признак блестящей победы Париде: мадам Мартен ничуть не смущается, увидев его голым. Стыд она оставила дома.

Второй признак: мадам не отводит взгляда.

Третий признак: мадам многозначительно улыбается. Обнаружив Париде, она явно обрадовалась.

Париде вскакивает и подходит к разделяющей их решетке.

А теперь признак, свидетельствующий против него: мадам Мартен с нескрываемым ужасом глядит на блестящий от слюны рот Париде. Зрелище не из приятных, желания оно явно не пробуждает.

Но Париде мгновенно делает встречный ход и произносит фразу, от которой мадам становится легче:

– Я знаю, что тебе не нужны поцелуи. Повернись. И нагнись вперед – понюхать, как пахнет австрийская герань.

Мадам Мартен так и делает: она поворачивается к Париде спиной, ягодицы оказываются ровно между прутьями решетки. Она наклоняется и слышит впереди аромат герани, а сзади, мгновение спустя, миазмы тайного секса.

Тихо так, что муха не пролетит, потому что месье Мартен может ночью услышать муху и проснуться. Лишь мягкие, безостановочные шлепки кожи о кожу разносятся, словно легчайший бриз, по тихой Каринтии.

По окончании радостной встречи, не проронив ни слова, мадам Мартен удаляется – удовлетворенная, готовая к восстанавливающему силы сну.

“Лучший соус, – думает Париде, – снимают с плиты за секунду до того, как он подгорит”.

На следующий день Париде сообщает Томасу:

“Мы пришли в этот мир, чтобы исполнилось обещание великого счастья: молчаливый оргазм”.

Я бы мог рассказать вам о десятках и даже сотнях подобных приключений Париде Буссотти, но он бы мне этого никогда не простил. Он терпеть не может списки. Он считает их пошлыми, излишне современными и схематическими.

Ему интересны глубинные механизмы возникновения близости между людьми, которые внезапно, неожиданно, яростно запускает процесс соблазнения.

Неожиданно распахивающиеся глубины: вот что он будет помнить целую вечность.

Иначе говоря, бесконечные проявления человеческой души.

Он помнит, как рыдала прекрасная датчанка, когда он покидал ложе любви. Впрочем, рыдая, она ела сливы, помогавшие справиться с хроническим запором.

Он помнит прекрасную, как столетнее дерево, Агату Маринелли, раздвигавшую ноги в то самое мгновение, когда она заявляла:

“Меня ты никогда не получишь”.

Помнит американку Деметру Холл, разрешавшую ему трогать только левую грудь, потому что правая, по ее мнению, не выдерживала сравнения.

Помнит славянскую княгиню, беспрерывно твердившую: “Это нехорошо”.

Еще он помнит, как во время судорожного соития синьору из Барлетты хватил инфаркт. Умирая, она хрипела, а он ничего не понял: он решил, что грубые и шумные звуки сопровождают оргазм.

Помнит, как не один час он томился рядом со студенткой из Вены: она ждала звонка своего жениха, а когда тот наконец позвонил, отдалась Париде, одновременно болтая о том и сем с ничего не подозревающим юношей.

Впрочем, возникает вопрос.

За все это долгое, беспрерывное странствие в глубинах женских душ Париде хоть раз влюбился?

– Никогда, – отвечает он.

И объясняет:

– Я не могу позволить себе столь опрометчивого шага. В моей работе влюбленность равносильна ошибке.

Однако в подобном ответе есть неизбежная толика лжи. Однажды Париде влюбился, но рассказать об этом он не может. А я могу.

Дело было так.

За три дня до смерти Муза Де Бьязе выглядела как драгоценная фарфоровая шкатулка.

Стремительно развившаяся болезнь изменила ее внутри, но оставила нетронутой внешнюю оболочку и разум. Муза лежит в постели, ослабевшая, умиротворенная. Понимая, что смерть ждет за углом, она просит позвать своего сына, Париде, с которым не виделась десять лет.

Париде, одетый в белый льняной костюм и голубую рубашку, появляется у ее изголовья. У него коричневый кожаный ремень и шикарная шляпа от Борсалино.

Увидев его, Муза расплывается в улыбке.

Он не интересуется ее самочувствием, а спрашивает:

– Я что, плохо оделся?

Не поднимаясь, Муза отвечает:

– Ты оделся так, как подобает в нашем случае. Моя смерть будет белой и элегантной. Ты – ее идеальный образ.

– Мама, ты не умрешь. – Глаза Париде увлажнились.

– Нет, умру, и очень скоро. Ты умный, очень умный, Париде, но этого тебе еще знать не дано. Мы чувствуем приближение смерти. Очень необычное и, вместе с тем, ясное чувство. Все умирающие за мгновение до смерти знают, что сейчас они умрут. Все. Даже твой отец понял это, падая из повозки.

– Наше семейство и в смерти сумело отличиться, – говорит Париде. – Папе выпала нелепая смерть, ты же умрешь на пике красоты.

– Ты что? Решил напоследок соблазнить собственную мать? – спрашивает она со смехом.

– Мама, я больше ничего не умею.

– Я знаю, – шепчет она.

– Чем ты занималась последние десять лет, мама?

– Думала о вас. О тебе и о папе.

Эти слова поражают Париде в самое сердце. Он бурно рыдает. За считанные секунды лицо становится мокрым от слез, а губы впервые в жизни высыхают. Они больше не влажные. Париде больше не скользкий и похотливый тип, как называла его мама с первых дней жизни.

– Вспоминать приятно, – говорит Муза Де Бьязе.

– Ты не задумывалась о будущем?

– О каком будущем? Вот мое будущее. У тебя перед глазами. Куда лучше утешаться прошлым. Вспоминая неуемный энтузиазм твоего отца или то, как ты с детства хотел нравиться всем моим подругам.

– Твои подруги… я бредил ими всю юность.

– Бредил, а потом, когда ты со всеми ними переспал, разочаровался, – говорит с застывшей улыбкой Муза.

Потом прибавляет:

– Жаль, что у нас нет времени поговорить. Мне было бы любопытно узнать интимные подробности о своих подружках. Всю жизнь обожала сплетничать.

– Это не так любопытно, как ты думаешь. Все они пытались походить на тебя, а получались твои жалкие, бледные подобия.

– Ты продолжаешь меня соблазнять. Шансы у тебя неплохие, раз теперь у тебя рот как у нормальных людей. Наконец-то он высох.

Париде проводит пальцем по губам и бесстрастно кивает.

– Ты счастлив, Париде? – ласково спрашивает Муза.

– Мое счастье всегда было где-то далеко, – отвечает он еле слышно.

– Счастье, Париде, всегда было здесь, со мной.

– Знаю. Я всегда это знал. Но дети не верят в то, что счастье возможно рядом с собственной матерью. Детям непременно надо наделать ошибок.

Муза улыбается и говорит:

– Ты умный, как папа.

– Я бы предпочел быть не умным, а красивым, как ты.

– И что бы ты делал с моей красотой? Чтобы завоевать место под солнцем, мне пришлось никому не дарить свою красоту. Никому. Мужчины мечтали обо мне. Я же вела ничем не примечательную жизнь. Вот и вся польза от красоты. Нельзя жить комплиментами. Через пару дней комплименты наскучат, как дневные передачи по телевизору.

Муза навеки закрывает глаза. Она умерла.

Странно, что последними словами человека оказались: “…дневные передачи по телевизору”.

Париде смотрит на маму и ничего не чувствует.

Воцаряется тишина, которую Париде всегда воспринимал как обещание счастья: молчаливый оргазм.

Он вновь проводит пальцем по губам. Слюны больше нет.

И тогда он склоняется над нетронутой красотой своей мамы.

И тогда он думает, что настало время поцеловать ее в губы.

Наконец он ее соблазнил.

А может, он влюбился.

И в очередной раз почувствовал себя несчастным и опустошенным.

Марко Валле

Когда ему говорят (а это случается не так уж редко), что он робкий, он всегда отвечает:

Марко Валле, 48 лет. Он из Болоньи. Молчун.

– Я не робкий, просто мне быстро становится скучно.

Когда ему говорят, что у него печальный взгляд, он всегда отвечает:

– И не только взгляд.

Раньше он был церковным служкой.

Когда он уже достаточно долго прислуживал во время мессы, чтобы вызвать законное беспокойство родителя, тот, будучи человеком прямым, решил побеседовать с отпрыском.

К тому времени Марко стукнуло восемнадцать.

Вот что сказал ему отец:

– Мы, Валле, никому не прислуживаем. Мы командуем теми, кто прислуживает. Поэтому я хочу, чтобы ты взял на себя управление семейным рестораном.

Отцовские слова возымели действие. Марко Валле сразу же перестал ходить в церковь.

Дон Джулио, прощаясь с ним на ступенях церкви и улыбаясь, как брату, признался, что ожидал этого.

Марко Валле несколько раз повторил:

– Падре, я буду вас навещать.

Он ни разу не пришел.

Дон Джулио и это ожидал.

После долгого путешествия по США, куда он уехал по окончании учебы, Марко Валле возвращается в Болонью и берет в свои руки управление родительским рестораном. Ему всего девятнадцать.

Его заведение знают все: в него ходят люди театра и зрители. Один из тех ресторанов, куда отправляются после спектакля.

Марко идет двадцать второй год. Однажды вечером в ресторане ему улыбается Анна Берретта – белобрысая, тощая, высокая, как бамбук, костюмерша. Марко не отвечает на ее улыбку – не потому, что ему все безразлично, а потому, что его привлекло что-то другое.

На следующий день Анна приходит одна пообедать.

Она заводит с ним разговор:

– Что ты мне посоветуешь, Марко?

Он удивлен тем, что она знает, как его зовут, но виду не показывает.

Чтобы загладить вчерашнюю оплошность, он улыбается первым.

Вина заглажена!

Впервые они целуются во дворе ресторанной кухни, окутанные густым запахом фритюра.

Вышедший покурить официант замечает их и улыбается.

Марко встает на цыпочки: он ниже Анны на двадцать сантиметров.

Когда поцелуй заканчивается, Марко кажется, будто он вывихнул себе язык.

Он так и говорит Анне. Она не смеется.

Поднявшись на холм над городом, они говорят в один голос:

– Какая же Болонья красивая!

И опять целуются. Он предусмотрительно встает на камень, который не качается.

Теперь они жених и невеста.

Полгода в ресторанном туалете Марко Валле накачивает себя кокаином.

Никто его не застукает. Он завяжет сам после того, как его пушер умрет от редкой болезни кожи.

Ни он, ни она не заводят речи о детях. Никогда. Детей и не будет.

Ни он, ни она не заводят речи о свадьбе. Свадьбы тоже не будет.

Похоже, им достаточно друг друга.

Она часто ездит с театром по Италии, он не покидает ресторанной кассы.

Порой они целуются на диване: в этом положении разница в росте не так заметна.

На то, чтобы купить общую квартиру, уходит пятнадцать лет.

Тем временем из их жизни исчезает секс, но они не переживают.

Когда они вместе, они молчат. Она читает. Он смотрит в окно и думает:

“Какая же Болонья красивая!”

Они вместе двадцать семь лет, до вчерашнего дня.

До того мгновения, как в три часа ночи, пока Марко закрывает ресторан, опуская железную ставню, Анна неожиданно заявляет:

– Марко, я от тебя ухожу. Я сняла квартиру и днем перевезла вещи.

Марко Валле, так и не опустив ставню до конца, спрашивает:

– Почему ты уходишь?

Она бесстрастно отвечает:

– Потому что ты печальная личность.

На самом деле днем она услышала песню, которую не слышала с детства, – “Анна и Марко” Лучо Даллы.

Она расплакалась. А потом, посмотрев в зеркало и не узнав свое постаревшее лицо, все поняла.

Анна уходит, вышагивая как цапля.

Марко закрывает ставню и, привалившись к ней, садится прямо на тротуар.

Впервые он задумывается над словом “личность”.

Он не может взять в толк, почему Анна сказала “личность”, а не “человек”.

Лишь к четырем утра он перестает терзаться этим вопросом и говорит себе, что теперь он одинок.

Ясно осознав свое новое положение, он испытывает смутную тревогу.

Думает, что теперь он, наверное, несчастлив, но, чтобы не врать самому себе, приходится признать: так было всегда.

В половине шестого Марко решает, что ему лучше вернуться домой.

Он садится в автобус. Занимается бледная заря.

Прислонившись головой к окошку, перебирает в памяти все случаи, когда он был счастлив.

Он помнит, как в детстве ездил на море.

Как он ел по ночам теплые рогалики со своим летним приятелем Ливио Оттоне – смешным парнем, которого Марко потерял из виду, как потерял и смысл жизни.

Утро на следующий день после того, как он завел себе первую подружку. В шестнадцать лет. Один из тех светлых дней, когда жизнь радует, потому что начинается нечто новое.

Воскресное утро, сегодня “Болонья” играет дома.

Запах ладана, который воскуряет дон Джулио.

Изматывающее ожидание у дверей подъезда субботним вечером: вдруг родители уйдут, тогда он сможет привести в дом очередную подружку – на сей раз пышную и ленивую.

Вот он ребенком путешествует на заднем сиденье машины.

Чувство, что ты ни за что не несешь ответственности.

Отец с матерью ругаются в машине. Из-за музыкальных вкусов. Он хочет слушать Челентано, она – Ренато Дзеро. Сходятся на Карозоне[28].

Веселье Карозоне не заражает Марко. Он словно где-то далеко.

Поездка в горы. Восторг при виде горного водопада. Вода холодная.

Пикник, похожий на сказочное приключение.

У него температура. Он сидит дома и смотрит в окно, закутавшись в плед.

Ему двенадцать лет. Их компания впервые гуляет по центру без взрослых.

Конечно, они сразу же заблудились.

Усталость, когда возвращаешься с моря.

Гостиничный бассейн. Уютный, спокойный.

Лето на Капри: смятение, когда он впервые видит женщину топлес.

Бар, где встречаешь одних и тех же людей.

Скучная американская жизнь.

Воскресенье, домашняя лапша.

Отец переодевается, вернувшись с работы. Складывает вещи на комод. Надевает летние шорты, забывая застегнуть молнию. Идет чемпионат мира по футболу.

Они с друзьями пьют из фонтанчика после игры в футбол. Листва дрожит на легком ветерке, пот быстро высыхает. Потом они валяются на лужайке, время остановилось.

Сообщение о том, что в школу подложили бомбу. Бомба ненастоящая. Но их все равно отпускают по домам.

Пьянящее чувство, когда тебя не вызвали к доске.

Пьянящее чувство, что на этот раз ты выжил.

Четырнадцать лет. Поцелуй в подъезде, которого на самом деле не было.

Поцелуев в подъезде уже не будет.

То есть они будут, когда он вырастет, а это совсем другое.

Всему свое время. Если то, что должно произойти, происходит позже, оно уже не считается.

Дядя и тетя, которые всегда приносили к ним в дом веселье, а заботы оставляли у себя.

А еще чувство, что жизнь бесконечна: кажется, она будет долгой-долгой.

“Какая Болонья красивая!” – опять повторяет про себя Марко, выходя из автобуса, хотя он так больше не думает.

Он замечает, что руки вспотели.

Сеттимио Валори

Бесконечно занимается самооправданием. Редкая серость, что отталкивает даже самых доброжелательных людей.

Сеттимио Валори.

Как и подобает серости, путает Пампанини с Лоллобриджидой[29]. При этом считает, что высказывает оригинальные и умные мысли.

Снимает любительские короткометражки сомнительного качества.

Имеет четкое мнение о тех, кто его поддерживает, и о тех, кто обливает грязью.

У первых – проблемы с психикой, у вторых – с сексом.

Вечно подавлен, мрачен, закомплексован, жалуется на жизнь, считает себя жертвой, преувеличивает собственное значение. Заболевая с температурой, провозглашает конец света.

Перечень того, что вызывает у него раздражение, поспорит по длине с Ветхим Заветом.

На первом месте по понятным причинам – солнечные очки и их владельцы.

Близко к вершине пьедестала стоят французы, к месту и не к месту восклицающие “voila”.

Но все же на втором месте те, кто говорят “как-то так”.

В подобных случаях Сеттимио непременно спросит со скрытым коварством:

– Как-то так – это как? Очень интересно узнать.

Он ненавидит книги, в которых автор обращается к читателю на “ты”. Считает это высокомерием: автор заранее уверен, что у него найдется читатель.

В двадцать два года с Сеттимио происходит событие, которое оставит след в его жизни.

Пока он в необычайно приподнятом настроении прогуливается в Неаполе по виа Пессина, с пятого этажа ему прямо на голову падают запеченные с томатом и пармезаном баклажаны.

За мгновение до того, как почувствовать боль, он улавливает притягательный аромат – его ни с чем не спутать. Так притягивает детей запах моря. И тут Сеттимио обливают соусом.

Спасает его лишь то, что драгоценное лакомство приготовлено на одноразовом противне из легчайшего алюминия – такие продаются в дорогих супермаркетах.

Свидетельницы происшествия, две стоящие неподалеку толстухи, хохочут до слез. Они жуют бутерброды, но, увидев, как еще дымящаяся вкуснятина плюхнулась и размазалась по тротуару, не сговариваясь, думают: неплохо бы макнуть бутерброд в разлившийся соус.

Толстухам придется отказаться от этой затеи: они смеются и не могут остановиться, разглядывая охваченного паникой и облитого соусом Сеттимио.

До конца жизни Сеттимио будет подозревать, что толстухи оказались там не случайно, что они сообщницы того, кто попытался совершить преднамеренное убийство.

Гипербола “преднамеренное убийство” говорит о ярко выраженной инфантильной тенденции к преувеличению.

С этого дня Сеттимио Валори перестает получать удовольствие от прогулок.

Следующим утром он шагает по середине улицы, потом шустро юркает в книжный.

Чтобы произвести впечатление на продавщицу, он покупает “Гаргантюа и Пантагрюэль” Рабле.

Но девушка даже не обращает внимания, какую книгу приобрел юный Сеттимио.

Проявив необычное для него, невиданное упорство, он предлагает ей выпить кофе.

Не колеблясь, она отвечает, демонстрируя свой талант формулировать мысли кратко и убедительно:

– Пошел вон!

Сеттимио заключает, что ассортимент в книжном скудный и что ноги его здесь больше не будет.

Рабле он бросает на пятнадцатой странице, малодушно заключив, что критики явно переоценили это произведение.

Теперь он часто заходит в церковь. Слушает тишину, наслаждается царящей там прохладой. Вдыхает ни на что не похожий аромат святости. Бродит вокруг исповедальни в надежде узнать о чужих грехах. Но никак не застанет обряд отпущения.

Однажды Сеттимио ловит обрывок фразы, которую шепчет какая-то женщина, приводя его в смятение.

Женщина говорит:

– Падре, я сказала мужу, что предала его, но это неправда. А он мне больше не верит. И страдает.

Священник молча качает головой. Из-за этого у него из носа капают на одеяние густые белые сопли.

Входя в церковь, Сеттимио всякий раз терзается гамлетовским вопросом: перекреститься или не перекреститься? В итоге крестится, только когда ловит на себе осуждающие взгляды прихожан.

Из церкви он всякий раз выходит с решительным и дерзким видом, словно только что открыл заговор или расставленную врагами ловушку.

Теперь, появляясь на улице, Сеттимио не осмеливается поднять глаза: он боится, что все стоят у окон, готовые забросать его кассетными бомбами из запеченных с томатом и пармезаном баклажанов.

В эти же трудные годы молодости Сеттимио попадается фраза, которая раскрывает ему глаза.

Фраза принадлежит Селину:

“Страдания этого человека превышали его уровень образования”.

Слова Селина подталкивают Сеттимио Валори к тому, чтобы решительно разделить людей на две категории.

На тех, что бросают учебу и терпят страдания.

На тех, что не сдаются, лезут из кожи вон, но все равно обречены страдать.

После подобной инъекции оптимизма он не может избавиться от одной навязчивой мысли.

Поскольку в детстве Сеттимио часто падал и ударялся головой о пол, он боится, что, когда вырастет и непременно облысеет, все увидят, что его голова усыпана шишками.

Зато он отмечен даром (или проклятием) меланхолии.

Поддавшись ностальгии, он тоскует по жизни, которую вели незнакомые предки, – тихий шепот, горящие свечи.

Он помнит, что в детстве любил снег.

И ожидание Рождества.

И воскресное утро.

И как они останавливались в закусочной у автострады.

Дешевые пластмассовые пистолеты, из которых вылетали искры.

Как его громко чмокает в щеку красавица мама.

Зато времени любоваться деревьями и цветами у него не было.

Его жизнь превратилась неизвестно во что с тех пор, как он поймал на себе нетерпеливый, усталый взгляд отца. Отец ждал его у карусели, пока девятилетний Сеттимио, притворяясь беспечным, карабкался на белую лошадь из поцарапанного стеклопластика.

Без шуток: такие удары не проходят бесследно.

Память – как карусель, которая крутится вхолостую. Говорят, тогда она крутится быстрее и красивее.

И вообще, хотите кататься на каруселях? Ладно, тогда карусели должны быть красивые, блестящие, без царапин.

Из-за подобных воспоминаний и переживаний Сеттимио, приехав отдохнуть вне сезона на остров, говорит сам себе: “Порой я словно заново переживаю трудные годы детства”.

Правильно, в детстве солнце светило ярче. И что с того?

Словно затертая фраза не может быть правдой.

Вечером, чтобы уснуть, он представляет, как забивает гол, перекидывая мяч через себя.

Во сне ему снится, что он не спит.

Как все неаполитанцы, он притворяется, что любит море.

Когда Сеттимио неуклюже ныряет, за то мгновение, пока еще не коснулся воды, он успевает подумать:

“Мне хана”.

В двадцать четыре года, когда появляются первые признаки уходящей молодости, он падает на кактус.

Данный этап жизни официально завершается сентябрьским днем.

Прогуливаясь по виа Скарлатти, он слышит, как девочка говорит маме:

– Я хочу лысую собаку.

– Не капризничай, – отвечает мама.

Так и заканчивается молодость.

Наступает день, когда никто больше не просит тебя не капризничать.

Потому что ты сам больше не капризничаешь.

Зато ты можешь ступить на путь порока.

Или искать с миром общий язык.

И то, и другое весьма утомительно.

Однажды вечером, когда он уже на полпути к зрелости, Сеттимио случайно слышит, как юноша, пытаясь завоевать девушку, говорит:

– На Пруста выражение “прожить свою жизнь” нагоняло тоску.

Сеттимио Валори немедленно решает, что эта фраза станет его кредо.

Если проживать свою жизнь – тоскливое дело, остается проживать чужие.

Главным образом, по сей низменной причине он решает заняться кино.

Если механизм твоей жизни барахлит, попробуй заставить работать чужой.

Так жизнь Сеттимио Валори плавно перетекает в зрелость. Прозрачный ручей впадает в грязное море.

С поразительной быстротой он прибавляет к своим юношеским порокам новые, взрослые.

Он не только не в состоянии сформулировать достойные внимания мысли, но и с трудом договаривает начатую фразу.

Хромающие идеи натыкаются на лепетанье пустоты.

Сеттимио не способен сосредоточиться, это поверхностный, бесчувственный, ленивый человек.

У него не очень грамотная речь.

Лакуны в знаниях преследуют и окружают его, как тигры злодея-охотника.

Разумеется, корень зла – чувство неудовлетворенности.

Не доверяя восторгам, зевая в компании циников и жертв депрессии, он постепенно заражается равнодушием и превращается в человеконенавистника.

При этом у него развивается мстительность. Но и с ней не все хорошо. Ему не хватает смелости довести благородное искусство мести до логического конца.

Он останавливается на полпути, боясь ответных ударов и все больше запутывая проклятый клубок.

Чтобы покарать свое несчастное детство, он беззастенчиво распекает малышей.

А ведь на самом деле детство у него было прекрасным.

Порой он ищет обходной путь – иронию, добиваясь при этом незавидных результатов.

На люди он предпочитает выходить с двумя приятелями: те беседуют между собой, он рассеянно слушает.

Можно подумать, что он любит рассказывать истории, но и это неправда.

Единственная история, которую ему хотелось бы рассказать – его собственная, но на это у него не хватает духу.

Не потому, что он стесняется, а потому, что ему невыразимо больно.

(Цензуру придумали не моралисты, а те, кто страдает.)

Поэтому он бултыхается в затхлом пруду мелкой страсти рассказывать чужие или выдуманные истории.

Получается у него неплохо, он ловко обманывает ближних. Одним словом, блефует.

Одно утешение: блефуют все.

Куда ни ступи, все кричат, что их история непохожа на другие. На самом деле похожа как две капли воды.

В этом он твердо стоит на своем. Не идет на уступки. Никого не слушает.

И как же ему быть?

О, Господи!

Трудиться, чтобы блефовать лучше и удачнее других.

А если его спрашивают:

– Разве не все блефуют?

Он, не раздумывая, выпаливает:

– Нет, не все: моя мама – нет.

Жизнь начинает казаться ему адом.

Те, что разговаривают с Сеттимио, не отрывая от него взгляда, вызывают у него чувство неловкости. За это он их терпеть не может. Те, кто отводит взгляд, кажутся ему равнодушными, снобами, апатичными, отсутствующими. За это он их тоже терпеть не может. Разумеется, ему кажется, что его окружает толпа снобов, равнодушных, апатичных, отсутствующих людей, у которых в жизни одна цель: вызвать у него чувство неловкости.

У него постепенно созревают собственные убеждения.

Самое твердое такое: влажные салфетки – диковинные предметы, одновременно притягательные и отталкивающие.

Еще его смешит слово “вавилонский”.

Мелкая ссора с женой по поводу пикника.

Она считает, что пикник – это весело. Он пойдет только в ресторан.

Отстаивая свое мнение, он решается провести сложную параллель: ресторан – это удобный, шикарный автомобиль, пикник – все равно что путешествие на плуге, который тянут быки.

Приехав в отпуск в Египет, Сеттимио отправляется на экскурсию в Сахару. Сидя верхом на верблюде, которого ведет ряженый бедуин, он внезапно понимает с обезоруживающей ясностью, что жизнь бывает ужасна.

Несколько минут спустя, продолжая путешествие на загадочном звере, он вспоминает, как мама готовила ему сабайон с капелькой кофе.

Внезапно все видится в ином свете, жизнь представляется незабываемым приключением.

Что касается юмора, он тоже твердо стоит на своем. До остервенения.

Вот пример:

“То, что некоторое место существует, подтверждается наличием в нем неаполитанца.

То, что некоторое место существует и в нем есть жизнь, подтверждается только наличием в нем пиццерии, хозяин которой неаполитанец.

То, что на свете существуют нехорошие места, подтверждается только наличием пиццерии, хозяин которой – неаполитанец, бежавший сюда из-за членства в каморре или из-за кучи долгов”.

Вот вам образчик иронии Сеттимио.

Понятно, почему жена уходит от него к нотариусу, готовому поспорить в серьезности с работником похоронной конторы.

Возможно, с ним она не обретет счастья, зато ей не придется тратить половину жизни на поддержание жалких попыток Сеттимио Валори ее рассмешить.

Зато у Сеттимио нет времени страдать: теперь он с двойной энергией придумывает шутки, подобные той, что мы только что прочитали.

Однако с уходом жены он становится вспыльчивым и подверженным настроению.

Стоя под душем, он думает, что в жизни нет ничего невозможного.

Вечером, в постели, замышляет убийство.

Днем ему пока еще хватает ясности ума, чтобы понять: утром он раскаялся в том, о чем мечтал ночью.

Сам того не замечая, со временем он становится спокойнее.

Он даже начинает бывать на людях и однажды принимает от знакомых приглашение на ужин.

Вечер складывается неудачно.

Когда подают первое блюдо, у него выскакивает пломба. Пломба попадает в декантер с драгоценным красным вином 1971 года.

Повисает такая тишина, какую, как говорят, слышно в космосе.

Сеттимио опять почти безвылазно сидит дома.

Одинокие вечера тянутся бесконечно, изматывают, наполнены тяжелыми мыслями и воспоминаниями.

Два воспоминания приходят чаще других.

Первое.

Как мама, когда Сеттимио был маленьким, чтобы ребенок не лоботрясничал, любила отправлять его одного в кино.

Возможно, тогда-то у него и возникли интерес к кино и чувство одиночества.

Второе.

Как он маленьким с разрешения родителей один пошел к морю. Он переходил страшную дорогу: дорога тянулась вдоль набережной, по дороге носились стаи мопедов. Ему казалось, что мопеды – это велосипеды, которые приняли допинг.

С этими воспоминаниями Сеттимио засыпает на диване.

Два часа ночи.

Звонит домофон.

В душе Сеттимио Валори рождается надежда, с которой он прежде был незнаком.

Не обуваясь, он пулей несется к цели.

Это жена.

Жена улыбается. Нечеткое, черно-белое изображение на экране видеодомофона.

Нотариусы – тоже блеф.

Благодарности

Спасибо Роберто Бенасси, Альберто Бьяджини, Пино Роцци, Джузеппе Эспозито, Ассунте Де Фалько, Паоле Манфрин, Стефании Сиани, Джан Паоло Раньоли, Марко и Мии Чендрон, Лоретте Ди Мино, Катерине Пальонико, Моне Соллаи, Клаудио Монтефьори, Роберто Батталье, Козимо Кашоне, Барбаре Стери, Николе Чиприани, Доменико Грибауди, Карло Мадезани, Люсьену Билинелли, Рудджиеро Франческо, фотографу Андреа Альфано, Федерико Лупо, Пьеро Перокко, Миколь Ди Пальме, Эдгардо Пистоне, Флавии Мириам Каппелло, Аугустину Лафоре, бару “Под портиками” и пьяцце Брин.

Сноски

1

Боттарга – сушеная икра кефали или тунца.

2

Я люблю тебя, Монте-Карло!

3

Между делом.

4

Витторио Згарби – искусствовед, политик, журналист. Часто выступал на телевидении, прославился весьма резкой манерой ведения дискуссии. Его книги переведены на русский язык.

5

Имеется в виду комедия Витторио Де Сика “Золото Неаполя”, состоящая из шести новелл. В одной из них – “Пицца в кредит” – играют Софи Лорен и Паоло Стоппа.

6

Марта Мардзотто – известная модель и светская дама.

7

Имя Иления (Эления) произошло от имени Елена.

8

Мина (Мина Анна Мадзини) – знаменитая итальянская эстрадная певица.

9

Кинотто – газировка со вкусом горького апельсина.

10

Гамшик Марек – словацкий футболист, выступал за клуб “Наполи”.

11

Аморт Габриеле Пьетро (1925–2016) – священник Римской католической церкви, знаменитый экзорцист.

12

“Cuir de Russie” (“Русская кожа”) – один из легендарных ароматов Коко Шанель.

13

Мария-Виттория Даль Поццо (1847-1876) – супруга герцога Аостского, который позднее занял испанский трон.

14

Легендарный бар, где собираются знаменитости.

15

Кармело Бене (1937–2002) – итальянский актер и режиссер.

16

“Первая линия” – леворадикальная организация, существовавшая в 1976–1981 гг. Наследница организаций “Борьба продолжается” и “Рабочая власть”.

17

Аффабиле (Affabile) – любезный, приветливый.

18

Серджо Бруни (1921–2003) – знаменитый исполнитель неаполитанских песен.

19

Бедные кварталы Неаполя – традиционно они считаются опасными.

20

Ачерра – городок недалеко от Неаполя.

21

Надя Кассини – американская певица и актриса, много снимавшаяся в Италии в эротических фильмах.

22

Ошо (Бхагван Шри Раджниш) – индийский религиозный деятель.

23

Католики отмечают день Святого Стефана 26 декабря.

24

Палинуро – морской курорт в регионе Кампания.

25

Альянико – красное вино из винограда, растущего на юге Италии.

26

Падре Пио из Пьетральчины (1887–1968) – широко почитаемый католический святой. Этот персонаж упоминается и в рассказе о Линде Джуджу.

27

Тото Риина – глава сицилийской мафии; на суде в связях с преступным миром так и не признался.

28

Карозоне Ренато – знаменитый эстрадный певец и композитор, его самая известная песня – “Ты строишь из себя американца” (“Tu vuò fa l’americano”, 1956).

29

Пампанини Сильвана, Лоллобриджида Джина – знаменитые итальянские киноактрисы.

Content

Паоло Соррентино
Не самое главное

Эльзина Мароне

Роберто Каппа

Ада Бакко

Пеппино Валлетта

Иления

Сальваторе Варриале

Энца Кондé

Альфонсо Малато

Джироламо Понцио Сантагата

Антонелла Коста

Аристиде Перрелла

Линда Джуджу

Валерио Аффабиле

Марцио Пелле

Элеонора

Альчиде Фарина

Донна Эмма

Ливио Каза

Аркадио Латтанцио

Валерио Моллетта

Париде Буссотти

Марко Валле

Сеттимио Валори

Благодарности

Сноски