Тхаревский И А

Осколок

Игорь Тхаревский

ОСКОЛОК

***

История эта была услышана мной еще в восьмидесятом году на хуторе Верхнем, в одной из казачьих станиц, что на Кубани. В то лето меня со старшим братом Володькой отправили к материным родным на отдых. Подальше от олимпиады. Отчего-то наше правительство посчитало, что московская пузатая мелочь может произвести негативное впечатление на иностранных гостей. Ну, и в верхах было принято ответственное решение, столичную детвору разогнать по пионерским лагерям, да родственникам в деревнях. Чтоб лишний раз под ногами не путалась. Брательнику моему только-только двенадцать исполнилось, ну а я уж, к тому времени, совсем взрослым был. Мне должно было вскорости десять стукнуть. Тридцать первого августа. В аккурат перед школой.

Время мы проводили нескучно и с пользой для молодого растущего организма: купались и рыбу удили в ерике, с местными пацанами в войнушку играли, иногда гоняли мяч, а случалось, и дрались до крови. Но самым любимым занятием было обносить соседские сады. Нет, не из-за голода, понятно, а исключительно ради спортивного интереса.

Особенно нас привлекали яблоки деда Василия. Жил он немного на отшибе в крайнем доме с вечно закрытыми ставнями. Фамилия у него была для наших мест самая обыкновенная – Горелов, а вот выглядел он, как раз, не вполне обычно. Можно сказать, внешность имел немного странную. Мы его слегка побаивались, потому, как отличался он своей необщительностью, даже какой-то скрытностью и довольно пугающим внешним видом. Зимой и летом ходил мужик в шапке с опущенными ушами и защитного цвета стеганой телогрейке. Люди говорили, будто он с войны таким вернулся. Немного не в себе. Что натерпелся там морозов лютых и теперь никак согреться не может. Но не исключали, что просто в уме повредился от пережитого. Однако в любом случае, сад он держал в идеальном порядке. Деревья росли ровными рядами, а крупные плоды манили своими красными, налитыми сочной спелостью боками.

Наверно любовь к прекрасному нас и сгубила. Местные ребята все лазы в заборах выучили давно, поэтому при первой же опасности так и прыснули в разные стороны. А вот мы с братом попались. Точнее это я попался. Володька сам вернулся потом. Сдаваться пришел, когда увидел, что разъяренный хозяин меня за шкирку, будто котенка ухватил. Решил он, как старший на себя всю вину взять.

Удивительно, но дед, не смотря на всю свою кажущуюся угрюмость, человеком оказался совсем не злым. Даже крапивой не отхлестал, хотя и обещал поначалу. Только немного пожурил за надломленную ветку. А после и вовсе усадил за стол чай пить. С малиной и медом – на выбор, кому как нравится. Да еще и с маковыми бубликами.

- Вы, пацаны, через забор больше не прыгайте, - голос у него был сипловатый и немного надтреснутый. - Чего зря штаны драть. Родители, небось, по головке не погладят. У меня вон, дыра специально проделана в изгороди. А на том конце двух штакетин не хватает. Мне-то фрукту все одно девать некуда. Из близких у меня нет никого, а самому и не надо. Так что почитай, для вас, для малышни и выращиваю. Вы главное порядок соблюдайте. Кислятину не рвите, да веток не ломайте. А так-то мне не жалко. Будете уходить, я вам яблочек самых лучших выберу. И слив насыплю. Они вон падают уже. Перезрели совсем.

От сладкого чая нас с братом разморило, на душе стало тепло и уютно. В густой листве чирикали неугомонные воробьи, где-то на улице стрекотала сорока, а у кого-то из соседей надоедливо лаял брехливый пес. Солнышко повернуло к горизонту, и дневная жара стала потихоньку спадать.

- Дед Василий, а, правда, что вы на фронте были? – Я совсем осмелел и решил спросить о том, что меня особенно интересовало: - А вы немцев по-настоящему убивали?

- На фронте да, на фронте довелось побывать, а вот насчет убивать – так тут по-разному случалось. В начале они нас все больше убивали да в полон забирали. А уже когда мы обозлились да силу набрали, тогда все в обратную сторону завертелось. Тут уж мы им показали, где раки зимуют.

- А страшно там было? Расскажите случай, какой ни будь особенный.

- Страшно? Ну, этого добра там сколько хошь. Бывало так боязно, что и словами не передать. А случай рассказал бы, да боюсь, вас дядька хватится. Вам-то, наверное, уж домой пора?

- Ничего нам не пора. Мы до темна всегда гуляем. Еще времени целая прорва.

- Ну, раз не торопитесь, тогда слушайте. Расскажу одну историю поучительную. Из собственного, так сказать, опыта. В сорок втором это было. В начале осени.

***

Если б не бомбежка эта, ротный старшина Хрущ Пал Игнатьич, был бы жив. По крайней мере, еще какое-то время. Или, хотя бы, до ближайшего боя. Коптил бы небо махоркой, да трескал казенный харч. Но, видать, не судьба. А все, прямо скажем, из-за чрезмерной щепетильности его, и буквоедства. Любил он, чтоб в документах идеальный порядок был. Так сказать, полный ажур. Или по-другому, тютелька в тютельку. А какая уж тут, скажите на милость, тютелька, если на его глазах ведомостя эти, заодно с накладными, жарким огнем полыхают? Причем в самом прямом смысле этого слова? Из складской землянки дым столбом валит. Бойцы-то, конечно, все по укрытиям рассредоточились. Оно и понятно, все же команда «Воздух» была. А ему, видите ли, недосуг. Вместо того чтобы в ячейке от немецких асов хорониться, вздумалось старшине документацию спасать.

Так вот, представьте себе эту картину: Над головой Юнкерсы хороводят. На пригорке трескочет без умолку максим сдвоенный - это у нас ПВО такое. Хотя нет, максим, кажись, уже затих. Фугасы кругом бухают с осколочными вперемежку. Да еще и трассеры меж веток жужжат и фыркают кровожадно. Страх неимоверный. Особенно, кому впервой довелось. И вот, на сцене появляется, кривоногий, как говорится, и хромой, весь из себя – старшина Хрущ, собственной персоной. Но, тут же скрывается в проеме этой самой злосчастной землянки. Ныряет в нее, можно сказать, рыбкой. Только сапоги в воздухе мелькнули. Кстати сказать, офицерские сапоги-то, хромовые. Ну да пусть ему. Сейчас не об этом.

Думаете тут ему и каюк? Да нет, пока еще рановато. Пыхтит, потеет, прокоптился слегка, но ящик с документами прет. Можно сказать герой. Спаситель отчетной документации. Ставит он этот ящик на землю, усаживается на него, пот усталой рукой со лба вытирает, и… А вот теперь самое время. Теперь каюк. Бац! Влетает ему в башку, чуть повыше левого уха, осколок приличных размеров. На излете совсем. Но старшине хватило. Спекся, в общем, наш Хрущ. Вчистую.

Тут, в аккурат, и немец восвояси убрался. Видать заторопился к обеду. У него там, говорят, с этим строго. Все по часам. Бросай работу – беги к столу. А опоздал – до ужина голодным ходишь.

Люди из окопов да блиндажей повылезли, загалдели, впечатлениями делятся. Себя ощупывают, друг дружку охлопывают. Вроде обошлось без особых потерь. Кроме легких ранений и незначительных контузий. Даже зенитчики целы, как ни странно. Вовремя свинтить успели, когда спарку ихнюю разбило. И командир наш, ротный, старлей Нефедов, здесь. Стоит, задумался.

- Чего это Хрущ возле ящика с документами валяется? – спрашивает. – Он там не умер, случайно? Что-то мне его вид расхристанный, не нравится совсем. А ну, Горелов, глянь ка, чего там с ним.

Проверил боец:

- Точно, - говорит, - Готов Игнатьич. Осколок у него из бестолковки торчит. Крепко засел. Без струменту и не вытянуть никак.

- Плохо дело, - расстроился ротный. - Он, ведь, из старого состава был. Из обстрелянных. Хотя и обозник бывший. Тем более при должности состоял. Завтра баня с утра, а бойцов вести некому. Белье выдать, портянки там, всякие. Очень жаль, - говорит. – Прям, осиротела рота без старшины-то. Как бы личный состав не завшивел. А с другой стороны посмотреть – герой. Документы успел важные перед смертью спасти. Не зря, выходит, погиб. Не напрасно. Я в батальон сообщу. Пусть комбат его представит, к чему ни будь. Посмертно. Все родным утешение. И нам пример наглядный. Образец, так сказать, для подражания. Вот политрук-то обрадуется!

- А ты пока того, в помощь себе возьми, кого ни будь. Эй, Шамсутдинов!

- Я!

- Петелька от пупка! Не ори на ухо, придурок нерусский, - отшатнулся Нефедов. – И так глушануло меня, так еще ты тут глотку дерешь.

Потрусив головой и поковыряв в ухе пальцем, командир продолжил неуверенно:

- Переправу-то разбомбило напрочь. Убитых и легкораненых в тыл отправлять запретили, - ротный поскреб маковку. - Значится так, вы вдвоем с Гореловым, берете Хруща… А он точно того? Не дышит?

- Так ведь осколок же, тащ старший лейтенант. Может выймем, как-нибудь? Если пассатижами расшатать… Вы только голову придержите маленько.

- Отставить пассатижи. На кой черт тебе осколок, Горелов? Тебе именно этот приглянулся? Вокруг посмотри. Наберешь себе полные карманы потом. А сейчас приказ слушай: Старшину Хруща аккуратно перенести вон в ту воронку, за позицией минометчиков. Похоронить, насыпать холмик, сверху табличку соорудить. Ну, и написать там, краской, чего положено. Фамилию, инициалы, звание, даты. И харями там, особо не торгуйте. Мы хоть и во второй линии, а снайпер возможен. Да, карманы проверить, содержимое – мне. Не дай Бог пропадет чего, - он сунул кулак под нос сначала Горелову, потом, на всякий случай, и Шамсутдинову. – Приказ ясен? Выполнять, раздолбаи!

***

Старшина Хрущ со смертью вроде смирился уже. Да и, если честно, в свои сорок три, давно к ней был готов. Война все же. На хорошее надеяться не приходится. Но все одно, настигла его безносая, как-то неожиданно. Даже, можно сказать, скоропостижно. Однако тут уж ничего не попишешь. От судьбы, как говорится, не уйдешь.

Лежалось ему в могилке, в общем-то, уютно. Как будто и не очень сыро даже. Холод, вроде, не особо досаждал. Курить, так и вовсе, не хотелось. Но, вот, что-то беспокоило его. Тревожило что ли? Словно важную вещь забыл. В общем, не получалось окончательно кануть во тьму. Всецело предаться тлению и полному, как говорится, разложению.

Задумался, покойничек наш, попытался припомнить, что же держит его на этом свете. Отпускать никак не хочет. Может дело, какое не закончил. Аль бумажку, не выправил нужную. Поначалу трудно мысли двигались. Со скрипом. Видать осколок им помеху создавал. Но, постепенно, стало в голове развидняться. Воспоминания чередой потекли.

Вот, видит он, как наяву, свою мать. Старенькая, сгорбленная до земли. Руки тянет к нему дрожащие. Просит, чтоб с фронта живым вернулся. Жаль ее до слез. Не увидит сына больше. Но нет, не то. Не главное это. Сейчас горе у многих.

Дальше, жена мимо проходит. Не старая совсем еще, можно сказать молодуха. Даже и сорока нет. На плече коромысло с ведрами, озорно подмигивает. Аж сердце в груди бухнуло разок. Хотя нет, показалось. Не бьется сердце. Опять не то. Поважнее что-то должно быть. Весомее.

Следом, видит двух сынов своих - нескладных подростков. Помощники. А третий, старшенький – уже на фронте. Ефрейтора получил, связист. Ну чего тут скажешь, растут дети. Вымахали – будь здоров. Выше бати. Авось проживут как-то и без него. Чай не одни на свете. Сродственники помогут. Снова не то.

Затем пса своего вспомнил. Здоровенного кавказца. Арафатом кличут. Красивое имя, гордое. Хотя детвора отчего-то Чебуреком его прозвала. Ластится, обрубком своим виляет, словно щенок трехмесячный. Крутится, скулит от счастья. Потешный. Да, хороша собака, только брешет много. Но не в дугу опять. Другое тут что-то. Посерьезней.

Вот ребят своих видит, сослуживцев. Будто всю роту перед собой выстроил. Сто тридцать восемь человек списочного состава вместе с приданными минометчиками и саперным отделением. Идет вдоль строя, в лица всматривается: Младлей Уткин – совсем пацан еще, девятнадцати лет. Костиком зовут. Городской. Командир первого взвода. Улыбается глупо. Убьют в первом же бою; Иван Ракитин. Пулеметчик. Неспешный. Обстоятельный. Такой кого хошь завалит. Хотя не факт. Два ранения у него уже. Одно из них тяжелое; Горелов Васька. Шебутной баламут. Из казаков. Палец в рот не клади. Откусит – не подавится. Кругом свою выгоду находит; Шамсутдинов. Надежный боец. Не подведет. Широкоскулый, коренастый, осанистый, стреляет метко. Охотник; старший сержант Онищенко. Из погранцов. Исполняет обязанности командира второго взвода. На груди «За отвагу» поблескивает. Герой; А вот санинструктор наш, фельдшер Дерюгин. В годах. Морда у него, конечно, разбойничья. Этого не отнять. И лапищи медвежьи. Но дело знает туго. Всю жизнь на войне. Еще с Великой начиная. Гражданскую прошел, обе Польские, Испанскую и Финскую. Даже с Японцами успел на Халхин-Голе схлестнуться. В роте к нему обращаются не иначе, как Дед.

Лица, лица, лица. Усталые, веселые, суровые, наивные. Присыпанные песком и пылью, закопченные, немытые… Стоп! Кажется вот и оно. Дело нашлось незаконченное. Помывка ведь завтра! А в голове, будто колокол звенит, голос Нефедова: - «Осиротела рота без старшины», «С утра баня, а бойцов вести некому», «Как бы не завшивел личный состав», «Белье, там, выдать, портянки всякие». А ведь, нашлась-то пропажа. Ну, все, хорош, как червяк дождевой, в земле валяться. Попрохлаждался маленько, и хватит. Самое время обратно откапываться. В роту пора. Еще к завтрему надо успеть подготовиться.

***

Горелов орал долго и громко. Орал, пока запыхавшийся фельдшер, буквально, влетевший в землянку, не отвесил ему увесистую оплеуху.

- Ты какого рожна, паскудник, роту переполошил среди ночи? А, если бой завтра? Людям нужно выспаться, или нет? Быстро пасть свою захлопнул, беспутную, не ровен час, кишечник простудишь.

- Так, это, я испужался очень, - Васька ощупал кишечник. - Вот и ору тут себе. А ты, Дед, иди дальше, куда шел. Привык, чуть что, затрещины направо и налево раздавать.

Из-за спины санинструктора выглянула голова Нефедова:

- Так чего приснилось-то, боец Горелов? Не старшина ли Хрущ, прикопанный тобою собственноручно в низинке у опушки леса?

Васька аж подпрыгнул на месте, стукнувшись затылком о перекрытие:

- Разве ж я знал? Да я бы никогда в жизни. Вы ведь сами, тащ старший лейтенант, приказали. И сапоги мне его не нужны вовсе. Пусть подавится. Мне и размер-то его не подошел.

Фельдшер, было, снова замахнулся своей грабкой, но решил, все же испросить разрешения у командира:

- Можно, я его еще разок? В воспитательных целях?

- Отставить, Дерюгин. Ты тут тоже, не слишком-то. А то еще во вкус войдешь. Твое дело лечить, а не калечить. Давай послушаем лучше. Чего он там про сапоги лепечет.

- А чего сапоги-то? Вернул я их, да и все дела.

- Кому вернул?

- Так вы же сами сказали. Старшине Хрущу и вернул. Он меня за плече тормошит слегка и спрашивает:

- Сапоги мои, где?

Я ему спросонья:

- Тебе-то, Игнатьич, зачем? Ты ж помер, вроде?

А он мне:

- Носить буду.

Я ему:

- Куда?

Он мне:

- В баню.

Дерюгин с Нефедовым переглянулись неуверенно:

- И че?

- Так говорю ж – размер не мой. Вернул я ему сапоги. На кой они мне? Тем более офицерские. Разве что на сигареты фрицевские сменять. Ну да чего уж теперь, - Горелов вздохнул с сожалением, - Не судьба, видно. И да, Хрущ еще сказал, что ему к помывке личного состава подготовиться надобно. Так что у себя он, должен быть. Мыло, видать, режет, скупердяй несчастный. Один кусок – на шесть частей. Ну, как обычно. Чтоб на всех хватило.

***

- Ты чего творишь, Дерюгин? Опять рукоприкладствуешь? Под суд захотел?

Нефедов еле успел перехватить руку Фельдшера, занесенную для очередной затрещины.

- Дай, думаю, зайду, проверю, как там дела у санинструктора. А он тут снова мордобоем занимается. Кого на этот раз избиваем? Наносим, так сказать, тяжкие телесные? Чего-то я со света не признаю никак.

Командир роты какое-то мгновение вглядывался в лицо жертвы, подслеповато щурясь, и, вдруг, аж присел на месте, схватившись за голову:

- Так это ж политрук, итить вас через колено, батальонный. Я как штабной «Харлей» увидел под березкой, полчаса кругами бегаю, с ног уже сбился, а вы его тут убиваете втихаря. Ты Игнатьич, куда смотришь? Как допустил? Нам теперь всем в штрафбат прямая дорога. Хотя, - он махнул безнадежно рукой, - тебе уже все равно. Но ты меня-то хоть пожалел бы. Меня-то за что?

- А чего это ты, Алексей Максимыч, ко мне с претензией своей? Я, так, и вовсе тут ни при чем. Лежу себе, спокойно, на столе. Не трогаю никого, никому не мешаю. Дед мне ухо прилаживает. Ну, которое осколком почти срезало. Думаю, чего оно будет телепаться, как лопух на ветру? Непорядок это. Тут Скворцов, твой, ну, который политрук, заходит:

- Вольно, - говорит, - Работайте, санинструктор, не отвлекайтесь. Наслышан я о подвиге старшины Хруща. И вы это правильно решили - марафет навести герою нашему, не пожалевшему свою жизнь отдать за победу над фашистами. Торжественно похороним его, с воинскими почестями. Я тут и речь подготовил небольшую, минут на тридцать. Заодно политинформацию проведем. О положении на фронтах и нашем священном, так сказать, всеобщем долге.

В это самое время, я, вдруг, замечаю, что коновал наш, ну, Дерюгин, то есть, ухо-то черными нитками шьет. Я ему и говорю шепотом:

- Хоть бы товарища политрука постыдился. Совсем ты совесть потерял. Перед бойцами хочешь меня опозорить? Собрался мне похороны сорвать? С почестями и торжественными речами? Это тебе не Уткину клизму от обжорства вставить. Тут понятие требуется. А от тебя одно разгильдяйство и беспорядок. Неужто у тебя, акромя черной, других ниток не нашлось?

- Ты, - Дед мне отвечает, - не в похоронном салоне находишься. А в санитарном пункте. Обычно я здесь покойников не держу. Лично для тебя исключение сделал, а ты и наглеешь. И права мне качать тут нечего. Нитки у меня только двух цветов: черные и белые. К нынешнему цвету твоей рожи ни одни не подходят.

- Так в шапке у меня, серые, глянь. Вроде должны подойти.

В это время я внимание на Скворцова обратил. Вижу, с ним не то что-то. То ли речь торжественную репетирует, то ли воздуху мало ему. Рот вроде шевелится, а звука нет. И руками двигает необычно. Словно дым перед собой разгоняет. Или, может, от комаров отмахивается.

Я со стола слез, и к нему. Крышку скрутил, и флягу протягиваю:

- Вы, товарищ политрук, водички испейте. Выглядите нехорошо. Нервный вы какой-то. Видать не бережете себя совсем. Отдыхать нужно больше. А то, ведь, так можно и околеть на рабочем месте. Я, вот, при жизни, тоже суетливым был. А теперь, как бы со стороны взглянул – пустое это. О вечном думать надо.

Он, вроде, пригубил, но сам мне на руки поглядывает. Я ему и говорю:

- Вы не смотрите, что глина под ногтями, это я только из могилы ночью откопался. Через час помывка в роте. Уже и баньку топим. Так, что все у нас чин-чинарем. На похоронах своих, буду лежать как огурчик. Я порядок знаю. Обмоюсь, как положено, и чистое исподнее надену. Будте уверены – не подведу я вас, товарищ комиссар.

- Политрук.

- Ась?

- Старший политрук я, - промямлил Скворцов, и сомлел болезный.

- Ну, и вот, Дерюгин его уже минут десять не может в себя привести. Сначала все больше с нежностью по щекам шлепал. А теперь уж распоясался вконец. И головой об стену приложил, и под дыхало пару раз сунул. А как понял, что я эту тайну в могилу с собой унесу, так решил, видать, политруку от души морду начистить. Если б не вы, товарищ командир, убил бы он его совсем. Думаю, на почве личной неприязни. Обиду на него затаил, наверное.

- Ты чего мелешь, малахольный? Я же в медицинских целях. Во врачебных, так сказать. Жизнь человеку спасаю. А ты напраслину наводишь на меня. Сам же его на тот свет чуть и не спровадил, - фельдшер аж задохнулся от несправедливости. – Из могилы он, видите ли, недавно вылез. Глину, говорит, когтями рыл. Вот сам, теперь, бери и откачивай его, как хочешь. Рот-в-рот, или, как там у вас, у неупокоенных принято. А то, может, горло ему перегрызешь, и всю кровь высосешь?

- Я тебе, Дерюгин, не упырь какой, чтоб кровь комиссарскую хлебать. Я тебе, Дерюгин – старшина Красной Армии. Хоть и геройски погибший. А ты мне, сволочь, ухо черными нитками пришил.

- Молчать! – Нефедов гаркнул командирским голосом. – Я думал, у нас один раздолбай в роте – Васька Горелов. Когда – нет. Не один. Теперь, значится, внимательно слушаем мой приказ, - старлей расправил под ремнем гимнастерку, подтянулся, - Скворцова привести в себя. Без мордобоя. Роту помыть в полевой бане. В две смены. Позиции пустыми не оставлять. О выполнении доложить. Вопросы есть? Выполнять!

***

Васька Горелов, поставленный наблюдать за небом, начало налета Юнкерсов благополучно прозевал. Не расслышал из за непрерывной артиллерийской канонады. Как только несколько зловещих силуэтов бомбардировщиков показались над верхней кромкой леса, с разных сторон послышалась команда «Воздух!», но одновременно с этим, земля стронулась с места и заходила под ногами, будто живая. По ушам ударил грохот взрывов, и засвистели осколки, срезая ветки и небольшие деревца. Красноармейцы, построенные по случаю помывки, прыснули в разные стороны, но в этот раз спрятаться успели не все.

- Как же это? – Младший лейтенант Уткин удивленно смотрел на культю правой руки, которую ему перевязывал Дед. – Что же делать то теперь, а? Товарищ санинструктор, как быть теперь?

- Чего ты кипишуешь, Костя? Ну, пару пальцев туда – пару пальцев сюда. Не бери в голову.

- Какие пальцы? Мне же кисть начисто срезало. А я, ведь, еще ни одного немца не убил.

- Ну, похуже бывало. Вон, к примеру, старшина наш бежит. Его, так, вообще, в прошлый раз, насмерть убило. И ничего, не падает духом. А ты из за ладошки какой-то раскис совсем. Ты так и так не выжил бы на фронте, вопрос пары дней, а теперь, вот, домой поедешь. С чистой совестью.

- Это чего бы я не выжил?

- Так ты сам посуди: Третьего дня на мину кто наступил? Хорошо детонатор не сработал. Потом галет шесть пачек за раз сожрал. Немецких. Всухомятку. Я ведь, тогда, еле тебя откачал, дурака. А теперь кто по самолетам в полный рост из «Коровина» палил? Ну? Чего ты там мычишь? Э, э, Костик! Держись, давай, не отключайся.

- Во, командир, смотри, - Хрущ жизнерадостно оскалился. - Дерюгин, стервец, снова кого-то за грудки трясет. Ну, до че же злобный тип. За ним глаз да глаз нужен. Такого фельдшера, в роте, иметь – никаких фрицев не надо.

- Мы с Тамарой – ходим парой, – Дед повернул голову. – Вы бы, товарищ старший лейтенант, за спину себе глянули. У вас там сзади покойник стоит.

- Ты чего пугаешь, Дерюгин? Это ж Пал Игнатьич, старшина ротный. Не признал что ли?

- Признаешь его в таком виде. Серый весь, какой-то. Буд-то неживой. Еще ухо черными нитками пришито. Я бы, на вашем месте, не стал доверять такому. Смотрите, как зубы скалит. Недоброе, видать задумал. Так и норовит, кому ни будь в горло впиться.

- Отставить болобольство. Доложите о потерях, товарищ санинструктор.

Дерюгин погрустнел:

- Потери – четыре человека. Двое бойцов убиты, у третьего - тяжелое ранение в живот, ну и вот, младшему лейтенанту Уткину кисть оторвало. Вместе с пистолетом.

- Нашли?

- Да чего там искать. Вон она, под деревом валяется. Игнатьич, глянь, кстати, может тебе подойдет? Кинь в вещмешок. На запас будет.

- Личное оружие младлея Уткина, нашли? Я спрашиваю.

- А, так вы об этом? Ну, в общем, как бы это…

- Сюда давай Дерюгин. Одно жулье в роте, - старлей протянул руку, отбирая пистолет. - Вы меня в гроб раньше времени загоните. Здохну тут с вами скоро, - Нефедов глянул на старшину и запнулся. – Я того, в смысле, сердце хватает. Ты, Пал Игнатьич на свой счет не бери, это так, фигура речи просто.

- Да ладно, командир, я привык уже почти, – отмахнулся старшина. – Лучше глянь, кто там несется как оглашенный. Мотоцикл, вроде, знакомый.

- О, - Дерюгин заозирался в поисках укрытия. – Это ж политрук на «Харлее». До штаба не успел доехать – обратно оглобли завернул. Вспомнил, видать, откель у него фингал под глазом. Мстить теперь будет. Ой, беда, беда. Схорониться мне надо, мужики.

- Давай, фельдшер, я тебе башку бинтами замотаю. Авось, без очков, не признает, - Хрущ стал торопливо разрывать индпакет, одновременно, как бы невзначай, выронил из кармана очки с круглыми стеклами и наступил на них каблуком. – Ты главное не говори ничего. Мычи и все. А лучше, вон, за Уткина спрячься. Вроде как без сознания оба.

- Ты чего это, Игнатьич, у Скворцова очки увел? – Нефедов ошарашено хлопал глазами, - ты это, ты что, туда же?

- Где? Оп-па! Точно, в траве валяются. Комиссарские. Ну, надо же, чуть не раздавил по ошибке.

- Ты мне, старшина, горбатого тут не лепи. Верни вещь хозяину, сей час же.

В этот момент, резко остановившийся перед ними мотоцикл, заглох, пару раз громко взрыкнув движком. На нем, как-то странно перекособочась, вцепившись одной рукой в руль, а другой приобняв топливный бак, восседал Скворцов.

- Товарищ старший политрук, вы за очками вернулись? Так вам повезло здорово. Нашлись ваши стеклышки. Все благодаря командиру нашему. Вот, возьмите, пожалуйста. Почти целые. Оправа, так и вовсе, как новая.

- Немцы! – его перекошенное от страха лицо трудно было узнать. – Немцы!

- Э, тащ Скворцов, зря надрываетесь. Не услышат они. Отсюда до передовых позиций километра три, - старшина наморщил лоб, - А то, пожалуй, и поболе будет. Если у вас дело к ним, то в ту сторону езжайте, - он махнул рукой, показывая направление.

- Сзади немцы! От реки нас отрезали. Два «Ганомага» с пехотой и танкетка. Еще мотоциклы. Связистов с кашеварами по кустам как зайцев гоняют. Пулеметы чешут – головы не поднять. Там раненных у понтона много скопилось, так теперь кранты им, наверное. Побьют всех фрицы, не пожалеют. А потом сюда попрут. За нас примутся. Чего делать-то будем, товарищи?

- Вы, комиссар, успокойтесь прежде. Вот, водички хлебните, освежитесь. И коня своего железного отпустите уже. А то вы его как родного тискаете.

- Не надо мне твоей водички, старшина. От нее тиной воняет. Небось, в болоте набирал? Я по прошлому разу запомнил вкус подозрительный. А мотоцикл не могу бросить. Я за него расписывался. Тем более у меня там палец указательный. Когда пуля бак пробила, пришлось заткнуть, чтоб бензин не выплескивался. Теперь обратно не вынуть никак.

Тут завозился и стал подниматься на ноги фельдшер Дерюгин. Его лицо было полностью забинтовано. В руке он держал медицинский скальпель:

- Горю вашему я помогу с радостью. Правда, Хрущ мне глаза завязал из вредности своей. Не видать ни зги. Но такую мелочь как палец я и на ощупь отфигачу. У меня опыт большой в этом деле. Ну-ка, мужики, держите его.

***

Грохот несмолкаемой канонады стоял оглушительный. Когда не бомбили с воздуха, то окопы накрывала тяжелая артиллерия. Немец снарядов не жалел. Похоже, окончательно решил ликвидировать неудобный ему плацдарм. Со стороны фронта разрозненными группами отступали в нашу сторону совершенно изможденные, обожженные и контуженые бойцы. Сами еле живые они тащили на себе тяжелораненных товарищей. Пристроить их было некуда. Лечить некому и нечем. Эвакуировать в тыл - невозможно. Медикаменты и перевязочный материал быстро подошли к концу. Еды хватало в обрез. Положение угнетало своей неопределенностью.

Как только на переднем крае наша оборона окончательно рухнула, главные силы врага покатились на позиции роты. Завязался жаркий бой. Дело осложнялось тем, что в тылу орудовали немцы. Они нарушили снабжение и перерезали провода, лишив обороняющихся на этом берегу связи с большой землей. С той стороны из-за реки по ним, конечно, время от времени прилетало, но без точной корректировки огонь был малоэффективным. Силы быстро таяли. Сводная рота несла тяжелые потери. Помощи ждать не приходилось.

Нефедов с подвязанной на веревке левой рукой метался по ходам сообщения, пытаясь организовать людей. Кого подбадривал, на кого орал, а кому и расстрелом грозил. Старшина лично разносил ящики с патронами и гранатами вдоль линии обороны, при этом неосмотрительно поймав несколько пуль в спину. На это ему с укором и указал усталый фельдшер, весь черный от копоти и заляпанный кровью раненных бойцов. Скворцов в треснутых очках с остервенением строчил из пулемета, рискуя расплавить ствол. Красный, слегка припухший палец на спусковом крючке слушался еще с трудом, поэтому очереди выходили излишне длинными и рваными. Горелов еле успевал снаряжать ему диски. Шамсутдинов стрелял из своей старенькой «Мосинки» редко, но без промаха, клацая затвором и удовлетворенно кивая головой после каждого выстрела. Сзади него на дне окопа сидел съехавший по рыхлой стенке младший лейтенант Уткин с запрокинутой назад головой. Его открытые ясные глаза бессмысленно смотрели куда-то в небо, а из аккуратной дырочки во лбу стекала тонкая красная струйка. Комвзвода два Онищенко тоже погиб прошитый вражеской очередью. Раненный в третий и, по-видимому, последний раз, пулеметчик Ракитин валялся в наполовину обрушенном блиндаже в предсмертном бреду рядом с другими тяжелыми.

Когда на опушке, захрустев тонкими деревцами и подминая узкими гусеницами низкий кустарник, показались четыре легкие «тройки», и почти одновременно жахнули из своего 37-го калибра, стало ясно - дело труба. Последний, чудом уцелевший, миномет работал безостановочно, но попасть по движущимся целям было практически невозможно. С трудом удалось прижать к земле пехоту. На флангах захлопали ПТРы, выбивая искры из брони неотвратимо надвигающихся монстров.

Один из танков приостановился, довернув пушку в сторону бронебойщиков, и в этот момент получил мощный удар в слабозащищенный борт с противоположной стороны. В его боку образовалось небольшое с виду отверстие, а из смотровых щелей заструился реденький белесый дымок. Постояв неподвижно пару минут, подбитый монстр стал неспешно сдавать назад, поливая защитников из пулемета.

Вторая вражеская машина ярко вспыхнула от нескольких полетевших в нее бутылок с зажигательной смесью, не дотянув до наших позиций, каких-то пяти метров. Под прикрытием вырывающегося из открытого люка черного смоляного дыма вплотную подобралась вражеская пехота. Оставшиеся два танка принялись утюжить наши окопы.

Рота оказалась под угрозой полного уничтожения. Потери были ужасными. Не смотря на то, что атаку с огромным трудом, все же, удалось отбить, дальнейшая оборона стала невозможной. Чтобы спасти остатки личного состава командир принял решение отступать к реке.

***

Рассвет Игнатьич встретил на берегу Царицы, прикрывая бойцов, спешно переправляющихся на наш берег. Старшина косил немцев, будто сочную траву на заливном лугу. Обозленные фрицы лезли скопом, чувствуя, что добыча утекает от них, словно песок сквозь пальцы. Вторым номером у пулемета был неугомонный Васька, чумазый и перепачканный до не узнаваемости. Он плохо соображал от усталости и недосыпа, а держался, только благодаря своему дерзкому шебутному характеру. За их спинами последние бойцы входили в воду, толкая впереди себя, кто бревно, кто обломок доски, а кто и просто охапку веток. Поверхность реки между ними ежесекундно вскипала от мелких фонтанчиков, а иногда и высоко вздымалась трехметровыми столбами, осыпаясь обратно множеством капель.

Пал Игнатьич упивался боем. Какое-то шестое чувство подсказывало, что это сражение для него последнее и ни чем хорошим закончиться не может. Себя было немного жаль, но перевешивало чувство удовлетворения от честно выполненного долга. Особенно радовало количество трупов немецких солдат, валяющихся в разнообразных, не всегда приличных позах, перед их позицией. Прикрываясь ими, противник подбирался все ближе. Наконец в дело пошли гранаты. Несколько врагов по команде офицера одновременно вскочили и швырнули колотушки в сторону защитников. Хрущ, в свою очередь, не зевал и тоже, поднявшись в полный рост, метким огнем скосил наглецов. Почти одновременно вокруг бухнуло несколько взрывов.

На изрезанного осколками Горелова жалко было смотреть. Досталось парню здорово. Переложив его окровавленные, завернутые в вощеную бумагу документы в свой нагрудный карман, старшина спешно перевязал раненного прямо поверх гимнастерки и пополз, волоча его бессознательное тело в сторону близкого берега. Под непрерывный свист пуль и гортанные выкрики они скатились с крутого обрыва и, оказавшись сразу на приличной глубине, поплыли на свою сторону. Точнее Игнатьич думал, что сможет плыть.

К сожалению, выяснилось, что плавучесть у него отрицательная. Из многочисленных отверстий в груди вырывались мелкие пузырьки воздуха, а внутренние пустоты стали заполняться речной водой. С трудом перебирая ногами по илистому дну, он упорно продолжал двигаться сквозь непроглядную муть, погружаясь все глубже и глубже. Ваську пришлось толкать над собой, стараясь удерживать его голову на поверхности. Глубина все увеличивалась, и в какой-то момент, уже еле доставая кончиками пальцев, он просто оттолкнул от себя тело боевого товарища, позволив ему свободно плыть по течению.

Более не чувствуя для себя необходимости дальнейшего существования, не имея сил и желания бороться, раскинув руки и полностью расслабившись, старшина Хрущ стал медленно заваливаться вперед, до того момента, пока его лицо не зарылось в черный вязкий ил.

***

Рассказ закончился. Рассказчик молчал. Находясь под сильным впечатлением от услышанного, мы с братом сидели как завороженные, боясь перевести дыхание. Недопитый чай давно остыл. В вечерней тишине солнце беззвучно опускалось за крайние деревья. Дед Василий задумчиво смотрел, ожидая нашей реакции. Лицо его было вроде еще не очень старым, но кожа, иссеченная множеством мелких морщин, походила на выцветшую оберточную бумагу. От почти забытых, но вновь пережитых событий на щеках играл едва заметный румянец. В замутненных старческих глазах стояла вселенская грусть. Наконец его хриплый голос нарушил затянувшуюся тишину:

- Ну, как вам война, детишки? Понравилась?

Мы синхронно помотали головами.

- Вот, и правильно. Нет в ней ничего хорошего. Одно только горе и разорение.

Хозяин вышел из-за стола, и неспешно шаркая ногами, скрылся на веранде. Появившись через минуту, протянул Володьке сетку с крупными спелыми яблоками:

- Как обещал, отборные. Кушайте на здоровье.

Затем повернулся ко мне и, взъерошив волосы тяжелой жилистой рукой, сказал с доброжелательной улыбкой:

- Ну, давай, спрашивай уже, чего хотел. По глазам вижу, что ты от любопытства маешься. Наверно чудно тебе, как это, человек погиб вроде, а вроде и нет. Как можно, чтобы даже после смерти врагов убивать, прикрывая собой товарищей?

- Да нет, я о другом подумал. Жалко мне старшину этого. Столько лет прошло, а он там, на дне лежит. Одиноко ему, наверное, и холодно. А ведь он герой. Настоящий. Жизнь вам спас. И еще многим. Может он в помощи нуждается. Да и родным сообщить надо бы. Имя ведь его известно и фамилия. Обрадуются они. В общем, искать его нужно. Вы место помните?

Дед Василий уставился на меня ошарашенно. Такого поворота он явно не ожидал:

- Эк ты загнул, малец. Кого искать то? Где? Сорок годков уж минуло. Да его давно илом занесло. Или рыбы речные сожрали. А хоть бы и нет, ты подумал, как ему в таком виде перед женой и детьми показаться можно? Они-то нормальные люди, а он покойник. Даром, что ходит, так неживой ведь. Ему что, теперь шапку-ушанку вечно носить? И щеки каждый день румянами мазать? Нет уж, увольте. Не согласен я. Даже слышать об этом не желаю. Пусть все как есть остается. Не уговаривайте даже. И вообще неправда все это. Выдумки стариковские. А фамилия у него была Петров. Звали Иван Иванычем. Или еще как, не помню уже. Все, разговор закончен. Быстро домой! Дядька ваш вон, на углу уж стоит с хворостиной. Вас высматривает. Сегодня точно по первое число влетит. Брысь со двора, шалопаи малолетние.

***

Вытолкнув меня и Володьку за калитку, он еще долго стоял в сгущающихся сумерках расстроенно глядя куда-то в пустоту. А затем понуро побрел к дому, сокрушенно качая головой и бубня что-то себе под нос. Потоптавшись на ступенях, переобул уличные калоши на комнатные шлепанцы и, не включая на веранде света, отворил дверь в дом. Стянул шапку и привычно пригнувшись, шагнул в невысокий темный проем. Однако видимо из-за смятенных чувств, не совсем удачно в него вписался. Голова его несильно стукнулась о деревянный косяк, издав при этом тихий металлический звон.

- Вот же ж зараза. Подарок итить его, фрицевский. Чтоб вы, гады, в гробу перевернулись!

Content

Тхаревский И А Осколок

ОСКОЛОК