Олег Рой

Запасной козырь

* * *

— Грузите в машину. Сейчас ему дядя доктор укольчик сделает, и сам все расскажет, только успевай слушать. Видали мы таких упертых…

Двое бойцов подхватили его под мышки и поставили на ноги. Ноги подгибались, скованные за спиной руки согнулись кольцом, тело безвольным мешком повисло на подхвативших его руках.

— Ну чего? За руки, за ноги? — третий боец подошел спереди.

Тело, только что болтавшееся безжизненной тряпкой, вдруг развернулось, словно стальная пружина. Он оттолкнулся ногами от земли, прогнулся назад… что-то хрустнуло — то ли локоть, то ли плечо… вывернувшись немыслимым штопором, почти перевернувшись вниз головой, он зубами дотянулся до висевшей на поясе бойца гранаты… короткий щелчок…

Казалось, граната падает очень медленно — поворачивается, касается земли, взметнув небольшой фонтанчик пыли… через мгновение — нет, через четверть мгновения — рядом упала выдернутая чека…

Глава 1

Дожевывая бутерброд, Борис разглядывал содержимое спортивной сумки. Вроде ничего не забыл, можно идти. Щелкнул замок, входная дверь начала открываться — и уперлась в черный сумочный бок.

— Эй, люди, — донеслось из-за двери, — дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде.

— Что-то ты сегодня рано, — буркнул Борис, распахивая дверь. — Все шедевры уже нарисовал?

— Не, немножко на потом оставил, — ухмыльнулся Глеб и кивнул на сумку. — На тренировку?

— Надеюсь, что нет, — промычал Борис неразборчиво, дожевывая остатки бутерброда.

— Не понял… — Глеб картинно поднял брови, изображая изумление. — Куда ты еще с этой бандурой, — он слегка подтолкнул сумку, — можешь намылиться?

На мгновение зеркало отразило их обоих — похожих, что называется, как две капли воды, но все-таки чем-то неуловимо различных.

Глаза готового к схватке бойца и глаза готового к работе художника одинаково зорки и сосредоточенны, но тени в глубине их — разные.

— Да есть одна тема… — плюхнувшись на пол, Борис принялся шнуровать кроссовки. — Клык обещал меня сегодня в настоящий бой выпустить. Если не подведет…

— Что еще за Клык? Почему не знаю? Ну-ка колись, брателло, — Глеб подмигнул.

— Ну… тренировки тренировками, про это все знают. Но там есть реальный бойцовский клуб. Ясен пень, я тебе ничего не говорил, угу?

— Могила, — ухмыльнулся Глеб. — А Клык главный, что ли? Странная кличка.

— Ну, типа менеджера. Не самый главный, но за всем следит. Черт его знает, почему Клык — то ли укусил кого-то, то ли с зубами что-то не то. Ну вот, Клык обещал меня сегодня в настоящий бой пустить. Если главный их разрешит. Такие дела! — одним стремительным движением поднявшись с пола, Глеб перебросил через плечо ремень сумки. — Так что можешь сходить в церковь и помолиться за своего братца. Стать настоящим бойцом — вроде как второй день рождения. Шутка! — он подмигнул.

— Может, лучше помолиться, чтоб тебя там не прибили? — задумчиво проговорил Глеб и прислонился к двери, перекрывая выход. — Ты как, хорошо подумал? Тебе оно надо?

— Ты чего, братан, испугался за меня, что ли? Не смеши мои тапки! Я их всех на раз сделаю. Ты же меня видел на ринге, все говорят — ураган. Нет?

Но Глеб продолжал стоять возле двери, не давая брату выйти.

— Одно дело на ринге… Правила, рефери, секунданты, все дела. И то всякое бывает. А ты говоришь — бойцовский клуб. Это же бои без правил, так? Я про такие слыхал… Могут и убить… И очень запросто…

— Прочь с дороги, куриные ноги! — Борис обхватил брата, приподнял и легкой подсечкой усадил на пол. Очень осторожно усадил, как стеклянного. — Ну не куксись ты так. Ничего со мной не будет. Я крутой, но не тупой.

Не поднимаясь, Глеб уперся в дверь вытянутой ногой:

— Тогда я с тобой пойду.

— Вот еще новости! За каким лешим? Ты ж у нас художник, товарищ нежный, чувствительный. А там кровища, зубы летают, уши трещат, ну и мать-перемать, не без того, — засмеявшись, Борис взъерошил брату волосы.

Отпихнув его руку, Глеб сердито буркнул:

— Нежный, говоришь… — но тут же усмехнулся. — Кто-то же должен будет твое бездыханное тело в морг оттащить. Ну или в больничку, если повезет, — он поднялся. — Не, я серьезно. Давай я с тобой схожу. Посижу там в уголочке, порисую… пока тебе ребра будут пересчитывать. Мне правда так спокойнее. Ну, и тебе хоть один болельщик. Или, — он вытащил мобильник, покрутил его у брата перед носом, — предкам настучу.

Борис захохотал:

— Ба, шантаж?! Неужели прям так-таки и настучишь?

— Прям так-таки и настучу, — повторил Глеб, снова помахав мобильником. — Клянусь… твоим здоровьем клянусь.

— Хм. Верю… Ладно, сдаюсь, — Борис махнул рукой. Пошли. Только если Клык тебя не пустит, я не виноват.

— Заметано, — улыбнулся Глеб. — Погодь две секунды, бутерброды прихвачу.

Борис засмеялся:

— Если ты про те, что от завтрака оставались, то я их уже схомячил, а новые некогда варганить, — приобняв брата за плечи, он потянул его к двери. — Время поджимает. Погнали уже, по дороге тебе чего-нибудь пожевать купим.

— Ну ты гад прожорливый! Самого близкого человека голодным оставил! Борис — повелитель дохлых крыс!

— Самый близкий у меня человек — это я сам, — ухмыльнулся тот. — А тебе пожевать чего-нибудь по дороге купим. Глебушка-Глебушка, на тебе хлебушка!

Пихаясь локтями и обмениваясь привычными подколками, близнецы вышли из подъезда. По нагретому асфальту в клубах тополиного пуха неуклюже топтались толстые ленивые голуби. Взлетели на мгновение, встревоженные приближением рычащего монстра с длинными водяными «усами», и снова опустились неподалеку.

Прозрачные водяные веера, расходившиеся от поливальной машины, вспыхнули на солнце двумя прозрачными радугами. Братья переглянулись и, подпрыгивая и хохоча, пробежали сквозь сверкающую водяную завесу.

— Вот же балбесы! — сидевшая у подъезда остроносая, похожая на лисичку бабулька в белом платочке немного подвинулась — одна из водяных радуг обрызгала край лавочки — и погрозила сморщенным кулачком водителю поливалки.

Голову сидевшей рядом приятельницы — чуть помоложе и раза в два пышнее — украшала копна кудрей, выбеленных перекисью так, что они казались париком.

— Балбесы, — согласилась с ней она. — Ну так молодые еще, кровь-то играет. А мальчишки хорошие. Хотя кто Борька, а кто Глебка, я так за семнадцать лет различать и не научилась. Или шестнадцать? Что-то я со счета сбилась…

— Почитай, все восемнадцать, — уточнила «лисичка». — Школу-то как раз закончили. А различить их разве что только мать родная может, даже отец, говорят, путает. Близняшки-чебурашки! Но хорошие, это ты правду сказала. Как в магазин кто из них идет, завсегда спросит: я, дескать, в магазин, не надо ли и вам чего? Хорошо их воспитали.

— Вот и я про то же, — закивала кудрявая. — А то на многих нынешних посмотришь — ужас, что такое.

Из соседнего подъезда появился сантехник Самсоныч. Как и положено человеку, сознающему собственную незаменимость, пребывал он в слегка хмельном, как всегда в середине дня, и потому благодушно-философском настроении. Услыхав последнюю фразу, он поглядел вслед удалявшимся близнецам, поскреб колючий от трехдневной щетины подбородок и изрек:

— Придет война — герои будут! — для выражения своих мыслей Самсоныч предпочитал фразы в духе «народная мудрость».

Старушки хором на него зашикали, даже перекрестились одновременно:

— Типун тебе на язык! — возмутилась кудрявая. — Война, скажешь тоже! Мало наших отцов да братьев в землю сырую легло? Иди хоть пива выпей, может, чего повеселее в голову придет.

— И-и… — протянул Самсоныч. — Это еще неизвестно, что повеселее да кому больше повезло. Отцы, деды да братья понятно, за что полегли. За родину-мать. А близняшки эти за что нынче воевать станут? За место под солнцем, вот! — он покачал заскорузлым пальцем. — Только все места давно позаняты. Свободными нынче только под забором места остались, в канаве с мусором. Чтоб под солнцем жить, нынче надобно кому-нибудь глотку перегрызть, а то и не одну. Капитализьм! — он опять назидательно покачал коричневым от въевшейся грязи пальцем. — Все как завещал великий карла Маркс! — и Самсоныч неожиданно захохотал, представив себе Маркса лилипутом в цирковом костюме.

Близнецы же тем временем, добежав уже до ближайшего «Макдональдса», купили жареной картошки и двинулись дальше. И уж, конечно, никакие беспокойные мысли — что там судьба готовит? — их не тревожили. Чего беспокоиться? Жизнь прекрасна и удивительна. Позади выпускные экзамены, впереди — выпускной вечер. Потом, может, повезет в какой-нибудь университет поступить, а если не повезет, можно и в армию сходить, чего бояться двум таким богатырям? Вон как девчонки на кассах в «Макдональдсе», едва завидев их, принялись челочки поправлять, глазками постреливать да между собой перемигиваться. Эх, девчонки, держите юбчонки, как говорил какой-то поэт! Жизнь только начинается, а впереди — ух, что там впереди! — просторы, успехи и вообще красота!

Глава 2

Клык уже ждал у входа, покуривал, лениво прислонившись к стене. Но едва завидел братьев, даже сигарету выронил:

— Стоп, ребятки! Что-то у меня сегодня в глазах двоится, — усмехнулся он, движением руки останавливая приближающихся парней. Те, переглянувшись, засмеялись. Дело привычное: каждый, кто впервые видел их вместе, приходил в легкое замешательство. — Подождите! — прищурился Клык. — Молчите! Оба. Я должен сам догадаться, кто из вас мой боец, — медленным цепким взглядом он обвел обеих. — Ха! Элементарно, Ватсон! Вот ты, в кроссовках, Борис. Попал?

Братья синхронно кивнули.

— Значит, брата привел? Неужели тоже к нам хочет? — Клык переводил взгляд с одного на другого. — Да нет, что-то непохоже. Сдается мне, не шибко ему у нас тут нравится.

— Это Глеб, — Борис хлопнул брата по спине. — Он так, за компанию увязался. Если не помешает, конечно. Художник он у меня, — пояснил он. — Порисовать хочет. С натуры вроде как.

— Ну, натура у нас тут богатая, — ухмыльнулся Клык. — Пусть рисует. Места всем хватит. Сам-то как? — переведя взгляд на Бориса, он опять прищурился, словно отыскивал какие-то только ему самому ведомые признаки: в форме боец или не очень.

— Я-то всегда готов! — отрапортовал Борис. — А ты? Договорился? Ну, насчет меня? Я буду сегодня драться? — глаза его вспыхнули азартным блеском, он даже ногой притопнул и сумкой взмахнул, точно под облака ее забросить собирался.

Клык укоризненно покачал головой:

— Спокойно, спокойно. Совсем не обязательно орать о наших делах на всю улицу… Нет, я пока не разговаривал… да не прыгай ты, как уж на сковородке. Сперва надо было на тебя взглянуть, мало ли. Мог ведь и передумать, или знаешь, как бывает? На словах человек готов, а поглядишь — и ясно, что все мысли только про сбежать подальше. Какой из такого боец? Но ты, смотрю, действительно готов. Теперь можно и с начальством переговорить, раз ты меня не подведешь. Заходите, ребятишки!

Борис шагнул было к знакомой двери под вывеской «Спортивный клуб «Дружба»», но Клык придержал его за плечо:

— Нет, Боря, нам не сюда. Двери в настоящую мужскую жизнь — они, знаешь, без вывески.

Мотнув головой, он шагнул к неприметной двери неподалеку — железной, в струпьях облупившейся краски и ржавых потеках. Возле нее дежурил здоровяк в тренировочном костюме. На бритой голове резко выделялись многочисленные шрамы, из-под фуфайки виднелась часть татуировки — обвивающий мускулистую шею парня хвост не то змеи, не то дракона.

— Это со мной, — бросил Клык, едва замедлив шаг.

Неожиданно проворно для своей комплекции и кажущейся флегматичности здоровяк повернулся, замок щелкнул, и ржавая дверь распахнулась — мягко, без ожидаемого лязга, почти беззвучно. Облицованный розовато-серым мрамором недлинный коридор казался просторнее из-за зеркального потолка, в котором отражались вделанные в пол светильники. Коридор упирался в еще одну дверь — явно бронированную. Клык провел по электронному замку извлеченной из кармана картой, дверь коротко пискнула и уехала в стену.

Стал слышен отдаленный шум: возгласы, крики, надрывный женский смех, топот ног, даже звон стекла.

Клык тронул Бориса за локоть:

— Братца твоего я где-нибудь в уголочке пристрою, чтоб глаза никому не мозолил. А ты давай со мной, в тренировочный зал. Переодевайся, разминайся, ну, сам знаешь. Только учти, с тобой пока еще ничего не решено. Как Босс скажет, так и будет. Даст «добро» — будешь сегодня драться, ну а нет — отложим твое свидание с судьбой до лучших времен. Кстати, о лучших временах. У тебя выпускной-то вечер когда? — он оглянулся на Глеба. — В смысле, у вас.

— Послезавтра, — коротко доложил Борис, пристально и жадно вглядывавшийся в полуоткрытую дверь поодаль — оттуда несся тот самый гомон, и даже можно было разглядеть мелькавшие над возвышением ринга блестящие от пота торсы борцов.

Клык усмехнулся:

— Что, уже бьешь копытом, рвешься в бой? А если тебе сегодня личико-то разукрасят? Как на гулянку пойдешь?

— Подумаешь! — фыркнул Борис. — Ну, припудрюсь. Или, — он тоже ухмыльнулся, — маску карнавальную напялю, вроде как для веселья.

— Маску Супермена? — подхватил шутку Глеб, но голос его звучал мрачновато.

— Буратино! — буркнул Борис, облизнув внезапно пересохшие губы.

— Ну смотри, физиономия твоя, — равнодушно согласился Клык. — А то еще не поздно назад отыграть.

— Назад только раки пятятся, — резко выдохнул Борис. Глаза его из-под прихмуренных сосредоточенно бровей глядели остро, чуть ли не зло. Ноздри слегка раздулись, чуя дыхание близкой схватки: резкий запах «адреналинового» пота, чуть разбавленный подвальной сыростью, алкогольными парами и табачным чадом. Запах настоящей — взрослой! — жизни, доселе запретной и недосягаемой. Сегодня, сегодня он в нее шагнет. Да что там шагнет — окунется. Станет ее частью, нет, не частью — хозяином. Теперь это будет его собственная жизнь. И на пути к ней он разнесет в пыль любую помеху… Или его разнесут… Ну нет, этого не случится, не может случиться!

Кулаки его непроизвольно сжались, по плечам, рукам, спине, шее прокатились волны предвкушающих схватку мускулов. В голове зашумело.

Эх, жалко, Аленка его сегодня не увидит! Хотя она, наверное, пришла бы в ужас, поэтому так даже лучше. Потом он просто поставит ее перед фактом. Свершившееся обсуждать бессмысленно и глупо. Тем более что он ведь не просто так — он заработает наконец денег. Пусть, с официальной точки зрения, он еще пацан — ха, как же! Мальчишка от взрослого мужчины чем отличается? Тем, что сам решает проблемы. Он принесет кучу этих дурацких денег, и это сразу решит массу проблем. Первым делом — снять для них с Аленкой какое-нибудь жилье. Нельзя ей оставаться со своей семейкой — это ж не дом, это притон какой-то. И он, как полагается взрослому мужику, сможет наконец ее оттуда вытащить. Потом… потом — родители. В первую очередь — мать. Можно будет прямо у нее спросить: сколько ты получаешь в своей конторе, где из тебя только что веревки не вьют? Сколько можно горбатиться на этих упырей? — он как будто видел этот будущий диалог. И недоумение матери, и собственную уверенность: куда деваться, спрашиваешь? Для начала съезди в санаторий, отдохни. Вместе с отцом. На месяц, на два, на сколько нужно — не проблема. Ах, на какие шиши? Пожалуйста, мамочка, вот, получи — все по-честному, все заработанное. И костюм новый отцу купи, и себе чего-нибудь — деньги будут, я еще заработаю, не беспокойся.

Очнулся Борис от встревоженного братнина шепота:

— Ты чего, на ходу спишь? Ох, зря мы пришли, ты глянь, какие рожи, жуть, как в триллере каком-нибудь. Слуш, мож, пока не п-поздно, с-свалим от-тсюда? — Глеб от волнения даже заикаться начал, постукивая зубами, как в ознобе. — И у тебя самого физия — бр-р. Как закаменел весь. И глаза стеклянные. Эй, братишка, ты…

— Не боись, — Борис растянул непослушные, точно резиновые губы в некое подобие ухмылки. — Вот увидишь, я их всех сделаю! Сделаю! Будет им небо в алмазах!.. А ты под руку не каркай, настрой мне не сбивай. Боишься — топай домой, не держу.

— Вот прям! Так я тебя, дурака, одного тут и оставлю! — Глеб слегка приободрился: оказывается, напугавший его стеклянный взгляд не просто так, а — настрой. Значит, братишка знает, что делает, и мешать ему не стоит. Впрочем, его все равно не переубедишь. Глеб и сам был такой. Ну, или почти такой. Фамильная черта. Оба в отца пошли. Тот, как Ломоносов, в Москву пешком притопал. После детдома. Ему там направление в техникум после восьмого класса выдали — типа вот твоя стезя, ползи и не рыпайся. А он рванул в большую жизнь. Добрался до столицы, а там не к бомжам подвальным прибился — подсобником на стройку. Спал в бытовке, потом угол в рабочем общежитии дали. В вечернюю школу пошел, потом в Строгановку. Там на такого абитуриента рты пораскрывали: сирота, лимитчик, после вечерней школы. Таких без блата только в тюрьму берут, а этот… А «этот», ко всему прочему, еще и чуть не всю Третьяковку в блокнотик перерисовал. Точнее, в одиннадцать альбомов. Вот и взяли. Поохали, поахали, но — взяли. Такой вот у них батяня — со стержнем внутри, как говорится. После, правда, он через стержень этот и жизнь свою наперекосяк своротил, но это уже к делу не относится.

— Ты пшикалку-то свою не забыл? — спросил вдруг Борис. — Здесь накурено, как в последней пивнушке, как бы твоя астма тебя не скрутила.

— Ай, молодец! — Глеб сердито дернул плечом. — Вспомнил про брата. Вот вовремя! Про Аленку не вспомнил? Что она скажет, когда…

— Тц-ц! — Борис, приостановившись. — Когда надо, узнает, а пока смотри у меня! Да не дрейфь, я в порядке. Это они… ну, они еще не знают, кого в берлогу пускают…

Нет, в нем не было ни самоуверенности, ни дурного, от непонимания опасности, щенячьего задора. Он просто знал, что победит. И сегодня, и завтра, и когда угодно. Потому что так, как он, не может никто. Борис и сам не знал, откуда в нем взялась эта странная способность, но, когда он дрался, время как будто растягивалось, все вокруг становилось как в замедленной съемке. Вот противник делает обманный финт, вот выходит на удар… Ему, противнику, кажется, что его движения молниеносно стремительны, и, собственно, так оно и есть. Но для Бориса эта «стремительность» превращалась в цепочку стоп-кадров: щелк-щелк-щелк — разложенный на стадии обманный нырок, щелк-щелк-щелк — медленный, как полумертвый замах, потом удар… Рука «летит» сквозь вязкий плотный воздух… но Бориса в точке удара уже нет! Ушел. И не просто ушел — успел перегруппироваться и поймать соперника на встречный удар. Упс! И не успевший ничего понять бедолага, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд, жадно хватает ускользающий воздух.

Борис никому, даже Глебу, даже Аленке, не рассказывал про свою странную способность. Боялся сглазить. Покопался, правда, в научных, спортивных и медицинских книжках, но так ничего и не нашел. Почти ничего. Попалось описание нескольких похожих случаев, но что это за аномалия, откуда берется и, главное, насколько устойчива, этого ни спортивные, ни медицинские светила не объясняли.

Один такой спец, правда, предлагал что-то похожее на объяснение — про параллельные пространства: вроде бы человек движется сразу в нескольких «жизненных потоках», но осознает только один. Причем время в этих «потоках» (или мирах, Борис не очень понял) может идти с разной скоростью, и если человек по каким-то причинам оказывается в точке соприкосновения двух параллельных пространств… По правде сказать, дальше Борис просто запутался в предлагаемой спецом теории, больно уж много в ней труднопроизносимых терминов было накручено. А может быть, он не так уж и старался разобраться — по той же причине, по которой никому ничего не рассказывал. Боялся спугнуть необъяснимый талант. Когда сороконожку из детской сказки спросили, откуда она знает, какой ногой шагать — она задумалась. И разучилась ходить.

Быть такой разучившейся ходить сороконожкой совсем не хотелось. Вдруг, начав разбираться в истоках «замедленной съемки», Борис утратит эту чудесную способность? Этого Борису совсем не хотелось. И он старался особо на этот счет не задумываться.

Единственное, что было любопытно — обладает ли сходной способностью Глеб? У них же все как в зеркале. Только одно зеркало вогнутое, другое выпуклое. Ну или как два автомобиля с разными рулями: у одного правый, у другого левый. Ездят вроде одинаково, но… Черт его знает, как сказать, маршруты, что ли, разные? Глеб-то, он ведь все в небо поглядывает, как будто земли под ногами не чует. Борис же на земле плотно стоит, ему по-другому нельзя. Он боец: задерешь голову к облакам или, там, к звездам — бац, в открытый подбородок и прилетело. Так что звездами любоваться — это разве что перед сном, в тишине и безопасности…

Глава 3

Когда-то Клык был боксером. Вспоминать о спортивных успехах он не любил — должно быть, потому что до настоящих вершин так и не добрался. Не успел. Да, подавал большие надежды, да, сулили ему блестящее будущее, да, однажды дошел до финала пусть не мирового первенства, но почти столь же солидного международного турнира. И… после очередной травмы врачи объявили: следующее сотрясение мозга, даже самое легкое, будет последним. И пояснили более доходчиво: еще раз по голове получишь — либо помрешь, либо овощем станешь. Если бы не второй вариант, Клык, может, и не бросил бы ринг: смерть во время боя — не такая уж пугающая перспектива, боец он или кто? Но превратиться в овощ…

С ринга пришлось уйти. Хотя идти было особенно и некуда. Тренером? Кому нужен тот, кто еще не успел себя показать, кого никто еще не знает? Куда его возьмут? Разве что в какую-нибудь полудохлую школьную секцию — и крутись там на трехкопеечной зарплате, как знаешь.

Выручил Босс. Пожалел ли он подбитого на взлете бойца или еще что — Клык особо не вдумывался. Администратор спортивного клуба — должность, заманчивая для многих. А для такого, как он, которому и выбирать-то не из чего, прямо манна небесная. И пусть «за кулисами» тренировочного зала скрывался подпольный бойцовский клуб — что ж? Значит, его новая должность еще внушительнее, чем казалось. Ну, и доходы, само собой.

К доходам, впрочем, прилагалась и ответственность. Босса не интересовало, как Клык будет обеспечивать все необходимое. Зарплату получаешь? Вот и обеспечивай. За любую накладку приходилось отвечать собственным, что называется, карманом. Как сегодня, к примеру.

Не хотелось Клыку выставлять Бориса на настоящий бой, ох, не хотелось. На занятиях в дневной, легальной секции по рукопашному парень, конечно, показал себя прирожденным бойцом — таких махин на спаррингах клал, что о нем уже легенды начали ходить. Чутье у мальчишки — звериное. И неукротимость в схватке — тоже звериная. И азарт бойцовский налицо — прослышав о «второй стороне медали», чуть не каждый день умолял допустить его до подпольного ринга. Но молод, ох, молод, совсем пацан зеленый, только школу заканчивает.

Но… своя рубашка ближе к телу. На сегодня не хватало одного бойца. Точнее, строго говоря, на завтра, сегодня — прикидка, как водится. И бойцы-то были, но — чистое «мясо». Приличных — только двое. Если не будет третьего бойца нужного уровня, придется отступные платить. Босс, разумеется, вычтет штраф из его, клыковской, зарплаты. Скверно было еще и то, что подбирать новых бойцов в обязанности Клыка не входило, этим обычно занимался Босс. Но, если дело дойдет до штрафных санкций, он ведь не вспомнит, что это его собственное упущение, на Клыке отыграется. И грызи потом сухари. Может и вовсе коленом под зад. Босс любил Клыку напоминать о своем благодеянии — как же, взял на работу практически инвалида — и частенько повторял, что незаменимых нет. Желающих на это место навалом. Впрочем, выкинуть Клыка на улицу он может и за «излишнюю самодеятельность».

В общем, куда ни кинь, всюду клин. Будь что будет, решил Клык. Мое дело — предложить, а Босс пусть решает…

Входов в клубе, занимавшем целый подвал жилого дома, имелось целых три. Официальный — с вывеской «Дружба», невзрачная ржавая дверь, за которой располагался подпольный бойцовский клуб, и третий, самый секретный, в одном из подъездов, на первый взгляд ни к каким боям и тренировкам вовсе не относящийся. Но именно эта дверь, о которой знали считанные единицы, вела в кабинет Босса. Массивная, бронированная, без намека на кнопку звонка, она открывалась только на условный стук.

Когда после дробного «та-ти-та-та-ти-та-та» дверь отворилась, на Клыка пахнуло тяжелым духом афганской травки. Да и взгляд стоявшего в проеме Босса был несколько стеклянным.

«Ох, погорю я с таким начальником», — озабоченно подумал Клык. Совсем шеф опаску потерял. Не то обнаглел, не то последние мозги прокурил. За подпольные бои без правил их вроде не трогают, должно быть, кто-то «сверху» прикрывает. За соответствующую мзду, разумеется. Но наркоконтроль — это ведь совсем другая контора. А ну как кто-то из соседей учует и настучит? Нет, сам-то Босс отмажется, не вопрос. У него и денег куры не клюют, и приятелей в погонах наверняка целая дивизия, вот он и наглеет. Но наркополицейским кого-то ведь взять нужно будет? Виноват, не виноват — был сигнал, надобно отреагировать. Как там в народе говорится? Разберусь с кем надо и накажу кого попало? Вряд ли Босс за Клыка заступится. А у самого Клыка — ни денег таких, ни знакомств нужных. «Только ворон да змея, вот и вся моя семья», — вздохнул он.

— Ну и долго я должен любоваться, как ты глазами хлопаешь? — Босс постучал толстым пальцем по циферблату часов, поднося их к самому носу Клыка.

С виду часы выглядели дорогущим «Ролексом», но Клык знал, что это китайская дешевка. «Смешно, — думал он иногда, — денег куры не клюют, а часы — тьфу, копеечная подделка». Хотя, может, у Босса и настоящие есть, только не носит — боится, что снимут или еще что. Черт его разберет, у богатых свои причуды. Вообще-то свои причуды есть у всех, но у тех, что победнее, чудачества бывают какие-то человечные, что ли. Забавные, даже милые. А у Босса… Клыка иногда так и подмывало заехать ему со всей дури левым боковым в челюсть — когда-то был фирменный его удар. За что и прозвище получил: кое-кто из противников зубы после этого удара на ковер выплевывал. А теперь… Ладно, Клык, терпи! В каждой бочке меда есть свой деготь. Если тут не нравится, куда идти? Охранником в супермаркет, пьянчужек гонять? Да еще и вопрос, возьмут ли «травмированного».

— Там парень один пришел, — начал говорить он, — из секции нашей. Живет он тут неподалеку…

Но Босс его перебил:

— Я при чем? Пусть платит за вход и любуется, сколько угодно. Или ему, как одному из секции, скидку хочется?

— Да нет, тут другое, — помотал головой Клык. — Он не поглядеть, он драться хочет. И боец он реальный… Может, попробуем его сегодня?

Босс скептически хмыкнул:

— Ты, никак, решил включиться в подбор новых бойцов? Надо же, какая вдруг инициатива! — радушию его улыбки могла бы позавидовать какая-нибудь акула. — Я-то грешным делом считал, что их я покупаю…

«Ох черт», — подумал Клык. Ведь не дослушает и уволит. Посягательства на свои полномочия не простит. Нет, теперь уж деваться некуда, надо до него достучаться. Пусть и стеклянные глаза, а может, дойдет?

— Босс… я бы не дергался. Но… На субботние бои нам троих выставлять положено, а у нас приличных бойцов только двое осталось. Кто в больничке, кто дома отлеживается, а кто и вовсе… Остальные — чистое «мясо». Я на прошлой неделе докладывал, ты сказал, что решишь…

— Н-да? — Босс нахмурился, припоминая. — Да, было. Черт, совсем из головы вон. Закопался я тут в делах, — он пожевал губами, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли.

«Ох, похоже, он не только травкой балуется, — сокрушенно подумал Клык, — совсем с мозгами плохо стало».

— Ну так чего? Попробуем парня? Если нормально сегодня пройдет, будет на завтра третий боец. И нет проблем…

— Ладно, — хмыкнул Босс уже более добродушно. — Пойдем поглядим, что за фрукт у тебя в секции созрел! — он хохотнул над собственной шуткой. — Ща переоденусь, и глянем.

В последнее время дела в бойцовском клубе шли хуже, чем всегда. Это ведь не кружок кройки и шитья, где раз начал — дальше все по накату движется. Бои без правил — дело непростое. Ну, опасное, конечно. В первую очередь, конечно, для самих бойцов. Люди-то посмотреть приходят такие, для которых обычный бокс или там самбо пресными кажутся, тутошним зрителям реальную «жесть» подавай. За это и деньги платят. И за вход, и тем более на тотализаторе — кто кого «порвет, как тузик грелку». Нет, до смертельных исходов, понятно, стараются не доводить — чересчур проблемно. Однако ж травмы случаются куда чаще и серьезнее, чем в официальном спорте. Лучшие бойцы Босса за последние месяцы повыходили из строя — кто-то надолго, а кто и навсегда. А новых не только найти надо — еще и доучить, и обкатать мало-помалу. И вся эта карусель — не на один день. Этим же заниматься нужно. Босс раньше и занимался. Теперь же все больше погружается в совсем другой, совсем не бойцовский промысел.

— Пошли! — скомандовал Босс.

Вместо растянутой футболки с такими же штанами на нем теперь красовался строгий дорогой костюм с белой рубашкой. Образ «настоящего хозяина» дополняли галстук (Босс хвастался, что «ручной работы») и велюровая шляпа.

«Велюровая шляпа в летнюю жару — это сильно», — хмыкнул мысленно Клык, отметив и то, что костюмчик нуждается в чистке, да и рубашку явно уже надевали. Впрочем, его это не особенно беспокоило. Босс есть босс. Пусть хоть в ушанке ходит, если ему не жарко.

Особой жары в зале и впрямь не было. В пятницу всегда так: и опоясывающие ринг самодельные трибуны полупусты, и на нависающем над ними узеньком балкончике для публики попроще почти никого. При «аншлаге» здесь помещалось до сотни человек, но «аншлаг» бывает, когда бои посерьезнее. А в пятницу так, разминка перед субботой. Ставки невысокие, зрители чуть не зевают от скуки.

«Ну, еще бы, — хмыкнул мысленно Клык, бросив на ринг оценивающий взгляд, — под такое зрелище только засыпать». Результат подходящей к завершению схватки, правда, непредсказуем. Но не оттого, что бойцы такие неординарные, скорее, наоборот. Никакие. Оба уже в полубессознательном состоянии, ни атак, ни финтов, ничего. Даже о защите уже почти не заботятся. Тупо молотят друг друга — две мясорубки, и ничего больше. Только дождаться, кто первым рухнет.

Соскучившиеся зрители посвистывали, кое-кто пытался подбодрить соперников криками, но тщетно — те, скорее всего, уже ничего не слышали. Даже ногами переступали еле-еле, так вымотал их поединок.

Взглянув на это унылое действо, Босс взъярился:

— Тьфу! Так себя дать изувечить за три копейки! Впрочем, они и этих-то денег не стоят! Мясо! Каждый бычара ведь уверен, что он круче всех! — он повернулся к Клыку. — Думает, махнет разок-другой со всей дури — и готово, любого снесет. Сила есть, ума не надо. А на самом-то деле сила без ума — ничто. К ней еще и мастерство требуется. И хитрость. И сообразительность. И выдержка. Да много чего еще, — брезгливо поморщившись, Босс сплюнул. — Слышь, Клык?

— Да, Босс? — Клык слушал разглагольствования хозяина с некоторым удовольствием — значит, есть там еще мозги, есть, не все так плохо.

— Чтоб этих зомби я у нас больше не видел. Рассчитай и сплавь куда-нибудь. Тьфу! Смотреть на них тошно. Кто в следующем бое?

— Двое против Мухтара. Гастролеры.

— Не поломают? — обеспокоенно осведомился Босс.

— Не, — Клык пренебрежительно сморщился. — Они тяжеленные, каждый под сто кило, двигаются еле-еле. Ногами практически не работают. Я ж говорю, борцы. А борцы — не бойцы. Тормоза.

Босс было расслабился, но тут же в его голову пришла «ценная» мысль:

— Ты пойди тогда, шепни Мухтару, чтоб подольше их погонял. Пусть народ хоть немного развеселит. А то публика уже зевает со скуки. Так и клиентов недолго растерять. Решат, что у нас тут сонное царство и смотреть не на что… А, ну да, новичок-то твой где?

Клык повел плечом:

— В качалке, разминается. Позвать?

Босс покачал головой:

— Сам загляну. Попозже. Пока кое с кем из гостей поздороваться надо.

Пятница — день скучный, серьезных людей среди публики увидишь редко. Да почти никогда. Но сегодня на полупустых трибунах мелькнуло лицо, которое Босс знал очень хорошо — век бы его не видеть. Сидел, как обычный зритель, — кажется, только сам Босс и знал, что это за птица.

Звали «птицу» безлично — Полковник. Все, похоже, считали это кличкой, но Босс не только был уверен, что это действительно звание, но и подозревал, что на самом деле визитер давно уже в чинах куда повыше. Хотя из себя невидный, второй раз не взглянешь. Одет Полковник всегда был скромно, непритязательно, ничего выдающегося. Лицо как будто размытое, незапоминающееся. И — абсолютно бесстрастное. Из тех, что называют лицом игрока в покер — ни одной эмоции на нем не отражалось. Как, собственно, и положено сотруднику организации, о делах которой никто толком ничего не знает — разве что слухи. О делах же подразделения, которым руководил Полковник, даже в самых высоких инстанциях знали, что называется, три с половиной человека. Да и не только о делах — о самом существовании подразделения. Так и не поймешь, кто они, эти парни — разведчики, контрразведчики, шпионы, диверсанты или еще кто. Сотрудники силовых структур — вот и все, что о них можно было сказать. Хотя по документам они, скорее всего, числились абсолютно мирными гражданами.

Из любопытства Босс как-то попытался пробить номер автомобиля, на котором приезжал Полковник. По милицейской базе — не по общедоступной гражданской. И получил — ноль. Машины с таким номером в природе не существовало, вот и весь сказ. Нет, автоинспекторам-то они, конечно, известны: как увидят, так закуривают равнодушно — вроде как на пустое место глядят — или просто отворачиваются.

Зачем Полковник ходил в клуб, Боссу было известно на собственном печальном опыте. Одного из лучших бойцов он так и не досчитался. Хороший парень был, перспективный, денег на нем можно было срубить — ой-ей-ей сколько. Полковник с ним две минутки поговорил — и приветик, нет парня, как и не было. Друзья и родственники только плечами пожимали: собрался в одночасье и убыл в неизвестном направлении. Босс тогда как бы между делом спросил, не знает ли Полковник — ну, чисто случайно, — куда парнишка подевался. Очень уж обидно ему было ценного работника вот так терять. А Полковник только бросил коротко: «Забудь». И не было в этом коротком негромком словечке ни угрозы, ни нажима, ничего такого, но Босс моментально перестал жалеть об утраченных прибылях. Не до прибылей — самому бы целому остаться. Короткая реплика дышала такой стальной уверенностью, что самому Боссу дышать вдруг стало как будто нечем. Ну, вот как будто потолок на тебя опускается. Будешь рыпаться — от тебя мокрое место останется, смолчишь — может, и обойдется.

Наученный горьким опытом, Босс начал лихорадочно соображать: а сегодня-то Полковника чего принесло? Кто ему понадобился? Мухтар? Да ну, бред. Мухтар — боец, конечно, исключительный, но ведь полный псих. Такие отмороженные только на бои без правил и годятся, «им» там такие точно не нужны. Кому «им», Босс представлял смутно, но не пытался уточнять — себе дороже. Нет, Мухтар там точно не в кассу. Да и видел его Полковник не один раз. Кто-то еще? Но остальные сегодняшние бойцы — чистое мясо, которое держат про запас, для разогрева публики. А если больше никого, то…

Неужели Полковник явился взглянуть на того молокососа, которого Клык притащил? Нет, может, тот и впрямь боец, но откуда Полковник-то узнал? Если мне, владельцу клуба, о юном даровании самому пять минут назад сообщили. Вот работает контора! Это значит, еще и в легальную секцию кто-то заглядывает, молодые таланты высматривает. Босс прошелся туда-сюда по узкому проходу за последним рядом трибун, поймал себя на желании съездить кулаком по грязной стене. Черт, черт, черт! Что творится, в самом-то деле? От приятного благодушия, привычно туманящего голову после порции травки, не осталось и следа. Какое уж тут благодушие! В таком раскладе и пожилая черепаха занервничает.

Босс начал потихоньку закипать. «Ладно, — думал он, — служивый человек, надо бы нам с тобой все-таки разобраться по понятиям. У тебя служба — у меня бизнес. Надо поделить сферы влияния. А то что ж получается, так и будешь у меня лучших бойцов отбирать? А мне с кем прикажете работать? С такими вот обмылками?» Он с ненавистью взглянул в сторону ринга, где все еще вяло молотили друг друга тупые «мясорубки», поискал глазами среди публики. Полковник сидел совсем неподалеку.

Босс протянул ему руку:

— Здравия желаю! — и кивнул на пустое соседнее кресло. — Я присяду?

Тот в ответ сухо кивнул, как бы не замечая протянутой руки.

Босс почувствовал, что вся его решимость куда-то испарилась:

— Только один вопрос, ничего?

Полковник наконец взглянул в его сторону, усмехнулся:

— Ну валяй.

— Снова кого-то приметил? — нашарив в кармане платок, Босс вытер лицо. «Вот ведь зверь», — мелькнуло в голове, — ничего еще не сказал, а меня уже в пот бросило».

Его собеседник только молча повел плечом — мол, понимай как знаешь.

— А после я опять лучшего бойца не досчитаюсь? — настаивал Босс, раздираемый двумя противоречивыми чувствами: неукротимой злостью на Полковника и безотчетным страхом, от которого холодело в животе, а колени становились ватными.

— Это уже вопрос номер два, — усмехнулся Полковник. — Но я отвечу, — он чуть склонился к Боссу и тихо, но очень отчетливо проговорил: — Ты меня не знаешь и никогда здесь не видел. Это все… И с травой поаккуратнее все-таки, — откинувшись назад, добавил он. — Ты тут все-таки на работе. Мухи отдельно, котлеты отдельно, не забывай. Свободен!

Босс хотел было бросить в ответ что-нибудь резкое — он же «по понятиям поговорить» подошел, а с ним, как с пацаном на побегушках, — но язык не слушался. И воздуха вдруг стало не хватать. Как будто на шее защелкнули тяжеленный железный ошейник и стягивают его все туже и туже. Едва найдя в себе силы встать, он потащился прочь. Ноги слушались плохо, пот заливал лицо, но платок куда-то делся, и он никак не мог вспомнить, куда.

Кто-то крепко взял его под руку:

— Подышать! Надо воздухом подышать! Сейчас подышим! — приговаривал, ведя его к выходу, незнакомый молодой парень. Голос его звучал глухо, как сквозь вату, и чем-то очень напоминал голос Полковника.

— Ты кто? — тупо поинтересовался Босс, едва ворочая языком.

— Я-то? Да никто, — все так же невыразительно сообщил парень. — Мимо проходил, воды зашел попить. Сейчас подышим, все хорошо будет.

Спустя некоторое время — может, две минуты, а может, и два часа — Босс обнаружил себя сидящим на табуретке возле входа в клуб. Рядом с озабоченным видом топтался охранник, бессмысленно махая мокрым полотенцем.

— Полковник там? — выхватив полотенце, Босс прижал его к лицу. Стало чуть легче.

— К-какой полковник? — еще сильнее засуетился охранник. — Вы же сами приказывали, если кто в форме, ни под каким видом не пускать. Ну дык мы… это… бдим. Откуда у нас полковникам взяться?

— Мы — бздим! — передразнил Босс. — Воды мне принеси!

— Моментом!

Парень ринулся было внутрь, но Босс остановил его окриком:

— Стой! Это… вот что… Текилы мне принеси стакан. И чтоб холодной!

Охранник исчез в подвале.

Машины, на которой обычно приезжал Полковник, на парковке не было. Ушел? Примерещился? Да ну, такой, пожалуй, примерещится… Мысли в голове двигались тяжело, со скрипом, как по ржавчине. Ничего, сейчас текилы — и полегчает. Ладно, поглядим, как дальше пойдет. Если Полковник еще одного бойца заберет, надо будет что-то предпринимать. Хотя что — непонятно. Афганцам пожаловаться? Не будут с ним афганцы связываться. С Филиппом посоветоваться? Раз он смотрящий по городу, вот пусть и смотрит, чтоб бизнес Босса гладко шел. Хотя Филипп за просто так в сторону Босса даже не взглянет. Может, не связываться? Вот же головная боль от этих чекистов или кто они там. Ловили бы шпионов своих, так нет, непременно им везде свой хитрый нос сунуть надо, сливочки снять. Да где же текила, блин?!

Глава 4

— Нет, ну ты посмотри! Ведь русским по белому этим дурам на последней примерке талдычила, что слишком свободно, прямо мешок какой-то! Они ж поклялись, что уберут лишнее. А где? — Наташа повернулась туда-сюда перед зеркальной дверцей платяного шкафа. — Тут сантиметра два лишних! Если не все три…

Алена отрешенно почесывала урчавшего у нее на коленях Наташкиного кота, не слишком вслушиваясь в стенания подруги. Ясно же, что платье — чудо, а Наташка просто цепляется к чему попало, беспокоясь, что на выпускном кто-нибудь может оказаться красивее. Вот выдумала себе проблему, ей-богу.

— Да нормально все, — бросила она в распахнутую балконную дверь, за которой то появлялась, то пропадала скачущая перед зеркалом Наташа.

— Да ты не смотришь! — возмутилась та. — Вылези с лоджии хотя бы!

— Мне и так все видно. Отличное платье получилось, Анька из параллельного все локти от зависти обкусает.

— Ага, обкусает, — жалобно протянула Наташа. — Нет, ну чего ты там засела-то? Чего убиваешься? Позвони уже своему драгоценному Боречке и не переживай! Вот, на, — на лоджию высунулась рука с мобильником. — Мой телефон возьми и позвони, — следом за рукой появилась и вся Наташа.

Кот Мартышкин, дернув ухом, приоткрыл в сторону хозяйки один глаз — чего, мол, пришла? Если чего вкусненького, то давай, а нет — не мешай, меня тут чешут, гладят и вообще.

Алена покачала головой:

— Да нет, не в этом дело. Он, когда на тренировке, мобильный дома оставляет или отключает. Чтобы родители, ну, и все остальные не отвлекали. Ладно, пустяки все. Сейчас платье до ума доведем, раз уж тебе кажется, что широко, и пойду я, — улыбнувшись, она чуть прикрыла глаза, подставляя лицо задувающему на лоджию ветерку. От ощутимого цветочного запаха — не то с приподъездных клумб, не то с соседних балконов — почему-то хотелось плакать. А это, само собой, никуда не годится.

За свои семнадцать лет она уже успела запомнить: плачь не плачь — никто тебе помогать не кинется, все твои беды и несчастья с тобой и останутся. Потому что сытый голодного не разумеет. Вон Наташка — и добрая вроде, и неравнодушная. Но разве она может понять? У нее проблема — портнихи лишние два сантиметра в поясе платья оставили. А когда твои собственные родители тебя — под дых? По крохам удалось накопить на материал для выпускного платья, сшила Алена сама, очень красиво вышло, а они… нет, плакать она ни за что не будет… взяли и продали. И мобильник — тоже загнали. Ну как же! Трубы горят, на бутылку не хватает! Нет, плакать нельзя. Что толку плакать? Еще и Борьке что-то врать придется… Борька… Плакать сразу расхотелось. Повезло ей в жизни — она встретила своего Единственного. Самое главное счастье свое. Так чего расстраиваться из-за того, что остальная жизнь не такая… счастливая? Плохо, что ему о своих огорчениях не поплачешься. Он вспыльчивый, резкий, при этом — совсем еще мальчишка. Мальчишка, который изо всех сил старается побыстрее стать взрослым, а значит, по-мужски решать все возникающие проблемы. Если он узнает, что трясущиеся ручонки ее родителей дотянулись до ее выпускного платья и телефона — ох. Разнесет же в пыль всю их насквозь пропитую берлогу, которую домом и язык не поворачивается называть. Нет, ему нельзя говорить. Придется что-то выдумывать, врать, а врать Борьке так тяжело…

Алена вздохнула.

— Давай, надевай свой мешок наизнанку, сейчас заколем, чего там у тебя слишком свободно, застрочу по-быстрому, и все нормуль будет. Хватит сидеть, идти пора.

— Куда? — всполошилась Наташа. — Куда ты намылилась? Куда ты сейчас пойдешь? К своим? Ноль-два позвонить? Соседи и без тебя вызовут. Если уже не вызвали. Хотя толку-то конюшню запирать, когда лошадь свели… Как же ты так лопухнулась-то? Почему платье у меня не оставила? Лежало бы себе… А, ладно, чего теперь. Тебе и так несладко, — она с грохотом открыла швейную машинку. — Чтоб я никаких «я пойду» больше не слышала. Сиди у нас и не пищи. Скоро мать с отцом придут, ужинать сядем. Ночуешь сегодня у нас. Так, что ли? — переодев платье швами наружу, она встала перед подругой.

Алена молча и споро заколола булавками «лишнее», осторожно стянула с Наташи платье, застучала машинкой. Наташа только головой восхищенно мотала, наблюдая, как ловко летают над нежным полотном тонкие Аленины пальчики. Ловкие-то они ловкие, только вот в порядок их в последний раз приводили леший знает когда. Может, две недели назад, а может, и все два месяца.

Нахмурившись, она вышла в соседнюю комнату — чтоб не смущать подругу, — потыкала в кнопки телефона, вызвала на дом маникюршу.

— Срочно, пожалуйста! Да-да, прямо сейчас. Или в крайнем случае завтра с утра. И завтра же с утра голову надо будет сделать. Точнее, две головы — одна моя, втора подруги. Обе безбашенные, — она хохотнула, хотя на душе было мрачновато. Ну ладно, хоть чем-то Алене она поможет.

— Иди мерить! — позвала та. — Талию я забрала, надо посмотреть, не тянут ли теперь подмышки…

К приходу Наташиных родителей готовое, уже отглаженное платье гордо висело на полуоткрытой дверце гардероба. Поздоровавшись, Алена опять кинулась было бежать:

— Наташ, ну пойми, позарез! Он же с тренировки ко мне обязательно зайдет. А там… сама знаешь. Ну и начнет разбор полетов…

— Леночка, что же это вы нас покидаете? — Наташина мама Екатерина Борисовна, сбросив туфли, улыбнулась устало, но весело, даже как будто заговорщицки. — А мы-то с Тошей всяких вкусностей принесли. Я даже сказала бы, приволокли. Как верблюды, честное слово! С рынка в универсам, оттуда в кондитерский, потом опять на рынок, потому что еще всякое вспомнили. Еле живые, я ног не чую. Вас порадовать-побаловать хотели. Ваш-то директор, Марат Измайлович наш милейший, когда я ему позвонила, только что «Славься, славься» про вас не пел — доволен, как не знаю кто. Говорит, наша школа в этом году по медалям первой в городе будет, в крайнем случае второй. Ну а ему как директору от гороно и прочего начальства почет и уважение. Спрашивал, какой вам подарок сделать.

— И ты, мамуля, посоветовала подарить нам жидкость для снятия лака? — съязвила Наташа.

— Вот за такие твои грубые шутки я не скажу, что ему посоветовала, — парировала Екатерина Борисовна.

— И на что, кстати, он не только согласился, но еще и благодарил за подсказку, — уточнил Наташин отец. — Ты куда бежать-то собралась, Аленушка? Что-то срочное где-то горит?

Алена только молча кивнула, вздохнув. От приветливости Наташиных родителей вдруг ком к горлу подкатил — так разительно это отличалось от привычных тупых грубостей собственных, как бы их помягче назвать, предков.

— Бориса с тренировки бежит встречать, боится, что потеряется он, ах, бедный мальчик, — ехидно сообщила Наталья. — Он, видите ли, мобильник то ли отключает, то ли дома оставляет, чтоб ничто не отвлекало от движения к высотам спортивных достижений.

— Так-так-так! Ну-ка, разлюбезная моя, прекрати уже вредничать, — осадил дочь Антон Дмитриевич. — Дело-то простое. Алена, он ведь в «Дружбе» тренируется?

Девушка опять кивнула.

— Значит, сейчас мы просто позвоним в секцию и попросим, чтобы его предупредили. Ну, чтобы он не к тебе домой после тренировки пришел, а к нам. По-моему, очень разумно. Тем более что после своих спортивных битв он будет голодный, как волк в конце зимы. Мы-то с Катюшей нынче с закупками что-то перестарались, как на роту запасли. Так что лишний голодный гость будет очень кстати. Катя! — он подмигнул жене. — Там, в этой «Дружбе», одни мужики, а у тебя такой ангельский голос. Тебе и звонить, согласна? Тебе не посмеют отказать.

— Ох, подлиза! — засмеялась Екатерина Борисовна. — И это при детях! — она шутливо шлепнула мужа по спине. — Алена, телефон клуба?

Та растерянно покачала головой:

— Я… не знаю.

— Ну, не беда! — Екатерину Борисовну это затруднение ничуть не обескуражило. — Ната, давай быстренько ныряй в интернет, найди телефон, потом к нам на кухню. Мы пока богатства будем раскладывать. Кстати, девочки, на ваш выпускной мы заказали таки-ие торты! Я плакала от зависти! Аленушка, разувайся быстренько, никуда мы тебя не отпустим. Антон, чего застыл, как египетские пирамиды? Видишь, дети голодные целый день. Я по их тоскливым взорам и вздрагивающим носикам вижу, что они готовы начать пихать в себя еду прямо с пакетами. Да, кстати о пакетах. Натусь, как, платье забрали? Все в порядке?

Алена прикусила губу. Не специально, нет. Просто обычная бытовая реплика про платье как плетью стегнула, напомнив то, что она заталкивала в самый дальний уголок сознания — что толку рыдать над сбежавшим молоком! Одна предательская слезинка, кажется, все-таки выскользнула…

— Та-ак, — понятливый Антон Дмитриевич обвел всех взглядом. — Я пошел разгружать пакеты, дальше вы тут без меня. Жду всех на кухне, будем ужинать.

Екатерина Борисовна строго посмотрела на дочь:

— Кто-то, кажется, должен был найти телефон клуба?

Фыркнув, Наташа удалилась.

— Алена, — Екатерина Борисовна вздохнула. — Я знаю, что ты гордая и из тебя клещами лишнего словечка не вытянешь. Ладно, твое право. Тем более ты теперь взрослая. Почти, — устало опустившись в кресло, она потянула девушку за руку, усаживая ее рядом с собой. — Но ты же понимаешь, я Натку прижму — она все выложит. Или давай опустим подробности, просто скажи, чем мы можем помочь?

Вот потому-то Алена одновременно и тянулась в этот дом, и боялась сюда приходить. Здесь царила любовь. Даже когда Наташка сотворяла какую-нибудь глупость — а творила она их с избытком — заканчивалось все не «проработкой», а дружеской беседой о том, «как распутать то, что запуталось». Ни разу Алена не слышала, чтобы кто-нибудь в этом доме повысил на другого голос. Разве что на Мартышкина, и то словно бы понарошку.

О том, что происходит в ее собственном доме, Наташины родители знали, но… в общих чертах. Еще бы не знать, если она не только ночевать у них с явным восторгом оставалась, но, случалось, среди ночи прибегала, спасаясь от хмельного буйства «предков». Когда это случилось впервые, Антон Дмитриевич пошел к участковому. И не раз потом ходил. Но участковый только вздыхал: тупиковая ситуация. Да уж, тупиковая, хоть плачь. Вот и выскочила эта предательская слезинка.

— Ничем вы мне не поможете. Никто не поможет. Они же мне родители, куда денешься. А родителей не выбирают. Такой, видно, мне крест достался. Неси и терпи, — уже справившись с минутной слабостью, Алена нашла в себе силы улыбнуться. — Недолго осталось, пустяки. Вот получу аттестат и тут же уеду.

— А Боря как же? — удивилась Екатерина Борисовна. — Разве вы не вместе?

— Я… я не знаю… — Алена растерялась. Действительно, повторяя «уеду, уеду», она ни разу еще не задумывалась — как, куда? Как будто сглазить боялась, что ли? Но и вправду — куда? На деревню к дедушке, как чеховский Ванька Жуков? Только ведь нет у нее ни дедушки, ни деревни.

Наташка влетела в комнату, на ходу тыкая пальцем в телефонные кнопки, протянула аппарат матери:

— На. Там написано, что это главный администратор. Давай…

— Алло? Добрый вечер! — дружелюбным, но все-таки чуть официальным тоном поздоровалась Екатерина Борисовна, когда ей ответили. — Это из министерства вас беспокоят. Нет-нет, ничего, по личному делу. У вас там занимается мой племянник, Козырев Борис. Ах, знаете такого? Вот и замечательно. Нет-нет, не нужно его отрывать от тренировки. Просто, когда он освободится, скажите ему, что звонила Екатерина Борисовна. Да, так. И передайте, что его ждут у Костиных. И Алена здесь же. Записали? Благодарю вас, вы очень любезны. Нет, перезванивать не обязательно, просто пусть после тренировки едет к нам. Да, он знает, куда. До свидания! — отключившись, она подмигнула девочкам. — Вот и все проблемы. И никакой надобности нестись куда-то сломя голову.

— Девчонки! — донесся с кухни голос Антона Дмитриевича. — Вы там до утра шушукаться собираетесь? Борщ разогрелся. И вообще есть очень хочется…

— Боже, какая я голодная! — Екатерина Борисовна картинно всплеснула руками. — Алена, Ната! Мухой в ванную мыть руки. Одна нога там, другая на кухне. Кстати, доча, — она сунула ей телефон и показала глазами на Алену, — надеюсь, жизненные сложности не из-за того, что Алена, насколько я поняла, потеряла свой мобильник?

— Если бы только мобильник! — Наташа аж сморщилась от возмущения. — Главное-то — платье выпускное… фьюить! — она присвистнула.

Алена посмотрела на подругу с упреком и снова непроизвольно дернулась к входной двери. Но Екатерина Борисовна ситуацию контролировала четко, так что девушка угодила прямо в ее распахнутые объятья, успев еще не то ужаснуться, не то восхититься: надо же, она ведь нас насквозь видит, вот как, скажите, она про мобильник догадалась? Про платье-то Наташка проболталась сгоряча. А про телефон? По отсутствию выпуклости на кармане? Не Екатерина Борисовна, а Шерлок Холмс какой-то!

— Тише, Алена! — ласково сказала она, когда девушка попыталась вырваться. — Тише, девочка! Посуду будем бить в следующей серии. Если не передумаем. Значит, мобильник и платье… Вся трагедия из-за такой, уж поверьте мне, чепухи? Господи, а я-то напугалась! Думала, что-нибудь по-настоящему ужасное стряслось. Ну… например, Мартышкин с балкона свалился. Нет, я вижу, он на месте, но вот это действительно была бы беда. А платье и телефон… — не разжимая объятий, Екатерина Борисовна повлекла девушку вглубь квартиры, бросив сконфуженной дочери: — Что замерла, болтушка? К отцу на кухню — живо! По его стонам я слышу, что он затеял салат с кальмарами, так что требуется сторонний контроль. Представляете, девочки, мне приходится ревновать мужа к кальмарам! Я, должно быть, одна такая на весь мир.

— Мы тебя, мамуль, занесем в Книгу рекордов Гиннесса! — засмеялась Наташа.

— Занеси лучше белье в прачечную! — парировала Екатерина Борисовна. — Видали мы таких несунов. Точнее, несушек. Гиннесс, Гиннесс! Курица-несушка ты!

На этот раз засмеялась не только Наташа, но следом за ней и Алена.

Екатерина Борисовна привела ее на кухню, когда салат с кальмарами был уже благополучно нарезан и заправлен, а борщ разогрет уже во второй раз.

— Вот так, ребятки! Всем падать в обморок! — она вытолкнула перед собой чуть упирающуюся Алену в серебристо-бронзовом вечернем платье с высоким разрезом спереди. — Мне самой оно всегда казалось слишком вызывающим, а тут в самый раз. С Алениным цветом волос и глаз…

— Йес-с! — завопила Наташа.

— В десятку, — подтвердил Антон Дмитриевич.

— Мр-ряу, — проворчал Мартышкин, уже успевший под шумок стянуть со стола колбасный ломоть.

— Что бы вы ни говорили, а я достаю шампанское, — решительно заявил отец семейства, ныряя в недра холодильника. — Какие красотки вокруг меня! Оранжерея! — завершил он свою реплику уже с темной бутылкой в руке.

— Ната, доставай бокалы и фартук, — скомандовала Екатерина Борисовна.

— Зачем фартук-то? — удивилась дочь.

— Ну не переодеваться же Алене сразу, пусть посидит, привыкнет. Новый костюм требуется, как бы это сказать, обносить немного. Но мы же за столом, всякое может случиться. Поэтому фартук, — повернувшись к дочери, Екатерина Борисовна назидательно подняла палец. — Да, и не гляди такими завидущими глазами, ты в это платье все равно не поместилась бы. Да, кстати, и выпускное твое, насколько я помню, впритык планировалось, да? — обняв дочь, она ласково взъерошила ее пушистые волосы. — Какая отсюда мораль?

— Какая еще мораль? — Наташа притворно надулась.

— С утра ни грамма мучного или сладкого и — на турник, на турник, — засмеялась мать.

— Да ну тебя, мам! Можно подумать, я у тебя слон. Ну, поправилась чуть-чуть, пока экзамены шли, потому что шоколадом мозгу помогала. А сейчас почти что норма уже. Вон даже платье немножко ушивать пришлось.

— Да шучу, шучу, — Екатерина Борисовна, потянувшись, чмокнула дочь в макушку.

Шампанское охладилось недостаточно, и пробку Антон Дмитриевич не удержал. С глухим «бум» она отрикошетила от потолка и улетела в прихожую. Мартышкин кинулся за ней с таким энтузиазмом, что, не вписавшись в поворот, покатился кувырком.

— Это не кот, а пикирующий бомбардировщик какой-то! — Екатерина Борисовна перевела дыхание. — До инфаркта когда-нибудь меня доведет своими полетами. Сердце обрывается, как представлю, что он расшибется.

— За здоровье кота будет второй тост, — Антон Дмитриевич наполнил бокалы. — А первый, как это у нас, лихих гусар положено, за прекрасных дам. Ох, девочки, такие вы у меня все красивые — прямо голова, на вас глядючи, кружится!

Алена опустила глаза, но вместо игры пузырьков в золотистой глубине бокала увидела вдруг переполненные окурками ржавые консервные банки на застилающей стол засаленной газете. Сдвинутый в угол старенький, еще советский транзистор бормочет что-то невнятное, отец тычет непослушными пальцами в колесико настройки, поднимает глаза… остановившиеся, точно стеклянные. Пытается улыбнуться, но непослушные губы изображают только жутковатую кривую гримасу, в углу рта надувается пузырь, растет, расползается медленной, тягучей, отвратительной струйкой… Почему?! Почему «они» совсем другие? Да люди ли «они»? За что ей это?!

Прикрыв глаза, она поднесла к губам бокал. Свежий сладковатый аромат как будто смыл подступающий морок — страшное видение поблекло, отступило, растаяло…

Глава 5

Когда Босс вернулся в зал, зрители чуть не валились под сиденья — от хохота. «Молотобойцы», измолотившие друг друга так, что различить их можно было лишь по цвету трусов — там, где их не заливала кровь, — так обессилели, что едва поднимали руки для очередного удара. Один, наконец собравшись с последними силами, сумел отвести руку для замаха, другой рукой чуть оттолкнув соперника. Но и этого «чуть» хватило, чтобы тот, качнувшись назад, не удержался на ногах и завалился на спину как толстая, набитая ватой игрушка. И затих, не только не делая попыток подняться, а вообще не шевелясь. Его соперник, вложив все силы в подготовку к «решающему» удару, даже не заметил, что перед ним — никого. Замахнулся и ударил — в пустоту. По инерции крутанулся всем телом — и тоже не удержался на ногах, рухнул мешком на недвижное тело уже поверженного противника. Так и лежал, слабо шевеля ногами, как будто пытался отползти в сторону.

Зрители свистели и хохотали.

Под этот уничижительный гвалт судья, нагнувшись, приподнял руку того, что лежал сверху — мол, вот он — победитель.

Забившийся в угол Глеб, закусив губу и морщась от отвращения, лихорадочно заполнял листы рисовального блокнота мгновенными набросками. Смотреть на «шоу» было гадко, но художник в этот момент оказался явно сильнее человека. С удивлением он поймал себя на том, что не испытывает ни капли сочувствия. Вот они — избитые, окровавленные, изувеченные. А в душе — ни намека на жалость. Только брезгливость и отчасти раздражение. Как будто перед ним не люди, а роботы. Киборги или что-то в этом роде.

Он шепотом поинтересовался у соседа, сколько заплатят победителю. Названная сумма выглядела настолько ничтожной, что Глеб опешил. Да этого же не хватит даже на один визит к врачу. Зачем, ради чего они лезут на ринг? Это какая же безнадежно жуткая жизнь может довести людей до подобного состояния? На них даже зрители с презрением смотрят. Вон у того, что через три кресла сидит, на лице такое выражение, точно хочет сказать: «Да хватит вам уже придуриваться, надоели».

Нет, вымотанные до бессознательного состояния соперники не придуривались, конечно. Просто «тот, что сидел через три кресла» от Глеба, знал о подпольных боях изрядно, так же, как футбольный болельщик знает биографии игроков, истории команд и даже семейное положение судей. Знал «тот, через три кресла», и о том, что эти двое — давние друзья, когда-то известные спортсмены одной из тогда еще советских республик, а теперь приезжают оттуда в Россию на заработки. И ринг для них — единственное место, где они могут заработать. И лечиться после сегодняшней схватки они нигде не будут, отлежатся у знакомых, а на деньги, которые показались Глебу ничтожными, их семьи проживут несколько месяцев. И сегодняшняя их схватка — не случайный каприз судьбы, а обычный привычный договорняк. Точнее даже будет сказать — верняк. Потому что при любом исходе поединка призовые деньги делятся пополам. И это далеко не первая подобная схватка. Такой вот простой, хотя и кровавый бизнес.

Когда объявили следующий поединок и на ринге, ужом скользнув меж канатами, появился Махмуд, больше известный публике как Мухтар (псевдонимы и клички среди бойцов были делом обычным), зрители оживились: свистки звучали теперь уже одобрительно, выкрики — ободряюще. Кое-где на трибунах даже послышались хлопки. Публика приветствовала знакомого — и уважаемого — бойца.

— Махмуд! Ай, красавец! — крикнул кто-то. — С того света вернулся? Круто!

Смотревшие последний бой кавказца шутку оценили и поддержали аплодисментами. Тогда, пропустив удар, Махмуд вылетел с ринга через канаты и врезался головой в одно из зрительских кресел — с такой силой, что выбил его из-под сидевшего. До приезда скорой помощи кавказец лежал без сознания. Клубный врач только вздохнул — все, отпрыгался боец, не через час, так через сутки лежать ему под холодными сводами морга. В публике заключались скоропалительные пари на то, сколько Махмуд еще протянет. Особо отважные предлагали один к десяти на «выживет — не выживет», но даже при столь щедрых условиях желающих рискнуть было немного. То-то они теперь ухмылялись. Десяти дней не прошло, а Махмуд — вот он! Только голова вся в еще не заживших после столкновения с креслом шрамах. А сам улыбается вприщур, рукой машет — привет, мол, я тут, я в порядке, как огурчик. Живучий, черт!

С другой стороны к рингу подходили сразу двое. Такое допускалось, если заявленная пара участвовала в боях без правил впервые. На фоне небольшого жилистого Махмуда его противники — мастера спорта по классической борьбе, возжелавшие превратить спортивный опыт в звонкую монету, — выглядели как две горы мышц и явно рассчитывали на собственное численное превосходство. Да чего там! Двое против одного, элементарно же! Тем более мы — борцы-тяжеловесы, мы вон какие, мы этого «маугли» просто массой задавим! Облапим, обожмем, завалим и расплющим! Уделаем, как бог черепаху!

Но если приглядеться, в глазах «богатырей» можно было различить что-то вроде страха. Они не понимали, почему их противник — на одну ладонь посадить, другой прихлопнуть — их не боится. А все непонятное пугает. На что рассчитывает этот черт нерусский? Смотрит, будто они у него родного брата убили. И верткий, похоже, как угорь. И прыгучий. А глаза — холодные, спокойные… Да нет, чего там, завалим без проблем! Борцы поводили плечами, супили брови, порыкивали грозно. Трибуны отвечали им свистом.

Подойдя к тому углу ринга, где разминался Махмуд, Клык почти неслышно шепнул:

— Муха, ты этих мамонтов с ходу не гаси, ладно? Погоняй раунда до седьмого, потом одного выключи, а второго еще повози. Ну, до десятого раунда? В десятом положишь?

Не поворачиваясь и не разжимая губ, Махмуд-Мухтар процедил тихо: «Две ставки».

Клык дважды хлопнул его по плечу — это означало, что условие принято.

Мухтар продолжил разминку, как будто не обращая внимания на то, что судья уже приготовился объявить начало поединка. Не встал в выжидающую боевую стойку, не демонстрировал готовности к схватке — просто разминался, разогревая послушные мышцы.

Гонг!

Борцы кинулись на кавказца с двух сторон, явно намереваясь взять его в удушающую «коробочку», но звонко шлепнулись друг в друга. Там, где только что был Махмуд, был только воздух. Кавказец просто прокатился между летящими на него глыбами, успев в прыжке воткнуть твердую, как железо, ладонь одному из нападавших в колено, второму — прямо в солнечное сплетение.

Зрители радостно взревели.

Взревели — обиженно и недоуменно — и борцы. Глаза их засверкали почти звериной яростью. Да что этот попрыгунчик себе позволяет?! Схватка едва началась, а один уже ногу подволакивает, второй вздохнуть толком не может — как выброшенная на берег рыба. «Мамонты» обменялись мгновенными взглядами. Ну, мы его сейчас!..

Но каждый раз, когда им казалось, что все, попрыгунчик загнан в угол и теперь ему конец, тот проделывал очередной акробатический пируэт, оказываясь за спиной у соперников. Некоторые пируэты сопровождались ударами — короткими, стремительными, почти невидимыми, но поражающими, как укус кобры или укол скорпиона.

От раунда к раунду борцы двигались все медленнее, явно теряя силы и способность к ориентации. А Махмуд даже не вспотел почти! Он как будто танцевал — легко, весело, стремительно.

В седьмом раунде «танец» сосредоточился вокруг борца с поврежденным в начале схватки коленом. Еще один «укус кобры» — точно в нервный узел — и второе колено отказалось слушаться. Здоровяк застыл в углу ринга. При попытке шагнуть ноги, простреливаемые болезненной молнией, так и норовили подломиться. Его напарник, тяжело пыхтя, топтался рядом — пытался отогнать или отвлечь неуловимого кавказца. А тот, словно поддавшись, отодвинулся к центру ринга — и опять оказался за спиной, чертов попрыгунчик! Еще не успев понять, куда делся противник, борец получил удар ногой в поясницу — с виду несильный, но здоровяк взвыл и клубком укатился к канатам.

Второй застыл в углу, не в силах двинуть ногами. Трибуны затихли…

Но Махмуд, вместо того чтобы последним ударом отправить противника в глубокий нокаут, слегка присел, приподнял канаты и кивнул: «Уползай!». Он произнес это абсолютно спокойно, без тени ярости или хотя бы пренебрежения. С полсекунды загнанный в угол пытался осознать происходящее, лицо его мучительно сморщилось. Потом вдруг глаза расширились, он опустился — почти упал — на четвереньки и сполз с ринга.

Зрители взвыли от восторга! Аплодисменты и свист перемежались криками, кто-то даже начал скандировать: «Мухтар — чемпион! Мухтар — чемпион!». Махмуд сдержанно поклонился залу, как будто забыв про второго борца, который уже поднялся, но боевого энтузиазма не демонстрировал.

После гонга, возвестившего окончание седьмого раунда, уцелевший кинулся к своему тренеру-менеджеру и весь перерыв убеждал его, что пора выбросить на ринг полотенце — знак отказа от продолжения схватки. Тренер только мотал головой и шептал: «Закрыться и стоять, закрыться и стоять. Каждый раунд — еще штука баксов».

В первые секунды после гонга к восьмому раунду можно было слышать свистящий, как змеиный, шепот — борец повторял: «Штука баксов, штука баксов…».

Последние три раунда напоминали плохую корриду. Бывает, что бык тореадору попадается негодный — вялый, квелый, почти безразличный, нападать не желает, на все попытки раздразнить чуть не спиной поворачивается. Сейчас на ринге происходило что-то в этом роде: как ни плясал Махмуд вокруг противника, как ни пытался «гонять» его по площадке, тот только забивался в угол и сжимался в комок, послушно терпя удары. Ударов, впрочем, было не слишком много: кавказец тянул время, да и надоело ему, казалось, осыпать соперника бессмысленным градом.

Зрители начинали недовольно свистеть. Но, когда до конца десятого раунда оставалось секунд пятнадцать, Махмуд, подкатившись клубком борцу под ноги, словно подпрыгнул, выстреливая вверх обеими ногами — точно в подбородок противника. Голова у того дернулась вверх-назад, руки упали, и вся гора мускулов обвисла на канатах. Потянувшись, Махмуд легонько хлопнул отключившегося борца по затылку, и тот начал медленно заваливаться на ринг.

Борис следил за схваткой из коридора. Следил сосредоточенно, неотрывно, не прекращая между тем автоматически разминаться. Своего будущего противника он разглядел в тренировочном зале — ничего интересного. Обычная боевая машина, да еще и на публику любит работать. Корчил Борису рожи, ухмылялся пренебрежительно, обещал на первой секунде по канатам размазать. А сам — ничего особенного. Накачан прилично, даже перекачан, как будто не боец, а бодибилдер. Толку-то от этих мускульных «красот»… А вот с глазами у парня проблема. Не о том ли Клык хотел на ухо шепнуть, да не успел? Не то из-за нервного тика, не то еще почему, каждые пять-семь секунд амбал терял боковое зрение. Не совсем, но, судя по движениям, ощутимо. «Пусть этот “провал” длится лишь долю мгновения, — думал Борис, — этого мне хватит, чтобы с этим, так сказать, любимцем публики сделать всё, что хотел».

Когда рефери объявил: «В синем углу ринга неистовый Иван Мозоль», — и трибуны одобрительно загудели, Борис только усмехнулся, отыскивая глазами Глеба. Тот, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в альбом, что-то шептал. Батюшки! Да он молится, что ли?! Во дает брательник! Неужели впрямь не понимает, что сейчас будет? А еще художник! Где твой глазомер, мазила?!

Девица на высоченных каблуках, забавно повиливая аппетитной задницей, демонстрировала публике табличку с номером раунда, прямо в ухо что-то нашептывал Клык, а Борис сосредоточился на подсчете: с каким интервалом у Мозоля подергивается глаз. М-да. Неровно как-то. Сперва пять секунд, потом девять, потом семь… Ага! Вот опять: пять, девять, семь. И опять. Все, уважаемый кровавый мозоль, я тебя посчитал. Да-да, как тот козленок из мультика. Ну, козленком дадим тебе попрыгать. Давай, покажись публике — повопи, поскачи, позадирай эффектно свои перевитые канатами мышц ноги. Попрыгай, а я погляжу, с какой стороны тебя брать…

Мозоль тоже не собирался «класть» выставленного против него пацана сразу — положишь, а потом Клык весь мозг выест, мол, публика зрелища желает. Это Мозоль успел усвоить твердо. А мальчишка напротив — тьфу, его в любой момент положить можно. Вот Мозоль и тянул время — танцевал по рингу, красовался мускулами, проводя эффектные, хотя и не слишком опасные атаки, от которых «пацан» до поры до времени уходил. Но Мозоль бился не первый день, потому знал: ушел раз, ушел другой, потом начнет уставать и свой удар словит. А пока попрыгай, пацан, публика это любит. И я с тобой попрыгаю…

Пропрыгал он до середины второго раунда.

Босс, наблюдавший за боем из центральной ложи, только ахнул, когда Борис провел свой первый в этом поединке — и он же последний — удар. Движение было настолько стремительным и точным, что никто — ну, почти никто — не понял, что произошло. Вот только что Мозоль плясал по рингу, осыпая никого не известного парнишку градом ударов — парнишка уворачивался каким-то чудом, не иначе. Вот сейчас он рухнет, вот сейчас…

И вдруг вместо этого — парнишка спокойно, чуть не вразвалочку идет в свой угол. А Мозоль, наподобие изображающей умирающего лебедя балерины, делает шажок туда, шажок сюда, взмахивает — так же по-балетному — руками, словно мух от себя отгоняет… и, сложившись пополам, рушится на ринг с таким звуком, что любому, кто хоть немного понимает, ясно — сам уже не встанет. Готов боец.

— Он — бог! — Босс вытащил из портсигара папиросу с анашой, щелкнул зажигалкой, втянул едковатый дым — автоматически, как будто забыв, что находится не в собственном кабинете, а в полном посторонних зале.

Впрочем, никому, кажется, и дела не было.

— Повтор! Повтор дайте! — кричали тут и там.

Это было его последнее нововведение: теперь каждый бой снимался — да не одной, сразу четырьмя камерами — и по завершении схватки желающие могли купить видеозапись. Бывало, впрочем, и как сегодня — зрители требовали показать подробности произошедшего на ринге. Он махнул сидевшему в будочке под потолком технику. Под скрип старых лебедок на ринг поползло полотнище экрана.

— Сразу конец боя давай! Второй раунд, — крикнул Босс наверх. Ему и самому не терпелось посмотреть на случившееся перед его глазами чудо в замедленной съемке.

Впечатление, впрочем, было совсем не чудесное. Борис в какой-то момент просто прекратил отступать и уворачиваться, ушел влево, ткнул противника пальцем в солнечное сплетение и пошел прочь от сонно взмахивавшего руками Мозоля.

— Я не понял, это чо? — произнес пьяноватый голос, очень отчетливый в наступившей вдруг тишине.

Шагнув из своей ложи, Босс заметил, что его пошатывает. Ну еще бы! Увидеть такое — и в собственных владениях… Это… это… Черт, да такой шанс один раз в жизни выпадает — и то не всем.

— Всем выпивку за счет клуба, — распорядился он. — За рождение бога!

Полковник, сидевший в служебном микроавтобусе неподалеку, смотрел повтор уже в третий раз — он-то оснастил перспективный клуб камерами раньше, чем до этого додумался сам хозяин.

— Бог не бог, это мы без тебя разберемся, знаток хренов, — бормотал он себе под нос. — Но скорость и реакция у парня как у Мохаммеда Али. Если не лучше… Вот за это я и люблю свою страну, — обратился он к технику за пультом. — Если веришь в чудо, оно непременно происходит. Рано или поздно. И в нашем случае я очень надеюсь, что еще не поздно. Так, ребятки, давайте в управление, я вам тоже выпивку проставлю. Оно того стоит.

«Ребятки» переглянулись. Ни фига себе! Последний раз такое случалось, когда — ох, тогда никто не верил, что получится — когда письмо с ядовитым приветом из преисподней дошло до Хаттаба. Ох, как они тогда все напились! И шеф не возражал — наоборот, улыбался, повторяя: «Ну, молодцы, ребятки, хорошо сработали!».

Глава 6

Сергей Валерьевич возвращался домой раньше обычного — в компанию, где он работал системным администратором, нагрянула налоговая инспекция. Пока начальство вешало незваным гостям на уши всякую бессмысленную лапшу — попросту тянуло время, — он почистил все, чего не должны были видеть господа проверяющие. За несколько минут финансовая документация превратилась в образец чистоты и прозрачности. «Лишнее» благополучно исчезло — потом, когда «шторм» закончится, он восстановит все с резервных копий, до которых этим самым гостям не добраться.

Кто бы мог подумать, что многообещающий художник сделает карьеру «на компьютерах»? Сергей Валерьевич, если бы ему в те стародавние времена такое сказали, расхохотался бы. Да тогда и компьютеров никаких не было. Ну, то есть были, конечно, но… Впрочем, что вспоминать. Жизнь — штука неожиданная. И работу свою нынешнюю Сергей Валерьевич, как ни странно, любил. Ему всегда нравилось уметь что-то, что у окружающих получается не очень. Нынешняя работа дарила приятное ощущение собственной значимости, почти незаменимости. Особенно во время «штормов». А сегодняшний «набег» его особенно обрадовал. Во-первых, теперь, пока контролеры не уберутся, можно на работе вовсе не появляться. Точнее, даже нужно. Как будто его в природе не существует: ну да, числится у нас системный администратор, но он приходит, когда неполадки какие-нибудь, а когда все в порядке — чего ему тут сидеть? Так отвечал кадровик на возможные вопросы.

Зато после выхода «из подполья» — и это главное — Сергея Валерьевича, как водится, ожидает благодарность руководства. И отнюдь не только словесная. А конвертик с премией сейчас будет более чем кстати, последние месяцы оказались весьма затратными, даже в долги залезть пришлось. Окончание школы — особенно выпускной вечер — серьезный удар по семейному бюджету. А им-то с Машей пришлось раскошеливаться вдвое…

Да, визит налоговиков — с традиционными итогами — это сейчас очень ко времени.

Может, даже удастся уговорить Машу отказаться от сверхурочной работы. Она, ясное дело, бодрится, но он-то знает, насколько она устает. И не только устает. Вон за год уже второй раз очки меняет, это ж не дело — в сорок-то лет. Хотя очки ей, безусловно, идут. Такая стала бизнес-леди, что дух захватывает. И бледность ей идет, и тени на висках — Маша с ними похожа сразу на Грету Гарбо и Одри Хепберн. Вот только на деле-то ничего хорошего нет ни в бледности, ни в тенях. Когда мы с ней последний раз отдыхать куда-нибудь выбирались? Когда Глеб с Борисом восьмой класс заканчивали — три года назад то есть.

В самые тяжелые времена, когда казалось, что жизнь кончена, именно Маша не дала ему потерять человеческий облик. И как будто до сих пор так и не может остановиться, вздохнул Сергей Валерьевич, крутится, как та белка в колесе. Пора, пора ей взять паузу. Если будет отказываться — заставить. Силой или хитростью, как придется. Ну не может человек без отдыха лямку тянуть. Не должен.

Решено. Сразу после выпускного у мальчишек покупаю ей больничный. Сейчас все просто, в интернете черта в ступе можно найти, не то что специалиста, готового — и имеющего право — выписать освобождение от работы. Пусть отдохнет. Самое простое — отправить ее к родне в Ставропольский край. Да, самое простое, но не самое лучшее. Посреди толпы станичных родственников и знакомых — что за отдых? Лучше купить ей путевку в какой-нибудь Египет: синие волны, белый песок, все включено — идеальные условия, чтобы выключиться из непрерывного марафона… Вот только как кристально честную Машу уговорить воспользоваться фальшивым больничным? Разве что перед фактом поставить. Ну, и пригрозить слегка: мол, твоему любящему мужу хакнуть всю внутреннюю сеть вашей конторы — не проблема, откажешься «заболеть» — вас всех на больничный по собственному желанию отправят. Очень даже запросто.

Дома было тихо — ну да, Борис должен быть на тренировке, а Глеб наверняка где-то с этюдником болтается — но откуда-то тянуло табачным дымом.

— Маша! — позвал он, сбрасывая ботинки. — Ты дома? Маша, кто у тебя?

Она сидела в гостиной за пианино: одна рука задумчиво перебирала клавиши — аккорд, короткая печальная мелодия, еще аккорд, — в другой дымилась сигарета.

Курить Маша бросила еще в институте, когда узнала, что беременна. После того Сергей Валерьевич видел ее с сигаретой всего однажды — на поминках матери.

— Машенька, что стряслось?

Она слабо покачала головой:

— Все в порядке…

Ну да, подумал Сергей Валерьевич, вижу я это «в порядке». Подумав секунду, он метнулся в прихожую.

— Сейчас, сейчас… Помнится, у нас после восьмого марта где-то коньяк оставался…

Коньяк обнаружился в кухонном столе, за пакетами с гречкой и рисом. Рядом торчала шоколадка — тоже, должно быть, забытая с восьмого марта, когда к ним приходили Костины и еще кто-то. Главное — делать вид, что ничего особенного не происходит. Ну да, коньяк посреди бела дня ни с того ни с сего трескать — совсем ничего особенного. Но Машуня — маленький стойкий оловянный солдатик — не выносит проявлений собственной слабости. Поэтому — да, ничего особенного.

— Вот, — бодро сообщил он, шурша фольгой. — Даже закуска нашлась. Старая, но шоколад есть шоколад, правда? Ну, за что пьем? Просто за нас или?

— Или, — слабо улыбнулась Мария Петровна. — Меня уволили.

Он чуть не выронил рюмку.

— Как?! Они что там все, с дуба попадали? Нанюхались чего-то? Мухоморов объелись? Они ж без тебя через месяц загнутся. Кто их двойную бухгалтерию пятый год на себе тащит, как… как бурлаки на картине Репина!

Маша понюхала рюмку, подумала секунду и, зачем-то зажмурившись, лихо опрокинула в себя коньяк. Шмыгнула носом, сморщилась и вдруг улыбнулась:

— Да не в бухгалтерии дело. И слава богу, что все закончилось. Сколько ты меня уговаривал уйти оттуда? Вот все и сложилось.

— Но…

— Да никакое не «но». Я сегодня съездила по роже нашему генеральному. И, разумеется, моментально оказалась на улице. Ну, фигурально выражаясь. И знаешь, это было такое удовольствие… жалко, что не плюнула, а только врезала.

— Ну наконец-то! Видел же я его: сам молодой, ему же, кажется, лет тридцать всего, а наглый, как… Больше его наглости только его толщина. Но как ты сподобилась?

Она пожала плечами:

— Ну… он сказал… можно я повторять не стану?

— Как изволите, моя леди! — Сергей Валерьевич прижал ее к себе. — Когда ты ему врезала, он бегал от тебя по кабинету и прятался в шкаф?

Маша наконец засмеялась:

— Нет, до такого не дошло. Но взвизгнул, как… И щека такая сразу красная-красная… Уволю, пищит, в милицию позвоню… Звоните, говорю. Пока он вопил, я заявление написала, в нос ему сунула и ушла.

— Вот и молодец! А я-то сейчас шел домой и придумывал, как бы тебя из этой конторы вытащить и хоть на пару недель на море отправить. Как раз скоро деньги внеплановые будут. Ну, через неделю максимум.

— А ты-то чего так рано? — сообразила вдруг она. — Я даже поплакать толком не успела. Никакой личной жизни…

— Рано, потому что налоговики явились нас трясти. Ну, я компромат почистил, носители в рюкзак побросал и в бега. Так что мы оба в отставке, — он нежно поцеловал жену в макушку. — Правда, я во временной. Но вполне можно заняться опровержением твоего странного заявления. Ну, насчет никакой личной жизни…

Через час раскрасневшаяся помолодевшая Мария Петровна, кутаясь в мужнин халат и озорно сверкая глазами, заявила со смехом:

— Ты меня с мысли сбил своими…

— Своими — чем? — подмигнул Сергей Валерьевич. — Что-то не так было? Вы желаете провести работу над ошибками? Прямо сейчас или все-таки до ночи отложим?

— Да ну тебя! Я насчет Борьки поговорить хотела. Точнее, насчет Алены.

— А что насчет Алены? Хорошая девочка, умница, красавица…

— Скажи еще — комсомолка, спортсменка… Алена очень хорошая девочка, но вот родители…

— Да знаю я! Но я ж не врач-нарколог! Девочка-то в чем виновата?

— То-то и оно, что ни в чем. Ты ж понимаешь, что как только они получат свои аттестаты и Борька заработает свои первые три рубля, они тут же снимут себе какой-нибудь сарай и станут там с утра до вечера и с вечера до утра распевать арии про рай в шалаше?

— Ты опасаешься, что сарай этот мало того что на краю географии может оказаться, так еще и юные влюбленные, обеспечивая себе самостоятельность, могут надорваться?

— Ну да, что-то в этом роде.

— Да, бывает, — Сергей Валерьевич вздохнул. — Но что-то мне подсказывает, что у моей сообразительной супруги уже есть в голове гениальный план: чтоб и овцы сыты, и волки целы. Ну, или наоборот.

— Сереж, я серьезно. Я тут встретила почтальоншу нашу, тетю Лизу. Да знаешь ты ее, она еще дворником на полставки подрабатывает.

— Ну, положим, знаю. Собачка у нее смешная, на снеговой лопате любит кататься.

— Точно, Мусей ее зовут, — Мария Петровна засмеялась. — А дворником тетя Лиза пошла, чтоб сыну своему не мешать. Ну, в смысле квартирного вопроса. Сама в служебной живет, а сын вроде и отдельно, но в то же время на глазах. Квартира-то у них в трех шагах от нашего дома, в угловой девятиэтажке.

— А при чем тут… — Сергей Валерьевич смотрел на жену с некоторым недоумением.

— При том, что Сашка ее — хороший, кстати, парень, без нынешних закидонов — недавно уехал по контракту работать. На два года. В Канаду.

— И квартира осталась…

— Ну да! Тетя Лиза уже в служебной привыкла, говорит, чего я туда-сюда перебираться буду. Там две комнаты, она все свое и Сашкино имущество в одну стащила, заперла, получилась как будто однокомнатная, — она подвела мужа к окну. — Вон, смотри, второй этаж сверху, где на балконе старый холодильник. И пусть Борис с Аленой ничего не придумывают, начинают спокойно там жить, а дальше пусть женятся, не женятся, это уж как выйдет. Главное, чтоб они в погоне за самостоятельностью не надорвались в самом начале и глупостей не наделали. Что скажешь?

— Что тут скажешь? — Сергей Валерьевич церемонно поклонился. — Я всегда знал, что жена у меня — всем головам голова. Только… А мы потянем?

— Мы — да не потянем? — засмеялась она. — Мы же вместе.

Глава 7

Выйдя из душа, Борис обнаружил сгрудившихся в раздевалке Босса, Клыка и явно нервничающего Глеба. Ну, да и было отчего — Босс рассматривал его рисунки. Перелистывал по одному, подносил к свету, щурился, качал головой, даже причмокивал:

— Да ты, дорогой товарищ, просто какой-то Шишкин! — Босс одобрительно щелкнул языком. — Или этот, как его, который девятый вал изобразил. Не помню фамилии. Помню, что армянин. Хорошо картинки продаются?

Слабо улыбнувшись, Глеб повел плечом:

— Я их вообще-то не продаю, это же всего-навсего наброски.

Он умоляюще посмотрел на брата — спасай, мол, тону. Его и впрямь подташнивало, как бывает после чрезмерного напряжения.

— А, ты из них потом нормальные картины делаешь? Ну и правильно! У нас тут все тренируются. И ты, значит… Ну, а если это все-таки продавать, то сколько будет стоить? Так, ориентировочно, — не унимался Босс.

— Если ты знаменитый, раскрученный художник, то дорого. Если никому неизвестный, то ровно столько, сколько стоит эта бумага. Даже меньше, потому что бумага уже использованная, — отрезал Глеб, протягивая руку за альбомом.

Босс посмотрел на него с выражением крайнего удивления, потом перевел взгляд на Бориса, который вытирался так сосредоточенно, словно это было главным делом жизни.

— Понятно… — Босс усмехнулся. — Ты, значит, делаешь свое дело, а деньги — второй вопрос. А вот брат твой, думаю, о деньгах не забывает, иначе на ринг бы не вышел. Строго говоря, он сегодня ничего не заработал. Потому что это был экзамен, а не работа. Но мы, — Босс почему-то говорил во множественном числе, словно объединяя себя с Клыком, который на самом-то деле мало что решал, — тем не менее считаем, что удачно сданный экзамен заслуживает вознаграждения, — вытянув из кармана бумажник, он достал оттуда пачку долларов, ловко перелистал и пальцем поманил к себе Бориса. — Ничего, если премиальные будут в валюте? — усмехнувшись, он протянул юноше несколько купюр. — Ты принят в наш бойцовский клуб. Завтра у тебя первый рабочий бой. Клык объяснит детали.

Босс вдруг оглянулся, словно искал чего-то. На самом деле ему послышался женский вздох. Точнее, даже усмешка. Презрительное хмыканье. Невидимой женщине не было надобности произносить ни единого слова — для смешанного с паникой узнавания ему было довольно и вздоха. Когда-то в этих вздохах не было ни намека на презрение — только страсть. А уж как был влюблен он сам — ходил, как будто не касаясь земли. Два влюбленных студента — без денег, без связей, без сколько-нибудь сияющих перспектив. И ведь их это совсем не беспокоило. Подумаешь, неизвестно, чем удастся завтра пообедать! Может, и ничем. Ну и ладно, можно обойтись пустым чаем — бледным, в третий раз «пожененным», почти бесцветным. А если удастся стащить из общежитской столовой пару кусков хлеба — вообще пир горой!

Боже, как давно это было! Да и было ли? Наверное, все-таки было — он ведь помнит эти «пиры»… А потом появились деньги… А потом… нет, лучше не вспоминать. Задвинуть в самый дальний угол сознания. А еще лучше — выкинуть из сознания напрочь, смыть лишней порцией текилы, занавесить дымом очередного косяка… Забыть, в какой из дней ее не стало. А деньги — остались. Кто там сказал, что деньги, может, и не приносят счастья, но очень хорошо успокаивают? Хорошо сказал, отлично успокаивают, чистая правда. Он ведь и впрямь уже все забыл. Только иногда она еще — вот как сейчас — вздыхает где-то за спиной. Эй, чего тебе от меня надо? Отцепись! Давай, давай, до свиданья!

— Босс, спокойно! Все в порядке! — Клык стоял рядом и держал его за руки. Борис и Глеб испуганно отступили.

— Что такое? — Босс резко отбросил руки Клыка. Черт! Должно быть, забывшись, он обратился к той, которую так старался вычеркнуть из памяти, вслух. Вот стерва. Долго она еще ему нервы будет трепать?! Босс обвел взглядом Клыка и близнецов — словно видел их впервые, — потряс головой, прогоняя морок, и с недоумением уставился на зажатую в руке банку пива. Откуда взялась? Впрочем, неважно. Пиво — это то, что нужно.

Он отхлебнул — действительно, сразу стало легче. Зажатая в руке Бориса пачка долларов помогла вспомнить все остальное. Лицо Босса снова стало обычным — непроницаемо надменным:

— Всем спасибо! Все свободны! — он развернулся, намереваясь уйти, но взгляд упал на альбом. — Ах да, чуть не забыл. Я покупаю это. Все, целиком. Сколько там? По десять баксов за рисунок, подойдет?

Глеб растерянно взглянул на брата, но тот смотрел в сторону.

В ситуацию вмешался Клык.

— Нормальные деньги, не вопрос! Бери, парень, пока есть что брать, — он хохотнул. — Босс, я рассчитаюсь.

— Это я покупаю, а не ты! — оборвал его Босс и, остановившись напротив Глеба, уставился ему в глаза. — Посчитай, дорогой художник, сколько с меня.

Глеб бросил на брата затравленный взгляд — ты со мной? Или ты с ними?

Борис отвел глаза.

— Спасибо за предложение, — чуть дрогнувшими губами Глеб изобразил что-то вроде улыбки. — Я подумаю… Впрочем… нет. Чего тут думать?! — он протянул альбом. — Я вам дарю эти рисунки. Не так часто я встречаю таких искренних поклонников своего небольшого таланта. Наслаждайтесь, — развернувшись, он двинулся к выходу. Босс, Клык и Борис молча смотрели ему вслед.

Едва Глеб шагнул за порог, как мимо него в раздевалку вбежал охранник.

— Что такое? — Босс недовольно прищурился. — Почему оставил пост?

Охранник кивнул на Бориса:

— Ну так это… Тут вот этому звонили. Вот ему. Из министерства, сказали. Вроде тетка его, Екатерина Борисовна. Просила передать, чтобы он к ней ехал, — он уже жалел, что, поддавшись на внушительное «из министерства беспокоят», ушел с поста. А тут все начальство в сборе, извольте радоваться. Сейчас как вломят по первое число. Клык любит штрафы накладывать, а уж Босс-то…

Но тот почему-то продолжать выговор не стал.

— Вот как?! — отвернувшись от охранника, Босс переключил внимание на Бориса. — Так ты у нас из сливок общества? Серьезная новость. Так и не подумаешь.

Борис сообразил, в чем дело, моментально. Аленка! Звонила наверняка Наташкина матушка. Значит, Аленка у них. И, значит, что-то опять стряслось. Впрочем, чего там «что-то», ясно, опять ее предки что-то отчебучили, вопрос только в деталях, а детали он узнает, как только…

Так, хватит на сегодня бойцовских событий, пора отсюда сваливать. Он изобразил на лице легкомысленную, почти глуповатую улыбку:

— Ха! Ну да, сливки еще те. Она действительно в министерстве работает… В буфете! — уточнил он со смешком. — Чай, бутерброды, то да се. Я ей обещал сегодня забежать, с интернетом помочь. Чего-то у нее там заглючило, а она без «Одноклассников» дня прожить не может. Так что я пойду, ага? — он стал быстро одеваться.

— Погоди секунду, — остановил его Босс, которого осенила внезапная мысль: вдруг новообретенный «бог ринга» ускользнет из его рук. — Как у тебя с армией? Ты же по возрасту… ну, типа призыв скоро…

— Не-а! — Борис дурашливо замотал головой. — Военник на руках!

— Не понял! Уже отмазали?

Борис опять замотал головой:

— Не, таких средств не имеется. Все по-честному.

— Так ты болен чем-то? — с явной тревогой уточнил Босс. — Инвалид? Ну-ка выкладывай. Это принципиально.

В брошенном на Клыка мгновенном взгляде явственно мелькнула уже не тревога — злость. Вот так и бывает, притащат кого-нибудь, не разобравшись как следует. Кто потом отвечать будет, если что случится?!

— Все просто, — Борис пожал плечами и слегка нахмурился. — Только это между нами, хорошо? Это мы с Глебом смастерили. Мы в разных военкоматах на учете встали. Его специально, когда он паспорт получал, прописали у тетки нашей, в Ставропольском крае, в станице. Чтобы ему поступать легче было в Строгановку. Там разнарядка какая-то, для сельских жителей. Ну, он и военный билет там получил — астма у него. А потом здесь за меня комиссию проходил. Так что у меня теперь тоже вроде как астма. Ну, по документам.

— Так вы, братья-кролики, аферисты получаетесь? — Босс облегченно рассмеялся. — Сегодня военный билет, завтра кредиты начнете оформлять, да?

Борис насупился, скрипнул зубами. Зачем, зачем он рассказывает этим людям про свои семейные тайны?! Вот болтун! Ох, Боря, Боря, доведет тебя твоя неосмотрительность до беды. Ты же теперь в лапах у этого волчары. Ладно, пускай попробует что-нибудь доказать.

— А вы бы своего сына в армию отдали? — довольно агрессивно спросил он.

— Я? Своего? Конечно, отдал бы… — без малейшего раздумья ответил Босс и, выдержав паузу, добавил с усмешкой: — Только не в нашу, само собой. В Иностранный легион. Это во Франции, слышал про такой? Вот туда бы отдал. Ну, правда, сына у меня пока нет. Только собираюсь заняться этим приятным делом. Если доживу до этого момента.

Босс почувствовал, что его снова накрывает волна дурмана, и, не дожидаясь, пока все окончательно расплывется, двинулся к выходу. Охранник посторонился было, давая пройти, но Босс взял его за рукав и потянул за собой:

— Отвезешь меня домой. Быстро.

Оставшись с Борисом с глазу на глаз, Клык словно обмяк:

— Ну наконец-то свалил! Вот черт, как же его колбасит-то! А, ладно. Слушай сюда, — обратился он к Борису. — Завтра я тебя поставлю на бой с одним приезжим. Он мужик крутой, но для тебя не опасный. Тем более что я его знаю как облупленного. Есть у него парочка слабых мест. Тебе ж надо лицо поберечь, для выпускного бала, — он хохотнул. — Услугу оказываю не бесплатно. И эту, и потом. Ты мне — никто и сбоку бантик, просекаешь? — Клык понизил голос, оглянулся. Но в раздевалке было тихо, только в душевой капала вода да из-за окна послышался автомобильный рокот. — С каждой встречи будешь отдавать двадцать процентов, понял? Болтнешь чего Боссу — потом не обижайся. Ну, а будешь нормально себя вести — я тебя на большие деньги выведу. Тогда уж сам сможешь решать, стоят мои услуги двадцати процентов или нет. Скажу напрямки: что ты меня здесь встретил — это для тебя подарок судьбы. Ну, и для меня встреча с тобой может шансом оказаться. Может, первым и последним. Иначе не выползти из этого болота. Предлагаю выползать вместе. По рукам?

Пожимая протянутую руку, Борис прищурился:

— Только одно условие. Про завтрашнего моего соперника ты не говоришь мне ни слова. И так будет всегда.

— Тогда надолго тебя не хватит. И я тебе тогда не очень нужен. Ты мне нужен живой и здоровый.

— Я сказал, — отрезал Борис.

— Сказал, так сказал, — примирительно хмыкнул Клык.

— Дай телефон, мне позвонить надо, — почти жалобно, без следа недавних железных интонаций, попросил Борис.

Захохотав, Клык протянул ему мобильник.

Глава 8

Висевший под потолком ресторанного зала стробоскоп бил фосфорическими вспышками над головами танцующих, на мгновение высвечивая белые рубашки, платья, скатерти. От бешеного ритма ударных украшавший стены дансинг-холла дикий виноград мелко, но безостановочно подрагивал — как будто тоже участвовал в пляске. Учителя и родители укрылись от грохота в каминном зале.

После полуночи один за другим начали сходить с дистанции и сами виновники торжества, и ди-джей объявил перерыв.

— Дорогие друзья! — появившийся на сцене Марат Измайлович помахал руками, привлекая внимание. — Да, теперь я могу вас так называть. Теперь вы уже не ученики, а я не директор. Впрочем, директором я останусь, но уже не для вас… — в зале засмеялись. — Теперь о дальнейшей программе. Примерно через час, когда вы немного отдохнете, у выхода будет ждать автобус. Встречать рассвет после выпускного бала — традиция давняя. Мы постарались выбрать такое место, где вы не окажетесь в толпе других выпускников. И, ребята, большая к вам всем просьба — не теряйте свои мобильные телефоны. Чтобы вас не потеряли родители. Они волнуются, может быть, больше вас самих. Ну вот. А теперь давайте скажем «спасибо» так прекрасно развлекавшему вас ди-джею, — отдельные, вразнобой выкрики слились в общий веселый гул, — и я с удовольствием объявляю полуночный джаз-коктейль. Это своего рода подарок нам всем — играть будет знаменитый папа нашей выпускницы Ариадны Манукян, которую я… нет, мы все еще раз поздравляем с заслуженной золотой медалью. Ариша, мы все тобой гордимся!

Над смущенной Ариадной кто-то выстрелил из хлопушки, и она исчезла в облаке конфетти. В глубине зала захлопали пробки шампанское, кто-то закричал «браво», кто-то зааплодировал.

— Ребята, ребята, — призвал к порядку Марат Измайлович. — Договорить-то дайте, — все засмеялись. — Итак… на нашей сцене — лауреат бесконечного количества всевозможных международных конкурсов, человек-оркестр… Сергей Манукян! Встречайте! Прошу, Сережа…

К синтезатору вышел смешной кудрявый толстячок в фиолетовом смокинге с серебристыми лацканами. Кое-кто зафыркал: лауреат? Вот это? Клоун какой-то, а не лауреат. Однако после первых же аккордов в зале замерли все, даже официанты. В тягучих, до самого сердца пробирающих звуках блюза отчетливо слышались то «Подмосковные вечера», то «Во поле береза стояла», а то и «Школьные годы»…

Борис увлек Алену на балкон:

— Тут хоть дышать есть чем. Слушай, я тебе так и не сказал… Ты в этом платье прямо царевна эльфов. Глебка говорит, ты на «Весну» Боттичелли похожа. Художник такой был.

— Я знаю, — улыбнулась она. — Италия, пятнадцатый век. Ты преувеличиваешь. И Глеб тоже. Просто тип лица тот же.

— Ну, не скажи! Ничего я не преувеличиваю! — возмутился Борис. — Когда ты выходила аттестат получать, я специально за девчонками смотрел. Прямо какой-то ужасный ужас, как будто у них самый сладкий кусок украли. Только Наташка молодец — хлопала так, что чуть руки не отваливались. А Цыганкова с Шарапкиной чуть вуальки свои от зависти не сжевали. Так что я тебе точно говорю, — он притянул Алену к себе и, оглянувшись, украдкой поцеловал пушистый локон на виске. — Эй, ты чего как замороженная?

— Устала, — она повела плечом, чуть отстраняясь.

— Так! — он отодвинул девушку от себя и, положив ей руки на плечи, уставился глаза в глаза. — Ну-ка стоп, машина. Ты кому врешь, Аленка? Я что, не знаю, какая ты бываешь усталая? Совсем другая. Кто-то из этих дур тебе что-то ляпнул? Плюнь на них. Или… Ой. Ты переживаешь, что я дурака свалял и сальто со сцены сделал? Так все же в восторге были. Ну, так чего тебя грызет?

— Оставь, проехали. Пустяки. Говорю же, устала.

— Ну, пустяки так пустяки, — согласился Борис и вдруг, шагнув к перилам, сделал на них стойку на руках. — Пока не скажешь, так и буду стоять! Говори! — потребовал он чуть сдавленным из-за перевернутого положения голосом.

Алена ахнула. До земли — точнее, до асфальта — было метров пять. Убиться не убьешься, а вот руки-ноги переломать — запросто. Если не позвоночник…

— Борька, прекрати сейчас же!.. Ну… предки мои заявились.

Он соскочил с перил:

— Сюда?

— Ну… да. Внутрь их не пустили, они скандалить начали — ах, какой ужас, им срочно нужно поздравить свою кровиночку… Марат Измайлович с ними поговорил, и они ушли.

— Фу, — выдохнул Борис. — Ну, значит, все обошлось. Пора расслабиться. Вот я тебя сейчас развеселю. Хотел потом сказать, но чего тянуть. Тут мои предки учудили, мне мама типа по секрету нашептала. Ну, и я тебе эту страшную тайну доверю. Тайна, правда, та еще, про нее в нашем районе только слепоглухонемой не знает. Короче, они для нас квартиру нашли, дом, соседний с нашим. Там почтальонша живет. Да ты ее знаешь, она с такой собачкой смешной всегда ходит. Собачка еще чихает, когда гавкать собирается, — для убедительности он изобразил и чих, и тявканье.

Алена тихонько засмеялась:

— Муся, с маленькой бородкой.

— Почтальонша с бородкой?

— Да нет, собачка. Муся ее зовут. А почтальоншу вроде…

— Да какая разница! — перебил ее Борис. — Она квартиру сдает. С балконом, рядом с нами. Ну, дом то есть рядом. Круто? — он чмокнул ее в правый глаз, потом в левый, нахмурился. — Да что ж такое-то? Ты плачешь? Эй! Радоваться же надо!

— Борь, мне так стыдно…

— Ну вот здрасьте! Как будто я страшный серый волк и вот сию секунду тащу тебя в берлогу, чтобы съесть. Ты что, думаешь, я сексуальный маньяк, что ли? Все по-человечески сделаем: подадим заявление — хочешь, прямо завтра? — свадьбу закатим, все, как положено. Белое платье, шарики, все такое. Хотя куча народу живут себе просто так, плюют на все официальные правила и жениться не собираются. Но мы-то собираемся! Да я тебе такую свадьбу устрою, все попадают. Манукяна с его ансамблем пригласим. Аришка — хорошая девчонка, она с отцом договорится. Он как-то так играет, прямо мурашки по спине…

— Да я не потому совсем, — всхлипнув, Алена уткнулась ему в плечо. Марат Измайлович… он им пакет вынес. Только тогда они ушли…

— Черт! — Борис стукнул кулаком по перилам. — Ну, точно. Это я такой дурень, не сообразил. Надо было им еще перед вечером водки занести, чтобы они уже никуда не выползали.

Девушка, чуть отстранившись, подняла блестящие от слез глаза:

— Ты-то тут при чем?

— Ты что? — Борис как будто удивился. — Как при чем? Теперь я за тебя отвечаю. И должен был не козлом скакать, а головой подумать. Прости! — он снова прижал Алену к себе. — Вот клянусь: с этой минуты буду думать немного вперед. По крайней мере, буду очень стараться. Поэтому сейчас мы с тобой отсюда смываемся… — Борис внезапно прищурился, вглядываясь в темноту под балконом. — Это кто такой хороший вдоль по улице идет? — нараспев произнес он. — Это кто такой хороший кошелек сейчас найдет?

— Кто там? — испуганно выдохнула Алена. — Опять мои?

— Да нет, — усмехнулся он. — Это Наташкин отец. Рассекает, как Брюс Уиллис. Весь в белом, блеск! Прямо не фотограф, а кинозвезда. Хотя его известности многие эти звезды еще и позавидовать могут. Насколько я знаю, всякие там журналы его друг у друга из рук прямо рвут. Вот что значит толковый специалист в своем деле… Погоди, я быстро. Мне у него одну вещь обязательно спросить надо.

Перемахнув через балконные перила, Борис приземлился на газон, кувыркнулся и вынырнул из кустов прямо перед Антоном Дмитриевичем. От неожиданности тот отшатнулся, едва не выронив видеокамеру, которую нес подмышкой. О чем они говорили, Алене слышно не было.

Закончив разговор, Борис вернулся под балкон и замахал руками:

— Смываемся отсюда! Давай, спускайся. Или ты хочешь с народом?

— Я не хочу с народом! — Алена замотала головой. — Я с тобой хочу! — и добавила тихо-тихо, чтобы Борис не услышал. — Навсегда хочу!

Он рассмеялся:

— Мы с тобой прямо как Ромео и Джульетта! Ты на балконе, перепуганная и влюбленная, я гляжу на тебя снизу вверх и уговариваю удрать. Точно ведь? Только ты давай по лестнице удирай. Чего-то высоковато тут летать, чуть пятки себе не отбил.

Когда Алена выскользнула из ресторана, Борис уже стоял рядом с такси, держа открытой дверь.

— Эта карета, которая в полночь превратится в тыкву? Да, Ромео с Вагоноремонтной улицы? — засмеялась Алена. — У тебя деньги-то есть, Ромео?

— Полна коробочка, — гордо заявил он. — Честно заработанные. Полтора раунда отлично сделал. Знаешь, сколько я теперь получаю? Всего за пять минут на ринге? — ему хотелось похвастаться: он уже не сопливый пацан, который клянчит у мамы «на кино», он вполне взрослый мужик, добытчик.

— Случайно знаю, — почему-то она продолжала смеяться. — Ты не только голову потерял, кран мой безбашенный.

— Ты про что? — не понял Борис. — И нечего краном обзываться, садись быстрее. Пока никто нас не засек.

— Деньги покажи, — строго потребовала девушка.

Он полез в карман пиджака, и гордое выражение лица сменилось растерянным:

— Слушай, деньги ведь были. Много денег. Я, правда, костюм купил и туфли. И еще одну штуковину, для тебя, она дома лежит, — он беспорядочно шарил по всем карманам подряд. — Вот же попал! А-а! Я их, наверное, выронил, когда с балкона прыгал. Сейчас… — Борис ринулся в кусты.

— Стой, балбес! — крикнула вслед Алена. — Вот они, твои кровные, — она помахала в воздухе пачкой. — Они из тебя вылетели, когда ты в актовом зале сальто со сцены исполнял. Хорошо еще, прилетели прямо Наташке в руки. Прилетели бы Шарапкиной — только б ты их и видел.

— Уф, черт! Какой-то я сегодня рассеянный, — он вернулся к машине.

— Ну что, молодежь, едем? Или до утра тут будем смеяться? У меня счетчик тикает, он шуток не понимает, — окликнул таксист.

— Едем, командир, едем! — отозвался Борис. — Прыгай, Джульетта, на заднее сиденье. Там целоваться удобнее.

Усевшись, Алена уперлась ногами в коробку.

— Это что? — шепнула она. — Это наше или?

— Наше, наше! Все наше. Весь мир у наших ног!

— Я серьезно спрашиваю.

— Там шампанское, еще вино разное, фрукты, пицца. И чипсов тебе специально купил, с салом и чесноком.

— Хамите, парниша?

— Мрак! — Борис подхватил цитату из бессмертной Эллочки-людоедки и засмеялся. Ему хотелось одновременно хохотать, петь и прыгать до потолка. — От избытка чувств, моя прекрасная леди!

— А можно прекрасной леди узнать, куда мы едем?

— Тс-с! — Борис прижал к губам палец, как будто кто-то мог их подслушивать. — Антон Дмитриевич устроил. Вот мужик, я балдею! Один звонок — и все в мармеладе. Уважаю!

— Так балдеешь или уважаешь? — хихикнула Алена.

— Все в одном флаконе.

— И в какой мармелад мы едем? Ну-ка быстро говори!

— Антон Дмитрич позвонил тренеру знакомому, нет, не боксеру, не хихикай, на конную базу или что-то в этом роде. Короче, этот мужик нас там встретит, даст лошадей и факелы. Поедем кататься по ночному городу. Ну, или по парку. Это уж на месте решим.

— А факелы зачем? — удивилась девушка.

— Так у лошади же фар нет. Ну и для красоты. Представляешь… — Борис вдруг задумался. — Слушай, а ты на лошадях-то когда-нибудь ездила?

— Только на пони, — вздохнула Алена. — Мы однажды, давно-давно, на море отдыхали. Там у хозяев, у которых мы жилье снимали, два пони было. Их в аренду сдавали. В смысле покататься. Заплатил деньги — сел и поехал. Бизнес такой. А мы у них жили, поэтому мне разрешали бесплатно кататься. Когда клиентов нет.

— Пони симпатичные. На сусликов похожи.

— Сам ты на суслика похож! — Алена завозилась, поудобнее пристраивая голову ему на плечо.

— А ты на пони! — фыркнул Борис. — И ничего, мне нравится. Только чур не лягаться.

Ему было так хорошо, что почему-то — по контрасту, что ли? — вдруг вспомнился Глеб. Какой-то он сегодня мрачный весь вечер был. Да и не только сегодня. С девчонкой бы ему какой-нибудь путевой законтачить… так на него не угодишь. Анжелка за ним хвостиком таскается, с ложечки кормить готова, а он — ноль эмоций. Нет, она, конечно, полная курица на всю голову, но красотка ведь. Если бы еще не болтала без умолку, вполне за путевую сошла бы. А то, как начнет балаболить, такую чушь вечно несет, тут уж никакой красоты не захочешь…

— Алена, можно тебе задать один интимный вопрос? — уже проговорив это, Борис понял, что ляпнул что-то не совсем то. Впрочем, Алену его ляп, кажется, не шокировал.

— Только один? — усмехнулась она.

— Да я не про нас, — буркнул Борис, радуясь, что в темноте машины не видно, как пылают щеки, — я про вообще думал. Точнее, про Глеба. Вот скажи, если девчонка трещит как пулемет, без остановки, это как-нибудь можно прекратить?

— У-хм! — Алена потерлась ухом о его щеку.

— Это означало можно? Как?

— Да просто надо безостановочно целоваться. Какие же вы, мальчишки, бестолковые, ужас.

Взглянув в зеркало заднего вида, водитель с улыбкой отвел глаза. Какие чудесные ребятки! Весь мир может хоть в преисподнюю проваливаться, а у них одно сплошное счастье, везде, где хочешь — от горизонта до горизонта. М-да, а где, кстати, в самом-то деле? Куда, точнее? Жалко, но ничего не поделаешь. Он хмыкнул:

— Прости, выпускник, что от дела отрываю, но на небеса моя карета не ездит, только по земле. Ты уточнил бы, куда двигаться? Парк большой, где там этот конный манеж, я не знаю.

— Так поехали вокруг парка, — отозвался Борис. — Пока стук копыт не услышим или ржание какое-нибудь. Мы ж не торопимся. Нас там будут встречать только через час. Хотя нет, уже через сорок минут. Не переживай, я перезвоню, уточню, если что.

Ночь летела навстречу, подмигивая желтыми глазами светофоров, в темных прогалах между которыми тут и там вспыхивали звезды петард и пушистые созвездия салютов. Город праздновал выпускной бал.

— Музыку вам поставить, молодые люди? — добродушно предложил водитель.

— А у вас какая есть? — уточнила Алена.

— У меня радио есть, — сообщил тот. — В нем много чего. Вы какую предпочитаете — нашу или заграничную?

— Мы предпочитаем… классическую. Соль-мажорный концерт для флейты с оркестром, например, — самым серьезным тоном произнесла девушка, стараясь не хихикать.

Шофер поперхнулся.

— Да ну ее, эту флейту. Оперу хорошо бы! «Ромео и Джульетта», например. В исполнении… да ладно, в чьем-нибудь, — подхватил Борис. — У нас на следующей неделе вступительные экзамены начинаются. В консерваторию, — важно добавил он.

— На класс виолончели, — вздохнула Алена. — В крайнем случае рояль…

— Нет, — отрезал Борис. — Ты как знаешь, Виолетта, а я на тромбон. Мне папа не простит, если я на тромбон не пойду.

— Дело твое, Арнольд! — сурово заметила девушка. — Только на этом наши отношения закончатся. В нашем доме даже слово «тромбон» не произносят…

Водитель от изумления (вот это выпускнички ему достались!) вытащил из-за козырька темные очки и нацепил их на себя — в первом часу ночи. И только после этого включил радио:

— Есть такая радиостанция, «Радио-классика» называется. Сейчас найду.

— Будьте так любезны, если вас не затруднит, — церемонно поблагодарили Борис и Алена, фыркая в кулаки.

Глава 9

За глаза подчиненные называли его просто Панкратом. Хотя в служебной жизни обращались только по званию — товарищ генерал. В приказах по управлению и в других служебных документах он числился Панкратовым Иваном Ивановичем, и всем, разумеется, было очевидно, что это не настоящие имя и фамилия. Настоящее имя Панкрата было известно считаным людям. В частности, тому, кого Босс именовал Полковником. Еще бы ему не знать — столько лет (да, собственно, уже десятилетий) плечом к плечу — так же они брали штурмом дворец Амина. Тогда у каждого был свой позывной: у генерала «Панкратова» — «Другой», у Полковника — «Тихий». Та война закончилась, а привычка осталась.

Полковник «Тихий» единственный из всего управления мог приходить к генералу «Другому» в любое время. И без доклада.

Сейчас он прошел мимо адъютанта в приемной, не останавливаясь, лишь сухо кивнув на ходу. Адъютант, немолодой капитан, поперхнулся чаем, вытянулся в струнку и отдал честь.

— У себя? Один? — уточнил Полковник, берясь за массивную ручку двери в кабинет начальника управления.

— Так точно! — стакан с чаем капитан испуганно сунул на подоконник, за штору.

— Чаем сыт не будешь, — усмехнулся Тихий. — Иди в буфет, поужинай нормально. Полночь скоро. Я генералу скажу, что тебя отпустил.

— Спасибо, товарищ полковник! — выдохнул адъютант. И тихо, доверительно, добавил, показывая глазами в сторону кабинета: — Они, мне так кажется, отдыхать легли. Через два часа доклад по спутниковой связи ждем.

— Я понял. Свободны, товарищ капитан! — Тихий потянул дверь на себя. — Кстати, на заметку, — он хитро улыбнулся одними уголками губ, — если вы в буфете скажите Зинаиде Аркадьевне одну волшебную фразу, вам в кофе плеснут пятьдесят грамм отменного коньяку. Причем бесплатно.

— Какую фразу? — капитан растерянно заморгал.

— Мои ночи лучше ваших дней! Запомнил? Это что-то вроде пароля. И не торопитесь, у нас с товарищем генералом разговор предстоит долгий, — бросил он через плечо, проскальзывая в дверь.

«Как же он так неслышно все делает», — восхищенно подумал адъютант. Дверь — и та не скрипнула. Ниндзя, как есть ниндзя! Все они такие, оперативники со стажем. Капитан уже давно не мечтал об оперативной работе. Надо же — «Мои ночи лучше ваших дней». Надо проверить, в самом деле. Хотя этот врать не будет. А кофе с коньячком сейчас будет в самый раз.

Адъютант ошибался, генерал Панкратов отдыхать и не думал. Он сидел спиной к дверям в громоздких наушниках и с пульта листал на экране настенного монитора страницы с японскими иероглифами. Увидев в уголке экрана отражение вошедшего, генерал погасил экран, бросил наушники на стол и развернулся вместе с креслом.

— Какой ты все-таки тихий, старина! Тихий, как омут. В котором, как известно, водятся черти.

— Дело к полуночи, а ты чертей поминаешь, — хмыкнул Полковник. — Ну, здравствуй, Другой! А ты вот, как всегда, другой. Японский решил подучить?

— И тебе не хворать, Тихий! Дневники Рихарда Зорге перечитываю, хорошо мысли прочищает. Судя по суровому выражению твоего лица, у тебя хорошие новости. Может, тогда распорядиться? По поводу пропустить по паре рюмок?

— Я уже отправил твоего цепного пса к Зине в буфет, — устроившись в кресле напротив генерала, Тихий кивнул на погашенный монитор. — Мысли — хорошо, а японский теперь никому не интересен. Теперь будем учить чеченский.

— Неужели ты нашел?! Твой предыдущий кандидат пока никуда не годится. Агент внедрения из него как из меня балерина. Способности к языкам у парня на нуле. Стены головой крушить — это за милую душу, а вот других талантов и в микроскоп не разглядишь, — разведя руками, генерал изобразил шутовской поклон. — Тут самые наши прогрессивные программы обучения бессильны. Видимо, в твоем любимом бойцовском клубе мозги растрясти ему успели основательно.

Полковник кивнул:

— Признаюсь, промахнулся. Оправданий нет. Тесты его ты видел сам.

В дверь осторожно постучали.

— Зиночка, милости просим! — крикнул генерал.

Пышненькая аппетитная шатенка, пристроив поднос на край стола, споро и аккуратно составила с него коньяк, рюмки и тарелочки с нарезанным лимоном:

— Вот, пожалуйста! — выложив возле «натюрморта» две полотняных салфетки, она удовлетворенно кивнула. — Все, как просили. Мои ночи лучше ваших дней!

— Спасибо, красавица наша! — генерал повернулся к старому другу. — Ты в курсе, что наша Зина не замужем?

— И я даже знаю, почему, — отозвался тот.

Буфетчица посмотрела на него с тревогой.

— Вы о чем, товарищ полковник?

Полковник глядел на нее сурово:

— Наше управление в связи с вашим холостым положением несет тяжелые потери.

Генерал, сдерживая смех, прикусил губу. У Зины округлились глаза:

— Какие такие потери?! — возмутилась она. — У нас все продукты свежие. Мы вон йогурты на второй день списываем, а то мало ли чего они там со сроком годности нахимичат.

Тихий нахмурился:

— Еда тут ни при чем. Я, Зина, совсем про другое, — он забарабанил пальцами по крышке стола.

Чтобы не расхохотаться, генерал сосредоточился на разливании коньяка.

— Дело в том, — хмуро продолжал полковник, — уважаемая Зинаида Аркадьевна, что многие наши молодые сотрудники…

— И не только молодые, — вставил генерал.

Тихий сокрушенно покачал головой:

— Да, к сожалению, и не молодые тоже. Так вот. Под впечатлением от вашей неотразимой прелести и полной недоступности, — он окинул ошеломленную буфетчицу мрачным взглядом, — они начинают выяснять между собой свои шансы на ваши руку и сердце. Вы что, не слышали? Четыре дуэли в офицерском общежитии за последние два месяца.

— Четыре чего? — Зинино лицо покрылось красными пятнами, глаза наполнились слезами. — Ну да, лейтенант Кострюков из шифровального отдела сделал мне предложение. Ну, типа замуж зовет. Я пока ничего не ответила.

— Вот вы не отвечаете, а они того, на саблях дерутся, — укоризненно покачал головой полковник. — Слава богу, все ранения не опасные.

— Все, хватит! — поднявшись, генерал встал, поцеловал вконец перепуганной буфетчице руку. — Зиночка! Простите этого пожилого балбеса. Это он так шутит по-дурацки.

Зина вытерла глаза фартуком:

— Стыдно вам, товарищ полковник!

— Я больше не буду! Честное пионерское! — Тихий отвесил буфетчице церемонный поклон.

— Пойду я, Иван Иванович, — все еще пошмыгивая носом, она двинулась к двери, но обернулась: — Кофе когда пить будете?

— Да кто ж нас знает! — усмехнулся генерал. — Вы приготовьте, я после капитана пришлю.

— Да как же это? — всполошилась Зина. — Остынет ведь.

— Ничего страшного, — успокоил ее генерал. — Остынет — холодный выпьем. И не обижайтесь на нас. Спасибо!

Когда дверь за бормочущей «холодный выпьют, выдумали» девушкой закрылась, друзья подняли рюмки.

— Давай к делу, хватит развлекаться! Тоже мне, тихий он! — генерал все еще посмеивался, но глаза его посерьезнели.

— Докладываю, — отозвался Тихий. — Есть один парень. Совсем молодой, только школу закончил. И это плюс. Голова свежая, не забитая всякой чепухой. Физическая форма потрясающая. Если его оставить у этих деловых, ну, в клубе, через полгода станет звездой. Если не сломают, конечно. Сам знаешь, какие там нравы. По-любому надо его к нам брать.

Генерал приподнял бровь:

— И никаких минусов?

— Да ну, как же без минусов, — Тихий пожал плечами. — Психика неустойчивая, он же мальчишка совсем. Это раз. Второе — в армию он не идет, белый билет. Причем со здоровьем там все отлично. Но у него есть брат, близнец, а у того астма. Вот они на двоих и устроили себе общую болезнь.

— И что, мы не можем это разоблачить и просто его призвать?

— Можем, — согласился полковник, — но не будем. Мы на этой семейной тайне можем сыграть.

— Хорошо, так действительно лучше. Что еще?

Тихий озабоченно вздохнул:

— Самое главное… Плесни-ка еще!

— Подожди, я сам скажу, — пододвигая собеседнику наполненную рюмку, генерал хитро прищурился. — Юноша у нас играет в Ромео? Угадал?

— Да не играет, в том-то и загвоздка. Все взаправду. Я видел их вместе, с его Джульеттой. Редкий случай для нашего бесстыжего времени. Очень трогательные молодые люди. Он и в бойцы из-за нее в основном подался. Деньги ему нужны, чтоб совместную жизнь обеспечить. Родители-то Джульетты — алкаши беспробудные.

— Так мы же можем ему помочь… — генерал задумчиво пожевал лимонную дольку. — Если он действительно так нам подходит… В конце концов, финансирование операции по внедрению агента в отряд Салаудди контролирую лично я. И деньги — совсем не главный тут вопрос. Пока мы теряем наших лучших агентов…

— Есть еще один… минус, — неохотно сообщил полковник. — Как уговорить. Мы для него — самые страшные враги.

— Что ж так? Книжек начитался или?

Тихий кивнул:

— Или. Его отец. Талантливый и перспективный художник. Был. Продал несколько работ на запад. Да еще и письма всякие такие подписывал. В общем, обычная история для тех лет. Кухонный диссидент. Ну, и попал под раздачу.

— И что в итоге?

— Да как обычно. С кого-то как с гуся вода, а он талант, тонкая натура. Запрессовали. Довели до психушки. И близнецы про все это знают. Так что у них на все наше ведомство преогромнейший зуб. Отцу жизнь загубили, не хухры-мухры.

Советское время агент Тихий вспоминал не столько с отвращением, сколько с недоумением. Многого, ох, многого он тогда по молодости лет не понимал. И в стране, и, что греха таить, в собственной службе. Просто честно исполнял приказы. Хотя многие начальники ему откровенно не нравились, даже пугали. Особенно те, кто приходил «на идеологическое усиление» из партийных органов. Вроде когдатошних комиссаров в армии. Большинство таких «комиссаров» ни уха ни рыла не смыслили в оперативной работе, потому распоряжения отдавали — тупее некуда. Дураки везде есть, успокаивал он себя. Но служба на то и служба, что приказы не обсуждаются, уж тем более не осуждаются — исполняются. Какими бы идиотскими они ни были. Ох, лучше не вспоминать. Насмотрелся он и в Афгане, и в Анголе. Каких ребят они теряли! Теряли просто из-за того, что какой-нибудь столичной штабной шишке что-то эдакое с пьяных глаз примерещилось.

Много позже, когда сам стал старшим офицером, получив в свои руки власть над десятками, а потом и сотнями подчиненных, он, памятуя о том горьком опыте, дал себе что-то вроде зарока: главное — сберечь жизни своих ребят. Да, наша служба, как там говорится, и опасна, и трудна, и от смертельных заданий никуда не деться. Но если ты и сам за своих ребят готов голову положить — хоть буквально, хоть перед вышестоящим начальством, — когда ты всех их знаешь, кто чем дышит, тогда и они за тебя пойдут в огонь и в воду. Потому что всем нутром чуют — зря не пошлют.

Да, того парнишку, что он вытащил недавно из клуба, посылать нельзя никуда. Сперва-то он казался ох каким перспективным, а на деле… Нет, не потянет парень тонкой оперативной работы, моментально проколется. Чеченцы — из тех, что в царские времена звали «немирными», у которых, кроме «убей белого» и «набей карман», других стремлений нет — наловчились определять засланных «кротов» каким-то звериным чутьем. Впрочем, это можно не только про чеченцев сказать — про любых бандитов. Чутье на «контору» у них у всех и впрямь звериное.

Но с Борисом все-таки имеет смысл попытаться. Отчаянный, драться готов хоть с дюжиной соперников — про такого никто не подумает, что «засланный» казачок. Рубаха-парень, для которого главное — ввязаться в схватку, а там хоть трава не расти. А легенду мои аналитики ему отличную придумали. Только Другому про нее говорить пока рано — поглядим, как вербовка пройдет.

— И как же ты собрался его переубеждать? — довольно скептически поинтересовался Другой. — Какие у тебя аргументы против сломанной судьбы его отца?

Тихий вздохнул:

— Ситуация жесткого выбора. Тем более у него и так сейчас момент в жизни переломный, к серьезному выбору он готов. Ну… насколько можно быть готовым в таком возрасте. Сделаем так, что для него на карту будет поставлено все: родители, брат, любимая девушка… Думаю, он выберет правильно.

— И как ты собираешься… — Панкрат медленно водил пальцем по краю коньячной рюмки. Стекло сперва попискивало, а потом выдало целую мелодию, вроде птичьей трели. — Про «все на карту» я понял. Конкретные идеи есть?

— Есть одна, — неохотно сообщил полковник. — Подловатенькая, правда. Но по-другому, видимо, не получится, — вздохнув, он поморщился. Именно в такие моменты ему хотелось послать к черту всю свою работу. А то очень уж тошно. Но тошно не тошно, а необходимо. «Моменты», к счастью или к несчастью, случаются реже, чем гроза посреди января. Исключительный, в общем, случай. Точнее, исключительный парень на глаза попался — никак нельзя такого упустить. Потому что на карту и впрямь слишком много поставлено. В том числе и жизни человеческие.

Генерал смотрел на друга не просто с сочувствием — с пониманием. Банальная фраза «а совесть мучить не будет?» так и не сорвалась с языка. Потому что чего воздух колыхать — будет мучить, еще как будет. Ему ли не знать. Она ведь мучает даже когда ты и не виноват вовсе. Он вспомнил, как Тихий, тогда еще зеленый совсем лейтенантик, вызвался сопровождать «груз 200» — тело их командира взвода — молодой вдове, вдобавок еще и беременной. Могли ведь тогда тыловика какого-нибудь отправить, которому что цинк везти — что картошки мешок. А Тихий написал рапорт — прошу, мол, и все прочее. Стыдно ему стало, что злую весть принесет несчастной девчонке чужой равнодушный человек. Другому, когда он прочитал рапорт, тоже стыдно стало… Теперь вот регулярно на годовщину к вдове приезжают. А мальчишка, оставшийся сиротой еще до появления на свет, уже сам лейтенант. Давно, кстати, в Рязань не звонил, надо бы узнать у начальника училища, как там наш вояка Алешка…

— Ну и чего ты на меня уставился, как на приговоренного? Беспокоишься, как бы меня совесть не загрызла?

«Вот черт проницательный, — подумал генерал, — прямо мысли читает».

— Ну так не беспокойся, — хмыкнул Тихий. — Не загрызет. Я ведь разрешение на операцию у тебя буду спрашивать. Так что ответственность на тебе, пусть твоя совесть тебя и грызет.

Шутка, хоть и горькая, немного разрядила атмосферу.

— Ну ты, Тихий, и ушлый фрукт! — генерал усмехнулся. Что он, в самом-то деле. Вдвоем даже ту ответственность, что выглядит неподъемной, вынести можно. Тем более что особого выбора и нет, хочешь не хочешь, а ответственность на себя брать придется, потому что больше некому. Жизнь не спрашивает, в какой грязи нам приятнее вымазаться. Она просто ставит перед фактом. — Давай выкладывай.

— Ты бы уже насчет кофе распорядился, а? А то наша милая Зиночка его, небось, уже в десятый раз заваривает. Мысль о том, чтобы подать холодный, ужаснула ее, кажется, больше, чем сообщение об офицерских дуэлях. Все равно сегодня никаких подробностей тебе излагать не стану. Нечего пока излагать. Надо кое-что еще додумать.

— Додумай, додумай, — хмыкнул Панкратов. — Думать — вообще занятие полезное. И почти безопасное. Потому что времени у нас с тобой осталось месяца три, не больше. А то и меньше. Информация о большом теракте, который готовит банда Салаудди, железная. Груз к ним идет аж по трем маршрутам. Но это, увы, практически все, что нам известно. Так что наш человек в его окружении должен быть… не скажу «еще вчера», но сам понимаешь.

— Значит, надо успеть, — полковник пожал плечами, словно поудобнее устраивая на них взваленный груз.

— Кстати, а как фамилия твоей «находки»?

— Козырев. Борис Козырев.

Генерал неожиданно заинтересовался:

— А по батюшке?

— Борис Сергеевич.

— Угу. Отца, стало быть, Сергеем кличут. Сергей Козырев, надо же…

— Знакомый?

— Поглядим. Козырев — не Иванов, конечно, но фамилия не самая редкая.

Глава 10

Решив зажечь прощальный костер, выпускники разбрелись по роще в поисках дров. Умаявшийся за день Марат Измайлович мирно дремал в автобусе. Молоденький физрук Эдик, которого никто толком не слушался, командовать и не пытался, только проследил, чтобы костер разводили на поляне — подальше от деревьев, чтобы стволы не обжечь. Ребятам он, впрочем, сказал, что это «во избежание пожара». Хотя какой там пожар, смешно. Июнь выдался дождливый, отсыревшая земля под ногами пружинила, а то и подчавкивала, а кое-где попадались подтопленные рытвины, откуда раздавалось недовольное лягушачье кваканье. Лягушкам шумные непрошеные гости явно не нравились. Мало тут соловьиных распевок — всю ночь разливаются, почтенному лягушачьему племени спать не дают — так еще и эти явились, скачут по всей роще, того гляди на голову наступят. Чего скачут, чего ищут?

Глеб в поисках дров участия не принимал. Ему нужно было подумать. Тогда, в прокуренном зале, ему на секунду показалось, что Борис убил своего соперника. Хоть и сидел далеко, но видел, как врач приподнял у лежащего веко, обнажив страшную голубоватую белизну — ни зрачка, ни радужки. Вот как выглядит то, что называют «закатились глаза». Так бывает, когда человек умер. Или нет? Он же, Глеб, не медик. А спустившись с трибуны, он слышал, как Клык велел кому-то перезвонить в «скорую», отменить вызов — мол, парень пришел в себя. Как же его звали? Как-то смешно. Как болезнь или… Мозоль! Вот как. Иван Мозоль. Он так яростно подпрыгивал — явно ради того, чтобы произвести впечатление на публику — и такие нелепые угрозы в Борькину сторону выкрикивал. Это тоже было смешно. Как будто все не по-настоящему. Как будто в кукольном театре. А через пять минут переполненный уверенностью парень лежал безжизненной грудой под противопожарным стендом — как мешок с картошкой. Как тряпичная кукла. И с ринга его тащили за ноги — как куклу.

Неужели Борис действительно считает, что вот это вот — превращать живого человека в мешок картошки — и есть дело его жизни? Он же чудовище… Или скоро им станет…

За спиной Глеба кто-то нарочито закашлял. Потом девичий голосок, старательно изображающий хриплый мужской бас, забубнил:

— Глебушка, Глебушка, накорми воробушка!

— Анджела! — сердито отозвался Глеб. — Тебе сегодня должны были дать не аттестат зрелости, а приз за худшее актерское исполнение! Выходи уже, лесное чудовище.

Кокетливо подбирая подол полупрозрачного нежно-голубого платья с провокационным декольте, девушка выпорхнула из-за куста:

— Какой ты злой и вредный, Глеб! — она прошлась перед ним туда-сюда походкой манекенщицы, хотя кочки под ногами изрядно подпортили эффект. — Даже танцевать со мной отказался, бука! Сидит, как сыч, уткнулся в свои картинки! Алену раз десять нарисовал, не меньше. Смотри, все Борису расскажу. Намылит он тебе шею! — Анджела болтала, что в голову взбредет, не особо вдумываясь в собственные слова. Главное — удалось подловить Глебушку одного. А разговор наедине — это, знаете ли, очень эффективный инструмент. Если уметь им пользоваться… Она, конечно, умела. Главное ведь — вовсе не какие слова говоришь, а… Так, куда же присесть-то… чтобы поближе…

Присесть было некуда, и Анджела встала так, чтобы лучи восходящего солнца просвечивали платье насквозь. Очень красиво. Он художник? Художник. Не может же не оценить… За свои ноги — и вообще все остальное — она была спокойна, летом, когда она в шортах, все, от малолеток до дряхлых пенсов, глаз не сводят… А этот — ноль эмоций.

— Смотри, как бы тебе кто чего не намылил, — хмыкнул Глеб, которого откровенные заигрывания Анджелы отчасти смешили, отчасти раздражали. Нет, девчонка симпатичная, и фигурка идеальная, не поспоришь. Но все интересы — на уровне журнала «Гламур». Какой узор на ногтях максимально моден в этом сезоне? Смешно, ей-богу.

— Мне никто ничего намыливать никогда не станет! — важно заявила Анджела и, лукаво прищурившись, добавила: — Ну, разве что спинку… Потому что я белая и пушистая. И все меня хотят погладить и угостить вкусненьким…

— Я так понимаю, что ты крольчиха? — засмеялся Глеб. — Или хомяк? Белый, ангорский. Бывают такие?

— Сам ты хомяк! — Анджела, до которой шутка не дошла, демонстративно надула губки. — Вот сейчас обижусь и уйду. Понял?

— Я тебя сюда не звал, — довольно резко бросил Глеб и тут же устыдился. В конце концов, она же не виновата, что она… ну, вот такая. И уж тем более не виновата, что все ее заигрывания как об стенку горох. Ну дурочка она, но зачем он ей нагрубил? — Прости, я не хотел тебя обидеть. Но… ты сама напросилась.

Анджела охотно сменила гнев на милость. Убедившись, что номер с просвечивающим платьем не сработал, она предприняла новую попытку.

— Глебушка, ты же у нас такой воспитанный мальчик! — томно протянула она. — И что? Сидишь на единственном пенечке, а девушка стоит. А перед этим, между прочим, целую ночь протанцевала на четырехдюймовых каблучках, — уцепившись за ближайший ствол, чтоб не рухнуть в траву (платье все-таки было жалко), она подняла ножку — действительно очень красивую — и покрутила перед Глебом узкой изящной ступней, перехваченной паутиной серебристых ремешков.

Молча поднявшись, Глеб стащил пиджак, свернул, уложил на пенек и отступил на шаг.

Даже жеста приглашающего не сделал, чудовище!

Вообще-то Анджела рассчитывала, что он усадит ее на колени. Но так тоже ничего. Для начала. Пенек довольно высокий, прямо как трон. И она на нем — как принцесса…

Усевшись, она выдернула из волос заколки, и по плечам заструился водопад каштановых кудрей. Два часа в парикмахерской просидела! Многие мужики сходят с ума не от длинных ног, а от длинных волос. Может, Глеб…

Глеб, однако, стоял молча и даже как будто не глядел на нее. Как будто забыл. Ну что с таким делать?

— Глебушка-а! — игриво протянула Анджела. — Ответь мне на один вопрос, а то я прямо не знаю уже… Только честно, ладно? Сегодня можно, мы же последний раз в жизни видимся… — поняв, что ожидаемых возражений не последует, она вздохнула: — Ты в Аленку влюблен, да? Нет, я знаю, что она с братом твоим встречается, но это же неважно. В нее многие наши влюблены. Я угадала, да? Ну скажи! Ты весь вечер чуть не только ее рисовал…

Глеб вздрогнул и наконец-то взглянул на Анджелу:

— Ну рисовал, и что? О такой модели любой художник только мечтать может. Она же один в один с девушками Боттичелли. Слышала про такого?

— Конечно, — радостно закивала Анджела. — Каждую неделю про него слышу. У меня брат за «Манчестер сити», говорит, что этот парень скоро суперзвездой футбола станет. Понятно, что с девушками у него нет проблем. Наверняка сплошные модели.

Глеб от изумления даже рот открыл. Но смеяться не стал.

— Вообще-то я художника имел в виду. Сандро Боттичелли, жил пятьсот лет назад.

— А, ну так это я перепутала, — ничуть не огорчилась Анджела. — Значит, они однофамильцы. Или, может, даже твой художник — прадедушка этого футболиста, — она нахмурилась, что-то сосредоточенно соображая, даже ноготь грызть начала, не пожалев недешевого маникюра. — Только… странно… нестыковочка одна выходит.

— Всего одна? — с самым серьезным выражением лица уточнил Глеб.

— Ага, — подтвердила Анджела. — Но серьезная.

— Давай, выкладывай! Я готов к самому худшему, — ему стало по-настоящему любопытно, что еще выдаст эта красотка. Такая каша в голове, никакой цирк не сравнится, честное слово!

— Прикинь, он негр! А пятьсот лет назад негров же не было? Но он точно негр!

— Кто негр, Боттичелли? — переспросил Глеб, прилагая титанические усилия, чтобы не расхохотаться.

— Ну да, я ж говорю! Там, я вспомнила, тема такая… Он вообще приемный ребенок. А родители у него — итальянцы. Они типа его на воспитание взяли. Короче, по-нашему этот парень — приблуда. Так что твой художник точно не его прадед. Или твой художник тоже негр? Хотя нет, погоди… Это ж родителей фамилия, так что, может, твой художник их прадедушка, а футболист — так… Тогда художник твой, может, и не негр. Правильно?

Глеб расхохотался:

— Ну ты даешь, Анжелка! До такого, наверное, никто не додумался бы. Только твоя очаровательная головка, в которой бродят негры, футболисты и модели. Причем в таких количествах, что свободного пространства не остается.

Для Анджелы это было слишком сложно: вот поди пойми, что он сказал — комплимент или гадость? Она скорчила обиженную мордочку — это ей всегда отлично удавалось.

— Да ну тебя! Специально подкалываешь, да? Я к тебе, можно сказать, с открытой душой, а ты… За мной, знаешь, сколько парней ухаживает? И Гошка из соседней школы, и Армен с бензозаправки, про наших я уж молчу. А ты… Делаешь вид, что важнее твоих картинок ничего в жизни нет. Просвистишь свое счастье, потом будешь локти кусать.

После подобного монолога Глебу полагалось немедленно прозреть, обалдеть от падающей ему в руки красоты и начать… Хм… Что же он начнет?.. Да ничего интересного! Портретики малевать станет. Даже обнять, скорее всего, не догадается. До поцелуев дело уж точно не дойдет… Эх, зря она с ним время теряет, надо было сразу с Арменом крутить, у того и тачка крутая, и по ресторанам готов водить… Зато Глеб симпатичный, не чета Армену…

— Да, Анжел, тут ты в точку попала, — Глеб покачал головой. — Только я не вид делаю. Важнее картинок для меня действительно ничего нет. И Алена — это действительно только видение с картин Боттичелли. Правда, он был не негр, а самый что ни на есть итальянец. И уж наверняка не футболист. Хотя бы потому, что футбол придумали лет на триста позже. Что обнадеживает. И мне совсем не хочется тебя обижать, но… Вот ты говоришь «картинки»… Знаешь, мой отец — вот кто был настоящим художником. Но судьба — такая штука…

— А что с ним случилось? — прошептала Анджела, потрясенная первым, кажется, в своей жизни по-настоящему серьезным, как у взрослых, разговором. Она даже поднялась со своего «трона». — Он в аварию попал? И больше не рисовал? Ослеп? — она зажала ладошками рот, точно сама испугалась вырвавшихся слов.

— Как поглядишь, то, может, лучше бы и ослеп, — горько усмехнулся Глеб. — Родился он не в том месте и не в то время. Такой талант был, а… Точнее, талант-то никуда не делся, а душа вся выгорела. А без души какой художник?! Давняя история, нас с Борькой на свете еще не было. Но когда отец узнал, что меня к рисунку тянет, это я еще мелкий был, и что есть у меня к этому… ну… что-то есть, в общем. Для него это такое счастье… Как будто он жить заново начал. Так неужели я могу эти ожидания обмануть? Да мне и самому, если честно… Вот и получается, что картинки — действительно самое главное в моей жизни.

Анджела притихла. Глеб говорил, казалось, не с ней, а с самим собой. Это было немного обидно и даже, пожалуй, страшновато. И как изменить эту ситуацию, она не знала.

К счастью, где-то неподалеку раздавались голоса.

— Слышишь? — Анджела потянула его за руку. — Нас уже ищут. Пошли, а то неудобно, еще подумают чего… В другой раз дорасскажешь — и про отца, и про картинки. Хорошо?

Глеб зябко повел плечами, поднял с пенька помятый пиджак и решительно зашагал на голоса. Но вдруг остановился:

— Ты прости, Анжел, другого раза не будет. Ты лучше этим займись, как его, Гошей из соседней школы. Он-то, я уверен, только счастлив будет.

— Подумаешь, какой! — прошептала девушка ему вслед. — Это мы еще посмотрим, кто будет счастлив. А Гоша… Гоша никуда не денется…

«Счастливая эта Анжелка, — думал Глеб, перескакивая через коряги. — Ей что Боттичелли, что Балотелли — один черт. Лишь бы все от ее новой прически ахнули».

Сухих дров найти не удалось, поэтому разведенный на поляне костер трещал, сыпал искрами и дымил. Пламени же видно почти не было: солнце уже взошло, и спорить с его лучами костру было не по силам.

Глава 11

— Ну что ты переживаешь? — Сергей Валерьевич обнял жену. — Полный город выпускников вперемешку с усиленными нарядами милиции.

— Ну все-то вместе, и Марат Измайлович с ними поехал. А Борис с Аленой в одиночку куда-то… Да еще и телефон он дома забыл.

— Ох, как же мы двадцать лет назад без мобильных жили? Представь, каково нашим родителям было?

— Кстати, о телефонах, — разулыбался стоявший рядом Антон Дмитриевич. — Не хотел говорить, но, Машенька, просто чтоб ты так не нервничала. У Алены есть мобильник, я ей сегодня в честь вручения аттестата зрелости подарил. Вместо того, который…

— Который она потеряла, — перебила его Екатерина Борисовна. — Потеряла, Антош. Давай оставим эту версию. И давайте, что ли, закатимся куда-нибудь, раз у нас дети теперь взрослые? В какой-нибудь симпатичный кабачок… гульнем… как в молодости…

— Кать, тебе именно в кабачок хочется или гульнуть? — уточнил Сергей Валерьевич.

— А что, есть варианты? — удивилась она.

— Ну, ты сказала «как в молодости», я вспомнил, как мы по крышам шастали. У меня как раз ключ от крыши с собой. В смысле, от крыши бизнес-центра, где офис моей конторы. В здании тридцать пять этажей, таких во времена нашей молодости, кажется, и не было. Представляете, какой там рассвет?

— Серега, ты гений! — завопил Антон Дмитриевич. — Поставлю камеру, а после все, что она накрутит, на скорости перепишу. Фильмец получится — закачаешься! «Пробуждение города». Серега, считай, ты только что заработал тысячу баксов.

— За что? Идея твоя, камера твоя, снимать-монтировать ты будешь.

— Зато ключ от крыши у тебя. Да там же еще и охранники, наверное? А тебя, небось, без звука пропустят? Иначе ты и не предлагал бы.

Пропустили их действительно «без звука». Не бесплатно, конечно, но Антон Дмитриевич, услышав названную одним из охранников сумму, только пренебрежительно фыркнул.

— Только костер на крыше не разводите, — пошутил второй, принимая деньги.

— Не, мы только позагорать, — засмеялся Сергей Валерьевич.

— Ночной загар, — подхватила его жена, — самый красивый.

Стулья для импровизированного пикника позаимствовали из офиса Сергея Валерьевича, вместо стола использовали коробку из-под ксерокса. Просветлело меж тем уже не только на востоке — дымчатое предрассветное сияние залило почти полнеба.

— И так сойдет! — хмыкнул Антон Дмитриевич, закрепляя видеокамеру на штативе. — Все равно полный рассвет мало кто из моих коллег заснять способен. Это ж во сколько проснуться надо! Да вы не смотрите на меня, стол пока сервируйте, я сейчас… У меня еще и подарочек приготовлен…

Устроившись за импровизированным столом, он полез в свою — казалось, бездонную — сумку.

— Для тебя, Сергей!

Тот удивленно вскинул брови. Антон Дмитриевич регулярно привозил ему из своих заграничных вояжей любопытные компьютерные девайсы. Но сейчас из недр сумки появилась канцелярская папка — старая, порядком потрепанная и довольно объемистая.

— Пятый отдел, четвертое управление комитета… — негромко прочел Сергей Валерьевич, открыв пыльную обложку. — Дело номер девятнадцать ноль семь, дробь девятнадцать пятьдесят девять, индекс ГГ. Козырев Сергей Валерьевич… Где ты это взял?

Мария Петровна взяла его за руку:

— Сереж, не задавай глупых вопросов.

— Если скажу, что украл, поверишь? — Антон Дмитриевич лихо, по-гусарски опрокинул в себя рюмку.

— Ну… — протянул Козырев. — А если серьезно?

— Ну так и я серьезно, — усмехнулся Костин. — Предваряя восхищенные вздохи присутствующих, скажу честно: спецопераций по захвату архивных документов я проводить не умею. Даже и в голову ничего подобного не приходило. Чистый случай и изрядное везение.

— Как ты вообще в их архив попал? И мне не говорил… — Екатерина Борисовна покачала головой, как бы удивляясь не столько невероятной добыче, сколько тому, что муж чем-то с ней не поделился.

— Да к слову не пришлось, не сердись, — тот улыбнулся. — Приехали наши белогвардейцы престарелые. Точнее, уже потомки белогвардейцев — дети, парочка внуков, еще кто-то. Чего-то они там подарили всяким фондам и музеям — документы, автографы великих, рисунки, даже вроде дневники чьи-то, я особо не в курсе. Ну, власти наши к прибывшим со всем почтением — еще бы, такие дары. И тут один из гостей, который не только потомок, а еще и бизнесмен не из мелких, просит: нельзя ли мне несколько дел моих родственников, вашими товарищами в застенки брошенных, посмотреть? Они уж реабилитированы давно, но что там с ними было — туман. Ну, отказать вроде неудобно, разрешили. И меня с ним отправили — репортаж сделать. Как наши органы открыты для контакта, всем готовы все показать, никаких темных страниц прошлого не скрывают. И начали мы с этим дядей по архиву ходить. Ну, не то чтобы прогуливаться, но хранилище гигантское, пока до его родственников доберешься, подметки стопчешь. Девушка, которую нам в сопровождающие выдали, вроде и прямо к нужному месту ведет, но остановиться, на вопросы ответить не возражает. Я помалкиваю, только стеллажи да коридоры щелкаю — атмосферу передать пытаюсь. Камеру у меня, правда, на выходе проверили — чего я там нащелкал. Но скучно мне стало еще по дороге, никакой, если честно, особой атмосферы, архив и архив. А мы уже практически на месте, только девушка вдруг в растерянность впала. Чего-то там на месте не оказалось, бумаг-то — километры и километры. И вот пока она у кого-то по телефону выясняла, где чего искать, до меня дошло, что организация хоть и серьезная, а русская привычка к бардаку неистребима. Ну и про тебя вспомнил. А чего бы, думаю, не попытаться…

Мария Петровна недоверчиво покачала головой:

— Ты ж сам говоришь — километры. Да еще и бардак. Разве можно там что-то найти? Что, прямо на глазах у сопровождающей?

— Да ну, что ты! — отмахнулся Костин. — Попросился камеру подзарядить. Девушке же не разорваться — розетка там подальше была. А что бардак, так алфавит никто не отменял. И памятки там какие-то на стеллажах висят, должно быть, для тупых. Вроде меня. Но понимал, конечно, что там годами можно без толку копаться, в основном на удачу рассчитывал. Ну и повезло. Дело твое прямо на виду лежало.

— Что значит «на виду»? — впервые подал голос сам «виновник торжества». — Посреди коридора?

— Шутить изволите? — засмеялся Антон Дмитриевич. — Дела там в ящиках пронумерованных и с шифром года. А твое сверху лежало, когда я нужный ящик вытащил. Ну, я не знал, что нужный, подумал — подходящий по алфавиту и по году. И, главное, папки в ящиках стоят, только корешки видно, а эта лежала. Ну вот и… Все, давайте уже выпьем за то, какой удачливый шпион из меня получился.

— Погоди, — нахмурилась Екатерина Борисовна. — А вынес-то ты ее как? Вас же, наверное, досматривали на выходе? Сам сказал, камеру проверяли, чего ты там наснимал.

— Ну, проверяли, — хмыкнул Антон Дмитриевич. — Наверное, из-за этого само мое бренное тело их не особенно заинтересовало. Показать, как вынес? — он сделал вид, что встает. — Ничего интересного, поверь. В трусы сзади засунул, там резинка хорошая, а сверху рубашку заправил. В трусы мне они не полезли.

— Герой! — жена укоризненно покачала головой. — А если бы заметили?

— Если бы да кабы да во рту росли бобы, — он развел руками. — Не заметили ведь, чего теперь пугаться?

— Знаете, что я думаю? — вмешался Сергей Валерьевич. — Она потому сверху лежала, что ее смотрели недавно. Вот, гляди, Маша, — он сунул жене какой-то листок.

— Что там? — хором спросили Костины.

— Это, — Мария Петровна озадаченно покачала головой, — более чем странно. Это копии заключений призывной комиссии, которую Борис и Глеб проходили в мае. Борис здесь, а Глеб в Ставропольском крае, он там прописан. Ничего не понимаю. Зачем им наши дети? Антон? — она почему-то обратилась именно к нему, как будто визит в секретный архив даровал ему способность читать мысли хозяев этого архива.

— Да ладно, Маш, скорее всего, какие-то бюрократические глупости. Призывники, а у них папаша был под колпаком — наверное, это же везде отмечено. Что за папаша, не шпион ли, не вредитель ли злостный? Поглядели — не шпион. Все забыли.

— Но они же не призывники. Ну, то есть в армию не идут. Зачем тогда? — не унималась Мария Петровна.

— Перестраховка, — махнул рукой Антон Дмитриевич. — Положено проверять, значит, будут проверять. А все прочее — дело десятое.

Отложив папку, Сергей Валерьевич нахмурился:

— Не нравится мне все это.

— М-да, — сокрушенно вздохнул Костин. — Некстати мой подарок оказался. Ну, прости, больше не буду.

— Кстати, кстати, — возразил Козырев. — Очень мне хотелось узнать фамилию того капитана, из-за которого я в психушке оказался. Теперь знаю. А жизнь большая, может, еще встретимся…

На востоке уже загорелась яркая алая полоса, небо просветлело, как будто приподнялось. Город потихоньку просыпался. Начали перекличку ранние автомобильные клаксоны. На стройке в соседнем квартале подъемный кран зашевелил своим гигантским клювом. К парку подбегали ранние собачники со своими питомцами. С высоты тридцати этажей они казались медлительными букашками.

— Слушай, а давай найдем этого капитана? — предложил вдруг Костин. — А, Серега?

— Брось, — устало отозвался тот. — Смешно. Да и… может, его уже и на свете давным-давно нет.

— Ну, на нет и суда нет. А если есть? Ему сейчас должно быть немного за шестьдесят. Всего-то. Может, жив-здоров, сидит на своей генеральской даче и вишневую наливочку попивает. Ты подумай! Я так-то папку эту в основном из озорства свистнул. Ей-богу…

— Вот и пусть себе лежит, — впервые с момента появления папки Сергей Валерьевич улыбнулся. — Все прошло и быльем поросло. Нам теперь о детях думать надо. Правда, Маша?

— Ну, примерно так, — она прислонилась виском к мужнину плечу. — Хотя они уже большие, с ума сойти, но все равно же кутята несмышленые. Нет, за Глеба я спокойна, он свою цель в жизни уже нашел и двигается к ней, не сворачивая. А вот Бориска — вулкан тот еще. Спокойным становится только на ринге, то есть, по сути, во время драки. Прямо парадокс. Да еще эта их с Аленой неземная любовь…

— Да ой, можно подумать, ваша с Сережей любовь приземленная, — покачала головой Екатерина Борисовна. — Схожу сегодня в храм, свечки за вас, мучеников, поставлю. А что с молодыми влюбленными делать станете, решили уже? Или будь как будет?

— Ну да! — Мария Петровна устало потерла виски. — Им только волю дай, они таких дров наломают, полжизни разгребать придется.

— Жилье мы им сняли. В соседнем доме, — сообщил ее муж. — Поглядим, как у них совместная жизнь станет вытанцовываться, — он потянулся за термосом. — Кофе! Кому кофе? Что-то глаза уже слипаются, если честно. Ты кино свое до какого времени снимать собираешься? — повернулся он к Костину.

— Ну так солнце-то поднялось уже, так что сворачиваюсь. Ты лучше скажи, что с папкой этой делать собираешься.

— Сожгу, — твердо произнес Сергей Валерьевич.

— Мальчишкам не покажешь?

— Думаешь… — Козырев нахмурился. — Как-то… как будто я оправдываюсь в чем-то… Хотя право знать у них, конечно, есть…

— Ну так сейчас-то и не показывай, — предложил Антон Дмитриевич. — Зеленые они еще. Пусть подрастут. Правда, смотрю я на нынешних — как-то очень быстро они делаются взрослыми и…

— Какими? — иронически осведомилась его супруга. — Самостоятельными?

— Скучными, Катюша, — вздохнул Костин.

— Кстати, о скучных взрослых, — Мария Петровна помахала перед мужем мобильником. — Хорошо бы узнать, где наше молодое поколение. Ты позвонишь?

— Ой, и я про свою забыла! — всплеснула руками Екатерина Борисовна. — Нет, ну почему только я должна обо всем и обо всех помнить?

— Ну почему же только ты? — усмехнулся ее супруг, вытаскивая из кармана телефон. — Сейчас поглядим, где наша красавица… Я тут ее на виртуальный поводок посадил, чадо наше единственное… только сам еще не очень разобрался… Ага, есть! — он продемонстрировал всем дисплей. — Видите, огонек мигает? Это она. И где же это она? Так… масштабируем… Ага! Поздравляю вас, мамаша! Ваша-наша дочь Наташа в дом вернулась, погуляша… Гм. Дальше не придумал. Подозреваю, дрыхнет уже без задних ног. Ну, и без передних, как водится.

— Да, Антон, — попросила Мария Петровна. — Пока не разошлись, телефон Алены мне продиктуй. Сереж, и ты тоже запиши.

Глава 12

Досиживать до финала импровизированного пикника Глеб не стал, предупредил Марата Измайловича и смылся. Тихонько, по-английски. Ему совсем не хотелось, устроившись на влажной от росы (а может, от ливших весь июнь дождей) коряге, распевать хором про солнышко лесное и школьные годы чудесные. Даже хулиганскую, про то, как кого-то жуют под бананом… При мысли о бананах его аж замутило. Не от выпитого, а так, вообще. На душе было тошно и черно. Что же делать-то, черт побери?!

Борька прибежал сегодня из магазина с новым костюмом в пакете — и чуть не расплакался: прости, говорит, что-то я с дурной головы про тебя забыл. Полчаса уговаривал тоже в магазин за обновкой пойти, деньги в карман совал, мало ли, говорит, как вечер покатит, пригодятся…

Он пошарил по карманам. Да, вот. Еще и пуговка на кармане аккуратненько застегнута. Чтоб я, значит, не выронил. Ох, что-то много… Откуда у Борьки столько? Ах да, ему же этот, как его, Босс заплатил…

Около Глеба притормозила машина. Водитель опустил боковое стекло.

— Заблудился, выпускник? — весело спросил молодой водитель, приспустив боковое стекло. — Садись, подброшу. Транспорт еще не скоро поедет.

«Это кстати», — подумал Глеб и уселся.

— У меня деньги есть, — зачем-то сообщил он. — Сколько будет стоить?

— Ну, это смотря куда. Может, ты в Лас-Вегас собрался. Или, на худой конец, в Париж, — парень засмеялся. — Брось. Я же сам предложил тебя подбросить. Сегодня катаешься бесплатно. Устал ведь, небось, всю ночь на ногах?

— Есть немного, — согласился Борис.

— Троек много в аттестате? — с непонятным интересом расспрашивал водитель.

— Ни одной.

— Ух ты, отличник получаешься? — восхитился парень. — Медалист?

— Нет, только хорошист.

— А я двоечник был, — мечтательно протянул шофер. — Ничего, выправился. Жизнь — она такая, она все двойки исправляет. Ну, или, если двойки исправлять не желаешь, вычеркивает тебя отовсюду.

«Вот и у меня опять двойка, по поведению, — подумал Глеб. — Как же мне от этой моей любви подлой отвязаться? Спросить, что ли, у этого парня? Вроде не дурак и не бука какой-нибудь. Что я теряю?»

— А можно я вопрос спрошу? Только не смейтесь, это серьезно. Мы ведь с вами вряд ли когда-нибудь еще увидимся, поэтому…

Водитель хохотнул:

— Про любовь, небось?

— Что, так заметно? Так можно?

— Да спрашивай, я не гордый. Только специалист из меня по этой части — как из валенка гранатомет. Я уже дважды разведенный, учти.

— Ну, может, это и к лучшему. Потому что мне тоже нужно… Как бы это объяснить… Вот у меня есть брат…

— Стоп, дальше можешь не продолжать, — остановил его водитель. — Дальше я сам расскажу. У брата есть девушка, и у них все по полной программе. А ты в эту девушку тоже влюблен. Отсюда тайные страдания и все такое прочее, — покосившись на Глеба, он спрятал усмешку. — Ну как, угадал?

Глеб ошарашено кивнул:

— Точно. И что мне теперь делать?

— Да ничего, — водитель пожал плечами. — Все само рассосется. Просто ждать. Это сейчас тебе кажется, что необходимо все в пять минут разрулить, иначе — пропасть. Жизнь — она гораздо длиннее, чем пять минут. Во сколько-то там тысяч раз длиннее, потом посчитаешь. У тебя дело по жизни какое-нибудь есть? Типа любимое дело? Кем быть собираешься или хобби?

— Есть, — улыбнулся Глеб. — Я рисую. Это и работа будущая… ну, наверное… и хобби, и вообще…

— О! Отлично! Вот и рисуй. Рисуй себе до потери пульса. Это тебя отвлечет.

Глеб вздохнул:

— Я удержаться не могу — ее все время рисую.

— М-да. Этого я не учел, — водитель покрутил головой. — Может, тогда тебе в интернет с головой нырнуть? Чаты там всякие, фейсбуки, «Одноклассники»…

— Не, — Глеб сморщился. — Не люблю я это дело. Скучно там. Бла-бла-бла сплошное, ах, котики, ох, погода плохая. Реального ничего нет.

Парень пожал плечами:

— Ну, тогда страдай дальше. Пока само не рассосется. Потому что оно рассосется, это я тебе точно говорю. Жизнь длинная, вот и живи, как живется. Только брату не говори ничего и девушке этой тоже. Поверь, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Пока я так и делаю, — вздохнул Глеб. — Про ничего хорошего — это-то я понимаю. Значит, буду и дальше стараться… Ну, вот я уже почти дома, здесь пешком дойду.

Машина встала, Глеб выбрался наружу:

— Спасибо, что подбросили, — протянув руку к водительскому окну, он почувствовал неожиданно крепкое пожатие. Это он меня подбадривает. — И за слова ваши еще раз спасибо, — добавил он после секундной паузы. — Я, наверное, просто тороплюсь жить. Хочется, чтобы все сразу… Спасибо вам. Как-то легче стало.

— Не за что! Не грусти, выпускник. И главное, на стакан не бросайся. С горя бывает. Но не надо. Это только с виду они стеклянные.

— А на самом деле? — удивился Глеб.

— На самом деле они — бездонные. Проверено. Бывай!

Машина резко взяла с места.

Квартиру заполняла тишина — теплая, мягкая, спокойная. То ли нет никого, то ли все спят уже — неужели Борька раньше него вернулся?

Пробираясь на цыпочках мимо родительской спальни, Глеб хотел прикрыть полуотворенную — сквозняком, должно быть — дверь, взялся за ручку и… увидел.

Струившийся в распахнутое окно рассвет обрисовывал каждый изгиб обнаженного тела, делая его похожим на античные статуи и одновременно как будто бесплотным. Словно это не Алена лежала там, посреди сбитых простыней, на плече у Бориса, а лишь видение, греза, сон…

Глеб не знал, сколько он простоял так, застыв у полуоткрытой двери. Не знал даже, как оказался в своей комнате. Во всяком случае, когда раздался телефонный звонок, он был именно там.

Звонила мать.

— Да, мам, — промычал он в трубку нарочито сонным голосом. — Да дома я, дома! Сплю! — за стеной скрипнула кровать, послышался испуганный шепот. — Нет, не знаю, когда пришел. Сплю я! Да, мам, я выпил шампанского! Да, много. Поэтому и сплю, чего мне еще делать? Вы сами когда явитесь? Через час? Меня не будить, и Борьке то же самое передайте, когда он найдется. Все, целую.

Выключив телефон, Глеб прислушался. Сперва все вокруг заглушал стук собственного сердца, и очень хотелось завыть в голос. Он прикусил руку — больно. Из прихожей доносились стуки, шорохи, шепот. Потом хлопок входной двери — и все стихло. Выждав несколько минут, он выглянул — в квартире было пусто.

«Вот и отлично, — думал он со злостью, — вот и распрекрасно». Теперь он знает, что делать. И побыстрее, надо успеть уйти, пока родители не вернулись.

Анджела взяла трубку, когда Глеб уже потерял счет накатывающим в ухо длинным гудкам.

Гудков после десяти Анджела наконец взяла трубку.

— Какого черта? — неразборчиво буркнула она. — Кому я в такое время…

— Это Глеб, — довольно сухо сообщил он. — Ты где?

Вообще-то он знал, где она. Анджела сегодня ему про это все уши прожужжала. Что к ним домой родственники нагрянули, поэтому она живет пока у тетки, а тетка с дачи не вылезает, у нее там коза с козлятами и прочие индюки с петухами. Поэтому Анджела живет вполне себе одна, как большая и взрослая. Потому что родители знают, что она не такая, как разные некоторые. «Знаем мы, какая ты не такая», — злорадно думал Глеб, слушая сонный голос, многословно, но явно радостно объяснявший, где и в какую сторону надо свернуть.

— Да адрес просто скажи, не маленький, найду, — оборвал ее Глеб.

Дверь из прихожей в родительскую спальню была все так же полуоткрыта, но кровать, вопреки никак не уходящей из памяти картине, аккуратно застелена. «Впрочем, — подумал он, — надо еще на кухне поглядеть. Они же торопились, наверняка какие-то следы оставили».

Действительно, возле кухонного стола стояла набитая снедью коробка: фрукты, сладости, парочка винных бутылок… На столе красовались почти пустая бутылка из-под шампанского и два бокала. На одном, кажется, виднелись слабые следы помады. На секунду он прижался к этим следам губами…

— У вас началась новая жизнь?.. Поздравляю! Я тоже начну, пожалуй…

Бокалы Глеб вымыл, а бутылку отнес к мусоропроводу. Содержимое коробки честно поделил пополам, уложив свою половину в пакет.

— Чтоб не с пустыми руками… Да уж, обязательный пункт программы…

Ему вспомнилось слышанное однажды выражение. Тогда его покоробило, а теперь показалось удивительно подходящим.

— Кто девушку ужинает, тот ее и танцует, — продекламировал Глеб, глядя в зеркало. — Даже если ужин случается утром. Извини, Анджела, ты сама напросилась…

Он знал, что, скорее всего, уже завтра начнет себя ненавидеть, но с черной бурей внутри надо было что-то делать. Да и то, разве сейчас он себя не ненавидит? Вот и отлично. Чем хуже, тем лучше.

Вернувшиеся через час — полтора Мария Петровна и Сергей Валерьевич обнаружили прицепленную к зеркалу записку:

«Мама, папа! Решил, что лучшее средство от похмелья — это работа. Поехал на этюды. Буду вечером. Поздно. Глеб».

— Сереж, ты что-нибудь понял? — Мария Петровна пожала плечами. — На этюды он поехал? А этюдник в углу мне с недосыпу мерещится?

Глава 13

Ухо покалывало — так бывает, когда нога или рука затечет от неподвижности. Разве ухо можно отлежать? Но покалывает ощутимо.

Разлепив глаза, Босс увидел нависшую над ним оскаленную усатую морду… Глаза тут же закрылись — как по собственной воле. Что за глюки? Похмелье, что ли, такое страшное?

Покалывание прекратилось, зато начались странные звуки: шорохи, тихое и от того еще более жуткое рычание, позвякивания какие-то. Один звук показался знакомым: вроде как пробка от текилы скачет по стеклянной столешнице. Потом по уху опять забегали крошечные иголочки. Нет, надо просыпаться…

Открыв глаза, Босс понял, что никакой это был не сон. И нависшая над ним морда — скорее мордочка. На диванной подушке сидел котенок и трогал его за ухо, то выпуская, то втягивая когти. И никакой он не оскаленный, так, спросонья примерещилось. Обычный дворовый побродяжка — мелкий, рыжевато-серый, с гордо задранным тощим хвостиком.

Котенок перепрыгнул на стоящий возле дивана стол и начал радостно подбрасывать — да, пробку от текилы, — косясь при этом на человека: присоединяйся, мол, давай поиграем.

И откуда «это» здесь взялось?

И, кстати, где это — здесь?

Он осмотрелся — ага, значит, я вчера из клуба так и не уехал, прямо в кабинете вырубился. Плазма на стене мигала застывшим кадром. Это с той камеры, сообразил Босс, что на потолке, прямо над рингом: прямо посреди квадрата распластался, нелепо вывернув ноги и руки, Мозоль. Да, точно, мне еще вчера показалось, что это свастику напоминает, вот гадость! Ладно, ну их всех! И самого Мозоля туда же. Поправиться бы сейчас, вот только осталось ли хоть что-нибудь…

Сколько ж я вчера выпил? Хотя раздеться сил еще хватило. Или это кто-то меня раздел? Уж больно аккуратно шмотки сложены, пиджак и вовсе на плечиках висит, прямо над холодильником. А в холодильнике — вот красота! — упаковка пива. Ну точно — кто-то позаботился. Клык, небось, больше некому. Спасибо, конечно, но вот дверь, значит, именно он нараспашку оставил — иначе откуда котенок приблудный?

Половину первой банки он расплескал, к тому же чуть не подавился. Вторая пошла легче. И голове вроде полегчало. Прыжки котенка — на самом деле почти беззвучные — уже не казались долбящими череп отбойными молотками. Ладно, пусть пока скачет, потом уборщице надо сказать, пусть выкинет назад на помойку. А то он тут мне таких дел наделает…

Дела… ох, надо вспомнить. Кстати, как же пацана этого фамилия, который Мозоля так фантастически положил? Черт! Мы же с ним вроде договор вчера подписывали? Или не подписывали? Ах да, Козырев! Я еще пошутил: мол, козырный ты парень, Козырев Борис.

Так, с этим ясно. Но не с пацаном же этим я вчера так надрался? Что-то еще было? И что-то важное причем… Важное… Полковник приходил, но это раньше было, еще до боя этого… А после… Что-то еще было, разговоры какие-то, документы…

Ладно, с разговорами проще, это проверить можно. Нашарив на столе мобильник, Босс просмотрел исходящие вызовы. Ага, вот. Ну да, все правильно, теперь вспомнил. Звонил я Яше Топтуну, обрисовал ему ситуацию. И встреча была назначена… Вот только на когда? И где? Смотрим в компьютере — надо же, есть. Однако торопиться надо.

Он опять схватил мобильник, потыкал.

— Клык, ты где?

— В зале, где ж еще, — отозвался тот. — Тренировка идет.

— Зайди. Моментом.

Клык замер на пороге, едва не наступив на котенка, бесстрашно подскочившего к новым ногам и принявшегося их обнюхивать.

— Симпатичный зверь, — лицо Клыка искривилось в гримасе, отдаленно напоминающей улыбку. — Приблудился?

— Приблудился! — сердито передразнил Босс, радуясь, что можно на кого-нибудь сорваться. — Ты чего дверь не закрыл перед уходом? Заходи, кто хочешь, делай, что хочешь?! Ладно, котенок, а… — в третий раз перерыв недра платяного шкафа, он наконец нашел рубашку, которая выглядела чистой, и сменил гнев на милость. — За пиво, впрочем, спасибо.

— Какая дверь, какое пиво? — ошарашенно переспросил Клык. — Вы ж вчера сказали, что домой, охраннику велели вас отвезти, сами кабинет и закрыли.

«Та-ак, — подумал Босс. — Хорошенькие дела, однако. Значит, я как бы уехал как бы домой, а проснулся здесь. Вдобавок кто-то меня раздел и на диван уложил. Даже если я сам вернулся, разделся и улегся, то пиво-то на утро кто припас? Да уж, надо понимать, мозги мне выносит уже не по-детски».

— Давай посмотрим, что у нас камеры наружного наблюдения записали, — довольно миролюбиво распорядился он. — Ну, те две, что на входе ко мне. Позвони на охрану, пусть записи пригонят. Приблизительно с полуночи до утра. Или сам, что ли, сходи, быстрее будет.

Клык вернулся почти сразу:

— Можно не ходить и не звонить, — с кривой усмешкой сообщил он. — Обе камеры жвачкой залеплены.

— Как это? Их же хрен заметишь! Я и сам толком не знаю, где они, только примерно.

— Я тоже, — хмыкнул Клык, — только примерно представлял. Пока сейчас жвачку не увидел.

— Беспредел какой-то! — Босс выматерился. — Что-то мне подсказывает, что это Полковник наш свои петли тут крутит. Так, надо торопиться. Иди переоденься, со мной поедешь. А сюда техника пришли, пусть компьютер мой поглядит, может, в нем тоже покопались. И это, жучки пусть поищут.

— Если это Полковник, — Клык скептически сморщился, — то наши никаких жучков не найдут. Чекисты теперь звук в помещениях прямо с электропроводки снимают. Или со стекла оконного, я не помню.

— Боевиков насмотрелся?! Пускай ищут! Пускай защиту ставят какую-нибудь! Хватит даром хлеб жрать! — Босс чувствовал, что теряет самообладание. А как можно сохранять холодную голову, если ни черта не понимаешь, что происходит?! Ну как?!

— Здорово, Малой! — торопливо бормотал Клык в прижатую к уху трубку. — Тут Босс поглядеть хочет, что у нас вокруг да около ночью было. Поснимай записи с камер. Да, со всех, тут ближние две залеплены оказались… Что?! Понял… Босс, вся информация стерта. На всех камерах. Начиная с восемнадцати вчерашнего вечера, — он поднял на руки котенка, который немедленно и очень громко замурлыкал.

— Полковник! — чуть не взвизгнул Босс. — Его работа, чтоб его через коромысло восемь раз! Я ж к нему приблизительно в это время подошел… Ну, ладненько, сам напросился, — оскалившись, он погрозил кулаком потолку и выдрал из упаковки очередную банку пива.

— Через сколько выезжаем? — деловито уточнил Клык.

— Скоро! — рявкнул Босс. — Душ приму, побреюсь — и двинем.

— Это я потому, — пояснил Клык, — что мне отлучиться нужно. Ну, минут на пятнадцать-двадцать.

— В сортир, что ли? Живот прошибло от веселых новостей?

Клык покачал головой:

— Да нет, в магазин смотаюсь. Тут рядом.

— Чего тебе приспичило? Выпить? Вон в баре, а лучше — когда вернемся. Переодеться не во что? Возьми любой из моих костюмов, размеры-то у нас…

— Одеться есть во что, — спокойно пояснил Клык. — Этому вот зверю пожрать купить. И это, лоток еще…

— Чего? Ты спятил, что ли? Какой, твою налево через тудыть, платок?

— Да не платок, Босс. Лоток. Кошачий. Типа корытце такое. С песком. Ну, или с опилками.

— Для этого? — переспросил Босс, кивая на урчащего, как три трактора, котенка. — На фига он тебе?

— Ну, вы ж его тут не оставите, зачем? А я к себе думал забрать, мыши одолели. Ну, то есть не то чтобы прямо одолели, но появляются, шмотки грызут… А на днях одна у меня в микроволновке скопытилась — вместе с «Роллтоном» разогрелась. Пусть кошак их погоняет, — он осторожно ссадил котенка на пол. — Далеко не забивайся, обормот, вернемся — я тебя домой заберу. Дома хорошо… мышки бегают… весело тебе будет…

Босс хотел было на него рявкнуть, но не успел — лежавший на столе мобильник засветился, затрясся, залился трелью.

— Яков? — удивился Босс. — Я все помню про встречу. Вот машину жду как раз, — его торопливая речь была очень похожа на оправдания, только непонятно в чем.

— Я тут перетер кое с кем по твоей теме, — не поздоровавшись, сообщил Топтун. — Ты это… Короче, тут разные обстоятельства всплыли…

Босс почти испугался.

— Так что, встреча переносится? — предположить, что встреча с тем, кто должен решить его проблемы, вообще отменяется, было чересчур страшно.

— Не, — буркнул Яков, — все по-прежнему, в то же время. Только я не при делах…

— Как это? — от полного непонимания голова у Босса пошла кругом. Или это давало себя знать похмелье?

— Сам увидишь. В кабак тебе ехать не надо, сиди у себя, жди. И это… приберись там. И в клубе своем, и на хате…

— Чего ты гонишь? — Босс никогда еще не осмеливался разговаривать с Топтуном в таком тоне, но за последние полчаса случилось столько всего, за все последние пять лет столько не наберется.

— Ты базар-то фильтруй, — одернул его Яша. — Это был бесплатный совет. По старой дружбе. Ну, про клуб и хату. Ненужные вещи убери из своей жизни, понял? Ну все, бывай.

Трубка запиликала короткими гудками — Топтун отключился.

— Да что все, с ума, что ли, посходили?! — Босс вытер внезапно вспотевшее лицо полой рубашки. — Ладно, сейчас разберемся, что там за обстоятельства, — кивнул он Клыку. — Можешь лоск не наводить, встреча тут будет. Обстоятельства, мать их, — он завершил речь длинной матерной тирадой.

— Может, я пока в магазин-то все-таки смотаюсь? — упрямо напомнил Клык. — Тут рядом, за углом, за пятнадцать минут обернусь.

Босс хотел было рявкнуть «сиди и не рыпайся», но внезапно передумал. Да пусть сбегает, в самом-то деле, а то вон дергается из-за этого котенка, как будто вправду что-то важное. Время до встречи еще есть.

— Ладно, иди, — разрешил он. — Только смотри, одна нога здесь, другая там… и опять здесь, понял?

Отсутствовал Клык, однако, дольше пятнадцати минут. Босс пялился в окно и злился. Если бы не ожидаемая встреча, он бы сейчас текилы накатил, а то и коксику, чтобы в голове прояснилось. Но разговор с Топтуном его, по правде сказать, напугал. Лучше, наверное, не рисковать. Или все-таки нюхнуть? А то мысли, как наскипидаренные зайцы, скачут…

Тут во дворе появился, наконец, Клык. В одной руке у него был странный пластмассовый ящик с решетчатой передней стенкой, в другой — пакет, в котором просвечивали консервные банки. Босс облегченно вздохнул. Явился. С ним все-таки как-то… спокойнее.

Однако возле самого подъезда Клыка оттеснили в сторону два неизвестно откуда взявшихся парня. Забрали у него пакет и клетку, а самого куда-то утащили. Только что был — и нету. Не то чтобы Боссу так уж необходимо было присутствие на встрече (знать бы — с кем?) Клыка, но кто-то же должен, как говорится, спину прикрывать. А теперь что? И откуда эти два бойца (пусть в штатском, но по всем ухваткам ясно же, что бойцы) взялись?

«И что мне теперь, — думал Босс, — самому дверь для неизвестного визитера открывать? А откуда я узнаю, что открываю тому, кому надо? Может, это все наворочено, чтобы меня ликвидировать без помех?»

Да ну, с чего бы? Не девяностые все-таки, так-то уже никто не беспредельничает. А мешать я никому не мешаю, да и люди меня прикрывают немаленькие…

Босс плюхнулся в кресло. Выскочивший из-под дивана котенок тут же кинулся штурмовать его ноги, видимо, решив, что льняные брюки — отличная новая игрушка, идеально приспособленная для лазанья. Только Босс собрался скинуть настырного чертенка с колен, из прихожей донесся отчетливый скрежет замка. Неизвестный визитер, не дожидаясь, пока его встретят, открывал дверь самостоятельно.

Визитером оказался — ну кто бы сомневался! — Полковник. Собственной персоной. «Эх, — мысленно выругался Босс, — все я правильно понял. Заберут моего пацана гениального. Вот жалость-то — столько бабла на нем срубить можно было бы… Но с этими бодаться — да нет, конечно, это я спьяну да с похмелья хорохорился, а так… Нет уж, себе дороже. Чего я, в самом-то деле, распсиховался? Ну погорячился, ну примерещились алмазные реки с кокаиновыми берегами, ну разозлился, что шанс отнимают — с кем не бывает. Проживем и без этого…»

Котенок, которого он так и не успел сбросить с коленей, свернулся клубком и заурчал.

— Что, гражданин Аланов, допрыгался? — Полковник уселся в кресло напротив. Взгляд его был исполнен безразличия, словно Босс — что-то совсем неинтересное, вроде стула или подоконника. — Да ты сиди, сиди, не дергайся, Аланов.

Еще и по фамилии называет — как на допросе. Плохо дело…

— Это вы про что? — он попытался изобразить на лице «я не я и хата не моя». — Если про бои без правил, так вы же и сами туда заглядываете. И депутаты у меня бывают, и еще кое-кто из высших чинов. Да и потом… все же на Клыка записано. По бумагам хозяин — он. Хоть и не знает. Так ему и не положено. Я ж там чисто сторожем числюсь. Так что с меня вам взять нечего, — выложив все это, Босс слегка приободрился.

— Тут ты прав, — все с тем же безразличием сообщил Полковник. — Все я знаю, это точно. И то, что бойцы твои наркотой торгуют, тоже знаю. И тебя заодно снабжают. Так что притон у тебя там получается…

— Не у меня, — почти успокоившись, возразил Босс. — Вы забыли? Не у меня, а у Клыка. У гражданина Кривенко. А я просто сторож. Вот тут моя сторожевая точка, вон там, в соседней комнате, сейф стоит — ключ в шкафу, в кармане старых джинсов. В сейфе все документы. И на собственность, и кто за что. А я только за сохранность мебели отвечаю… Полковник, — он подался через стол, забыв о котенке на коленях — тот выпустил коготки, стараясь не свалиться, Босс зашипел, — ну забирай ты этого Козырева и отцепись от меня. Ну чего, в самом деле? А наркотой пусть наркоконтроль занимается. Это ж не ваши дела, зачем вы волну гоните?

— А наркоконтроль уже занялся, — равнодушно сообщил Полковник и вдруг как будто приподнялся весь. — Ты что, блатной, память потерял? — вытащив из пиджака несколько бумажных листов, он разложил их перед Боссом. — Вот протокол, тобой подписанный. Вот экспертное заключение. Вот твоя подписка о невыезде. А вот и самое главное — расписочка: мол, ты все осознал, проникся и готов — по собственной воле, заметь, готов — всячески сотрудничать со следствием. Неужто не узнаешь?

Босс разглядывал лежащие перед ним бумаги, как будто на клубок змей в зоопарке смотрел. Только там змеи за стеклом бронебойным, а тут — вот они, наизготовку, и у каждой — зубищи ядовитые. К горлу подступила тяжелая мутная волна. Так вот почему Топтун сказал «я не при делах». Вот оно что. Слили меня. Скинули в толчок и воду следом спустили… Но почему? За что? Из-за этого сопляка? Да он же только-только появился, мы с ним только-только договорились, он нам еще и медной копейки не заработал.

— За что меня так? — прошептал он, облизнув моментально пересохшие губы.

— Было бы за что, — сквозь равнодушие на лице Полковника проступило что-то вроде брезгливости, — ты бы сейчас здесь, в дорогом ресторане, не сидел. Тебя бы в соседнем овраге бродячие псы догрызали. Но ты в последнее время совсем берега попутал. Неадекватен ты стал, Босс, — привычная кличка прозвучала из уст Полковника как змеиное шипение. — Нам такие люди без надобности. И даже более того. Вредны такие люди. Так что не «за что», а «потому что». И это очень хорошо, что по документам тут Кривенко всем хозяйством командует. Очень даже прекрасно. Он парень, может, и не так чтобы семи пядей во лбу, но вполне сообразительный. И трудолюбивый. И, что еще важнее, без вредных привычек. Вот он нам гораздо больше подходит, чем растерявший остатки мозгов придурок. Чем ты то есть. Настолько больше, что мы и квартирку твою ему отдали.

Дверь кабинета чуть приоткрылась, в щель просунулась рука — довольно волосатая — поставила на пол и скрылась. Котенок приоткрыл один глаз, перекатился на другой бок и снова свернулся клубком.

Босс терял сознание два раза в жизни: один раз — в жестокой тюремной драке, второй — от передозировки. Сейчас, показалось ему, явно подступает третий раз.

— Теперь слушай внимательно, — продолжал Полковник. — Всем твоим друганам уже известно, что ты спалился. И вот про это, — он ткнул пальцем в одну из бумаг, в расписку, должно быть, — тоже известно. Нынче ночью ты сдал всех, кого только мог. Толку, правда, от твоих показаний немного, но, как ты думаешь, не обидятся ли эти… люди на твою излишнюю разговорчивость? А что под кайфом был, так это для них, сам понимаешь, не оправдание. Может, еще сильнее обидятся. А когда такие… люди обижаются… ну, ты сам знаешь.

— И что мне теперь… — договорить Босс не смог: ни губы, ни язык не слушались, зубы выбивали какую-то дикую дробь. Как будто его из теплой баньки на мороз выставили — да так и оставили в сугробе.

Во взгляде Полковника мелькнуло что-то похожее на жалость.

— К маме поезжай. В Батуми. Она старенькая совсем, а ты и думать про нее забыл. Не по-людски это, — он принялся собирать со стола бумаги.

— Какая мама, о чем ты? — если бы не дрожащие руки, Босс, наверное, кинул бы в Полковника царившей в центре стола тяжелой хрустальной пепельницей. — Издеваешься? Она… ее… ее в абхазскую войну еще… зачем? Мало тебе, гад?

Полковника его вспышка почему-то не рассердила, скорее, наоборот.

— Вот адрес, — он выложил на стол довольно пухлый конверт. — Здесь же билет на самолет и твой новый паспорт. Если бы не мама твоя… если бы ее действительно… Лежал бы ты сейчас в овраге, заботы меньше. Исчезни, мразь! Все, разговор окончен. Дуй в аэропорт, и чтоб духу твоего здесь больше никогда не было. Ни в клуб, ни на квартиру не заезжать. Счета твои банковские заморожены. В конверте немного денег, до Батуми с голоду не умрешь, а там устроишься куда-нибудь… сторожем.

— А машина? — неожиданно вспомнил Босс. Вернее, бывший Босс. Он и сам понимал, что это глупо — раз уж все, даже имя, отняли. Но вот — вырвалось.

— Ты что, и это забыл? — Полковник изобразил удивление. — На кого БМВ твой оформлен? Тоже на Клыка? Вот он на нем и уехал. Обрадовался, чуть из штанов не выпрыгнул. Всю жизнь, говорит, о такой тачке мечтал.

И тут на Босса — бывшего, бывшего Босса — снизошло наконец долгожданное беспамятство. Он еще ощутил, как игольно-острые коготки вцепляются ему в ногу, — и провалился во тьму.

Глава 14

Клык с трудом осознавал, что происходит. Все это было настолько дико, словно он попал в какой-то фильм, причем в самую середину — так что непонятно просто все. События мелькали, как в калейдоскопе, то пугая, то изумляя, а то и вовсе заставляя столбенеть от недоумения.

Сперва его усадили в машину Босса и куда-то повезли. Клык начал мысленно прощаться с вольной жизнью. Ясно было, что Босса повязали. Вообще-то туда ему и дорога, надоел хуже горькой редьки, но ведь этот придурок наверняка постарается побольше своих грехов на Клыка перевесить. А грехов там — на десятерых хватит. Правда, далеко не все можно «перевесить». Клык прикинул, что на серьезный приговор наскребут вряд ли, дадут, скорее всего, — с учетом отсутствия судимостей и наличия приличного спортивного прошлого — условно. Ну, скажем, года два-три. Если, конечно, специально топить не станут. «Ну, может, и обойдется, кто я такой, чтоб меня топить? Вот без работы останусь — это действительно облом серьезный», — тосковал он, поглядывая на сидящих рядом с ним на заднем сиденье двоих в штатском. Лица у сопровождающих были равнодушно-бесстрастные. Те, что в голливудских боевиках именуются «покер-фейсом», лицом игрока в покер. Время от времени они с тем же отсутствующим выражением что-то бубнили в свои пуговки-рации.

Привезли его — тут он удивился уже всерьез — в квартиру Босса, где сдали с рук на руки лысому озабоченному дядьке в здоровенных очках и обвислом джемпере. Шея у дядьки была замотана толстенным шарфом, так что лысая голова казалась великанским яйцом, торчащим из огромного гнезда. Глаза у «яйца» слезились, а нос покраснел и распух. Время от времени Петр Петрович — так представился этот диковинный персонаж, больше похожий на пожилого учителя музыки, чем на оперативника, тем более — оперативника спецслужб.

— Чаю хочешь, гражданин Кривенко? — просипел Петр Петрович и оглушительно чихнул. — Я тут заварил. С малиной, может, полегчает, чего-то я совсем не в себе. С ума можно сойти, откуда у твоего Босса малиновое варенье? Ладно бы я на загашник с кокаином наткнулся, но малина… Ладно, ты это… не тушуйся. Хозяйствуй помаленьку, привыкай к человеческой жизни. Барахло твое из клуба ребята сейчас привезут.

Заметив оторопь Клыка, Петр Петрович несколько сбавил темп:

— Ты, я гляжу, вообще не в курсе событий? Глаза выпучил, как вареный окунь. Ну, давай по порядку. Квартира эта теперь твоя. Собственно, она и была твоя, Босс же ее на тебя записал, когда покупал. Очень удобно вышло, не пришлось теперь с бумагами возиться. Паспорт твой где?

— У него, у Босса. В сейфе лежит.

— Ты когда в него последний раз заглядывал?

— В сейф? Да никогда. Кто мне даст? Да и зачем мне?

— Да не в сейф, балда. В паспорт свой.

— Чего мне в него заглядывать? Не помню, короче.

— Вот именно, — Петр Петрович назидательно поднял указательный палец. — Там у тебя прописка как раз по этом адресу. Все чики-пики. Владей, живи — красота! Везет же некоторым, — мечтательно протянул он. — Я вот с тещей уже третий год разъехаться не могу. Не, она нормальная старушенция, с юмором, кулинарит как бог. Но с женой моей они собачатся, хоть святых выноси. Традиция у них такая. Семейная, — ухмыльнувшись, он отхлебнул чаю и зачем-то показал на потолок. — Они же… Ну, короче, я свою драгоценную из Одессы когда-то притащил. Девушка с Привоза. Это у них так самый знаменитый рынок называется. А теперь вот и теща оттуда подтянулась. Да я только за, но они ж теперь базарят, как на том Привозе, от рассвета до заката. Сечешь?

— Секу, — послушно кивнул Клык, которого новость о квартире и прописке повергла в некую прострацию. «Действительно, везет дуракам, — ошарашенно думал он. — Может, это мне за то, что бездомного котенка приютить хотел? Ну, типа небеса решили за доброту вознаградить…»

— Клуб мы твой закрыли, — продолжал Петр Петрович после очередного чиха. — Ненадолго, на недельку. Не переживай, там объявление висит. Закрыт, мол, по техническим причинам. Пока новый штат соберем, то-се. Ремонтик там небольшой сделаем. Да, клуб-то по бумагам тоже твой. Но теперь уже частично, — взгляд из-за очков сверкнул хитровато и словно заговорщицки. — Со спортом все примерно как было, а бойцовский клуб переходит в другое ведомство. Ты про его существование не знаешь, никогда не знал и знать не хочешь. По этому поводу подпишешь бумаги кой-какие, потом, не сейчас. Не дергайся, бумаги самые простые, даже скучные — аренда там, долевое участие, все такое. А ты будешь по-прежнему там ребятишек тренировать. Ну, и взрослых, понятно. Наши ребята, кто там поблизости живет, будут к тебе ходить. Ты уж их не обижай, Кривенко! — Петр Петрович попытался засмеяться, но получился какой-то хриплый клекот. — Здесь, в квартире, смотри сам. Чего не понравится, выбросишь. Теперь про деньги. Мы тебе туда бухгалтера направим. Девочка молодая, но толковая. Она тебе все наладит. И ты с ней не спорь. Не будешь?

Клык снова кивнул. Как заводная игрушка.

— Тэк-с! — Петр Петрович оглянулся. — Вроде ничего не забыл. А, нет, вот еще что. Там такой парнишка к тебе ходил, Борис Козырев. Ты еще хотел из него чемпиона мира сделать, если я ничего не путаю. Вижу, что не путаю. Так вот. Да, ходил такой парнишка, подавал надежды. А потом перестал ходить. И ты его больше не видел. И где он живет, ты не знаешь. Даже приблизительно. Сечешь? Молодец, Кривенко, на лету все схватываешь. Будут какие блатные приходить, дружки Босса, прочая живность — сразу в несознанку уходи. Босса, скажешь, за наркоту повязали, он откупился, всех сдал и в бега ударился. Что, кстати, в некотором роде чистая правда. А клуб теперь, объяснишь всяким разным, под ментами. И все вопросы — к ним. В общем, будут наезжать — звонишь мне, забиваешь стрелку, будем с несознательными беседовать, это не твоя забота. Да, забыл спросить, у тебя права есть?

— Зачем они мне? У меня ж с головой…

— А, ну да, верно, — вытащив из недр джемпера громадный клетчатый платок, Петр Петрович трубно высморкался. — Ну, тогда тебе и машина ни к чему. Логично?

— Не, не понял, — Клык окончательно затосковал. Вот чего этот простуженный меня мучает, видит же, я на него, как баран на новые ворота, пялюсь. Мне бы стакан сейчас хватануть, чтоб в голове прояснилось…

Как будто прочитав его мысли, Петр Петрович вдруг полез в бар, загремел там бутылками.

— Слышь, Кривенко, а может, ты выпить хочешь? Ты не серчай, что я сам хозяйничаю, ты чего-то еще не привык, похоже. Тут у тебя, — он даже замычал от восхищения, — прямо выставка достижений народного хозяйства. Я даже не знаю, чего и выбрать-то…

— Водки! — выпалил Клык.

— Одобряю! — донеслось из-за распахнутой дверцы бара. — Это по-нашему. И я с тобой. Надеюсь, ты возражать не станешь. О, тут и перцовочка есть! Мне сейчас в самый раз.

Он выставил на стол два стакана.

— Тебе на работу только через неделю, не раньше. А мне лечиться надо. Ну, за знакомство!

Клык проглотил перцовку, даже не почувствовав вкуса.

Петр Петрович крякнул.

— Так, возвращаемся к машине. На твоем месте, — он опять чихнул, — ох, хорошо пошла! На твоем месте я бы ее продал. Все знают эту тачку как машину Босса, разговоры глупые пойдут, вопросы, не дай бог. Тебе оно надо?

— Так, что ли, машина тоже? — Клык захлопал глазами и протянул оперативнику стакан, который тот с одобрительным хмыканьем тут же наполнил.

— С машиной, раз тебе она без надобности, могу помочь. Деньги хоть сегодня. И с бумагами возиться не придется, сам оформлю. Цена, понятное дело, от рыночной будет отличаться, но в разумных пределах. Чего думаешь, Кривенко, про такой вариант развития событий?

Махнув вторую порцию, Клык наконец почувствовал, как по телу пробежала горячая волна. В голове стало необыкновенно ясно. «Какой симпатичный дядька, — умиленно подумал захмелевший — на пустой-то желудок! — Клык. — И сипит так смешно, и платок у него смешной, и чихает все время, вот угораздило беднягу — посреди лета такую простуду подхватить. Да пусть забирает эту машину на все четыре стороны. Чтобы с глаз долой! Подумаешь — БМВ!» На него сегодня и так сегодня обвалилось выше крыши. Как миллион по трамвайному билету выиграл, ей-богу! А ведь еще час назад собирался не то за решетку идти, не то в бомжи подаваться.

— Петрович! — он стукнул кулаком по столу. — Я ее тебе это… дарю! Вот на раз!

— Э, нет, — тот замахал руками. — Совсем развезло, мозг отключился на радостях? Ты хоть немного-то соображай. Такое не то что делать, про такое говорить нельзя. Меня ж после такого… подарка и десяти минут на работе не оставят. Ну, максимум двадцать, если очень повезет, — он подошел к окну, раздвинул шторы. — У тебя, Кривенко, теперь новая жизнь начинается, чуешь?!

— Чую! — воодушевленно воскликнул Клык.

— И пейзаж у тебя за окном теперь вон какой… вдохновляющий! Красотища! Ты цветочки себе тут заведи. На балконе плющ по стене пусти или там виноград дикий, чтоб как в беседке. Я тебе могу отростков нарезать, воткнешь, а на будущий год будет зеленым-зелено.

— Нарежь, друг! — Клык внезапно почувствовал, как защипало в глазах. Как у пацана трехлетнего, честное слово!

Петр Петрович покрутил головой.

— Ты ж отличный мужик, Кривенко! Как же ты мог в этой норе сидеть вонючей, в клубе вашем?! Ну ведь как таракан какой забился в щель, прости господи, за чужую кровь с жирных мерзавцев деньги получал. А тебе ж, Кривенко, всего тридцать один год. Мог бы жить да радоваться, в жизни столько всего, с девушкой бы какой познакомился… Знаешь, сколько по статистике в одном только нашем городе одиноких женщин?

— С моей-то рожей? — скривился Клык.

— Фу, как грубо. Вполне себе мужественное лицо. Шрамы украшают мужчину. И вообще, женщины нас за другое любят. Ну, и опять же ты теперь жених хоть куда: квартира, работа приличная, все при тебе. Ладно, засиделся я у тебя. Давай на посошок, да я поеду. На неделе заеду с бумагами, ну, и деньги за машину привезу. Вопросы есть? — Петр Петрович просипел в рацию что-то неразборчивое, вроде «кто живой? машину дайте к подъезду».

— А парень этот, Борис, вы его к себе заберете, да? Он в органах будет служить?

Опер вздохнул:

— Я ж тебе русским языком объяснил, Кривенко: забудь про этого парня. Да, был такой юноша, подавал надежды. В армию юноша пошел, ясно? Восемнадцать стукнуло — и призвали. Точка.

Клыку почему-то страшно было отпускать симпатичного опера. Как будто уйдет этот дядька — со своим клетчатым платком, здоровенными очками и шарфом на шее — и вместе с ним исчезнет все остальное. И новая жизнь, и из квартиры придется опять в свою каморку перебираться, и в клубе его наверняка никто ждать не станет… В клубе?

— Погоди, Петрович, я забыл еще…

— Эк тебя пробило. Ну, валяй.

— Мне же в клуб надо — прямо обязательно. На пять минуточек всего! Там котик приблудился. Смешной такой, маленький совсем. Мне бы забрать его. Пусть здесь живет, это же можно? Только забрать его…

— Кривенко! У тебя от перцовки ум за разум, что ли, заходит? — от возмущения Петр Петрович даже сипеть перестал. — Вот сейчас я, по-твоему, должен все бросить и котика твоего разыскивать?

Клык упрямо набычился:

— Так я сам поеду. Ну чего там — туда и обратно.

— Куда ты поедешь?! — Петр Петрович попытался заорать, но закашлялся. — Сиди здесь и носа не высовывай. А высунешь тогда только, когда я тебе разрешу. Ну, в магазин можешь выходить. Есть-то тебе надо что-то. Но в клуб — не раньше чем через неделю. И только по моей команде. Дошло?

— Петрович! — взмолился Клык. — А как же котик? Пропадет ведь котик… — он чуть не плакал.

— Тьфу! Вот нельзя с вашим братом по-хорошему. Палец протянешь — руку по локоть оттяпаете. Ну нельзя тебе туда, пойми ты, дурья твоя башка!

— Ну так бойцов своих отправь! — не унимался Клык.

— Как ты себе это представляешь? Вот сейчас я достану рацию и что прикажу? Найти и доставить приблудного котика?

— Тогда машину не продам! — мрачно заявил Клык. — Раздумал я. И бумаги никакие не буду подписывать, можешь меня пристрелить, мне все равно. Ищи другого тренера для своего клуба.

— Ну ты и фрукт! — восхищенно замотал головой оперативник.

— Сам ты фрукт, — угрюмо буркнул Клык, сам поражаясь собственной смелости. — Я думал, Петрович, ты нормальный мужик. А ты такой же жлоб, как и все, — он отвернулся и махнул рукой. В горле саднило, в глазах щипало. Наверное, простудой от этого опера заразился.

— Это я жлоб?! — возмутился тот. — Гражданин Кривенко, вы что себе позволяете?

— Я сижу в своей собственной квартире, — зло усмехнулся Клык, — пью свою собственную перцовку и говорю то, что думаю.

От столь внезапно проснувшегося в Клыке гражданского сознания оперативник оторопел. Вот елки-палки! Что такое Клык? Кулачный боец, прибившийся к боям без правил, где никто никого не жалеет. У него ж шкура должна быть толстенная, как у носорога. А он, вишь, из-за котика беспризорного… экий нежный однако. Вообще-то именно за это он и любил свою работу: чернухи навалом, но иногда такие бриллианты в грязи сверкают — глазам больно.

— Ладно, не рычи. Не рычи, говорю! — Петр Петрович яростно почесал лысину и протер внезапно вспотевшие очки. — С котом твоим я сам разберусь. Но за жлоба — извинись!

Клык уткнулся глазами в пол:

— Прости! Нет, правда… Я расстроился очень, понимаешь? Вот и завелся. Он же маленький, пропадет…

— Ладно, все уже понятно. И с тобой, и с котиком. Вот навязались на мою голову! Ладно, все, поехал я. Вот тебе мобильный, будь на связи.

Петр Петрович шагнул в прихожую.

— Стой! — резко окликнул его Клык. — Погоди еще малеха.

— Ну чего еще?

— Раздевайся! — скомандовал Клык.

— Чего-о-о? — опер полез за пазуху — видимо, за пистолетом.

— Да не в том смысле, — засмеялся Клык. — До пояса раздевайся, я тебя иголками проколю. Всю твою ангину-простуду-заразу как рукой снимет. Да ты не сомневайся, я умею только так. У меня один китаец тренировался, на спарринги к нам ходил. Он меня и научил. Говорил еще, у меня талант. Ну чего застыл? Делов-то на десять минут. Подождет тебя твоя машина, никуда не денется. Соври им что-нибудь по рации. Ну я не знаю, чих на тебя напал или живот схватило. Ну или показания я тебе ценные даю.

Петр Петрович пожевал губами и просипел в рацию:

— Есть там кто? На месте уже? Ну, теперь подожди. Минут через двадцать выйду. Тут последний вопрос надо урегулировать. Отбой! — он начал разматывать шарф. — Слышь, Кривенко, а то, что ты выпимши, это ничего? А то воткнешь мне иголку не в то место, инвалидом сделаешь.

— Это тебя твоя служба инвалидом сделает. Инвалидом головного мозга! — Клык захихикал. — Снимай уже свою хламиду!

— Пошути у меня! Ишь, разошелся! — Петр Петрович порыкивал, но добродушно. — А то, что я выпимши, это как? Не повлияет на результат?

— За анестезию пойдет, не боись. Но смотри, если котика не привезешь, я тебя точно отыщу и не в то место иголку воткну!

Глава 15

В сознание Босс пришел уже в аэропорту. Стоявший над ним добродушный молоденький полицейский показывал дубинкой на громадный циферблат на стене:

— Гражданин, регистрацию не проспите. Началась уже. И кошечку свою не забудьте, — он показал на стоявшую в ногах переноску, из которой доносилось громкое мурлыканье.

Простонав «за что?», Босс укусил себя за руку и поплелся к стойке регистрации. Котенок в своем домике проснулся и, просовывая лапки сквозь решетку, цеплялся коготками за мелькающую рядом брючину. «На свободу хочешь, — подумал Босс. — Все хотят. Я вот отпущен вроде, и свобода вроде бы — вот она: билет на кармане, лети на все четыре стороны. Да только как — на четыре? Билет — штука конкретная. Тебя, морда ты усатая, можно выпустить где-нибудь здесь — и весь мир перед тобой. А я? Да у меня одних денег отобрали столько, что половину этого чертова Батуми скупить можно. Точнее, можно было бы. Теперь-то я нищий. Не то что Батуми, киоска дурацкого купить не смогу…»

Нет, шалишь. Не могли они найти все! Это не считая того, что кое-кто кое-что мне должен, а это вообще «активы» за пределами любой досягаемости. Не бог весть какие, но будут кстати.

В кармане обнаружился мобильник — не его собственный, а какая-то трехкопеечная модель. «Вот чекисты, — выругался он мысленно, — и тут его «опустили», не побрезговали». Сим-карта, впрочем, в телефоне стояла его собственная, со всей записной книжкой.

Список должников был у Босса недлинный, но вполне впечатляющий. Первым номером, к примеру, в нем числился один известный бизнесмен. Очень известный, газеты о нем регулярно писали. Нет, никаких денег он у Босса не занимал — несравнимо потому что, он легко мог весь клуб купить и не заметить ущерба, — но… Но любил известный бизнесмен бои без правил. И однажды у него не оказалось при себе достаточного количества наличных. Босс тогда «за него» поставил. Долг был невеликий, и повода его стребовать пока не случалось. «Ну, вот теперь, — усмехнулся Босс, — самое время».

— Вы позвонили в пресс-службу компании «Степбайстеп», — защебетала трубка. — Добрый день! Вас приветствует шеф-секретарь Оксана. Чем я могу вам помочь?

— Здравствуйте, Оксана, — буркнул он, раздосадованный тем, что телефонный номер оказался не личным, а служебным, вот еще радость — с секретарями воду молоть. — Это Босс. То есть я хотел сказать, Аланов звонит, — поправился он, перестраивая план беседы на ходу. — Но шефу твоему надо сказать, что звонит Босс. Это важно!

— Простите, — замялась собеседница, — я вас правильно поняла? Шефу сказать, что звонит Босс?

— Да, именно. И побыстрее… Будьте любезны, — добавил он на всякий случай.

— Оставайтесь на линии, я посмотрю, чем можно вам помочь.

В трубке щелкнуло, запиликала музычка, потом раздался басовитый мужской голос:

— Начальник отдела безопасности компании «Степбайстеп». Представьтесь, пожалуйста.

— Это Аланов, — начиная злиться, сообщил Босс. — Мне нужно поговорить с Анатолием. С Анатолием… черт, не помню, как по отчеству. Скажите ему, что звонит Босс.

— Ах, босс звонит, — насмешливо протянул басовитый. — Еще раз позвонишь — отслежу телефон и ребят к тебе пришлю. Все уловил?

До обрыва связи можно было услышать, как тот же басовитый добавил в сторону:

— Ты, Оксаночка, таких психов сразу посы…

Вот гад! Босс затравленно огляделся. Подъехать бы туда, объяснить этому придурку из безопасности, с кем он имеет дело… Вот только как отсюда смотаться? За ним, ясное дело, приглядывают, это и к гадалке не ходи. И до конца регистрации на рейс осталось всего ничего. Расчет у Полковника точный был: туда его пропустят, все для этого сделали. А вот обратно в Россию — накося выкуси! Наверняка на погранконтроле списки всякие имеются, а в них — данные его нового паспорта.

Нет, так просто он не сдастся. Улетать нельзя ни в коем случае. В зоне прилетов должны пастись таксисты. Договориться, чтоб подъехал к эстакаде, выйти — вроде как перекурить перед отлетом… Переноску с котом бросить, вещей — небольшой чемоданчик (надо же, позаботились, чекисты чертовы), прыгнуть в тачку — и ходу. Пока будут его догонять, самолет улетит. Пока дальше решат, как с ним быть, еще сколько-то времени пройдет. Да, выиграть время — это сейчас главное.

Босс подошел к зоне погранконтроля, поставил чемодан и кошачью клетку возле газетного киоска — не на виду, за углом — и двинулся в сторону туалета. Там шагах в десяти виднелась лестница и переход в зону прилетов. Дойдя до лестницы — лениво, вразвалочку — он круто повернул и ссыпался по ступеням. Быстро, быстро… Вращающиеся круглые двери — рукой подать… Добежал!

Ловко проскользнув перед медленно движущейся створкой, он оказался в стеклянном коридоре с движущейся дорожкой…

Прямо навстречу Боссу ехал тот самый полицейский, что его разбудил. Только теперь рядом с ним были еще двое: пограничник с овчаркой и еще какой-то невзрачный типчик. В руке типчика мигала огоньками портативная рация.

От отчаяния Босс заскрежетал зубами — обложили, сволочи!

И ведь не побежали к нему — спокойно доехали, встали вокруг — не дернешься. Типчик с рацией показал на решетку громкоговорителя в потолке. И как будто по его команде оттуда раздался механический женский голос:

— Внимание! Закачивается регистрация и посадка… Гражданина Аланова просят подойти к стойке регистрации. Регистрация заканчивается через…

— Тебя просят, — усмехнулся типчик и добавил в рацию: — Здесь он, сейчас явится. Что? Ну, в туалет захотел да дверью промахнулся. Нервничаешь, что ли? — он равнодушно поглядел на Босса. — Самолетами летать боишься? Это ничего, это не больно, не трясись. Телефон сюда давай, — он протянул руку.

Босс отдал мобильник, тот выдернул из него сим-карту и вернул аппарат.

— Прилетишь — новую поставишь, тамошнюю. Хотя кому тебе там звонить…

Полицейский вручил ему чемодан и переноску. Увидевший собаку котенок зашипел, махнул лапкой и опять улегся.

— Пошел! — рявкнул пограничник, подталкивая коленом овчарку. Та приоткрыла пасть и глухо заворчала.

— Собаками травить будете? — зашипел окончательно перепуганный Босс. — Фашисты!

— Точно-точно! — осклабился тот, но собаку немного оттащил. — Зато ты у нас — коммунист весь из себя. Вали быстрей, из-за тебя вылет задерживается. Ну?!

Он довел Босса до самого самолетного трапа. Собака время от времени порыкивала. Поднявшись до недовольно качающей головой бортпроводницы, он оглянулся — псина злобно смотрела ему вслед.

Салон был наполовину пуст, и Босс выбрал свободный ряд — чтобы никого не видеть. Клетку с котенком сунул на кресло подальше от себя. «Прилечу, — думал он, — выброшу в Черное море, прямо в переноске. Хоть и не черный, а все с него началось. Проклятый зверь!»

За иллюминатором поплыли здания аэровокзала — самолет двинулся на стартовую дорожку. «Или полосу, как они там называются?» — тоскливо думал приникший к окошку Босс…

А это что такое? Самолет обогнала мигающая спецсигналами машина — черная, хищная. Лайнер, вздрогнув, замер. Босс прикусил губу — неужели… Опять подкатился трап… Сердце заколотилось — его возвращают? Кто-то из серьезных людей все-таки замолвил за него словечко?

В салоне появился пожилой лысый дядька в обвислом джемпере и с громадным шарфом на шее. Моментально обнаружил забившегося к иллюминатору Босса, оглядел его недовольно сквозь громадные очки и, дыша перцовкой, сипло прохрипел:

— Котяра где?

Босс кивнул на соседний ряд кресел. Лысый поднял переноску, хмыкнул удовлетворенно и опять нагнулся, обдав Босса резким духом перцовки:

— Слышь? Тут дело такое… Клык обои решил переклеить, эти, говорит, больно мрачные… и воняют. Не, я подумал, вдруг тебе интересно будет… — ухмыльнувшись, лысый продемонстрировал средний палец и заспешил к выходу.

«Может, оно и к лучшему, — неожиданно подумал Босс. — Кота, значит, топить не придется. А он, как ни крути, живая душа… И может… может, мать-то тогда и в самом деле спаслась? Может, зря он ее в погибшие зачислил? Там же такая неразбериха была… Мог бы и поискать… Правда, она тоже его не искала, значит, все-таки…» Или не «все-таки»? Он же тогда в тюрьму пошел по поддельному паспорту, где ж его искать… Так, может, это он — без вести пропавший, а вовсе не мать? Вот будет номер!

Самолет набирал высоту.

— Что желаете выпить? — красавица-стюардесса остановила возле его кресла тележку.

— А я каким классом лечу? — нахмурился Босс. Неужели чекисты раскошелились отправить его по высшему разряду?

— Вы летите бизнес-классом, — улыбнулась девушка. — Это чартерный рейс, здесь только бизнес-класс.

— То есть выпивка бесплатно? — обрадовался Босс. Почему-то этот, в сущности, пустяк вдруг поднял ему настроение. И кота топить не придется, и выпить можно — жизнь-то вроде бы налаживается?

— Виски, коньяк, водка, шампанское… — перечисляла стюардесса.

— Перцовки нет случайно? — Босс неожиданно вспомнил лысого в очках.

— Могу предложить фирменную грузинскую чачу!

— Давай! — согласился он. — То, что надо. И… ты это, сестренка, сразу бутылку тащи. Чтоб тебе сто раз не бегать… Устал я, как… А у меня праздник сегодня. День рожденья! Вот, решил к маме слетать, порадовать старушку…

— Поздравляю, — лучезарно улыбнулась девушка и через полминуты поставила перед ним вазочку с розой. — Наша авиакомпания желает вам всего наилучшего! И вашей маме тоже — здоровья и долгих лет!

Петр Петрович, проводив взглядом исчезающий в синеве самолет, уселся в машину и взялся за телефон:

— Так точно, товарищ полковник, улетел этот отморозок. Надеюсь, больше мы его не увидим. Еле успел котенка забрать.

— Да уж, — хмыкнул Полковник, — с котенком мы лажанулись. Я когда к нему пришел — сидит, красавец, а котенок на коленях дрыхнет. Ну и когда Аланов в отключку свалился, мы как-то решили, что это его зверь, ну и приволокли в аэропорт вместе с его бренной тушей. Даже у отморозков бывают домашние эти, как их, любимцы. Хорошо, что ты подсуетился. Так, — голос в трубке стал по-деловому сух. — По дороге заедешь в клуб. Там лейтенант Засекин сейчас, передашь ему конверт с деньгами для Козырева. Я ему, Засекину то есть, сейчас перезвоню, проинструктирую. И побыстрее давай — парень наш уже туда направляется.

— Вот ведь что значит молодость! — вздохнул Петр Петрович. — Ночь напролет зажигал, а с утра готов с целым миром драться…

— Не плачь, Петрович, — хмыкнули в трубке. — Радоваться надо, что хорошая смена подходит… если не сломается по дороге.

Глава 16

С рекламного щита ослепительно улыбалась присевшая на капот сверкающего «Мерседеса» счастливая парочка. Над парочкой реяла связка воздушных шаров, украшенных призывом: «Машины в кредит! Всего 500 рублей (мелким шрифтом было добавлено «в день»)! Ты можешь себе это позволить!»

— Не вопрос! — Борис подмигнул плакатной парочке.

Действительно, почему нет? Он же теперь… трудно сказать, сколько он сможет заработать, но ясно, что много. Очень много. С его бойцовскими навыками и секретным талантом… Положим, навыки требуют еще шлифовки, но это дело наживное. Вот сейчас и потренируемся…

Двери клуба, однако, были закрыты. С косо прилепленного ватманского листа кривовато выведенные маркером строчки сообщали:

«Уважаемые посетители! Спортивный клуб «Дружба» временно закрыт по техническим причинам. Извините за доставленное неудобство. Администрация».

Что еще за «технические причины», удивился Борис. Трубы, что ли, прорвало? Или электропроводку надумали менять?

Возле двери стоял стул — обычно тут сидел кто-то из клубных охранников. Но уткнувшегося в газету мужика Борис видел впервые. Да и читал тот не «Спорт» или хотя бы «СПИД-инфо», а диковатый в таком месте «Коммерсант».

Где Босс такого охранника раздобыл? У него ж на лбу два высших образования светятся. Ну, или как минимум полтора. М-да, похоже, дело не в водопроводной аварии, тут что-то посерьезнее. Может, налоговая докопалась? Или еще кто-то решил свой кусок пирога отхватить? Хотя странно — у Босса, по идее, все и везде должно быть схвачено, все-таки бизнес серьезный, не семечками на остановке торговать. И, главное, как это все некстати! Планы строил, наобещал всем золотые горы, а в кармане сквозняк будет? Может, просто дислокацию сменили? Может, бой сегодня, как договаривались, будет? Надо Клыка спросить…

Но когда Борис вытащил из рюкзака мобильник, мужчина, не отрываясь от газеты, бросил:

— Не трудитесь, Козырев. Телефон у вашего тренера пока не работает. По тем же техническим причинам, — он с усмешкой кивнул на объявление.

— Что за причины, не в курсе? — угрюмо поинтересовался Борис. Ему вовсе не хотелось демонстрировать агрессию, но как-то само вырвалось. Уж больно ситуация выглядела несимпатично. Мало того, что мужик — хотя нет, скорее, парень, только выглядит солидно, а сам довольно молодой — догадался, куда он собрался звонить, так еще и по фамилии знает. Мент, что ли? Ну, полицейский, точнее.

— В курсе, — не отрываясь от газеты, проговорил незнакомец. — Смена руководства и части персонала. Клуб возвращается на баланс государства. Так что, Козырев, на сегодня ты свободен, — свернув газету, он поднялся и смачно потянулся. — А чего невеселый такой? Подраться невтерпеж? А не дают, ай-яй-яй…

— Не ваше дело, — буркнул Борис.

— Неужели весь давешний гонорар уже профукал? — все так же лениво, словно глядя сверху вниз, усмехнулся незнакомец.

Тут уж Борис встревожился не на шутку — не многовато ли этот «читатель газет» про него знает?

— У, как набычился, — продолжал тот. — Расслабься, я тут как раз для твоего утешения сижу. Ну вот зачем ты так рано приперся? Так хорошо тут, солнышко светит, птички щебечут — сидел бы да сидел…

Изобразив лицом огорченную гримасу, он вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт.

— Что это? — Борис сам не понял, как конверт оказался у него в руках.

— Пособие по безработице, — непонятно объяснил парень. — Везет же некоторым! Еще и работать толком не начинали, и сразу пособие. Правда, не в валюте, а в рублях. Получи и распишись, — он действительно сунул Борису бланк ведомости и ручку.

— Это от Босса? — уточнил Борис.

— Можно и так сказать, — хмыкнул странный парень. — Считать будешь?

— А вы курьер, что ли? — нахально усмехнулся Борис, несколько успокоенный размерами обнаружившейся в конверте пачки. — Может, вам на чай полагается?

— Ох ты и дерзкий! — «курьер» покрутил головой. — Ну, ничего, жизнь обломает. Бывай здоров!

Открыв клубную дверь, он сунул внутрь стул, защелкнул снаружи навесной замок и, помахивая газеткой, двинулся к стоящей поодаль машине.

На всякий случай Борис все-таки попытался позвонить. Сперва Клыку, а после некоторого раздумья — прямо Боссу (зря, что ли, тот ему после победного боя номер диктовал?). И там, и там механический голос сообщал о недоступности абонентов. Ну и ладно, понадоблюсь — сами вылезут. Босса так просто не прижмешь, он, говорят, непотопляемый. «Здесь прижали — через недельку в другом подвале точно такой же клуб объявится», — думал Борис, настроение которого после получения конверта вновь исправилось. Можно копейки не считать. И, кстати, пока время образовалось, можно личной жизнью заняться. Точнее, усмехнулся он, подготовкой к ней. Спать-то им с Аленкой на чем-то надо? Можно зайти в ближайший мебельный, к диванам прицениться. Вот только с размерами бы не промахнуться, места в тети-Лизиной конурке не так чтобы очень много.

Пухлый конверт приятно «грел» душу. Никаких мыслей про бесплатный сыр, который только в мышеловках, или про «не все коту масленица» в голове Бориса и не мелькало. Да и кто в восемнадцать лет о таком задумывается?

Из обогнавшего его троллейбуса раздался длинный переливчатый свист. В заднее стекло махал — батюшки, Глеб! Борис припустил следом.

К счастью, остановка была неподалеку. Влетев в троллейбус, он облапил Глеба и рассмеялся:

— Вот здорово, что ты тут оказался. А мама сказала, ты на этюды отправился, я уж думал, тебя до вечера не будет.

Глеб отвел глаза:

— Не сложилось.

— Эй, ты чего, братишка? Перегулял, что ли? Говорил я тебе, не налегай на шампанское, одна головная боль от него и ноги ватные…

— Ты сам-то чего не на тренировке? Или перед боем тренировки не бывает?

Борис помрачнел:

— Не будет сегодня тренировки. И боя тоже не будет. Там хмырь какой-то сидит, зуб даю, что из ментовки, сказал, что руководство клуба меняют.

Глеба новость явно обрадовала:

— Так ведь это же отлично! Добрались, значит, до твоего, как его, Босса. Клык твой еще ничего, рожа страшноватая, зато глаза человеческие. А этот… Уф! Меня аж передергивает, как вспоминаю.

— Зачем же ты ему рисунки отдал?

— А! — Глеб махнул рукой. — Пустяки. Наброски. Еще нарисую, невелика потеря.

— Здорово получилось! — Борис восхищенно покрутил головой. — В духе: на, подавись и деньгами своими тоже подавись. Босса аж перекосило. Ты прям молодец! Слушай, а ты домой сильно торопишься?

— А что?

— Мы с Аленкой, — Борис заговорщицки понизил голос, — на квартиру перебираемся. Прикинь, мама с отцом нам в соседнем доме нашли, у почтальонши нашей. Супер у нас родители?

Глеб кивнул, через силу изобразив улыбку.

— Только там, — продолжал Борис, — со спальными местами проблема. Пошли со мной? Тут в торговом центре аж четыре мебельных отдела, глянем, что у них с кроватями, а? Ну, или с диванами. Может, и купим сразу, у меня деньги с собой, к тому же нежданные. Пойдем?

«Борька вообще не соображает, что несет, — думал Глеб. — Пойти с ним выбирать диван, на котором они с Аленой будут спать? И не только спать, — угрюмо подумал он. Вернее, в первую очередь — не спать».

Троллейбус тряхнуло. Совсем чуть-чуть, но Глеб едва не врезался лбом в блестящую никелированную стойку. Борис засмеялся:

— Да, братец, штормит тебя неслабо! Ладно, толку от тебя в таком состоянии! Езжай домой! Нашим скажи — я скоро появлюсь, — троллейбус как раз подъехал к остановке, и Борис вышел, помахав Глебу рукой.

Махнув в ответ, Глеб уставился на свое отражение в заднем стекле. Глаза ввалились, на щеках пятна какие-то лихорадочные, волосы на швабру похожи — красавчик! Вот уж повезло Анджеле… Черт, вот зачем вспомнил? Но всплывшую в памяти картину было уже не прогнать: Анджела пытается расправить скомканную простыню, и в змеящихся складках алеет небольшое, похожее на кляксу пятно… Господи! Если бы он только знал! Но кто же мог подумать, что разудалая, залихватская, все огни и воды, кажется, прошедшая Анджела, напропалую щеголявшая своей развязностью, — кому бы пришло в голову, что она еще девственница? Черт, слово-то какое… царапающее — девственница. И ведь она даже не вскрикнула, не остановила его… Даже глаз не закрыла… Наоборот — смотрела на него неотрывно. Отчаяние и беззащитность плескались в этих глазах. Отчаяние и беззащитность. Что же я наделал, идиот?!

Эх, заснуть бы на неделю! Чтоб открыть глаза — а дома никого, и телефоны все молчат, только клены в окна царапаются. И чтобы от Алены — ни воспоминаний, ни мыслей не осталось! И от Анджелы тоже.

Задумавшись, Глеб даже проехал свою остановку. «Вот и ладно, — сердито подумал он, — лишний раз пешком пройтись не помешает, хоть мысли дурацкие из головы повыветрятся».

Рядом затормозила машина. Водитель секунд десять пялился на Глеба, потом забормотал что-то в телефон. Ответ его, видимо, успокоил, даже развеселил.

— Козырев? — бодро поинтересовался он.

— Допустим, — насторожился Глеб. — А что?

— Не Борис? — еще радостнее уточнил водитель.

— Не Борис, — согласился Глеб.

— Вот и я так подумал, — усмехнулся тот, резко трогая с места.

За задним стеклом Глеб разглядел свернутую газету «Коммерсант».

Глава 17

Полковник разглядывал Петра Петровича так пристально, словно впервые увидел. Впрочем, посмотреть было на что. Клык бы сейчас своего знакомца, может, и не узнал бы. Обвисший джемпер и «деревенский» шарф сменил дорогой, отлично сидящий костюм, вместо тяжелых «пенсионерских» очков на переносице красовались элегантные дымчатые «хамелеоны» в стильной золоченой оправе, даже лысина выглядела как минимум профессорской.

Беседа проходила в комнате тактической подготовки на загородном полигоне — свой кабинет в управлении Полковник посещал разве что по сугубо официальным поводам.

— Ты же на больничный только что просился, — хмыкнул он. — И из аэропорта когда звонил, едва живой был. А посмотреть на тебя — бодренький, как огурчик с грядки. Симулировал? Давай-давай, майор Теплов, объясняйся, — сурово потребовал Полковник, но глаза у него смеялись.

— Никак нет, товарищ полковник, не симулировал, — Петр Петрович тоже улыбнулся. — Иглоукалывание помогло. Думал, шарлатанство, а оказывается — волшебная вещь.

— Ну-ка подбрось телефончик, может, и мне пригодится.

— Так это ж тренер этот, ну, Кривенко, которого мы при клубе оставили. Его, говорит, китаец какой-то обучил.

— Китаец? — заинтересованно протянул Полковник. — Надо бы нам этого китайца поискать на досуге. Такие китайцы просто так на дороге не валяются, грех добром разбрасываться, — он что-то пометил в блокноте. — Теперь о деле. Разработка на Козырева готова?

— Так точно! Все как намечали.

— Докладывай.

— Этот парень со своей девушкой… Семенцова Елена Владимировна, собственные родители — алкоголики непробудные. Старшие Козыревы сыну жилье в соседнем доме сняли, ребята туда уже переехали. На субботу планируется семейное торжество, что-то вроде помолвки и новоселья одновременно, заказали в ресторане столик на девять человек. Операцию предлагаю провести во время или сразу после их праздника. Случай очень удобный, следующий неизвестно когда представится. Ну и свидетелей там будет навалом, место модное.

— Сценарий?

— Двое наших сотрудников, точнее, стажеры, спровоцируют ссору с Борисом, оскорбив его невесту. В ходе столкновения инсценируют тяжелое ранение одного из них — ну, пакетик с кровью под пиджаком, все как обычно, никаких сложностей. Раненый потеряет сознание, потом прибытие полиции и «скорой помощи». Точнее, как бы милиция и как бы скорая. «Пострадавшего» увезут, а Козырева доставят к нам. Тут вы с ним беседуете и в обмен на согласие сотрудничать освобождаете. Я его сажаю в машину, катаю полчаса вокруг базы, якобы в другое место едем, ну а дальше уж нашими делами займемся, будем его готовить. Вот схема ресторана и всех перемещений, — Петр Петрович протянул полковнику папку. — Настоящую милицию на время операции отвлекаем, объявляя план «Перехват» в соседнем районе. Охрану ресторанную либо проинструктируем, либо своими заменим на этот вечер, это вам решать. Технических сложностей, по-моему, не предвидится.

— На девять человек? Их четверо, кто гости?

— Супруги Костины с дочерью Наташей. Она одноклассница близнецов и близкая подруга невесты. Да и вообще старшие Козыревы с Костиными со школьной скамьи дружат.

— Ну так вот тебе первая проблема, — полковник прошелся по кабинету. — Костин — весьма известный фотожурналист. Даже в наш архив его недавно допускали, важного зарубежного гостя сопровождал. В общем, не дядя Вася-слесарь. Как только что-то случится, он тут же начнет звонить всяким полезным людям — связей у него, сам понимаешь, хватает.

— Да блокируем связь на это время, и все дела.

Полковник с сомнением покачал головой:

— Он тертый калач, неладное заподозрит. Вот если бы его как-то оттуда вытащить, хотя бы ненадолго. И потом… Он фотограф, значит, наблюдательный. А парень наш — боец, тоже глаз не запудришь. И чтоб такой поверил, что сам нечаянно ножик схватил и чужого дядю поранил? Он и без ножа способен с кем угодно разобраться. Так что не прокатит такой вариант. Подкорректируем его немного. Милиция будет настоящая, скорая — тоже. Только их надо будет насчет тяжести повреждений проинструктировать, чтобы написали тяжкие. Ранение тоже настоящее будет. И нанесет этот неосторожный удар не Борис, а его брат Глеб. Главное, чтобы сам момент удара на камеры наблюдения не попал. Тогда можно, пожалуй, разыгрывать дальше…

— В чем смысл? — Теплов глядел на начальника с недоумением.

— Ну, про наблюдательность и прочее в этом духе я тебе объяснил. Смысл в том, что Борис — парень хороший. Реально хороший. А мы ему объясним, что единственный шанс вытащить брата — это пойти на сотрудничество с нами. За брата он наверняка впишется. А вот за себя — неизвестно. Может упереться и заявить — сажайте.

— А если он поймет, что это спектакль?

— Если поймет, — холодно проговорил Полковник, — значит, вы и ваши люди плохо подготовились и плохо сыграли. Или, другими словами, сорвали операцию по вербовке особо важного кандидата, — он уселся прямо на стол и проговорил почти неслышно: — Так уж вышло, что ставка на этого пацана выросла сейчас чуть не до небес. По разным причинам всех тех, кого мы много лет внедряли, пришлось срочно отозвать, — он сжал кулаки и прикусил губу. — Кого успели. Понятно?

— Понятно, — вздохнул Петр Петрович.

— Поэтому отработать нужно предельно чисто. Чтобы в субботу этот парень был на двести процентов уверен, что именно от него зависит судьба его брата.

— А дальше что? А как он попадет к боевикам? Он же пацан совсем, у него это на лбу написано. Ни возраст не прибавишь, ни, значит, биографии никакой быть не может.

— Аналитики работают, — сухо бросил Полковник. — Ясно, что подпольного моджахеда никто из пацана готовить не будет. Но если у тебя на этот счет какие-то мысли появятся — милости прошу. Ты ведь у нас после иглоукалывания, — его голос немного потеплел. — Так весь и искришь. Как старый телевизор во время грозы.

— А вы не подкалывайте, товарищ полковник! Я реально за два сеанса на ноги встал. Даже сказал Кривенко: получи, говорю, патент, открой практику, будешь людям помогать, а не то что раньше…

— Наставил, значит, заблудшую овечку на путь истинный?

— Да ладно, какой он заблудший? Он же не сам этот подпольный клуб открыл, и бои без правил не он придумал. Деваться ему некуда было, на ринг нельзя, а больше ничего не умеет, вот и пошел к этому… Боссу. Что ж его теперь, всю жизнь за это казнить? Имеет человек право на шанс?

— Имеет, имеет, чего ты разволновался-то?

Над дверью тревожно загорелась красная лампочка.

— Кого там принесло? — удивился Полковник. — Я ж ясно сказал — не беспокоить, — он нажал кнопку на пульте, тяжелая дверь поехала в сторону.

— Здравия желаю, товарищи офицеры, — хмуро поздоровался генерал Панкратов.

Теплов, резво поднявшись, прищелкнул каблуками. Полковник, соскочив со стола, тоже вытянулся по стойке «смирно».

— Вольно, — усмехнулся генерал. — Ничего, что я без доклада? Дежурный по управлению сказал, что вы здесь, я решил, что проще самому подъехать, чем в город вас дергать. Присаживайтесь, коллеги. Что у нас по вербовке?

— Обсчитываем, — ответил Полковник. — Если нормально пройдет, с воскресенья начнем подготовку.

— Это было бы неплохо, — генерал покачал головой. — Хотя все уже плохо. Так плохо, что дальше… не то чтобы некуда, но… Короче, час назад получена информация, что Салаудди и его люди перестали выходить на связь с другими формированиями. И в тех населенных пунктах, где они снабжались продовольствием, тоже не появляются. Это может значить только одно: они приготовились и передислоцируются для нанесения запланированного удара. Значит, двигаются небольшими группами и по ночам, так что отследить их перемещения мы не можем. Параллельно сразу на трех направлениях у границы, на сопредельной территории, наблюдается концентрация боевиков. И это еще не все… Перехвачено сообщение, из которого следует, что часть груза, который шел к Салаудди, уже получена. Что конкретно, мы можем только догадываться, и догадки одна страшней другой. Понятно только одно — готовится предельно крупная акция, которая произойдет, видимо, как только боевики получат оставшуюся часть груза. Больше ничего не известно — ни что, ни где, ни когда. Единственное, что может их остановить, — устранение Салаудди. Это даже не поиск иголки в стоге сена — это все равно что найти иголку в неизвестном нам стоге сена, а после еще вдеть в нее нитку, причем все это с завязанными глазами и связанными за спиной руками. Да вы курите, курите, — он стянул с себя галстук и бросил его на стол. — Жарко, как в аду… Ладно. Допускаем, что ваш парень станет нашим парнем. Допустим, мы успеваем его отправить. Как он попадет к Салаудди? Тот даже с другими полевыми командирами контакты прервал.

— Разрешите? — Петр Петрович, как школьник на уроке, поднял руку. — Мысль возникла. Только…

— Рожай быстрее! — цыкнул Полковник.

— Мысль совершенно безумная, но… Я интернетом воспользуюсь? Я иногда новости всякие, — бормотал он, то двигая мышкой, то набирая что-то на клавиатуре, — на разных странных порталах просматриваю, на всякий случай…

— Вы бы, Петр Петрович, картинку на большой монитор вывели, — сердито скомандовал Полковник, — чтобы нам с генералом у вас на плечах не висеть.

— Сию секунду! Сразу все закладки выведу, чтоб потом не путаться…

Когда он наконец закончил излагать свою идею, некоторое время все сидели молча. Сам Теплов безостановочно вытирал руки платком и беззвучно шевелил губами, точно спорил сам с собой. Панкратов снова и снова пролистывал компьютерные закладки, словно хотел найти там что-то, еще не замеченное. Что наконец убедит его в том, что предложенное может сработать. Полковник хмурился и злился на весь свет. Предложение Теплова было чистым безумием, и все же…

— Что думаешь, Тихий?

— Похоже на одну из схем, которую наши аналитики забраковали, только еще безумнее. Если у бандитов хоть тень сомнения мелькнет, что Козырь — никакой не козырь и даже не пиковая шестерка… Это будет счастье для него, если убьют быстро. Но в то же время… у них сейчас нет возможности что-то проверять. Сами себе информационную блокаду устроили, так? А проверить и так-то нелегко… Так что тут вопрос времени. Ну и везения.

— Вот именно — везения. Нет никаких гарантий, — подсказал Панкратов, — что нашим парнем займутся именно люди Салаудди. Бандитов-то там хватает…

Теплов встрепенулся:

— Многие побоятся в мышеловку лезть — сами знаете, с некоторыми персонажами ссориться — себе дороже. Разве что ты уже… Хотя, конечно, жадность — штука непредсказуемая… Если потенциальный куш будет по-настоящему ослепительным…

— То-то и оно, что никогда не знаешь, что окажется сильнее — фанатизм, жадность или инстинкт самосохранения.

— Ладно, — генерал поднялся. — Пока остановимся. Дожидаемся субботы. Если парень согласится, собираемся еще раз и просчитываем все до последней буквы, — он направился к выходу, но у самой двери остановился. — Майор Теплов! Что там за история с котом, которого вы целый день по городу возили? Что-то личное?

Петр Петрович сокрушенно развел руками, подумав: ну вот что за народ, эти водилы? Улыбается тебе, как лучшему другу, ты ему анекдоты рассказываешь, он тебе. Прощается так душевно, что аж на слезу прошибает — и идет писать рапорт начальству. Не-ет, никому верить нельзя! Ну ничего, придете еще ко мне отпрашиваться по личным делам — фиг вам по всему периметру!

Панкратов же неожиданно разулыбался:

— У меня же этих разбойников, котов то есть, целых три штуки на даче. И один, представьте, смотрит футбол по телевизору. Честное слово! Ничем другим не интересуется, а как футбол начинается — прибегает и садится. Что он там может видеть?

— Раньше считалось, что представители семейства кошачьих не считывают телевизионную картинку, вроде как двадцать четыре кадра для них просто размываются, — с самым серьезным видом сообщил Петр Петрович. — Оказалось, ничего подобного. Отстраивают свою глазную оптику, что твой прицел.

— Твой кот, наверное, думает, когда в телевизор таращится, что это мышки в футбол играют, — задумчиво предположил Полковник.

— А другой, стервец, храпит ночью! — сообщил Панкратов с такой гордостью, словно сам обучил питомца этому сложному искусству. — Я и сам такой, это дело житейское. Но он же мне прямо в ухо храпит! Чего с ним делать, ума не приложу.

— Могу спросить у специалиста, — Петр Петрович изобразил руками телефон. — Я тут с одним недавно познакомился, иглоукалывание практикует. Уникальный спец!

— Кота? Иглоукалыванием? Против храпа? — Панкратов чуть не споткнулся о порог от изумления. — Ты серьезно, майор?

— Спросить-то можно… — тот потупился.

— Иногда, майор, я как подумаю, что в твоей голове происходит, мне страшно становится, — вздохнув, генерал вышел.

— Зато я знаю, что в ней будет происходить все оставшееся до субботы время, — сурово проговорил Полковник. — Включая время, отведенное на сон и питание.

— И что? — Петр Петрович сладко зевнул. — Если вы думаете, что я вам с Панкратом все до косточки показал, то вы глубоко ошибаетесь… Да знаю я, знаю, вам все до последнего микроба обнюхать и на зуб попробовать нужно. Вот тут открывайте, — он еще немного пощелкал мышью и клавиатурой, поясняя: — У меня по ключевым словам специальный поиск настроен.

Полковник одобрительно покачал головой:

— Иди уж, дрыхни, труженик! Вот прямо здесь, в комнате отдыха. Мне спокойней, когда ты от меня в шаговой доступности. И не носишься за котами по всему городу.

Глава 18

— И где же ты драться-то так научился?

Визит «представителя потерпевших» Бориса сперва обрадовал. Смутило только то, что «адвокат» предпочел разговаривать наедине, так что Алену пришлось отправить погулять — а ведь она же свидетель, разве нет? Но, с другой стороны, раз потерпевшая сторона готова к переговорам, значит, их с Глебом дела — в первую очередь дела Глеба, конечно — не так уж плохи? Вот и отец говорил…

Вот только вопросы «представитель» странные задавал. Ну какая разница, где Борис драться учился?

— В клубе, — сухо ответил он. — Только это ведь никакого значения не имеет. Главное, что я собственными глазами видел: этот хмырь сам виноват… — Борис говорил спокойно, но от полыхающей в глазах ненависти Полковник даже поежился. — Дело не в том, как я дерусь, просто я в схватке вижу все как в замедленной съемке. Я, может, не такой художник, как Глебка, но тут по секундам могу нарисовать, кто как двигался. Эх, если бы я на три секунды раньше добежать мог…

— И что? Сам бы его ножиком ткнул, да? — усмехнулся Полковник. Вопрос был глуп, но Полковник целенаправленно старался вывести парня из себя — проверял степень его самообладания, — а тот «не выводился». Мальчишка совсем, а как эмоции в узде держит — залюбуешься! А наблюдательность? Или это уже не наблюдательность, а чутье? Как будто у него дополнительные глаза и уши. И еще парочка неизвестных науке органов чувств. Не только движения — намерения видит. И хитрость чужую, и эмоциональный фон. Чудо что за парень! Действительно — Козырь!

— Зачем мне? — на провокационный вопрос Борис ответил безразличным, почти бесцветным голосом. — Выбил бы нож из зоны схватки — ничего бы не было. Да пускай записи с камер наблюдения посмотрят, там наверняка видно… — он на мгновение запнулся, точно какая-то мысль заставила его усомниться в собственных словах, но закончил твердо: — Должно быть видно. И сами посмотрите — тот хмырь сам…

— Ну да, ну да, — нарочито скептически покачал головой Полковник. — Еще скажи, что это самооборона была, а вы с братом — благородные рыцари. Не выйдет. Вы, парни, влипли в паршивую историю. Ты даже представить себе не можешь, насколько паршивую.

— Да ладно! — хмыкнул Борис. — Обычная хулиганка. Тем более они первые начали. Отец с юристами говорил, все утверждают, что дадут условно. И то в крайнем случае, если вообще до суда дойдет.

— Дойдет, не сомневайся. И условным тут не отделаешься. И твой отец, и его юристы сильно ошибаются. Двое парней, которых ты выключил с двух ударов, были не просто случайно зашедшими в ресторан бездельниками. Это сотрудники спецподразделения. Которые находились на задании — должны были задержать связника опасных боевиков. А вы, ребятки, ты и твой братец, этому помешали. И одного из сотрудников даже ранили. И сейчас ему, между прочим, инвалидность светит.

— Да ладно, — несколько менее уверенно повторил Борис. — Царапнуло по боку, пару швов наложить, а может, и без этого обошлось.

— Медицинские документы показывают совершенно другую картину, — бесстрастно сообщил Полковник. — Проникающее ножевое ранение с повреждением жизненно важных органов. Анатомию помнишь? Что у нас справа? Правильно, печень и верхние отделы кишечника. Так что ты, может, условным сроком и отделаешься — вроде разнимал. К тому же судьи таких жалеют: молодой жених, вступился за честь невесты, за бестолкового брата. А вот Глеб получит по полной программе.

— Ну так я скажу, что это я…

— Ну да, игру в «попробуй различи» вы с братом освоили. Вот только свидетелей там была толпа, а одеты вы были по-разному. И камеры видеонаблюдения, как ты верно подметил, работали. И, как ты только что сам же признал, к собственно схватке ты опоздал на несколько секунд.

С каждой минутой Полковник восхищался парнем все больше и больше. Я ж его головой в помойку окунаю, а он, несмотря на шоковое состояние, ход разговора отлично контролирует. Не только в панику или в ярость не ударяется, а еще и мельчайшие детали подмечает. Хорош, что и говорить! Эмоции отдельно, логика отдельно. Редкие способности у парня. Просто самородок. Эх, годик бы его подучить — цены бы не было! Вот только нам он — вот такой — прямо сейчас нужен. И шансы уцелеть, положа руку на сердце, не так чтоб велики. Хотя способности у него куда больше, чем это изначально выглядело. А значит, и шансы…

— Вы не адвокат! — заявил вдруг «самородок». — Я хочу поговорить со следователем, который ведет наше дело, — он потянулся к телефону.

— Я и не говорил, что адвокат, — усмехнулся Полковник. — Я сказал, если помнишь, «представитель потерпевших». А следователь внизу сидит, в машине. Вот только это уже другой следователь. Вас, уж извини, теперь подозревают в пособничестве боевикам, поэтому дело передано в антитеррористический комитет… — оценив, какое впечатление произвели его слова, Полковник сменил тон на более дружелюбный. — Глупость, конечно, случилась. Это ясно. Подрались бы вы с такими же лопухами, как вы сами, заплатили бы денег служивым людям — и гуляй дальше. Но что случилось, то случилось, фарш назад не провернешь. И машина уже закрутилась. И это уже совсем другая история.

— Кто вы такой? Что вам надо? — Борис, кажется, сам не заметил, как сжал кулаки.

«Надо же, — оценил Полковник, — только сейчас. А то все держался, ни лишнего слова, ни жеста себе не позволял. Пора…»

Он чуть нагнулся, так что глаза их оказались совсем близко.

— Брата хочешь спасти?

— Дурацкий вопрос.

— Тогда единственное, как ты можешь остановить запущенную машину, — это стать ее частью. Если мы задним числом оформим тебя на службу…

— И что это меняет?

— Это меняет угол, под которым рассматривается ситуация. Ты превращаешься в коллегу пострадавших сотрудников. И вместо особо тяжкого уголовного дела все ограничивается служебным расследованием. В результате которого выясняется, что в ходе подготовки к задержанию связника были допущены ошибки — брата приняли за тебя. А он не понял, что происходит, ввязался в драку. Связник ушел, сотрудник ранен. История печальная, но… в общем и целом довольно обыденная.

— Ваши сотрудники на такие операции всегда с ножами ходят? — Борис пытался выиграть время, чувствуя, что дело совсем не в ресторанной драке. Только в чем?

— Оставь это нашим дознавателям — и нож, и камеры наблюдения, и все остальное.

— А если я соглашусь? Ну… превратиться в коллегу. Что дальше?

— Ну как что? Продолжишь дальше служить. Верой и правдой.

Борис прищурился — нехорошо, зло, даже презрительно.

— Это что, вербовка?

— Слушай, парень, тебе шашечки или ехать? Какая разница, как что называется? Я сейчас не из-за собственных шкурных интересов с тобой разговариваю, а из-за государственных. Точнее, из-за тех ни о чем не подозревающих граждан, чьи жизни мы должны защищать, потому что служба такая. И еще не каждому она, такая, по плечу. Ты вполне можешь отказаться. Тогда у меня не будет стимула спасать тебя от ответственности. Тем более брата твоего. Он получит по полной, Строгановка отодвинется в туманную даль, если вообще не исчезнет как вероятность. Ну а ты, дружок, в армию. И — с таким послужным списком — вряд ли в элитное подразделение.

— У меня белый билет, — буркнул Борис, подумав: знает. Все он, этот «представитель», знает. Вон как смотрит. И говорит — точно гвозди забивает. Недаром у отца, когда про «них» рассказывал, даже руки тряслись. Теперь вот и мой черед…

— Твой белый билет, — хмыкнул Полковник, — получен твоим братом. Военкоматских людей вы вокруг пальца обвели, это точно. Пока что они не в курсе ваших шалостей. Пока что. Но ведь могут и узнать. Боюсь, никто не любит, когда его за нос водят. И даже если повезет не попасть под статью о мошенничестве с целью уклонения от призыва, даже в этом случае перспективы невеселые. Брат твой так или иначе отправляется за решетку, а ты — и это в лучшем случае — ближайшие десять лет, пока двадцать восемь не стукнет, прячешься от военкома. Переходишь, иными словами, на нелегальное положение. Десять лет — это немало. Даже встречаясь тайком со своей прекрасной Еленой, будешь прислушиваться к каждому шороху за дверью, от каждого телефонного звонка вздрагивать. Тебе кажется, что я слишком сгущаю краски?

Полковник понимал, что чересчур нажимать не стоит, даже вредно: парень и сам уже понял, какой расклад, и если перестараться, можно сломать. Черт его знает, на что он может тогда пойти. Выдержка выдержкой, но и темперамент у него ого-го. Тем более чувствует, что дело совсем не случайное. М-да. Отработали с близнецами коряво, что есть, то есть. Не то чтоб совсем серьезно накосячили, но некоторые детали… кто ж знал, что парнишка такой глазастый и вдобавок такой догадливый? Впрочем, догадливость — одно, а доказательства — совсем другое. Кому он будет доказывать, что их с братом подставили? Господу богу и соседу по камере? Ну, или по казарме…

— Не сгущаете, — усмехнулся Борис. — Все очень… правдоподобно. И, — он на мгновение нахмурился, не то оценивая варианты, не то выбирая подходящее слово, — безальтернативно. Без вариантов то есть. Для меня, по крайней мере. Если я отказываюсь, плохо будет всем. Всем вокруг меня. А если соглашусь, хуже будет только мне. Остальным полегче… Хороший выбор…

Борис почувствовал, что внутри, в груди, как будто развязался какой-то узел. Как будто тяжесть какую-то сняли. А что? В общем, так и есть. Правила определены, гонг прозвучал. Сейчас главное — вытащить Глеба, остальные проблемы будем решать по мере их поступления. Хотя и обидно — на голый крючок ведь прихватили. А, ладно. Рыбка будет послушно прыгать на сковородке и хлопать глазками. А потом… В третьем раунде… или в десятом… Там посмотрим…

— А как насчет того конверта с деньгами, который мне после закрытия клуба передали? — не удержался он. Даже загадал: если этот тип скажет что-нибудь внятное — значит, не совсем сволочь, можно с ним дело иметь, а если в несознанку ударится — значит… А что, собственно, значит? Можно — не можно, а иметь с ним дело придется. И все-таки это почему-то было очень важно сейчас — что ответит этот хмырь. Именно сейчас, когда он, Борис, у него полностью в руках.

Полковник как будто удивился:

— А что — конверт? Это чтоб ты раньше времени глупостей не наделал. Деньги-то тебе нужны были?

— Раньше времени? Значит, все заранее… — начал было Борис, но под взглядом Полковника осекся. — Что конкретно вы от меня хотите?

— Это ты сможешь узнать, когда станешь нашим сотрудником, — вытащив планшет, Полковник провел по экрану и сокрушенно покачал головой. — К сожалению, времени у нас с тобой совсем не остается. Твои родители будут здесь минут через десять-пятнадцать. В сопровождении Костина. Видимо, твоя невеста не только прекрасна, но еще и предприимчива, всем сообщила о моем визите, кому смогла.

— И что?

— А ничего. Можешь полчасика подумать над своим будущим — я внизу в машине подожду. За углом она стоит, найдешь.

— А если я им все перескажу?

— Фу-у, — сморщился Полковник. — Ну, перескажешь, и что? Кому ты этим что докажешь? Это автоматически означает вариант «отказываюсь от сотрудничества». Дело, конечно, хозяйское, но у тебя и с мозгами, и с душой вроде все в порядке, так что… — он пожал плечами.

— Но они же спрашивать будут, — Борис выговорил это так по-детски растерянно, что сразу стало заметно, насколько он все-таки еще молод.

— Ну, станут, скажи, что тебе подумать надо. Или… или скажи, что тебе кажется, что ушлый адвокат — это я ушлый адвокат — вроде бы деньги вымогать пытается. А значит, дело против вас дохлое. Ты сам еще не понял, но думаешь, что так. Господи, ну соври что-нибудь, неужели вы с Глебом никогда родителям не врали?

— Соврать? — Борис сощурился. — Интересная мысль. А если я тебя сейчас убью? Если ты такой же крутой, как те парни в ресторане, это совсем не сложно. Тем более если сейчас родители с Антон Дмитричем придут, от тела найдем, как избавиться. Машина ваша, сам сказал, за углом, ни окон, ни подъезда не видно. Какой представитель? Не видали мы никакого представителя…

Полковник зааплодировал:

— Ай, молодца! Вот теперь я окончательно поверил, что ты именно тот, кто мне нужен. Сработаемся. Пойду выпишу тебе первую премию.

Борис опешил. И очнулся, только услыхав в прихожей родительские голоса.

Глава 19

Как он выгрузился в Батуми, Босс помнил смутно: чача залила мозг вожделенным туманом, так что соображал он еле-еле. А уж передвигаться и вовсе был не в состоянии. Из самолета его извлекли какие-то усатые дядьки в громадных фуражках. Потом долго, очень долго тряслись в машине, в которой совершенно омерзительно воняло звериными шкурами и керосином. Несколько раз машину приходилось останавливать — Босса тошнило. После очередной остановки один из дядек дал ему стакан с мутной жидкостью — оказалось, чача. После этого его перестал беспокоить и запах, и вообще окружающая действительность. В следующий раз он очнулся под струями холодной воды.

Разлепив глаза и кое-как оглядевшись, он обнаружил, что лежит на камнях посреди неширокого, но совершенно ледяного ручья — голый. Руки и ноги уже онемели от холода.

На берегу горел костер, около которого сидели на вытащенных из машины сиденьях уже знакомые ему двое в фуражках и еще один, которого он раньше не видел, — седобородый древний старик в папахе. Все трое курили короткие трубки и подбрасывали в огонь кривые темные сучья.

Увидев, что Босс открыл глаза, старик коротко сказал что-то непонятное, должно быть, грузинское. Дядьки не спеша поднялись, расстелили на траве кусок войлока и вытащили Босса на сушу. Стало хуже, все тело скрутила жестокая судорога.

За руки и за ноги, как баранью тушу, его перетащили на войлок. Старик, достав из рюкзака кувшин, долго тряс его над подставленной ладонью, потом принялся намазывать дрожащее в ознобе тело чем-то липким и вонючим. Боссу уже было все равно. «Можете меня поджарить на вашем костре и сожрать с костями, — подумал он. — Хуже все равно не будет». Хуже действительно не стало, совсем наоборот. После того как старик завершил свои труды, дядьки закатали Босса в войлок и положили рядом с костром. Через несколько минут он застонал, вместе с жаром от огня пришла испарина, пот полился струями, так что войлочный саван намок и потяжелел. После короткой команды старика дядьки принесли еще один кусок. Босса перепеленали и дали попить. Но теперь это была не чача, а мед с какими-то травами. Оцепенение ушло из тела, навалилась слабость, и Босс заснул.

Проснулся он в полной темноте от того, что кто-то тряс его за плечо. Голова не болела. Вообще ничего не болело: он был абсолютно трезв и смертельно голоден. Босс попытался вспомнить, когда ел в последний раз, но не вспомнил. Неизвестная рука продолжала его тормошить.

Босс отпихнул невидимую в темноте руку:

— Чего надо?

— Иди к матери. Она тебя ждет. Времени нет.

Голос был женский, с сильным грузинским акцентом.

— Вот одежда! — на грудь ему упал мягкий тряпичный сверток. — Быстрее!

Отойдя, женщина приоткрыла занавес на двери. На топчан, где лежал Босс, упал скудный луч света. Издалека донеслось неясное бормотание. На ощупь одевшись, он пошел за женщиной. В комнате, куда они пришли, сидели уже знакомые Боссу двое мужчин, только без фуражек, старик и несколько женщин, укутанных с ног до головы в черное. Сидящие образовали полукруг возле старой железной кровати, на которой, подойдя, Босс разглядел маленькое, сморщенное старушечье тельце.

Разве это мама?! Он вглядывался в неподвижную, как восковую, маску и мучительно пытался отыскать черты сходства с той женщиной, которую он помнил. Когда они виделись последний раз? Тридцать лет назад? Тридцать пять?

И вдруг «маска» дрогнула, открыв темные, неожиданно яркие глаза.

Босс вскрикнул.

Сидящие зашептались и принялись испуганно креститься.

Губы умирающей шевельнулись:

— Алик! — голос был тихим, едва слышным, скорее шелест, чем голос. — Хороший мальчик! Пришел… А я плохая мать. Ты пришел, а я ухожу! Прости меня, сынок.

В комнате повисла тяжелая плотная тишина. Губы умирающей продолжали шевелиться, но уже совершенно беззвучно: даже наклонившись, Босс не сумел расслышать ни слова, ни звука.

Женщины качнулись вправо-влево и протяжно запели. Поначалу негромко, но постепенно их голоса набрали силу и высоту, словно их тянуло что-то — вверх, к невидимому небу. Комната как будто раздвинулась. Старик ушел ненадолго вглубь дома, вернулся с иконой, вложил ее в руки умирающей.

Босс не отрывал взгляда от лица, становившегося с каждым мгновением все бледнее и бледнее, вплоть до абсолютно воскового цвета. Откуда-то появились гигантские, чуть не по метру длиной свечи. По комнате заметались неуклюжие тени, на пение женщин снаружи отозвались воем дворовые собаки.

«Вот теперь ее и вправду нет», — подумал Босс. Тридцать с лишним лет он обманывал себя, уверяя, что он сирота. А вот мать себе не лгала, она ждала своего беспутного мальчугана. Вот только мальчуган этот нынче чудом остался на плаву. Вот уж действительно — чудом. И жив остался, и в тюрьму не загремел — уже подарок судьбы. Он почувствовал себя шелудивым бродячим псом, который наконец добрел до родной калитки. Но вот сил войти уже не осталось. Только свернуться клубком у порога и тихонько скулить.

Старик отвел его в летнюю кухню, где уже другие женщины, видимо, соседки, что-то готовили, должно быть, поминальную трапезу. Ему вручили кувшин терпкого вина, в котором плавали изюминки, и тарелку сушеного мяса, нарезанного как лапша. Он поискал взглядом стакан — не из кувшина же пить?! Но стаканов не было. Из затруднения его вывел один из тех двоих, что везли его из аэропорта: садясь рядом за стол, он потянулся к притолоке и снял связку рогов, висевшую посреди луковых и грибных гирлянд. Один из рогов он протянул Боссу.

— Только много не надо сейчас пить, — медленно, точно подбирая слова непривычного языка, произнес мужчина. — Пойдем на кладбище до заката. Это за той горой, далеко. На лошади нельзя, только пешком. Но твоя мама легкая совсем, нетрудно нести. Как ребенок, — он наполнил один из рогов, выпил и посмотрел на Босса с нескрываемой жалостью. — Ты сам тоже как покойник. Плохая жизнь была, да?

— Нет вроде, — Босс даже обиделся почему-то. — Все по высшему классу. Бизнес серьезный, то-се, — он, вот дурак, по привычке хотел похвастаться, поставить на место деревенского простака, но тут же спохватился. Н-да, хвастаться ему уже нечем. Да и не похоже, чтобы на этих людей могла произвести впечатление его похвальба. Не время и не место. Пожав плечами — мол, было и прошло, — он налил себе полный рог.

— Совсем денег нет? — спросил мужчина.

Босс нахмурился, соображая:

— Должны быть. Только я не помню… В шмотках моих портмоне лежало. Но я не знаю, где мои вещи.

— Как ты сказал, фортмонет? — брови собеседника изумленно поднялись.

— Кошелек, — объяснил Босс. — Там паспорт должен лежать и деньги.

Повернувшись, мужчина произнес несколько гортанных слов. Одна из женщин скрылась в доме и вернулась с пиджаком и брюками в руках. Бумажник лежал в пиджачном кармане, в нем пять тысяч рублей.

Босс протянул деньги мужчине:

— Больше нет.

Тот покачал головой:

— Это много. Надо чуть-чуть. Придет монах на кладбище, ему два ягненка отдать и еще еды корзина, вина бурдюк.

— Всем, кому надо, заплати? — просительно проговорил Босс. — Я ж не понимаю, что у вас тут и как. А мне теперь деньги тратить некуда.

Босс зажевал вино полоской мяса и вспомнил вдруг этот запах — запах дыма от коптильного очага. «Как странно, — думал он, — я совсем забыл детство. И даже не снилось оно мне ни разу. Будто отрезали от памяти этот кусок жизни. И вот все вернулось». Теперь у него отняли другой кусок жизни. Может, это и к лучшему? Но что я здесь буду делать? Овец пасти? И сам превращусь в барана. В безрогого — рога уже обломали! Но, странное дело, злость и обида не приходили. Это, наверное, вино так на меня умиротворяющее действует.

Он смотрел, как по скалистым склонам ползут розовые от предзакатного солнца облака, как навстречу им из ущелий тянутся сиреневые с синими прожилками щупальца тумана, и ему казалось, что и кровь в его венах течет так же медленно и бездумно. И время замедляет свой бег, и жизнь кажется вечной.

Очнулся Босс от странного хлопка — одна из женщин бросила в очаг связку хвороста, и раскаленный воздух ударил в глиняный испод. Босс повернулся к мужчине.

— Помыться мне надо бы… И рубаху бы белую…

Горец в ответ понимающе кивнул:

— Сейчас все будет. Мать для тебя все приготовила, давно уже. Только переживала, что твой размер не знает. Думала, вдруг ты богатырь стал, — он едва заметно усмехнулся, но густые усы спрятали от Босса усмешку. — Но ты не стал богатырь. Там, где ты жил, можно только карликом стать. Или раздуться, как глупый индюк. Но даже самый надутый индюк — не богатырь. Так мне кажется, — он говорил медленно, как будто выбирая или экономя слова. — Когда сытый станешь, мне говори. Поведу тебя в купальню, там все готово.

Наутро Босс сидел со стариком на утесе над узкой быстрой речкой. Внизу, далеко в ущелье, курился туман. Только теперь он был не синим, как вечером, а перламутровым, теплым.

— Чего это все крестятся здесь? Мы разве христиане? — спросил Босс, сам немного испугавшись собственного нахальства, — может, о таком тут не положено спрашивать? Может, скинут сейчас в ущелье — и поминай, как звали? Но узнать хотелось. — И монах, который вчера приходил, странный какой-то — голова бритая, серьга в ухе. На бедуина из пустыни похож.

— Бог один, — старик указал на небо узловатым коричневым пальцем. — Только дороги к нему разные. Вот сам посуди. Если бы Иисуса не распяли, а повесили, нам что, пришлось бы в церквях вместо крестов виселицы ставить? А если бы его сожгли? Все мы хотим до бога докричаться. Одни думают, что зовут его вот так, и он их услышит. Другие зовут иным именем. А для кого-то он дерево. Или камень. Или вообще корова или крокодил. Но он везде и во всем. И путь к нему одновременно короткий, как вспышка молнии, и длинный, как река, если ты на берегу стоишь и смотришь на нее. И бог везде, в каждой малости. А еще в голове твоей, и в сердце твоем. Как ты в голову к себе придешь? Как ты в сердце к себе придешь? Никак. Только мучиться будешь, у всех ответ спрашивать. Тебе тысячу ответов дадут. Какой правильный?

— Ты так спокойно рассуждаешь… А вдруг ты сам к нему не придешь? Или, еще хуже, в ад отправишься, потому что нужному богу не молился? — Боссу лень было задумываться и вникать в рассуждения старика, поэтому говорил он, скорее, автоматически. Какая там дорога к богу, если ты не знаешь, куда завтра тебя судьба забросит?

— Про себя ничего не знаю, — все так же размеренно произнес старик. — Придет мой час — тогда видно будет. Вот за мать твою я спокоен. Она как святая, ее бог обидеть не может. Одна беда была у нее — блудный сын. Грех это. Но ты вернулся, — он развел руками, но не растерянно, а как будто шторы невидимые раздвигал. — Так что все теперь совсем хорошо стало. И ушла она с миром, ты сам видел.

— А мне что с грехами моими делать? — скептически поинтересовался Босс. — Я так понимаю, что мне дорога к богу уже закрыта.

— Здесь только сердце сказать может. Ни один священник и ни один мулла твою совесть отмыть добела не сумеют. Только сам себе спасение найдешь. И у каждого своя дорога. Я вчера монаха провожал, мы с ним и про тебя тоже говорили.

— И что решили старейшие и мудрейшие про меня, убогого? — Босс не смог сдержать издевки, но старик как будто и не заметил этого.

— Он странно говорит, я и сам его не всегда понимаю. Мы же на земле живем, простые люди, а он уже на пути к богу, давно идет. И говорит как человек, который уже почти на небо пришел.

— Так что он такого небесного сказал? — Босс внезапно заволновался.

— Он сказал, что из-за заноз и колючек твоего сердца не видно почти. Что ты по жизни идешь на четвереньках и задом наперед.

— Ну, это мне и самому понятно, — усмехнулся Босс. — А перспектива какая? Шанс-то хоть какой остался? Или поздно жопу керосином мыть?

Старика поморщился. Босс мгновенно пожалел о собственной грубости.

— Не обижайся, дед, сорвалось ненароком. Так что про будущее, есть надежда? Может, мне тоже монахом заделаться?

— Он сказал… — после паузы старик заговорил немного другим голосом, как будто не он сам говорил, а тот монах. — Если ему дали с матерью проститься, если позволили успеть, значит, он может заслужить и встречу с ней… потом… Приблизительно так он сказал.

— Типа надежда умирает последней? — горько усмехнулся Босс. — Вот так всегда с вами, мудрецами. Напустите тумана, так что мозги трещать начинают, а толку ноль, что делать — так и непонятно. Но все равно спасибо на добром слове.

Старик приложил ладонь ко лбу, прикрывая глаза от солнца. Потом ткнул посохом в сторону гор:

— Косули пошли по новой тропе. Видишь, нет?

Босс вгляделся в ту сторону, куда был направлен посох, но ничего не увидел. Горы и горы. Камни да кусты. Чего там увидишь?!

— Вот, — старик удовлетворенно закрыл глаза. — Если ты не видишь даже это — очевидное, стоит ли тебе пытаться увидеть свой завтрашний день? Отдыхай пока. Кушай, спи. Когда из зеленого станешь розовый, тогда поговорим еще. Твой отец перед смертью кое-что тебе передать просил.

Глава 20

Когда Борис сел в машину, Полковник подал ему черную повязку вроде той, что предлагают для сна пассажирам в длительных перелетах.

— И зачем? — скептически хмыкнул Борис. — Прямо кино про Джеймса Бонда.

— По инструкции, — равнодушно сообщил Полковник. — Мало ли кто тебя допрашивать станет. Ни пытки, ни уколы не выбьют из человека ту информацию, которой он не обладает.

— Может, сразу ампулу с ядом в зубной пломбе? — ехидно посоветовал Борис, усмехнулся, но повязку натянул.

— Ампула в зубе — прошлый век. Поскольку всем этот метод известен, первое, что надо сделать с выявленным агентом…

— Дать в зубы?

— Экий ты, однако, энергичный. Но принцип верен. В зубы можно не только кулаком дать. Можно резиновую грушу вставить — никакая ядовитая пломба не поможет.

— Ну так и от повязки вашей толку никакого.

— Совсем?

— Совсем, — подтвердил Борис. — Маршрут, как двигались, я все равно потом смогу на карте нарисовать.

— Серьезно? — полковник глядел на него почему-то не огорченно, а, скорее, одобрительно.

— Просто у меня голова так устроена. Я направление чувствую и расстояние. К сожалению.

— Скорее, к счастью. Если правда, то твои шансы изрядно повышаются. Можешь снять повязку.

— Шансы на что?

— Скоро узнаешь.

Машина выехала из города на трассу, потом свернула на бетонку. Проехали первый шлагбаум, на котором дежурили солдаты в форме пограничников. Когда остановились у второго шлагбаума, где машину проверял уже спецназ, Полковник неожиданно спросил:

— Сколько мы от твоего дома проехали?

— Семнадцать с половиной километров, — не задумываясь, ответил юноша.

Водитель уважительно покачал головой.

— И точно, суперагент!

— Чем еще похвастаешься? — продолжил расспросы Полковник. — Плаваешь хорошо?

— Керченский пролив, — отозвался Борис. — Туда и обратно. При нормальной погоде, конечно. В шторм не довелось.

— Это же нарушение государственной границы, — подал голос шофер.

— Я с паспортом плыл. Проверили, сказали — плыви дальше.

— Супермен, что ли? — фыркнул водитель. Полковник нажал кнопку, и за передними сиденьями опустилась прозрачная перегородка.

— Сколько я у вас пробуду? Хотя бы это можете мне сказать? Родные же с ума сходят.

— Не сходят. Мы их успокоили: сказали, что ты отправляешься на курсы в спецшколу. Так что в ближайшее время они волноваться не станут. Тем более что время-то в буквальном смысле ближайшее. Ну, поднатаскать тебя надо, конечно, но это недолго. Нет у нас времени для долгой подготовки. Само задание займет два-три дня. Максимум неделю.

— И какие шансы, что задание… точнее, какие лично у меня шансы?

— Один из ста. Приблизительно.

— Это вы меня проверяете? — Борис прищурился. — Испугаюсь или нет?

Полковник вздохнул:

— Ну а сам-то как думаешь? Хотя шансы действительно… не очень. Но ведь и ты — парень не из тех, кого на двенадцать дюжина.

Машина замедлила ход. Борис с изумлением огляделся: бетонка заканчивалась посередине лесной поляны. Вокруг беспечно шумел березняк, в котором там и сям вздымались строгие темные ели. Над лобовым стеклом зависла здоровенная зеленая стрекоза. И — ни следа человеческого присутствия.

Внезапно почва под машиной дрогнула и поехала вниз. Через несколько минут спуск прекратился, машина двинулась по темному тоннелю, оказавшись в конце него в обширном подземном гараже. Борис почувствовал себя как на выставке. Каких только автомобилей тут не было. Одних только «скорых» он насчитал семь штук: две из них были желтыми реанимобилями, а одна как будто явилась из довоенного фильма. Хлебовозки, инкассаторские броневики, пожарные и молочные цистерны, такси и «просто» всевозможные легковушки. Под маскировочными чехлами угадывались очертания бронетранспортеров и танков. И даже вертолет со сложенными, как крылья, лопастями.

— Подводной лодки только не хватает, — мрачно пошутил Борис. Масштаб стоянки его впечатлил. Что же тогда здесь для персонала имеется, если для техники отрыли такие пещеры?!

— До подводных лодок, — хмыкнул Полковник, — мы сегодня точно не доедем. Это на другом уровне.

Было ли это сказано в шутку или всерьез, Борис не понял.

Еще один лифт привез их в пустынный коридор, посередине которого из конца в конец тянулся монорельс.

Предупреждая возможные вопросы, Полковник пояснил:

— Это все строилось в пятидесятые-шестидесятые годы. Ждали атомной войны.

— Понятно, — Борис поежился. — Устроили бы ваши кремлевские умники мясорубку, а сами бы под землю попрятались. Вон как подготовились. Даже странно, что обошлось.

— Это ты от отца наслушался? Так ты все-то на веру не бери. Пока тебе известна только одна версия событий. А только черного и только белого в жизни не бывает. Сергей Валерьевич попал в ту историю по собственной… скажем, инициативе. Как-нибудь я тебе расскажу все в подробностях.

— При чем тут отец? У меня свои мозги имеются, — огрызнулся Борис. — Еще скажите, что все мы должны вас любить и вами гордиться.

Полковник вздернул одну бровь.

— Нас — это кого?

— Спецслужбы, кого! — Борис понимал, что грубить не стоит, но каждый раз, когда вспоминал отца, вскипал. Хотя Полковник прав — он знает пока только одну версию событий. И так же, как на ринге, надо видеть противника целиком, жизненные ситуации тоже, наверное, надо бы рассматривать с разных сторон. В конце концов, что он знает об этих самых «спецслужбах»? Штирлиц — это ведь тоже спецслужбы, правда? Мысль о Штирлице Бориса неприятно поразила.

— Спецслужбы разные бывают, — точно отвечая на его мысли, резюмировал Полковник. — Но я тебя о любви не прошу. Сегодня ты можешь помочь своей стране. Так сложилось. И, как бы там ни было, ты согласился.

— После вашего шантажа!

— И тем не менее ты согласился. Ты хочешь взять свое слово назад?

— Не хочу, — буркнул Борис, чувствуя, что насчет «согласился» Полковник прав. А то получается, что вышел на ринг и начал выкомариваться: меня сюда заманили, и вообще мне рефери не нравится, давайте поединок отменим. Нет уж. Вышел на ринг — ну так вперед, Козырев!

— Давай сперва делом займемся, — полковник опять словно отвечал его мыслям, — а уж потом разборы полетов будем устраивать. На отдыхе. Если доживем.

Комната, куда они пришли, напоминала рубку космического корабля. От экранов и мониторов, одновременно показывающих непонятные графики, карты, фотографии и кинохронику, рябило в глазах. Компьютеры и другие, по большей части незнакомые приборы стояли на стеллажах, на столах, на полу, даже друг на друге. Несколько экранов свисали с потолка. В один, показывавший что-то вроде спутниковой карты, сосредоточенно вглядывались двое.

— Привез? — обернулся один из них — высокий, пожилой, в светлой майке и в брюках с генеральскими лампасами.

— Так точно, товарищ генерал!

— Здравствуй, здравствуй, Козырев Борис! Присядьте пока. У нас тут… Петр Петрович! Доложи коллеге, что ты там разглядел. Он уже этих чертей по походке различает, — усмехнулся генерал.

Второй, лысый, в очках, оживился и начал водить ручкой по экрану:

— Вот тут. Вот, во второй машине муллу везут. В первой родственники муллы. Что-то вроде охраны. А вот в третьей, в камуфлированном джипе, бывший начальник охраны нашего клиента. Три года назад он аккуратно так сдался властям и был реабилитирован. Наши и дернуться не успели, а он уже взводом командовал в республиканской гвардии. Вроде все чисто: сдался, покаялся, желает кровью смыть ошибки. Салаудди его даже кровником объявил. И предателем номер один. Чтобы никто не засомневался.

— Так, может, ему реально надоело по горам бегать? — предположил Полковник.

— Вот и я так думал до последнего момента. Хоть и сомневался. А теперь нате вам, он муллу в горы везет. Причем туда, где никаких аулов нет. И везет он его на чужой служебной машине, которая со вчерашнего дня тихо стоит на техобслуживании.

— Почему? Зачем ему это надо? Если он тайный подручный Салаудди, зачем ему так рисковать?

— Потому что этот мулла всех остальных послал бы куда подальше. А кому-то, видать, очень благословение Аллаха потребовалось.

— Неужели они едут туда…

Лысый махнул рукой:

— Если бы было все так просто. Думаешь, они не знают, что мы их видим? Смотри, сейчас цирк начнется.

Генерал вскинулся:

— Куда они делись?

— Заехали в тоннель, — развел руками очкастый. — Все, сеанс окончен.

— Почему?

— Потому что через десять минут этот район войдет в мертвую зону покрытия и у них будет три часа на то, чтобы обделать все свои делишки.

— Съездить и вернуться, — нахмурившись, генерал потянулся к настольному телефонному аппарату. — В радиусе полутора часов от этой точки да по горным дорогам… километров…

— Нет, товарищ генерал, — грустно покачал головой очкастый. — Салаудди там нет. Он хитрый шайтан. Засел где-то и ждет, чтобы мы начали гоняться за его парнем. Чтобы раскрылись. А он тогда спокойно займется своими делами. Например, получением последней части груза.

— Почем ты знаешь, Теплов?

Лысый и очкастый пожал плечами:

— Чую.

— Аргумент, — согласился генерал. — Так, может, хоть этого оборотня накрыть? Хотя да.

— За то, что он решил ночью с муллой в горы прогуляться? Ну поймаем, ну допросим, и что? А Салаудди уйдет. И груз получит. И применит… Нет. Только если он сам… — Теплов кивнул в сторону Бориса, которому уже казалось, что про него все забыли.

«Они психи, натуральные психи», — думал он. Они что, хотят, чтобы он справился с главарем боевиков, который — Борис видел в какой-то документалке — благополучно пережил пять покушений? Пусть Борис и отличный боец, но против такого бандита…

— Я вижу, у Бориса Козырева есть сомнения, — усмехнулся генерал Панкратов. — Давайте так, юноша. Сначала вы нас выслушаете, а потом начнете ударяться в панику или даже в бегство. Договорились?

Борис кивнул.

— Дело, которое мы хотим тебе доверить, на первый взгляд простое. Суть такова. Тебе создана легенда, которая будет нашими средствами доведена до Салаудди, несмотря на то что он наглухо законспирирован. Ты поедешь туда в качестве сына его злейшего врага. Совсем недавно они были соратниками, но тот подставил Салаудди почти на миллион. Сумма по их меркам не запредельная, но отомстить, — Панкратов поднял палец, — дело чести. Ну, как ее Салаудди понимает. Ты поедешь туда как легальный представитель национальной диаспоры, которая хочет сотрудничать с федеральными силами. Посол, так сказать, доброй воли. С тем чтобы твой отец впоследствии, возможно, вернулся бы на родину. Детали этой игры я опускаю, подробную разработку легенды ты получишь. Предлогом для твоей поездки будет широко разрекламированный местный турнир по рукопашному бою. В котором ты примешь участие как почетный гость и, возможно, как боец. Расчет на то, что Салаудди на идее мести Бекхану — твоему якобы отцу — почти свихнулся. Поэтому попытается тебя похитить. Чтобы, разумеется, взять выкуп — те деньги, которые у него увел Бекхан. С соответствующими процентами.

— А когда он эти деньги получит, он меня убьет, — усмехнулся Борис. — Блестящая перспектива.

— Этого как раз можно не опасаться, — отмахнулся генерал. — Механизм обмена денег на жизнь у них отработан как часы. Но до выкупа просто не дойдет. Потому что сын Бекхана прячется вместе с папашей где-то не то в Саудовской Аравии, не то еще где-то. Он, конечно, узнав, что кто-то использует его имя, будет возмущаться и на каждом углу кричать про подставу. Но, во-первых, это будет выглядеть как попытка мутить воду. А главное — к этому моменту ты уже должен будешь возвращаться.

— Так в чем задание-то? Побыть пленником?

— В общем да. С тобой к Салаудди отправится небольшая, скажем, посылка. Вот, — он положил на стол крошечную, не больше спичечной головки, металлическую горошину. — Это маяк. Когда ты окажешься в их логове, перед тем как удариться в бега, тебе нужно будет его активизировать. Потому что они сейчас готовятся к масштабному теракту. Две части нужного для этого груза ими уже получено, осталась третья, которая попадет к ним в руки в ближайшие дни, если не часы. А готовятся они уже довольно давно. Ну, скажем, не одну неделю. Очень стараются. И конспирируются, как мы давненько уже не видели. Значит, собираются что-то сверхъестественное устроить.

— Ядерную бомбу, что ли, взорвать? — саркастически усмехнулся Борис.

Генерал, однако, ответил абсолютно серьезно:

— Или биологическую. Но ядерная вероятнее. Проще. Самое простое — так называемая грязная бомба. Для нее вообще ничего особенно сложного не требуется. Но с той поддержкой, что у них есть, вполне могут и настоящую соорудить.

— Так она же здоровенная… — Борис растерялся.

— Здоровенная, — покачал головой очкастый, которого называли Тепловым. — Век технологий, юноша. В том числе и смертельных, еттидрить их в колено!

— Петр Петрович! — укоризненно протянул Полковник.

— А чего я? Зло берет от бессилия. Лежит где-то смертушка, и управы на нее нету…

— Управа, сам знаешь, есть, — генерал посмотрел на Бориса в упор. — Как ты будешь от них уходить, активировав маяк, я не знаю. На всех потенциальных путях отхода расставим наши группы. И логово их змеиное накрыть постараемся. Но… Оставь, — махнул он на полковника, — он имеет право знать. Если мы не сможем их захватить и, главное, захватить с грузом, по точке дислокации маяка будет нанесен упреждающий ракетный удар. Это, конечно, самый распоследний вариант, но уж лучше радиоактивная зона в каком-то глухом ущелье, чем посреди мирного города. Второй Чернобыль, сам понимаешь, никому не нужен. Что касается тебя… Когда начнешь выбираться из их расположения, активируешь второй маяк. Как только с него пойдет сигнал, тебя начнут искать. Второй маяк будет у тебя внутри.

— И как же я его активирую? Два пальца в розетку суну?

— На голове стоять умеешь? — спросил вместо ответа Петр Петрович.

— Даже на ушах умею, — огрызнулся Борис.

— На ушах не надо, это ты мне после покажешь. Три минуты стоишь на голове — маяк активируется. Все гениальное просто.

— Действительно, — Борис чувствовал, что еще чуть-чуть — и сарказм польется из него, как вода из центрального городского фонтана. — Зачем вообще чего-то активировать? Пусть бы маячок сразу работал. Ну, или оба.

— Сразу! — Теплов постучал себя по лбу. — Ты что? Эти горные… господа, может, и дикие, на наш взгляд, но в технике понимают не хуже нас с тобой. И с оборудованием у них все в порядке. В том числе и сканеры гарантированно наличествуют. Проведут сканером — и все, моментально вычислили.

— Они меня и так моментально вычислят.

— Не успеют, — покачал головой Панкратов. — Сын Бекхана — фигура абсолютно не публичная. Даже фотографий его толковых нет. Да и с самим Бекханом на контакт не так-то просто выйти. На нашей стороне — скорость. О приезде сына Бекхана станет известно утром, в день проведения турнира. И у Салаудди только два варианта: либо рвануться и тебя похитить, либо начать проверять. А ты должен — ну, по запущенной легенде, — сразу после турнира улететь. Собственно, так и будет, если мы переоценили его жажду мести. Если похищение не состоится сразу, ты тут же исчезаешь, и операция заканчивается. А мы продолжаем ждать от Салаудди намеченного теракта. Других шансов достать этого бандита я не вижу. А я, поверь, высматривал их очень внимательно.

— Но я даже ни слова на их языке не знаю! — в отчаянии выкрикнул Борис.

Петр Петрович пожал плечами:

— Сын Бекхана тоже не знает. У него мать русская. Мисс Воронеж или что-то в этом роде.

Борис вздохнул:

— Только… Если я вернусь, вы о нас — обо мне, о Глебе, обо всех нас — забудете? Больше не будет драк в ресторане и всякого такого?

Усмехнувшись, генерал надел китель — прямо на майку:

— Значит, все решили. Петр Петрович, приступайте к инструктажу. Полковник, работаете по легенде. Всех в автономный режим, связь только со мной, докладывать каждые три часа. Вопросы есть?

— Есть, — выдохнул Борис.

— Да-да, — усмехнулся генерал. — Понятно. Перед началом операции у вас будет возможность повидаться… впрочем, нет, с родными — пока нет. С девушкой вашей. Ну, или с невестой. Такой ответ вас устраивает?

— Так точно, — неожиданно для себя отозвался Борис и задумался: что бы такое безобидное Аленке сказать, чтоб она с ума не сходила?

— Петр Петрович, а что бы вы своей жене наплели, если бы в такой расклад попали?

Тот помотал головой:

— С моей бесполезно. Она подо мной на три метра вниз видит. Сам думай. Но иногда не мешает и правду сказать, чем голову морочить. У вас сейчас отношения на полном накале, поэтому самая пустяковая фальшь в глаза бросится. Это как напряжение в сети, перебои с напряжением — и лампочка мигает. Включай мозги! Когда к боевикам поедешь, подсказывать некому будет.

Глава 21

Сначала Глеб услышал топот сапог, потом лязгнул засов, на грязный пол упала черная, похожая на паука тень. Сейчас начнется, подумал он, вспоминая то, что видел иногда в телесериалах: будут говорить гадости, грозить, издеваться, скорее всего, и бить тоже будут. Как, интересно, у Борьки получается — терпеть? И на тренировке, и вообще…

Тень задвигалась и отступила.

Да, я готов все признать, только отвяжитесь. Хотя воспоминания о нелепой этой ресторанной драке так и не укладываются в картину. Откуда вообще взялся нож?! У него-то в руках совершенно точно было пусто. И вдруг — бац, блеск лезвия, как будто из воздуха возникшего. И в глазах этих двоих не было ничего похожего на пьяный кураж — только сосредоточенность. Даже валиться на бок этот «раненый» начал еще до того, как нож скользнул под его распахнутый пиджак.

— Козырев, гости к тебе! — сообщил из коридора ленивый голос охранника. — У вас пять минут, — это прозвучало чуть глуше, как будто говоривший отвернулся от двери. — Пока я за его ремнем и шнурками схожу.

Вместо паукообразной тени на полу появилась другая, вдвое меньше.

— Мама! — вскинулся Глеб так резко, что упал с жесткой лавки.

Но это была не мама.

— Глебушка, милый! Я как от ваших узнала, что случилось, то сразу сюда.

Над ним стояла Анджела. Все лицо ее было в черных потеках. Вот уж кого Глеб не ожидал увидеть. Внутри колыхнулась волна стыда. И жалости. Как бедная, ни в чем не повинная Анджела плакала, когда уже после всего он, тупой жестокий идиот, решил объяснить ей, почему приехал. Да, он сразу возненавидел себя, но кому от этого легче? И после всего этого она — здесь?

— Анджела?! Что у тебя с лицом? — Глеб провел по ее щеке — на пальце осталось черное пятно.

— Да ничего, пустяки. Тушь потекла. Я и не заметила, какой крашусь. Прямо в такси, представляешь? — она говорила торопливым веселым голосом и даже пыталась улыбнуться, хотя получалось не очень успешно. — Это уж когда с этими разговаривала, — Анджела кивнула на дверь, — разревелась. Деньги брать не хотели. Психи!

— Деньги? Какие деньги? — тупо переспросил он.

— Как какие?! Глеб, ты что, с дуба рухнул? Как бы я к тебе попала? Хорошо еще, меня одна знакомая научила. Надо давать понемногу. И добавлять, добавлять. У них аппетит разгорается, понимаешь? И уже отказать они не могут — видят же, как деньги прибавляются, и слюнки уже текут. Как у собаки Павлова. Помнишь, нам по биологии рассказывала училка?

Дверь в камеру снова грохнула, и на колени Глебу шлепнулся комок: его шнурки от ботинок и ремень. Влетевший следом паспорт на полдороге раскрылся и, шелестя страницами, спланировал на заплеванный пол. Поспешно подняв документ, Анджела вытащила платок, заботливо протерла испачкавшиеся странички, посмотрела на фото.

— Какой ты здесь смешной. Волосы дыбом, как у ежика.

— Анджела, остановись! — Глеб едва не орал. — Что происходит?

— Побег происходит! — улыбаясь, объявила Анджела, и вдруг показала за спину Глеба. — Вот идиоты. Шнурки отобрали, а галстук оставили. На галстуке же гораздо удобней повеситься, правда?

В углу камеры действительно лежал скомканный галстук.

— Вот они его и оставили, — хмыкнул Глеб. — Как намек на желаемое развитие событий, — вид собственного галстука почему-то вернул Глеба к действительности. — Какой побег, Анджела?! Я поранил в драке человека. И должен за это отвечать. А ты в графа Монте-Кристо играешь.

— Ты не просто человека поранил, — затараторила Анджела. — Это был сотрудник чего-то там. На задании. Мне твоя мама рассказала. Они уже и Бориса забрали. Если мы сейчас не драпанем, они тебя лет на двадцать упрячут. Если не насовсем, — рассказывая, она неловко шнуровала его ботинки. — Я ментам целую кучу денег отвалила. Пока тебя этим не передали. Папаня меня убьет. Деньги-то эти были на машину отложены. Ну, ничего страшного, перетопчется. Были деньги отложены, а теперь будет покупка машины отложена.

— Анджел, ты с ума сошла? Куда я побегу? По тундре, по железной дороге? Там, где поезд мчит «Воркута — Ленинград»?

Впрочем, до него уже дошло: пытаться ее остановить — все равно что останавливать лавину.

— Сначала надо отсюда смыться, а там будем думать, — Анджела нахмурилась. — Глебушка, завяжи сам, не могу справиться. Только быстрей! Ну пожалуйста! — девушка подняла глаза, и он увидел, как на ее лице появляются новые и новые полоски — черные и мокрые.

Кажется, ему не оставалось ничего, кроме как слушаться.

Двое полицейских на выходе, окинув странную пару равнодушным взглядом, отвернулись.

После сумрака камеры солнце показалось Глебу ослепительным. «Наверное, недавно дождь прошел, — отстраненно подумал он, — вон как листва блестит. В разбитом бетонном блоке — лужа, по форме как озеро Байкал. И прозрачная, как Байкал. Листва в ней отражается. Красиво».

— Ну быстрей же, — Анджела тянула Глеба за угол. — Я там машину оставила, недалеко.

— Ты водишь машину? — почему-то удивился Глеб.

— При чем тут я? Такси там стоит. Чтобы менты номера не запомнили, я водителя попросила за углом подождать. Тоже три шкуры содрал, жлоб! — взглянув в подвернувшуюся витрину, Анджела охнула. — Жуть! Во сне увидишь — не проснешься! — она шагнула к «байкалу» и торопливо умылась. И это красотка Анджела, которая тряпку, чтоб с доски стереть, двумя пальчиками брала!

— Подожди! — Глеб застыл на месте. — Что с Борисом? Почему его забрали? Я же виноват…

— Ну конечно! Ты что, не видел, что он с теми парнями сделал?

— Нет! Я только кровь на пиджаке увидел, в глазах потемнело… Помню, Алена кричала. А меня охранники скрутили.

— Повезло этим охранникам, — хмыкнула Анджела, — что Бориска их не тронул. Странно даже. Уж гасил бы всех до конца, герой…

— А что с теми двумя?

— Когда «скорая» ими занялась, вроде в сознание пришли.

— Он их сильно избил?

Анджела пожала плечами:

— Мама твоя сказала, что он каждого всего по разу ударил. Но, видимо, от души. Типа я поэт, зовусь я Цветик, от меня вам всем приветик! Ну все! Садись в тачку!

— Эй, стоп! — водитель, выбираясь из машины, замахал руками. — Кого ты мне суешь, барышня? Он мне все сиденья загадит.

Глеб вспомнил, как полицейские волокли его к машине. Ах да, потом еще по коридору тащили. Он же сам не шел, вырывался. Костюмчик теперь — бомж не польстится.

С презрительной гримаской Анджела вытащила из декольте банкноту и сунула под дворник:

— Теперь все с чехлами будет в порядке? Или вызовем курьера из химчистки?

— Ладно, ладно, не кипятись! — проворчал шофер. — Сейчас я твоему парню щетку дам.

— Некогда! Я его по дороге почищу, — Анджела запрыгнула на заднее сиденье и рывком втащила за собой Глеба. — Жми, командир, у нас молоко убегает, — внезапно хихикнув, она потерлась носом о плечо Глеба. — И пироги подгорают… Ой, Глебушка, — она отпрянула, — от тебя так воняет, хоть у парфюмерного тормози.

— Это еще зачем?

— Дезодорант купить, от запаха. Которым в сортире прыскают, — демонстративно зажав пальцами нос, Анджела помахала другой рукой перед лицом. — Бе-бе-бе! Грязота-мерзота, перейди на Федота, а с Федота на Якова, а с Якова на всякого.

— Куда едем, искатели приключений? — осведомился водитель, поглядывая на Анджелу с опаской и уважением.

— До ближайшего магазина мужской одежды. Потом видно будет, — скомандовала девушка и шепнула Глебу: — Прости, но тебе срочно надо переодеться. А то меня тошнит от этого вонизма. И костюм тебе не идет! Ты в нем похож на стажера в районном отделении «Сбербанка». Который пенсионерам помогает с банкоматом обращаться.

После молниеносного «налета» на два-три магазина Глеб наконец понял, что направляются они к дому Анджелиной тетки, и помрачнел.

— Зачем ты все это затеяла? — угрюмо спросил он, когда они вышли из машины. — Да, я сволочь. Но ты же знаешь про Алену. Ты надеешься, что после твоих безумных подвигов я, как по мановению волшебной палочки, изменю свои чувства?

Анджела фыркнула, как рассерженная кошка:

— Ничего я не надеюсь. Просто по-другому не могла. Алена же для тебя этого не сделает. А я могу, мне только в радость. И даже не потому, что, когда я тебя отмою, мы окажемся в одной постели. Может, и не окажемся. Не ради этого… Хотя лучше бы оказались, — она вдруг вздохнула.

Оглядевшись, Глеб удивился.

— Я думал, мы к тетке твоей едем.

Анджела махнула рукой:

— Почти приехали. Отсюда троллейбусом две остановки в обратную сторону.

— Так почему тогда здесь?

— Потому что тебя начнут искать, — терпеливо объяснила девушка. — Вполне могут этого водителя найти. Он расскажет, куда нас довез. Вот пускай они нас здесь и ищут.

— Конспирация, значит? Начинается подпольная жизнь, — саркастически усмехнулся Глеб. — Сейчас еще моим сообщат, что я в бегах, они с ума сойдут. Лучше бы мне вернуться…

— В вонючую каталажку? — Анджела даже остановилась.

— Значит, судьба такая… — он безнадежно махнул рукой.

Анджела нахмурилась, даже руки в бока уперла.

— Так вот слушай, вонюченький ты мой! Твоя судьба перед тобой, понял? Можешь любить свою Алену сколько влезет. Как-нибудь переживу. Я не шибко гордая. Зато ты будешь в безопасности. И я все для этого сделаю. Знаешь? Как у первопоселенцев. Когда он отстреливался от диких зверей или еще кого, женщина патроны подавала. Я про это читала… Ты вот привык про меня думать, что я вертихвостка и курица безмозглая. Может, оно и так. Но теперь я еще и твоя женщина. И тебе придется с этим считаться. Вон троллейбус, поехали!

Глеб оторопел. Ничего себе — Анджелка-свиристелка! И почему-то от ее слов пропало это жуткое ощущение, что жизнь сломана безвозвратно, да что там, кончена жизнь. Слушаешь ее — и ничего не кончено, выкарабкаемся! А когда, заходя в троллейбус, он задел рукой ее бедро, то почувствовал, к своему стыду и ужасу, нестерпимо жгучее желание.

И она как будто «услышала». Повернулась, обняла его под легкой ветровкой за талию, скользнула пальцами под футболку:

— Через две остановки мы на месте. Всего две коротенькие остановки…

От ее торопливого шепота Глеб почувствовал жар не только в джинсах, но вообще везде. Как будто весь он превратился в пылающий факел. Или целый костер…

Глава 22

Майор Теплов к концу первого дня занятий с новым агентом почувствовал себя выжатым как лимон. «Вот что значит молодость, — не без зависти думал он, посматривая на Бориса. — Двенадцать часов почти без перерывов, а ему хоть бы хны. Вон, уже компьютеры дымятся, а он свеженький, будто только что из-под контрастного душа. И память как у цифрового фотоаппарата. Щелк, и файл готов! Загружай в память».

Только бы парень оттуда вернулся, с задания этого гребаного. Ладно, сейчас еще разок его проверим — и отдыхать. Ему-то все легко и просто, а мне и поспать бы не мешало.

— Так, Борис! Сделай паузу, скушай «Твикс», как говорят в телевизоре, — Петр Петрович щелкнул мышкой, погасив экран ноутбука, и вытащил из стола серо-зеленый бумажный лист. — Давай устроим небольшой экзамен. Вот тебе карта-километровка. Точнее, спутниковый снимок. Прокладывай маршрут отхода номер три. Исходные данные… — он ткнул в карту фломастером. — Вот отсюда пойдешь. Главное для любого маршрута, повторяю, выйти для начала к реке. Ну, двигайся дальше.

Борис молча смотрел на карту. Минуту, другую, третью.

Майор начал уже хмурить брови, недоумевая: чего парень тормозит-то? Не такая уж и сложная задачка. Он уже собрался прервать затянувшуюся паузу, но тут Борис сложил аккуратно километровку, отложил в сторону, взял чистый лист и уверенными движениями расчертил его на квадраты.

— Здесь у меня масштаб будет вдвое больше против вашего, это ведь ничего? — не дожидаясь, пока майор кивнет, Борис начал рисовать, давая по ходу дела пояснения и проставляя условное время прохождения.

— Вот тут два строения. Наверное, старые коровники. Крыши частично разрушены, значит, там, скорее всего, никаких коров давно нет. Зато там может быть вода. Коровы же должны были что-нибудь пить. Или овцы, не знаю, кто там раньше жил. Скорей всего, здесь можно будет заночевать.

— Почему так рано? — удивился Теплов. — У тебя еще будет много времени. Почему дальше не пойдешь?

— Потому что, Петр Петрович, по открытой местности я буду идти только ночью. А вот здесь, — он провел волнистую линию, — зеленка кончается. А через два километра стоит брошенный блокпост. Ну, или что-то вроде того. Остались окопы и разбитый то ли танк, то ли БТР. Это место мне обойти надо, там непременно кто-нибудь засядет меня караулить, так? — он взглянул на майора, словно ожидал подтверждения своих предположений. — Это же единственная дорога к ущелью. А как иначе к реке попасть?

Теплов только изумленно почесал лысину. Парень по памяти рисовал так, будто вчера сдавал экзамены по картографии в Академии Генштаба. А вычисление потенциальных опасностей… Ай да Козырь!

— Но прямо по ущелью уходить нельзя, — продолжал Борис. — Вот здесь и здесь пулеметные гнезда, тоже старые. Полуразваленные. Но в любое из них могут посадить по парочке наблюдателей с приборами ночного видения. Предполагая, что я, как нормальный и здоровый на голову, пойду по дороге. Они же будут уверены, что я юноша наивный и ничего не понимаю. Думаю, что кругом добрые и отзывчивые братья-горцы и надо просто дождаться попутной машины. В которой будет ехать на ярмарку улыбчивый пастух, друг федеральных властей и его сестра, юная красавица-горянка. Которая поднесет доброму молодцу славянской национальности кувшин с родниковой водой и мобильный телефон, по которому он сможет позвонить маме. Чтобы та не волновалась. Как в кино, в общем. Если я молодой и глупый, я, по их представлениям, и должен все себе как в кино представлять — ну, вроде как приключение у меня. Поэтому ждать в ущелье будут непременно, а следить будут за дорогой, по которой я должен пойти в ожидании доброго пастуха с красавицей-дочкой.

Майор хихикнул, кивнул и с еще большим интересом продолжил следить за движениями карандаша в руке Бориса. Тот, чуть прищурившись, провел очередную линию.

— Поэтому мы пойдем вдоль ущелья с левой стороны. Вот здесь идет тропа, ее видно. Но не для людей, слишком петляет. Какие-нибудь кабаны или… Кто там у них, кстати, по лесам шастает? С медведем не хотелось бы встречаться.

— Нет, — покачал головой Теплов, — медведей всех в войну распугали, они дальше в горы ушли. Кабаны — да. А почему ты думаешь идти слева, а не по другой стороне?

— Так по другой же стороне воронки, — несколько удивленно пояснил Борис, как если бы кто-то спросил, сколько будет дважды два. — По всему склону. Вот до этой развилки и вокруг нее.

— И что? — майор слушал его, стараясь скрывать восхищение, — удивительно толковый пацан оказался, не только кулаками махать может, и голова работает…

— Значит, там серьезные бои шли, — объяснял Борис. — Мин всяких валяется, я думаю, хоть мешками собирай. Может, и растяжки остались. А я жить хочу, — обращенный на Теплова взгляд был решителен, почти зол. — Мне к Алене вернуться надо, — он прикусил губу. — Чтобы девочка моя не расстраивалась. Ей это не идет.

Теплов пожал плечами, показывал он всем своим видом: не я это придумал.

— Достаточно, — он махнул рукой. — С маршрутами и ориентировками заканчиваем. Ты все не хуже меня уже понимаешь. Так что давай на сегодня закончим, я с ног валюсь. Где твоя комната, я показал. Столовая дальше по коридору, найдешь. Хочешь, можешь в парк пойти, погулять. Одна беда — там соловьи у нас. Только в плеере можно ходить. Или оглохнешь. Но ровно в двадцать три с нулями ты должен стоять возле меня. Будем звонить твоей барышне. Вопросы?

Борис повел плечами:

— Целый день за столом. Размяться бы где.

— Без проблем. Спортзал у нас в порядке, все там есть. Включая бассейн. При основном зале еще корты травяные, качалка. Короче, все, что душе угодно. Вернее, в твоем случае телу. Из столовой выйдешь в стеклянные двери, там лифт. И прямо на кнопочках все написано, — из-за стоявшего в углу кожаного дивана Петр Петрович выдернул подушку и плед. — Все, ты свободен! Личное время пошло! И свет, пожалуйста, погаси.

Но, едва дверь за Борисом закрылась, в кромешной тьме скрипнули диванные пружины, потом загорелась красная лампочка селектора. Петр Петрович, отчаянно зевая, сказал:

— Дежурный! — Теплов, не удержавшись, зевнул прямо в микрофон. — Тут у меня новичок погулять пошел. Посмотрите за ним, чтобы он шишек не набил, ага?

— Будет исполнено, товарищ майор! — прогудело из динамика.

В столовой Борис рефлекторно сглотнул слюну — пахло тут здорово. Но сперва — размяться, цыкнул он сам на себя — не с полным же желудком по залу скакать. Лифтовые кнопки и впрямь были не пронумерованы, как это обычно бывает, а надписаны, хотя, в основном, и непонятно: «Блок 5», «Секция ХО», «Пульт 3». Кнопка «Спортзал» отправила лифт к небольшому уютному холлу. Не успел Борис пройти по серо-зеленому ковру и пяти шагов, как с потолка прозвенела мелодичная трель и навстречу ему вышла улыбчивая пожилая женщина.

— Здравствуйте! — Борис замялся.

— Новенький? — женщина окинула его беглым взглядом. — Сорок восемь, третий рост. Или даже четвертый, — она протянула юноше выдернутый из стенного шкафа пакет. — Потом вот сюда положишь, — она указала на прозрачный пластиковый ящик. — Если в крови будет, холодной водой сразу замой, ну, ты сам, наверное, знаешь. Душ по коридору направо.

В пакете обнаружились кимоно, тапочки и полотенце.

Постояв немного под прохладной — для бодрости, все-таки просидели они с Петром Петровичем долго — водой, он двинулся в зал. Да, их клубу такое великолепие и не снилось. Не считая гимнастических снарядов у дальней стены, тут помещались сразу два ринга и вдобавок большой круг, выстланный камышовыми циновками. Народу было немного. Несколько человек тренировались перед зеркалами, еще один крутил на гимнастическом коне странные фигуры, время от времени зависая в воздухе и выстреливая ногами по воображаемым противникам.

Борис сразу заинтересовался одним из рингов, на котором творилось нечто очень любопытное. В центре стоял мужчина с черной повязкой на глазах, вокруг него неслышно — ну, так показалось Борису — еще трое, без повязок. Потом один из троих подавал знак, и они атаковали бойца с повязкой. Отследить подробности не удавалось: несколько секунд по рингу катался клубок из четырех сплетенных тел, потом вдруг все четверо оказывались в исходном положении.

Усевшись рядом, Борис, как завороженный, стал всматриваться в череду коротких схваток. Вскоре один из нападавших откатился к канатам, сполз с ринга, с трудом разогнулся и стал приседать, еле слышно постанывая.

— У нас потери! — сообщил один из оставшихся.

Тот, который был с повязкой, вдруг повернулся в сторону Бориса и покрутил головой, прислушиваясь:

— Это кто у нас тут? Не знаю такого, но сопит как бегемот. Стажер? Или на курсы?

Борис собирался промолчать, но на него смотрели уже все, кто тут был, даже, кажется, тот, что кувыркался над гимнастическим конем.

— Проездом, — неуверенно пробормотал Борис.

— Так давай сюда, к нам, — позвал кто-то из «уцелевших». — Растрясешь косточки с дороги. Только руки перебинтуй.

— Через десять минут подойду, — Борис поднялся. — Целый день не разгибаясь просидел, размяться сперва надо.

После короткой разминки он вернулся к рингу, подумав мельком: как бы мне интерфейс мой перед поездкой не попортили. Но кинулся в предложенную карусель почти с восторгом — схватка! Вот тут-то он чувствовал себя на своем месте!

Один из нападавших указал знаком — работаешь по ногам, и после отмашки Борис заскользил по полу, вращаясь на спине и выводя на удар сразу обе ноги… Но удар пришелся в пустоту, а когда он выпрыгнул в сторону, тот, в повязке, успел достать его пяткой в предплечье… Развернулся, пошатнулся, устоял! Ну, опять в бой! И снова его выпад в колено «центрального» оказался холостым…

Человек в повязке внезапно поднял обе руки ладонями к противникам, останавливая бой:

— Отлично, юноша! Только ты не учитываешь, что я слышу все твои движения. Ты грохочешь копытами, как беговая лошадь. Чтобы меня достать, нужно двигаться по воздуху, а не топать по земле. Уловил?

Борис кивнул, чувствуя себя глупым новичком. Элементарной вещи не сообразил, тоже, боец нашелся!

В следующем раунде Борис ухитрился наконец провести результативный выпад, но порадоваться не успел. Боец в повязке, которому в первые секунды пришлось нелегко, вдруг сам пошел в атаку, срубив нападавших на раз-два-три. Буквально. Причем уложил всех голова к голове, соорудив на ринге цветок из трех потных мускулистых лепестков.

Наблюдавшие за боем другие бойцы засмеялись и зааплодировали.

Стащив повязку, победитель с интересом уставился на Бориса:

— Надолго к нам?

Тот и сам не знал, на какой день назначен его отлет, поэтому ответил неопределенно:

— На несколько дней.

— Жаль, — вздохнул «центральный» боец. — Интересно было бы с тобой позаниматься. Координация и скорость, как у тебя, нечасто встречаются.

— Мне уже говорили.

— Только… Ты, парень, отлично видишь противника, но практически не слышишь его. А если в темноте? А если из-за спины? Если хочешь, расскажу кое-что и покажу.

Борис уставился на него с горящими от восторга глазами — хочет ли он? Да ему больше вообще ничего не нужно! Вот здесь его место, в этом зале, рядом с настоящими бойцами. А его загоняют к черту за пазуху. Он чуть не завыл от досады, но спохватился: сейчас-то можно отвести душу, и это уже счастье!

До столовой он добрался часа через два. Ноги подгибались, поднос в руках подрагивал.

Девушка на раздаче начала перечислять:

— Борщ, рассольник, жаркое с овощами…

— Борщ! — остановил ее Борис. — То есть двойной борщ… — прислушавшись к себе, он подвел итог. — Три борща, два жарких и вон то еще…

— И не подумаешь! — девушка восхищенно покрутила головой. — Такой вроде худенький! Вам плохо не будет? Вы не думайте, мы не закроемся. У нас круглосуточно.

Борис затравленно оглянулся. Нет, никто не смеется, вообще никто внимания на них не обратил.

— Грузи, дорогая, грузи! — скомандовал он. — Я и сам с утра вагоны разгружал…

Глава 23

На территории тренировочного лагеря боевиков с утра царило оживление. Ночью ожидалась последняя перед походом транспортная доставка. Тяжелый вертолет с долгожданным грузом должен был прибыть в полночь. Вокруг посадочной площадки выкладывали круг из пропитанных мазутом кусков войлока и пакли. Навигация навигацией, а как ляжет туман, носа своего не увидишь. И горы кругом, никакая карта не спасет, перепады высот такие, что с ума сведут любого пилота вместе с высотомером. Только что ты над скальным плато летел, гладким как стол, раз — и провал, а до дна километр. А прямо по курсу, через сто метров гранитная стена на полкилометра вверх вздымается, а за ней — опять провал, да не прямой, а с вывертами. Если на ослике едешь, оно и ничего, даже благостно. Ослик — он сам знает, куда в этих камнях и осыпях брести надо, чтобы шею не свернуть. Но вертолет, у которого в брюхе пятнадцать тонн груза, — это не ослик. И повыше, чтоб нигде ничего не зацепить, не поднимешься, лететь надо впритирку с рельефом. До границы не близко, да и хребет их закрывает, но командир отряда Ширвани прекрасно понимал, что невидимое око федералов за ними приглядывает. И со спутника, и беспилотников, кружащих время от времени по периметру границы. Так что смотрят, шайтан им в глотки, ох как смотрят! Сам лагерь, ясное дело, значится на всех картах как запасной учебный полигон здешних вооруженных сил, но кого этим словесным маневром можно обмануть? Только самих себя.

«Скорей бы уже на дело», — думал Ширвани. Конец июня, а они все сидят как приклеенные к одной точке. Бойцы уже дуреют от безделья. Сколько можно тренироваться?! Да и неровен час, федералам надоест на них любоваться, возьмут и накроют ракетами. Мало ли, что на чужой территории. Скажут, в ходе учения была допущена ошибка, извинения официальные принесут. Еще и поинтересуются якобы от чистого сердца: у вас же никто не пострадал, помощь не надобна? Все пастухи вокруг целы? Все, привет, обращайтесь в ООН. Бывало уже такое.

К Ширвани подошел Заурбек, его адъютант и телохранитель.

— Что скажешь, Заур? Озабочен ты чем-то, я погляжу.

— В аул ходил, говорил с дедом насчет овец, — угрюмо сообщил тот. — Пять овец он продаст, не больше.

— Вот старый ишак! Кто ему еще за его полудохлых баранов баксами заплатит? — Ширвани вытащил из-за голенища сапога десантный нож и метнул его в сторону орехового дерева метрах в пяти. Сталь со стоном вошла в ствол, чуть качнув висевшую на сучке панаму. — Скажи ему: пусть в райцентр съездит и купит. Мы вдвое заплатим.

— Я ему предложил, он даже слушать не хочет. Я, говорит, не барыга, — Заурбек усмехнулся.

— Эти мялхи упертые, как их бараны! — поднявшись с травы, Ширвани пошел вытаскивать нож. — Хотя тоже вайнахами считаются.

Заур не отходил.

— Там у них какой-то странный мужик объявился. Я его со стариком видел. По всем делам, не здешний. Мальчишку-пастуха спросил — тот какую-то ерунду несет. Говорит, родственник из Москвы. Думали, что в войну еще погиб, а он живой оказался. В Москве был большой человек, теперь скрывается.

— У них все, кто в Москве, или воры в законе, или двери в Кремль пинком открывают, — скептически хмыкнул Ширвани. — Но проверить надо бы. Чего ты с ним, с этим мужиком, сам не поговорил?

— Думал, что будет лучше, если не я буду разговаривать. Зачем испорченный телефон устраивать?

— Ты что, хочешь, чтобы я к ним на гору тащился? — возмутился Ширвани. — Лишний раз светиться зачем? Меня и так в телевизоре показывают по три раза в неделю, — выпятив грудь, он стукнул в нее кулаком. — Награду назначили! Интерпол в списки внес! Заур, я же просто суперзвезда. Пора ехать в Голливуд, сменить старика Шварценеггера, да?!

Оба бандита самодовольно захохотали. Правда, Заур смеялся скорее за компанию. По правде говоря, немудреные шутки командира ему уже порядком поднадоели. Он давно ждал, когда старуха с косой наконец доберется до Ширвани. И тогда он, Заурбек, станет командиром. Получит очередной транш от арабов и рванет отсюда, только его и видели. Пусть они тут сами автоматами машут и головы подставляют. За что воюют, непонятно. Все его соплеменники плюнули уже на эту независимость тридцать три раза и живут в свое удовольствие на деньги, которые федеральный центр сливает в республику. Терпение, Заур, терпение! Смейся, смейся, пускай шутит этот самовлюбленный болван. Смеется тот, кто смеется последний, так говорят русаки.

— Так не надо за ним в гору ходить. Я его привел.

Ширвани резко оборвал смех.

— Ты?! Чужого в лагерь привел?!

— Зачем в лагерь?! — Заур изобразил на лице обиду. — Я что, инструкции не знаю или совсем без головы? Внизу он, у ручья. На рыбалку я его пригласил.

Гнев Ширвани моментально утих.

— Вот это другое дело! Молодец! Ты умный помощник, Заур. Что бы я без тебя делал?! — он даже вздохнул. — Я же, ты понимаешь, воевать хорошо соображаю. Все остальное — а, как тот пастух. Ну, пошли, глянем на незваного гостя.

Скорчившись на громадном валуне и сжимая в руке легкую острогу, больше похожую на стрелу, Босс вглядывался в бурлящую воду горного ручья. Только вглядывайся — не вглядывайся, ничего в этом кипении было не разобрать.

— Удачной охоты! — пожелал голос за спиной.

— И вам не болеть, — отозвался он, поднимаясь и поворачиваясь к подошедшему. Когда новый знакомец Заурбек пригласил порыбачить, Босс сразу догадался, что ведут его к местному бандитскому начальству. Куда ведь ни глянь, везде одно и то же: прибыл — покажись местным старшим. Показаться-то нетрудно, только вот что за польза ему будет от этого? Хотя, если у тебя ничего не осталось, любое изменение может дать шанс. Да и чутье говорило о том же. Ну что ж, поговорим.

— Ширвани! — представился приведенный Заурбеком бородач. — Салам алейкум тебе!

Руки, однако, протягивать не стал. Выбрал себе камень поудобней, сел.

— Алейкум ассалам! — отозвался Босс и присел рядом, поглядывая то на небо, то на скалы, то на бурлящую под ногами воду. Главное — в глаза этому, как его, Ширвани не смотреть. Такие прямой взгляд за вызов принимают. Как бродячие собаки. Хотя себя равняют с волками, даже на знаменах волков рисуют. Смешно. Особенно если вспомнить русское ругательство — «волчара позорный». Впрочем, пусть хоть слонов рисуют, если нравится. Ему, бывшему Боссу, теперь тут жить. И не хотелось бы сокращать этот срок, испортив отношения с местными, как бы их назвать, законодателями. Неписаные законы — они ведь куда сильнее тех, что в бумажках понарисованы. Так что отношения налаживать придется. Но и себя при этом уронить нельзя.

— Какими судьбами в наших краях? — бородач смотрел на Босса пристально, цепко.

— Я в своих краях, — отозвался тот самым безразличным тоном. Просто сообщил факт.

— Из мялхов? — бородач дернул бровью.

— Наполовину. Мать отсюда родом.

— В гости приехал, мать проведать?

— Похоронили вчера.

— Прими мои сочувствия. Я знаю, что такое потерять мать.

Босс молча кивнул, к горлу снова подкатил непрошеный комок. Да уж, вовремя он до матери доехал.

— Из столицы приехал, люди говорят?

Босс снова кивнул. Еще одно правило разговора с такими людьми: чем меньше слов, тем больше уважения. Болтунов они не любят.

— Когда обратно собираешься?

— Никогда.

— Решил на земле предков старость встретить?

— Как получится.

— Случилось чего?

Босс неопределенно повел плечами: мол, случилось, но здешних дел это не касается.

— Так расскажи нам, — бородач изобразил голосом дружелюбие. — Может, мы тебе помочь сможем? Да, Заурбек?

— Почему не помочь хорошему человеку?! — Заурбек тоже внимательно следил за выражением лица Босса. Пока было ясно одно — он их не боится. Значит, терять ему нечего.

Босс опять повел плечами.

— Помочь? Это вряд ли. С ментами я пересекся по интересам, — после короткой паузы пояснил он. — Остался без бизнеса. Даже уехать пришлось. Проиграл я свое сражение, — Босс достал пачку дешевых сигарет, с отвращением закурил. Других сигарет в ауле было не найти.

— Если живой, еще не проиграл, — многозначительно произнес Ширвани. — Что за бизнес такой у тебя был, что ментам понадобился?

— Клуб спортивный я держал. И бойцовский зал при нем, не для всех.

— С тотализатором? — оживился тот. — Тогда понятно, почему менты на тебя наехали. Звать-то тебя как?

— По паспорту или по-настоящему? — Босс продолжал щуриться на солнечных зайчиков, летящих от ручья, и говорил лениво, как бы через силу. — Или хочешь услышать, под каким именем меня серьезные люди знают?

— А ты давай по порядку.

Босс назвался. Услышав его кличку, Ширвани ухмыльнулся.

— Значит, Босс? Громко звучит, — он подмигнул Заурбеку. — Смотри-ка, вот это Босс! Одет в обноски, курит дрянь вонючую, а туда же! Вот смешные люди… — Босс слушал издевки с равнодушным лицом, как будто не о нем говорили, и Ширвани вдруг сменил тон. — Чем заниматься собираешься?

— Поеду в Батуми, посмотрю, как там люди живут. Может, кому и пригожусь с моим опытом, — Босс с отвращением отбросил размочаленный окурок.

— Заур, дай человеку нормальную сигарету, — распорядился Ширвани. — Видишь, как страдает. Не привык к бедной жизни. Да, Босс?

Заурбек достал пачку «Мальборо», которым иногда угощал местных. В отряде курить было строго запрещено. Когда пачка перешла к Боссу, на его лице впервые за все время беседы мелькнуло что-то вроде оживления.

— Значит, ты без дела пока? — Ширвани поднялся. — А вернуться почему не хочешь?

— В розыске я, — бросил Босс, раскуривая «Мальборо». — Менты на меня наркоту повесили. И подставили заодно. Запустили телегу, что я поставщиков сдал, — он жадно затянулся. — Так что по любому мне там делать нечего. Если только еще один паспорт сделать, — он хмыкнул. — Так это денег стоит серьезных. А их еще заработать надо.

Ширвани подошел к Боссу, похлопал по плечу.

— Не расстраивайся, Босс! Всякое в жизни бывает. Потом другое наступает. Вот курил ты плохие сигареты, а Заурбек тебе хорошие дал. Так и все остальное может в одну минуту перевернуться, — он многозначительно усмехнулся.

Босс поднялся, прижал руку к сердцу, поблагодарил легким поклоном.

— Еще увидимся! — Ширвани зашагал в сторону лагеря. — Сигарет тебе сейчас еще принесут, ты подожди тут, — бросил он на ходу.

Оставшись вдвоем, Заурбек и Босс долго молчали.

Первым заговорил Босс.

— Сколько времени уйдет на проверку моих данных? — он решил пойти напрямую.

— Завтра к утру — это крайний срок, — отозвался Заурбек, в голосе которого теперь слышался некий оттенок дружелюбия. — Тебе волноваться нечего. Ты же правду сказал. Ты нам не враг.

— Вроде нет, — отозвался Босс. — Может, пока сигареты несут, ты мне покажешь, как тут рыбу-то ловить? Я все глаза просмотрел, ни одной даже не увидел. Хотя на зрение не жалуюсь.

— Да откуда ей здесь взяться? — Заурбек расхохотался. — Это я тебя, как рыбу, на крючке сюда привел.

— Жаль, — искренне вздохнул Босс. — Я форель просто обожаю. Размечтался уже, даже слюнки потекли.

— Извини, что так получилось, — примирительно улыбнулся Заурбек. — Не расстраивайся, форель есть. Только ниже по ручью надо пройти. Километра через три будут водопад и запруда. Дни сейчас долгие, успеешь набить, — уловив боковым зрением что-то движущееся, он привычно прихватил автомат, чуть присел, но, разглядев идущего, тут же расслабился. — Вон и твои сигареты на подходе. Бывай, Босс! Без обид!

Босс посмотрел на ручей, на безмятежные скалы вокруг. Все-таки страшно с этими чертями разговаривать! Три километра, он сказал? Пойти, не пойти? Нет, лучше попрошу этого паренька соседского. Заплачу немного, почему нет? Форельки-то хочется! Да он и так принесет, и денег не возьмет. Все они здесь чокнутые! Хотя… он ведь, по сути, наполовину здешний. Значит, и он сам наполовину чокнутый.

Глава 24

Приоткрыв глаза, Глеб не сразу понял, где он. И что вообще происходит. Или происходило.

Последнее, что он помнил, был глупый сон, где они ехали с Анджелой на какой-то машине, ходили по каким-то магазинам, потом, кажется, поехали на квартиру ее тетки — дальше все путалось. Он лежал в ванне, потом туда залезла Анджела с бутылкой какого-то импортного пойла, они занимались любовью, и он чуть не утонул. Потом… а черт его знает. Туман.

Кстати, если это был сон и он, Глеб, все еще в камере, почему на нем никакой одежды? И почему во рту — наждак? И пить хочется — убил бы за кружку воды!

Где-то сбоку — сверху, снизу? — прогудел автомобиль. И еще где-то рядом — сбоку, сверху, снизу? — тикали часы.

Пошарив вокруг, Глеб нащупал что-то похожее на выключатель. Нажал. Страшненький торшер осветил сладко сопящую рядом Анджелу, дурацкий ковер на стене, часы… Ох. Двенадцать с копейками.

Никакой это был не сон, а Глеба уже вовсю ищут, господи! Родителям надо позвонить! И вообще — смываться надо! Ну да, он скотина. Но она сама… Ох. Что — она сама?

На полу неровными кучками валялась какая-то одежда — его, Анджелы?

Натянув джинсы, он добрел до кухни, припал к крану… За спиной зашлепали босые ноги…

— Думаешь, уже пора? А сколько… — Анджела явилась в кухню, завернувшись в плед, но не то спросонья, не то сознательно упустила свой «фиговый листок», под которым, кроме цепочки с крестиком, не было ничего. Совсем. — Так нечестно… — сонно протянула она. — Ты практически при параде, а я… — нет, он не хотел смотреть, не хотел! — Чего вскочил-то? — она помотала головой. — До поезда еще часов десять.

— До какого еще поезда? Эй, ау, что вообще…

— Ты что, — сонные глаза распахнулись, засияв каким-то сказочным светом. Глеб, впрочем, постарался этого не заметить, — совсем ничего не помнишь, что ли? Как жениться срочно обещал, нет? — Анджела хихикнула. — Да ладно, не падай в обморок. Обещать — не значит жениться, я ж понимаю, чего ты вздрагиваешь. Ладно, про поезд. Когда мы уже… э-э-э… ну, короче, когда мы уже в кроватке были, позвонила тетка моя. Деликатная такая… — увидев на столе перед собой заварочный чайник, Анджела хлебнула прямо из носика. — Ох, хорошо. И тетка хорошая. Сердце у нее, видите ли, не на месте… Могла бы прямо вчера на голову нагрянуть, а она — завтра вечером… ну, сегодня то есть — говорит, приеду. И ты как-то сразу ужасно всполошился. Что делать, что делать?

— И что же мы решили?

— Вообще-то предложение твое было. От моей тетки перебраться к твоей тетке. В Ставрополье. Ты говорил, как этот город называется, но я забыла. Длинное такое.

— Невинномысск, — подсказал Глеб.

— Точно! Невне… Немимо… Я потом выучу, ладно?

— Ладно, — усмехнулся Глеб. — Договорились. Дальше что было?

— Ты через интернет заказал билеты. Оба на мою фамилию. Типа, сказал, так безопасно будет. И что проводникам надо будет сунуть, чтобы в купе перевели… Купейных не было, но ты сказал, что это фигня, так всегда бывает. Потом мы отдохнуть решили… Потом… ну чего, спать стали… Кофе, что ли, выпить? Или таблеток каких-нибудь? Чего-то я прям ходуном хожу, и перед глазами пятна плавают…

— Окей, — согласился Глеб. — Свари кофе, поищи таблеток, а я пока родителям позвоню. И уголовную хронику в сети посмотрю.

Он решительно двинулся в комнату, но Анджела столь же решительно, да еще и со странной усмешкой, преградила ему путь:

— Стоп, машина! Ты все это уже проделал.

Глеб изумился:

— Я говорил с родителями?

— Нет, записку им написал. Когда курьер билеты привез, ты ему поручил передать. Парень пятьсот рублей заработал.

— А ты случайно не видела, что я написал? — Глеб попытался изобразить сарказм, но получилось беспомощно-просительно.

— Не видела, — хмыкнула Анджела. — Но слышала. Ты писал и вслух повторял. Типа все в порядке, ты поехал в этот, как его, который я запомнить не могу. Еще прощения просил. Не судите меня строго, я в плену у роковых обстоятельств.

— Про плен роковых обстоятельств — твоя, что ли, подсказка?

Она пожала плечами:

— Что тебе не нравится? Ты одобрил.

Сморщившись, Глеб схватился за голову.

— Курьер? Курьер… Черт, не помню никакого курьера.

— Ну, ты его попросил, — подсказала снисходительно Анджела, — чтобы он записку в почтовый ящик бросил. И чтоб никто не видел. Код сказал, чтоб в подъезд зайти. И знаешь, — она потянулась, — в твоем исполнении все это выглядело вполне осмысленно. А ты, оказывается, в полной отключке был. Забавно.

— Ладно, с этим проехали, — буркнул Глеб. — Но мой побег из предварительного заключения… Милиция же должна уже вся на ушах стоять!

— Вот еще! Делать им больше нечего. Спят все. Или телевизор смотрят. Вряд ли ты такая уж важная птица… — Анджела подмигнула. — Для меня-то важная, а для них, похоже, не очень. И ты, и братец твой…

— Знаешь, — нахмурился Глеб, — у нас с ним иногда бывало, что мы друг друга издалека чувствовали… я даже не знаю, как сказать… может, общее энергетическое поле или еще что-то… И сейчас я чувствую, что с ним все в порядке. То есть не знаю, где он и что, но…

— Но это же хорошо, разве нет? Вот ему я не завидую, если он сейчас твое похмелье чувствует, — она хихикнула. — Этот мартини, что у тетки в буфете стоял, наверное, паленый был…

Обыденный тон, которым говорила Анджела, удивительно успокаивал. Зря он, думал Глеб, на нее свысока смотрел: мол, примитивная вертихвостка, все интересы вокруг модных тряпок. Однако события последних суток… это была какая-то другая Анджела — решительная, сообразительная… надежная. Про Алену он никогда ничего подобного не думал. Алена… сердце привычно екнуло. «Да полно, — неожиданно мелькнуло в голове, — кто такая Алена?» Она всегда была для него «девушкой Боттичелли». Неважно, что она чувствует, о чем думает, главное — образ. Но это же смешно. Все равно что влюбиться в Мону Лизу или Венеру Милосскую — и плевать, что она без рук. Смешно. А вот Анджела… живая. И кинулась ему на помощь. И даже, кажется, ни на что особо не рассчитывала — просто кинулась, потому что… как она сказала… «по-другому не могла».

— Слушай, а деньги, которые ты у родителей… Нет, я все возмещу… но когда?

— Ай, ладно! — отмахнулась девушка. — Подумаешь! Ну, повопят, посуду побьют, папочка, может, ремнем достать попытается… если получится, — она хихикнула. — Забей! У нас и так две машины, а третью, пока папуля гараж не перестроит, и ставить-то некуда. Ой, чего нашла! — Анджела, округлив, как бы в изумлении, глаза, оторвалась от «аптечной» коробки, в которой увлеченно копалась. — Алка-Зельтцер! Именно то, что нам с тобой сейчас нужно! Нет, но тетя, тетя какова! Откуда у нее? Неужели она себе… позволяет? Вот весело. На, — она бросила Глебу два пакетика, — сумеешь развести? И вдобавок я предлагаю принять пустырничку. Или валерьянки. Есть и то, и другое. А мы слегка нервы успокоим. Да не подпрыгивай ты, иди смотри свой интернет, ручаюсь, там тишина полная. Подумаешь — подозреваемый сбежал. Ты же не какой-нибудь авторитет или олигарх. Кому ты нужен, кроме родителей? Ну, и меня, конечно…

Когда, полистав новостные сайты — там действительно не нашлось ни слова ни про какой побег — Глеб вернулся на кухню, Анджела сосредоточенно капала в чашку из темного пузырька.

— Я решила, что лучше валерьянка, чем пустырник, — деловито сообщила девушка. — На, выпей, — долив воды, она протянула чашку Глебу, который послушно выпил горьковатую жидкость. — Вот и молодец. Теперь быстренько в душ. Стрижка-краска только на чистые волосы.

— Какая стрижка? Какая краска?

— Ну здрассьте! Кто мне талдычил про маскировку в целях конспирации? Кто посреди ночи рвался в круглосуточный салон? Еле отговорила. Согласился, что я тоже вполне могу… законспирировать. А я что? Я пожалуйста! Давайте длинноволосого блондина превратим в стриженого брюнета — да в пять секунд, не вопрос. Не, ну не в пять, конечно, но недолго, честно. Или отбой?

— Да нет, наверное, — растерянно протянул Глеб.

— Договорились. Тогда дуй в ванную, башку-то помыть надо? Замаскируем тебя в лучшем виде! А я пока в магазин сгоняю. Еды-то в дорогу надо? Курицу сварить, картошки. Яиц. Овощей каких-нибудь взять похрумкать. Воды минеральной на попить, не верю я в железнодорожную воду. Сколько до твоего города «Н» ехать?

— Сутки, — сообщил несколько ошалевший от такого напора Глеб.

— Да это, считай, рядом. Я думала, это где-то за Уралом, дня три трюхать…

Глебу стало смешно. Но не как раньше — как будто свысока смешно — а… черт его знает, мило, что ли?

— У тебя что по географии в аттестате, практичная ты наша?

— Ха, в аттестате! Как у всех, пятерка. Анна Константиновна же старенькая, ей всех жалко было, а толку от нас, обормотов, добиться сил уже не было. Если ты такой умный, будешь меня по географии натаскивать. Всю дорогу. Сутки или трое — это уж как выйдет. И не фиг так надо мной прикалываться. Вот покрашу тебя в зебру австралийскую, будешь от собственного отражения шарахаться!

— В Австралии нет зебр, — Глеб не удержался от смеха.

— Неважно. Главное — я тебя под нее могу покрасить! — фыркнула Анджела.

— Слушай, — задумчиво протянул он, — тебе ужасно идет это выражение. Ну, когда ты фыркаешь, как ошпаренная кошка… Бумага есть? И… карандаши, фломастеры, что-нибудь такое…

— О господи! Какая еще бумага? Какие фломастеры?

— Да хоть губная помада! Кстати, это мысль. Тащи все теткины запасы — в такой технике я еще не работал. Пикассо двадцать восемь раз в гробу перевернется… Ты только фыркать не переставай…

Глеб взял ее за подбородок, приподнял, чуть-чуть повернул…

Плед, в который продолжала кутаться Анджела, опять скользнул вниз…

— Ты специально?

— Да вот еще! — фыркнула Анджела. — Вот и кошки точно так же, — успела выдохнуть она, опускаясь на пол. — Только нюхнут валерьянки — и ну с ума сходить…

Глава 25

Вертолет сел возле базы строго по графику, ровно в полночь. Горящий круг из пакли и ветоши споро полили пеной из огнетушителя.

Пока бойцы разгружали обычные грузы: оружие, боеприпасы, продовольствие, Ширвани в командирской палатке принимал главного гостя. Эмиссар прилетел с переводчиком. К поданному чаю высокий гость едва притронулся. Судя по цвету лица, чувствовал он себя неважно: все-таки, пока вертолет петлял по ущельям, поболтало их изрядно.

— Когда планируете доставить мой груз Салаудди?

— Доставим, когда прикажет, — безразлично ответил Ширвани. — Сейчас отправим весточку, ответ придет часа через три. К этому времени мы уже будем готовы выступать, — он с любопытством рассматривал араба, с которым встречался впервые. Собственно, ничего особенно интересного в прибывшем не было, араб как араб: равнодушный, довольно высокомерный, непроницаемый. Но вот четки, которые он крутил в руке, — да, к ним стоило приглядеться. На первый взгляд невзрачные, костяные, но цвет — совершенно необычный: «мокрый асфальт». Цвета Ширвани определял исключительно по автомобильным «мастям».

— Хорошо, — араб вытащил из рюкзака небольшой металлический чемоданчик. — Вот груз. Никто, кроме тебя, не должен его видеть и даже знать о нем. Если будет опасность, что груз может попасть в чужие руки, наберешь вот здесь, — он показал на панель с кнопками, — код. Назови любые четыре цифры. Такие, чтоб не забыл. Только не свой год рождения.

Ширвани думал недолго:

— Четыре шестерки.

— У тебя с чем-то связано с этим числом? — араб, кажется, немного удивился.

— Еще как! — Ширвани хохотнул. — Я до войны машины угонял. Так, баловался, молодой был. «Жигулей» шестого выпуска четыре штуки угнал.

— Понятно. Ставлю код — четыре шестерки. После того как ты его наберешь, у тебя будет десять минут, чтобы отойти на безопасное расстояние. Можешь бросить под танк, — гость усмехнулся. — Или под танковую колонну.

— Салаудди надо будет про код сказать?

Эмиссар покачал головой:

— Не надо. Он знает, как с этим обращаться, — он несколько секунд помолчал. — Твои люди знают маршрут и пункт назначения?

— Нет, — отрезал Ширвани. — Любопытных у меня нет. Все любопытные уже в гостях у Аллаха.

— Тогда карту дай.

Ширвани достал из планшета заклеенную в полиэтилен карту-километровку, развернул на дастархане перед арабом. Тот не спеша достал очки, склонился.

— Смотри сюда, — он провел пальцем короткую линию. — Вот этот подъем тропы заминирован. Стоят термодатчики. Мины срабатывают, когда первый объект уже пройдет участок. Сто метров тропы, вместе с теми, кто на ней, отправляются в пропасть.

— Спасибо за предупреждение! — Ширвани слегка встревожился. — Как же они туда добрались, что я не знаю? Кто-нибудь должен был видеть, мне бы сообщили…

— У них тоже вертолеты есть. А по ночам наблюдать хуже. И проскочить легче. Я же долетел.

— И что нам делать? — Ширвани нахмурился. — Обходить? Так мы прямо на заставу выходим.

— Туда отправь двоих не самых нужных бойцов. С каким-нибудь лишним грузом. Двух сирот найдешь в своем отряде?

— У меня каждый боец на вес золота.

Гость, похоже, считал возникшее затруднение пустяком.

— Ну, найми кого-нибудь из местных. Сюда вы все равно уже не вернетесь. Когда эта тропа взорвется, туда с заставы вылетят федералы, чтобы добить оставшихся в живых. Или, хуже того, не добить, а забрать. Даже когда человек совсем ничего не знает, кое-что он все-таки знает, он же не слепой и не глухой. И его можно допросить. А если все насмерть взорвались, тоже хорошо. Все равно можно докладывать о блестящей операции. Не в последнюю очередь им захочется предъявить миру и твой труп, например. Поэтому после взрыва тропы вы дождетесь, пока они покинут заставу, и атакуете. Ставите вот здесь и здесь по пулеметному гнезду, оставляете несколько бойцов, а сами уходите по ручью к трем башням. Там оставляете лошадей, садитесь на машины и дальше уже сами. Где на тот момент будет Салаудди, он сам решит. Включишь вот этот телефон, когда проедете блокпост у реки. Он тебе позвонит и все скажет.

— А как мы блокпост проедем? Мы не очень похожи на пастухов или туристов.

— Там будут стоять очень жадные солдаты, — по губам гостя зазмеилась улыбка. — И у меня есть предчувствие, что жадность их погубит. Только все эти детали будут тебе ни к чему, если не будет взорвана тропа. А для этого по ней должен кто-то пройти. Ну?

— Придется пожертвовать одним козлом, — Ширвани ухмыльнулся. — Возьму грех на душу, чего уж там. Да и старый он уже, пора ему на покой.

— Кто такой? — четки, безостановочно двигавшиеся в руке араба, замерли.

— Я же сказал — старый козел, — Ширвани ухмыльнулся еще шире. — Датчикам же все равно, кто там пройдет, козел или человек.

— Объясни, — араб нахмурился.

— Козел, который за собой нашу отару овец водит. Вот мы его и отправим в поход.

В глазах гостя мелькнуло что-то вроде интереса.

— Думаешь, получится?

— Я за козла отвечаю! — тут уж Ширвани захохотал в голос.

Четки снова шевельнулись. Араб вежливо улыбнулся.

— Я все тебе объяснил, сам решай. Спасибо за чай, пора в обратный путь!

— Скажи, дорогой, это что за камушки такие чудные, не могу разобрать? — Ширвани показал на четки. — На костяные похожи, но цвет…

— Метеорит! — надменно бросил эмиссар. — Иногда еще называют лунный камень.

— Прямо с Луны? — изумился Ширвани. — Американцы привезли? Или наши, которые с луноходом?

— Нет, — араб коротко качнул головой. — Это не с Луны. Просто из космоса, — внезапно он протянул четки Ширвани. — Возьми. На удачу. Нам она нужна не меньше, чем вам. Доставь груз, Ширвани! От тебя сейчас многое зависит.

Привыкший командовать и видеть вокруг готовность к исполнению приказов, сейчас Ширвани растерялся — настолько неожиданным было подношение. Поднявшись, он шагнул вглубь палатки, порылся в вещмешке и протянул арабу кинжал в дорогих ножнах.

— Хорошо, когда можешь достойно ответить!

— О, это весьма старая вещь, — тот с удивлением рассматривал клинок, украшенный арабской вязью и драгоценными камнями. — Откуда? Семейная реликвия?

Ширвани так и подмывало наврать что-нибудь про наследие предков, но он почему-то постеснялся. И сам себе удивился: какое еще смущение? Власть не дают — власть берут. Если хочешь чего-нибудь — делай, все в твоих руках. Если это будет неправильно, Аллах тебя остановит. А если не останавливает, значит, ты в своем праве. Но говорить про наследие предков было почему-то и впрямь неловко. Он повел плечами.

— Просто трофей. Из музея забрал. На табличке было написано, что царский подарок какому-то генералу. Или наоборот. Чего-то я забыл, кто кому. Зато восемнадцатый век, это я точно помню. Прочитать можешь, чего на нем написано?

— Это несколько строк из Корана, — эмиссар провел холеным ногтем по золотым завиткам арабской вязи, что тянулись вдоль лезвия.

— Молитва?

— Почти, — гость едва заметно прищурился. — Скорее, клятва.

— Ты как ее переводишь? — схитрил Ширвани: вроде бы сделал вид, что и сам знает, не прочь свериться с чужим мнением. На самом деле арабского он не знал, а выяснить, что написано на ценном кинжале, было интересно.

Араб произнес несколько коротких мелодичных фраз, видимо, прочитал написанное вслух, потом произнес нараспев:

— О, мой господь! За то, что ты был добр ко мне, я никогда пособником не буду тому, кто преступает твой закон.

Снаружи застрекотал лопастями вертолет.

— Прощай, Ширвани! Храни тебя Аллах!

— И вам не болеть! — усмехнулся тот.

Незачем дорогому гостю знать, что кинжал этот он с трупа снял. Тот, кто носил его, был вроде свой человек. А потом оказалось, что он чужой. Совсем чужой.

Глава 26

Петр Петрович долго возился с замком, тихо поругиваясь и даже пнув дверь ногой.

— Вот, Борис, полюбуйся. Это у нас конспиративная квартира, класса люкс, между прочим! А замок поменять не могут. Я уже три докладные написал. И что ты думаешь, мне отвечают эти крысы из отдела снабжения? Они отвечают, что таких замков теперь нет. Так другой мне давайте! Не можем, по инструкции только эти должны быть. Бюрократы чертовы.

Борис за эти дни уже привык к бесконечному ворчанию Теплова. Ворчит и ворчит, можно вообще не обращать внимания. Тем более сейчас, когда все мысли в голове были только об Алене. Уже через полчаса он наконец ее увидит, и у них будет целая ночь. Целая ночь — как целая жизнь. Потому что никто не знает, когда они увидятся снова. И увидятся ли вообще… Шансы свои он оценивал здраво и понимал, что они, мягко говоря, невелики…

Дверь наконец уступила, и Петр Петрович по-хозяйски устремился в сторону кухни и почти тут же вернулся, радостно грызя батончик копченой колбасы.

— Там в холодильнике все, что надо, — в подтверждение он помахал огрызком. — Как тебе хоромы?

Борис наскоро осмотрелся. Как и можно было ожидать от пристанища на одну ночь, квартира своей безликостью напоминала гостиничный номер: скучная, по линеечке расставленная мебель, блеклые обои, невнятного цвета шторы. Бытовая техника, впрочем, была «по последнему слову»: от сверкающей кнопками кофемашины рядом с серебристым холодильником до гигантской плазменной панели напротив тахты.

— Тут, небось, и камерами каждый угол нашпигован? С режимом ночной съемки… — Борис поежился. — Ты сам, майор, на нас пялиться будешь? Или у вас там уже целая команда у мониторов потные ладошки в предвкушении потирает?

— Обижаешь, Боря! — ухмыльнулся Теплов. — Аппаратура присутствует, конечно, как без нее? Было бы странно. Но я сейчас все повыключаю, не нервничай. Правда, если после появления твоей барышни кто-то из вас входную дверь откроет, тогда да, начнется веселье. Ты это учти, если вдруг придет желание на ночную прогулку выскочить, — он усмехнулся. — Но, думаю, вам и так будет чем заняться… Приедут за вами утром. За девушкой в восемь, за тобой чуть позже.

— Балкон-то хоть можно открыть? — набычился Борис. — Лето все-таки, хоть какой, а воздух. Спускаться с шестнадцатого этажа по связанным простыням мы не станем, даю слово.

Петр Петрович хихикнул.

— Вряд ли тут столько постельного белья наберется. А на балкон — пожалуйста, кто ж запрещает. Там и столик с креслами стоит. Все для вашего удобства. Бар вон в серванте. Полный. Шампанское уже в морозилке греется, если что. Белье всякое, полотенца, халаты в шкафу найдешь. Ладно, пора машину с твоей невестой встречать, пошел я.

Устроившись на тахте, Борис защелкал телевизионным пультом. Каналов тут было видимо-невидимо. Наугад он потыкал по нескольким новостным. Мир жил обычной жизнью — люди занимались любовью, войной, забастовками, пытались выиграть или проиграть миллион, пели, ныряли среди коралловых рифов, варили борщ, прыгали с парашютом, нарушали правила дорожного движения… Впрочем, войной, если судить по новостям, занимались все-таки чаще всего: вооруженные люди встречались если не на каждой второй, то на каждой третьей картинке. «Вот и я завтра, — подумал он, — стану пешкой, — а может, ладьей, но какая разница — одной из армий. Хотя нет, какая из меня ладья? Ладьи — это генералы, адмиралы, командующие всякие».

Вот интересно, если бы им дали возможность убить всех, против кого они вроде бы воюют… Вот стоят твои враги на коленях. Все. Длинная такая шеренга. И ты должен пройти вдоль этого строя и выстрелить каждому в голову. Согласились бы господа командующие?

Один из каналов транслировал детский кулинарный конкурс. Малыши сосредоточенно насыпали и наливали что-то в кастрюльки, раскладывали на тарелочках клубнику и апельсиновые дольки, поливали их взбитыми сливками. Эх, вот бы нам всем соревноваться только в умении варить манную кашу и украшать мороженое… Кстати, о мороженом…

Еда в холодильнике была такая же безликая, как и все остальное. Все вкусное, спору нет — мясо, сыр, рыба, фрукты — но сплошь готовые упаковки. Казенный дом, точнее не скажешь. Даже цветы в настенных горшках — и те пластмассовые! Хоть бы аквариум с рыбками поставили…

Стук в окно заставил его вздрогнуть — что за притча, шестнадцатый этаж?

На подоконнике топтался невесть как залетевший на эту высоту голубь. Топтался, а сам косил на Бориса ярким черным глазом: ты опасен, человек? Или, наоборот, полезен? Может, ему хлеба накрошить? Впрочем, лучше не рисковать. Балкон открывать разрешено, а про окна разговора не было. Откроешь — и примчится рота спецназа… Лети, птица, кормись в другом месте. Голубь, точно подслушав его мысли, дернул сизым плечом и сорвался в полет.

Громыхнул замок, хлопнула входная дверь, послышалось неразборчивое бормотание Петра Петровича, потом еще один хлопок.

Борис понимал, что по всем правилам и канонам должен стремглав кинуться в прихожую. Но вместо этого торчал, как безмозглый столб, посреди кухни и не мог двинуться с места. Как будто боялся: выйдет, а там — никакой Алены. Петр Петрович ботинки снимает и ворчит. Или вовсе никого. Или Алена, но как будто не она — так бывает во сне — как будто чужая.

Но это была она. И совсем не чужая, только темные круги под глазами…

— Боречка! — она скользнула к нему одним движением, приникла, прильнула, зашептала торопливо и сбивчиво. — Я ни о чем спрашивать не буду, честно! Они меня предупредили… Я тебя увидела, и мне больше ничего не надо. Ничего-ничего, правда-правда!

Он обхватил ее плечи — или талию? или все ее тонкое хрупкое тело? да какая разница! — прижал…

— Давай ни о чем сегодня не думать. И не вспоминать про них, хорошо? — прошептала она куда-то ему в шею: ее теплое легкое дыхание казалось обжигающим, по коже побежали мурашки.

— Конечно, — шепнул он. — Я просто буду на тебя глядеть. Мне нужно на тебя наглядеться. И прекрати плакать. Лучше скажи, что с Глебом? Мне ничего про него не говорят. Не бойся, рассказывай, Петрович все их дурацкие слушалки-смотрелки отключил.

Алена огляделась, нахмурившись.

— Ты им веришь?

— Ну… Ладно, проверим.

Не выпуская девушку из объятий, он тоже огляделся и, обращаясь куда-то к потолку, громко заявил:

— Петрович, если ты меня сейчас слышишь и видишь, то ты старый и лживый козел. И если я узнаю, что ты не отключил аппаратуру, то я тебе к твоей лысине подкову прибью, на счастье.

Из комнаты доносилось бормотание телевизора. Переглянувшись, они улыбнулись, вздохнули облегченно…

Телефонный трезвон показался оглушительным.

— За козла ответишь! — мрачно пообещал голос Теплова, когда Борис снял трубку. — Я тебе что, волшебник? Сейчас до аппаратной доеду и все выключу. Двадцать минут потерпи, — и отключился.

— Обиделся Петрович! — вздохнул Борис, снова поднимая глаза к потолку. — Я неправ. Я неправ, слышь! Приношу свои извинения. Спи спокойно! — засмеявшись, он потянул Алену на кухню. — Ты голодная?

Она помотала головой.

— Тетя Лиза вместе с твоей мамой с утра до вечера меня кормить пытаются. А я не могу… Тебя нет, и…

— Но сейчас-то я есть! — радостно возразил Борис. — К тому же голодный, как… — он зарычал. — Не успел пообедать, а завтрак вообще сто лет назад был. И что все-таки с Глебом?

Качнув головой, Алена взглядом показала на часы.

— Ладно, — усмехнулся он. — Пошли, пока пируем, как раз те двадцать минут пройдут, пока мы еще в эфире. Пусть там порадуются на наш прекрасный аппетит, — распахнув холодильник, Борис начал передавать девушке банки, коробки и свертки. — Это на стол! Это в микроволновку! Это на сковороду… А вот этот кусочек сразу отправляем по назначению. Закрой глаза, открой рот, — со смехом скомандовал он. — Не жмурьтесь, пациент, это не больно. И еда у них — у-у-у, объеденье. Ну, хоть что-то…

Когда пиршество подходило к концу, Алена посерьезнела.

— Думаешь, уже можно?

Борис пожал плечами:

— Будем надеяться. Вообще, он мужик… мужик, в общем. Слов на ветер не бросает.

— Глеб пропал.

— Как… пропал? — прошептал Борис.

— Нет его в отделении. Исчез. Испарился. А твоим родителям в почтовый ящик бросили записку, — сообщила Алена, протягивая ему листок.

— Что за… Он что, в стельку пьяный писал? Что за «плен роковых обстоятельств»? А «не судите строго»? Да никогда он так не выражался. Но почерк Глебкин, и даже не сказать, чтоб прямо пьяный. И больше ничего? — повернулся он к Алене.

Она покачала головой:

— Твои еще в отделение ходили. Ну, куда его забрали. Там вообще руками разводят — ничего ни о каком Козыреве не знаем, нет такого. И не было, не зарегистрирован. Антон Дмитриевич тоже пытался что-то узнать, и тоже — ноль.

Борис побарабанил пальцами по столу.

— Очень любопытно. Его же точно забрали! Один наряд меня, другой его — наверное, чтобы показания раздельно взять. Но с меня-то показаний вообще не брали, покатали по городу, потом полковник явился, ну, и к себе уже повезли. Я им был нужен. И куда в таком случае девался Глеб?! Бред какой-то. Хотя вот тут, — он постучал себя где-то между горлом и сердцем, — тишина. То есть все с ним в порядке. Если бы что-то плохое было, я почувствовал бы… Ладно… Твои-то не объявлялись?

— Объявлялись, — вздохнула Алена. — Тетя Лиза их так шуганула… Еще и к участковому пошла, он, оказывается, с сыном ее чуть не с пеленок дружил. Ну, обещал вроде приструнить их. Да только как их приструнишь, когда перед ними бутылкой помаши… Они квартиру заложить грозятся. Или продать. Хотя продать вроде не могут.

— Конечно, не могут, — твердо заявил Борис. — Без твоего-то согласия…

— А то ты не знаешь, какие аферы по квартирам крутят!

— Ладно… — он задумался. — Во-первых, сию минуту мы ничего изменить не можем. Во-вторых, даже если они что-то учудят, ну и пес с ними, мы ж все равно женимся. В-третьих, я ж не на вечность пропадаю. Вернусь, разберемся с ними. В клубе мужик один занимался, у него предки еще хуже твоих, честное слово. Так он на Мещерских озерах купил избушку, на острове. Озеро громадное, а лодку он им не оставляет — привозит еду, одежду, керосин, ну, все, что по хозяйству нужно. Они бы, может, и рады оттуда удрать, да по воде не пойдешь.

— Начнут бражку из чего-нибудь гнать… А зимой озеро замерзнет, вот и удерут.

— Насчет бражки не знаю, а удрать оттуда — вряд ли. Далеко топать придется, а вокруг волки.

— Страшно, Боря!

— А в скотов не страшно превращаться? Прости…

— Давай правда потом? А то у нас времени осталась щепоточка, — она показала на пальцах, какая малость в их распоряжении, — а я тут охаю и слезы лью.

— Отставить слезы! — улыбнулся Борис. — Есть другое предложение. Только я сперва в душ.

— Успеешь ты в свой душ. Я так люблю, как от тебя пахнет. А то будет шампунем пахнуть. Как в парикмахерской.

— Ничего, сейчас тут будет пахнуть апельсинами и прочими вкусностями, — он притащил с кухни нагруженный поднос и установил его возле тахты, пояснив: — тут все, что нам может понадобиться. Ну, чтоб не бегать туда-сюда. Оно нам надо? Ну-ка, отвечай, нечего нос мне в подмышку прятать, хитрюга!

— Не надо, — она помотала головой. — И еще… еще нам не надо, — схватив с подноса какие-то пакетики, девушка зашвырнула их в дальний угол.

— Ален, ты чего? Это же…

— Не говори мне этого слова! — узкая ладошка зажала ему рот. — По крайней мере сегодня, — она шмыгнула носом.

— Но…

— Никаких «но», понял? Думаешь, я не понимаю? А вдруг ты… А вдруг тебя… Вдруг больше никогда… — она всхлипнула. — И что мне? Как жить? Никак? В петлю лезть? Пусть хоть что-то от тебя останется… Точнее, кто-то, — она улыбнулась сквозь слезы.

— Девочка моя! Да вернусь я! Я не могу не вернуться! Ты же тут… как ты без меня? Ну потерпи. Это всего несколько дней! Но если ты действительно хочешь так… — Борис поглядел в угол, где сиротливой кучкой лежали пакетики с презервативами…

— Хочу, — Алена твердо поглядела ему в глаза. — А если тебе это не надо, если ты не хочешь, чтобы у нас…

— Глупенькая! — он с такой силой прижал девушку к себе, что она пискнула. — Ну как я могу не хотеть?

— Тогда, — высвободившись, она показала ему свой крестик, — вот. Пока тебя не будет, я все-все время за тебя молиться буду. И этот крестик… Это бабушка мне перед смертью дала. Он потаенный, намоленный, он поможет. И не смейся!

— Да я не смеюсь, что ты!

— Ты думаешь, почему же я с ним не молилась, чтобы родители… Думаешь, да? Я молилась. Он чудесный, правда. Только, и бабушка так говорила, он поможет, только если тот, за кого молишься, сам того же хочет. А они… А! — Алена махнула рукой. — Давай не будем про них. Давай про нас…

— Только про нас, — шепотом повторил он. — До самого утра. Это же целая вечность…

Глава 27

— Здесь посидим, пока вертолет не улетит, — Заурбек слез с лошади и подал знак пастуху. — Отдыхай пока. Я свистну.

Мальчик погнал лошадей под гору, к ручью. По траве стлался туман, из которого виднелись только головы — как будто лошади плыли по диковинному белому озеру.

Босс не столько слез, сколько сполз с седла и скрючился от боли в пояснице. Ноги, как были полусогнуты, так и остались — ни выпрямить, ни дальше согнуть. Хоть Заур и дал ему самую спокойную и осторожную лошадку, с непривычки ехать верхом было настоящей пыткой. Сперва, услышав от Заурбека, что он может пойти с ними, Босс обрадовался. Глядишь, и начнется новая жизнь. Денег заплатят, паспорт новый сварганят. Работа, сказали, не пыльная. Контакты с населением. Это ему подходит. Размечтался, дурак, пустил слюни. Не подумал сразу, что ему придется с этими головорезами по горам ползти да через границу. И там их ждут с распростертыми объятьями разве только спецназовцы. Хорошо еще, если просто ракетой накроют или бомбу на голову сбросят. Пшик — и привет! А если поймают?! Ох, лучше про это и не думать. Ох, надо было драпать в Батуми. Там бы прибился к деловым людям. Теперь поздно… А может, и обойдется, тогда доберусь до Москвы и… И что? На Клыка наезжать? Так он ни при чем, это даже пьяному ежу ясно. А что добро на него все было оформлено, так он и не знал. Да и что теперь-то по сбежавшему молоку плакать? Москва далеко, да и Батуми, как подумаешь, не ближе. В смысле возможности туда сбежать. Ввязался уже в «контакты с населением», сам ввязался, думал, вывезет кривая…

Ладно, главное — живым добраться. Там разберемся.

— Зачем? Зачем мы здесь тормознулись? В лагере бы уже отдыхали, — Босс попытался присесть — не вышло. Только еще больше скрутило.

— Пускай наши арабские друзья улетят, — лениво протянул Заурбек. — Увидят тебя — вопросы начнут задавать, нервничать. Им везде враги мерещатся.

— Так у них и так — везде враги, — усмехнулся Босс. — И у вас тоже. Вот у тебя, Заур, друзей много? Не товарищей по оружию, а настоящих друзей?

Заурбек удивился. И задумался. Вспомнил про братьев. Нет, это не подходит. Братья — они и есть братья. Потом вспомнил соседских пацанов, с которыми в футбол гонял, груши по чужим садам обносил. Да нет, какая это дружба?! Может, в школе бы у него друзья и появились. Вот только поучиться ему пришлось недолго, война началась. Потом в лагере подготовки был, в Афганистане. Там тоже друзей не случилось. Правда, с одним парнем, уже на второй войне, что-то такое, похожее на дружбу, промелькнуло. Тот помоложе был, чем он, дикий совсем, боялся всего. Над ним издевались, Маугли его прозвали. Пожалел он мальчишку, как бы шефство над ним взял. Научил всему, что сам умел. Мальчуган к нему привязался, таскался за ним как собачонка, только что сапоги не чистил. Вот только плохо он его учил, как оказалось. Патруль его остановил и… Вроде пустая формальность — прикинься дурачком, попускай слюни, тебя и отпустят. Кому ты, сопляк кривоногий, нужен. А дурачок ножик достал и офицеру по шее.

— Нет, Босс, нет у меня друзей! — он развел руками. — Разве что автомат Калашникова? Ха-ха! Тогда друзей у меня по всему миру — миллионы!

Вертолет, видневшийся около лагеря, застучал мотором, лопасти дрогнули и поползли. Вокруг засуетились фигурки боевиков.

— Неохота было с другими мешки таскать? Да, Заурбек? — подковырнул Босс.

— Мешки я таскать не люблю, это ты точно подметил. Но и заставить их таскать меня никто не может, — презрительно усмехнулся тот. — Я не просто воин Аллаха, я наиб.

— И даже Ширвани не может? — заинтересовался Босс.

— Он может приказать тебя убить. Я убью, — безразлично сообщил Заурбек. — Он может приказать мне себя убить. Я убью. Но мешки разгружать? Нет, он не станет мне такое приказывать. Он же не дурак. А вот ты сейчас пойдешь к ручью и скажешь мальчишке, чтобы гнал лошадей в лагерь, — прищурясь, он поглядел Боссу прямо в глаза. — Или не пойдешь?

Тот растерялся.

— Да мне что, трудно, что ли? — он пожал плечами. — Я не гордый.

Заурбек засмеялся. Но смех этот был не добрый. Это был смех торжествующий, злой. Нащупал он слабину в этом странном приезжем, нашел прореху. Щеки раздувать, это многие умеют. Но если стержня в тебе мужского нет, то рано или поздно сдуешься. Вот и этот, стоило на него цыкнуть, на ровном месте захромал.

— Шучу я, — примирительно усмехнулся Заурбек. — Никуда ходить не надо. Надо просто громко посвистеть.

— Я свистеть не умею, — поняв, что прокололся, Босс затаил обиду. Почему этот бандит так вдруг обрадовался? Надо было сказать «не пойду, сам иди»? Или что? Нет, не понять их. Никогда. Хоть по крови и наполовину здешний, а — чужие они. Наверно, это была какая-то не та половина… Боссу самому было странно так думать. Странно и неприятно. И еще неприятнее было думать, что Заур его в чем-то победил. В чем-то непонятном. Ну, ничего, как сказал тот, как его, Ширвани? Пока жив, не проиграл? Вот и поглядим…

— Свистеть не умеешь? — Заур как будто удивился. — Я сам, — повернувшись в сторону ручья, он выдал заливистую трель, так что стоявшая рядом лошадь, отпрянув, испуганно заржала. — Садись, Босс, поехали!

— Пешком дойду, — буркнул он, — здесь недалеко.

Подхватив лошадь под уздцы, он начал спускаться с холма.

— Ты обиделся, что ли, мистер Босс? — весело окликнул его Заурбек. — Не обижайся. Глупость это. И вредно. Есть такая поговорка у русских — «на обиженных воду возят», я никогда ее не понимал. Какую воду? Куда возят? Зачем? Почему на обиженных? Может, ты мне объяснишь. Ты же с ними рядом всю жизнь прожил.

— Не знаю, — Босс пожал плечами. — Просто глупая поговорка. Таких много.

— У нас тоже есть про обиженных людей поговорка. Сказать?

Босс отошел уже довольно далеко от Заурбека, и тому приходилось не говорить, а кричать:

— Про обиженного человека говорят, что он сам себе на ногу наступил. Хорошая поговорка?

Босс только неопределенно махнул рукой и пошел дальше, повторяя себе под нос: пока жив — не проиграл.

Глава 28

Пока спецподразделения федеральных сил сутки напролет прочесывали лесные массивы, карабкались по ущельям и сидели неделями в засадах, один из самых известных лидеров боевиков преспокойно проживал в тихом селе неподалеку от столицы республики и чувствовал себя более чем уверенно, хотя портреты его висели на каждом шагу. Подумаешь, портреты! Всего-то и пришлось, что от бороды избавиться. Да еще, выходя из дому, цеплять на нос мерзкие кругленькие очочки. Вылитый сельский учитель, а никакой не бандит. Это они, те, проклятые, его бандитом называют. Тьфу! Сами тычутся, как кутята слепые. Вот и пусть тычутся.

Салаудди шел по главной улице, в тени от акаций, и даже улыбался слегка собственным мыслям. Улица была пустынна. Он специально выходил в то благословенное время, когда все правоверные совершали намаз. И местная милиция была на молитве, и бойцы спецназа, и просто те, кто мог бы повнимательней присмотреться к чужому человеку.

Салаудди подошел к зданию сельской администрации. Здесь у входа стояла местная гордость — работающий таксофон. Даже продуктовая автолавка не каждый день сюда доезжала, а вот телефон работал. Причем бесплатно. Из щели, куда полагается бросать монеты, торчала проволока. Потянул за нее — и телефон работает. Чудо техники!

К стене над аппаратом были приклеены три листовки с фотографиями: «Разыскиваются особо опасные преступники». Двое из этих троих, как было хорошо известно Салаудди, уже давно в розыске не нуждались. Одного парня он убил сам: у того нашли газету с объявлением о вознаграждении за выдачу Салаудди. Где он ее взял, дурачок? И боец ведь был толковый, и верующий вроде, да и зарабатывал неплохо. Салаудди не жадничал с деньгами, платил своим бойцам больше, чем другие. Может, газета та у парня вовсе случайно оказалась? Но в таком деле лучше не рисковать. Второй был неизвестный. Зато негр. Вот, снова тупость непроходимая. Искать негра! А негр усы приклеил и ходит по базару никем не замеченный, так, что ли?! Хотя листовки-то, небось, все скопом печатают, не только для этого села. А где места не столь глухие, там и негры попадаются. Впрочем, неизвестный негр тоже давным-давно был мертвее мертвого.

Нечего им здесь без толку висеть, решил Салаудди, и обе листовки содрал. На третьей было его собственное лицо. Он помнил эту фотографию, хотя прошло с тех пор уже лет двадцать. Тогда он показывал одному журналисту, как надо правильно отрезать пленному голову. Тот подумал, что Салаудди шутит про голову. Но снимков успел сделать много. Пока в обморок не упал. Его даже в живых оставили. Может, и не зря.

Хорошая фотография.

Еще совсем молодой. Но уже бригадный генерал. Много трупов, быстрая карьера.

Дернув за проволоку, Салаудди набрал номер. На том конце трубку подняли быстро.

— Что с посылкой? — потребовал он.

— В понедельник, — ответили так же коротко. — Если погода не подведет.

— Хорошо. Тогда до понедельника.

Он уже собрался повесить трубку, когда невидимый собеседник его остановил:

— Подожди. Для тебя новости.

— Говори.

— Не стоит. Иди сейчас к палатке около почты, там Юсуп тебя ждет, он все расскажет.

— Понял. Бывай!

Одно было плохо с этим телефоном. Говорить по нему можно было только самыми общими фразами. Список слов, на котором автоматически включалась запись разговора, Салаудди даже до конца не дочитал — устал. Некоторые слова из списка он вообще встречал в своей жизни впервые. Какой чокнутый его составлял, список этот? Вот договоримся мы, что тротил будем называть чечевицей, и что тогда?! Салаудди еще разок полюбовался на свой портрет с красной надписью наискосок "WANTED". Огляделся — никого нет. Он достал фломастер и приписал под портретом «Дик борз», что означает «настоящий волк». Подумав пару секунд, дописал «Аллах акбар» — на всякий случай.

Дойдя до почты, Салаудди зашел туда купить газет. Их привозили с опозданием на неделю, и читать в них было нечего, всякая чепуха. Но он все равно купил — якобы за этим на почту заходил. Короткий взгляд в боковое окно — Юсуп возился в моторе своих стареньких «Жигулей», изображая внезапную поломку. Что ж, сельский учитель на каникулах и в автомобилях немного понимает, усмехнулся Салаудди.

— Могу помочь! — добродушно предложил он, подходя к Юсупу.

Тот вздрогнул от неожиданности и украдкой оглянулся.

— Там на водительском сиденье пакет. Там распечатки. Все, что я сегодня в интернете нашел. Отец сказал, это для тебя важно.

— Если только он мне там жену нашел! — усмехнулся Салаудди. — Чего там в вашем интернете случилось?

— Бекхан прорезался, — прошептал Юсуп, продолжая ковыряться под капотом.

— Вот как! Я думал, он сдох уже, шакал! — новость про заклятого врага мгновенно привела Салаудди в бешенство, хорошее такое бешенство, веселое: раз тот еще жив, значит, можно его убить. Собственноручно. Хорошо. — Говори быстро, что произошло?

— Пока ничего. Прочитаешь — все поймешь, — Юсуп испуганно дернул плечами. — Сейчас люди из мечети пойдут. Не надо, чтобы нас тут кто-нибудь увидел.

— Смотри, в штаны от страха не наделай, — презрительно бросил Салаудди, забрал пакет и пошел прочь.

Пакет словно жег ему руки. Он-то думал, что никогда больше не услышит этого имени — Бекхан. Главный правитель в переводе. Мерзкий вонючий шакал он, а не правитель!

Так Салаудди не предавал никто в жизни. И дело даже не в деньгах. Семьсот пятьдесят тысяч — сумма немалая. Но неважно, что ему тогда пришлось возмещать ее из своих денег. Неважно даже то, что пришлось на три месяца отложить все запланированные операции. Главная причина его ярости была в том, что Бекхан выставил его дураком перед всеми. Перед своими, перед федералами, перед всем миром. А сам просто эти деньги украл. Украл, смешал его, Салаудди, с грязью и смылся. И всех родных вывез, не на ком было душу отвести. Поиски ни к чему не привели, денег было мало на поиски. Да и Бекхан не дурак, зашифровался по полной программе. Потом уже стало понятно, что готовился он к этому давно и тщательно. И вот теперь всплыл. Значит, скучно стало сидеть в норе со своей «мисс Воронеж». Салаудди видел русскую жену Бекхана, давно это было. Красавица, ничего не скажешь. Сейчас, небось, толстая тетка, по пластическим хирургам бегает. У них ведь сыну уже лет шестнадцать-семнадцать.

Сыну, как выяснилось из распечаток интернет-новостей, было восемнадцать. Но на фотографиях, которыми пестрели статьи, этот новоявленный «посланник доброй воли», как его называли журналисты, выглядел старше. Волевое лицо, серьезный взгляд, на отца почти не похож. Больше на мать. Занимается восточными единоборствами. По-нашему зовут Руслан, по-тамошнему Род.

Салаудди внимательно изучал распечатки. Почему же Бекхан вылез из своей крысиной норы? Почему не боится сына предъявлять? Вот и ответ. Интервью независимому арабскому каналу.

Интервью было большое, на арабском, к нему прилагался перевод. Плохой, корявый, ошибка на ошибке. Но ответ на главный вопрос там был. Бекхан был уверен, что Салаудди умирает. Далеко умирает — в пакистанском госпитале. Остались считаные дни.

Салаудди захохотал. Он стоял на веранде, уже без дурацких очков, и бил ногой в пол. Доски от его топота ходили ходуном и жалобно скрипели. Старуха, в доме у которой он квартировал, высунувшись из сарая, в ужасе уставилась на своего жильца.

— Случилось чего? — пролепетала она.

— Я умираю, — давясь от хохота, прорычал Салаудди. — Остались считаные дни. А знаешь, от чего?

— Откуда мне знать?! — растерялась старуха.

— От двустороннего воспаления легких. Я, видите ли, упал в горную реку, простудился, а лекарств нужных под рукой не было.

— Может, тебе таблетки дать? — от страха старуха прикрыла рот платком. Только покойника ей в доме не хватало!

— Какой идиот это придумал?! — Салаудди продолжал хохотать. — Не взорвали, не застрелили — воспаление легких! Не дадут умереть как мужчине… Это в который раз они меня хоронят? В третий или в четвертый? И он в это поверил! Это главное — он в это поверил, глупец, трижды глупец! Да, Бекхан, видно, очень сильно ты хочешь, чтобы я умер. Это правильно. Пока я живой, Бекхан, спокойно ходить по земле ты не будешь. А умирать будешь долго… долго…

Он продолжил изучать распечатанные странички.

— А вот это уже действительно интересно, — Салаудди впился глазами в короткие строчки последних новостей. — Значит, теперь ты решил с федералами подружиться, сын шакала? Давно пора. Так, турнир в столице республики? В здании городского цирка? Отлично. Я тоже люблю посмотреть, как дерутся настоящие бойцы, — он поднял глаза от вороха бумаги. — И сам подраться не прочь… И неважно, что за турнир им вздумалось устроить. Я говорю — это будут настоящие бои без правил.

Лицо его стало решительным. Он стал быстро проглядывать оставшиеся распечатки, но в них повторялось на разные лады все то, что он уже узнал. Помимо этих листов, в пакете оказался еще и конверт. Это была записка от Ширвани:

«Груз получили, ночью выходим. В деревне гость. Столичный человек, из деловых. В бегах. Пробили его по базам, все подтвердилось. Если такой нам нужен, можем взять с собой».

По базам они пробили! Все стали умные. Только федеральные ищейки еще умнее. В базу что угодно засунуть можно.

Но человек все-таки нужен. Нужен до зарезу. Нам в Ставрополе надо снять жилье. И много жилья, хотя бы два-три больших дома. И кто этим будет заниматься? Если кого из бойцов посылать, значит, все поставить под угрозу. Они с таким акцентом разговаривают — любой риелтор сразу в ментовку побежит.

Решено, пусть приводят с собой столичного человека. Если что, засветится только Ширвани со своими бойцами. А с другой стороны, мы же всегда можем с этим беглым разобраться подручными средствами. Но волнует меня сейчас совсем другое. Эти новости все утренние. Сынок Бекхана прилетит прямо к началу турнира. Значит, завтра. Представляю, сколько охраны они туда пригонят. Только одного они не учитывают. Там до реки пятьдесят метров. И от здания цирка туда ведет слив…

Салаудди хорошо помнил эту трубу. Его по ней вытаскивали раненого, когда их окружили морские пехотинцы. Потом сидели по горло в воде часа три, под корягой прятались, пока не стемнело. Вот тогда у него действительно был реальный шанс отправиться к праотцам. Так что путь отхода у нас есть.

Значит, цирк уже отстроили заново, раз там турниры устраивают. Но канализацию-то они оставили, это наверняка. Что ж, идея неплохая. Спустим мы твоего парня в унитаз. Посмотрим, какие ты начнешь интервью давать, когда узнаешь, кто твоим сыном занялся. Значит, пакистанский госпиталь и воспаление легких?!

Плохо быть тупым, Бекхан? Сам придешь… приползешь… и денег принесешь, и сам в руки дашься…

Сколько человек мне нужно? Пять-шесть, не больше. После боя он пойдет в раздевалку, там из душевой можно уходить в трубу. Только пол взорвать. Вход в раздевалку заминировать и оставить пару бойцов на прикрытие. Пока они разберутся, куда мы делись, будет поздно. Только вот река, как с ней быть? Дождей много прошло, так просто ее не переплывешь. Да еще трофей тащить. Надо кого-то отправить, чтоб сегодня же ночью там трос протянули. С моста его видно не будет, а по берегу вряд ли кто там будет бродить.

Салаудди посмотрел на себя в зеркало. Нацепил очки, шляпу потертую, советского фасона. Снова посмотрел. Похож на сельского учителя? Если в глаза не заглядывать, сойдет.

Так, надо спешить. Начинается охота. Чуть не забыл, записку для Ширвани написать надо.

Салаудди взял карандаш, послюнявил и на оборотной стороне записки от Ширвани написал свое сообщение.

«Гость нужен. Бери его с собой. Без принуждения. Дай денег, сколько попросит. Работа — решать бытовые вопросы».

Теперь оставалось снова найти Юсупа, пока тот не укатил в город.

Когда Салаудди выходил из переулка, прямо на него выехал бронетранспортер с федералами. На броне сидело несколько человек с автоматами. Машина заскрежетала гусеницами, выбросив в воздух клок черного дыма. Салаудди замер, чувствуя позвоночником теплую сталь своего пистолета, засунутого сзади за пояс. Очки покрылись пылью, и Салаудди плохо видел, что происходит.

— Уважаемый! — донесся сверху молодой голос. — Тут вода где поблизости? Колодец какой или колонка?

— Вода? — Салаудди закашлялся. — Вниз по переулку, там родник будет. Увидите.

— Спасибо, уважаемый! — военный прикоснулся рукой к каске. Вроде бы честь отдал.

— И тебе не хворать! — сквозь зубы пробормотал Салаудди, снял шляпу и неуклюже махнул ею вслед уезжавшему бронетранспортеру. Как будто муху прогонял. Езжайте, попейте водички, мне не жалко. Не захлебнитесь только раньше времени. Скоро, совсем скоро вы все еще и умоетесь у меня. Кровью своей умоетесь! И захлебнетесь ею! Он остановился. Голова тряслась от ярости так, что зубы стучали. Одно обидно — что он не может каждому из этих шакалов собственноручно поотрезать их поганые головы. Каждому! Собственными руками! Но на всех его одного не хватит. Такая вот несправедливость!

Глава 29

В обход от начала заминированного участка тропы, размышлял Ширвани, до погранзаставы три часа ходу по голым скалам. Погранцам же со своей стороны в два раза ближе: к выходу из ущелья от них вполне приличная грунтовка. Поедут они туда на бэтээрах, потом полезут на дно ущелья, трупы искать. Еще им надо прочесать склон над тропой, чтобы удостовериться, что никого не осталось…

Получалось, что для того, чтобы пройти мимо заставы, у его отряда есть часа два-три. Потому что проскочить хотелось без боя.

У Босса после перехода буквально глаза лезли из орбит. Сперва он думал, что это с непривычки к нагрузкам, и только потом понял, что это от недостатка кислорода. Горы! А он, идиот, еще и курил одну сигарету за другой, прямо на ходу. Где же эта проклятая фляжка с чачей?! Босс отхлебнул, горло обожгло. Заурбек с коня не сходил, так и оставался верхом, рассматривая в бинокль укрепления пограничников. Рядом Ширвани инструктировал группу прикрытия:

— Никакой связи! Как только оборудуете точки на скале, вон там и вон там, просто рукой махнете, Заурбек вас увидит. И ждете сигнальную ракету. Вот здесь у них дверь на пункт управления. Ни оттуда, ни туда ни один солдат не должен пройти. Все антенны раздолбить в пыль. Теперь ты, смотри сюда! Это выход из казармы. То же самое. Вышки мы отсюда подорвем.

Тут вернулся разведчик, совсем еще мальчишка. Отдышался, доложил:

— Уехали три бэтээра и один Газ-66 с прицепленной пушкой. На заставе осталась только дежурная смена и несколько человек из хозвзвода. Всего человек пятнадцать. Не больше.

— Эти нам не нужны, — бросил Ширвани. — Нам нужно только, чтобы они полчаса носа не высовывали из своих блиндажей. Пока мы на дорогу за заставой не выйдем. Весь отряд. Ну все, погнали! Передай по цепочке десятиминутную готовность. Интервал три метра. Как только заработают пулеметы, все на коней, и помоги нам Аллах. Огонь по заставе не открывать ни в коем случае. Держимся строго друг за другом.

Что было дальше, Босс помнил плохо. Заурбек в последнюю минуту взял его лошадь за уздечку и намотал ее конец на луку своего седла.

— На буксир тебя беру, — подмигнул он Боссу. — Только ты с коня не падай. Лучше за шею его обними и глаза закрой. Жалко, аудиоплеера нет, а то мог бы и уши заткнуть. Держись, ты же крутой босс! — Заур усмехнулся и снова уставился в бинокль.

Над заставой курился худосочный дымок, в недостижимой вышине два орла накручивали круг за кругом.

Внезапно до всех ясно донесся тягучий железный скрип, на крыше одной из бетонных башен открылся люк, из которого вылез солдат — босой, в черных трусах. Разложил на жести какие-то тряпки, придавил их камнями и опять скрылся в люке, оставив его открытым.

— Почему мы днем здесь? — запаниковал Босс. — Заур, ночью разве не лучше?

— Они и ночью бы нас увидели. Не хуже, чем днем. Но ночью мы бы сами не увидели прохода по минным полям. Там ориентиры какие? Камешки, кустики. Не доглядишь на полметра — лети под облака, целуйся с орлами. Так что из двух зол выбираем меньшее, — он прервался на полуслове и, не отрываясь от бинокля, махнул рукой.

Все замерли. Заурбек теперь смотрел на противоположный склон. Вот он поднял руку… И махнул во второй раз. Ширвани поднял лошадь на дыбы и выстрелил из ракетницы. Ракета зашипела, брызнула искрами…

Босс совершенно не ожидал, что всего два пулемета могут производить такой жуткий грохот. Только потом сообразил: дело в горной акустике. Ущелья вокруг вместе с эхом возвращали звук очередей, и те накладывались на следующие. Уши заложило почти сразу. Сколько времени занял объезд заставы, он так и не понял. Только открыв глаза, увидел, что он последний, кто еще не спешился. Оказалось, что обход прошли чисто, не потеряли ни одного человека. Видимо, бойцы на заставе пришли в себя и начали отвечать пулеметчикам на скалах, когда отряд уже пересек большую часть открытого участка. Так что их даже не увидели! Вот что значит дерзкий, но точно выверенный маневр. Босс с уважением посмотрел на Ширвани, но тут же всполошился, оглядываясь по сторонам:

— Зачем привал? Мы же совсем недалеко от погранцов отошли! Заур, это неосторожно!

— Осторожно, — снисходительно хмыкнул тот. — Сейчас вертушки прилетят наших пулеметчиков утюжить. Пока они здесь будут носиться и орлов распугивать, мы дождемся темноты. А сейчас помолимся. Присоединяйся, не смущай парней, — щурясь от солнца, Заурбек смотрел на Босса снизу вверх. — Ну, хоть с коня слезь, если молиться не хочешь. Лошадей спрятать надо. Да и нам не помешает укрыться.

К рассвету отряд Ширвани добрался до блок-поста. Заурбек отправил вперед мальчишку-разведчика. Тот растворился как тень в зарослях орешника и всего несколько минут спустя так же бесшумно вынырнул обратно.

— Никого нет. Вчера еще были, печка теплая.

— Вот псы! — Ширвани сплюнул. — Наверняка заранее знали, что их отсюда уберут. Но деньги, чтоб нас пропустить, взяли. И торговались с пеной на губах.

— Нехорошо это… — Заурбек, прищурясь, хлестанул себя плетью по сапогу. — Почему убрали? Здесь дорога к заставе. Они что, на голову больные — путь к заставе открытым оставить?

Ширвани его беспокойство не поддержал:

— Ай, чего гадать? Нет — и хорошо. А деньгами пусть подавятся. Баксы все равно фальшивые были, — он захохотал. — Закончатся они у этих ослов в первом же обменном пункте. Если повезет, попадут в дисбат, может, и живыми оттуда выйдут… — он кивнул Зауру. — Дальше пешком вдоль дороги. Всю скотину здесь, в роще оставить. Из аула завтра придут, заберут.

Грузовики и легковушки спрятали в овражке, за старой овчарней.

Ширвани построил отряд.

— В грузовиках форма, всем переодеться. Колонна следует до райцентра, там разбиваем лагерь на территории бывшей войсковой части. По документам мы командированы туда для обеспечения безопасности строительной бригады. Сама бригада якобы задержалась в пути. На базе ждете моего приезда. Или вот он приедет, — Ширвани кивнул на Заурбека. — Сейчас все бреют бороды.

Боевики загудели, клацнули затворы…

Ширвани выхватил пистолет, снял с предохранителя, подул в ствол, прищурился — зло, презрительно

— Тот, кто думает, что Аллах, когда придет время предстать перед ним на высший суд, не узнает его без бороды, тот может не брить. И отправляться пасти баранов. Есть такие?

Боевики своего командира знали не первый день. Тот, кто сейчас дернется или просто скажет что-нибудь, через секунду будет лежать с простреленным горлом. Или черепом — как повезет, хрен редьки не слаще, как говорят эти русские.

Ширвани усмехнулся:

— Тогда я иду бриться, — он спрятал пистолет. — Ждать осталось недолго. Сутки, максимум двое. Аллах акбар!

Когда боевики разошлись, Босс подошел к Заурбеку.

— Вы спятили? — зашипел он. — Это же чистое самоубийство. Сотня боевиков посреди бела дня поедут с липовыми документами! Даже если они перед этим побреются — их же моментом… Я не хочу, чтобы меня вместе с вами размазали в пыль.

— Не брызгай слюной! — Заурбек брезгливо помахал рукой перед лицом. — Они поедут без нас. А мы повезем одному нашему парню дорогой импортный подарок. И тебя заодно. Я же тебе обещал: работа будет не пыльная. Пойдем, получишь паспорт. Теперь ты у нас будешь лицо некавказской национальности.

— А какой? — липкий страх отпустил еще не окончательно, но все-таки Боссу полегчало. Он вытер со лба пот и мысленно перекрестился.

— Теперь ты турок, переводчик из строительной компании. Нормально?

— Турок, так турок. Говорить по-турецки, надеюсь, от меня не потребуется.

— Нет, только ходить с турецким акцентом, — засмеялся Заур.

— Это как?

— Вот так, как ты сейчас ходишь, ноги колесом, — Заур пошел вперед, нарочито раскорячившись и переваливаясь на полусогнутых ногах.

— Шутки у тебя — колхозные, — не сдержался Босс. — И сам ты колхозник!

Заурбек махнул рукой:

— Пошли, Босс! Нам тоже побриться надо, мы теперь с тобой бизнесмены — он коротко хохотнул. — А кто из нас колхозник на самом деле, — добавил он уже на ходу, тихо, почти неслышно, — это жизнь разберется. Недолго осталось.

Через час их невзрачную «Ниву» остановил на трассе патруль. Солдатик, просмотрев документы, оживился и нагнулся к сидевшему на заднем сиденье Боссу.

— Товарищ турок! — он радостно осклабился щербатым ртом. — У вас закурить не будет чего-нибудь нормального?

Босс с перепугу не мог ничего сообразить и только таращился на солдатика сквозь заляпанное грязью стекло.

— Сигареты у меня есть! — солдатик продолжал мельтешить в окне. — Но плохие только… Может у вас хорошие есть? Побаловаться.

— Не понимает он тебя, — спас ситуацию сидевший за рулем Заур. Одной рукой он придержал уже тянувшегося к пистолету Ширвани, повернулся назад и громко затарабанил:

— Сигаретлы американер быдл федералер урлы, — и прошипел с улыбкой. — Закурить ему дай! «Мальборо» ему дай.

Босс, до которого наконец дошел комизм ситуации, тоже изобразил подобие улыбки и протянул в окно пачку.

— Мерси, товарищ турок! Счастливого пути! — солдатик махнул своему сослуживцу автоматом. Шлагбаум пополз вверх.

«Нива» выползла из лабиринта бетонных блоков и покатила на север.

— Отдыхай, Босс, теперь до самого Ставрополя едем спокойно. Это был последний блок-пост на трассе, — пальцы Заурбека застучали по рулю в ритме лезгинки.

— А у меня это была последняя пачка «Мальборо», — огрызнулся Босс.

— Не плачь, сейчас все купим. И страну эту купим, и всех людей в ней купим. Да, Ширвани?

— Хорош трещать, балаболка! — мрачно отозвался Ширвани. — За дорогой смотри. Эй, Босс, у тебя какие-нибудь знакомые в Ставрополе есть?

— К счастью, нет.

— Почему к счастью?

— Менты на меня такого добра понавешали, до смерти не отмоюсь, — Босс смотрел на мелькавшие за окном бесконечные поля и изо всех сил себя жалел. Ну вот за что ему все это? Он что, бандит, вор, насильник? Он же, по сути, бизнесмен. И вот он, вполне приличный бизнесмен, едет в одной компании с боевиками. С бандитами, чего уж там. Едет, между прочим, чтобы на них работать. Это покруче будет, чем подпольный бойцовский клуб. Эти сволочи чекисты сами виноваты: превратили вполне тихого бизнесмена — не без греха, но кто нынче без греха — в того, кто станет работать на бандитов. Потому что больше ему податься некуда. Не-ку-да. Действительно ведь — до смерти теперь не отмыться от их подставы.

— Забудь! — ухмыльнулся Заур. — Ты теперь турок! Ха-ха! Только на родину ехать не советую. Могут недоразумения возникнуть.

— Потому что я турецкий язык не знаю?

— Нет, это мелочи. Потому что парень, паспорт которого у тебя в кармане лежит, туда уже никогда не доедет, — Заур расхохотался в голос. — Ты чего нахмурился, Босс? Шуток не понимаешь? Или думаешь, жить по паспорту покойника — плохая примета? Или в Турцию так уж захотелось? Ничего, вот поработаешь, другой паспорт добудешь — и в Турцию сможешь слетать, и в Шмурцию, и даже в Настурцию!

Глава 30

Летел на задание Борис, уже ни о чем не думая, уже затикала в нем нацеленная на схватку машина. Ну, посмотрим, как они его остановят! Нет такой силы в этом мире. Он вернется к Алене, он вернется к родителям. И вернется — победителем!

Петр Петрович, сидевший через ряд, сладко похрапывал. Но тут вдруг самолет нырнул в воздушную яму, майор дернулся и сразу заорал в сторону пилотской кабины:

— Эй, командир! Не дрова везешь! — он повернулся к Борису. — И чего я с тобой поперся?! Мне ведь там даже из самолета показаться нельзя будет.

— Почему? — удивился Борис. — Климат неподходящий?

— Климат! — передразнил Теплов и принялся раскапывать недра своего бездонного портфеля. — Вот, я же знал, что не мог его забыть! Теперь-то уже, можно сказать, музейный экспонат… — он протянул Борису пожелтевший листок, покрытый завитушками арабской вязи, окружающей три невнятных, похожих одна на другую фотографии.

— И зачем мне это? — растерялся Борис. — Я же языка не знаю.

— Вот вроде умный ты парень, Козырев, а иногда как дитя малое, — майор любовно расправил бумажку и начал водить по ней пальцем. — Листовка типа «их разыскивает милиция». Только не милиция, а как раз бандиты. Вот снайпер наш один. Они думали, что он девушка, потому что стрелял исключительно по… как бы тебе сказать… в пах, короче. Такой у него почерк был. Живой, кстати, не поймали они его. Вторым номером командир разведывательной роты, светлая память… — Петр Петрович вздохнул. — А вот и я! Третьим номером в списке. Они эти бумажки всем своим головорезам раздавали. Видишь, сколько денег за меня обещали? — количество нулей действительно впечатляло. — Эх, мог бы тогда за такие деньги двушку купить в спальном районе. Надо было сдаваться.

С листовки на Бориса смотрел бородатый бандит с вытаращенными глазами и перекошенным лицом.

— Не похож, скажешь? — усмехнулся Теплов.

Борис покачал головой:

— Не очень.

— Поэтому и живой, — подытожил Петр Петрович. — С тобой та же петрушка. Думаешь, ты сейчас сильно похож на выпускника средней школы Бориса Козырева? Ухо даю на колбасу, тебя бы и брат твой родной не узнал.

— Нет, Глеб бы узнал, — возразил Борис. — Но он-то ладно. Но меня же в новостях все увидят.

— Мы журналистов близко не подпустим, не волнуйся. И потом, не забывай, ты везде будешь с охраной, — майор кивнул на четверых агентов, которые сидели в хвосте салона с открытыми ноутбуками на коленях — резались в морской бой. — Они все щелчки фотоаппаратов на себя возьмут. Работа у них такая, услышишь щелчок, прикрывай свой объект. Потом уже разбирайся, что это щелкнуло, затвор Макарова или кодак.

Борис скептически усмехнулся:

— Как же меня Салаудди украдет при такой бдительности?

— Это его головная боль, — отмахнулся Теплов. — Придумает что-нибудь. Он же будет считать, что вокруг тебя олухи из охранного агентства. Сочинит какой-нибудь неожиданный ход — грубый, но дерзкий. Он когда-то в этом цирке от морпехов отбивался, его оттуда по трубе вытаскивали. Там их внизу целый лабиринт, и одна как раз под раздевалкой, точнее, под душевыми кабинками. И выход из ВИП-ложи там неподалеку, и Салаудди это тоже наверняка знает. И когда он начнет действовать, ребятки это поймут. И ему помогут.

— А не проще его грохнуть, когда они поймут?

Петр Петрович покачал головой:

— Ну, так он сам-то светиться не станет, будет где-то рядом. Да и нам этот шакал нужен постольку-поскольку. Бегать ему все равно недолго осталось, его и свои готовы сдать с радостью, надоел всем хуже горькой редьки. Он же упертый, как три ишака. Его даже допрашивать бесполезно, он из тех, кто язык себе готовы откусить, лишь бы к сотрудничеству не вынудили, голову об стенку разобьет, только бы лишнего не сказать… Отмороженный… — Теплов сокрушенно махнул рукой. — Но груз, который он получит, нам найти необходимо. Только у него соберутся все три посылки от наших арабских благодетелей. Уберем Салаудди — намеченную акцию еще кому-нибудь перепоручат, дело нехитрое. А мы тогда и знать не будем, ни где этот груз проклятый, ни кто им орудовать станет. Так что только сейчас и только через Салаудди мы можем на них выйти и намеченное ими зверство предотвратить. Вот, Боря, какую игру ты поведешь. Если мы все правильно просчитали. Этот Бекхан, твой папаша по легенде, единственная заноза у Салаудди. Сам знаешь где.

— Так он сначала с грузом разберется, проведет этот теракт или что он там удумал. А уж потом начнет со мной разбираться.

— Заноза у него, Боря, очень уж сильно до сих пор свербит. Не упустит он такую возможность. Потому что шанс очень уж короткий: раз — и нету. В твоем интервью будет сказано, что сразу после турнира ты улетаешь к папе. А где папа? Никто не знает. И это на самом деле так. Представь, даже я не знаю, — Петр Петрович взглянул на часы. — О, как раз сейчас твое интервью транслируется. Ты его прямо из самолета даешь, в режиме онлайн. Интернет — если его грамотно использовать — отличная штука.

— А я и не заметил, что я интервью даю! — Борис понимал, что вокруг его собственного задания — смертельно опасного, но, по сути, простого — возведено целое здание всевозможных сложностей и хитростей, но все равно каждый раз удивлялся — надо же, еще и вот это Теплов предусмотрел!

Самолет начал снижаться. В иллюминатор Борис увидел, как со всех сторон к их самолету подстраиваются истребители. Петр Петрович тоже их увидел и самодовольно засопел.

— Люблю правдоподобность! — ухмыльнулся он. — Чтобы сопровождение от военных. Вот они, небось, матерятся, летчики эти. Подняли ни свет, ни заря, причем ладно бы в боевую операцию, а то типа в почетный караул! А сегодня выходной. Думают, что большая шишка летит. Сколько на тебя одного топлива будет потрачено, Борис, ракету на Марс могли бы запустить.

— Вот и запускали бы!

— Всему свое время. Теперь о главном, — Теплов вытащил из кармана четки. Борис подивился их необычному цвету и фактуре. Как будто жемчуг, только серого мглистого цвета. Чуть шершавый и ощутимо тяжелый.

Опуская четки в ладонь Бориса, майор хитро прищурился.

— В каком камушке маячок?

Тот закрыл глаза и начал перебирать камень за камнем. Прошел по всей нитке, ничего не почувствовал.

— Не спеши! — подбодрил его Петрович. — Еще разок попробуй.

Борис стал тщательней ощупывать каждый камень. Он сосредоточился, даже закрыл глаза. Есть.

— Вот он, Петр Петрович!

Теплов одобрительно покачал головой:

— Об одном я тебя, юноша, прошу, — майор отвернулся к иллюминатору, голос его дрогнул. — Возвращайся. Не огорчай меня. И… Даю тебе слово офицера, это твое первое и последнее задание.

— Спасибо, Петрович. Мне по-другому нельзя. Я тоже слово дал. И Алене. И родителям. Ладно, давай без соплей!

— Давай! Расслабляться-то не время, — он повернулся к Борису. — А как же ты определил, в каком камешке я маячок замуровал? Ты же их даже не рассмотрел.

— Так на вес! Метку на камешке и дурак увидит. Не, камушки, если честно, все разные, но этот… Черт его знает, может, и не на вес… Может, интуиция?

Теплов покрутил головой:

— Ох, Боря, ты и монстр, доложу я тебе. Только Салаудди тоже персонаж редкостный. Чутье по-настоящему звериное. Двоих наших ребят расшифровал с ходу, за пару минут, они и слова сказать не успели. Мы и четки эти не просто так ведь сделали. Тоже своего рода маскировка. Такие же — из метеоритной породы — есть у нескольких, как бы их назвать, арабских товарищей, которые нам совсем не товарищи. А один — как минимум один — из них еще и к этим проклятым посылкам для Салаудди имеет отношение. Такие четки не то чтобы редкость, но все-таки не на каждом шагу попадаются. Мало ли… Может быть… Тут, честное слово, уже не знаешь, на что уповать. Я уж и пальцы готов скрещивать, и через плечо плевать, и свечки перед всеми иконами сразу ставить… Эх… — Теплов покрутил головой, вздохнул. — Хоть самому гримируйся и к нему в логово иди. Да нельзя мне!

— Ага! — Борис разглядывал четки. — Сейчас ты мне скажешь, что вы с ним дрались один на один на краю пропасти, как Шерлок Холмс с Мориарти, и ни один никак не мог одержать верх. Потом вы упали в бурный горный поток, и ледяная вода разлучила вас. Но оба поклялись найти другого и убить во что бы то ни стало. Только один поклялся на Библии, а другой на Коране.

— Очень похоже, кстати, — усмехнулся майор. — С одной малюсенькой поправкой. Салаудди не клялся. Он уверен, что уже меня убил. У него, по слухам, коллекция офицерских медальонов имеется. Немаленькая, как ты понимаешь. И мой медальон в этой коллекции, как я надеюсь, один из самых ценных экспонатов. Эх, лихие были денечки!

— Передать ему от тебя привет, когда он будет при смерти? — непонятно, в шутку или всерьез, спросил Борис.

— Это было бы слишком фантастическим финалом! Просто Голливуд какой-то. Ну тебя, Козырев! Расстраиваешь старика глупыми фантазиями!

Самолет, коснувшись колесами взлетной полосы, чуть подпрыгнул. Охранники отложили свои ноутбуки и зааплодировали пилотам, приветствуя мягкую посадку. Борис взглянул в иллюминатор.

— Где же толпы журналистов? Где оркестр? Вижу только каких-то побитых молью солдатиков с флажками.

— Мы приземлились на военном аэродроме, — пояснил Теплов, — так безопасней. На городском трудно контролировать ситуацию, слишком много местных джигитов. И все из спецслужб. Если бы они только удостоверениями размахивали! Но они размахивают стволами, так что мы с ними общий язык находим плохо. А ты уже приготовился шагать по ковровой дорожке и раздавать автографы визжащим от восторга школьницам?

— Типа того!

— Успеешь еще. Давай прощаться! Все помнишь?

— Вроде все.

— Как ты разговариваешь, агент Козырев? Что это за бесконечные «типа», «вроде», «прикинь»?! Ты боец или малолетний пивосос из столичной подворотни?!

— А как я должен говорить?

— Ты должен мне отвечать по уставу: «Так точно, товарищ майор!».

— Я что, типа рядовой? — Борис засмеялся.

Но майор Теплов ничего смешного в разговоре не увидел.

— Вернешься — станешь лейтенантом запаса! — мрачно ответил он и достал рацию. — Земля! Мы на месте.

— Ждите! — распорядился из рации голос, который Борис сразу узнал, — голос генерала Панкратова. — У вас еще интервью не закончилось.

Борис разглядывал в иллюминатор пейзаж. На самом горизонте из облаков еле виднелась снежная вершина горы. Как мираж, она плавилась в жарком июньском мареве, висящем над бетоном взлетной полосы. Взглянув, куда это так всматривается его подопечный, Теплов пояснил:

— Это Казбек! Редко его отсюда видно. Будем надеяться, что это добрый знак.

Рация снова захрипела голосом генерала:

— Майор! Быстренько просмотрите вместе с агентом Козырем интервью, которое пошло в эфир. Если будут вопросы, я на связи. Правительственная делегация и силовики подъедут к вам минут через сорок.

— Чего его смотреть, я его сам монтировал, рассказал бы в двух словах, и все дела, — заворчал майор. — Ладно, посмотрим! Приказы надо выполнять. Сейчас полюбуешься на себя, — он вытянул из своего безразмерного портфеля планшет, потыкал пальцем в дисплей. Действительно, Борис не сразу себя узнал в возникшей перед ним картинке. И не сразу сообразил, откуда Петрович взял запись для монтажа. Небось, с одной из камер внутреннего наблюдения: Борис сидел почти в профиль, так что рот оставался в тени, шевелятся губы или нет, не разобрать. Человек, который задавал вопросы, и вовсе присутствовал в кадре лишь в виде торчащего сбоку колена. Говорил спрашивающий с заметным акцентом:

— Вы примете участие в турнире?

— Я для этого сюда и направляюсь. Чтобы все увидели, что я достойный сын своего отца. Надоели сплетни, что я полудохлый наркоман, не вылезающий из ночных клубов. И это я озвучил не самую гнусную версию из множества, которыми заполнен интернет. Там, кстати, и фальшивых моих фотографий немало.

— У вас есть какие-то достижения в боевых искусствах, вы уже участвовали в каких-нибудь турнирах?

— Нет, я не профессиональный спортсмен. Это мое хобби.

— У вашего отца много врагов. Вы не боитесь стать мишенью их гнева?

— У меня хорошая охрана. И самое главное… Если кто-то считает, что сын отвечает за отца, значит, этот человек признает тем самым свою слабость. Рассуждает он примерно так — со взрослым мужчиной я ничего сделать не могу, поэтому вымещу свою злость на его сыне. Это означает только то, что этот человек уже признал свое поражение.

— Судя по вашим ответам, вы неплохо знакомы с восточной философией.

— Некоторое время я провел в монастыре в Тибете. Целью приезда туда были мои спортивные интересы, но уже там появились и другие. Спасибо за интерес ко мне, но мы уже заходим на посадку. Всем салам алейкум!

— А голос? — удивился Борис, когда запись закончилась. — Не помню, чтобы я говорил что-то подобное.

— Не заморачивайся, — отмахнулся Теплов. — Робот говорил. Ну… программа компьютерная. С соответствующей маской. Так что голос твой, не сомневайся.

Борис только покачал головой.

— Да я не сомневаюсь, я удивляюсь. Петр Петрович, и зачем вообще нужен этот балаган? — он кивнул в сторону погасшего экрана.

— Тебе не понравилось? — майор удивленно вскинул брови. — Мне кажется, ты выглядел очень пристойно. Вот увидишь, пока ты отсюда доберешься до цирка, у тебя будет целая армия фанатов. Цель же мы преследуем простую — слить как можно больше разной информации. Ты же понимаешь, что такое интернет: все, что в него попадает, тут же начинает обрастать кучей комментариев, обсуждений, слухов и домыслов. В этой каше через всего-ничего ни один мудрец уже не разберет, где правда, где ложь, а где сапоги всмятку. Ну, то есть грамотный человек все это процедить способен, но, — он поднял палец, — не за одну минуту. Время! Вот что нам нужно. Чем мутнее информационный бульон, тем больше мы выгадываем времени. Знаешь, чем я буду заниматься всю обратную дорогу?

— Спать! — убежденно заявил Борис.

— Нет, талантливый ты мой, — Теплов покачал головой. — Я буду бомбить социальные сети откровениями о твоей персоне. От лица твоих соседей, одноклассников, тибетских монахов, боевых командиров, депутатов всех стран. Наговорю много гадостей, честно предупреждаю. Гадости лучше распространяются. Так-то, Руслан Бекханович. Галстук поправь! И очки не снимай. И никакой восточной мудрости, умоляю. Самая длинная фраза, которую ты сегодня можешь себе позволить, это «Пожалуйста, передайте мне соль и перец».

На летном поле показалась колонна машин в сопровождении мотоциклистов.

— С Богом, Боря! — Теплов обнял юношу. — Я в тебя верю! Удача любит отчаянных!

Борис вспомнил, как ему нужно активировать маячок, который дремал внутри его тела и в котором отчасти заключалось его спасение, и развеселился:

— Главное, Петрович, вовремя на голове постоять!

— Главное, мой юный друг, — назидательно проговорил Теплов, — вовремя смыться. Даже если ты понимаешь, что задание твое сыпется, и тебе, разумеется, хочется погеройствовать, как в боевиках со Сталлонами и Шварценюгами. Тебя, в отличие от них, могут загасить по-настоящему. И не просто могут, а… — он состроил страшную рожу и действительно стал похож на голливудского суперкиллера. И добавил уже с обычным хитрым смешком: — Но я тебе ничего этого не говорил!

Глава 31

В Ставрополе машина с Ширвани, Заурбеком и Боссом долго колесила по районам частной застройки. Должно быть, проверяют, нет ли слежки, догадался Босс. Когда через несколько томительных часов наконец подъехали к нужному дому, он уже засыпал на ходу. Точнее, сидя.

— Вот здесь машину поставь, Заур, — скомандовал Ширвани, выбравшись наружу. — Наш уважаемый турок пойдет со мной, а ты останься. Там тебе делать нечего. Сиди, посматривай по сторонам. Я скоро вернусь!

Заурбек пожал плечами. «Ты начальство, тебе виднее», — думал он. Место же это надо хорошенько запомнить, может, еще пригодится. Он отметил про себя, что металлический чемоданчик, который привез араб, Ширвани взял с собой, но свой вещмешок оставил в машине. Значит, останавливаться здесь мы не будем.

Ага, вот это кое-что любопытное!

В чердачном окне домишки, куда Ширвани увел Босса, загорелась лампочка.

Уж не заветный ли чемоданчик, который они ждали в горах три месяца, там сейчас прячется в укромном уголке? Конспираторы из них как из меня президент Соединенных штатов, усмехнулся Заур. Я, по-вашему, предмет пейзажа здесь. Сижу в машине и зорко смотрю по сторонам, не подбирается ли к логову наших великих и ужасных полевых командиров федеральный спецназ.

Он знал единственный надежный способ спрятать что-нибудь ценное — запаиваешь в целлофан, кладешь в мешок вместе с пудовой гирей. Цепляешь мешок на веревку и спускаешь свой клад в зловонную дыру общественного сортира на железнодорожной станции. К веревке поплавок привязываешь — под цвет окружающих фекалий. Очень противно и совсем не гигиенично, зато надежно. До сих пор в Гудермесе дожидается неизвестно кого на дне сортира две снайперских винтовки СВР с боекомплектом и цейсовской оптикой. Тоже своего рода клад, мысленно хмыкнул Заур, такие игрушки серьезных денег стоят. Кусков десять зеленых — это как минимум. Может, и доеду когда, вытащу. Там при нынешней жизни вряд ли кто соберется сортир выгребать.

«Про свет в чердачном окошке, — зло подумал он, — я запомню, очень хорошо запомню. Может, это в моей судьбе будет свет в конце тоннеля? Пора, пора завязывать с этими играми в мальчиша-плохиша. Все, кто с мозгами был и в живых остался, давно уже в Бельгиях и прочих Даниях ночными клубами да казино заведуют. А я все по горам скачу, а ведь не мальчик уже. Сейчас пора бы и поесть, и душ принять. Почти сутки в дороге, шутка ли. Это Ширвани, горный козел, может месяц не мыться. Вон, уже возвращается, слава богу. Да не один…»

Ах ты, шайтан тебя раздери…

Салаудди он не видел уже несколько лет. В их последнюю встречу тот был в папахе, с бородой чуть не до колен, из-под которой посверкивали непонятные ордена. Да еще сабля, газыри, аксельбанты — главный горный полководец, фу-ты ну-ты! Приехал на встречу полевых командиров с ротой охраны, сразу с кем-то сцепился. Вопли, пальба. Заурбек тогда, посмотрев на весь этот спектакль, заявил в сердцах: «Танцор диско отдыхает», — с намеком на популярный индийский боевик. Так, с его легкой руки, Салаудди и называли с тех пор — «Танцор диско». За спиной, конечно, услышал бы — шутник и минуты бы не прожил. И вот надо же — объявился.

Заурбек суетливо выскочил из машины поздороваться с наибом. Тот только рукой махнул раздраженно, дескать, не суетись, не время и не место.

Только когда Ширвани и Салаудди устроились на заднем сиденье, Заурбек отважился спросить:

— Куда сейчас? — всем видом он старался демонстрировать почтение и послушание. Слишком хорошо знал, чем может грозить малейший намек на дерзость. Это при Ширвани он позволял себе шутки, а рядом с Салаудди — притихни, как мышь под метлой, и не отсвечивай. Заурбек сам однажды видел, как в ответ на невинную, беззлобную, совсем не обидную шуточку один из боевиков рухнул с пулей между глаз. Правда, тот боец был из отряда давнишнего недруга Салаудди, может, таким образом посылался вызов? Мол, ответь, если можешь, поглядим, кто круче. Но, скорее всего, Салаудди просто рассердила фамильярность рядового бойца. Нет уж, такого лучше не раздражать. Как говорят старики, от лишнего поклона голова не отвалится, а если не можешь откусить грозящую руку — поцелуй ее, останешься жив — успеешь откусить.

Хотя говорил Салаудди вежливо, унижать Заурбека не пытался:

— Сейчас нам надо пересесть с этой развалюхи на нормальную тачку. И с нормальным водителем. Без обид, Заур! Я имел в виду, что нужен свежий человек. Ты сколько уже за рулем? А на колесах придется провести сутки, если не больше. Некстати тут одна головная боль появилась. Не вовремя. Лучше бы после… На большое дело с больной головой ходить нельзя. Да, Ширвани? — тот кивнул. — Вот поэтому, — мрачно подытожил Салаудди, мы сегодня примем таблетку от головы. Хорошую таблетку. Чтобы голова у наших врагов заболела, — он оглядел своих спутников, словно ожидая вопросов, но те благоразумно молчали.

И тут он их ошарашил:

— В цирке давно были?

— Я никогда, — торопливо сообщил Ширвани. — В зоопарке был один раз, маленьким еще. Помню, там воняло сильно.

— Не помню уже. Когда в Москве учился, ходил куда-то. То ли на елку новогоднюю, то ли еще чего-то такое, — отозвался Заурбек, хотя чувствовал, что их ответы Салаудди до лампочки. Он все уже решил. За всех. Их дело — слушать и исполнять. Со всех ног. Не поторопишься — пулю между глаз получишь.

— Сегодня мы пойдем в цирк! — глаза Салаудди зажглись недоброй радостью. — И устроим там страшный цирк! Правда, пригласительных билетов у нас нет, потому что там нас не ждут. Но мы зайдем с черного хода. Поезжай сейчас прямо, потом я скажу.

Машина начала набирать скорость.

— Я тебе, Ширвани, удивительную вещь расскажу, хочешь? — Салаудди снял убогие очочки и распрямился, на глазах превращаясь из прибитого жизнью сельского учителя в того, кем он был на самом деле — в полевого командира, от одного имени которого бросало в дрожь каждого, кто бывал на последних кавказских войнах. — Я, друг мой, оказывается, недавно упал в горную речку. Бряк — и там! Далеко отсюда, в Бадахшане. И долго, наверное, лежал — даже заболел. Воспалением легких заболел. Тяжелым. Чуть ли не трехсторонним.

Ширвани юмора не понял.

— Я тебе сочувствую. Быстро выздоровел? Выглядишь нормально.

— Так это еще не все! — прищурясь, воскликнул Салаудди. — Самое интересное, что прямо сейчас я лежу в пакистанском военном госпитале и умираю. Состояние безнадежное. Наверное, у меня сейчас высокая температура, может, я даже без сознания… — добавил он нарочито печальным голосом.

— А, это федералы так думают? — догадался Заурбек.

— И федералы тоже, — усмехнулся Салаудди. — Но главное, так думает Бекхан. И не просто думает — прямо уверен, что я лежу уже почти мертвый.

— Откуда ты знаешь, что он думает? — покосился на него Ширвани.

— Потом что он послал своего сына-малолетку замиряться с нашими врагами, — Салаудди сплюнул на пол машины. — Ты помнишь, сколько денег он у нас украл, когда подло сбежал?

Ширвани пожал плечами.

— Почти миллион там был. Примерно. Точно не помню, — его явно не волновала эта сумма. Миллион туда, миллион сюда. Деньги в отряды шли потоком. А когда поток вдруг иссякал, всегда можно было кого-нибудь украсть и выкуп потребовать. Ну, или еще что-нибудь в этом духе проделать. Подумаешь, деньги! Ширвани сам однажды, когда в засаду попал, бросил в лесу сумку — тысяч двести-триста там было, тоже не совсем копейки. А он бросил и ни на минуту ни разу не пожалел. Правда, сумку ту он заминировал. Вот смешно, если она и не взорвалась до сих пор. Лежат денежки, ждут дурака какого-нибудь.

— Эта падаль тогда прихватила семьсот пятьдесят тысяч, — сухо уточнил Салаудди. — Теперь я хочу вернуть эти деньги. С процентами.

— Чего, у нас денег нет? — удивился Ширвани.

— Дело не в деньгах, — Салаудди скривился так, словно лимон откусил. — Это он меня хочет так унизить. Он думает, я там где-то подыхаю, а мне рассказывают, что сын Бекхана вернулся на родину белый и пушистый. И все ему будут аплодировать. Он хочет на моем горбу в рай въехать! — Салаудди шарахнул кулаком в спинку сиденья перед собой, так что Заурбек от удара чуть не влетел головой в лобовое стекло. — Но он просчитался, — прошипел Салаудди. — Мы сегодня похитим его сосунка и вытащим из его папаши все деньги, которые у него есть.

Ширвани наморщил лоб.

— Салаудди, а это срочно? Может, мы сначала сделаем дело, которого от нас все уже долго ждут? Мне кажется, это важнее личных счетов.

— Это не личные счеты, дорогой! — от ярости Салаудди уже брызгал слюной. — В моем лице он глумится надо всеми воинами Аллаха. Если такое позволять, что все люди про нас будут думать? Что с нами так можно обращаться? Что можно вытирать о нас ноги? Нет, мы должны всем показать, как наказывают тех, кто плюет на наши законы и на нашу честь. Заур, здесь налево! Увидишь вывеску «Автосервис» — проедешь метров пятьдесят и остановишь.

— И что, мы втроем сегодня поедем отлавливать сына Бекхана? Я и не знал, что у него дети есть, — озадаченно протянул Ширвани.

— Ты не поедешь, конечно. Тебе и десяти шагов по Грозному не пройти. Слишком ты известная личность. Есть там у меня ребята нормальные. Это много времени не займет. Сегодня мы его вытащим, а завтра спокойно начнем операцию.

— Почему в цирке?

— Там турнир сегодня по единоборствам всяким. Этот Руслан, сын Бекхана, специально приезжает на турнир. Он-то вроде как ничем не рискует. Бекхан как думает — я при смерти, остальные мои бойцы по пещерам прячутся. Поэтому и хочет сына предъявить. Понты у него такие. Ничего, еще посмотрим, у кого понты круче. Да и деньги лишними не бывают. Потому что на них всегда можно прикупить немного свинца. И снарядить в дорогу пару-тройку хороших специалистов, — Салаудди прищурился, словно высматривал что-то под собственными веками. Что-то невидимое окружающим, но приятное.

Ширвани не мог скрыть недоумения:

— В дорогу — куда?

— Туда, где Бекхан свою трусливую задницу прячет! Я его из-под земли достану, если мы его щенка прихватим… — Салаудди вдруг хлопнул Заурбека по плечу. — Вон табличка, тормози. Пойдешь со мной, надо выбрать две нормальные машины.

— Кто вторую поведет? — спросил Заурбек, которому заранее было ясно, что его начальники за руль не сядут. Не барское это дело — баранку крутить. — Взяли бы нашего гостя тогда, Босса, документы у него чистые.

— У него сейчас другие заботы. Пусть делает, что велено. Я, правда, толком не понял, он откуда вообще взялся? Понятно, что на засланного казачка он не тянет, но как он к вам в горах приблудился?

— Это ты, Салаудди, точно подметил, — рассмеялся Заур. — Приблуда он и есть. В Москве сидел, ну, в смысле жил, кормился всякой чепухой по мелочи. Но с ментами не смог договориться, дурачок. Они его и кинули по полной программе. Ничего интересного. Еще одного фраера жадность сгубила. Там, в селе родня у него, по матери. Он к ней приехал, только похоронить успел. Я с пацанами московскими поболтал, они его знают. Скользкий, понятно, фрукт. Но безобидный. Одна кличка чего стоит! Он, видите ли, Босс! Босс-отсос!

— Такие тоже бывают полезны. Есть такая поговорка: каждый шесток должен иметь свой сверчок. Ширвани, а тебе какую машину взять? Чтобы ты не грустил. — Салаудди пихнул старого приятеля локтем в бок.

Тот отмахнулся:

— «Запорожца» горбатого мне подбери. Но чтоб с форсированным движком. Расстроил ты меня, товарищ дорогой, своими планами. Я людьми рискую. Таких бойцов я больше не соберу никогда, это последние профессионалы, — Ширвани нервничал, но сдержаться не мог. — Сделаем дело — потом хоть всю бекхановскую родню в заложники забери.

— Это ты мне советы по жизни мудрые даешь? — едва слышно прошипел Салаудди.

В зеркале заднего обзора Заурбек с ужасом увидел, что оба его командира потянулись за пистолетами. «Хорошенькое сейчас может случиться приключение», — подумал он. Как начнут палить! Посередине города, средь бела дня! Он начал потихоньку сползать с сиденья вниз, под рулевую стойку. Хотя, если они друг друга угробят, а он живым останется, за два таких трофея федералы ему отсыпят приличных премиальных. А еще есть посылочка на чердаке с ценным арабским гостинцем.

Всем хороша машина «Нива», да вот только, чтобы с заднего сиденья пассажирам выйти, нужно переднее откинуть. Тесно стало двум бандитам на этом заднем сиденье. Но просто так не выскочишь! Это и спасло ситуацию. Когда наверняка убить не можешь, лучше и не начинать. Да и что это за смертельный поединок, когда и развернуться негде лихому джигиту?!

— Все, Салаудди, все! — Ширвани медленно убрал руку от кобуры под мышкой. — Ты прав! К тому же, слава Аллаху, приказы не обсуждаются. Прости, забылся. Дорога была тяжелая, нервная.

— В другой раз думай головой, с кем разговариваешь! — Салаудди поставил пистолет на предохранитель. — Там дел на полчаса. Я этот цирк как свои пять пальцев знаю, мы там с морпехами рубились. Думаешь, я бы полез на рожон из-за этого подонка? Он и мизинца моего не стоит. И твоего тоже! Мы с тобой воины, а он кто? Он фарцовщик, дешевка. Он хочет к новой власти присосаться. Как пиявка. Зная, что главное присосаться, а потом попробуй его оторвать. И если у меня есть возможность эту пиявку раздавить, я должен это сделать. Чтобы все поняли, кто пиявка, а кто истинный воин Аллаха. Пошли, Заур!

Заурбек вышел и порадовался ветерку, который остудил его вспотевшее от страха лицо. Нет, при первой же возможности надо удирать! Что за психи, чуть что — сразу за стволы. Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

Откуда эта фраза застряла в его голове? Чудно. Наверное, из школьной программы, стихотворение какое-нибудь. Полоумные эти русаки, стихи пишут. И потом еще других заставляют учить их. Вот песни — это другое дело.

Заур шел следом за Салаудди, который снова нацепил очочки и шляпу — ну точно, сельский учитель не то в отпуске, не то вообще на пенсии, — и вполголоса напевал известную песню «Лучше друга, чем вайнах, в мире не найти».

Салаудди песню услышал и шикнул:

— Ты бы еще лезгинку здесь сплясал! Совсем мозги в горах простудил. Успеешь еще напеться, когда все дела сделаем…

Глава 32

Если бы в этот солнечный день прохожие на мосту через Сунжу были чуть более внимательны, то смогли бы наблюдать странное явление — неспешно плывущие поперек течения пять кустов плакучей ивы.

Но прохожих было немного, да и те торопились по своим делам, не глядя на реку. Чего глядеть? Вода и вода, течет и течет.

Странные кусты, никем не замеченные, доплыли до берега и замерли, чуть покачиваясь на мелких волнах…

Пять облаченных в общевойсковые защитные комплекты и респираторы человек, освещая путь головными фонарями, брели по бетонной трубе от реки в сторону центра города. Двигаться приходилось по колено в зловонной жиже.

— Никогда не думал, что все дерьмо в моем городе прямо в реку сливают, — сердито буркнул первый в цепочке. — А я-то еще купался, когда пацаном был. И думал, что от меня только нефтью воняет.

— Как же мы его тащить будем? Здесь сам еле идешь, — забеспокоился другой.

— Поплывет, — фыркнул еще кто-то, — на коротком поводке.

Приглушенные респираторами голоса были почти неотличимы друг от друга.

Внезапно тот, что возглавлял цепочку, остановился.

— Э, здесь решетка! Толстая! И ржавая. Салаудди знать должен! Скажи ему, — обратился он к идущему следом.

По цепочке прошла волна переговоров: в одну сторону, потом обратно, к первому.

— Он сказал, она поднимается к потолку, от себя. Раскачивай! Ее снизу мусором занесло.

— Давай вместе! Слышь, посвети нам.

В темноте послышалось сопение, мычание, потом скрип.

— Есть! Она крепится как-то, нет?

— Нет, держи так.

Сзади раздался голос Салаудди:

— Смотри справа. Должна труба выходить, прямо под ноги.

Внезапно сверху до идущих донесся гул. Бетонная труба, по которой они шли, заметно задрожала.

— Это что, землетрясение? — встревожился кто-то.

— Это кто-то получил по голове! Или с трапеции бухнулся, — отозвался замыкавший цепочку Салаудди. — Мы уже под цирком.

— А я мог бы сейчас там сидеть… — мечтательно протянул кто-то. — Сто баксов отдал за билет. И место хорошее, прямо возле оркестра.

— Сейчас тебе ОМОН такое представление покажет, мало не покажется. На целую тысячу.

— Типун тебе на язык!

— Есть труба. Вот она торчит. Взрывчатка у кого? Салаудди, где взрывать будем? И главное, когда?

— Вот здесь крепи. По периметру. Смотри, видишь шов? Давай, аккуратно вдоль него и цепляй. А когда взрывать, нам постучат.

— Там большое помещение? Нам же он живой нужен.

— Не помню я точно, — буркнул Салаудди, — я уже контуженный был, когда меня через нее выволакивали. Не очень большое. Не спортзал. Метров тридцать, даже двадцать пять. Эта дыра выходит прямо в одну из душевых кабинок.

— Тогда предупреждаю, я все-таки не ювелир, — недовольно проговорил тот, что обследовал выход трубы. — Если этот сынок Бекхана будет в этой кабинке находиться, шансов у него не много. Его о противоположную стенку шваркнет.

— Шваркнет, так шваркнет, — рявкнул Салаудди. — Такое, значит, его счастье. Тогда мы его папаше труп будем продавать. И, что самое любопытное, цена от этого не изменится.

— А мы тут как же? — забеспокоился кто-то в цепочке. — Нам же надо куда-то схорониться, отойти подальше. Здесь пространство закрытое, контузит взрывной волной — и привет, барабанные перепонки вылетят, да и сотрясение мозга не слабое будет.

— Чего там сотрясать, когда там кость? — отозвался тот, кто крепил взрывчатку. — Не дергайся. Я делаю направленный взрыв. Такая взрывчатка — пальчики оближешь. В специальном институте в Москве изготовили, это пробная партия. Ее пока даже у самих федералов нет.

— А у тебя откуда?

— У меня везде блат, как раньше говорили. Только раньше по блату что доставали? Колбасу, колготки, холодильники. Теперь другой дефицит. Ты знаешь, сколько у этих изобретателей зарплата там?

— Откуда мне знать? Я вообще зарплату в своей жизни ни разу не получал. Только премии. За уши и за медальоны солдатские.

— Так вот, тот изобретатель, который это придумал, он в месяц получает столько, сколько мы с Асланом за вечер в кабаке оставляем. Если скромно сидим. Готово, Салаудди!

— Так, все заткнулись, — скомандовал он. — Полная тишина.

…Поздним вечером кусты пустились в обратный путь, причем вместо пяти их стало уже шесть…

Глава 33

Новое жилье Боссу понравилось. Даже интернет оказался подключен. И телевизор нормальный. Опять же, «Нива», хоть старенькая, но бегает ничего себе. Да, раньше он на такой тачке разъезжал, что в сторону «Нивы» и плюнуть бы побрезговал. Но, с другой стороны, три дня назад вообще пешком ходил. Потом на лошади, будь она проклята. Теперь вот и машина появилась какая-никакая. Опять же денег дали целый мешок. «Ничего так подъемчик получается, — самодовольно думал он, — а дальше, судя по всему, еще круче будет. Выплыву. И в Ставрополе люди живут».

Это только из Москвы кажется, что тут — глухая деревня. Но, пока они болтались по городу, он видел несколько торговых центров вполне столичного вида, автоцентр «Порше», клубы и прочие приметы цивилизации. Значит, жизнь здесь есть, и вполне даже современная. Для начала, чтобы почувствовать себя в своей тарелке, требовалось одеться.

Покопавшись в интернете, он скачал карту города, нашел адреса бутиков, взял пачку денег и поехал на разведку. Покружив в центре, купил все необходимое лично для себя. И решил, не откладывая, прощупать ситуацию со съемным жильем. Пятачок с негустой толпишкой арендодателей он приметил, еще бродя по бутикам, — в самом центре города, возле гостиницы «Интурист». На окружавших пятачок стенах густо лепились лохматые от лепестков с номерами телефонов объявления «сдам-сниму».

Переписав с десяток показавшихся перспективными предложений, Босс приметил энергичную девицу. За то недолгое время, что он осматривался среди бабушек, сдающих койко-места студентам, девица успела переговорить с десятком куда более солидных клиентов и при этом еще умудрялась безостановочно чего-то разруливать сразу по трем мобильным телефонам.

Остановившись неподалеку от нее, Босс закурил, выжидая удобный момент для знакомства. Но девица обратила на него внимание сама.

— Вы бы мужчина, ценник сняли! — она со смехом ткнула пальцем на воротник его пиджака. — Или это для того, чтобы все знали, сколько стоит ваш шикарный костюм?

С досадой вспоминая не отрезавшую бирки бестолковую продавщицу, где он делал покупки и там же, на месте, переодевался, Босс начал себя осматривать.

— Давайте помогу, мужчина! — девица достала из сумки косметичку, извлекла оттуда ножнички и чикнула где-то у него за шиворотом. — С жильем проблемы? — деловито осведомилась она. — Решаем на раз, — и тут же два из ее трех телефонов зажужжали дуэтом.

— У тебя перерыв бывает? — хмыкнул Босс. — Есть для тебя выгодное дело.

— Перерыв? — девица так вытаращилась, словно он спросил, когда она начнет играть на арфе. — Говорите, чего надо.

— Три дома и три квартиры! — для наглядности он растопырил на каждой руке по три пальца. — Все срочно. Здесь где-нибудь поесть можно, чтобы живым остаться?

— Задорого или просто поесть? — уточнила девушка и представилась. — Лариса!

— Поесть и поговорить. Я тебе шесть заказов одним заходом предлагаю. Давай, сворачивай здесь свои дела, — Босс крутанул на пальце ключи от машины. — Я на колесах, можем подъехать куда надо.

Ни ключи, ни явно выгодное предложение особого впечатления не произвели.

— Вы идите тогда в ресторан «Восточный», — девица махнула рукой, — это вон там, напротив рынка. А я минут через двадцать подойду. У меня здесь еще три встречи сейчас… — она тут же скороговоркой затараторила в телефон: — Я же вам русским языком сказала, в этом случае аванс вам не возвращается. Вот и думайте. Голова у вас для этого…

— Тебе там заказать еды какой? — прервал ее Босс.

Вопрос не ошарашил девицу так, как предположение о перерыве, но явно удивил. «Странный какой-то клиент, — подумала она. — Вроде серьезный, но мало ли что он сказал, может, никаких домов и квартир ему не надо, может, он просто клеится…»

— На ваше усмотрение, — бросила она. — Ну, пива с чипсами можно…

Через полчаса Босс и Лариса, сидя в отдельном кабинете, черкали каждый в своем блокноте. Еще через два часа Босс, уже немного ошалевший от кипучей энергии своей новой помощницы и от ее невероятной памяти, в которой хранились десятки, если не сотни вариантов, облегченно вздохнул. Требуемые точки были выбраны, оставалось только объехать адреса, посмотреть на жилье собственными глазами и расплатиться с хозяевами.

— После восьми поедем, — объявила Лариса.

— Почему не сейчас? — недовольно скривился Босс, которому хотелось побыстрее развязаться с делами. Ну, или хотя бы с этим.

— Пробки, — она развела руками. — Смысла нет бензин жечь, а главное — время впустую уйдет. И на пятачок мне надо вернуться. Ты, дядя, клиент знатный, но на тебе жизнь не останавливается. Так что подходи к восьми — и двинемся. По деньгам запомнил, сколько и кому?

— Записал все.

— Мне с каждой сделки платишь сразу после подписи. Я заготовлю договоры. Все на тебя оформляем?

— Да, все на меня.

— Ты сам во всех этих домах и квартирах будешь жить? Многоженец, что ли? — насмешливо хмыкнула Лариса.

— Я бы с радостью, — Босс подхватил шутку, — но все проще. Мы тут будем строить торговый центр. Компания моя, — он придумал это заранее и был страшно доволен своей изобретательностью. Сказав про свою компанию, он заважничал. — Приедут инженеры, строители, — подумал и добавил: — из Турции, как и я.

— Что-то ты для турка слишком хорошо по-русски говоришь, — скептически заметила девушка и постучала пальцем по паспорту, из которого выписывала данные. — И регистрация просрочена. Хозяева разные встречаются, могут недоразумения возникнуть.

Босс забеспокоился.

— А если найти кого-то, на кого договоры оформить? Можно такое?

Лариса повела плечом:

— Смотря что экономить будешь: деньги или нервы.

— Деньги не вопрос. А вот нервы хотелось бы поберечь. Так что делай так, чтоб все чисто было, я заплачу. Кстати, о нервах. Где в вашем городе можно нормально отдохнуть? Чтобы культурно все было? Ты меня понимаешь?

— Это к таксистам, — отмахнулась Лариса. — По развлечениям к ним. Я только крышу могу обеспечить. Как выйдете отсюда, рынок насквозь пройдете, там стоянка. До вечера?

— Я к восьми к «Интуристу» подъеду.

Лариса упорхнула, прихватив недоеденный пакет с чипсами.

Расплатившись, Босс отправился разыскивать таксистов. Надо, думал он, возвращаться в нормальную жизнь! Сегодня дела закончу и оттянусь по полной программе, решил он.

В рыночных рядах он неожиданно зацепился взглядом за молодую пару, беззаботно торговавшуюся с продавцом фруктов. Точнее, не взглядом: лиц он не разглядел — а вот голос парня показался знакомым. Вот только вспомнить, откуда, никак не удавалось.

Обойдя ряд, Босс начал искоса приглядываться к парню — лицо его тоже кого-то напоминало… Черт! Озарение пришло, как это и бывает с озарениями, внезапно. Это же тот самый Козырь, из-за которого вся жизнь под откос полетела! Только… он вроде блондин был?

Но если тут этот парень, тут и те, кто им интересовался, могут рядом крутиться. Ну, эти, из спецслужб. Так, ноги в руки и быстро отсюда, скомандовал он сам себе. От этого парнишки по жизни сплошная головная боль.

Нацепив темные очки, Босс ввинтился в людской поток.

Идея устроить загул, только что казавшаяся такой заманчивой, как-то сразу побледнела и потеряла привлекательность. Босс вспомнил свинцовый взгляд Полковника, вспомнил про то, что за паспорт у него в кармане и кто его сюда привез, и понял: самое разумное сейчас на его месте — сидеть и не рыпаться. Как говорится, тише воды и ниже травы. И с Ларисой этой надо стрелку перенести куда-нибудь в другое место, не такое людное. Вот же не было печали! Босс с досадой пнул по колесу «Нивы». И, точно в насмешку, раздался резкий, как выстрел, хлопок, и колесо с мерзким шипением осело. А вот нечего было машину на солнцепеке оставлять, ругал Босс сам себя. И уж тем более нечего было по перегретому колесу со всей дури ногой лупить… Запаски, конечно же, не было. Бросать машину и тащиться через весь город? А как потом сюда возвращаться? А по адресам квартирным как ездить?

К счастью, рынок был большим и вполне разнообразным, так что найти на его краю автомастерскую удалось быстро.

Уже возвращаясь в сопровождении тащившего колесо механика, Босс снова наткнулся на сладкую парочку. Те грузили в распахнутый багажник многочисленные пакеты. Рядом суетилась довольно молодая, лет сорока с небольшим, тетка в цветастом сарафане. Очень похожая на этого самого парня. Мамаша, небось, подумал Босс. Хотя номера на машине местные. Значит, семейный визит к ставропольской родне.

«Нет, ну вроде огромная же страна, — раздраженно думал Босс. — Почему, уехав из Москвы и вдобавок изрядно попетляв по окраинам, я натыкаюсь на столичных знакомых — и не самых приятных к тому же? Черт бы их всех побрал!»

Автоматически, как часто с ним бывало, запомнив номера, Босс быстрым шагом двинулся к своей «Ниве».

Рыночный шум скрыл от него восклицание женщины в сарафане:

— Куда, ну куда же ты вишни кладешь? Глеб! Ты из них компот прямо в багажнике хочешь приготовить?

— Ну теть Вер, я не специально, — виновато пробасил в ответ темноволосый, коротко стриженый парень.

Глава 34

Турнир, который стал таким удобным поводом для засылки Бориса, был ежегодным. Традиционно в нем соперничали две команды: в одной собирались представители федеральных служб, в другой — местные бойцы. И если последние реально добывали право считаться сильнейшими в соревнованиях самого разного уровня, то от силовиков выступали просто лучшие из тех, кто на момент турнира находился в республике. Им на ходу придумывали разные титулы и звания, но на самом деле это были самые обычные служивые люди, находящиеся в очередной командировке. Поэтому ситуация на турнире, как правило, вполне предсказуемо складывалась в пользу местных. Что всех устраивало. Местные побеждали, наивно веря, что одолели бойцов чуть ли не мирового класса, а вояки за честь быть побитыми получали премии и наградные.

Добавьте к этому традиционный тотализатор, и станет очевидно, почему среди местного населения турнир был настолько популярен, что считался событием года. Чтобы добыть билеты на него, нужно было обладать изрядной толщины кошельком или изрядными же связями — в свободной продаже билеты появлялись чисто символически.

В назначенный день и час все восемь касс цирка открывались и через пятнадцать минут закрывались, оставляя несколько тысяч возмущенных горожан и сельских гостей столицы в окружении почти такой же плотной толпы билетных спекулянтов. После чего начиналась уже реальная продажа билетов. Ко всему прочему немалая часть продаваемых «с рук» билетов были фальшивыми. Причем почти неотличимыми от настоящих: изготовлялись фальшивки в той же типографии и из той же бумаги, что и оригиналы. Даже печати на них стояли вполне подлинные. Подделывалась только подпись республиканского министра культуры и спорта. Но человек он был по-восточному ленивый, так что закорючку, отдаленно напоминающую абрис летящей птицы, мог бы вполне достоверно скопировать любой школьник.

В этот раз ажиотаж вокруг билетов разгорелся ничуть не меньший, чем обычно. Но хитроумному майору Теплову этого показалось недостаточно. Точно перед началом официальной продажи билетов «из самых достоверных источников» стало известно, что на нынешнем турнире, помимо традиционного награждения победителей, будет учрежден еще и приз для зрителей. Да не просто приз, возражали «самые осведомленные», будет самая натуральная лотерея: по номерам входных билетов будут разыгрываться автомобили. Да-да, совершенно точно, у меня свояк брата приятеля в администрации работает, у них уже инструкцию по проведению розыгрыша распространили. Сколько счастливчиков получат дармовые авто и какие именно, «достоверные источники» умалчивали. Но народную фантазию не остановить: то там, то тут, то в магазинах, то на базарах, то просто во дворах безостановочно шелестело: «Феррари», «Порше», «Мазерати», «Бентли», «Ламборджини». Солидные, но банальные «Мерседесы» и БМВ в обсуждениях даже не упоминались.

Говорили еще и о том, что федералы нынче выписали на турнир какого-то своего агента, который мало того что возглавляет наисекретнейшее подразделение российских «ниндзя», рядом с которыми «альфисты» — сущие младенцы, так еще и лично победил в специально устроенном — тоже секретном — поединке самого Брюса Ли. Никого совершенно не смущало, что легендарный Маленький Дракон умер чуть не сорок лет назад, так что большинство нынешних бойцов родились уже после его смерти и уж тем более не имели шанса вступить с ним в спарринг. Какие пустяки! Умер, не умер — главное, что наш секретный агент его победил, а сейчас должен появиться перед нашими собственными глазами. По другой версии, Брюса победил не какой-то там неизвестный агент, а ожидаемый на турнире сынок Бекхана. Самые «посвященные в тайны» утверждали, что поединок с Брюсом Ли — не более чем легенда, но прибывающий на турнир сын Бекхана — уже сам легенда: проводит бои с завязанными глазами, а пальцем может пробить танковую броню. И вообще умеет двигаться так быстро, что временами становится невидимым — точно-точно, как эти, из китайских боевиков, ну, вы знаете…

Так что когда эскорт с почетным гостем подъехал к цирку, вокруг здания бушевала толпа. Пока бронированный «Мерседес» министра культуры и спорта, в котором ехал Борис с охранниками, доехал от набережной до цирка, на нем уже красовалось с десяток надписей губной помадой — номера мобильных телефонов наиболее рьяных поклонниц.

И это при том, что немногочисленные доступные фотографии юного Руслана Бекхановича были, мягко говоря, не альбомными: и мутные, и ракурсы все какие-то неудачные. Понятно было, что парень вроде бы симпатичный, и фигура, судя по ростовым снимкам, отличная, ну, и не негр, об остальном можно было только догадываться. Даже цвет волос на разных фото колебался от бледного блондина до жгучего брюнета, о прочих деталях и говорить не приходилось.

«Знающие» товарищи объясняли подобную таинственность тем, что вроде бы папа юного бойца официально пока еще находится в международном розыске, поэтому и вокруг близких такой туман. Хотя, поясняли другие «знатоки», есть информация, что вовсе даже не в розыске, а совсем наоборот. В общем, дело ясное, что дело темное. Со многими бывшими соратниками Бекхана наблюдалась такая же история. Сегодня он враг народа, а завтра, глядишь, ему уже памятник стоит. А что он такого другого сделал? Ничего! Как разбойничал, так и разбойничает, только погоны другие.

Руслана-Бориса проводили в ложу для «особо важных персон», где его уже с нетерпением дожидались представители местной «элиты»: чиновники, депутаты, бизнесмены. Ни один из них не понимал, что за гость и какой от него может быть толк, но каждый старательно делал вид, что знает некую недоступную другим — непосвященным! — тайну.

Поговорить с гостем не удалось никому: четверо верзил-охранников дело свое знали и любого, приблизившегося «на расстояние беседы», тут же оттирали в сторону. Один из секьюрити, исполняя роль секретаря, по распоряжению Бориса собрал у всех визитки и даже назначил встречи. Тем, кто пробился поближе первым — на следующий день, остальным — как придется. Мысленно Борис аплодировал предусмотрительности Теплова: тот заранее описал, как все будет, и научил, как себя вести, похмыкивая себе под нос: «Обещать — не значит жениться, назначить встречу — не значит встретиться».

После финального боя была назначена пресс-конференция, а потом — отдельное интервью для республиканской газеты. Их представитель попытался прямо тут же узнать, планирует ли почетный гость лично участвовать в турнире, но Борис только изобразил почтительный поклон в сторону министра культуры и спорта:

— Здесь я не хозяин. Мы с господином министром еще не успели обсудить этот вопрос.

Министр многозначительно промолчал, пожевав губами, пошевелив бровями и сделав несколько загадочных жестов — понимать эту мимическую игру можно было как угодно.

На этом официальная часть подошла к концу, потому что в ложе появился командующий группировки федеральных войск вместе с военным комендантом города. Мрачно поздоровавшись с местной элитой и с юным возмутителем городского спокойствия, генерал объявил, что в связи со сложной оперативной обстановкой гость пока останется здесь со своей охраной, а дорогих гостей просят занять свои места согласно купленным билетам. Высокие гости для порядка повозмущались, но подчинились. Командующий, старый десантник, дослужившийся от рядового-срочника до генерала, был известен своей прямолинейностью, доходящей временами до грубости.

Бориса и его охрану он оглядел с нескрываемым раздражением.

— Я не знаю, парень, что ты за фрукт, но мне звонил Панкратов и просил тебя не трогать. Что я и делаю. Он сказал, что эта свистопляска с твоим приездом продлится до завтра.

Борис кивнул.

— До завтра я потерплю, — оглядев кипящий зрителями амфитеатр, генерал сплюнул. — Устроили балаган! Драться будешь? — неожиданно спросил он у Бориса, окинув его оценивающим взглядом.

Борис неопределенно повел плечом.

— Может быть… А что, есть противопоказания?

— Неприятностей не хочу, — сухо сообщил генерал. — Двое моих парней сегодня выступают, я специально их привез. А то что-то давно мы на этом турнире призов не брали, даже за державу обидно. Пора устроить здешним чемпионам судный день.

— Хорошие бойцы? — вежливо осведомился Борис.

Командующий усмехнулся:

— Если не хочешь огорчать свою маму, тогда не связывайся. Мамы любят, чтоб дети были здоровыми, и огорчаются, когда из них делают инвалидов.

— Я учту. Спасибо за совет, — безмятежно улыбнулся Борис.

Кивнув коменданту, генерал вышел из ложи, но тут же вернулся с министром культуры и спорта.

— Этот пускай тут с тобой посидит. А то он обижается. Его нечаянно вместе с остальными господами вывели.

Присев возле Бориса, министр доверительно наклонился к нему:

— Как отец?

— В порядке.

Борис полагал, что этого довольно, но министр, кажется, так не считал.

— Он про меня ничего не говорил?

— Вроде нет. А должен был?

Министр многозначительно поднял глаза:

— Мы с ним были почти друзья… И почти родственники… — он вздохнул. — С этими войнами так все запуталось…

Перед отправкой Теплов ознакомил Бориса, помимо прочего, и с самыми заметными фигурами республиканского Олимпа: мало ли с кем здороваться придется, лучше представлять, кто есть кто. Этот, нынешний министр, пять лет назад, дуясь от важности, доказывал иностранному корреспонденту, каким страшным злом для республики являются такие бандиты, как Бекхан. Борис вспомнил видеозапись этого интервью, и ему стало смешно и немного противно. Надо же: пять лет назад проклинал Бекхана в хвост и в гриву, а теперь близкого человека изображает…

— Вы мне схему турнира лучше напомните, — вежливо улыбнулся он назойливо-угодливому чиновнику.

Тот с готовностью начал объяснять:

— Формула простая. В первом круге — четыре поединка претендентов. Все — наши местные бойцы, победившие в районных соревнованиях. Четверо победителей выходят в следующий круг. Там дерутся с двумя победителями прошлого года и двумя представителями федеральных служб. Восемь участников, бои на вылет. Четверо полуфиналистов — еще два боя на вылет. Потом финальный бой.

На арене появились судьи и первая восьмерка бойцов. За ними — ведущий. Седой, солидный, в сверкающем серебристом смокинге и концертной белоснежной рубахе с галстуком цветов национального флага. Когда луч прожектора упал на изображавшую волка бриллиантовую заколку, во все стороны брызнули как будто крошечные молнии.

Наклонившись поближе к барьеру, Борис присмотрелся к седовласому — бессменный, уже почти легендарный диктор местного телевидения Руслан Дукаев. В приветственной речи он назвал Бориса Русланом Бекхановичем и даже слегка поклонился в сторону ложи. Пришлось подняться и помахать в ответ. Зал загудел, засвистел, в сторону ложи полетело несколько букетов, которые, впрочем, были молниеносно перехвачены охранниками Бориса.

«Директорская» ложа размещалась практически над оркестром, так что видеть находящихся в ней гостей зрители партера не могли. Один из сопровождавших Бориса охранников, закрыв ложу изнутри, уселся у ее дверей, еще двое сели справа и слева от юноши, а четвертый, встав у кулисы, принялся осматривать публику в оптический прицел.

«Глупость какая, — подумал Борис. — А если к дверям ложи кто-то снаружи подойдет и тупо их вынесет? Сидящего сразу сметут, двое по бокам, пока развернутся, тоже, скорее всего, полягут, разве что стоящий у кулисы что-то предпринять успеет. Интересно, эти самые охранники специально так разместились? Теплов же сказал, что они подыграют Салаудди. И все-таки не оставить никого снаружи — глупость. Слишком явно, слишком просто. Разве что ведущий к ложе коридор сам по себе охраняется. Но в таком случае похитить меня отсюда может разве что «волшебник в голубом вертолете». И, если так, единственный шанс — напроситься на бой с чемпионом…»

Если он тут такой же, как все остальные, то это будет чистая битва в песочнице. Местные бойцы Бориса разочаровали. Великолепно одаренные от природы, они демонстрировали идеальное сложение, изумительную скорость и — ужасающую технику. Скорее, даже почти полное ее отсутствие. Что за дурь — непременно стремиться завершить схватку одним ударом? Причем не столько эффективным, сколько эффектным — обязательно в прыжке, да еще и с диким криком. Как будто заранее предупреждали соперника — ща как дам!

«Скорей бы уже антракт, — думал Борис, — сил нет на это беспомощное безобразие глядеть!»

Глава 35

— Салаудди, сколько мы будем здесь торчать? — раздался в кромешной темноте голос кого-то из боевиков. — У меня уже в голове давление гудит от этой вони. Никакой респиратор не спасает!

— Другой за такие деньги согласится месяц в дерьме сидеть! — спокойно, почти презрительно отозвался Салаудди. — Не нравится — проваливай!

Снова наступила тишина, изредка прерываемая доносящимся сверху гулом. Потом гул стал почти непрерывным, а сквозь него начали пробиваться неравномерные глухие удары.

— Чего это они там, сваи забивают? — удивился кто-то.

— Это в антракте силомеры принесли, — пояснил тот, который рассказывал про билет за сто долларов. — Я в позапрошлом году двести двадцать выбил. Четвертое место занял, — хвастливо заявил он.

— С конца? — пошутил Салаудди.

Тот, что выбил двести двадцать, обиделся — то ли на шутки Салаудди, то ли на то, что место у него всего четвертое.

— Там подсудили еще одному. Если по-честному, я бы третье место должен был занять. Слышь, Салаудди, может просто позвонить кому из наших, спросить, чего там…

— Здесь мобильный не берет, — перебил Салаудди. — Будем ждать.

— Салаудди, а где мы его искать-то будем? Взорвем, войдем, а потом?

— Потом — суп с котом, — глухо рявкнул главарь. — Кто самым умным себя считает, тот в суп и пойдет. Для парня директорскую ложу приготовили, типа почетный гость. А коридор из нее как раз мимо раздевалки. Шум, гам, дым, никто ничего понять не успеет. Но, я думаю, все еще проще окажется. Не утерпит пацан, чтоб самому на ринг не выйти. Он же якобы супербоец, захочет себя показать. А после ринга в душ попрется, тут мы его…

— Его разве не охраняют? — дотошно уточнил тот же голос. Впрочем, из-за респираторов все голоса были «на одно лицо», а темнота не позволяла понять, кто именно говорит.

— Тебе что, прямо сейчас в суп захотелось? Самый умный? — прошипел Салаудди. — Не знаешь, как охрана работает? Заглянут, увидят, что в раздевалке пусто, встанут снаружи у двери, пока господинчик плещется.

— Ну так на взрыв-то они вломятся? — не унимался дотошный.

— Если вломятся, там же и лягут, вы тут для чего? — отрезал Салаудди. — Но сразу они не вломятся. Это для охраны там пусто, а умный человек все заранее готовит. А с тобой, умник, я после поговорю. Может, еще пригодишься — если у тебя хватит смелости за темнотой не прятаться. Все, тихо сидим.

Почти прямо над ними скрипнула дверь раздевалки, внутрь скользнула тощая гибкая тень. Скользнула — и точно растворилась в полутьме между одинаковыми стальными шкафчиками…

Глава 36

— Кто составляет полуфинальные пары? — Борис спросил это лишь для того, чтобы поддержать разговор. Способ отбора соперников его не интересовал. Пусть хоть монетку кидают.

— Судья монету бросает, — сообщил министр.

«Надо же, — мысленно усмехнулся Борис, приглядываясь к бойцам. — Как будто я предвидел его ответ… Хорошее предзнаменование… Наверное…»

Салман, чемпион прошлого турнира, напоминал танк. И габаритами — двухметровый «шкаф» с такими идеально рельефными мышцами, что хоть в мраморе его высекай. Голову «шкаф» брил наголо — видимо, чтобы волосы не мешали в схватке, традиционная борода хоть и наличествовала, но была коротко и аккуратно подстрижена. Когда Салман выходил на арену, поклонники, а особенно поклонницы чуть не стонали от восторга. Салман же только кивал им с каменным выражением лица.

Прошлогодний серебряный призер — невысокий, подвижный, как ртуть — напротив, озарял всех не сходящей с лица открытой и даже, пожалуй, простодушной улыбкой.

— Но можно ставить тысячу против одного, — с усмешкой продолжал господин министр, — что одна пара будет федералов, другая — Салман и Рамзан.

— Как это может…

— Монетка, — шепнул министр. — В ней все дело. Точнее, в них. Их у него две. Одна с двумя решками, другая с двумя орлами.

— А смысл?

Министр пожал плечами.

«М-да, — подумал Борис, — восток — дело тонкое».

Результаты жеребьевки господин министр предсказал абсолютно точно. Однако уже через минуту — Борис видел, как тренер федералов шепчется со своим окружением — у микрофона появился ведущий.

— С полуфинального боя по техническим причинам снимается претендент от группировки федеральных вооруженных сил старший сержант Клычко. В финал выходит старший сержант Студень.

Зал разочарованно загудел. Кто-то крикнул: «Трус!», кто-то завопил: «Юбку надень!». Но Борис, кажется, понял: Морозов благодаря этому странному отказу сэкономил силы — вместо полуфинального поединка он сможет отдохнуть. В то время как Салман…

Салман, однако, что-то шепнул весельчаку Рамзану. Тот моментально помрачнел, ударил обоими кулаками в пол, бросил тренеру перчатки и скрылся за кулисами.

Ведущий сделал еще одно объявление — аналогичное предыдущему: Рамзан снимается с полуфинального боя по техническим причинам.

На арену полетели какие-то огрызки, пластиковые стаканчики, даже кусок неведомо откуда отломанной доски. Ударник в оркестре, точно обезумев, принялся лупить по тарелкам — пока не оттащили свои же коллеги.

Рефери помахал руками, призывая зал к молчанию. Но только возвещающий начало поединка — финального поединка! — гонг положил конец разбушевавшемуся под крышей цирка хаосу.

Салман, на голову выше и килограммов на пятнадцать тяжелее своего соперника, рявкнув что-то вроде «Ну, Студень, сейчас из тебя холодец будет, проклятый федерал!», обрушил на того настоящий ураган ударов. Однако, когда «ураган» стих, оказалось, что Студень не только не повержен, напротив — насмешливо улыбается. Ураган налетел снова. И еще раз. И еще. И каждый раз, когда гороподобный Салман отступал, все видели не шатающегося, теряющего ориентацию и сознание жалкого недобитка, а бодрую, все более насмешливую улыбку. Ничего себе Студень! Прямо как заговоренный.

Пожалуй, из всех присутствующих только Борис видел, что никаких чудес на арене не происходит. Эту систему блоков он и сам применял против особо агрессивных соперников. Удары сквозь нее практически не проходили, а противник в итоге выматывался от собственных усилий.

После трех раундов такой «пляски» Студень немного сменил тактику — на пике каждой атаки Салмана доставал его резким выпадом в подколенный сустав. К шестому раунду ослепший от ярости чемпион уже прихрамывал, в седьмом начал подволакивать ногу, в восьмом же практически остановился — передвигаться по рингу ему явно было слишком трудно.

Раз за разом федерал загонял соперника в угол, выстреливая короткими ложными выпадами и единичными, но, как отлично понимал Борис, удивительно эффективными ударами в район печени. Грубо говоря, он просто забивал Салмана. Забивал методично и жестоко.

Ярость Салмана постепенно сменилась отчаянием. И тогда он решился…

Когда судья в очередной раз прервал бой и соперники начали расходиться по своим углам, Салман метнулся следом за Студнем и в отчаянном прыжке нанес удар в затылок. Голова «проклятого федерала» дернулась, и тот рухнул на спину.

Откатившись в свой угол, Салман, цепляясь за канаты, поднялся и воздел руки в победном жесте. Но Борис видел, что губы его дрожат.

Сидевшие в армейской ложе офицеры один за другим начали покидать свои места. На арену выбежали двое врачей — тоже военных. Деловито надев лежащему без движения бойцу шейный корсет и зафиксировав голову и позвоночник, они перекатили его на подоспевшие носилки. В зале висела такая тишина, что отчетливо был слышен хруст шагов тех, кто уносил павшего бойца.

— Ты заснул? — крикнул судье тренер чемпиона, обняв своего подопечного.

Судья не реагировал.

Тогда тренер, выскочив на середину арены и оттолкнув судью, заорал на весь цирк:

— Салман — чемпион!

Но вместо того чтобы взорваться овациями, зал продолжал безмолвствовать.

— Салман — чемпион! — снова воззвал тренер.

И тут Борис не выдержал. Оттолкнув пытавшегося удержать его министра, он перегнулся через барьер ложи и крикнул на весь цирк:

— Пусть сам это скажет!

Чемпион тяжело заворочал головой — как будто не сразу понял, откуда раздался голос — и рявкнул:

— Да, я чемпион! А ты кто, щенок?

— Если ты чемпион, я тебя вызываю! — Борис стукнул ладонью по барьеру. — В соответствии с правилами, — презрительно добавил он, явно намекая на грязь предыдущей «победы».

— Иди сюда, щенок, — Салман заскрипел зубами.

Борис перемахнул через барьер, распугав прянувших в стороны зрителей бельэтажа. Еще один прыжок — и он в ведущем на арену проходе. Почти одновременно рядом приземлились все четверо его охранников. Остановив их одним властным движением, Борис нырнул под канаты и моментально разделся, оставшись в одних плавках. Оглянулся в поисках судьи, но того не было видно — сбежал от греха подальше.

Борис развел руками.

— Уважаемые! Нам с чемпионом нужен судья. Предыдущий не справился… Найдется здесь честный судья?

Из-за кулис появился ослепительный ведущий.

— Никто не против, если я посужу? Не возражаете, тезка? — Дукаев коротко поклонился Борису, который только через долю мгновения вспомнил, что по легенде он — Руслан. Надо же! «Ну, пусть это тоже будет хорошим предзнаменованием», — подумал он, чувствуя, как голову затопляет ледяное пламя предстоящего боя.

— Я против! — взвизгнул тренер Салмана, но тот взял его за шиворот и отшвырнул.

— Мы будем драться! — рявкнул Салман.

И только тут тишина лопнула, моментально превратившись в оглушительный гвалт. В нескольких местах партера вспыхнули драки. Ведущий подал знак дирижеру, тот, кивнув, взмахнул палочкой, и волну человеческого гама накрыла волна музыкальная.

Дукаев улыбнулся и ударил в гонг.

— Я порву тебя, щенок, — прошипел Салман, кидаясь на Бориса.

Тот легко ушел от сумбурной атаки, и, когда гигант бросился вновь, встречным ударом заставил его захлебнуться, шепнув:

— Я даже колено твое трогать не буду.

Через пару-другую таких же беспорядочных атак Борису стало противно: в налитых яростью глазах Салмана уже не осталось, кажется, ничего человеческого. «А ведь мог бы и убить», — подумал Борис и, сосредоточившись, провел три коротких удара. И, как будто весь зал превратился в единый организм, каждое попадание сопровождалось звуком общего выдоха.

Салман опустился на одно колено. Еще через мгновение — на второе, став одного роста с Борисом. Руки гиганта безвольно повисли, по могучему телу беспорядочными змейками пробегали короткие судороги. Чувствуя, что мышцы не повинуются, Салман растерялся.

— Что… ты… со мной… сделал? — прохрипел он, хотя глаза уже туманились поволокой беспамятства.

— Я тебя победил… — Борис легонько шлепнул противника по уху — по правому, чтобы тот не рухнул на поврежденную ногу.

Ведущий, восхищенно качая головой, шагнул к Борису, взял за запястье и поднял его руку вверх. Удивленно посмотрел на зажатый в другой руке микрофон — словно забыл на миг, что это такое, — поднял его к губам и произнес неожиданно:

— Вопросы есть?

Зал взревел.

За кулисами Бориса и его охранников ждала группа офицеров:

— Ну ты, парень, и устроил цирк! Впору комендантский час вводить, тут сейчас такое начнется! — командующий укоризненно покачал головой. — Надо тебе по-быстрому отсюда выбираться. Пошли, мы пару бэтээров подогнали…

На решение Борису оставались доли секунды. Если пойти сейчас с ними — все, операцию можно считать законченной. Точнее, сорванной: не станет же Салаудди нападать на колонну военной техники. Или станет? Впрочем, скоростью реакции Борис отличался не только на ринге.

— Ополоснуться бы, — попросил он, брезгливо передергивая плечами.

— Только мухой, — распорядился командующий. — Пять минут на все, — он кивнул охранникам Бориса.

Те осмотрели раздевалку и смежную с ней душевую — пусто. Борис бросил на скамейку принесенную одним из охранников стопку одежды, пощупав — четки лежали во внутреннем кармане пиджака — поставил рядом ботинки. Охранники, переглянувшись, вышли, заняв пост снаружи.

Один из шкафчиков распахнулся, оттуда выпрыгнул щуплый невысокий подросток.

— Это что еще за тень отца Гамлета? — изумился Борис.

«Тень», стукнув пяткой по полу, щелкнула замком на ведущей в раздевалку двери и опять скользнула в шкафчик. Борис потянул на себя дверцу — вытащить, спросить, понять…

Сзади — в душевой — загрохотало, комнату заволокло клубами не то пыли, не то дыма…

Глава 37

Очнулся Борис от того, что невыносимо затекло все тело, почему-то скрюченное в позу эмбриона. Но еще гаже был запах. Нестерпимо воняло мазутом, речным илом и выгребной ямой. Спина упиралась во что-то твердое, угловатое. То же самое можно было сказать о плечах, ногах и даже, кажется, голове. В ящик его, что ли, засунули? Ага, в котором когда-то возили навоз, судя по запаху… От слова «возили» в мозгу что-то перещелкнуло — багажник! Скрутили и бросили в багажник. И отвезли куда-то. Потому и тело все затекло, и вокруг углы какие-то. А снаружи характерный хлопок донесся — точно, дверцей автомобильной хлопнули. И голоса… Один важный, начальственный, другой — лениво тягучий.

— Не сдох там этот бекхановский выродок? Посмотри, — приказал начальственный голос.

— Только что смотрел, дышит. В бессознанке, — сообщил ленивый.

— Ладно, пусть пока. Я сейчас заберу этого Босса, объеду все точки, которые он подыскал. Бойцы на подходе, их заселять и инструктировать нужно срочно, пусть показывает. А про наш драгоценный трофей ему знать не надо, не его это дело. Мое… Только мое. А ты, Заурбек, мальчишку, как очнется, помой, накорми… да, проверь его и шмотки его — может, у него при себе сигналка какая-нибудь… если папа его очень любит, должен контролировать его перемещения… проверь, короче. Если найдешь — почистишь. Нам тут гостей от Бекхана не надо.

— А если маяк не в шмотках, а в теле?

— Ну, выковыряешь, что ты как маленький. Так даже лучше, — начальственный голос коротко хохотнул. — Потом видеообращение запишешь. Пусть скажет папашке своему, что… Нет, по делу пусть пока ничего не говорит, никаких условий. Просто «привет, папа, обращаются пока что хорошо»…

— А если пацан вообще говорить не захочет?

— Мне тебя учить, что делать, чтоб заговорил? Впрочем, неважно. Главное, чтоб папаша его увидел и узнал, в чьих руках его драгоценный наследник.

— Тогда и тебя надо на пленку снять, — осторожно проговорил тот, кого назвали Заурбеком. — А то не поверит. Бекхан же думает, что ты в пакистанском госпитале помираешь.

— Верно, — согласился начальственный голос. — Вот вернусь — и снимешь. Я этому шакалу отдельную речь скажу…

«Теплов-то насчет маячка как в воду глядел», — подумал Борис, пытаясь пошевелить ногами и руками. Безуспешно, впрочем: похоже, дело было не только в скрюченном положении — руки и ноги были чем-то замотаны. Скорее всего, скотчем: рот тоже не открывался, явно заклеен. И глаза чем-то замотаны. Ладно хоть не скотчем, повязка немного сползла, и, если скосить глаза, виден край собственного плеча и какие-то углы за ним. Не густо. В общем, постарались похитители на совесть. И сканер у них есть, и маячок, если что, готовы «выковырять»… От одной мысли о подобной «операции» его резко замутило. Стоп. Тошнота со скотчем на губах — не лучшая идея. И вообще — отставить. Ты же не думал, что с тобой тут церемониться будут? Это тебе не министр культуры… Ну что ж, схватка так схватка. Наблюдать, выжидать, ловить удобный момент — и…

— Если что, звони мне вот по этому телефону, — распорядился начальственный голос. Теперь он звучал дальше, видимо, говоривший отошел от машины.

— Меня вообще-то Ширвани искать будет, — отозвался тот, кого начальственный называл Заурбеком. — Может, ему надо тоже позвонить?

— Я сам ему позвоню. Обойдется без тебя пока.

— Так, а с Боссом что? Он сюда вернется?

— На вот деньги, заплатишь ему. И пускай катится на все четыре стороны. Его не сегодня-завтра с его турецким паспортом менты скрутят. Можешь ему об этом сообщить… Если хочешь, — с неприятным смешком добавил начальственный.

— Оно мне надо? — хохотнул Заурбек. — Хотя почему не сказать?! Он и без нас жизнью обиженный.

— Да, еще… На всякий пожарный. В подвале ящик с тротилом, обращаться умеешь.

— Не надо мне такого пожарного случая, — фразу завершил свистящий плевок.

— Все, Заур, до встречи. Аллах акбар!

— И тебе, Салаудди, Аллах акбар!

Салаудди! Борису показалось, что сердце сейчас выскочит наружу. Он понимал, конечно, что, судя по всему, операция пошла по намеченному плану. Но все-таки… Мало ли, кто мог его похитить — чисто ради выкупа. А если обладателя начальственного голоса зовут Салаудди, значит, все сработало. Только вот куда он поехал? И где четки? И где, если уж на то пошло, я сам? И что еще за босс? Неужели и тут есть свой Босс? Только почему-то он у них не в почете.

Рядом с «Нивой» заворчал мотор другой машины, взвизгнула резина, и звук мотора стал быстро удаляться.

В багажник хлынул свет.

— Фу! Какая вонь! Из сортира они его достали, что ли? Нет, так дело не пойдет.

Снаружи что-то зашуршало, заскрежетало, и в Бориса ударила струя холодной воды. Он попытался что-то сказать, но вышло мычание.

Заурбек засмеялся:

— Ишь ты, зашевелился! Резвый баран! Слышь, ты! Я тебе сейчас ноги освобожу, не вздумай ими махать. Я знаю, ты умеешь. После твоего вчерашнего аттракциона в цирке кругом только и разговоров, какие фокусы ты показывал. Аккуратно выползаешь и стоишь по стойке смирно. Помыть-то тебя надо. Самому, небось, тошно от вони.

Борис кивнул. Заурбек разрезал скотч на ногах и снял закрывающую глаза повязку. На бандита он ничуть не походил: встретишь такого на улице, подумаешь — продавец с фруктового рынка, а то и менеджер какой-нибудь. Ну, положим, явно «лицо кавказской национальности», но таких — тысячи. В том числе вполне добропорядочных. Даже бороды — вечного отличия горных бандитов — и той нет. Хотя… Борис на мгновение задержал взгляд… лицо смуглое, но нижняя часть чуть-чуть, почти неразличимо светлее верхней. «Значит, была борода, недавно сбрил. И значит, мозги от лежания в багажнике и всего прочего не испортились, — подумал Борис, — и это отлично. Вот только мышцы все затекли, но это временно». Выбравшись из багажника, он пошатнулся, но устоял. Огляделся мельком. Солнце яркое, но еще невысоко — похоже, утро, то есть в багажнике он провалялся ночь. И куда его за это время могли увезти? Под ногами асфальт, чуть дальше, за двумя кипарисами — железные ворота, довольно ржавые. Слева — дом. Не горная сакля — обычный домик, из тех, что называют частной застройкой. Небогатый, одноэтажный, но вполне добротный. Справа за спиной Заурбека торчала будочка летнего душа, Борис мотнул в ее сторону головой.

— Соображаешь! — одобрил тот. — Да, это потеплей будет. Иди, становись!

Вода в душевой бочке действительно была ощутимо теплой: то ли прогреться успела, то ли со вчерашнего дня не остыла, ночи-то сейчас не холодные. Заурбек принес из дома средство для мытья посуды и вылил на Бориса понемножку весь флакон. Критически оглядев результаты, подытожил:

— Пока сойдет, — и повел пленника в дом, на кухню, объясняя по дороге. — Если пообещаешь, что не будешь орать, скотч сниму. Заорешь — все равно толку не будет, соседи здесь люди смирные, да и хатка их на той стороне участка, мало что слышно. Но по башке получишь и будешь снова заклеен. Ясно?

Борис послушно закивал.

Усмехнувшись, Заурбек подцепил скотч и сорвал его одним движением. Кожу обожгло.

— Пить, — прошептал Борис.

Пока он пил, Заурбек провел вокруг него какой-то черной коробочкой — должно быть, тем самым сканером. Коробочка честно молчала. «Ай да Теплов», — подумал Борис, правда, уже без особого веселья.

Напившись, он присмотрелся к своему сторожу повнимательнее. Нет, ничегошеньки бандитского. Мужик как мужик. Вполне цивилизованного вида. Вот разве что молниеносная реакция на каждый звук: глаза вниз, руки чуть в стороны — к бою готов.

— На, оденься, — Заурбек швырнул ему штаны и футболку. — Костюмчик твой во дворе валяется, очень уж воняет. Вряд ли ты захочешь в нем красоваться. Паспорт вынули, но он тебе пока без надобности.

На кухонном столе, кроме знакомого фальшивого паспорта, Борис увидел бумажник и прочую карманную мелочь. И еще почему-то галстук — скомканный в грязную кучку, едва узнаваемый.

Четок не было.

И на голове со скрученными руками не постоишь…

Притащив две пары наручников, Заурбек приковал Бориса к трубе — не то газовой, не то отопительной, полоснул ножом по скотчу, стягивающему запястья, и уселся напротив:

— Программа у нас такая. Я сейчас беру видеокамеру и снимаю кино. С тобой в главной роли. Ты такое кино наверняка видел и не раз. Ну там, мама, папа, меня похитили, обращаются хорошо, обещают вернуть в целости и сохранности, — он хохотнул. — Только оно было про других. А это будет про тебя. Что говорить отцу, понимаешь? Можешь ничего не говорить, это без разницы. По твоему виду все понятно и так.

— Четки украли! — Борис брезгливо сплюнул себе под ноги. — Народные герои, блин!

— Талисман, что ли? — презрительно хмыкнул Заурбек. — Талисман тебе пригодится…

Подойдя к столу, он взял вилку, брезгливо подцепил ей тряпку, которая еще вчера была дорогущим галстуком, откинул, обнажив горку каменных шариков — четки. Все с тем же презрительно-брезгливым выражением бандит бросил их пленнику.

Широко улыбнувшись. Борис пропустил камешки сквозь пальцы, нащупал нужный, нажал…

Вот только затекшие после цирковых подвигов и многих часов под тугим скотчем пальцы подвели. Ошиблись. Совсем чуть-чуть. Но иногда «совсем чуть-чуть» означает «совсем нет». И, главное, Борис о своей ошибке даже не догадывался. Тем более что думал больше о том, что вместо предполагаемого «глухого ущелья» привезли его в какой-то населенный пункт, причем скорее городского, чем сельского типа, и, значит, «распоследний вариант» в виде упреждающего ракетного удара теперь-то уж точно отменяется. Да и выбраться отсюда будет, наверное, легче…

— Может, ты меня покормишь сперва? — дружелюбно предложил он своему сторожу. — Тебе ж Салаудди не приказывал меня голодом морить, совсем наоборот.

Заурбек вдруг напрягся, прищурился зло.

— Слышал наш разговор?.. Впрочем, это без разницы…

— И побриться бы не мешало, — просительно проговорил Борис, думая о том, что чем дольше он протянет время, тем лучше — помощь приближается, сигнал-то он подал. Ай молодец, Козырев, скажет Теплов. Очень трудно было под такие мысли сохранять мрачное выражение лица, которое, по идее, полагается пленнику в столь безрадостной ситуации. — Или надо, чтобы я имел в кадре жалкий вид? — сыронизировал он.

— Тебе там брить нечего, перебьешься, — пренебрежительно бросил Заурбек. — И вид у тебя вполне жалкий… А поесть можно, — неожиданно спокойно добавил он. — Я и сам не завтракал. Да и ужинал черт знает когда. Но кушать придется тебе руками, — он широко, во весь рот, ухмыльнулся. — Еще не хватало, чтобы ты меня вилкой убил.

После короткой молчаливой трапезы боевик принес штатив, приладил на него видеокамеру.

— Готов, Руслан Бекханович?

— Всегда готов, — бодро отрапортовал Борис, лихорадочно размышляя, какую линию поведения выбрать.

С Тепловым они обговаривали несколько вариантов — в зависимости от того, удастся ли активизировать первый маячок, кто, как и какие условия будет выдвигать, как скоро потребуют сделать видеообращение, ну и от прочих подобных обстоятельств. Все варианты его собственных действий условно делились на две группы: открытые и закрытые. Ясно, что лично с Салаудди никакой «открытости» быть не могло — он же практически невменяемый, в ярость приходит мгновенно, пристрелит сразу, а после думать начнет, что с этим делать. В смысле, как за труп деньги требовать.

Но этот вот Заурбек — совсем другого поля ягода. Умный, себя в руках держать умеет, не фанатик, которому все, кроме идеи, до одного места. И Салаудди не сказать чтоб обожает — вон как вскинулся, когда я про «Салаудди не приказывал» обмолвился. Разозлился. Не нравится ему даже предположение о том, что кто-то ему приказывает. Но в то же время — не сорвался, смолчал. Так что к Салаудди он теплых чувств не питает, но и себя в руках держать умеет — если считает, что это в его интересах. А значит, Заурбека можно попытаться перетянуть на свою сторону. Нет, ну не на свою, конечно, но дать ему возможность подумать о его собственных интересах. Что он, псих, посреди бела дня против спецназа переть? И реплика про ящик тротила его не обрадовала. Ох, похоже, он бы не возражал как-нибудь в сторону от всей этой каши уйти… В общем, решил Борис, можно попробовать «открытый» вариант. Самый мягкий из них…

— Погнали наших городских! — Заурбек встал за камерой и прищелкнул пальцами. — Скажешь, так и так, дорогой папаша, скрутил вашего дорогого сыночка бывший ваш друг и соратник, Салаудди. Обходятся со мной пока что хорошо, и ты сам знаешь, что надо дальше делать. Начали!

— Вы уж без обид, Бекхан Ибрагимович! — Борис глядел в объектив спокойно, думая только о том, чтобы голос не дрогнул, сейчас ему нужна была вся возможная уверенность. Как перед боем. — Вы, Бекхан Ибрагимович, наверное, сильно удивились, увидев меня вчера в новостях. Дело в том, что вы так хорошо где-то закопались, что мы решили воспользоваться некоторыми малоизвестными фактами вашей биографии, а согласовать это с вами не было возможности. Мы — это спецслужбы России.

Изумленный Заурбек выключил камеру. Но Борис как ни в чем не бывало продолжал, глядя прямо в объектив:

— Передо мной стоит один из моих похитителей, некто Заурбек. Но руководил моим похищением небезызвестный вам полевой командир Салаудди. Он еще не знает, кого украл вчера из цирка. Он уверен, что вашего сына Руслана. Но вы-то знаете, что это не так. Салаудди вас сильно не любит, и всем известно, почему. Впрочем, это ваши дела и разборки, у нас другой интерес.

Борис бросил взгляд на висящие на стене часы на стене и продолжил, глядя уже не в объектив, а прямо в глаза своему сторожу:

— До моего освобождения, насколько я могу судить, осталось минут тридцать. В четках, которые Заурбек мне благородно вернул, в один из камней вмонтирован радиомаяк, который я минут пятнадцать назад активировал. И теперь неважно, где это место располагается, сюда уже спешат на помощь мои коллеги. Они не знают, сколько здесь бандитов. Они знают только одно — меня надо спасать. Как закончится эта история, мне пока неизвестно. Будем надеяться, что Заурбек, который стоит сейчас передо мной с открытым ртом, не полный идиот.

Заурбек метнулся к Борису, выхватил четки и, включив настольную лампу, начал один за другим осматривать камни… И вдруг отшвырнул их, как будто это были не четки, а ядовитая змея — должно быть, разглядел метку на маячке…

Тиканье часов на стене вдруг стало очень громким. Почти таким же громким, как оглушительный гомон воробьев за окном.

Странно. Пять минут назад никакие воробьи вроде бы не щебетали. Или это просто так тихо стало?

Заурбек облизнул пересохшие вдруг губы. Борису он поверил безоговорочно — нельзя не поверить тому, кто сам убежден в своих словах.

— И чего делать? — Заурбек тоскливо оглянулся.

Борис пожал плечами:

— Можешь, конечно, меня убить и попытаться удрать. Но что толку? Ты же не идиот, понимаешь, что далеко не убежишь. Отпечатков твоих здесь наснимают воз и маленькую тележку, люди тебя видели — соседи, прохожие, да мало ли кто. Хотя бы те же уличные камеры наблюдения. Ты ж не с неба в этот домик спустился. Так что через час все твои данные будут у нас, и станут тебя ловить по всей стране. Она, конечно, большая, но не настолько, чтоб бесследно исчезнуть. Потому что к своим тебе тоже не уйти — ты же операцию с сыном Бекхана завалил. Салаудди такого не простит.

— И что же делать-то? — нетерпеливо повторил Заурбек.

Никогда еще в жизни он не был так напуган. Раньше он вообще ничего не боялся. Ну, почти ничего. Но одно дело — федералов по ущельям с бандой гонять. И совсем другое — удирать от всех на свете. И от своих, и от чужих, и от вовсе посторонних. Одиночки не выживают, уж это-то за свою жизнь он понять успел. Тем более одиночки, против которых весь остальной мир.

Борис чувствовал себя как на ринге: там все то же, что и в обычной жизни, только ярче, заметнее. И сейчас ему было совершенно очевидно, что, хотя внешнее преимущество на стороне противника (хоть бы наручники уже снял, что ли), но это лишь кажимость. «Поплыл» противник-то. Сделал я его. Ну… почти.

— Звони моим! — дружелюбно усмехнулся он. — Скажи, что сдаешься добровольно и сдаешь меня живым и невредимым. За это я гарантирую тебе новые документы и выезд в любую страну. Ты нам ни за каким лешим не нужен. Нам нужен Салаудди. И посылка, которую он получил.

Заурбек встрепенулся.

Посылка! Черт, как же он про нее чуть не забыл. Документы, говоришь? Выезд, говоришь? Сказка старая, но верится с трудом. За посылку я, пожалуй, и побольше чего наторгую. Видно, сильно она вам нужна. А вот в то, что твои сюда быстро домчатся, я сильно сомневаюсь. Они нас далеко отсюда выловить пытаются. До сих пор, небось, вокруг цирка в Грозном ползают. Но в одном ты, парень, прав: бегать всю жизнь от всего мира — это совсем не интересно. Так что начинаем свою игру. И первое, что мы делаем, — это быстро свалим отсюда. А вот Салаудди пускай здесь сам с чекистами разбирается, когда вернется.

Заурбек молча скрутил Бориса скотчем, отстегнул от трубы, заклеил и рот, отвел во двор и водворил обратно в багажник.

Тому оставалось только наблюдать, хотя видеть он мог не много.

Побросав в багажник, прямо на скорченного там Бориса, его же вещи — четок среди них вроде бы не было, — Заурбек опять вернулся в дом.

Борис мог только догадываться, что он там делает, и надеяться, что «наши» успеют…

Оглядев еще раз опустевшую кухню — четки лежали посреди стола, кто войдет, сразу увидит — Заурбек поднялся на чердак. Он был готов к тщательным поискам, но металлический чемоданчик, над которым так дрожал Салаудди, нашелся сразу. То ли Салаудди торопился, то ли ему и в голову не пришло, что Заурбек может что-то заметить… «Вот и отлично», — думал Заурбек, подхватывая неожиданно тяжелый чемоданчик. Рядом стояли еще два рюкзака с непонятными контейнерами. Заурбек не поленился сделать ради них еще две ходки на чердак: что бы там ни было, вряд ли это рождественские хлопушки от Санта-Клауса. То есть хлопушки-то хлопушки, но уж точно не от Санта-Клауса.

— Чего-то не торопятся твои сослуживцы, Руслан Бекханович! — весело провозгласил он, садясь в машину. — Воскресенье сегодня, все долго спят. Ну, поехали?

«Нива» вылетела из ворот так, словно мечтала стать самолетом. Давай, лошадка, давай, подгонял ее Заурбек. Ведь это наши горы, они помогут нам! Кажется, так пел этот хрипатый — Заурбек плохо запоминал русские фамилии, — про которого тут кино какое-то грандиозное соорудить собираются. Вот и все у них, русских, в таком дурацком виде: сперва в гроб загонят, а потом кино снимают и на могилку всей страной таскаются, рыдают там, типа жалко им покойничка.

Да, это наши горы! И они, а шит била, нам помогут! А вам они хрен когда помогут. Потому что они никогда вашими не были и не будут. Только на бомбардировщиках вы там можете себя хозяевами чувствовать. Пока керосин в баках есть. А керосина надолго не хватает.

И этот пацанчик хорош. Включил маяк и гордо об этом мне рассказывает. Наверное, думал, что мы еще в Грозном где-то тусуемся. И вокруг бегают с пистолетами его начальники. И я тут же испугаюсь и сдамся. Дурачок! Чистый буратинка! Жалко, я не увижу, как спецназовцы Салаудди винтить будут. И Ширвани заодно. Вот красота-то будет! Может, вообще грохнут с ходу. Зачем чекистам с этими бандитами нянчиться?! Тем более чемоданчика у них теперь нет. Ничего, пусть поищут, если им так этот чемоданчик нужен. А я пока подумаю, сколько за него запросить.

Потому что у меня не только чемоданчик, у меня запасные номера на машину есть. И не только номера. Салаудди думал, Заурбек только приказы годится исполнять? А у Заурбека еще и голова на плечах!

А за Татаркой есть такой пригорочек у речки, вот там мы и займемся нашей маскировкой. Как говорил мой дядя Омар, если обделался, смени не только штаны, но и походку.

Чем дальше Заурбек отъезжал от города, тем более уверенным и спокойным он себя чувствовал. И Салаудди, и Ширвани он уже окончательно зачислил в покойники, значит, от своих бегать не придется. А от федералов — ха! Дело привычное.

А вот и пригорочек. И отличная полянка за ним.

На заклейку защитной пленкой окон, фар и прочих блестящих поверхностей он потратил полчаса. Еще полчаса Заур превращал белую «Ниву» в синюю.

Да я волшебник, похвалил он себя. Старик Хоттабыч отдыхает!

Сохла краска три минуты. Как в кино! И напоследок — номера на машине. Пока пусть ставропольские повисят, а дальше видно будет.

— Ведь это наши горы, они помогут нам! — запел он уже в полный голос. — Тарам-пам-пам!

Глава 38

— Черт! Проклятая паутина! — отодвинул ноутбук, на котором просматривал новостные сводки. Фразу эту он за сегодняшнюю ночь повторял уже раз в двадцатый, и относилась она вовсе не к мировой сети Интернет. — Ну ты же… вы же смотрели планы!

— Слышь, Другой, — полковник оторвался от установленных в служебном микроавтобусе мониторов, по которым всю ночь следил за движением носившихся по городу и вокруг него опергрупп. — Ты тоже… не очень-то. Все планы коммуникаций мы только что не под микроскопом изучили. Но тут же война была. Половины документации нет, а та, что есть, тоже… — он махнул рукой. — Канализация старая, строили, чинили, реконструировали, опять чинили… И что в итоге?

— Вот я и говорю — проклятая сеть. Ну, сколько там канализационных выходов к реке?

— Мы перекрыли пять. Салаудди ушел по одному из тех, о которых мы не знаем. Не знали, — поправился он. — Теперь знаем, с собаками нашли, но… поздно. А по реке след не возьмешь. Другой, мы ведь заранее были готовы к такому повороту событий. Надеялись, что зацепимся, когда они Бориса похищать станут, но… Салаудди когда-то сам, когда его морпехи в цирке заблокировали, по канализации уходил. Была вероятность, что ему или кому-то из его людей известны проходы, которых нет ни на одном плане… Эй! — он склонился к одному из мониторов. — Кажется, есть направление.

— Что там? — устало отозвался генерал.

— Отряд Ширвани снялся с места. Двигаются на север. То есть все интересующие нас группировки в ближайшие часы будут на территории Ставрополья. И весьма вероятно, что Салаудди встречает их где-то там.

— Хорошее название для населенного пункта — Гдетотам. Ты же отлично знаешь, что они сейчас по десятку Гдетотамов расползутся, как тараканы. Одна надежда на Бориса. Какую, кстати, вы там легенду в народ запустили — куда герой вчерашней битвы подевался?

— По легенде майора Теплова, победитель и юный герой нации отбыл на турбазу Кезеной-Ам, где будет отдыхать и восстанавливать силы.

— Народ поверил?

— У народа всегда имеется альтернативная версия. Все уверены, что парень после турнира оттягивается в Дубае, куда вылетел на собственном самолете в компании с Дукаевым и двумя девушками из почтенных семейств, имена которых, по понятным причинам, не разглашаются.

— Погоди, а диктор-то этот тут при чем?

— При том, что Дукаев — это такой местный Марчелло Мастроянни, народ его очень любит. Он вообще хороший мужик, я с ним знаком немного…

— Да ладно, черт с ним.

— Черт так черт. Кстати, Теплов доложил, что тот маячок, что у Бориса, даже без принудительной активации скоро сам включится.

— Скоро — это когда?

— Ну… Через пару дней примерно.

— Понятно, — генерал скрипнул зубами. — Чтобы мы могли отыскать и вернуть близким тело павшего героя?

— Ну, ты ж понимаешь, что при более раннем срабатывании слишком легко спалиться: обыски, сканер…

— Сканером парня могут сколько хочешь повторно проверять. Нам-то пока что делать? Ждать у моря погоды?

— Зачем же ждать? — хмыкнул полковник. — По-моему, мы вполне можем переместиться к месту предполагаемых событий. У нас же есть три вектора движения трех отрядов. Да, они могут свернуть, могут рассредоточиться, но пока векторы ясны. Все приблизительно на север. И пересекаются, — он повернул к Панкратову экран, — вот тут. Невинномысск. Шестьдесят километров до Ставрополя, узловая железнодорожная станция, две федеральные автотрассы рядом. Много выходцев отсюда. Удобней места для дислокации не сыщешь.

— Или для теракта, — добавил генерал. — Насколько я помню, там еще какое-то крупное химическое предприятие, да и сам город немаленький. Да, очень может быть.

— Вертолет вызывать?

— Вызывай, — согласился Панкратов. — Черт, опять отдохнуть не удастся. Сейчас бы трейлер: едешь себе, а тут тебе и душ, и кроватка, — он так и сказал «кроватка», — и кондиционер жужжит.

— Так не вопрос, — отозвался полковник. — Сейчас вызовем.

— Откуда такая роскошь?

— Трофейные, — ухмыльнулся Тихий. — Когда буча в Панкисском ущелье тянулась, прикатила туда экспедиция американских кинодеятелей. Каким-то образом боевики этим машинки у америкосов отжали. Две штуки. И когда наши армейцы их взяли в оборот — уже на нашей территории, — те погрузились в эти машинки и помчались назад в свое замечательное ущелье. Те, кто в живых остался. До ущелья, конечно, не доехали, а трейлеры нам армейцы сюда отогнали. Мы их и забрали — якобы надо их американским владельцам вернуть. Самое смешное, что владельцы в итоге объявились. Ну, тут мы уже им объяснили, что трейлеры были взорваны боевиками в результате террористических действий. Доказательств вывалили — воз и маленькую тележку.

— Да что там — доказательства? Трейлеры — не иголка, амеры их по спутнику должны были видеть.

— Не-а. Мы их тяжелыми транспортными вертолетами эвакуировали. Ну, а вместо них — как раз на случай появления законных владельцев — парочку локальных взрывов там изобразили. Ну как, поедем с душем и кондиционером?

— Звони, — кивнул генерал. — Но это же просто какой-то бандитизм, а? Выговор тебе объявить, что ли?

— Угу. А после сразу — благодарность в приказе за проявленную инициативу.

Глава 39

Объезд приготовленных для боевиков домов и квартир занял два с лишним часа. К тому же в один из адресов требовалось заехать еще раз, поэтому, вопреки планам Салаудди, отпускать Босса «погулять» было рано. Он бы, наверное, совсем взъярился, но душу грело предвкушение: в домишке с двумя кипарисами дожидался отпрыск злейшего врага, и сейчас будет возможность высказать этому врагу хотя бы часть того, что Салаудди о нем думает. Пусть не в лицо, а в объектив видеокамеры — но все равно приятно. А этот — он покосился на клевавшего носом Босса — снаружи подождет, ничего страшного. Не свидетель. Хотя и нужен пока…

Затормозив во дворе, Салаудди скомандовал:

— Здесь пока сиди. Сейчас вернусь, поедем на ту точку.

Босс равнодушно кивнул — ему было все равно. Хотелось, чтобы беготня уже хоть на время кончилась, хотелось выпить, а еще больше хотелось оказаться подальше от этого бандита. Но можно было и потерпеть.

Скрывшийся в доме «бандит» появился уже через минуту. Босс даже не сразу его узнал — так перекошено было его лицо. Да и весь он был какой-то… перекошенный. Влетел в машину, вцепился в руль и начал биться в него лбом, попадая все время по кнопке клаксона. Тихая улочка огласилась тягучими пронзительными трелями.

Босс только что думал, что больше уже пугаться невозможно, но сейчас почувствовал настоящую панику — что с этим? С ума сошел? Господи, помилуй! Мало того что зверь безжалостный, так еще и сумасшедший. Сейчас на гудки люди сбегаться начнут, а у него — ствол и, вероятно, не один. Господи, помилуй!

— Что-то не так? — осмелился пролепетать он, просовывая руку так, чтобы остановить удары по клаксону.

Салаудди действительно остановился. И взгляд у него стал тоже — остановившийся:

— Он сбежал… Дурачка этого прихватил и сбежал. Все, приехали!

— Кто? — по инерции спросил Босс, сообразив, что сбежал, видимо, Заурбек. — Дурачок кто?

— Кто? — Салаудди задумался, видимо, приходя в себя. — Миллион баксов без малого. Здесь вот, в багажнике лежал. Теперь уже, наверное, интервью дает по телевизору. Пойдем, посмотрим.

Он вылез из машины и двинулся в дом, поманив за собой Босса.

Тот на мгновение замедлил: ключ торчал в замке зажигания… Нужно просто пересесть на водительское место и поехать… До первого мента… И все рассказать. Этот Салаудди — чистый беспредельщик, Босс таких даже в девяностые не встречал, к тому же, кажется, в процессе событий изрядно поехал головушкой… Миллион долларов у него сейчас по телевизору будет интервью давать. Не слабо двинулся… А если его сдать, наверняка и паспорт чужой простят, да и предыдущее, может, тоже…

Он уже потянулся к ключу…

— Эй! Ключ там от машины захвати, а то мало ли кто во двор зайдет. Шевелись! — крикнул с крыльца Салаудди и, осклабившись, подул на ствол пистолета, который держал перед собой. Когда вытащил?

Обмякшей рукой Босс вытащил ключ и поплелся в дом, проклиная свою нерешительность.

Стоя напротив телевизора, Салаудди щелкал пультом.

— Сейчас… какие-нибудь новости… Ну! — опустив пульт, он кивнул на экран. — Я же сказал!

На экране Козырев в плавках стоял на ринге и раскланивался.

— Это вчерашние съемки, в цирке, — пояснил Салаудди. — Сейчас расскажут дальше.

Но дальше ничего рассказывать никто не собирался, новости спорта закончились, и началась сводка погоды.

Салаудди нахмурился, как будто что-то подсчитывал.

— Значит, еще не успели… Надо было его сразу убить. За мертвого тоже можно деньги взять. Сказать, что он живой.

— Так это он сбежал? — изумился Босс, до которого начало кое-что доходить.

— Он. Я его оттуда, из цирка, сюда привез.

— Так я ж его видел здесь, в городе, — он сам не понял, зачем это сказал.

— Когда видел? — Салаудди хищно, цепко прищурился.

Босс действительно не очень понимал, зачем сказал, что видел Бориса в городе. Зато очень хорошо понимал, почему. Потому что Салаудди пугал его до обморока, а если переключить его внимание на что-то другое… ну, пусть на кого-то… И вообще: теперь деваться некуда, сказавши «а», говори «б», а своя рубашка ближе к телу.

— Вчера или позавчера, что ли, у меня с этими адресами дни перепутались. У него тут мать, и девушка его вроде тоже тут. Номера у машины здешние были.

Пошарив в буфете, Босс отыскал карандаш и старую газету. Наморщил лоб, припоминая — и нацарапал на мятой желтой бумаге несколько букв и цифр:

— Вот.

Салаудди схватился за мобильный телефон. Через час многочисленных и интенсивных переговоров ему сообщили нужный адрес.

— В машину, — рявкнул он Боссу, а сам полез на чердак.

Босс в ужасе ожидал, что сейчас бандит спустится обратно по меньшей мере с гранатометом. Но тот спустился с пустыми руками. Причем — дрожащими, практически ходящими ходуном. Смуглое лицо стало каким-то изжелта-серым.

— Что еще? — пролепетал Босс. — Они там? Убитые?

— Хуже, — процедил Салаудди сквозь зубы. — Теперь покойник я. Если мы их не встретим раньше чекистов, — тут он заметил серебристо мерцающие на столе четки. — Что за… — схватив четки, он повернулся к нелепо застывшему в дверях Боссу, но говорил, обращаясь не к нему, а в пространство. Или к самому себе. — Точно такие же были у Ширвани… Он сказал, что их подарил наш арабский друг. Тот, который привез… посылку. Ширвани сказал, что подарил араб… Ширвани сказал, я сам не видел. Откуда такие же у сына Бекхана? Разве бывают такие совпадения?

— Вряд ли, — на всякий случай сказал Босс.

— Мать, говоришь?! — Салаудди как будто вдруг вспомнил, что он не один. — Русская такая, да? Красивая?

— Русская, да. Красивая, — подтвердил Босс, вспоминая, как выглядела загорелая тетка в сарафане. Да, лет двадцать назад, наверное, редкостной красоткой была, да и сейчас еще очень ничего.

— Поехали! — скомандовал Салаудди. — Быстро! Ну конечно, он поедет к ней и уже оттуда будет удирать. Мы должны успеть раньше. Поехали! Здесь недалеко.

Через полчаса бешеной гонки они миновали дамбу водохранилища, и Салаудди остановился, чтобы получше изучить маршрут на навигаторе.

— Салаудди, вот он, — сдавленно прошептал Босс, показывая на берег. — Только это не он. Не он!

Вытаскивая пистолет, Салаудди, поглядел в указанном направлении. Да, точно, тот самый парень, которого он собственноручно упаковывал в багажник. Сидит на шатком раскладном стульчике перед… как же эта штука называется? А, перед мольбертом! Что за черт? Еще сегодня утром лежал, скрученный, в багажнике, а теперь безмятежно рисует позирующую перед ним девицу в громадной соломенной шляпе? А девица еще и хохочет!

Салаудди растерялся.

— Что они делают? Он идиот? Сидит, как ни в чем не бывало…

— Это не твой парень, — объяснил Босс. — Это его брат. Они близнецы. Я их обоих видел у себя в клубе. Один Борис, боец, а этот, который там, он художник. Не помню, как его зовут. Какое-то редкое имя.

— Ты хочешь сказать, что у Бекхана два сына и они близнецы?

Босс покачал головой.

— Мне кажется, что Бекхан тут вообще ни при чем. Тот, которого ты похитил и который сбежал, это тот, который однажды дрался у меня в клубе, им еще спецслужбы заинтересовались, мне из-за него полный облом устроили. Значит, они его к себе завербовали. А это просто его брат. И… вряд ли от него будет толк. В смысле, вряд ли он нам чем-то поможет.

— Сейчас узнаем.

Сунув пистолет за пояс, Салаудди решительно направился к беззаботно смеющейся парочке.

Босс, как завороженный, уставился на торчащий в замке зажигания ключ…

Точно как два часа назад!

Но теперь-то он не станет ждать угрожающего окрика. Хватит!

Молниеносно переместившись на водительское сиденье, Босс повернул ключ и нажал на газ…

Обернувшись на рев мотора, Салаудди в ужасе увидел облако пыли, окутавшее удаляющуюся «Ниву». Тело сработало быстрее рассудка: выхватив ствол, он начал палить вслед подпрыгивающей на ухабах машине. Ну же, ну! Обоймы хватило ненадолго.

Выругавшись, Салаудди швырнул бесполезный уже пистолет под ноги с такой силой, что тот, подскочив раз-другой, скатился с насыпи в воду.

Увидев, что странный мужчина, пытавшийся расстрелять отъезжающий автомобиль, идет к ним, Глеб приготовился отбиваться чем попало — точнее, складным стулом.

Но псих, вместо того чтобы броситься на Глеба, сперва смотрел на него не отрываясь чуть не целую минуту, а потом вдруг спросил:

— Как зовут твоего брата?

— Борис, — Глеб перехватил стул поудобнее.

— Не Руслан? — уточнил странный дядька.

— Нет, — для убедительности Глеб еще головой помотал.

— А сейчас он где? — не унимался ненормальный.

Глеб пожал плечами:

— В Москве, наверное, где ему еще быть.

— А отца вашего как зовут? — Салаудди, приглядевшись поближе, уже и сам понял, что перед ним не тот, кого он волок вчера по сточной трубе, переправлял через реку и грузил в багажник. Но кто же тогда был тот, кого он выкрал из цирка?

— Отца зовут Сергей, — Глебу все труднее становилось сохранять спокойствие. Да, он заметил, что пистолет психа свалился в воду, но вдруг у него еще какое-то оружие есть? И даже если нет — такой и голыми руками убить может, опасностью от него на километр несет. — Анджела, — бросил он через плечо, — звони в милицию. Он или сумасшедший, или…

Анджела принялась рыться в сумочке.

— Не звони, — остановил ее Салаудди. — Я ухожу. Уже ушел. Я тихий сумасшедший… И патроны кончились, — зачем-то добавил он.

Постоял немного над водой — не выловить ли утопленный пистолет, — но не стал: что он, ствол себе не добудет? Только бы в голове перестало гудеть. Он даже поднял голову проверить: может, это не в голове у него гудит, может, это вертолет с группой захвата приближается? Ничего похожего на вертолет в высокой синеве не наблюдалось.

Салаудди двинулся в сторону города. Изредка мимо проносились, обдавая его пылью, какие-то машины. Зачем я иду пешком, удивился он, можно же попутку поймать. Сунув руку в карман, чтобы проверить, сколько у него с собой денег, Салаудди выдернул ее обратно так стремительно, словно наткнулся на змею. Следом за рукой из кармана вылетели и, описав красивую дугу, шлепнулись в придорожную пыль странного цвета четки. Даже в ярком солнечном свете в камнях тускло тлел полуночный сумрак.

Четки! Четки Ширвани! Четки, подаренные арабским гостем! Четки сына Бекхана… который вовсе не сын Бекхана…

— Измена… — едва слышно прошептал Салаудди. — Измена! — яростно заорал он.

С ближайшего телеграфного столба, скрежещуще каркая, взлетел громадный черный ворон.

— Измена… — просипел Салаудди сорванным голосом, бросил четки под ноги и принялся яростно их топтать. То каблуком, то всей подошвой, то носком ботинка, то обоими ногами сразу…

Через несколько минут он устал. Бешенство не то чтобы утихло, но словно бы остыло, заледенело. Холодная ярость — это состояние Салаудди любил больше всех остальных. Именно так должен чувствовать себя тот, кому нужно расквитаться с врагами. С подлыми, подставившими его шакалами…

Он поднял четки, сунул опять в карман.

— Вот ими-то я их и задушу… Каждого…

Кого именно «их», было пока неясно. Но он узнает. Разумеется, он узнает, думал Салаудди, шагая по пыльной обочине, сжимая в кармане четки — знак чьего-то предательства и одновременно орудие будущего возмездия — и время от времени сигналя попутным машинам пачкой денег.

Услышав сзади скрип тормозов, он даже не обернулся. Даже не остановился сразу, сделал еще несколько шагов — ничего, подъедут, если денег хотят. А денег все хотят! Таких, как он, воинов Аллаха, для которых деньги — грязь, средство для победы над неверными, таких раз-два и обчелся. А перед остальными только помаши пачкой — на коленях приползут, жадные шакалы…

Когда за спиной раздалось клацанье передергиваемого затвора, тело сработало автоматически — кубарем в кювет, бежать, уходить, скрываться…

Вот только не было у дороги никакого кювета — до виднеющегося километрах в трех перелеска простиралось плоское, как стол, пространство, покрытое чахлой невысокой — суслику не спрятаться, не то что человеку — травой. То ли прошлогоднее жнивье, то ли степи кусок. Катись не катись, далеко не укатишься.

— Сам лег — молодец! — усмехнулся кто-то сверху. — Теперь лицом вниз давай!

На руках, больно вывернутых назад, лязгнули наручники.

Глава 40

Майор Теплов сидел на пункте оперативной связи небритый и вообще в одних трусах. Из шеи, затылка и поясницы у него торчали крохотные серебряные иголочки — Клык, он же Кривенко, обеспечивал своему покровителю полноценную и долгосрочную боеготовность. Сам Клык — в белом халате и белой же шапочке, соответственно своему новому статусу — сидел напротив майора и задумчиво крутил в пальцах шахматного ферзя:

— А если ты, Петрович, так этого сигнала и не дождешься, тогда что?

— Тогда нам с тобой, друг ситный, приснится медный таз. Наяву! — мрачно сообщил Теплов.

Клык вскинулся.

— Погоди, а я при чем? — дремавший у него на коленях котенок недовольно мявкнул. — Мы так не договаривались.

— Такой порядок, — Теплов повел плечом. — Ты ферзя-то своего на место поставь, можешь не высматривать, куда его ткнуть, везде абзац будет. Порядок, говорю, такой: виноватых много должно быть. Если виноват один, то это получается диверсия. А если допущена диверсия, то надо снимать руководство. Сам подумай, оно руководству надо?

— А если много?

— Тогда будет считаться, что общее направление не то выбрали. То есть все понемногу не доглядели. И я, и технари мои, и аналитики, и оперативный отдел. Ну, и ты за компанию. Не туда, скажут, иголки…

Видимо, в треске, писках и шорохах окружающей аппаратуры что-то изменилось, потому что лицо майора вдруг закаменело.

— Есть? — прошептал Клык.

— Иголки вынимай, бегом! Дурак, что ли? — рыкнул Теплов.

Через минуту он уже метался между приборными стойками, щелкал тумблерами, отстукивал кнопками клавиатур шифры и выкрикивал в микрофоны команды. Еще через минуту на пункт вбежали, только что не падая друг на друга, несколько офицеров. Не обращая внимания на Клыка, они расселись перед мониторами и нахлобучили на головы наушники. Пальцы забегали по клавишам и кнопкам.

«Просто пианисты какие-то», — восхитился про себя Клык, оглядываясь в поисках котенка: пока он вынимал из Теплова иголки, тот успел куда-то сбежать. Ага, вон, возле дивана. Иди сюда, разбойник, теперь мы точно здесь лишние, будем уходить. Без суеты, лунной походкой, как Майкл Джексон.

Но Петр Петрович неожиданно швырнул Клыку одну из пешек и ткнул пальцем в сторону стула — сиди, мол, и не рыпайся, одновременно щелкая тумблерами громкой связи:

— Докладывает Теплов! Как слышите, товарищ полковник?

— Говори, майор! — донесся из динамиков искаженный помехами голос.

— Первый сигнал пошел. Принимайте координаты и направление: сигнал перемещается со скоростью один, запятая, три метра в секунду.

— Да ты попроще, майор, без протокола, — пробасил из динамиков голос генерала Панкратова. — Скорость пешехода?

— Так точно, товарищ генерал. У кого маячок, неизвестно. К месту направлены три группы захвата, те, что туда поближе были. До места им минут сорок, плюс-минус десять минут.

— Хорошо. Мы вызываем вертолет и тоже туда.

— Вертолет, товарищ генерал, ждет вас впереди на трассе. Километров через пять. Вы его сейчас увидите.

— Точно! Молодец, майор! — каркнул динамик сразу двумя голосами.

— Вернусь к докладу, когда какая-то из групп подойдет в точку сигнала. Пока все, — закончил Петр Петрович.

Щелкнув какими-то тумблерами, он повернулся к Клыку.

— Пешку поставь на место и сам садись. До главных событий еще полчаса, а то и больше. Успеем доиграть.

— Иголки обратно втыкать будем? — уточнил Клык.

— Да зачем? — ухмыльнулся Теплов. — Теперь адреналин сам по организму попрет. Еще неизвестно, как там все повернется. Может, наши бойцы доедут, а маяк наш в телеге с дровами едет. Или у бабки какой в корзинке. А вдоль дороги — мертвые с косами стоят… — Петр Петрович выпучил глаза точно как Крамаров в «Неуловимых». — И тишина… Поэтому, — добавил он со вздохом, — давай, рядовой Кривенко, тяпнем еще по чуть-чуть перцовочки и помолимся, что ли…

Глава 41

Как ни паниковал Босс, бросив Салаудди на дороге, соображать он стал явно лучше.

Даже посчитал, сколько выстрелов прогремело ему вслед. Получалось, что патроны Салаудди извел все. А запасные обоймы — вот они, в бардачке лежат. И связи у него нет, мобильники тоже здесь. Поспешил ты, горячая голова, гроза федералов! Правда, у тебя есть деньги, много денег. Только что ты купишь в степи, здесь салонов мобильной связи пока не поставили. Эх, поскорей бы его скрутили! Если он сумеет добраться до города и стакнется с Ширвани, мне кранты.

Быстрей, быстрей, подгонял он то ли себя, то ли дребезжащую «Ниву».

Дорога взбегала на небольшой взгорок, и оттуда, навстречу ему, катил открытый джип, набитый людьми в камуфляже. Босс автоматически притормозил. Джип развернулся поперек дороги, на лобовом стекле «Нивы» заплясали красные пятнышки лазерных прицелов.

«Все, приехал», — подумал Босс, останавливая машину.

Теперь красные пятнышки уже не метались, а собрались в веселую стайку у него на лице. Из джипа выпрыгнул коренастый крепыш в шортах, с мегафоном в руках.

— Выходим не торопясь! — скомандовал крепыш металлическим голосом. — Руки держим над головой. И становимся перед капотом лицом ко мне.

Босс послушно вылез. Крепыш в шортах подошел поближе.

— В машине еще кто-то есть?

Босс отрицательно покачал головой.

— Сам кто такой? Откуда едешь? — равнодушно спрашивал крепыш.

— Турок я. Все документы в машине, — Босс старательно изобразил легкий акцент. — Из Барсуковской возвращаюсь, мы туда удобрения продаем.

— Мы — это кто? — голос допрашивающего помягчел.

— Совместное предприятие, — почти жалобно проговорил Босс.

И тут вспомнил, что в бардачке у него лежат три пистолетные обоймы. Какой же ты кретин, гражданин турецкий подданный. Сейчас они обыщут машину, найдут патроны, пробьют тебя по базе, и останется у тебя один-единственный вопрос — сколько годков тебе отвесят по совокупности твоих гастролей с бандитскими главарями.

Но ни с обыском, ни даже с проверкой документов военный не спешил.

— Когда ехал, ничего подозрительного не заметил?

— Заметил, да! — Босс закивал головой и начал тыкать пальцем себе за спину. — Когда водохранилище проезжал, там будто стрелял кто-то. Я подумал, охотники. Там же камыши, утки плавают.

— Камыши! Утки! — военный усмехнулся. — Какая сейчас охота, в гнездовой-то сезон? Эх ты, турок. А лиц подозрительных кавказской национальности не видел?

— Видел, да, — с готовностью забормотал Босс. — Один пожилой такой, в очках. Но не очень подозрительный, нет. На учителя похож. Я подумал — гуляет. Подумал — купаться ходил, — Босс готов был тараторить, не останавливаясь, хоть два часа напролет, лишь бы оттянуть немного неотвратимое — проверка, обыск — и пожалте в камеру.

Но тут крепыша окликнули:

— Семерка на связи!

— Чего там? — он отвернулся от «Нивы» к своим бойцам.

— Взяли его! — крикнули в ответ. — Но парня нашего с ним нет.

— Свободен! — бросил крепыш уже на бегу.

Джип взревел форсированным двигателем и, подобрав командира, понесся туда, откуда приехал Босс.

Взяли? Его?

Босс не сразу осознал, что произошло. Там, где он бросил Салаудди, кого-то взяли.

Его и взяли! Кого ж еще? Нет больше никакого Салаудди!

А я, Босс, есть!

Неожиданно для себя он бухнулся на колени и несколько раз неумело перекрестился.

Совсем скоро он въезжал в Ставрополь, чуть не напевая в странном приплясывающем ритме: «Взяли его! Взяли! Взяли-взяли-взяли!».

Оставался, однако, еще Ширвани…

Босс набрал его номер с телефона Салаудди.

— А сам-то шеф где? — насторожился бандит.

— Дела заканчивает, потом к тебе подъедет.

— А тебя где носит?! У меня тут еще двенадцать человек по машинам сидят.

— Одна квартира сорвалась, — вдохновенно врал Босс. — Хозяин начал голову морочить, пришлось уходить. Пока что всех, кто еще у тебя без места, раскидывай по остальным адресам. К вечеру я все решу.

— Хреново ты работаешь, Босс! Как бы я тебя не уволил раньше времени, — Ширвани откровенно злился. — За те деньги, что тебе дали, я бы мог в этом городе дивизию расселить.

— Да, и насчет денег! — перебил Босс, чувствуя, как сладко закипает внутри знакомый азарт игрока. — Салаудди приказал, чтобы ты мне наличку отгрузил.

— Зачем это? У него что, деньги закончились?

— Он мне не докладывал, это вы с ним сами разбирайтесь. Мне самому радости мало ваше бабло таскать. Короче, велел, чтоб я у тебя прямо сейчас забрал и ему отвез. В тот дом, в первый.

— Совсем он сбрендил с этим Бекханом! — проворчал Ширвани. — Теперь-то мог бы и подождать. Не сказал, тебе фальшивые отдавать или настоящие?

— Настоящие велел.

— Ладно, сейчас отгружу. Подъезжай на угол Доваторцев и Космонавтов, мы тут на парковке у магазина.

Босс ненадолго задумался.

Сначала нужно было избавиться от машины и найти другую. Такую же неприметную, но другую. Эту с минуты на минуту искать начнут, если уже не ищут. Салаудди, раз его взяли, меня сдаст в первую очередь. С превеликим удовольствием. Тем более что удовольствий в его паршивой жизни, считай, не осталось.

Но легко сказать — другую машину. Угонять опасно. Попробовать взять напрокат? По турецкому паспорту, который теперь все равно что граната с выдернутой чекой? Да и времени нет, Ширвани ждет.

Зато у нас есть суперделовая девушка Лариса.

Лариса не подвела.

Оставив в залог свой бессмысленный паспорт и заплатив — для правдоподобия Босс еще и поторговался, — он получил в свое распоряжение почти такую же «Ниву», как и та, на которой он удрал от Салаудди.

Теперь можно было разбираться с Ширвани.

Со второго телефона Салаудди Босс послал СМС:

«Деньги Боссу передал? Мне не звони, СМС пришлешь».

Через минуту пришел ответ:

«Жду его. Сколько отдать?»

Босс даже захихикал. Действительно, смешно: тот, кого обирают, сам уточняет сумму, на которую будет кинут. Немного подумал и написал:

«Половину от того, что есть. Настоящих».

Передача сумки с деньгами заняла пятнадцать секунд. Когда Ширвани хотел еще о чем-то спросить, Босс сделал страшную рожу и прижал палец к губам. Дескать, полная тайна вкладов! И прошипел сквозь зубы, выразительно глядя в другую сторону:

— Ждите здесь, я мухой сгоняю и вернусь. Еще одну квартиру нашел, туда поедем.

Ширвани заметно успокоился.

Не успел Босс отъехать и на сотню метров, как на телефон Салаудди пришло СМС-сообщение:

«Деньги отдал».

«Дик ду», — написал Босс на родном для Ширвани языке. Что означало приблизительно «О’кей!».

Доехав до ближайшей шашлычной, заказал себе всяких вкусностей и, когда официант ушел, позвонил в приемную ФСБ. Еще и салфетку на всякий случай к телефону приложил, вдруг они там по голосу звонок идентифицировать начнут. Вряд ли, конечно, но береженого бог бережет. Когда дежурный попросил представиться, Босс продиктовал ему данные оставленного у Ларисы турецкого паспорта. Затем, трижды уточнив, записывается ли разговор, перечислил адреса, по которым разместились прибывшие в Ставрополь боевики — он же сам их туда и расселил, вот умора.

Самое «сладкое» Босс приберег напоследок:

— Но с этими можете не торопиться, они с дороги устали, сейчас отсыпаются. А вот Ширвани надо брать первым. Поворот с Доваторцев на Космонавтов знаешь?

— Знаю вроде, — пролепетал уже совершенно обалдевший дежурный.

— Там на стоянке, что возле магазина, три машины, — Босс продиктовал номера. — Только поосторожней, а то у них там оружия — как на вашем складе. Вроде все, докладывай начальству, — и отключился.

— Брат! — проникновенно обратился Босс к начавшему подавать официанту — Вот тебе деньги за заказ. Чтобы ты не сомневался. Не сбегу. Мне просто отскочить надо ненадолго. А ты пока носи, ага!

— Без проблем! — согласился тот.

Отойдя немного от шашлычной, Босс проголосовал. И очень удачно. Первую машину, за рулем которой сидел профессорского вида старичок, он, махнув, пропустил. Вторую вел — вот удача! — мрачного вида кавказец.

— Куда?

— В аэропорт, — деловито заявил Босс, всовываясь в салон чуть не по пояс. — Сколько?

Названная сумма его не устроила. Бомбила сбавил. Новая цена Боссу тоже «не понравилась»:

— Слушай, шеф, — недовольно протянул он. — Чего-то вы тут совсем… Может, ты мне телефон нормального такси скажешь?

Вывинтиться из салона он все-таки успел. Догонять его водила не стал, только отпустил длинную витиеватую тираду.

— Не люблю таких грубиянов, — грустно подытожил Босс, отойдя уже метров на пять.

Бомбила уехал, увозя под передним пассажирским сиденьем мобильный телефон Салаудди — тот, по которому Босс только что докладывался чекистам. Ясно же, что телефон они засекли, и наверняка за ним уже выдвинулись симпатичные люди с незапоминающимися лицами. Это и к гадалке не ходи.

Но пока еще они бомбилу отловят, пока бомбила вспомнит, кто и где ему мог подбросить мобильник….

«Короче, полчаса на перекусить у меня есть, — решил Босс. — Потрудился я сегодня на славу. Да и страха натерпелся, лучше не вспоминать. Так и язву желудка заработать можно. Вот только как теперь без паспорта сваливать из этого гостеприимного города?! Ладно, залягу где-нибудь в частном секторе на недельку, а потом видно будет. Как там говорила девушка Лариса: все зависит от того, что ты пытаешься экономить — деньги или нервы. Ну а деньги, спасибо Ширвани, можно пока не экономить…»

Глава 42

Полковник выпрыгнул на землю, когда вертолетные лопасти еще не остановились.

Подскочил к живописной группе — три бэтээра, джип и скрюченное тело между ними — перевернул «тело» — Салаудди — на спину и плеснул ему в лицо водой из фляжки.

— Где наш парень?

— Нет ваш парень, — прорычал бандит. — Я за ним сюда приехал, а здесь другой парень такой же.

— Какой еще другой?

— Другой и все. Сами разбирайтесь, я вам не помощник.

— Как он от тебя ушел? Давай сам рассказывай. Ну?

— Пить дай, — прохрипел Салаудди.

— Успеется, — хмыкнул полковник. — Где ты его оставил? И четки где?

Салаудди только замычал, дергая ногами. Не то вывернуться пытался, не то позвоночник себе сломать.

— Не, — подал голос кто-то из омоновцев, — этот говорить не будет. Хоть в лепешку его раскатывай. Видели таких. Он же типа воин Аллаха, он себя уже в раю видит, а вокруг гурии всякие…

— Грузите в машину, — распорядился подошедший Панкратов. — Сейчас ему дядя доктор укольчик сделает, и, воин он или не воин, все расскажет, только успевай записывать. Поехали!

Двое бойцов подхватили Салаудди под мышки и поставили на ноги. Ноги подгибались, скованные за спиной руки согнулись кольцом, тело безвольным мешком повисло на руках солдат.

— Ну чего? За руки, за ноги? — третий боец подошел спереди.

Тело, только что болтавшееся безжизненной тряпкой, вдруг развернулось, словно стальная пружина. Салаудди оттолкнулся ногами от земли, прогнулся назад… что-то хрустнуло — то ли локоть, то ли плечо… вывернувшись немыслимым штопором, почти перевернувшись вниз головой, он зубами дотянулся до висевшей на поясе бойца гранаты… короткий щелчок…

Казалось, граната падает очень медленно — поворачивается, касается земли, взметнув небольшой фонтанчик пыли… через мгновение — нет, через четверть мгновения — рядом упала выдернутая чека…

Ни Тихий, ни Другой не успели даже шевельнуться…

С ближнего бронетранспортера метнулась неясная тень.

Солдаты, державшие Салаудди, и тот, что подошел спереди, покатились в разные стороны.

Распластанное тело Салаудди рухнуло прямо на гранату. Сверху его накрыло титановым щитом, на котором скорчился метнувшийся с бронетранспортера боец…

Щит с грохотом подпрыгнул…

Во все стороны из-под него взметнулись клубы пыли, песка и дыма, расцвеченные грязно-багровыми ошметками.

Скорчившегося на щите солдата подбросило вверх.

Метра на два.

Приземлился он на ноги.

— Опять пятки отбил, — хрипло сообщил он бежавшим к нему товарищам и потер уши. — Были бы мозги — было б сотрясение. Но мозги мне давно вынесло, еще на первой чеченской, — после этой немудрящей шутки он попытался улыбнуться, но вдруг упал. Набок, как подкошенный. Как падает подбитая кегля.

Панкратов потер заложенные от грохота уши, потряс головой.

— Так, ребята! — он слегка склонил голову, как будто сам себя плохо слышал. — Всем спасибо за службу, чудотворца нашего грузите в вертолет и бегом в госпиталь. Еще пострадавшие есть?

Кто-то приподнял дымящийся щит.

— Только один. Но этому госпиталь уже не требуется. Отвоевался моджахед вакхабитович…

— Н-да, еще опознавать эту кучу дерьма теперь замучаются, — отозвался другой.

— Только не расслабляться, — голос Панкратова зазвучал наконец в полную силу. — С одним шакалом закончили, стая осталась. И не только стая… Но главное, куда наш парень подевался? Салаудди, если я правильно понял, ухитрился его потерять. Это уже неплохо. И на второго ухитрился наткнуться. Это тем более неплохо, нам меньше искать. Так, все по машинам. Работаем.

Глава 43

— Здесь нас ни одна собака не найдет, товарищ разведчик! — Заурбек еще раз проверил закрепленную в стене цепь. Цепь держала крепко, носорогу не оборвать, не то что человеку, даже такому, как этот… ниндзя. Не Супермен же он. — Это наша родовая башня. Не пять звездочек, как в отеле каком-нибудь, но нам подойдет. Не жарко, конечно, но ты уж потерпи! Ты же на задании! Эх, жалко все-таки, что ты не сын Бекхана, в этом случае Салаудди был прав, за тебя и миллион можно было получить. Теперь даже и не знаю, сколько за тебя дадут. Но мне это и не интересно. Вот думаю, что за чемоданчик и те два рюкзака больше дадут. Ты не знаешь, чего там? Может, просто-напросто деньги?

Борис слушал Заурбека, и ему становилось тошно. Все свои разговоры, а болтал он безостановочно, тот рано или поздно сводил к деньгам.

— Так ты открой и посмотри, — буркнул Борис. — Встать-то можно теперь? Ноги затекают.

— Да, теперь можно. Теперь можешь, как кот ученый, по цепи ходить кругом, — Заурбек захохотал. — Сейчас я тебя распеленаю. А чемоданчик открывать я опасаюсь. И в рюкзаках укладки странные какие-то, чуть ли не свинцовые. А может, титановые какие-нибудь, черт их знает, тоже боязно трогать. Эти арабы стали всякие секреты против русских придумывать. Откроешь, не зная шифра или еще какого секрета, а он ба-бах — и взорвался. Да, так уже бывало. Только пока все наши взрывались. Жадины-говядины! Тоже думали, что там деньги.

Заурбек открыл люк в полу, заглянул вниз. Потом взял фонарик, посветил:

— Склад у меня тут. Все есть. Полгода можно сидеть, никуда не ходить. Сейчас еще брату позвоню, расскажу про тебя, про посылку арабскую хитрую. У него хорошие связи, есть кому продажей заняться. Тебя твоему начальству предложим. А чемоданчик кому? Пока и сам не знаю. Надо сначала с ним разобраться, а потом уж с тобой. Так что сидеть нам тут с тобой долго. Эти переговоры — такое всегда муторное дело.

Борису надоели повторяющиеся уже десятый раз рассуждения, и он бухнул первое, что пришло в голову:

— А не боишься, что тебя самого кто-нибудь продаст? Я так полагаю, что и Ширвани, и Салаудди за тебя хорошие деньги дадут, нет? — говорить было легче, чем молчать, это отвлекало от мыслей. Вообще-то неплохо, что этот сдвинутый на деньгах абрек увел его из-под носа Салаудди. И не только его, а и тот самый «груз», ради которого вся эта эпопея и затевалась. Значит, он, Борис Козырев, все-таки не напрочь провалил свое задание. Но напрочь или не напрочь, а хотелось бы еще и в живых остаться. Эх, Петр Петрович, не сработали ваши четки. Одна осталась надежда — на второй маячок. И та уже еле теплится. — Так что насчет скотча? — он кивнул на свои перетянутые ноги.

— А! Задумался я. В момент, — Заур достал нож и разрезал скотч на руках и на ногах Бориса. — Помни мою доброту.

Борис потрогал клепаный браслет на ноге, подергал за цепь.

— Да нормально! — Заур махнул рукой. — Везде достанешь. Выйдешь наружу, за кустом тебе туалет. Здесь до очага хватает достать и до лежанки. Еще тебе прогулки положены, оздоровительные, за дровами. Но туда тебя придется в наручниках водить. Как особо опасного бойца без правил. Это правда, что ты Салмана завалил, или врут, как обычно? Я видел, как ты по рингу кувыркался, но не все…

— Врут, конечно, — Борис скривился, все-таки ноги затекли изрядно. — Он уже готовый был, когда со мой драться согласился. Практически в бессознанке, — он растирал ноги и морщился от жгучих «иголочек». Эх, как же на голову-то встать, чтобы этот хмырь ничего не заподозрил. А то ведь запеленает опять, и лежи, как бревно.

Где-то застрекотал вертолет. Заурбек прислушался, хмыкнул насмешливо.

— Летают, вынюхивают, братьев моих по оружию высматривают. Только зря керосин жгут. Все же дома сидят у себя, днем они мирные люди. Некоторые даже на работу ходят. Им там зарплату платят. Совсем немного денег платят, сколько ни работай. А тут один раз ночью вышел — месяц семью можешь кормить.

Борис встал, прошелся туда-сюда, цепь противно скребла по скале.

— Черт! — ругнулся он, держась за голову. — Слышь, Заур, а аптечка у тебя есть, ну, в складе твоем?

— Какая еще аптечка? — удивился Заур. — Что было, все лекарства домой отнес, родным. Мне зачем, я не болею. Нет, ты скажи, если что надо, позвоню брату, он принесет. Ты мне больной не нужен. Ты мой беспроцентный кредит. А кому нужен больной кредит?

Борис нарочито усмехнулся:

— Это бы хорошо, если брат чего-нибудь принесет, только, знаешь, дорога ложка к обеду. Голова у меня раскалывается, — со вздохом пояснил он, — видать, я в твоем багажнике газов надышался выхлопных.

— А! — Заур пренебрежительно махнул рукой. — Тогда не надо тебе никаких таблеток, так пройдет. Здесь воздух как в Кисловодске. Даже лучше. Чистый бальзам, не воздух.

— Пока пройдет, я три раза копыта отброшу, — Борис с усилием потер виски и затылок. — Ломит, аж в глазах темнеет. Слушай, — он с минуту помолчал, как бы раздумывая. — А ничего, если я буддийским способом полечусь?

— Это как? — насторожился Заурбек.

— Ну, на голове постою. Поза такая специальная. Кровь приливает, кровоснабжение улучшается. Понимаешь?

— Вах! — Заур всплеснул руками. — Конечно, понимаю. Чего тут понимать. Про йогов я много читал, у них пользы много. Это пожалуйста. Хоть целый день на голове стой, если хочешь. Или на гвоздях лежи. Нужны гвозди? У меня на складе есть, — он захохотал.

— Этим я попозже займусь, — заверил его Борис, стараясь говорить серьезно. — Вместо сеанса иглоукалывания. Но пока начну с головы.

Гремя цепью, он подтащил к себе кошму и перевернулся вверх ногами. Голове было жестко, зато перед лицом оказался не Заурбек, а дверной проем, за которым были небо и горы — зеленые, серые, совсем синие. Красота! Даже если смотреть вверх тормашками, все равно здорово. Век бы смотрел! Хотя век и не надо…

Заурбек никогда не слыхал, чтобы в их родовой башне водились привидения, а этой ночью ни с того ни с сего они ему приснились. Целых три. Совсем невежливые, просто ужасные, если честно. Одно привидение схватило Заурбека за горло и слегка придушило. Второе ругалось матом, наступив в остывающий очаг. Третье зачем-то дернуло, громыхнув, за цепь, которой был прикован пленник, и заговорило суровым, очень неприятным голосом:

— Здорово, Козырев! На, держи телефон, самолично пару слов скажи. А то Панкратов нас всех без соли съесть готов. Эй, сержант, ты бандюгана-то не до смерти души, а так, слегка, в воспитательных целях. Чтоб про арабскую посылку побыстрее рассказал. Ну, чемоданчик или что там?

— Все на складе, — сонно пробормотал Борис, отпихивая телефон и пытаясь поудобнее свернуться на жестком топчане. Сон про привидения ему нравился — пусть подольше снятся, такие хорошие, добрые…

— А склад где?

— Ты на нем стоишь, — пробормотал Борис и открыл глаза.

Глава 44

Родителям братья позвонили, как и обещали, — едва самолет приземлился на Чкаловском аэродроме. Хотя Борис и так всю предыдущую ночь не отлипал от телефона — не мог наговориться с Аленой. Но родители — это ж совсем другое дело, правда? Глебу было немножко жалко, что они не могут видеть, с какой помпой их встречают.

Прямо у трапа их — Бориса, Глеба, Анджелу и генерала Панкратова с майором Тепловым — усадили в лимузин с мигалками. Да еще впереди — через весь город — катил мотоциклист на сверкающем байке с непрерывно гудящей сиреной.

Борису на торжественность было наплевать.

— Много шума из ничего!

— Вот не скажи! — возразил генерал Панкратов. — Мы с твоей помощью не только страшное предотвратили, мы такую толпу бандитов скрутили, что оружейные запасы до сих пор пересчитывают. Кое-кто, ясное дело, все-таки удрал. Но без руководства — без Салаудди, без Ширвани — они надолго затихарятся, будут из себя мирных поселян изображать. В общем, большое дело сделали. Поэтому я как ответственный за операцию уполномочен от имени руководства озаботиться компенсацией. За понесенный вами моральный и прочий ущерб. И не надо изображать из себя бескорыстных благородных героев. Вы не просите — вы имеете полное право требовать. «Оскар» за актерские достижения или Нобелевская премия мира не в моей власти, но все прочее… Договорились? Борис? Слушаю.

Ему совсем не хотелось о чем-то просить, тем более требовать — что он, беспомощный, сам со своими делами не разберется? Правда, к некоторым непонятно даже, как подступиться…

— Есть одна проблема, — вздохнул он. — С родственниками связанная. Ну, или не с родственниками…

— Ты про Алениных родителей, что ли? — вмешался Теплов. — Ну, так мы и сами уже собирались предложить…

— Снова вы на полкорпуса впереди? — усмехнулся Борис. — Только не так, чтобы в спецлечебницу какую-нибудь, ну, я имею в виду, не за решетку же их сажать?

— Какие решетки, обижаешь! Определим их в наш профилакторий — тепло, уют, комфорт — а там… Клыка помнишь?

— Забудешь его! Я ж у него тренировался. И к Боссу он меня привел.

— А ты на Клыка зуб-то не держи, — майор хохотнул от собственного каламбура. — Он теперь, как раньше говорили, перековался, трудится на благо и все такое. И, главное, наш Кривенко оказался великим кудесником по части на иглу посадить. И заметьте — именно я, скромный сотрудник технических служб, — он стукнул себя кулаком в грудь, вышло неожиданно гулко, — открываю для человечества великие таланты!

— Этот балабол, — добродушно заметил Панкратов, — хочет сообщить, что Клык оказался мастером иглоукалывания. Пока, правда, без патента практикует, но это дело наживное. Вот в нашем профилактории вплотную господами Семенцовыми и займется.

— Не пойдут они в профилакторий, — угрюмо заметил Глеб. — Или сбегут.

— Ну, сбежать им будет затруднительно, — отозвался полковник. — А насчет «не пойдут»… Никто их и спрашивать не станет. В прежние времена была такая прекрасная вещь — лечебно-трудовой профилакторий, ЛТП попросту. Туда, как правило, пациентов вопреки их желанию помещали. И правильно, я считаю. Потому что, если кто жить не хочет, вон мыло и веревка. А другим людям жизнь отравлять — нет такого конституционного права.

— Отставить дебаты! — скомандовал генерал. — Вопрос решен. Что вам с Аленой еще нужно?

Борис вспомнил, как мечтал об автомобиле… Но нет, на машину можно и самому заработать. Даже нужно. Что бы там генерал не говорил насчет большого дела, его, Бориса, участие в нем… Ну вырубил одного ненормального на турнире, ну и на голове постоял — велики достижения! Он помотал головой.

— Ничего.

— Может, родителям вашим?

— Точно! — подхватил Глеб. — Они который год уже на море выбраться не могут. То одни расходы, то другие. Вот им бы путевки… только я не знаю, куда… — растерянно закончил он.

— Вот вы с Борисом это аккуратненько выясните и мне позвоните. И когда, и куда, и какие пожелания по культурной, медицинской и развлекательной программе. Так, с Борисом пока закончили.

— Почему это — пока? — насторожился тот. — Мы же с самого начала договорились, что я больше…

— Все в силе, — заверил полковник. — Просто вдруг еще что-то вспомнится из нужного. До понедельника время есть.

— И что будет в понедельник? — осторожно осведомился Борис.

— В понедельник вам надлежит явиться в военкомат…

— Что?!! — хором завопили братья.

— Оглушили, — засмеялся генерал. — Тебе, Борис, нужно получить военный билет лейтенанта запаса. Не устраивает понедельник — давай в другой день.

— Кстати, будешь самый молодой офицер в стране, — ввернул Петр Петрович. — На твоем месте я начал бы уже бомбить заявлениями Книгу рекордов Гиннесса.

— Товарищ генерал, — решился вдруг Борис. — Вы еще обещали про отца моего рассказать.

— Ну, вот в понедельник после военкомата можно и поговорить. Годится?

Борис кивнул.

— Подъезжаем, — сообщил водитель.

— Тормозни тут, — распорядился генерал. — Нечего нашим присутствием родных и соседей смущать. Пройдутся ребята, за два угла завернуть осталось. Так… Глеб? Вам с Анджелой неужели ничего не нужно? Если б вы не задержали своим присутствием Салаудди, он бы не остался посреди дороги с пустыми руками.

Глеб пожал плечами:

— Да мы даже не предполагали…

— Однако награда вам не помешает, — генерал хитро прищурился. — Ну, или компенсация…

— Можно я скажу? — Анджела, как на уроке, подняла руку. — Для спасения Глеба мною были растрачены крупные денежные средства, — отрапортовала она и, смутившись, опустила глаза.

— Она у родителей автомобильные деньги стырила, — шепнул генералу Глеб с горящими от восторга глазами.

— Какую именно машину планировалось приобрести? — деловито осведомился генерал.

— Ай, да не договорятся никак! Папа про корейцев или японцев талдычит, мама про немцев. Только на одном и сходятся.

— Чтоб тебя за руль не пускать? — улыбнулся Глеб.

— Вот еще! — фыркнула Анджела. — Я и сама не сяду. Не барское это дело.

— Ну так?

— Полноприводную хотят. Оба. Папе на рыбалку чтоб ездить, мамуле за грибами.

— Ну, значит, надо привести главу семейства в автосалон — и пусть выбирает. А хозяйку перед свершившимся фактом поставит.

Анджела захлопала в ладоши.

— Все, бегите! — Панкратов махнул рукой. — Заждались вас там…

Стоявшая у подъезда Мария Петровна кинулась к ним… и замерла:

— Мальчики мои! Что ж вы с бритыми головами? Неужели все-таки в армию… — она прижала к губам платок.

— Не, мам! Все в порядке! — переглянувшись, наперебой заговорили близнецы. — Лето жаркое нынче. А так ветерком обдувает!

— Какие же вы у меня еще дети, — она обняла сыновей. — А еще бабушкой меня кое-кто сделать собирается…

Ахнув, Борис метнулся к Алене:

— Как это? Правда? Почему не сказала? Мы же вчера…

— Не знаю, Борь, — улыбнулась она. — В смысле, что не знаю, правда или так, накручиваю себя… Тест я боюсь покупать, вдруг неправда. Ну, тошнит по утрам, но это же может быть и от нервов.

— Отставить нервы, — улыбнулся Борис. — Всем нам нужен покой. Мы его заслужили.

Content

Олег Рой
Запасной козырь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44