Наследство последнего императора

2-я книга

Николай Волынский

Академику

Вениамину Васильевичу АЛЕКСЕЕВУ,

без работ которого

эта книга не появилась бы

Общая редакция Л. Н. Маршак

© Николай Волынский, 2019

ISBN 978-5-4496-7712-9 (т. 2)

ISBN 978-5-4496-7713-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Волынский Н. Г.

Наследство последнего императора, 2-я книга:

исторический детектив. 2019 г.

25 июля 1918 года белые войска захватили Екатеринбург и обнаружили в подвале ипатьевского дома следы расстрела, очевидно, семьи Николая II. Однако следователи Наметкин и Сергеев утверждают: это инсценировка. Чуть позже капитан военного угрозыска Кирста нашёл свидетелей, видевших в Перми бывшую императрицу и её дочерей. В Пермь срочно отправляется следователь Соколов…

Но ещё до прихода белых в Екатеринбурге появляется красный комиссар Яковлев, командующий Самаро-Оренбургским фронтом. В апреле 1918 года он, по личному поручению Ленина и Свердлова, должен был вывезти Романовых из Тобольска в Москву. Но Семью перехватили уральские большевики. Они решили, что большевицкие вожди, в первую очередь, Ленин, предали революцию.

Что теперь нужно Василию Яковлеву в Екатеринбурге?

Текст второй книги, как и первой, основан на новейших исторических материалах, уликах и свидетельствах – с художественной реконструкцией тёмных и загадочных эпизодов.

Важнейшими источниками стали, прежде всего, работы академика В. В. Алексеева.

©Николай Волынский. 2018 г.

1. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!

В. И. Ленин на Красной площади. 1918 г.

ЧТОБЫ спасти изнурённую, истерзанную страну от новых военных испытаний, мы пошли на величайшую жертву и объявили немцам о нашем согласии подписать их условия мира. Наши парламентёры 20 (7) февраля вечером выехали из Режицы в Двинск, и до сих пор нет ответа. Немецкое правительство, очевидно, медлит с ответом. Оно явно не хочет мира.

Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы – банкирам, власть – монархии. Германские генералы хотят установить свой «порядок» в Петрограде и в Киеве. Социалистическая республика Советов находится в величайшей опасности. До того момента, как поднимется и победит пролетариат Германии, священным долгом рабочих и крестьян России является беззаветная защита республики Советов против полчищ буржуазно-империалистской Германии. Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Все силы и средства страны целиком предоставляются на дело Революционной обороны

2) Всем Советам и революционным организациям вменяется в обязанность защищать каждую позицию до последней капли крови.

3) Железнодорожные организации и связанные с ними Советы обязаны всеми силами воспрепятствовать врагу воспользоваться аппаратом путей сообщения; при отступлении уничтожать пути, взрывать и сжигать железнодорожные здания; весь подвижной состав – вагоны и паровозы – немедленно направлять на восток в глубь страны.

4) Все хлебные и вообще продовольственные запасы, а равно всякое ценное имущество, которым грозит опасность попасть в руки врага, должны подвергаться безусловному уничтожению; наблюдение за этим возлагается на местные Советы под личной ответственностью их председателей.

5) Рабочие и крестьяне Петрограда, Киева, всех городов, местечек, сел и деревень по линии нового фронта должны мобилизовать батальоны для рытья окопов под руководством военных специалистов.

6) В эти батальоны должны быть включены все работоспособные члены буржуазного класса, мужчины и женщины, под надзором красногвардейцев; сопротивляющихся – расстреливать.

7) Все издания, противодействующие делу революционной обороны и становящиеся на сторону немецкой буржуазии, а также стремящиеся использовать нашествие империалистических полчищ в целях свержения Советской власти, закрываются; работоспособные редакторы и сотрудники этих изданий мобилизуются для рытья окопов и других оборонительных работ.

8) Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления.

Социалистическое отечество в опасности!

Да здравствует социалистическое отечество!

Да здравствует международная социалистическая революция!

Совет Народных Комиссаров

Председатель СНК В. Ульянов (Ленин)

21 февраля 1918 г.

Петроград

Слева направо: Л. Троцкий, В. Ленин, Л. Каменев

2. ТЕРЕНТИЙ ЧЕМОДУРОВ, КАМЕРДИНЕР ИМПЕРАТОРА

Т. И. Чемодуров, бывший камердинер Николая II

КОГДА за стариком Чемодуровым с лязгом закрылась железная дверь, он долго, остолбенев, стоял посреди камеры, пытаясь понять, что же все-таки с ним произошло. В голове, словно в шарманке с испорченным барабаном, скрипела одна и та же фраза: «Мне бы в Тамбовскую, по выслуге. Еду помирать…» Её он повторял вполголоса, тоже скрипя, пока конвоир не прикрикнул: «Да замолчишь ты, старый!» Но только после двух ударов прикладом в спину, Чемодуров перешёл на шёпот, а потом и затих.

Он простоял посреди камеры часа полтора, но так и не рассудил, зачем его перевели в одиночку. Ведь и расстрел уже пообещали и вели на смерть. Потом пошаркал к железной кровати, ножками замурованной в бетонный пол. Кряхтя, забрался на матрас, засаленный и тощий, словно блин. Глубоко вздохнул, закрыл глаза и стал ждать. В голове продолжала бег по манежу та же фраза: «Мне бы в Тамбовскую, по выслуге, помирать…»

Тем временем в камере потемнело. Настала быстрая, ещё светлая, почти, как в Петрограде, ночь, потом стремительно пришло утро, за ним – яркий до слепоты день: окошко, забранное ржавыми толстыми прутьями, выходило на юг. День тянулся мучительно, к вечеру так потемнело в глазах, что Чемодуров даже рук не мог разглядеть. Он ждал спасительной ночи, но когда бело-жестяное солнце скрылось, облегчение не наступило: теперь старика охватила невыносимая жажда. Тогда-то до него дошло: происходит что-то неладное. Даже непременной параши в камере не было.

С утра он попробовал сначала слабым кулаком стучать в стальную дверь. Потом попытался подать голос. Никто не отозвался.

Скоро Чемодуров почувствовал, что не может пошевелить жёстким, шершавым до боли языком. Он попробовал заплакать. Опять ничего не получилось: слез не оказалось. «Значит, я уже на том свете, – решил старик. – Как, однако, здесь всё похоже на тюрьму… Так, стало быть, мне за грехи отвечать. Без огня. Но и без воды. Лучше огонь, скорее всё прошло бы».

Он забрался на койку и через полчаса погрузился в сумеречное состояние, и только слабо наблюдал за бегом слов на потолке по кругу: «В Тамбовскую, на выслугу… Помереть бы скорей… Совсем хворый». Для него круглые сутки была одна полутьма, как в вечернем тумане, но именно состояние сумерек сознания помогло ему протянуть ещё трое суток без воды, а на четвертые старик услышал за окном чей-то неясный шёпот, прерываемый ветром, потом шёпот усилился, голос окреп и заговорил – звонко, ровно, уверенно, порой недовольно, а иногда с порывами, гремя металлом старой тюремной крыши и зашвыривая холодные капли через пустое, без стекла, окошко.

Почувствовав на лице холодные свежие брызги, Чемодуров стащил исподнее и вытолкал сквозь решётку наружу. Через несколько минут кальсоны страшно отяжелели, и старик едва успел втащить их обратно. Он жадно бросился высасывать из ветхой ткани сначала отвратительно горькую, потом восхитительно чистую и сладкую влагу. Снова вывесил кальсоны за окошко и снова едва не выпустил их из рук – так быстро они набрали воды.

Дождь щедро лил до утра и прекратился внезапно, как и начинался. Старик успел вывесить и исподнюю фуфайку, несколько раз выжимал воду из белья в грязную ржавую миску, которую нашёл под кроватью. Питья хватило на трое суток, а на четвертые снова пошёл дождь – теперь холодный, грозовой, и хлестал ливнем до рассвета. Но почему-то и после того, как прекратился дождь, взошло солнце и ярко осветило камеру, гроза продолжалась. Гром гремел по всему горизонту с юго-востока, переходя в частый треск залпов. И только к середине жаркого дня все затихло, хотя время от времени звучали отдельные выстрелы: в Екатеринбург вошли передовые части добровольческой Сибирской армии, состоявшей из казачьих и чехословацких соединений под общим командованием полковника Войцеховского.

Белые захватили город, почти не встречая сопротивления: красные эвакуировались вовремя. Недолго вели огонь только отдельные мелкие группы, которые прикрывали своих сапёров. Но и они очень быстро скрылись на последнем поезде из нескольких железнодорожных платформ.

Проснулся Чемодуров от громкого лязга дверного засова. Тяжёлая дверь со скрипом отворилась. На пороге стояли казачий подхорунжий, при шашке, с нагайкой в руке, и пехотный унтер, который держал в руках раскрытый тяжёлый гроссбух.

Старик скользнул по ним пустым взглядом, решив, что они ему снятся.

– Ну и вонь! – поморщился казак. – Свиней здесь большевики, что ль держали? Кто таков? – громко и резко спросил он Чемодурова.

Старик медленно, с трудом, встал и молча качал головой, беззвучно шевеля потрескавшимися губами.

Унтер нашёл в книге пальцем нужную строчку и медленно и старательно прочёл:

– «Камера нумер 14. Чемодуров Терентий Иванов, шестьдесят девять лет от рождения, холуй бывшего императора Николая Романова Кровавого…

– Что брешешь, пехота? – возмутился казак. – «Холуй… Кровавого…» Думай, Парфёнов!..

– Виноват: так здесь вписано, – пожал плечами унтер. – Дальше читать?

– Читай, да с умом, – проворчал подхорунжий.

– Слушаюсь… Так… «Помещён мая 24-го 1918 года распоряжением военного комиссара товарища Голощёкина, расстрелян 18 июля 1918 года. Похоронен в общей могиле для неизвестных лиц».

– Расстрелян? Как это? – перепросил казак, таращась глядя то на унтера, то на Чемодурова. – Кто? Он расстрелян?

– Так точно-с. Они, Терентий Иванов, холуй… значит, дворовый человек Государя-императора, и есть расстреляны, – подтвердил унтер-офицер. – И захоронены.

Казак разглядывал старика тяжело и молча. Наконец, спросил с подозрением:

– Как же есть ваше имя, настоящее, сударь? И фамилия, если имеется?

– Ась? – не понял Чемодуров.

– Имя, фамилия! – нетерпеливо повторил подхорунжий.

– Фамилия… – прошелестел Чемодуров. – Разве у меня есть фамилия? – он помолчал, вздыхая. Пожевал губами, поскрёб бороду – холёную, когда служил в Зимнем дворце, блестящую, как шерсть жирного чёрного кота, – а теперь поредевшую и в паршивых пятнах неровной седины. – У меня нет фамилии… давно уже. В загробной жизни не бывает фамилий. Меня расстреляли, я давно умер. И не спрашивайте… не мучьте меня больше… Подайте воды. Хоть кружку. Или половину…

Казак подошёл ближе.

– Хорошо, сударь, хорошо. Все ж как вас раньше-то звали?..

– Эх, – вздохнул старик. – Ежели пить дадите… хоть полкружки, я скажу, что звали меня на том, на белом свете, Чемодуров Терентий сын Иванов. А водворили меня сюда, в преддверие ада, бесы с красными звёздами, потом не стали давать пить и есть, а потом и расстреляли начисто. Там, в книге той, правильно написано, да?

– Не все в книгах бывает правильно, – глубокомысленно заметил казак.

– Так может, там про меня записана ошибка? – с надеждой спросил Чемодуров.

– Ошибка, конечно, ошибка! – заверил казак. – Никто тебя, старик, не расстреливал. И красных здесь нет – бежали, как зайцы. А ты живой и сейчас уйдёшь отседова на свободу.

Старик озирался вокруг, словно только сейчас обнаружил, что находится в тюремной камере.

– Вы и вправду прислуживали Государю-императору? – осторожно усомнился казак.

Чемодуров помолчал, потом мелко закивал и зашептал:

– Да, я был всю жизнь, до самой моей смерти камердинер Государя Николая Александровича… а потом Государя арестовали, в Сибирь увезли, и я с ним, а он меня отпустил домой в Тамбовскую век доживать – стар я стал и хворый, и меня арестовали бесы… Только никому не говорите, – спохватился он. – А то снова арестуют.

– Не бойтесь, таперича никто не обидит! – заверил его казак. – А ваши-то господа? Что-нибудь знаете? Где Государь? И Государыня где? Наследник цесаревич? Великие княжны?

– Дайте хотя бы полкружки, – жалобно всхлипнул старик. – Сейчас помру.

Казак бросил взгляд на унтера:

– Парфёнов!..

Тот козырнул и исчез.

Подхорунжий взял Чемодурова за локоть, усадил на койку, помог надеть ветхие кальсоны и брюки. Появился унтер Парфёнов. Принёс кружку воды, которую Чемодуров с неожиданной силой выхватил у него и осушил в несколько глотков. Потом замер, словно задохнулся, выронил кружку, она со звоном покатилась по каменному полу. Выпучив глаза, старик несколько секунд глядел на казака. В животе Чемодурова ёкнуло, и его вырвало одной струёй. Казак едва успел посторониться.

– Эге, бедняга, – сочувственно сказал унтер. – Исстрадался-то как…

– Пулю, сволочи, пожалели, – кивнул казак. – Оставили подыхать, как бездомного пса.

– Надо бы ему молока – глотка два сначала, не боле, – заметил унтер-офицер.

– Да! Позаботься, братец! – приказал подхорунжий.

– Слушаюсь! Сейчас или погодя?

– Сейчас. Потом продолжим – в комендантской. Парфёнов, приведёшь его.

Через полчаса унтер явился. Он отвёл старика в соседнюю камеру и дал ему полкружки сильно разбавленного козьего молока. Но разрешил только глоток, через четверть часа два, через час позволил допить остальное. Приказав старику лежать, унтер кружку унёс. Через час снова принёс, но уже с коровьим молоком, неразбавленным, а подмышкой держал свежую краюху ситного.

– Вот, ваша милость, – сказал унтер. – Половину сейчас можете выпить, а потом часика два вздремните и допьёте. Я за вами приду.

Проснулся Чемодуров не через два часа, а к вечеру. Не тронув хлеб, допил молоко, застегнулся на все пуговицы, навалился телом на железную дверь, с трудом отворил её и медленно пошаркал во двор тюрьмы.

Во дворе, поймав взглядом последний луч вечернего солнца, бывший царский камердинер – совсем недавно осанистый, с важным ощущением собственной значимости для империи, а теперь сухой сгорбленный полуспятивший старик – долго смотрел, как оно скрывается за тюремной кирпичной стеной, и широко улыбался беззубыми дёснами – вставные челюсти у него отобрали при аресте. Потом вздохнул, медленно перекрестился и пошаркал в комендантскую.

Здесь его провели в кабинет начальника тюрьмы. Самого начальника не оказалось. На его месте сидел офицер, назвавшийся капитаном Горшеневским. Рядом, за другим столом, поменьше, но полностью заваленном учётными делами заключённых, сидел пожилой одноногий чиновник в вицмундире. Обернувшись к двери, он спросил:

– Это вы Чемодуров?

– Я есть, сударь, – ответил старик.

– Присядьте. Тут все про вас говорят… – инвалид указал кивком на стул около начальника, взял со стола тонкую папку, протянул её Горшеневскому.

– Вот, Сергей Феофилактович, извольте. Чемодуров Терентий Иванович, камердинер бывшего царя. Заключён 24 мая 1918 года. Записано «расстрелян 18 июля». Такие у них, у большевичков, нынче порядки. Мир насилья они разрушают! Расстрелять не могут по-человечески…

Горшеневский открыл папку, но тут же захлопнул её и предложил Чемодурову чаю.

– Душевно вам признателен, – проговорил старик. – Я бы, с вашего позволения, съел бы чего. Ложку-две каши. Кружку молока, ежели дадите.

– Да-да. Непременно, но чуть позже, – пообещал капитан сочувственно. – А сейчас извольте ответить на несколько вопросов. Не возражаете?

– Не возражаю, – голосом бесцветным, как ростки картошки в погребе, подтвердил старик.

– Как вы сюда попали?

Чемодуров словно не услышал. Он уставился немигающим взглядом на верхнюю пуговицу капитанского мундира. Зрачки его расширились, челюсть отвисла.

– Как попали сюда? – громче повторил Горшеневский. – При каких обстоятельствах?

Старик по-прежнему рассматривал орлёную пуговицу и слегка раскачивался. Капитан понял, что царский камердинер заснул с открытыми глазами.

– Господин Чемодуров! Терентий Иванович! – ещё громче сказал Горшеневский.

Тот продолжал раскачиваться и вдруг всхрапнул. Капитан переглянулся с помощником, встал из-за стола, подошёл к старику и слегка тряхнул его за плечо.

– Ась? – встрепенулся Чемодуров.

– Как вы попали в тюрьму? Арестовали за что?

– Да-да… попал… – проговорил старик. – Арестовали меня, арестовали… Поначалу обещали отпустить в Тамбовскую, на родину…

Медленно и тихо, иногда замолкая на несколько минут, после чего капитан снова тряс его за плечо и будил, Чемодуров рассказал, что он приехал в Екатеринбург из Тобольска 28 апреля вместе с императором, императрицей и великой княжной Марией. Привёз их сюда какой-то московский комиссар, кажется, Яков его звали… А может, Василий. Ужасная дорога до Тюмени совершенно разбила старика, и он заболел.

– Сей красный Иаков хотел Государя и Государыню и всю Семью у красных бесов похитить и увезти. Но ему не дали тутошние.

Капитан и чиновник удивлённо переглянулись.

– Красный комиссар хотел вас похитить? – переспросил Горшеневский.

– Государя с семьёй.

– Вы уверены? Не ошибаетесь? Зачем ему?

– Чего тут ошибаться? – слегка оживился Чемодуров. – Государь мне сам говорил. И Государыня. Да и так видел, что Иаков спасал их от большевиков.

– Вам так доверяли ваши господа? – скептически покачал головой одноногий чиновник. – И своими секретными планами делились?

– А чего ж тут не доверять? – обиделся старик. – Много ли мало – тридцать лет служу при троне… то бишь служил. И десять лет при Государе Николае Александровиче. А до того – два десятка при великом князе… при Алексее Александровиче. Доверяли, потому как служба у меня такая – молчать надо уметь. Была служба… – со вздохом добавил старик.

– И куда же хотел этот красный… как его? Яков? Василий? – продолжил Горшеневский.

– Да!.. – обрадовался Чемодуров. – Яковлев – да, Василий Васильев!.. С ним ещё барышня была… интересная такая. Комиссарка. Только никакая она не комиссарка… Очень интересная. Даром что стриженая.

– И куда же все-таки красный комиссар Яковлев намеревался отвезти царскую семью? – вернул его к делу Горшеневский.

– Отвезти? Кого? А, – Государя… Сначала в Москву… а потом… не ведаю, куда, – тихо и медленно ответил старик.

– Может, в Германию?

Чемодуров подумал, потом отрицательно качнул головой.

– Нет, не в Германию. Государыню могли, а Государя – нет.

– Не ошибаетесь? – усомнился чиновник. – Вам же просто могли не сказать.

– Не могли, – с неожиданной твёрдостью возразил Чемодуров. – Я бы знал. Государь меня предупредил бы непременно.

Теперь недоверчиво усмехнулся Горшеневский.

– Стало быть, император во всем вам доверял?

– Нет, не во всем, конечно. В военных или в других государственных делах я ему был не советчик. А про Германию – доверил бы. Я всё про то знаю.

– Враньё! – с нетерпеливой брезгливостью хмыкнул чиновник. – Большевики с немцами давно сговорились германскую шпионку и бывшую царицу Александру со всей семейкой выпустить к родственникам. А вы тут нам сказку про белого бычка…

– Господин Модестов! Алексей Автономович… – укоризненно наклонил голову Горшеневский, и тот недовольно замолчал.

– Может, куда сначала и собирался красный Иаков, может, кто и договаривался, да только их величества никогда не согласились бы у Вильгельма искать пристанища, – возразил Чемодуров. – Они хотели в Англию или в Крым, и больше никуда. И Государь, и её величество много раз мне говорили: «Лучше помрём в России, а к кайзеру не поедем!»

Одноногий Алексей Автономович злобно расхохотался.

– Положительно, не сатрап самодержавный Романов-кровосос, а спартанец Леонид какой-то! Врал он вам. И не только вам! Кайзер Вильгельм брат Николаю Кровавому – вот в чем всё дело!

– Не родной. Двоюродный, – уточнил старик. – И Государыне кузен и только.

– Всё равно, у них там давно было слажено. Большевики перед кайзером на задних лапах пляшут. К нему и увезли всю семейку. А Государь ваш про вас и не вспомнил, оставил у большевиков на расстрел.

Чемодуров обиженно замолчал и закрыл глаза. Горшеневский обеспокоился, как бы старик снова не заснул.

– Что ещё важного можете нам сказать? – громко спросил капитан. – Извольте продолжать.

– А что там продолжать. Господин… господин… – показал взглядом на чиновника. – Господин…

– Модестов, – подсказал капитан.

– Да, Дестов… Он, чай, знает поболе моего. Я ему и говорить не буду. А вам, господин капитан, скажу: перед моим уходом из острога доктор Деревенко передал Государыне письмо с воли. От её родного брата, герцога Гессенского Эрнеста… Дай Бог памяти… – он погладил себя по лбу. – Его светлость писали Государыне, что кайзер зовёт её в гости, то бишь не в гости, а на жительство, но только её и дочерей с цесаревичем. Вот тогда Государыня мне и сказала: «Лучше казнь в России, чем приют у кайзера». Так брату и отписала[1].

– Она что же, вам читала письмо герцогу прежде отправки? – едко усмехнулся Модестов.

Старик бросил на него презрительный взгляд и отвернулся.

– Так-так, – вздохнул Горшеневский. – Но всё-таки продолжайте.

– Что продолжать – про кайзера?

– И про кайзера тоже.

– Про кайзера мне боле ничего не ведомо. Ещё что хотите?

– Про ваш арест. И где на самом деле ваши хозяева?

Чемодуров поразмыслил.

– Здесь где-то они.

– Да их след простыл давно, лакейская твоя морда! – возмутился Модестов и стукнул костылём об пол.

– Алексей Автономыч, ещё раз прошу, – недовольно проговорил капитан. – Видите – он едва жив, забывает, о чём его спрашивают.

– Не забуду! – возразил Чемодуров. – Я всё хорошо помню. Только пусть господин Дестов молчит.

– Он помолчит, – пообещал Горшеневский.

– Сильно я расхворался, как сюда приехали, – продолжил старик. – Совсем расслабленный стал. Работу работать не мог. Попросил у Государя отставку – домой поехать в Тамбовскую, доживать до смерти. Государь сначала огорчился, потом обнял меня, расцеловал, благословил и выдал рубль золотой со своим портретом за верную службу.

– Ха-ха! – не выдержал Модестов. – Какова щедрость, а? За тридцать лет службы – рублёвик. Крез, поистине Крез! Ещё щедрее!..

– Красные бесы у нас у всех деньги отобрали, – угрюмо возразил старик. – До рубля золотого не добрались. Государь в сапоге спрятал. Я вот давеча, когда ещё в остроге ипатьевском жил, у шельмеца Авдеева, главного тюремщика, спрашивал, выпустят меня из-под ареста иль нет. Два дня Авдеев думал, потом сказал, дескать, советская ихняя власть меня выпускает за старостию лет, и я могу идти. Только вышел за ворота, так они меня снова заарестовали и теперь пригнали сюда, в тюрьму, то есть.

– Такие у них порядки! И обещания, – качнул головой капитан. – И так у них во всем. Нельзя им верить ни на грош.

– У нас другие порядки? – хмыкнул Модестов.

– А дальше что? – спросил Горшеневский, не отвечая Модестову.

– Сначала вроде ничего было, – затуманился старик. – Два раза в день есть и пить давали. Отхожее ведро опять-таки же было – порядок. Прогулки опять же…

– Вас сразу посадили в одиночку?

– Да, только не в эту, в другую. На прогулках я многих видел.

– Кого же?

– Да вот… господин Татищев, его превосходительство… Илья Леонидович, генерал-адъютант, тут содержался… С ним Василий Александрович Долгоруков, гофмаршал. Потом привезли матроса Нагорного и повара Седнева. Их всех расстреляли. Так стража говорила. Не знаю…

– И больше никого не видели?

– Настеньку, – ответил Чемодуров.

Горшеневский и Модестов терпеливо ждали. Наконец, Модестов спросил:

– Кто же эта Настенька?

– Настенька… – вздохнул старик, – Настенька – это Гендрикова. Графиня Гендрикова Анастасия Васильевна. Все её очень любили, особенно, Государыня. Ещё потом Шнейдер привезли, Екатерину Адольфовну, гофлектриссу – учительшу при дворе, значит. Потом схватили Волкова – он камердинером при Государыне состоял. А ещё была великая княгиня Елена Петровна.

– А фамилия княгини? Она что – тоже из Романовых?

– Как замуж вышла – да, стала из Романовых, – пояснил старик. – Когда вышла за великого князя Иоанна Константиновича. А до того – принцесса Сербская. Сам великий князь, супруг ейный, Иоанн – в Алапаевске, под замком у красных, а она здесь.

– В Алапаевске были под стражей пятеро или шестеро Романовых и граф Палей. И родная сестра бывшей царицы Лизавета с монашенкой Варварой, прислугой, – вставил Модестов. – Красные сообщали, что их наши похитили. Вы слышали что-нибудь?

– Нет, – сказал Горшеневский. – Ничего не известно наверняка. Не думаю, что похитили. Иначе бы вы не спрашивали.

– А Михаил? – спросил Модестов старика. – Брат царя, ну – тот, кто отказался принять престол? Что он? Где?

– Ничего не знаю, – виновато вздохнул Чемодуров.

– Я знаю! – торжественно заявил Модестов. – Бежал Михаил Романов! Благополучно бежал. Теперь великий князь то ли в Японии, то ли в Китае, то ли в Сиаме[2].

– Вы уверены? – все-таки усомнился Горшеневский.

Модестов откинулся на спинку стула и некоторое время, снисходительно улыбаясь, смотрел на капитана.

– Дорогой вы наш Сергей Феофилактович! – наконец, с сожалением улыбаясь, произнес он. – Пока вы там с немцами воевали, мы здесь были более информированы – не в обиду вам будь сказано. Одно дело – фронт, куда не поступают новости. Другое – здесь, в лапах большевиков и, что ещё хуже, эсеров. Когда каждый день и каждый час ждёшь, что тебя схватят как заложника и без суда отправят в Могилёвскую губернию.

– В ссылку? – спросил Чемодуров. – Так ведь это далеко же отсюда…

Модестов приложил указательный палец к виску и сказал, все так же улыбаясь:

– Пиф-паф – voila tout![3]И ты в Могилёвской.

Горшеневский покачал головой и ничего не сказал.

– Тем не менее, в нашем здешнем положении было одно преимущество – сведения. Самые разные. От прессы, от иностранных дипломатов и представительств, от слушателей Академии Генштаба[4], да и от большевистских источников тоже. Про красные газеты распространяться не буду, однако же, телеграммы иностранных агентств приходили. Кстати, и царь выписывал несколько местных большевистских газет и даже совдеповские «Известия». Так что совершенно точно: великий князь Михаил живёт и здравствует. А касательно остальных Романовых, великих князей, коих содержали в Алапаевске, двести вёрст отсюда… Те, в самом деле, неделю назад бежали. Это было не трудно: не в застенках их держали, а в обычной земской школе, почти без охраны.

Графиня А. В. Гендрикова

– Да, слышал, – подтвердил Горшеневский. – Был циркуляр на этот счёт. Но подробностей не знаю.

– Ничего особенного. Была перестрелка, на месте остались трупы красного солдата и одного из похитителей – нашего офицера. Личность его, насколько мне известно, не установлена. Полагаю, что капитан Кирста[5]может рассказать про это похищение подробнее. И про царскую семейку тоже. Да что Кирста! Вот начальник штаба у красных, у самого Берзиня служил, – полковник Симонов, честный русский офицер, герой. Многих пленных и заложников из-под расстрела спас. Он теперь здесь. Вот у него самая точная информация, прямо от стола, так сказать: большевики театр с расстрелом устроили, чтоб народ успокоить. Уж очень люди требовали, рабочие особенно, чтоб Николашку-стервеца расстреляли прилюдно, на Вознесенской площади. Иначе обещали самих большевиков на клочки разорвать, причём, вместе с совдепами и чекистами. А что большевикам оставалось делать? У них немцы в командирах. Ульянова-Ленина на коротком поводке водят. Договор у них, Брест-Литовский. Его же выполнять надо! Так что воленс-ноленс пришлось большевикам Романовых охранять.

Капитан и Чемодуров слушали Модестова с напряжённым интересом.

– Как-то все же неправдоподобно выходит… – словно извиняясь, произнес капитан. – Чистый Луи Буссенар.

– Полагаете, большевики сами себе врут? Серьёзные люди недавно Романовых в Перми видели.

Чемодуров часто задышал, на глазах у него выступили слезы, и он разрыдался.

– Слава Богу! Слава Богу! Они живы! Господь спас…

– Все-таки в Перми? – переспросил Горшеневский.

Модестов немного помедлил.

– Есть, правда, дополнительная информация. Но пока не проверенная.

– О чём же?

Модестов снова помолчал немного.

– Ответственные чины из военного контроля – назвать не могу, как вы понимаете, – убеждены, что Романовых и в Перми уже нет. Матери и дочерей – точно. Немцы их вывезли на двух аэропланах, несколько дней назад. Ночью. Все дочери царские были в костюмах авиаторов.

– Вот как! – удивился Горшеневский.

А Чемодуров жадно смотрел то на чиновника, то на капитана, переживая каждое слово. Модестов выдержал ещё паузу.

– Так-то вот! – произнес он внушительно.

– Да-а, – протянул Горшеневский. – Очень интересно. И обнадёживающе. Хорошо бы к сему сюжету хоть какие-нибудь доказательства.

Модестов развёл руками:

– Ничем не могу возразить, – согласился он. – Но вот сегодня с утра я был в доме на Вознесенском – в том самом доме, который брал внаём инженер Ипатьев… И кое-что там увидел.

– Там мы все содержались, – тихо вставил Чемодуров. – В тюрьме, красные стражники болтали, что там, в доме, они будто бы и расправились со всей семьёй. И радовались, на наше горе глядючи.

– Вот видите? – воскликнул Модестов. – Издевались над вами, звери, а сами приказ кайзера Вильгельма выполняли. А нашим монархистам и всем, кто хотел бы снова посадить Николашку на трон, германцы и большевики тем самым дали знак: можете не стараться, господа монархисты, теперь уж некого восстанавливать. Для этого они и расстреляли в подвале каких-то лиц, а объявили всенародно, что Николай расстрелян. И в газете пропечатали. Следы, в общем, заметали. Молодцы, хорошо замели!

– Так что там, в особняке? – напомнил Горшеневский.

– Бедлам, форменный кавардак. Толпа! Бездельников понабилось, зевак, как тараканов на помойке. И я был вынужден обратить внимание чехословацкого генерала особняка, самого Гайду, что дом следует взять под охрану. Если не возьмёт, всё растащат праздношатающиеся. Да-с, разворуют на сувениры, вплоть до крыши.

– Они, чехословаки, сами не прочь украсть, что под руку попадёт, – фыркнул капитан. – Их уже «чехособаками» в народе прозвали. Неужели охрана не выставлена? А Гайда – он соображает?

– Не знаю. Сами понимаете, дом может понадобиться органам дознания – тому же Александру Фёдоровичу Кирсте и его ведомству. Определённо, там остались следы, улики, доказательства – ну, хотя бы того, что дочери царские на германских аэропланах улетели. Есть там кое-что. Многое есть… – таинственно добавил он.

– И что же? Интригуете вы нас, Алексей Автономович. Охотно свидетельствую: хорошо у вас получается.

– Уф, Сергей Феофилактович, – отмахнулся Модестов. – Какие мои интриги! Не до них. А доказательства, что княжны на германских аэропланах улетели, в самом деле, есть, и серьёзные. Сам видел.

– Что же видели?

– Они перед вылетом переоделись и загримировались, чтоб походить на мужчин, точнее, на своих же спасителей. На немецких авиаторов.

– Вот как? А отчего же вы так уверены?

– Там, понимаете ли, в комнате великих княжон найдены их волосы, в косы заплетённые и отрезанные. Четыре косы, волосы разного цвета от четырёх разных барышень. Кроме Романовых, там никаких девиц никогда с такими косами не было.

– Волосы? – удивился Горшеневский. – Зачем же их отрезать?

– А вы попробуйте надеть на голову авиаторский шлем, если у вас длинная коса.

– И пробовать не буду! – засмеялся Горшеневский.

– Позвольте, сударь, – робко подал голос Чемодуров. – Это не то. Это не совсем те косы…

– Как так «не те»? – обернулся к нему Модестов. – Вам что-то не понравилось, любезный?

– Нет-нет… Всё нравится, – испугался старик.– Только вот… Великие княжны никаких кос не обрезали.

– Тогда чьи же? Кому принадлежат? Может, вам? – раздражённо спросил Модестов.

– Великим княжнам.

– Ничего не понимаю – чушь! – заявил Модестов. – Отрезанные косы четырёх княжон никто не отрезал!.. Совсем разум, что ли, потеряли в тюрьме?

– Видите ли, сударь, – осторожно произнес Чемодуров. – Эти косы, числом четыре, княжны привезли с собой из дому. Из Царского Села. Им там, дома, пришлось остричься – насовсем, по-солдатски под нуль, когда заболели. В Царском Селе, зимой, в прошлом году, в марте. От хвори у них волосы выпадать стали. Вот и отрезали. И с собой косы привезли.

Модестов брезгливо посмотрел на старика и повернулся к Горшеневскому.

– Деменция полная, – с раздражением кивнул он в сторону бывшего камердинера. – Неужели не видите?

– М-да, – неопределённо протянул Горшеневский.

– Или вот ещё, – продолжил Модестов. – Родственница императрицы – сестрица родная Лизавета, в девичестве Элла, которая из Алапаевска сбежала. Всем давно известно, что эта Елизавета Фёдоровна, бывшая великая княгиня, которой Бог подарил мужа-педераста, – профессиональная германская шпионка, как и её августейшая сестрица. Состояла на полном жаловании у кайзера – он ей тоже кузен. И прикрытие себе придумала для отвода глаз военной контрразведки – монахиней заделалась. Шпионь себе направо и налево, и ничего.

– Да-да, – подтвердил Горшеневский. – Я тоже слышал. Бесспорно, кто же заподозрит монахиню да к тому же игуменью Марфо-Мариинской обители? К смертной казни была приговорена за шпионаж. Но выкрутилась, сука немецкая. Сестричка Александра Фёдоровна, императрица бывшая, конечно, споспешествовала.

– Несомненно! Без императрицы не обошлось! – подхватил Модестов. – А сама императрица была агентом кайзера, и тоже на содержании. Как тут не выручить сестру, а тем более коллегу по шпионажу! Вот вам и разгадка, почему именно братец Вильгельм озаботился царской семьёй, а не братец Георг, английский король. Кто же ещё согласится приютить германских шпионок? Какая держава? Только Германия.

Чемодуров попытался что-то возразить, даже привстал, но, видно, в последний момент передумал и снова опустился на стул, совершенно огорчённый.

– Что? – спросил его капитан. – Что-то добавить хотите?

– Да, сударь, добавить, – несмело проговорил камердинер. – Кайзер Вильгельм, хотя и в родстве состоит… Однако ж императрица Александра Фёдоровна терпеть Вильгельма не могла, можно сказать, всегда ненавидела. Сильнее ненавидела она разве что Керенского.

– Да-с, – вздохнул капитан. – Керенский… Герострат проклятый, масон, хуже Ленина. Всё развалил, всё пустил по ветру. Попадись мне, проклятый адвокатишка, эсер, мизерабль! Вот первый виновник всех наших бед. На части живого мерзавца перочинным ножом разрезал бы! Ещё в прошлом июле можно было на что-то надеяться, ввести диктатуру и сохранить государство и армию. Но как только Ааронка Керенский объявил своего же брата по заговору генерала Корнилова[6]изменником, все полетело в пропасть. Безвозвратно. Ленин, конечно, тоже мерзавец, но гораздо меньший – хоть не врёт о своих целях.

– Только вот насчёт Ааронки, – заметил Модестов, – вы, дорогой коллега, не совсем правы. Точнее, совсем неправы.

– Как? – даже приподнялся на стуле капитан Горшеневский. – Что вы имеете в виду? Что имеете возразить? В чем я не прав?

– В том, что именно Керенский является перед державой и перед всеми русскими людьми преступником номер один, вы абсолютно правы. Расстрела для него мало. Да и живьём разорвать на части – несправедливое наказание. Слишком гуманное. Вот только насчёт его еврейства – чушь, сказки для дураков. Или для тех, кто свою бездарность оправдывает кознями всемирного кагала. Пархатое еврейство Керенского или того же Ленина есть увёртка для нашей кретинизированной интеллигенции и тупого офицерства. Для части офицерства, для части его, конечно! – поспешил добавить чиновник, со значением глядя в глаза Горшеневскому. – Для той, которая хоть и заблуждается, но – вполне добросовестно.

– Так-так, продолжайте, пожалуйста, – невозмутимо кивнул капитан.

– Керенский родился не так далеко от наших мест, там же, где и Ленин, – в Симбирске. По отцу он из духовенства, по матери – из потомственных дворян, хотя одна из прабабок Керенского была крепостной крестьянкой. Это точно, я специально интересовался. А вот что Керенский был масоном, – правда, но все молчат. И что всё Временное правительство было масонским – опять молчат! А почему молчат? Да потому что тайна сия ещё более страшная, и мировой кагал перед масонством просто меркнет.

– Вы так убеждены? – удивился Горшеневский.

– Абсолютно! – заверил Модестов.

– Да откуда же у вас такие сведения? Такие деликатные сведения?

– Деликатные – да, – с усмешкой согласился Модестов. – Из надёжного источника, будьте уверены[7].

Горшеневский встал, подошёл к окну и задумался, глядя во двор.

– И все же с волосами у вас, сударь, не то вышло-с, – подал голос Чемодуров, обращаясь к Модестову.

– У меня? С моими? – расхохотался чиновник и шлёпнул ладонью себя по лысине. – Куда уж дальше?

– Великие княжны здесь уже стрижеными были. Только шляпки надевали, когда выходили из дому, чтоб внимания лишнего не привлекать, – веско заявил Чемодуров.

Модестов только усмехнулся.

– Вам бы… Вам бы, Терентий Иванович, отдохнуть, как следует. И поспать. Чтоб не воображали себе невесть что и не сочиняли.

– Да, надо бы, – грустно согласился старик. – Уж, наверное, в Тамбовской…

Вошёл давешний унтер. Принёс тюремную миску с горячей гречневой кашей и оловянную ложку. Поискал глазами, куда бы поставить.

Модестов взял свои костыли и тяжело поднялся со стула.

– На мой стол ставь, служивый, – предложил он. – Идите сюда, Терентий Иванович, откушайте на здоровье.

Чемодуров сидел над тарелкой и все не мог приступить к еде. Плакал, роняя слезы в кашу. Горшеневский громко кашлянул.

Старик поднял на него глаза и затих. Медленно проглотил первую ложку, посидел и зачерпнул второй раз.

– Вот и хорошо, – ободряюще улыбнулся капитан. – Вот и славно.

Когда Чемодуров доел и попытался встать, комната закружилась, и он с трудом устоял.

– Благодарю покорно, – выговорил Чемодуров. – Теперь я могу к себе?

– К себе? Это куда? – спросил капитан. – Ах, да! Понял. В камеру?

– Да, в неё. Больше некуда. Соснуть бы немного…

– Проводи! – приказал Горшеневский унтеру.

Тот бережно взял старика под локоть и повёл к двери.

У порога Чемодуров остановился. Обернувшись, спросил:

– Господин капитан, а я мог бы?.. Сходить туда… в дом?

– Ипатьева?

– В его, в его…

– Боюсь, как бы вы не опоздали, – отозвался Модестов. – Не наши, такчехособакитам половину разграбили.

– А мне ничего не надо, – сказал Чемодуров. – Моего там ничего нет. Мне поглядеть.

– Наверное, можно, – сказал Горшеневский. – Только следует вам завтра, никак не сегодня – теперь поздно, с утра обратиться в штаб начальника гарнизона, а там – к полковнику Жереховскому или капитану Малиновскому. При штабе составлена дознавательская группа – особая. Упомянутые господа офицеры её возглавляют. Они-то вам и нужны. Может статься, и вы им понадобитесь.

– Так я, значит-с, того… – Чемодуров стряхнул несуществующую пыль с колен. – Того-с… э-э-э, значит, как ваша милость скажет, я могу идти-с?

– Идите, идите! – энергично закивал Горшеневский.

А Модестов хмуро пожал плечами и уставился в бумаги, всем видом своим говоря старику: надоел, без тебя дел полно.

– А потом у вас есть куда идти? – спросил Горшеневский.

Но старик не ответил и даже не обернулся. Он застыл у открытого окна и смотрел поверх цветов герани, в горшках на подоконнике, на тюремный двор.

– Терентий Иванович! – позвал капитан.

Старик вздрогнул и выговорил изумлённо:

– Спасён! Спасён, слава Господу и Царице Небесной! Чудо – чудо! – и широко перекрестился.

– Знакомого увидели? – заинтересовался Горшеневский, подходя к окну.

Прискакал и Модестов на одной ноге, оставив костыль у стола.

– Ещё один воскресший? – ядовито осведомился он.

3. АЛЕКСЕЙ ВОЛКОВ, КАМЕРДИНЕР ИМПЕРАТРИЦЫ

А. А. Волков, бывший камердинер императрицы Александры

ПОСРЕДИ тюремного двора, вымощенного мелким круглым булыжником, стоял деревенский мужик – рослый, в косую сажень, в изношенной крестьянской поддёвке, отороченной серой смушкой и собранной на талии в гармошку, в полосатых портах и разбитых лаптях с грязными онучами. Чёрная с проседью борода, нечёсаная, свалявшаяся. Грязно-серые лохмы вылезли из-под полуразваленной шляпы, которая годилась разве что на воронье гнездо или для огородного пугала. Пришелец нерешительно оглядывался, словно не понимал, куда зашёл.

К мужику шагнул тюремный надзиратель.

– Чего-сь надоть, лапоть рваный? Не в трактир припёрся. Стража, зачем пропустили?

Крестьянин вдруг выпрямился – резко, по-военному, и прямо-таки ошпарил взглядом надзирателя:

– Ты что же, Спиридонов, харю суконную свою так высоко задрал? – осведомился мужик. – Ведь сам – крестьянский сын! Как и я, между прочим. А часовой хорошо знает, кого надо пропустить. Лучше тебя знает.

Надзиратель вздрогнул, отшатнулся, выпучил по-рачьи глаза и густо побагровел.

– Ваша милость, госпо… господин Волков? Вы ли это?..

– Трудно меня узнать? Верю, – усмехнулся мужик. – Но все-таки это я.

– Прошу покорнейше извинить, – резво согнул спину надзиратель. – Радость-то какая видеть вас в добром здравии!..

– Врёшь ты всё, Спиридонов. И не рад ты вовсе, и здоровье моё не так чтобы очень доброе.

– Вы к нам по делам? Чем могу служить-с?

– Ты уже мне услужил, когда я арестантом у тебя был. Начальник тюрьмы здесь?

– Ещё с паужина[8]не пришли-с. Да вот они – пришли, стало быть-с!

В железную калитку в воротах протиснулся толстяк в мундире и направился в контору. Пройдя мимо крестьянина, внезапно остановился, обернулся:

– Тебе чего надобно, любезный?

И вдруг вскричал:

– Господин Волков! Алексей Андреевич! Да вы ли это? Глазам своим не верю!..

– Тем не менее, это я, любезный Пинчуков. Резво ты мимо проскакал. А Спиридонов мне и вовсе чуть было плетей не пообещал. Совсем загордились вы тут при большевиках, вознеслись…

Начальник бросился к пришельцу, схватил обеими руками его руку и затряс так сильно, что с его круглой физиономии слетели капли пота. Потом отошёл на шаг, продолжая с изумлением разглядывать гостя с ног до головы.

– Трудно, трудно вас узнать! Как вы, однако, измучены. Значит, спаслись… А ведь мы вчера по вам панихиду отслужили!

– Благодарю за заботу, – усмехнулся Волков.

– Из Перми телеграмма приходила, что вас там в тюрьме были расстреляли!

– Значит, не до конца расстреляли… В такое, наверное, поверить нелегко.

– Нелегко! – подтвердил Пинчуков, снова хватая Волкова за руку. – А вы вон какой герой: прямо из зубов красных драконов вырвались!

– Кто сей? – спросил Модестов старика Чемодурова, но тот лишь всхлипывал и мелко крестился.

– И вы не знаете, Сергей Феофилактович?

– Теперь знаю. Не сразу догадался, – ответил Горшеневский. – Перед вами – господин Волков Алексей Андреевич, личный камердинер бывшей императрицы Александры. Натурально цепным псом при ней состоял. Никто мимо него проскочить не мог. Даже сам Распутин. Это же какие тайны царского двора он носит в себе!

– И я вспомнил, – сказал Модестов. – В списке заложников, расстрелянных в Пермской тюрьме. Из придворных там содержались генерал Татищев, матрос Нагорный… Отдельной графой – великая княгиня Елена Петровна со сворой холуёв. Ещё графиня Гендрикова, гофлектрисса Шнейдер. И Волков. Все расстреляны! Кроме княгини. Как же он объявился с того света? Воленс-ноленс подумаешь, что без колдовства не обошлось, – хмыкнул он.

– Какое колдовство, Алексей Автономович! – отмахнулся капитан Горшеневский. – Не один он такой на свете. Нужно просто хотеть жить. И, конечно, немного везения. Про Чистосердова, присяжного поверенного и члена революционной управы, до большевиков, слышали?

– А что Чистосердов?

– Прямо из-под винтовок, из расстрельного строя бежал. Совсем голым. Как праотец Адам.

Тем временем Пинчуков, увидев, как по воротнику поддёвки Волкова поползла вошь, сказал решительно:

– Знаете что, Алексей Андреевич? Пойдёмте ко мне. Баньку-с велю истопить, жена соберёт поужинать, чем Бог послал, наливочка найдётся – ещё довоенная, точнее, дореволюционная.

– Благодарю сердечно, – сказал Волков, растрогавшись. – Банька… – он мечтательно закрыл глаза. – Настоящее чудо… А вот и наш Терентий Иванович!

С крыльца конторы сошёл Чемодуров и, шаркая подгибающимися ногами, поковылял к Волкову. Они обнялись.

– Как, Терентий Иванович? Не получилось в Тамбовскую?

Чемодуров заплакал. Пинчуков и Волков переглянулись и одновременно вздохнули.

– Государь, – всхлипывал Чемодуров. – Государь, я узнал сейчас…

– Да, – сказал Волков. – И я узнал, ещё в Перми. Расстрелян, Царство ему Небесное… А что с семьёй?

– Нет, не так! – воскликнул Чемодуров. Слезы у него моментально высохли. – Жив Государь! И Государыня! И детки! Врали красные бесы про расстрел. Врали!

– Вот как! – удивился Волков и снова переглянулся с Пинчуковым. Тот закатил глаза и развёл руками.

– Ведь вы тоже всё знаете! – с упрёком сказал Чемодуров начальнику тюрьмы.

– Не могу утверждать наверное, – осторожно возразил Пинчуков. – Я только четыре дня как в городе. Как большевики заложников стали хватать, загодя выехал подальше, в деревню, к родным супруги. Тем и спасся. Иначе не быть живу.

– А теперь на старую службу? – поинтересовался Волков.

– Не знаю. Комендант чехословацкий временно назначил другое начальство. Но и мне работа найдётся, – обещали в прежней должности. Тюрьма, хоть и пустая, но скоро будет тесно. Чистку большую чехи по городу делают.

Издалека послышался сухой треск – словно сломали пучок хвороста.

– Вот! – кивнул в сторону прозвучавшего залпа Пинчуков.– Уже вовсю чистка идёт. И то верно – иначе все вражьи дети тут не уместятся. Что, Терентий Иванович? Хотите что-то сказать?

Чемодуров не ответил – он съёжился и втянул голову в плечи.

– Так! Считаю, мы всё решили, – заявил Пинчуков.– Сейчас велю запрягать. Если новое начальство позволит.

Капитан Горшеневский разрешил заложить пролётку, но кучера не дал. Пинчуков сам взял вожжи, через полчаса они были на самой большой барахолке Екатеринбурга. Здесь Волков выбросил свою страшную поддёвку со вшами, порты и лапти. Не торгуясь, купил ещё хороший макинтош на тёплой подкладке, за ним поношенный английский френч, яловые офицерские сапоги с одной уцелевшей шпорой и новенькие французские кавалерийские галифе – явно украденные со склада союзников. Белье покупать не понадобилось: Пинчуков, с разрешения Горшеневского, взял два комплекта исподнего у тюремного каптенармуса. Один для Волкова, второй чуть ли не силой сунул в руки Чемодурову: старик отказывался поверить в такое счастье.

Вечером на квартире начальника тюрьмы Чемодуров и Волков – оба красные, блаженно распаренные, в чистом белье (старое со всем населением сразу ушло в печь) – сидели за столом, где в блюде лежал поросёнок с пучком зелени в зубах – истекающий жиром, в коричневой корочке с белыми трещинами. Грибы были солёные и маринованные, к ним ещё зелёные полосатые шарики арбузиков, мочёных в бочке. Был и квашеный, по-местному, в бочке, омуль, от которого шёл такой дух, что непривычных жителей столицы Чемодурова и Волкова едва не вырвало прямо за столом. Но после первой рюмки кедровой водки, своей, не монопольной, омуль уже не показался тошнотворным.

После второй рюмки Чемодуров загрустил, глядя на ветки яблонь, которые через открытое окно протянулись прямо в горницу. Слегка оживился старик, лишь когда принесли самовар. Он выпил только два стакана, после чего Пинчуков велел прислуге отвести Чемодурова, засыпавшего на ходу, в постель.

А сам открыл ещё штоф – с другой водкой, прозрачно-зелёной, на черносмородиновых почках. Выпили ещё и ещё, после чего Волков свою рюмку отодвинул в сторону и покачал головой:

– Ещё совсем недавно думал: всё! Жизнь кончена навсегда, а Россия отныне – сплошной красный ад. Бесконечный. Ужас без конца.

– Ну что вы, родной мой! – возразил Пинчуков. – Их песенка спета. Вся Россия восстала против большевизма. Фронт на юге, другой на севере, третий на Волге, у нас уже четвёртый, свой, сибирский фронт образовался. И союзники – Антанта у нас, а у большевиков никого.

– Да, нет у них союзников, – согласился Волков. – Пока. На нынешний момент.

– И завтрашний момент им ничего не обещает, – заверил Пинчуков. – Все передовые державы на нашей стороне. Даже Северные Американские штаты. Даже Япония! С такими союзниками…

Он многозначительно двинул бровями и налил ещё по одной.

– Союзники … – с неожиданной ненавистью произнес Волков и тут же оборвал себя. – А знаете, ваш омуль – настоящий деликатес. В Европе такого не знают.

– И не скоро узнают.

– А что до союзников… Не хочется самому верить, но жизнь заставляет. Это не союзники, любезный Григорий Степанович.

Вилка с омулем застыла в руке Пинчукова.

– А кто же?

– Грабители и мародёры. Неужто вы верите, что вооружённые иностранцы пришли, исключительно чтобы устроить наше счастье, что мы для них – прямо-таки братья родные? Чтобы потом, после краха большевиков, откланяться и уйти с такими же чистыми душами и пустыми карманами, как и пришли?

– Конечно, любая помощь должна быть вознаграждена, благодарность, знаете ли… – уклончиво произнес Пинчуков.

– Им не нужна наша благодарность. Им нужно наше добро! Причём всё и сразу. Выгодно будет белых поддерживать – поддержат. Предложат большевики больше золота, нефти, угля, леса – станут Ленин и Троцкий союзничкам братья родные…

– Вы, верно, очень измучились в эти дни, – ещё дальше отвёл от темы Пинчуков.

– Скрывать не стану. Измучился. Не дни – месяцы.

– Как же вам удалось уйти?

– Долгая история… Вам, действительно, интересно?

– Очень, Алексей Андреевич.

– Хорошо…

…Мы прибыли в Екатеринбург из Тобольска в мае, второй партией, с великими княжнами и цесаревичем. Сначала большевики увезли в дом Ипатьева только членов царской семьи. Потом комиссары возвратились к поезду.

– Волков! На выход.

Беру чемодан, была у меня ещё банка варенья, но приказали банку оставить. Сказали: привезут мне её потом. Так и не привезли. Не жаль мне варенья, только зачем врать? Сказали бы честно: чаю с малиной захотелось, я бы так отдал.

Нас – гофмаршала Татищева, графиню Настеньку Гендрикову, госпожу Шнейдер Екатерину Адольфовну – отвезли в тюрьму. Меня с Татищевым к заложникам, женщин в больничную камеру, обе были хворы. Через неделю пришёл новый приказ, ночью: «На выход – на вокзал».

– Меня тогда уже не было, – удовлетворённо отметил Пинчуков. – Господь вразумил: в самое время уехали мы с Макарьевной моей.

Волков кивнул:

– Да, нужно правильно читать знаки судьбы … – он скользнул взглядом по яблоневой ветке, обронившей в комнате два жёлтых листка. Потом посмотрел вверх на синий бархат за окном, где прошуршал ветер, заглушая сонный треск цикад, а когда затих, цикады затрещали ещё дружнее. В тёмном бархате медленно возникла свежая большая звезда.

– Да, – вздохнул Волков. – До чего же мы бываем легкомысленны. Надеемся, что всё само образуется, что Бог за нас всё сделает, – опасная привычка, я бы сказал смертельная. Чисто русская. Когда нас беда выучит?..

– Ещё по одной? Хороша получилась? – спросил Пинчуков.

– Изумительна!

Прожевав кусок омуля, Волков заметил:

– Хороша ваша водка. Даже в дворцовых погребах такой не сыскать… было. И, в самом деле, своя?

– Своя, своя. Чужой не держим. Даже монопольки. А насчёт знаков… Вы их видели? Читали?

– Да. Надо сказать, что тогда уже стали доходить до нас слухи о скором наступлении белых. Комиссары засуетились. Всем служащим выдали жалованье за три месяца вперёд. Понемногу уголовников, кто помельче, выпускать стали. Самое удивительное, заложников начали освобождать. И до нас очередь скоро должна была дойти – мы часы считали.

Однажды ночью вызвали в контору меня и женщин. Заложили две пролётки. В одну меня посадили с красноармейцем. На удивление, солдат был совсем без оружия. В другую пролётку посадили Гендрикову и Шнейдер – вообще без охраны. Спрашиваю солдатика, куда везёт нас. Он отвечает – по-доброму так, вежливо:

– Или к семье царской, в Пермь, или прямо в Москву.

От такого ответа у меня сердце зашлось. Ведь мы уже знали о расстреле семьи, хотя не верили поначалу. Болтали также, что расстреляли только Государя, а семья в Перми. Но мы в эту сказку не поверили. Значит, плохо наше дело.

Приехали на вокзал. Солдатик говорит:

– Вы здесь побудьте немного, а я схожу – ваш вагон, арестантский, поищу.

Ушёл красноармеец. Ночь. Вокруг ни души. Я слезаю с извозчика – кучер молчит. Будто не видит меня. Подхожу к женщинам. Говорю шёпотом:

– Слезайте. Уходим. Нельзя нам дальше ехать.

А они… Глазам и ушам своим не поверил: руками замахали, в один голос запричитали:

– Нет-нет! Не пойдём, да и зачем? Нас же в Москву везут!

Дескать, если тебе что пригрезилось, то уходи сам. И этот кучер всё слышит, но делает вид, что ему наши разговоры неинтересны.

– На тот свет нас везут, – говорю. – Поймите, наконец! Опомнитесь. Верьте мне!

Они снова руками машут: слышать не хотим.

– Господи! – перекрестился Пинчуков. – Помяни царя Давида и всю кротость его. Ведь это был момент!

– Да, – вздохнул печально Волков. – Само провидение говорило: «Спасайтесь! Даю вам случай!» Я знак понял, а женщины… За ошибку свою, за наивность недопустимую они очень скоро заплатили. По высшей цене. И я мог заплатить. Потому что никуда не ушёл.

– Так что же вы-то?! – воскликнул Пинчуков.

– Понимаете ли… Я и сам тогда засомневался. Может, и, в самом деле, зря паникую? Ведь кто оставит смертников без охраны? А нас оставили. Значит, не на погибель везут? Но вот если я сейчас уйду, они вполне могут женщин расстрелять. Из злости на сбежавшего.

Тут и красноармеец наш вернулся. И смотрит так странно, будто удивляется, что мы ещё здесь.

Повёл нас в арестантский вагон. Там много народу уже было, тут же и великая княгиня Елена Петровна, принцесса сербская. При ней самая настоящая миссия – чуть не дипломатическая: майор армии Мичич, солдаты Милач, Божич и, представьте себе, Абрамович. И секретарь миссии – русский майор Смирнов.

– Они же подданные иностранной державы!

– Да, кроме майора… И Елены Петровны. Она – супруга великого князя Иоанна Константиновича. Значит, уже наша. Приехала мужа повидать и хлопотать об освобождении. Причём, от имени правительства Сербии. Князь содержался в Алапаевске, в ссылке. На тюремном режиме.

Большевики не пустили Елену Петровну в Алапаевск, приказали возвращаться домой. Она ни в какую: без мужа никуда не поеду. Сказала, что правительство Сербии хлопочет перед Лениным об освобождении князя. Тогда ей предложили пожить в гостинице. И поместили в тюрьму. Сказали – здесь самая лучшая в городе гостиница. Шутники!

Короче, привезли нас в Пермь и сразу в тюрьму.

– Там, я слышал, порядки потяжелее, чем у нас, – заметил Пинчуков

– Как сказать… Я не почувствовал. Смотритель тамошний благожелательным человеком оказался. Но кормили плохо.

На прогулку выходили только я и майор Смирнов. Когда хотели, тогда и гуляли: запретов не было. Сербы не ходили, боялись: во дворе иногда заключённых расстреливали. На глазах у всех охрана убила бывшего жандармского офицера Знамеровского. В тот день к нему жена с сыном из Гатчины приехали, но свидания им не давали. Знамеровский и выразил неудовольствие, сказал охране что-то резкое. Его тут же и убили. Прямо во дворе.

И вот как-то ночью приходит в камеру надзиратель:

– Кто Волков? Одевайтесь.

Привёл в контору. Там ждут трое красноармейцев. При оружии. Простые, славные русские парни.

Пришли Гендрикова и Шнейдер. Настенька Гендрикова спрашивает, куда нас теперь.

Внутренний вид Пермской губернской тюрьмы

– В пересыльную тюрьму.

– А потом?

– А потом в Москву. Это уж точно на сей раз, не сомневайтесь.

Настенька и Шнейдер повеселели: не на расстрел. Мне же стало очень тревожно – до холода в сердце.

Когда набралось заключённых одиннадцать человек, мы колонной, попарно, тронулись в путь.

Вели нас пятеро конвоиров, командиром матрос – весёлый, с папироской.

Провели нас через весь город. Скоро на Сибирский тракт вышли. Я удивляюсь: где же пересыльная тюрьма? Один арестант мне отвечает:

– Давным-давно миновали пересыльную. Я знаю, я сам тюремный инспектор.

Значит, на расстрел.

И тут я внезапно окоченел, будто в лёд превратился. Ни страха, ни ужаса – никакого чувства. Будто я – уже и не я.

Оглянулся, вижу, старушка Шнейдер с корзиночкой в руках едва ковыляет. Настеньку не вижу.

Едут навстречу крестьяне, несколько возов с сеном. Остановились, заговорили с конвоем.

Матрос дал команду свистком – стали и мы. Смотрю на ближайший воз, на лошадь, которая сзади чужого воза стала и сено из него щиплет.

И тут словно молния ударила меня. Будто со стороны себя самого вижу: как я в темноте проскальзываю между лошадью и возом на другую сторону дороги и в лес. Хорошо, прыгну, а дальше? Вдруг там забор! Ведь не видно ничего.

Снова свисток матроса:

– Вперёд!

Мы идём.

Стало чуть-чуть светать. Оказалось, не зря сомневался: по обеим сторонам дороги высокая изгородь, выше моего роста.

И вдруг наши конвойные такие любезные, такие услужливые стали! Предлагают каждому, у кого вещи, помочь нести дальше. Всё ясно. Чтоб не мёртвых грабить. Отобрали корзиночку и у Шнейдер. А в корзиночке той, я ещё в тюрьме видел, две деревянные ложки, несколько кусочков хлеба да ещё мелочь какая-то женская. Пустяки, в общем. Всё равно взяли, мародёры.

Свисток. Матрос кричит:

– Направо!

Свернули на другую дорогу, боковую, – в лес. Здесь уже забора нет. Снова свисток.

– Стой! – кричит матрос.

Снова возы с сеном нам навстречу. И эти остановились, мужики с конвоем разговаривают.

Тут слышу голос где-то в глубине у меня – то ли в сердце, то ли в душе. И говорит мне с укоризной: «Ну что же ты стоишь, глупец! Беги!» И сразу как будто кто-то сильно толкнул меня в спину, хотя сзади не было никого. Но боль от толчка была натуральная и затихла не скоро. «Спаси, Господи!» – подумал я. Перекрестился, пригнулся, проскочил между возом и лошадью, перепрыгнул канаву и пустился изо всех сил в лес.

Лесок был редкий, мелкий, сплошной валежник под ногами. Сзади кричат: «Стой! Стреляю!» Я ещё больше наддал, как вдруг споткнулся. И в тот же момент раздался выстрел, потом второй. Пули просвистели над головой.

Слышу: «Всё, готов!» И потом: «Не останавливаться, вперёд!» И свисток матроса.

Выдержал я минуту, резко вскочил и, петляя, добежал до больших деревьев.

Я мчался без остановки, продирался через кусты, завалы бурелома, через валежник. Провалился в болотце по пояс, выбрался, слышу: винтовочные залпы вдалеке.

Потом узнал: расстреляли всех, а на старушку Шнейдер, видно, из-за её нищей корзинки, даже пулю пожалели. Прикладом снесли ей полчерепа, головной мозг выпал на землю. Слава Богу, хоть скончалась в секунду. А некоторые умерли не сразу, их опять же прикладами добивали.

Волков замолчал, потёр ладонью грудь с левой стороны.

– Ещё стопочку? – предложил Пинчуков. – Как лекарство.

– Лекарство? – усмехнулся Волков. – Разве есть лекарство от ежедневных ужасов? Главное, какой смысл большевикам в таких зверствах? Врагов себе плодят. Чем им угрожала Шнейдер? Настенька? Я?

– Слушайте! – перебил Пинчуков и замер.

Вдалеке раздались несколько сухих винтовочных залпов.

– Ну, а это как назвать? – хмуро произнес Волков. –Чехипроводят чистку средирусскогонаселения. Кого вычищают? Кого расстреливают? Кто им дал право? Без следствия и без суда… Изверги, хуже большевиков. По крайней мере, не лучше. «Освободители»…

Пинчуков промолчал и налил ещё по одной.

– Сколько я бежал, не знаю. Казалось, полдня, пока не упал без сил под какой-то стог. Лежу, перед глазами круги цветные, ничего не вижу вокруг, грудь горит внутри, и сердце сейчас лопнет. И кажется мне – да так натурально кажется – будто все это на самом деле со мной уже было. И лес, и воз с сеном. И матрос со свистком, и лошадь, таскающая сено…

Пролежал я долго. Уснул, и приснилось мне, что я умер. Проснулся в страхе – нет, живой. Встал и пошёл наудачу в ту сторону, где вроде бы должен быть Сибирский тракт. Вообще, нужна любая дорога, а уж она куда-нибудь да приведёт.

Слева направо: Е. А. Шнейдер, И. Л. Татищев, Пьер Жильяр, А. В. Гендрикова, В. А. Долгоруков. Тобольск, 1917 г.

Когда вышел на дорогу, солнце пошло на закат, быстро темнело. Странно, мне поначалу совсем не хотелось есть. Потом захотелось зверски. Я шёл пшеничным полем, пшеница уже колосилась вовсю. Я срывал колосья, растирал в ладонях, но зерна ещё не затвердели, и погрызть досыта не удалось, но хоть мучного молока из колосьев пожевал. Когда совсем стемнело, ушёл в лес ночевать, снова нашёл стог.

Попытался уснуть, но какой там сон – холодно! И страшно: чуть звук какой или ветка треснет, сердце от ужаса заходится.

Утром снова вышел на дорогу. Навстречу крестьяне. Женщины, в основном. По народной привычке, здороваются с незнакомым и при том как-то странно смотрят на меня. Потом понял: ведь я без шляпы, только носовым платком голову обмотал. И оттого всем непривычен и подозрителен.

Проходил мимо какого-то хутора. На огороде пугало. Снял я с него рваную шляпу, нацепил на голову и пошёл дальше. Теперь встречные не удивлялись.

Голод меня уже с ног валил. Долго собирался с духом, наконец, в следующей деревне постучал в самую бедную избу. Вышла худая пожилая крестьянка. Попросил кусочек хлеба. Она вынесла довольно большой ломоть, а когда попросил попить, принесла воды и стала извиняться, что квас у неё не готов.

– Надо было побогаче дом выбрать, – хмыкнул Пинчуков

– Не скажите, – возразил Волков. – Богатые, как правило, прежде ищут выгоду. Выгодно отдать меня красным – отдали бы. Бедный человек чаще добр, сердечен и честен. Можете мне поверить. Хотя и среди бедных вы тоже встретите редкостных подлецов.

Только я попил воды и пошёл со двора, как из дома напротив, из окна, женщина машет мне, зовёт. Подошёл. Она из-под полотенца на столе достала мягкий, ещё горячий хлеб.

– Спрячьте на дорогу, – говорит. – Сейчас я вам ещё огурцов дам.

Вот вам весь русский человек! Ни одного вопроса – откуда, куда иду. Видели только, что трудно мне, на лице читали беду.

Рассовал я огурцы по карманам, ушёл в лес, там поел спокойно. Ничего вкуснее не знал в жизни, как этот тёплый хлеб и огурцы – сладкие, только с грядки.

Пошёл я дальше на восток. К вечеру хотел было попросить в очередной деревне ночлег, но не решился. Пошёл в лес, там зарылся в свежий стог. И так сладко выспался, что почувствовал себя счастливым. А почему нет? Жив, невредим, меня не преследуют, от голода не помру – ведь я в России. А в Екатеринбурге уже белые могут быть. Может, уже пришли.

Утром, как запели птицы и солнышко согрело стог, я проснулся, нашёл ручеёк, попил воды, умылся и снова в путь.

Так несколько дней шёл. В деревнях мне давали не только хлеб, но часто приглашали за стол, кормили обедами и даже один раз налили чарку перед едой.

Так дошёл до широкой реки – не знаю, как называется. Через неё мост. А на мосту стража. Издалека не пойму, кто.

Идёт навстречу женщина с ребёнком. Спрашиваю, можно ли мост пройти. Она остановилась, внимательно на меня посмотрела и говорит:

– Не надо вам туда идти. Там красные, тут же вас арестуют.

Огорчился я. Она смотрит сочувственно:

– Идите, в той стороне увидите церковь. Заходите, там хорошие служители. Всё вам скажут и помогут.

Пришёл в церковь, там как раз всенощная закончилась. Дождался, пока церковь опустеет. Собрался с духом – всё же открываться страшно. Думаю, была не была, все в руках Господних. Если Бог спас меня, значит, для чего-то я ему понадобился. Захожу в церковь, там дьякон уже уходить собрался.

– Отец дьякон, я к вам с просьбой.

– Пожалуйста, – говорит. – Говорите.

– Я нахожусь в храме Божьем и надеюсь, что вы, служитель Господа, меня не выдадите.

– Даю вам в том моё слово.

Рассказал свою историю.

– Стало быть, вам нужен Екатеринбург…

И рисует на бумаге дальнейший мой путь. Указал, через какие деревни можно идти без опаски, а какие следует обходить.

Забыл сказать вам, Пинчуков: тут не только дьякон был, но ещё и церковный староста. Даёт мне десять рублей и долго извиняется, что больше дать не может. Моей благодарности не было предела.

Дьякон повёл меня к себе домой, накормил очень хорошо и оставлял ночевать. Но я отказался, потому что боялся навлечь неприятности на добрых хозяев. Дьяконова супруга мне продуктов мешок спроворила – хлеба, масла коровьего, колбасу домашнюю, бутылку молока, ещё что-то.

Переночевал снова в лесу и пошёл по указаниям дьякона. Везде, где он говорил, я находил добрый сердечный приём.

Так я дошёл до большого села Успенское. Не доходя села, встречаю двоих мужиков с топорами. Поздоровались.

– Далеко идёте? – спрашивают.

– В Успенское. К родне. Правильно иду?

– Да вон на ту церковь идите и попадёте.

Успенское мне дьякон не советовал. Не доходя, свернул в сторону и попал в совсем маленькую деревушку. Выселки, как видно. Никого вокруг, словно всё нежилое. Только в последней избе у окна сидит крестьянка. Смотрит на меня – строго, молча.

Я поздоровался и спросил, каким путём можно обойти Успенское.

– Иди прямо, барин, до поворота, потом свернёшь по левой руке и увидишь – там мужики мост чинят, а Успенское справа окажется. Только поспеши. Через дом от нас живёт большевик. Да вон его мать идёт! Сейчас же донесёт сыну.

Я поспешил, удивляясь: хорош барин в шляпе от пугала огородного! И все же крестьянина во мне женщина не признала.

Дорога пошла дальше широкая, хоть и в топкой грязи после ночного дождя. Скоро увидел боковую сухую тропинку в лес. Только к ней направился, как вдруг спину словно холодом обдало. Оглядываюсь: сзади телега, а в ней – трое.

– Стой! – кричат и лошадь нахлёстывают не жалея.

Я прибавил ходу, надеясь, что телега в грязи увязнет, не разгонится. Навстречу воз с сеном. Пропустил я его и, когда воз поравнялся с телегой и закрыл меня от погони, быстро по тропке нырнул в лес.

Оглянулся. Телега стоит. Мои преследователи расспрашивают мужика, видно, обо мне.

Я – пулей в чащу, куда глаза глядят, без памяти. Скоро понял, что погони уже нет. Тут и лес кончился. Усталый, весь мокрый, вышел на опушку.

Стоит избёнка без дверей. Здесь в таких крестьяне отдыхают на покосе или пахоте. Зашёл туда, снял одежду просушить и как-то задремал. Сквозь дрёму слышу: лошадь фыркнула рядом, телега подъехала. Остановилась у входа – теперь мне не уйти.

На телеге мужчина и женщина. Спрашиваю, не их ли эта изба. Говорят, их собственная. Конечно, я рассыпался в извинениях, что без спросу занял.

– Ничего страшного, – отвечают. – Отдыхайте, Бог с вами. Мы работать пойдём, оставляем провизию: вот чай, хлеб, картошка, сахар. Котелок и таганчик. И спички. Воды в реке наберёте, дрова есть. Отдыхайте, сколько угодно.

Наелся, напился чаю от души. Пошёл в лес, отыскал хозяев, поклонился в пояс с благодарностью и спросил, где можно переночевать. Показали, как в их деревню пройти.

На пути наткнулся ещё на крестьян – стог мечут. Два мужика, две женщины тут же. Одна спрашивает таким сладким голосом:

– Здравствуйте, уважаемый, куда идёте?

Очень мне не понравился её голос. Я не знал, что ей ответить. Потом сказал, что ищу ночлег.

– А вы прямо к нам и ступайте. У нас часто ночуют. А это мой сын. Как, Вася, пусть они у нас переночуют, ладно?

– Мне-то что? – буркнул Вася. – Пусть, если так хочут.

– Вон наша деревня, – продолжает сладкоголосая. – Но сначала к старосте явитесь – такой порядок. Скажите, что на ночлег пришли к Собакиным. Он покажет нашу избу. Располагайтесь пока без нас, отдыхайте. А мы вернёмся до захода солнца.

На всем пути я ощущал себя уверенно, на душе было спокойно. Везде меня встречали и провожали, по крайней мере, как доброго знакомого.

Но сейчас, в ответ на сладкий голос, я почувствовал знакомый холод на сердце. «Не надо идти, – думаю. – Остановись».

А, с другой стороны: ну, что плохого может быть? Красных давно не слышно, наоборот, все больше разговоров о белогвардейской армии. Дошли уже до крестьян имена полковника Каппеля, адмирала Колчака, чешского генерала Гайды. Слышали об их походах на Казань. Хотя, по-моему, большинство народа не очень вникало в события. И революция, и война, и зверства большевиков и белых – всё это далеко, в городах, где господа, дескать, с жиру бесятся. А у крестьян и без того хлопот много – от зари до зари, без продыху. Не до господских забот и глупостей.

Правда, некоторые в разговорах со мной удивлялись: как же так царь бросил свой народ? Разве может Государь вот так, по своей воле оставить власть, он ведь получил её от Бога. Стало быть, труды государственные царю наскучили, и от Божьего завета он отступил? Бог накажет.

Больно мне было слышать такое. Но ведь правда! Именно из-за отречения Государя империя рухнула. А он говорил, что надеялся, что всё будет наоборот, стоит только отречься. Неужели надеялся, что на Россию сама собой снизойдёт победа в войне и потом – вечная благодать? С чего бы это?

Иной раз я думал: да, были в феврале волнения в столице, беспорядки. Надо было твёрдость показать и навести порядок умелой силой. Разве можно во время войны допускать смуту? А ведь она исходила из Государственной Думы! Почему Государь не ввёл военное положение по всей империи – война того требовала! Была у него сильная армия, и вся государственная власть. Как легко он отказался от России!

Одно дело, когда требуют отречения под страхом смерти. Вспомните: полтораста лет назад шайка изменников, по приказу своих английских хозяев, пообещала императору Павлу Петровичу жизнь, если он отречётся от престола.

Но Государь Павел Петрович предпочёл погибнуть жестокой смертью и принять корону мученика, но никому не отдать корону царскую. Потому что и корона, и жизнь монарха не ему, смертному человеку, принадлежат. А Богу и всему русскому народу. И Государь Николай Александрович мог обратиться ко всей России за поддержкой, и люди стали бы на защиту своего Государя, раздавили бы разрушителей и подстрекателей, как клопов.

Ведь на самом деле, против царя и империи в феврале выступила, в основном, небольшая кучка негодяев – аристократов, приближенных к трону, богачей-мироедов, фабрикантов, адвокатов, генералов-изменников, включая бывшего главкома, великого князя Николая Николаевича. Ну, ещё болтливые юристы с депутатами, разные партийные проходимцы… Да и почти все великие князья Романовы бунт готовили. Им самим власти верховной захотелось. Они уже планы строили, как предать смерти Государя и Государыню.

Но это были планы кучки трусливых мерзавцев. Болтать они умели, а как до дела – в кусты!

Получилось что? Известный толстяк из Думы председатель Родзянко прислал царю несколько панических телеграмм. Поддержал Родзянку другой негодяй – начальник Генерального штаба Алексеев, самое доверенное лицо императора. Царь верил ему, как себе. Алексеев обманул всю военную верхушку, всех командующих фронтами. Представил дело так, будто император уже почти что отрёкся. Генералитету остаётся только поддержать царя в его намерении, одобрить, соблюсти простую формальность. Одобрили… Не генералы, а стадо баранов.

А потом в Ставку явились ещё два проходимца из Думы – Гучков и Шульгин. Приехали, умирая от страха. Думали, что их, с их предложениями царю отречься, немедленно арестуют и посадят в крепость. Верно думали: ведь заниматься изменением государственного строя во время войны, значит, неизбежно вести страну к военному разгрому и к внутренней катастрофе. По-другому не бывает.

Они что-то бормотали невнятно, но неожиданно Государь их выручил! Заявил, что ещё до их приезда он решил немедленно отказаться от тысячелетней державы и бросить её к ногам десятка или пусть даже сотни проходимцев и прохвостов. И прохвосты, получив империю, не знали, что с ней делать, кроме как уничтожить. Каким был «Приказ №1» Временного правительства? Приказ об уничтожении армии. Чтоб солдаты не подчинялись офицерам. Нет армии – нет государства. И тут же, прохвосты, стали хлопотать о создании «новых республик» – какой-то там Украины, Грузии, Таврии… Не дожидаясь Учредительного собрания, которое, по их же обещаниям, и должно принять новое устройство. Но всё это им позволил царь, объявив себя «бывшим». Росчерком карандаша уничтожил монархию, хранить которую клялся, не жалея своей жизни. Жизни, которая опять-таки не ему принадлежит, а России, всему народу!

Государь Николай Александрович сбросил с себя священное бремя власти так легко, словно скинул с ноги старую туфлю. И меня сбросил. И старушку Шнейдер, и Настеньку Гендрикову, из-за его отречения убитых. Но в первую очередь, навлёк беды на свою семью.

Я уже говорил: мы ещё в пермской тюрьме слышали, что Государь расстрелян, а семью большевики перевезли куда-то «в надёжное место». Никогда я в такое счастливое спасение Государыни и деток, увы, не верил. По натуре своей я человек незлобный, жестокостей за собой не замечал. Но… Бог все видит. Наверное, такую страшную плату именно Высшая Сила потребовала от того, кто нарушил договор с Нею. Он и заплатил за своё предательство.

Сколько раз я в эти дни слышал от крестьян, из самой глубины народа, что они хотят и землю от большевиков получить, и царя не потерять. России без царя никак нельзя: такая у неё особенность. «Царь во главе советской власти!» – вот такие желания сегодня у крестьян. Не у всего крестьянства, но они есть. Можете себе представить? Звучит невероятно. Но я таких видел и слышал достаточно.

– Я тоже такое слышал как раз вчера от местного бондаря, – заметил Пинчуков. – Земля ему не нужна, зверства большевиков его не коснулись. Поэтому он за советскую власть, но только чтоб с царём.

– В деревню, где жили Собакины, я пришёл быстро, отыскал старосту, назвался мещанином Ивановым, который ищет ночлег. Староста долго, недоверчиво молчал, сверлил меня взглядом. И сказал:

– Я же вижу, что у вас другое имя и происхождение. Не буду спрашивать, коли вам так надо. Куда идёте? Секрет?

– Пробираюсь в Екатеринбург. Говорят, там уже чехи?

– Говорят – и только… Никто оттуда к нам пока не был. Значит, вы не красный…

– Сам спасаюсь от них.

– Места у нас спокойные, но всяко бывает. Людишки поразболтались, страх потеряли, шалят на дорогах, да и в деревнях грабят. Позавчера на Ивановку – десять вёрст отсюда – налёт был. Вооружённые люди. За чехов себя выдавали, а командир – уж точно натуральный чехословак. Сказали, что красных ищут, даёшь обыск! Заодно пограбили деревенских. Пятерых девок испортили, а мужиков, которые за своих дочерей вступились, повесили. Лови их теперь!

– Неужто белые так могут себя вести? А, главное, чехи – европейцы цивилизованные?

– Может, и белые, может, другого цвета… Красные тоже налетают, обыскивают и грабят. Тоже под видом, что ищут белых. А скорее всего, просто воры, каиново отродье. Одного опознали. Из Ивановки на каторгу выходил. За убийство священника. А когда власть взял ваш Керенский, то всех душегубов на волю повыпускали. Вот и гуляют. Нет на них ни закона, ни исправника, ни урядника с жандармами… Да, – вздохнул староста. – Можно ли поверить: ещё год назад жили, как люди! Небогато, чаще бедно, но как люди. Мыслимое дело: знать не знали красных, белых, зелёных, Керенского, Ленина, Ваньку-варнака из Ивановки, большевиков с эсерами… А всё Сашка с Гришкой. Довели народ до смуты, чтоб им на том свете вечно раскалённые сковородки лизать!

– «Сашка» – это вы про кого? – я почувствовал обиду и стыд оттого, что вынужден снова слышать мерзость о Государыне – о честнейшей, порядочной, самоотверженной женщине, которая, как простая, трудилась с утра до ночи, знать не хотела развлечений и балов с танцами. Сама выучилась на сестру милосердия, по фронтовым госпиталям в операционных трудилась, выносила отрезанные руки и ноги, перевязывала солдат, ночные горшки за ними выливала. И девочек научила и заставила работать, делать то, за что не каждая крестьянка ещё возьмётся. Скажу вам от души, Пинчуков: Государыню я бесконечно уважал и даже любил, как сестру или даже как родную мать.

А Распутина я не любил. Но и он не заслужил клеветы со всех сторон. Когда педераст Феликс Юсупов, а с ним депутат и безумец Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович, такой же мужеложец и негодяй, стали ещё и душегубами, совершили величайший грех человекоубийства – зверски лишили жизни простого, ни в чем не повинного мужика Распутина, то меня тогда больше всего, до ужаса, потрясло поведение родной сестры Государыни – великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Сама она к тому времени монашеский постриг приняла, основала обитель, в ней же была игуменьей. И вдруг посылает радостные телеграммы убийцам! Поздравляет Юсупова с совершенным убийством! Пишет, что душегубы свершили «святое дело». Это по-христиански?! Кто им дал право отбирать чью-то жизнь? Даже если это Распутин. Или кто другой, пусть в сто раз хуже. Только закон и суд имеют такое право – распоряжаться жизнью человека.

Притворился я, что не понял старосту, и спросил, о ком он.

– Так я же про неё говорю – про царицку! Огромный гнев в народе пробудила, когда с Гришкой разврат творила. Вот вам и революция, вот вам нате – красные, белые, черные, грабители и насильники, вешатели!..

– Знаете ли, – с горечью сказал я старосте. – Мне, может, в нынешний момент и не следует говорить, но и молчать не могу. Заверяю вас от всей души, Господь свидетель: разговоры про какие-то «шашни», извините, Государыни Александры Фёдоровны и сибирского мужика Григория Распутина – всё от начала о конца гнусная ложь, грязная клевета!

– А вам-то откуда такое ведомо? – прищурился он.

Я заколебался и, в момент было, пожалел о своих словах, но все же решил не отступать.

– Глядя на вас, уважаемый, я уверен, что вы честный человек и не выдадите меня хоть белым, хоть красным.

Он ничего не ответил, но кивнул.

– Вы правы: я не тот, кем назвался. Около двадцати своих последних лет я прослужил Августейшей Семье. Сам я из крестьян. Попал сначала по набору в Павловский полк, откуда взят на службу к великому князю Павлу Александровичу. Потом переведён в Зимний дворец. И стал камердинером у самой Государыни. Так что вся её жизнь, до мелочей, мне хорошо известна, она проходила перед моими глазами. Я знал даже такие вещи, которые и Государю-то все известны не были. Поэтому, положа руку на сердце, заверяю вас: все разговоры о предосудительных отношениях императрицы с Распутиным – гнусная выдумка. Такое во дворце просто невозможно скрыть, там всё и все на виду. Но, к сожалению, многие этой клевете поверили, потому как распространяли её высокопоставленные персоны – министры, генералы, великие князья, депутаты, всякая газетная сволочь. И, конечно, германская разведка.

– Зачем же им такое понадобилось, ваша милость – как вас, бишь, величают?

– Меня зовут Алексей Андреевич. А вас?

– Михаил Спиридонович.

– Так вот, Михаил Спиридонович, ложь понадобилась, чтобы бросить тень на всю царскую семью, на всю династию и вообще на самодержавие. Вот, мол, до чего докатились, как низко пали. Не имеют права у власти оставаться. И доклеветались до революции.

– Зачем же им, царям, понадобился деревенский мужик Распутин?

– Затем, Михаил Спиридонович, что старец Распутин обладал некоей магнетической силой. Он лечил наследника цесаревича от тяжёлой и мучительной болезни. Самые знаменитые доктора не могли. А Распутин мог. И как после этого бедные родители должны были относиться к целителю?

– Да известно, как… Все мы люди, все родители. А что вы, Алексей Андреевич, искали в наших краях?

– Меня Бог спас от расстрела в Перми. Теперь, как сказал, пробираюсь в Екатеринбург. К чехословакам.

– Очень вам далеко ещё идти.

– Понимаю. Но мир не без добрых людей, они мне всё время помогают. Теперь ищу ночлег на сегодня.

Староста подумал немного и сказал:

– Я бы вас к себе взял, но я староста, и мне неудобно вас брать. Однако я определю вас сейчас к какой-нибудь хорошей семье.

– Благодарю покорно. Я уже определился к Собакиным, они меня пригласили. Сказали, чтобы сейчас шёл к ним в избу, а они придут вечером, после покоса.

Тут он странно посмотрел на меня и сказал, будто чему-то удивляясь:

– Именно к Собакиным? Зачем же вы так решили?

– Я не решил. Случайно встретил их в лесу, они и пригласили. Что-то не так?

– Не знаю-с… Ничего худого про них сказать не могу. Только… странные они какие-то, что-то там не то… Поселились они здесь недавно, года три. Откуда перебрались, не говорят. Никому не докучают, но и сами особняком. Тут у нас по домам распределяли пленных немцев на работы, за харчи. Так Собакины от немца отказались. По ночам куда-то ездят, возвращаются под утро. Куда ездят, не говорят никому, хотя в деревне вся жизнь на виду, никто ни от кого не таится. А когда появляются тайны, это не нравится не только мне, старосте. Людям тоже не нравится. Они беспокоятся: почему тайны? Что такое надо скрывать?

– Да вот они уже возвращаются.

Староста выглянул в окно.

– Да, они. Ну, Бог вам помоги. Если что, приходите. Заметьте, моя изба – четвертая с краю.

Тут подошла к нам жена старосты и сует мне в руки хлеб, из печи, и говорит, извиняясь:

– Уж не серчайте, что на людях даю вам хлеб, только я сразу Собакиных не заметила.

Изба у Собакиных оказалась добротная, пятистенная на две половины – зимнюю и летнюю. Там ещё оказалась мать хозяина, древняя старуха в каком-то совсем не крестьянском чепце, чистая Баба Яга. Хмуро оглядела меня:

– Кто таков? Купец? Коробейник?

– Просто странник, – ответил я как можно скромнее.

Видно, ей не понравился ответ, потому как зыркнула на меня и отвернулась, злобно шепча что-то себе под нос.

Младшая Собакина прикрикнула на старуху и велела постелить мне в зимней избе.

– Что там стелить? – огрызнулась старуха. – Не барин, чай. И на полатях отдрыхнется.

Я сказал, что не стоит беспокоиться, бывало, и хуже ночевал. Скоро молодая хозяйка позвала к столу.

Выложили картошку в мундирах, зелёный лук, квас. За ужином я пытался незаметно изучить хозяев. И в самом деле, странные люди. Все четверо, не стесняясь, разглядывали меня, словно корову на ярмарке оценивали. И глаза у них – будто в каждый на дно положили кусочек льда.

Старуха принесла огромную бутыль с мутной самогонкой. Хозяин подмигнул мне, налил большой стакан и предложил мне выпить за знакомство. Я и раньше-то самогонку терпеть не мог. Сейчас пить вообще нельзя было в моем положении и состоянии. И я сказал: дескать, доктор строго запретил мне, потому что при моих хворобах могу даже от одного глотка водки помереть в один момент, прямо за столом. Вижу, им мой отказ не понравился, хозяин и старуха злобно на меня глядят. Хозяин сам мой стакан выпил. А молодая хозяйка снова патоку льёт.

– Да что там с одной чарки да под закуску! У меня и мясо сейчас поспело. Когда ещё поедите по-человечески?

И ставит на стол деревянное блюдо с большими кусками горячего мяса. У меня прямо слюнки потекли. Но опасаюсь, что теперь уж точно заставят выпить. И я удержался. Заявил, что сыт, и спросил для вежливости:

– Барашка приготовили?

Хозяин в ответ хохотнул, выпил второй стакан, крякнул и полез прямо пальцами в блюдо.

– Кабанчик, – сказал он, жуя. – Маловат, но успел нагулять жирка. Бери, уважаемый, не стесняйся.

Мясо кабанчика мне показалось слишком красным для свинины. Я ещё раз поблагодарил и сказал, что свинину не ем вообще.

– Так ты, дядя, жид? – подал голос хозяйский сын – здоровенный балбес; этот прямо-таки пожирал меня ледяными глазами.

– Нет, я православный. Но доктор мне и свинину запретил.

– От этих дохтуров только помираешь быстрее. Все болезни от них, – буркнула старуха. – Раз ты, милок, наелся, так иди и спи, потому что вставать завтра до света.

В зимней половине было душно. Я открыл окно, забрался на полати, полежал с полчаса и понял, что не усну. Страх охватывал меня, какого ещё не было – липкий, удушливый. Лежу и дрожу.

Тем временем в летней избе ужин продолжался. Через открытую дверь хорошо был слышен звон стаканов. Разговоры становились громче, ожесточённее, пока старуха не прикрикнула:

– Тихо! Разошлись, окаянные! Так он не уснёт.

И наступила тишина. Потом слышу – жиг! жиг! «Зачем нож точить на ночь глядя?» – удивился я.

И сразу же слабость меня сморила. Вот-вот в обморок хлопнусь. И голос – тот самый, который давеча бежать мне приказывал, говорит: «Нельзя слабеть! Держись! Иначе быть беде».

Снова заговорили на той половине, заспорили. Тихонько я прокрался к двери. Слышу старуху:

– Бросьте его! Толку-то – кожа да кости. Пусть уходит.

Хозяин ей в ответ:

– Не «пусть», а какой-никакой филей вырезать можно.

И снова – жиг! жиг!

Старуха, видно, разозлилась:

– Я сказала: не замай! Без нужды нам. Ещё от купца лохань полная, а на этого только соль переводить.

Страх с меня слетел мгновенно. Бесшумно я обулся. Окно, по счастью, так и оставалось открытым и смотрело прямо в сторону леса, а до него шагов пятьдесят. Осторожно выбрался через окно и дал стрекача, как заяц, – в самую чащу, не разбирая пути.

Продирался сквозь кусты, натыкался на деревья, влетел в болото, насилу выбрался на сухое. Прислушался – вроде никакой погони, тихо. Только филин на сосне рядом ухает. Скоро вышла луна, стало светло, и я подуспокоился – главное, всё теперь видно вокруг.

– Ах, батюшка Алексей Андреевич! – воскликнул Пинчуков в ужасе. – Вот страсти-то! Я бы прямо там на месте помер от страха. Храбрый вы, сударь, человек! Поистине.

– Снова Бог спас, – скромно ответил Волков, принимая чарку с прозрачной изумрудной жидкостью. – В который раз… Потом я узнал, что Собакиных казнили – всей деревней. Вилами закололи. Сами судили, сами исполнили. Утром неожиданно староста пришёл к ним – меня проведать. И как раз увидел ту самую лохань с солониной из проезжего купца. Он, крестьянин, басне про кабанчика не поверил, а сразу догадался. Потому-то у них и глаза такие были особенные… Нечеловеческие.

Пинчуков глотком осушил свою рюмку, вместо закуски наложил на себя крестное знамение и снова:

– Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его.

– Сильно я вымок в болоте. Да тут ещё роса выпала. Но зато иду уже не торопясь, сердце успокоилось. Дышу. Глядь – передо мной опушка, А посреди стог сена. Свежий, но уже сухой. Зарылся в сено весь, но щёлку оставил, чтобы наблюдать. Совсем успокоился и даже начал подрёмывать. Чуть только голова склонилась, как вдруг кто-то вроде локтем толкнул меня – да так больно, как тогда перед расстрелом.

Гляжу – вокруг никого. Тишина. А уже знакомый голос мне: «Гляди в оба!»

Послушался. Гляжу. Ничего не вижу. Луна уже прямо надо мной.

Как вдруг на краю леса два огонька засветились, будто две капли фосфора. Потом задвигались, к ним ещё два огонька присоединились. Покинули лес и поплыли через поляну в мою сторону.

– Волки? – спросил шёпотом Пинчуков. И сам себе кивнул: – Они, конечно.

– Они, – подтвердил бывший камердинер. – Остановились, постояли и снова ко мне двинулись.

И я заметался в душе своей. Стог мой – посреди поляны, до ближайшего дерева мне не успеть. Шарю по карманам – да что искать? Ничего в кармане нет, даже нож перочинный обронил только что, видимо, на болоте.

Волки все ближе, и вот я их уже хорошо могу рассмотреть: один матёрый, другой поменьше, полегче – волчиха. В отчаянии схватил я ладанку на груди – там капелька елея освящённого из Морского собора, где святитель отец Иоанн Кронштадтский служил, и шепчу: «Спаси и помилуй, Господи Иисусе! Отец Иоанн, заступись за меня перед Господом и Царицей Небесной! Господи, Ты меня не для того спас, чтобы я убежал от двуногих волков, а попался четвероногим…»

Волки все ближе. Остановились в шагах десяти. Оба одновременно потянули воздух, принюхались и вроде совещаться стали, что им дальше делать.

И как снова двинулись, тут я и говорю им громко и с обидой – только не смейтесь, Пинчуков! Вам бы тоже там не до смеху было:

– Господа волки! – говорю им, как равным. – Разве вам леса мало? И не стыдно пугать меня, и так замученного и испуганного? Идите своей дорогой, мало чести нападать на слабого странника! А ведь я, может быть, ваш родственник. Дальний, но всё же.

Боже мой – остановились волки! Будто поняли меня. Стоят и молчат. Я тоже молчу. Матёрый вздохнул, прямо как человек, и на подругу свою смотрит: что, мол, скажешь? А волчиха изящно повернулась ко мне хвостом и повела своего кавалера назад, в лес. Вы думаете, они меня поняли? Что это было?

– Сказать по чести, не знаю, – осторожно ответил Пинчуков. – Но ведь вы из крестьян и знаете, что волки летом не нападают. Да и зимой стараются обходить человека стороной. Ну, разве что сумасшедший среди волков попадётся. Или изголодавшийся до смерти. Или изверг – хуже человека.

– Никого в природе нет хуже человека, – возразил Волков.

Издалека снова донёсся очередной винтовочный залп.

– Слышите? – спросил Волков.

– Да как же – слышу…

– Освободители наши! – снова разгорелся Волков. – Кто им дал право? И чем они лучше большевиков, которые хватали невиновных людей в заложники и также бессудно расстреливали? Как меня? Как старушку Шнейдер?

– Дела, дела… – вздохнул Пинчуков.

– Не надоел я вам своей болтовнёй?

– Опять вы… Никакая это не болтовня! – возразил Пинчуков. – Да и как выговоришься, душе легче. Правда?

– Правда, – согласился Волков и задумался.

– С того случая, – продолжил он, – я стал я опасливее. Боялся открыто выходить в каждую деревню, Да и красные стали попадаться. Ночлега уже не просил – только хлеба. В один дом постучался, вдруг выскакивает старик с длинной седой бородой.

– Ты что, босяк, безобразничаешь?

– Странник я. Мне бы хлеба кусочек или сухаря.

– Хлеба? – закричал старик. – Сухаря? Пошёл вон со двора, морда большевистская!

– Я не большевик, – попытался возразить я, но он словно не слышал. Схватил вилы и бросился на меня.

Пришлось убегать. И от кого? От брата, можно сказать, по классу. Скажите мне честно, Пинчуков, похож я на большевика?

– По правде сказать, не знаю. Разные они. Вот говорят, что у них много офицеров служит, даже генералы немалым числом к ним перешли.

– Да уж слышал.

– И дворяне среди них попадаются. Вот Ленин, ихний главный разбойник, – дворянин. Я его папашу знавал в своё время, когда в Симбирске служил, – Ульянова Илью Николаевича. Хороший был человек, кстати, из нашего крестьянского брата. Его Государь Александр Александрович лично награждал, за труды в дворяне возвёл.

– За что же? – поинтересовался Волков. – На какой же ниве пахал отец главного разбойника?

– На народной. Школы новые открывал для крестьянских детей, училища. Можно сказать, свет нёс нам, тёмным. Добрый был человек, мягкий.

– А мы теперь из-за сынка страдаем, – усмехнулся Волков. – Вот ежели бы он своего отпрыска почаще розгами угощал, и жизнь бы так не повернулась.

– Как знать, как знать, – уклончиво заметил Пинчуков. – Всё в руце Божией.

– Тем временем, в природе стало холодать. Особенно по утрам, – продолжил Волков. – И бродить по лесам стало очень плохо. К тому же я с удивлением обнаружил, что почти не приблизился к Екатеринбургу. Хожу по кругу, попадаю в одни и те же деревни. В некоторых меня уже узнавали, уже без просьбы давали хлеб и приглашали за стол. Часто так было: кормят, угощают чаем и сахаром, а сами сахар не едят – бродяге оставляют, то есть мне.

– Вот давайте мы по этому поводу чайку! – предложил Пинчуков. – Маша! У тебя самовар, небось, застыл уже?

Вошла кухарка с заново раздутым самоваром.

– Вы такое говорите, барин! – обиделась она. – Чтобы у меня – да застыл?

– Ну, это я просто так спросил, на всякий случай, – словно оправдываясь, сказал Пинчуков. – Маша строгая у нас. Начальница. Я иногда её боюсь.

Кухарка дёрнула подбородком, выпрямилась и исчезла. Через несколько секунд появилась с серебряным подносом, на котором горой лежали кренделя, плюшки, сибирские шаньги, пирожки с вареньем, капустой, рыбой и творогом.

– Тёплый! – растроганно сказал Волков, беря пирожок. – А запах-то! Божественный! Совсем забыл о таких.

– Вот и пробуйте, ешьте, пока горячие, – сказала кухарка. – А не хватит, ещё принесу.

И принялась разливать чай.

Волков отставил в сторону опустевший стакан и продолжил.

– Так вот, когда я обнаружил, что хожу по кругу, я был почти в отчаянии. Сколько потеряно времени и сил, всё на одном месте топчусь. Уже потом я выяснил, что и не следовало спешить: пришёл бы в Екатеринбург неделей раньше, точно попал бы к красным. Так что не леший меня водил по кругу, а всё та же спасительная сила.

Изучил я ещё раз схему, которую мне дьякон начертил карандашом, и решил, что надо идти в деревню Усолье – там живёт знакомый дьякона крестьянин, кустарь. Он, быть может, выведет на нужный путь.

По дороге надо пройти в деревню Распадово, точнее, село – как обозначил дьякон. Значит, там церковь должна быть. Встречный крестьянин мне подсказал идти туда не Сибирским трактом – там сплошные красные разъезды и заставы. Нужно идти просекой.

– Не заблужусь?

– А вы, сударь, чаще назад оглядывайтесь, линия просеки хорошо видна.

Через пару вёрст просека упёрлась в дощатый забор. За ним – две крестьянских избёнки. Надо перелезать.

Тут слышу – колокольчики. Сбоку, из лесу, вышла крестьянская девушка в лиловом сарафане, выгоревшем на солнце, и в новых жёлтых лаптях. Она гнала двух черно-пёстрых коров, у каждой вымя разбухло: значит, на дойку.

Спрашиваю, как идти в Распадово, далеко ли. Она смотрит на меня, как на сумасшедшего.

– Так вот же, дядя, Распадово, перед вами.

– Но здесь только два дома. И церкви нет. Может, есть ещё какое-то Распадово?

– Нету другого. А следующая деревня – Усолье. Только через забор не лезьте, там калитка есть справа.

Вот так деревня! Хутора крупнее бывают. Вошёл в первую избу, в сенях сидит старик, тачает сапоги.

– Можно войти?

– Ишь, спросил, когда уже вошёл, – проворчал он. – Что скажешь?

– Позвольте попить.

Смотрит старик на меня. А я, надо сказать, совсем бродяга стал. Борода – дикая, длинная, отощал, весь в грязи. Да и насекомые замучили.

– Ишь, воды ему! – фыркнул старик. – Старуха, поди-ка сюда!

Зашла старая крестьянка.

– Видишь, какой гость пожаловал?

– Здравствуйте, – говорит хозяйка и поклонилась – мне, бродяге.

– Пить будто хочет. Налей ему молока, да пирожков дай и собери чего-нибудь в дорогу.

Когда я поел, старик спрашивает:

– Далеко собрался, сокол, и кто сам-то будешь?

– Так – прохожий. А иду к чехословакам.

– Вон оно… Прохожий. К чехословакам, значит… А ведь я тебя уже видел. В Больших Бабах. Знаешь такое село? Был там?

– Неделю назад был. Большие Бабы – помню…

– А знаешь, никто не верит, что ты из простых. Говорят люди, из фабрикантов или из поповского сословия. От кого скрываешься? Натворил что? Аль не купец, а каторжник беглый?

– Ничего не натворил, просто жить хочу. Скрываюсь от красных. И, сказал, иду к чехам. Говорят, они уже в Екатеринбурге.

– Где чехи, мы того не знаем, а красных вокруг – что сельдей в бочке. Их ты не обманешь, никогда не поверят, что ты низкого сословия. Как пить, расстреляют. А если кто тебе ночлег даст, того тоже расстреляют – для острастки. Какая теперь жизнь, такие и порядки.

– Знаю, – упавшим голосом сказал я. – Сейчас пойду, спаси вас Господь.

– Не торопись так сразу, – заявил старик. – Митька! Ступай сюда.

Со двора явился парень лет двадцати.

– Звал, тятя?

– Ну-ка, неси сюда, что у тебя там есть из одёжи. Помочь надо доброму человеку, нельзя ему в таком виде ходить вокруг.

Парень принёс поношенную, но ещё очень хорошую поддёвку, чисто выстиранные полосатые портки, к ним ношенные, но крепкие лапти и чистые онучи.

– Одевайся! – приказал мне хозяин.

Я запротестовал, но он шикнул на меня, и я, скрывая удовольствие, послушался.

– Свою одежонку свяжи в узел. Когда выйдешь к своим, снова наденешь.

– А как же ваш сын? – смутился я. – В чем ему ходить?

– Не твоя забота.

– Нет-нет! Вот пальто моё – очень ещё хорошее, английское, дорогое. Только почистить. И сапоги послужат.

Ни в какую – не берут. Тогда я сказал, что возвращаю подарки. Парень сильно смутился, потом несмело взял пальто.

– Ну, с Богом, ступай теперь.

Стали прощаться, как вдруг хозяйка говорит:

– А как же он через реку?

– Да, – согласился старик. – Мост какие-то разбойники пожгли – то ли красные, то ли белые, а то и шайка Спирьки Кривого: с каторги пришёл до срока, Керенский ваш его освободил.

– Я его переправлю, – сказала дочь хозяйская – та девушка, которая коров гнала и сейчас принесла после дойки два ведра парного молока.

Вывела она лошадь неосёдланную, взобралась на неё, сзади я – на круп лошадиный, и так перешли реку.

И двинулся я дальше, очень довольный. Поддёвка моя – на меху, лапти лёгкие, прочные, не протекают. И в холод, и в жару в них одинаково хорошо. За поясом у меня топор: сын хозяйский в последний момент его мне вручил, поскольку крестьянину без топора в лесу делать нечего.

Пришёл я в Усолье, где был приятель дьякона. Спросил, проведёт ли он меня к чехословакам.

– Ой, нет-нет! – замахал он руками. – И не просите. Раньше бы провёл, а сейчас никак. Везде красные заставы, разъезды.

Пошёл я тогда к церкви – заперта. Нашёл священника, прошу помочь пройти к чехам.

– Бога ради! – испугался священник. – Даже не говорите об этом. Мать, дай хлеба, а вы, пожалуйста, поторопитесь.

Тут послышался топот копыт. Попадья глянула в окно и обмерла:

– Господи помилуй! Красные – уже в деревне, скачут!

Священник страшно побледнел и схватился за сердце.

– Господи, что же делать, что же делать?.. – зашептал он и опустился без сил на лавку. И на меня смотрит, а у самого слёзы в глазах.

Ноги у меня, словно снежные, таять начали и исчезать. Но я сумел удержаться от слабости. Спрашиваю:

– Огородами можно пройти к лесу?

– Можно! – говорит священник. – Только незаметно, под заборами. Спаси вас Господь!

Крадучись под плетнями, я залёг и дождался, пока отряд красных проехал мимо. Они начали обыскивать дома – хорошо, что с того края деревни начали, а не с этого.

Выбрался я, вышел на дорогу и медленно, с трудом воздерживаясь, чтоб не побежать, двинулся к лесу.

Вдруг сзади – лошадиный топот. Оглянулся – трое верховых в военном, без погон, скачут.

– Стой! Стой! – кричат.

И тогда я задал стрекача. Бегу изо всех сил, а топот ближе. Потом выстрелы – пули над ухом свистят.

Я прыгнул с дороги на пашню, потом снова на дорогу, чтобы не дать им прицелиться. Неожиданно дорога кончилась, поперёк неё канава. Перелез через неё – снова стреляют, и снова, по счастью, мимо, а петлять я уже не могу. Нет сил. И дыхание кончилась.

Лес уже рядом, на сосне впереди вижу – белка по веткам прыгает. А топот вроде тише. И совсем стих.

Оглянулся – лошади у красных перед канавой упёрлись. Не хотят перескакивать. Всадники посовещались и повернули шагом обратно. Остановились возле дома священника, спешились, вошли. Скоро оттуда донеслись выстрелы…

Долго я сидел под сосной… Поднялся с трудом и, шатаясь, словно оглушённый, снова тронулся в путь.

Несколько дней я шёл на восток, стараясь держаться Сибирского тракта. Днём прятался в лесу, а с темнотой выходил на дорогу.

Еда кончилась. И когда уже был не в силах терпеть голод, ночью пробрался в деревню и постучал в избу, где ещё был огонь, где, значит, хозяева не спали.

Двор большой, хозяйство, видно, крепкое. В сенях хозяйка отрезает огромный кусок сала, а женщина городского вида отсчитывает ей деньги. Рюкзак у этой женщины доверху набит продовольствием.

Разговорились. Слово за слово, и я сказал, что пробиваюсь к чехам. Поколебавшись, женщина сказала, что она с мужем и братом тоже наладились в Екатеринбург, они уже неделю в пути. Я обрадовался.

– Возьмите меня с собой!

Женщина поколебалась. И согласилась.

Я представился, в двух словах сказал, кто я и откуда. Она назвала только своё имя – Елена.

Хозяин принёс большой круг деревенского сыра. Елена стала расплачиваться. Я решил: раз меня берут в компанию, надо участвовать. Были у меня десять рублей. Но Елена наотрез отказалась взять деньги.

– Ведь последние? – спросила.

– Последние, – признался я.

– Вот пусть у вас пока останутся. А там видно будет.

Мужчины ждали в лесу, за околицей. Конечно, они были очень недовольны моим появлением. Но когда я рассказал о себе, смягчились и согласились взять меня.

Мы пошли очень быстро и уверенно. Муж и брат Елены – Андрей и Владимир (фамилии я не решился спросить) – явно были офицеры, оба в военном, конечно, без погон и знаков различия, у обоих револьверы.

Шли всю ночь, делая короткие остановки. Когда начало светать, на землю упал туман, очень густой, держался по колено. Нам он не мешал, так как мы шли по твёрдой дороге. А когда туман сошёл, увидели перед собой небольшую реку. Через неё узкий мостик из трёх брёвен переброшен. Андрей резко остановился:

– Стоять! Тихо.

Он напряжённо всматривался вперёд. Потянул носом воздух и посмотрел на Владимира. Тот тоже принюхался.

– Махорка, – шёпотом сказал Андрей. – Деревня?

– Костёр на берегу, – ответил Владимир.

– В лес! – скомандовал Андрей.

Мы расположились за густым кустарником. Увидеть нас с дороги было невозможно.

Я спросил Андрея, почему он так встревожился.

– Костёр на нашем берегу, а берег крутой. Кто там может находиться?

– А рыбаки?

– Может быть, и рыбаки. Разведать надо. И вот что: если вдруг окажутся красные и будет погоня, бежать будем все в разные стороны.

– Как же нам потом собраться вместе? – испугался я.

– Как получится. Однако, цель у нас одна, дорога тоже, направление общее. На удачу.

– Лошадь! – вдруг шепнул Владимир.

Я ничего не услышал, но скоро и до моего слуха дошёл стук копыт.

Быстрым шагом в сторону моста шёл чалый иноходец, на нём без седла крестьянин. Когда он приблизился, меня словно кипятком ошпарили. Это был мужик, у которого Елена покупала еду.

Он поравнялся с нами и вдруг придержал лошадь. Остановился и внимательно стал разглядывать кусты.

– Видит нас? – шёпотом спросил Владимир.

– Молчать! – прошипел Андрей. – Не дышать!

Мужик постоял ещё немного, потом тронул бок иноходца каблуком сапога и двинулся дальше. У моста он спустился под крутой берег и исчез из поля зрения.

Вскоре послышались голоса. С берега наверх поднялись трое верховых в солдатском, без погон.

Одного из них, коренастого солдата на кауром жеребце, я узнал тот час: он и ещё двое давеча гнались за мной и расстреляли священника, отказавшего мне в помощи. До сих пор не могу себя простить за то, что навлёк на него беду…

Остановившись на пригорке, они о чем-то тихо говорили с крестьянином.

– Вот ваши рыбаки, – шепнул мне Владимир.

Наконец, всадники и крестьянин попрощались. Они медленно спустились по берегу к мосту, шагом поднялись на противоположный берег и скрылись за пригорком. Мужик вернулся своей дорогой. Теперь он около нас не останавливался.

Мы просидели в своём убежище, наверное, около часа. Наконец, Андрей скомандовал:

– Вперёд!

Но едва мы сделали первые шаги по узкому бревенчатому мосту, как из-за пригорка другого берега блеснули несколько огоньков и раздались выстрелы. Засада! Они нас ждали.

Я увидел, как пуля пробила голову Елены и вышла через затылок, и кровь брызнула. Женщина упала сразу, во весь рост, как топором подрубили. Рядом с ней рухнул Андрей. В грудь Владимира попали две пули. Одна, я понял, была моя, потому что в момент выстрела я спрятался за спину Владимира, и пуля застряла в нём. Вместе со всеми я упал и замер, притворяясь мёртвым.

Из-за пригорка показались красные – пешие, с винтовками наизготовку. Выждали несколько минут и медленно подошли к нам.

Остановились около Андрея. Один вытащил из кармана шведскую спичку, чиркнул о голенище сапога, зажёг и поднёс огонь Андрею прямо в глаз. Веко у него вздрогнуло. И сразу в него всадили три пули.

Большевики передёрнули затворы, подошли к Елене. И ей ткнули горящую спичку в глаз. Она не шелохнулась. То же и Владимиру.

Красный направился ко мне. Подошёл, и, пока он зажигал новую спичку, я выхватил из-за пояса топор и всадил ему в голову между глаз. Тут же перевернулся на мосту и упал в воду.

Река оказалась совсем неглубокая и по-осеннему чистая. Одежда сразу меня потянула на дно. Плыть под водой я не мог. И потому просто пошёл ко дну, отгребая обеими руками. Совсем близко от меня, мелькали пули, пронизывая воду и оставляя за собой белые линии следов.

Должен вам сказать, дорогой Пинчуков, вообще-то, я хороший пловец. Ещё со своего деревенского детства. И мог держаться и плыть под водой довольно долго – три и даже четыре минуты. Но сейчас я слишком быстро истратил дыхание. И когда уже потемнело в глазах, я осторожно всплыл, огляделся, не показывая над водой всего лица. Никого позади не увидел. Тут река делала поворот и скрыла меня от красных.

Выбрался я на берег и долго шёл по лесу, с трудом продираясь сквозь чащобу. Наконец, вышел на поляну, залитую солнцем, остановился, разделся. Развесил всё, вплоть до исподнего, на ветках широкой ёлки, и когда одежда подсохла и стало вечереть, оделся в сухое и снова двинулся в путь.

Куда иду и на что выйду, я сначала себе не представлял. Зато ночью определился по Полярной звезде и двинулся курсом на восток.

Сначала шёл по лесу напролом, потом отыскалась тропинка. Постепенно она становилась шире и твёрже под ногами, пока не превратилась в грунтовую дорогу, которая привела меня снова на Сибирский тракт.

Вскоре я вышел к большому селу. Заходить не стал, решил дождаться утра и осмотреться.

Утро наступило скоро. На большую улицу стали выходить люди. Две крестьянские девушки с берестяными лукошками в руках, двинулись в лес – прямо в мою сторону. Они шли, весело переговариваясь и смеясь, как вдруг испуганно воскликнули, наткнувшись на меня.

– Не бойтесь милые, – сказал я как можно убедительнее. – Скажите мне, кто в вашем селе? Красные есть?

– Какие там красные! Уже три дня как нет.

– А белые?

– Белых тоже нет, но есть чехи.

– Боже милостивый! – заплакал я. – Наконец-то!

– Ты чего, дядя? Что с тобой? – участливо спросили они.

Не успел я ответить, как откуда-то донёсся мощный рёв.

– Что это? – обескуражено спросил я, не веря своему счастью.

– Да ты чего-сь, дядя, чугунку никогда не видел?

Рёв паровоза ещё раз ворвался в деревенскую тишину.

– Паровоз гудит, а стука вагонов не слышно…

– Так станция, чай! Ярцево. Там депо и свои паровозы.

– Далеко?

– В нашем селе и станция. Ещё при царе Николке открыли.

Не попрощавшись с девушками, я скатился с пригорка и побежал на паровозный рёв.

Да, вот она – станция. И платформа. Дом станционного начальства, буфет рядом. Я не верил своим глазам: не сон передо мной, а действительная жизнь. Уже отчаялся к ней вернуться.

Поезда на станции не было, а паровоз оказался манёвровый – «кукушка», без тендера.

Платформа была полна народу – крестьяне, в основном, и солдат много. И все подряд щёлкают семечки подсолнуха – платформа усыпана шелухой, будто серым ковром.

В буфете мне дали на пять рублей тарелку жидкого супа и кусочек хлеба. Я набросился на еду с такой жадностью, что смутился сосед по столику и отдал мне свой хлеб – изрядный кусок ситного.

– Далеко ли собрался, старик? – спросил сосед.

Я сначала не понял и даже оглянулся – кого он спрашивает. А потом дошло – да, конечно. Старик с длинной полуседой бородой и в истерзанной одежде, в лаптях – это я, кто же ещё?

– Да вот в Екатеринбург собираюсь. А что, билет, чай, трудно получить?

– Какой там билет? – засмеялся сосед. – Ты в своей деревне и не слышал, что давно никаких билетов нет. Получить надо разрешение, особое, и отправляйся, куда пожелаешь.

– И как можно его получить? У кого?

– У начальника станции. Да только никакого начальника давно здесь нет.

– И что же теперь?

– Теперь разрешения чехи выдают. Но не всякому.

Пошёл я к начальнику станции.

В самом деле, за столом начальника сидел толстый австрийский военный с нашивкой из красной и белой ленточек на рукаве и с тремя нашивками на погонах. Он пил чай из самовара, и откусывал от огромного ломтя белого хлеба, на котором был слой масла толщиной в два пальца. Я не знал, как обратиться к нему и потому сказал как можно любезнее:

– Доброго здоровья вам, уважаемый господин офицер, и приятного аппетита.

Толстяк глянул на меня круглым глазом и молча продолжал жевать.

– Покорнейше прошу… – опять начал я.

Глаз снова повернулся ко мне.

– Не офицер, мрачно буркнул он. – Четарж[9].

– Покорнейше прошу, пан четарж… – снова начал я. – Мне бы проездной документ. До Екатеринбурга.

Теперь он посмотрел на меня обеими глазами и сказал равнодушно:

– Пошёль вон.

– Но позвольте…

– Пошёль вон! – гаркнул четарж. – Пулью в лоб хочь, кольеньо хамски?

Такого в свой адрес я ещё не слышал. Хорошо, что был без топора, иначе ответил бы мерзавцу крепко.

«Как же так, – думал я, шагая по перрону. – Мы ждали чехов, как родных, как братьев-освободителей. Пришёл к нему простой русский человек, крестьянин, не богач, с естественной просьбой. За что же он меня оскорбил? За то, что увидел перед собой простолюдина? Но из таких вся Россия состоит – скромных и беззащитных. А сам – аристократ, что ли? Барин чешский?»

Крестьянский парень, подпиравший вокзальный столб, встретился со мной взглядом и сочувственно:

– И тебя, дядя, выгнали?

Я развёл руками:

– Даже не понимаю, почему. Как же теперь? Ехать-то надо.

– Всем надо. Я тут уже два дня сижу. Вчера чех меня выгнал, сегодня тоже выгнал…

– А поезда ходят?

– Вчера было два.

– А сегодня?

– Все ждут. У одних есть бумажка от чеха. Другие на крышу без бумажки прут. Да туда ещё попробуй влезть. Кошка не поместится.

Походил я ещё немного, собрался с духом и снова зашёл к чеху.

Увидев меня, он выпучил глаза, угрожающе поднялся:

– Ещё что, смерд смердячий?

Вместо ответа я вытащил оставшуюся пятирублёвку и показал ему. Толстым пальцем чех поманил меня ближе, взял деньги, рассмотрел. Потом неожиданно скомкал кредитку и швырнул мне в лицо.

Я закрыл на секунду глаза и замер, чтобы удержаться и не влепить пощёчину мерзавцу. Быстро снял с исхудавшего пальца золотое обручальное кольцо и протянул ему.

Четарж внимательно рассмотрел кольцо – там было клеймо пробирной палаты. Попробовал на зуб и усмехнулся, поводя в стороны тараканьими усами.

И дал мне бумажку, на которой ничего не было, только штемпельная печать: «Разрешается».

– И всё? – спросил я.

– А чьто ещё желаешь? Закордонный паспорт в Америку?

Я повернулся и пошёл. Но у самой двери чех меня остановил.

– Глюпый ты, дурак – настоящий русский мужьик, – сказал он. – Был бы умный, так поехаль без бумажки.

Я и поехал. Вечером пришёл поезд – переполненный, и на крыше тоже не было мест. Но мне удалось втиснуться – помог забраться наверх тот самый деревенский парень. Помог, а сам залезть уже не сумел. Остался. Из-за меня.

– Вот так-то, Пинчуков. Весёлая история?

Огромные кабинетные часы в виде Спасской башни московского Кремля пробили четыре раза.

– Пойдёмте-ка спать, Алексей Андреевич. Ваша постель давно уже ждёт-с.

– И простыни? – улыбнулся Волков.

– Как же без них?

– Белые, глаженые, накрахмаленные?

– Других не держим-с.

– Невероятно… Думал, уже не будет нормальной жизни.

– Будет, – заявил Пинчуков. – Дождёмся!

– А знаете, милый Пинчуков, вся эта одиссея моя лучше всего мне напоминает – только не удивляйтесь! – баню.

– Какую баню? Не понял-с…

– Нашу, русскую баню. С раскалёнными камнями и ледяной прорубью. Вы подумайте: сидишь в парной – жара, натурально геена огненная, волосы трещат, сейчас заживо изжаришься! Прыгаешь в прорубь – слава Богу, пронесло, жив остался, не сгорел. После сидишь в сенях или, вот как у вас, и понимаешь: жизнь-то – какая сладкая она! Ничего нет вокруг важного, ценного. И на тебе – ничего, одна простыня. Крахмальная. И жизнь. Она в тебе. И ничего не нужно больше. Ничего!

– Да, сладкая… Кабы не война да революция… – вздохнул Пинчуков. – Всё же лучшего хочется, а будет ли?

– Это уж как кому… Кому-нибудь да будет.

4. ГЕНЕРАЛ РАДОЛА ГАЙДА И «АНАБАЗИС»[10]ЧЕХОСЛОВАЦКОГО ЛЕГИОНА

Рудольф Гайдль, он же генерал Радола Гайда

УТРОМ, в семь часов, Пинчуков начистил асидолом пуговицы мундира и ушёл, сверкая грудью, в комендатуру выяснять насчёт дальнейшей службы.

А Чемодуров и Волков проспали до полудня. Не торопясь, пообедали, снова часик поспали, потом попили чаю с блинами и мёдом и решили пройтись по городу. Блаженное чувство освобождения и свежей, новенькой радости, как после затяжной и опасной болезни, гнало на улицу.

– Нам ведь куда-то в присутствие надо? – вдруг напомнил Чемодуров.

– Только не сегодня! – решительно заявил Волков. – Сегодня праздник – истинно праздник свободы. Ни службы, ни тюрьмы, ни бегства. Представьте себе, друг мой Терентий Иванович, я только сейчас, вот в настоящую минуту осознал, что такое свобода! – воскликнул Волков, и глаза у него заблестели. – За всю мою жизнь – первый по-настоящему свободный день! А у вас?

– Очень уж я уставши, Алексей Андреевич, – поёжился Чемодуров. – Ничего не хочу. Берите себе эту свободу, сколько унесёте. Мне бы покой, тишину и в Тамбовскую. Никакая свобода мне покоя не даст. Шуму от неё больно много.

– Какой вы, однако, стали философ! – удивился Волков. – Ну, пойдёмте же, не сидеть нам здесь камнем.

День был солнечный, небо синее и прозрачно-чистое. Холодный, от реки, ветер продувал город насквозь, однако, не раздражал. Бодрил, действительно, по-праздничному. Волновал, словно обещал, что всё лучшее – впереди и очень скоро, уже в этот день.

Не зря Чемодуров заметил насчёт свободы и шума. Сегодня город шумел – был гораздо оживлённее, чем вчера и даже ещё во дни большевиков. На столбах и везде над воротами домов развевались и трещали на ветру праздничные флаги – трёхцветные дореволюционные, красные революционные (их потребовали вывесить местные эсеры), бело-зелёные сепаратистские сибирские, а также доселе неизвестные красно-белые, похожие на флаг Австро-Венгрии, но только без имперских корон, вместо них сложная эмблема посередине. Быстро сшили.

Носились по улицам туда и обратно моторы с открытым верхом,шоффэрыв кожаных черных куртках и в очках-консервах куда-то мрачно-внимательно везли, в основном, офицеров – русских армейских и казачьих, а также австрийских без знаков принадлежности к государству, но с красно-белыми ленточками на фуражках и на правых рукавах. Чехословацкие легионеры – так они теперь себя отличают.

Посередине Вознесенского проспекта маршировал, ровно печатая шаг, отряд юнкеров, на плечах – лёгкие японские винтовки «арисака». По тротуару шёл их командир, прапорщик, и звонко командовал:

– Левой! Левой! Гляди веселей!

Волков полагал, что его отныне трудно чем-либо удивить. И все же странное чувство недоумения и беспокойства возникло у него при взгляде на лица юнкеров. Детские, свежие, округлые, без чётко выступающих лицевых косточек, которые проступят скоро – в очень близкой юности. Но глаза уже не детские, с жёстким прищуром. Каждый юнкер смотрит уже на всех вокруг сквозь прицел винтовки. И готов вполне по-взрослому убивать, на кого укажет командир. И в то же время – дети, мальчишки. Им обручи гонять с палками по улицам или в казаки-разбойники играть, а не живых людей убивать. Пусть даже большевиков с эсерами. Первое же убийство, даже по приказу, значит,законное, изуродует будущую жизнь, но прежде раздавит душу.

Проскакал на рысях казачий полуэскадрон – алые лампасы Сибирского казачьего войска. Всадники, как один, молодцы, глядят орлами. Чубы курчавятся из-под черных лаковых козырьков круглых фуражек. По царскому уставу – нарушение дисциплины, но царя нет. Так что и казачкам можно немного свободы – чубы повыпускать. Зато лошади у них все сытые, начищенные, блестят зеркально на солнце, даже глаза слепят. Жёлто-коричневые драгунские седла не сношены – жёсткие, звонко скрипят. Но и исконно казачьи, на подушках, тоже у многих имеются. Подковы у лошадей тоже новенькие, на высоких шипах – звонко гремят по мостовой и выбивают из булыжника жёлтые и белые искры. Среди всадников не только светлые и круглоглазые русские лица. Половина явно из коренных, из бурятов, – узкоглазые, смуглые, чубы черные и гладкие. Но тоже – орлы, тоже глядят молодцами. Разве против таких устоит дажетоварищТроцкий с его латышами и китайцами?

За казаками тоже посередине мостовой браво шагает, хоть не так чётко, как юнкера, полурота бывших австрийских солдат – теперь они чехословаки, воины бравого чехословацкого легиона.

Чехословацкие легионеры обуты в самые лучшие в мире русские офицерские сапоги – высокие, яловые. Прочные, мягкие и лёгкие. На многих шпоры – дзинь-дзинь! Военная форма, вражеская ещё недавно, сегодня радует. Вместо кайзеровских кокард на фуражках уже знакомые красно-белые ленточки.

Белые пришли!

Такие же и на тусклых жёлто-серых медных касках с круглым верхом, вроде парикмахерских лоханок для бритья. И на рукавах тоже двойные ленточки – пришиты внутри треугольников, где указаны род войск и номера полков. Солдатики славные, хоть держатся не по уставу – переговариваются, хохочут, даже курят в строю, харкают и плюют на мостовую. Некоторые открыто, не стесняясь, несут плоские фляжки, и время от времени на ходу к ним прикладываются.

Публика с тротуаров радостно и чуть припадочно приветствует чехословаков. Дамы кричат что-то тонко и приятно и в восторге бросают прямо на головы легионерам цветы. Легионеры хохочут, кричат дамам в ответ что-то солдатское и, похоже, не очень приличное, потому как сами тут же гогочут над своими шутками. Дамы, кто поближе, краснеют и, давясь, хихикают. Наверное, улавливают все-таки смысл славянского языка, хоть и не очень близкого.

Но всё это мелочи. Пусть чехословаки измяты, ненаглажены, пуговицы на гимнастёрках болтаются или вообще оторваны, а сами солдаты небритые, много подвыпивших и даже пьяных. И все же – вроде как свои. Уже почти родные. Почему бы им не выпить ради такого дня? Пусть кто угодно шагает по Екатеринбургу, хоть дети Сатаны, только бы не большевики!

Поэтому и юные барышни, и дамы постарше, даже те, кто с кавалерами, не обижаются, а улыбаются в ответ радостно, и смеются, и тоненько выкрикивают «ура!» Одна гимназисточка забросала легионеров фиалками, вынимая из своего букетика по одному цветку. Легионеры ловко хватали фиалки – ни одна на землю не упала. Кто совал цветок себе за ухо, кто под погон, кто в зубы. А строевая дисциплина – смешной вопрос: такая она нынче у славных легионеров (а название-то какое мощное, героическое, культурное – Древний Рим! Да!).

Штабний шикователь[11]даёт команду: легионеры дружно, с воодушевлением запевают.

– Ах, ах! Как трогательно, как волнительно! – щебечут дамы и подносят к глазам носовые платочки. – Какие нежные патриоты! Не то что наши.

Но вот отряд русских солдат, шагающий сразу за легионерами, Волкова не обрадовал. Идут более-менее стройно, но лихости и открытой, смелой решимости, любви к своей армии, гордости за неё что-то в них не видать. А когда Волков рассмотрел, во что одеты и обуты воины только что рождённой Народной Сибирской армии, и вовсе загрустил. Дай Бог, только треть в сапогах. Остальные кто как – в войлочных не по сезону ботах, в лаптях и даже в резиновых галошах, привязанных к ногам верёвками. Среди гимнастёрок, сильно ношеных, с фронта, и выгоревших добела, крестьянские сатиновые рубахи в белый горошек, армяки, кацавейки какие-то бабьи. И каждый второй без винтовки. Безоружные несут на плечах белые, ещё влажные, сосновые палки – точно, как в начале войны с германцем, когда отцы-командиры приказывали солдатам добывать винтовки у врага. Каждого третьего бросали в бой под кинжальный огонь врага безоружным.

Позже царь стал покупать за русское золото оружие у англичан и американцев, чтобы с этим, очень недешёвым оружием русские воевали и погибали за прибыли тех же оружейных продавцов.

– Армия? В самом деле, это идёт армия? – удивлённо спрашивал Чемодуров, склоняя голову, словно ворон на заборе. – Белая? Наша? Или пленные большевики? – и сам себе отвечал, уверенный. – Большевики пленные, кто ещё.

– Пленных никто не вооружает. Даже палками, – резонно заметил Волков. – И на смотр-парады не выводит. Новобранцы, и слепому видно. Но ещё не вечер: союзники оденут и обуют и вооружат белую армию. И мясных консервов подвезут.

– Оденут? – переспросил Чемодуров. – Всех оденут? На всех хватит?

– Гляньте-ка ещё раз, драгоценный Терентий Иванович, на мои замечательные галифе, – неожиданно предложил Волков. – Французские, кстати.

– Исключительно превосходные, – согласился Чемодуров. – Антанта, стало быть, привезла из-за моря.

– Купил я их вчера на барахолке. Помните?

– Купили. И что?

– А то, что штаны, безусловно, краденые. Следовательно, имеется что украсть, и вору не страшно. Значит, таких складов немало. Так что наша армия без портков не останется.

Чемодуров долго размышлял над ответом, даже пощупал на ходу суконную выпирающую вбок складку замечательных кавалерийских брюк с кожаным задом, носящих имя генерала Галифе – самого кровавого усмирителя Парижской коммуны. Но сказать ничего не успел, потому что Волков неожиданно остановился у витрины фотопавильона.

Шустрый фотограф успел выставить на продажу карточки нового начальства. Скользнув взглядом по большим фото командующего сводными войсками полковника Войцеховского и военного коменданта города полковника Сабельникова, Волков остановился на портрете типичного приказчика из галантерейной лавки или, скорее, провинциального парикмахера из тех, кто не скрывает большого и ревнивого уважения к себе самому. Волосы сильно прилизаны, похоже, яичным белком или деревянным маслом, которое для того же используют церковные дьячки. Усишки коротенькие, узкие – новомодные, по-американски. Глаза круглые, стеклянные – вот-вот выскочат.

Самое интересное, на парикмахере – мундир русского генерала. Подпись под фотокарточкой сообщала: «Его превосходительство генерал Радола Гайда, командир чехословацкого легиона, спаситель Сибири и России».

Рядом большая карточка (матовая, в благородном коричневом тоне) круглолицего, сытого и довольного, как кот, полковника. Усы тоже модные, но по-иному – квадратной нашлёпкой. Грудь и живот до самого низа сплошь в орденах и медалях, еле помещаются. Волков насчитал семь огромных, как чайные блюдца, восьмиконечных звёзд незнакомых орденов и семь крестов и медалей. И ещё поперёк груди – орденская муаровая лента, похожая на царскую «Святую Анну» или «Андрея Первозванного». Цвет не отгадать – пурпурный Анненский или голубой Андреевский. Подписано: «Полковник Ян Сыровой, заместитель командующего чехословацкого легиона».

У полковника, как у известного пирата капитана Кидда, имелся только левый глаз, а пустой правый закрыт черным кружком на шнурке. Фотограф – явно малый опытный и сфотографировал чехословацкого пирата так, что повязку на глазу сразу не разглядеть.

Рядом с портретом полковника висела почему-то одна пустая рамка. Но с подписью: «Капитан Йозеф Зайчек, начальник контрразведки чехословацкого легиона». Похоже, карточку поначалу выставили, а потом срочно извлекли, а надпись на паспарту осталась.

– Конечно, – тоном бывалого произнёс Волков. – Коменданта обыватель должен знать. А вот физиономию начальника контрразведки предъявлять всем подряд, конечно, не следует. Как вы считаете, дорогой Терентий Иванович?

– Считаю… Считаю, как и вы. Вы на военной службе побывали, всё знаете, а мне вот не пришлось.

Словно в подтверждение слов Волкова, чёрная занавеска фотовитрины внутри отодвинулась, показалась белая женская рука с обручальным кольцом и цапнула пустую рамку. Занавеска стала на место.

Совсем рядом, прямо в уши заревел мощный мотор. Мимо проехал огромный, как буйвол, десятиместный паккард. На втором диване, за водителем, словно трефовый валет, сиял тот самый спаситель с витрины. На нем был тот же генеральский мундир, но теперь с аксельбантами царского флигель-адъютанта. В правом глазу генерала Гайды сверкал монокль, отбрасывая солнечный зайчик.

– Смотрите-ка, – удивился Чемодуров. – Монарха у нас уже больше года как нет, а придворный чин – вот он. Восстановили, значит. Интересные времена наступают, в самом деле. Может, и Государя вернут, когда свободой наиграются. А?

Волков не ответил. Он с интересом смотрел, как за автомобилем, в голубом чаду, лёгкой рысью следовала шестёрка сопровождения – всадники в необычной форме: ярко-красные атласные шаровары, высокие русские сапоги со шпорами, черные кавказские черкески с серебряными газырями. На головах белые мохнатые бараньи

Полковник Ян Сыровой (Сыровы)

шапки украшены зелено-черными петушиными перьями. На черных рукавах всадников Волков сумел разглядеть алые буквы кириллицей: «БНБИГГ».

– Что же это за войска? – спросил озадаченно. – Клоуны какие-то.

Чемодуров качнул головой.

– Туземная дивизия, однако! – внушительно поправил он. – Дикая, из кавказцев. Которой его высочество Михаил Александрович был начальником.

– А вот и ошибаетесь, господа, – послышался рядом чей-то голос.

Господин с небольшой ухоженной бородкой, в потёртом, но аккуратном сюртуке, в котелке, с докторским саквояжем в руке, усмехаясь, тоже глядел вслед кавалькады.

– Кто же они? – спросил Волков.

Лицо господина показалось ему знакомым.

– Преторианцы. Самые что ни есть. Личная гвардия.

– У генерала Гайды – своя гвардия? – удивился Волков. – Как у главы государства? Так он, стало быть, президент Чехословакии? Или Папа Римский?

– Президент у них уже есть, союзники назначили.

– Простите, сударь, – сказал Волков, чуть поклонившись. – Нам не приходилось с вами раньше встречаться?

Сударь ответить не успел – к нему с воплем бросился на шею Чемодуров.

– Владимир Николаевич! Владимир Николаевич, отец родной!

– О, Терентий Иванович! – произнёс господин, ловко отстраняясь от объятия. – Как же хорошо, что вы живы! Не узнал вас сразу, простите. И вас тоже не сразу, – сказал он Волкову, приподнимая котелок. – Ведь Алексей Андреевич, верно? Как нас всех жизнь меняет!..

Теперь и Волков вспомнил. Перед ними был доктор Деревенко, второй после Боткина лейб-лекарь царской семьи.

При большевиках он пользовался в Екатеринбурге удивительной свободой. Чекисты пропускали его в ипатьевский особняк в любое время и без ограничений. Доктор приносил письма Романовым и забирал письма от них, рассказывал новости, лечил заболевших, даже среди охранников. Сумел добиться разрешения, чтобы Романовым доставляли продукты монахини из хозяйства местного женского монастыря. Подозревали, что доктор Деревенко стал агентом чрезвычайки. Но доказательств тому не было. Да никто их и не искал.

– Наслышан, наслышан о вашем мужестве, – сказал доктор Волкову. – Все вами восхищаются. И я – первый.

– Да не так уж… – смутился Волков. – Просто немного везения… А как вы? И что нас всех ждёт впереди, как вы думаете?

– Так ведь в двух словах не скажешь… Пройдёмся? Вы, собственно, куда-то определённо направляетесь?

– Просто гуляем с Терентием Ивановичем, отдыхаем. Никаких дел, никакой службы. Счастье-то!

И Волков широко развёл руками, словно хотел обнять и доктора Деревенко, и Чемодурова, и солнце, и синее небо, и холодный осенний ветер, и собственную тень.

– Мне в комендатуру, – сказал Деревенко. – Полагаю, вам тоже надо бы туда. Да и всё равно вызовут.

– Безусловно, с новой властью следует познакомиться. А почему вы считаете, что меня там ждут?

– Ждут всех, кто имел отношение к Романовым. При комендатуре создана следственная комиссия: расследовать убийство царской семьи. Следователя официального пока нет, но любители уже шевелятся, ищут, самостоятельно допрашивают свидетелей, а права такого не имеют. Вот я как раз иду по их вызову, уже в третий раз за последние два дня.

– Зачем вы такое говорите, Владимир Николаевич? – неожиданно воскликнул дрожащим голосом, и с близкими слезами, Чемодуров. – Неправда же всё! Кого там ещё убивали? Уже который день клеветы слушаю… Жив государь на самом деле! И государыня тоже здорова, и девочки, и цесаревич.

– Вам-то откуда такое известно? – удивился Деревенко.

– От надёжных, очень надёжных людей – от военных, от офицеров. А ведь вы должны знать, кто такие страсти говорит и зачем клеветы разносит!

Доктор Деревенко коротко глянул на Волкова. Тот слегка пожал плечами.

– Для какой же такой цели мне разносить клеветы, дорогой Терентий Иванович? – с упрёком спросил Деревенко.

– Так ведь и младенцу понятно, зачем! Только вы один будто не понимаете. Вот и Алексей Андреевич всё понимает, а вам-то невдомёк.

– Но, может быть, вы мне разъясните? Не сочтите за труд.

– Такое нонче про расстрел говорят те, кто больше смерти боится возвращения государя на трон. Вот они и пустились во все тяжкие, потому что знают: за все их злодейства придётся ответить перед Государем Императором Николаем Александровичем лично. И, сделайте милость, не говорите мне про следователей да со свидетелями! Не ходите вы к ним. И вы, Алексей Андреевич, тоже не ходите, не помогайте неправедному делу. Я вот не пойду. Даже если снова в тюрьму засадят и снова расстреляют.

– А вот здесь позвольте не согласиться с вами, дорогой Терентий Иванович! – неожиданно возразил Волков – а ведь Чемодуров считал его своим союзником! – Именно потому, чтобы не распространялись клеветы, нам нужно участвовать в следствии. Надо рассказать все, что знаем, а дальше правда дорогу найдёт.

– Найдёт? – вскричал Чемодуров. – У этих, кто Государя свергал, правда? У его генералов, офицеров, у сановников, у великих князей, у клятвопреступников церковных правду искать? Они первые на всё пойдут, на любое смертоубийство и обман, лишь бы трон не восстанавливать. А России без трона не быть. Вы, Владимир Николаевич, уж не обессудьте, но про вас всегда при дворе говорили, что вы либерал и скрытый революционер. Да! Так и говорили, только Государь не верил слухам о вас. И Государыня тоже. И я не верил. А теперь могу и поверить. Очень даже могу! – пригрозил Чемодуров и отвернулся.

Доктор Деревенко озабоченно покачал головой и произнес спокойно и даже ласково – профессиональным тоном психиатра:

– Видите ли, Терентий Иванович… Приказ о назначении расследовательской группы издал комендант подполковник Сабельников Николай Сергеевич. Боевой офицер, фронтовик, в революциях не участвовал, против монарха не бунтовал. Начальником группы – капитан Малиновский Дмитрий Аполлонович, тоже достойный офицер, верный монарху. Революцию февральскую он не признал, и Временному правительству присягать отказался. Оба уважаемые люди.

– Всё едино, – угрюмо заявил старик. – Никому не верю.

Неожиданно рассердился Волков.

– Да вы хоть понимаете, Терентий Иванович, в какое дурацкое положение вы себя сами затолкали? Лично я вам теперь не завидую и даже беспокоюсь за вашу дальнейшую судьбу, а может, и за свободу.

– Ась? Что у вас такое есть против меня? – забеспокоился Чемодуров.

– Если вы не доверяете белым, значит, доверяете красным, – заявил Волков. – Иначе быть не может. И непременно найдутся такие, кто решит, что вы у красных в услужении были. А может, и остались. Им, шептунам, теперь совсем станет понятно, почему большевики вас не расстреляли. Чего ж своего-то шпиона расстреливать?

– Кто шпион? Я красный шпион? – в ужасе вскричал Чемодуров.

– Никто из разумных людей на самом деле так о вас не думает! – успокоил старика Деревенко. – Алексей Андреевич только предполагает чужие мнения и больше ничего. Но никому из нас не можно уклоняться от своего долга. Тем более что власть – любая! – никогда никого не просит. Она только приказывает. А за неповиновение карает. Особенно, в военное время.

– Ну, разве можно так про меня подумать? – растерянно бормотал Чемодуров. – Так что же… Придётся, видно, пойти… Только вы там от меня не отходите. Вдруг скажу не то или забуду…

– Не волнуйтесь, никто вас не оставит.

Их путь в комендатуру шёл через железнодорожную станцию. Уже издалека было видно, что там кипит большая и слаженная работа. На путях стояли четыре товарных эшелона. С полсотни легионеров, словно стая гигантских муравьёв в серо-зелёных мундирах, – чётко, без разговоров и лишних команд, без перекуров – загружали пустые вагоны. Теплушки принимали в своё чрево мебель гарнитурами – стильную, современную, и антикварную, бронзированную – «буль» и «ампир». Тащили сюда серо-зелёные муравьи также столы по отдельности – обеденные, кухонные, канцелярские. Волокли кожаную мебель – диваны, кресла, а также дешёвые венские стулья, табуретки и даже крестьянские лавки. Несли связками меха соболей, бобров, песцов, белок, лосиные и оленьи шкуры. Грузили ткани штуками: сукно, ситец, сатин, шерсть, диагональ, полотно, габардин, лён, шёлк, бумазею, даже тяжёлые рулоны очень дорогого чёрного, синего и пурпурного бархата. Аккуратно и бережно закатывали на брёвнах и размещали в теплушках вдоль стен и там закрепляли токарные и фрезерные станки, ящики с медными, чугунными и железными чушками. Катили зелёные и белые металлические бочки с керосином и бензином. Укладывали разобранные по частям мотоциклы, автомобили – в разборе пустые кузова, моторы, колёса и шасси, целиком велосипеды и зачем-то старые рессорные кареты с гербами на лаковых поцарапанных дверцах с выбитыми стёклами. Паковали стеклянную, фарфоровую и даже хрустальную посуду в деревянные ящики, набивая их соломой. Горшками несли фикусы, герань, кактусы…

– Вот настоящие работники! – восхитился Волков. – Красота! Даже просто наблюдать за ними – удовольствие. Когда же русский человек научится работать нормально, по-европейски красиво и с умом? Да эти легионеры, кабы взялись, самому Хеопсу пирамиду за неделю спроворили бы! Как вы считаете, Терентий Иванович?

Деревенко хмыкнул в бороду, а Чемодуров внимательно задумался. Потом поднял глаза на Волкова:

– А сей… Сей господин Хеопсов – он по какому ведомству числился?

– По какому ведомству? – хохотнул Волков. – Да по фараонскому – по какому ещё! Не знали?

– По фараонской… По охранительной, значит, части. Стало быть, это Департамент полиции. Слыхал, как же. У Столыпина такой служил, когда Пётр Аркадьевич ещё министром внутренних дел трудился.

– Потрясающе! – воскликнул Волков. – Я и не подозревал, что Хеопс непосредственно Столыпину подчинялся. И жалованье у него получал. Какой же вы, Терентий Иванович, у нас драгоценный кладезь знаний! Вот так, – обратился он к Деревенко. – Живёшь рядом с человеком, с давним и хорошим сослуживцем, многие годы, каждый день его видишь. И не подозреваешь, какая выдающаяся персона подле тебя!

– Ну, уж нет, – смутился Чемодуров. – Вы, дорогой Алексей Андреевич… не по заслугам меня возносите. Кто ж про того Хеопсова не слышал? Люди много чего говорят. И я слышал, что есть такой. А кто он и как государю служил, не интересовался. Сам-то я старался на своём месте, как мог, и до всего другого мне дела не было.

Неожиданно на погрузке возник галдёж, послышались крики, разбойничий свист. Затем грохот, треск… И – мощный струнный взрыв, словно кто-то ударил кулаком по струнам гигантской арфы.

Все трое вздрогнули и обернулись туда, где хорошо организованные и красиво работающие легионеры только что пытались затолкать в теплушку роскошный белый рояль, сверкающий на солнце, как рафинадный сахар на отломе. Запихивали рояль целиком, не сняв ножек и педалей. И после особенно красивого толчка у рояля оторвалась сахарная крышка. Грузчики потеряли баланс, рояль медленно повернулся набок и рухнул на рельсы. И внизу, издав струнный вопль, развалился на три части.

– Ну что за бестолковщина? Полные идиоты! – возмутился Волков. – Кто же так грузит? Руки им оторвать, работничкам европейским!

На крики прибежал офицер, долго всматривался вниз, потом махнул рукой. Несколько легионеров с топорами соскочили на рельсы. Застучали топоры, и через несколько секунд европейской работы от рояля остались щепки и ворох перепутанных струн.

– Ну, – повернулся Волков к Чемодурову. – Видели когда-нибудь подобных обезьян косоруких?

– Да уж… Инструмент дорогой – от Якоба Беккера, поставщика двора, – вздохнул Чемодуров. – Кому-то очень много заплатить за него придётся.

– Заплатить? – язвительно отозвался Деревенко. – С чего вы взяли, что кто-то будет за инструмент платить?

– Как же иначе?

– Да очень просто. Рояль чехи отобрали. Хорошо, если бывшего хозяина в живых оставили.

– Да что вы такое говорите? Про кого вы? – изумлённо воскликнул Волков.

– Про них, про союзников. Про спасителей наших.

– И что спасители?..

– Всё это добро, – Деревенко обвёл рукой вокруг. – Всё, что славный легион грузит в свои бесконечные эшелоны, награблено. Самым вульгарным образом.

– А власть? Полиция или что там сейчас… комендатура? Неужели никто им ни слова?

– Может, кто-то где-то кому-то слово и говорит. Но так, чтоб не огорчать спасителей. У них на эту тему разговор короткий. Со всеми. Невзирая на лица и чины.

– И люди мирятся?

– Возмущаются, скрипят зубами – только тихо и чтоб чехи не слышали. А как бы вы повели себя? Если чехам что-то приглянется, они задают хозяину простой вопрос: «Мы спасли вас от большевиков. Вы довольны?» А теперь попробуйте сказать «нет».

– Ну? – обратился Волков к Чемодурову. – Что я вам вчера говорил про всех этих союзников! Вот оно – доказательство! Будь моя власть, я повесил бы каждого чеха, у кого нашёл бы хоть краденый гвоздь.

– Не будет у вас власти. Никогда не будет, так что не расстраивайтесь, – успокоил его Деревенко.

Они продолжали наблюдать за погрузкой молча – Волков с растущей злостью, Деревенко и Чемодуров равнодушно. Быстро и безостановочно, словно по расписанию, продолжали подкатывать грузовики с плугами и боронами, сеялками и молотилками, цепами и косами. Стучали колёсами по деревянным сходням подводы и ручные тачки с обувью, с кухонной посудой – фарфоровой и медной, с горами мужских костюмов и женских платьев; овчинных тулупов, шалевых пальто на меху; шуб – волчьих, лисьих и медвежьих. Несли солдаты коробки с сапогами, шляпами, женскими и мужскими ботинками; перевязанные тюки овечьих и лошадиных шкур; упаковки старинных книг в кожаных переплётах, украшенных поделочными и драгоценными камнями; ящики с гвоздями – плотницкими и подковными; и снова – комоды, бронзированная мебель… В один из вагонов плотно укладывали железнодорожные рельсы.

Подъехали четыре грузовика, загруженные чем-то черным и сверкающим. Волков издалека понять не мог, пока один грузовик не остановился рядом. Оказалось, новенькие резиновые сапоги и галоши – горой. От них ещё шёл свежий остро-фабричный запах.

– А это что? – недоумённо спросил Волков.

– Никогда не видели? Галоши, – хмуро сказал Чемодуров. – На сапоги надевать в непогоду.

– Что такое галоши, знаю! – огрызнулся Волков. – Откуда у них? Да совсем новенькие.

– Резиновая обувь из Петрограда, фабрики «Треугольник». Хранилась на местных перевалочных складах. Пользуется за границей большим спросом, – сообщил Деревенко. – Третий день вывозят. Хозяева фабрики в Америке, здесь только управляющий. Каждый день хозяева шлют генералу Гайде телеграммы – возмущаются, просят, умоляют прекратить грабёж, большие деньги обещают…

– И что? – угрюмо спросил Чемодуров.

– Так вот же ответ на их телеграммы, перед вами.

Грузовики и телеги прибывали непрерывно и всё чаще. Ещё быстрее разгружались и отбывали за новым грузом.

– Смотри-ка, смотри! – воскликнул Волков, пальцем указывая на двух солдат: в каждой руке они несли уложенные столбами ночные горшки – фарфоровые, эмалированные и бронзовые с завитушками.

– У них что там, в Европах, ночные вазы кончились? – проворчал Чемодуров.

– Может быть, и кончились. Из-за войны. А может, и совсем нет – чехословаки не в Австро-Венгрию возвращаются, – сказал Деревенко.

– В Африку, что ль? Там да: какие нужники с горшками среди слонов и тигров.

– Напоминаю, любезный Терентий Иванович: у них впервые в истории будет собственное государство, новенькое, с иголочки – Чехословацкая республика. Антанта пообещала после победы.

– И где то государство будет? В Африке? – не унимался Чемодуров.

– На кусках бывшей Австро-Венгрии, – терпеливо отвечал Деревенко.

– Там пустыня разве? И ночных горшков и табуреток с галошами отродясь не было?

И сам ответил – рассудительно:

– Бывал я в тех краях – в Моравии, в Богемии. В Праге три месяца жил. Даже возвращаться домой не очень хотелось. Хорошо живут – удобно, красиво, чисто. Хоть и земли мало, не как у нас – за десять лет не обойти, а толку? Наши уездные города, и даже губернские, хуже их самых захудалых деревень. Водопровод, канализация. И никаких выгребных ям. Не везде, но почти везде. В отхожих местах намыто, духами пахнет. Ни за что не догадаешься, что в нужник попал. Зачем им ночные горшки?

– От жадности. Хватают все подряд, – сказал Деревенко. – На дармовщину и уксус сладкий.

– Ну их к дьяволу! – разозлился Волков. – Пойдёмте отсюда, господа.

По дороге Волков чуть поостыл и спросил доктора:

– Вот, Владимир Николаевич, насчёт преторианцев… Странно они выглядят. Скоморохи из бродячего театра.

– Театр тут, действительно, имеет место, – согласился Деревенко. – Но я не рекомендовал бы вам говорить такое в присутствии хоть одного легионера.

– Зачем они так вырядились, клоуны?

– Лучше всех сам Гайда объяснил давеча генералу Сахарову. При мне разъяснял.

И доктор рассказал о разговоре двух генералов.

Генерал Сахаров как раз бежал с красной территории и появился в Екатеринбурге. У комендатуры он долго рассматривал чешских ряженых и, наконец, спросил Гайду:

– Что за часть, генерал? Какого рода войск?

– То мой конвой, – гордо отвечал Гайда.

– Какая форма интересная! Сами придумали?

– Та форма, генерал, исторична.

– Из чехословацкой истории? Или австрийской? Или римской древней?

– Не австрийска. Руська история. Всегда в Русии самые великие люди – император, великий князь Николай Николаевич – имели такой коуказкий конвой. Когда мы с вами увийдем у Москву, то и мне надо иметь такой конвой.

– Как у русского императора?

– А то ж… Чи я хуже русского императора?

– Затрудняюсь сказать. Может быть, и лучше, – с серьёзным видом произнёс Сахаров.

– Я тоже так думаю, – согласился Гайда.

– Так что же, – продолжал допытываться генерал Сахаров. – Они у вас с Кавказа набраны, ваши коуказкие люди?

– Та не! Мы берём из своих, но шоб тип подходил до коуказкого. Долго искать пришлось.

– А буквы «БНБИГГ» что значат?

– Ти огненны букви значут: огонь воинский у грудях и «Бессмертный непобедимый батальон имени генерала Гайды».

– Очень трогательно. Поздравляю вас, генерал. Главное, что бессмертный. Нам, мелким человечкам, и не мечтать…

В те дни ни генерал Сахаров, ни доктор Деревенко, ни даже сам Гайда и подозревать не могли, что пройдёт совсем немного времени, и разукрашенный «коуказкий» батальон – желая, видно, если не остаться бессмертным, то хотя бы не помереть преждевременно – торжественно, развёрнутым конным строем, под музыку собственного медного духового оркестра дружно уйдёт в плен к большевикам. И хорошо будет воевать в составе Красной Армии.

Но тогда, выслушав доктора, Волков только фыркнул:

– И это военный человек? Парикмахер с вывеской «Иностранец Василий Фёдоров» – вот он кто!

Доктор Деревенко расхохотался:

– Да вы, я вижу, Гоголя не забыли!

– Не хуже императора он, как же! – продолжал возмущаться Волков.

– Знаете, что здесь самое интересное, Алексей Андреевич? – спросил доктор. – Ведь Гайда никакой не генерал, не офицер и даже не военный. Вы правильно сказали: он, в самом деле, по профессии провинциальный парикмахер. И зовут его в действительности Рудольф Гайдль. Немец он по происхождению, но выдаёт себя за славянина.

– Плевать на генерала-цирюльника! – заявил Волков. – Пошёл он к Дьяволу, у нас и без него забот полно.

И, подумав, добавил:

– А вот кто ему чин генеральский дал? Это интересно бы узнать.

– И мне тоже интересно, – отметил доктор.

Тут подал голос Чемодуров:

– А что, Владимир Николаевич, вы можете мне объяснить? – спросил он. – Только и слышишь со всех сторон – чехи, чехи, и опять чехи. С какого неба они вообще на нас упали?

Доктор Деревенко достал карманные часы, нажал кнопку. Брегет прозвонил два раза.

– Часа полтора времени есть. Как раз, чтобы застать коменданта. Но ведь вы тоже зайдёте туда? Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь! – заявил Волков. – Сначала не хотел, но теперь пойдём.

– Тогда по дороге расскажу.

– Я не знаю, кто дал Гайде генеральский чин, – продолжил доктор. – Причём, генерала именно русской армии, а не французской или чехословацкой, пока несуществующей. Но сделать это могли только высокие российские чины из старой власти. А может, и новой. Может быть, недавно издохшее правительство Учкома, которое составили бывшие делегаты Учредительного собрания, эсеры, в основном. Или министры теперешней Директории. А может, ещё Керенский возвысил цирюльника. Но не это суть важно. Анамнез у легиона вкратце такой.

В самом начале войны чехи и словаки, живущие в России, организовались и обратились в кабинет министров с предложением: создать национальную военную часть из чехов и словаков. В составе русской армии они желали воевать на Восточном фронте против немцев и против своих бывших сограждан за освобождение славянских народов.

Идея понравилась правительству и даже царю. Сначала была создана чехословацкая дружина. Отправили на фронт, и чехи со словаками воевали очень хорошо. А после брусиловского прорыва славянские подданные Австро-Венгрии стали сдаваться к нам толпами. Побежали к нам сербы, хорваты. Побежали поляки, бывшие в германских войсках. Но тут германское правительство выкинуло фокус: объявило, что после победы над Россией восстановит свободную Польшу. Если, конечно, поляки заслужат эту милость на фронте. И поляки побежали обратно к немцам, в том числе и из наших войск. Царское правительство тоже что-то им обещало, но немецкий пряник показался слаще.

– Вот так всегда с ними, с поляками! – заявил ворчливо Чемодуров. – Как волка ни корми…

– А что бы вы хотели? – возразил Волков. – Представьте себе, что не мы Польшу разделили, а поляки Россию. Хотелось бы вам восстановить родину?

– Не всё так просто, – буркнул Чемодуров. – Не дважды два.

– А что тут такого сложного! Есть страна. Её делят. Разделённый народ хочет воссоединиться и возродить своё государство. Имеет право? – с вызовом спросил Волков.

Но Чемодуров спорить не стал и только фыркнул.

– Молчите? Нечего сказать? – спросил Волков.

Неожиданно на выручку Чемодурову стал доктор.

– В самом деле, Алексей Андреевич, – сказал он, – тут всё несколько иное, а простым дело видят либо незнающие, либо нечестные.

– И к кому вы меня причисляете, доктор? – многозначительно осведомился Волков.

– К первым. Делила Польшу не только Россия. В разделе участвовали Пруссия и Австрия. Но матушка Екатерина Великая вернуласвоё – наши территории с малороссами и белорусами, которые поляки у нас в своё время оттяпали. А вот немцы и австрийцы цапнули исконно польские и стали их усиленно осваивать, где полякам место указали около выгребной ямы. Поляки в составе России пользовались равными правами, их шляхетство имело дополнительные привилегии, они оставались полными хозяевами на своих землях, заседали в земствах. К тому же наша интеллигенция особенно, революционная, поляков полюбила особо. И всё это время у поляков к России почему-то особый счёт и особая к ней ненависть. Только лишь от России они требуют возврата государства. А от Австрии и Германии – ничего! Словно они тут и вовсе в стороне. Словно не отрезали себе Австрия с Германией две трети Польши. Но к ним никаких претензий. Поляки не только ничего не требуют, но всячески пресмыкаются перед ними.

– Честно говоря, – сказал Волков, – мне это непонятно. Часто задумывался, но ничего не надумал.

– Я вам могу сказать, – вдруг каркнул Чемодуров. – Я понял сие раньше вас, дорогой Алексей Андреевич.

– Так просветите! – потребовал Волков. – Сделайте милость!

– Сделаю! – мстительно пообещал Чемодуров. – Тут и правда, всё просто: польской шляхте больше нравится лизать немецкие и австрийские сапоги. И за это удовольствие она отдала немцам и австрийцам большую часть своей страны. Русский царь шляхту сапогом в морду не пинал. За это шляхта его ненавидела. А ежели бы он, не дай Господь, подарил им вольную «Польску», вообще убили бы. На другой день. Таким манером шляхта устроена: чем больше вы её пинаете, тем больше она вас любит.

– Ну, вы тоже скажете, Терентий Иванович! – фыркнул Волков. – А у вас? – он обернулся к Деревенко. – У вас есть другие объяснения, разумные?

Доктор с сожалением вздохнул и развёл руками, глядя вверх и ещё выше:

– Я вас огорчу, Алексей Андреевич. По-моему, взгляд Терентия Ивановича на польскую проблему вполне научен и неоспорим. Поведение польской шляхты в отношении России объясняется исключительно особыми вкусовыми качествами немецких и австрийских сапог.

– А! – с досадой махнул Волков. – Давайте лучше возвратимся к чехам.

– С удовольствием. Итак, чехословацкая дружина показала себя на фронте хорошо. Но когда пленные повалили к нам толпами, командование поначалу не знало, что с ними дальше делать. И, наконец, было принято решение всеми странами Антанты: после победы подарить чехословакам собственное государство. Конечно, они, как и поляки, должны это заслужить на фронте. К тому времени чехословаков набралось у нас около пятидесяти тысяч. Из них сформировали армейский корпус, но для театрального эффекта ему дали название «легион», хотя настоящий римский легион был в десять раз меньше.

– Так почему же легион не воевал за нас в шестнадцатом, семнадцатом годах? – недоумевал Волков. – Нам тогда очень нужна была помощь.

– По-моему, опять весь секрет во вкусе сапог. Россия их приняла, дала отдохнуть, обмундировала, вооружила. Но воевать легион был назначен почему-то не у нас, подкрепляя русскую армию, а на Западный фронт в составе французских войск. И начальство у них теперь – французы.

– Поняли? – торжествующе спросил Чемодуров.

– Не понял, – упрямо сказал Волков. – Не понял, почему Государь согласился на такое. И зачем он вообще затолкал Россию в мировую бойню.

– Вы что же, Государя осуждаете, сударь? – с вызовом спросил Чемодуров.

Но Волков не обратил на него внимания и сказал доктору:

– Да можно ли их считать славянами – чехов и словаков? Онемечились, окатоличились за тысячу лет…

– Какие ни есть, набралось много. Итак, страны Антанты вместе с Россией уже официально провозгласили создание Чехословакии и пообещали гарантии. И даже назначили президента – фамилией Масарик. Американский подданный, либерал, но не пустой болтун, как наш Милюков, и не бестолковый мерзавец, как Керенский. Так чехословацкий легион получил государственный статус.

Но на фронт легион не торопился. А тут наша катастрофа – отречение царя, февральский переворот, новые правители – кадеты и эсеры с меньшевиками уничтожают всяческую власть и армию, разваливают Россию на отдельные «государства»… Армии нет, Керенский создаёт женский батальон. Но и женщины ему не помогли, октябрьский переворот стал неизбежен. А за ним Брестский мир. Германия и Австрия формально перестали быть врагами советскому правительству.

И что делать большевикам с легионом? Немцы потребовали его разоружить. Ленин и Троцкий не торопились. Сначала через посредников попытались договориться с Антантой таким образом: большевики выходят из Брестского мира, отправляют легион на наш Восточный фронт открыть боевые действия против немцев, Антанта активизирует Западный фронт и держит немцев и австрийцев в напряжении, пока большевики, с помощью Антанты, не восстановят русскую армию. Но Антанта на это не пошла. У союзников возникли другие соображения. И окончательно было решено, что легион отправится всё же в Западную Европу – через всю Россию, через Америку, через два океана.

Немцам, конечно, такое ещё больше не понравилось. И они потребовали легион вообще раскассировать. Но, по-видимому, большевики решили, что Германия всё равно идёт к концу. Кто же испугается полудохлой собаки? И сначала отказали немцам. Однако чехам велели сдать большую часть оружия. Себе оставить лишь необходимое для самообороны. Чехи согласились. Даже договор с красными подписали. Погрузились в эшелоны и начали движение на Восток.

И тут-то обнаружилось, что оружие они сдавать и не собирались. Так и заявили: пусть Троцкий сам придёт и возьмёт.

К тому времени выяснилось, что у них на вооружении не только винтовки – манлихеры и наши мосинки. Легионеры по дороге разграбили несколько войсковых складов и арсеналов. И теперь у них пулемёты, пушки, бронеавтомобили, бронепоезда и даже пароходы с артиллерией!

– Вот тут я скажу: молодцы чехи! – заявил Волков. – Правильно, Терентий Иванович? Согласны со мной?

Чемодуров пожевал задумчиво губами.

– Ой, не знаю, Алексей Андреевич, тут не просто, – озабоченно сказал он. – Ружья-то у чехов от кого? Кто им покупал?

– Кто, кто… Мы, то есть, правительство, ещё царское.

– Выходит, на русские деньги ружья, а не на чешские?

– Определённо.

– Стало быть, чехи не хотят вернуть чужое? Тогда это разбой! – заявил Чемодуров. – Хозяин требует вернуть своё, а они не отдают. Разве не разбой?

Волков сначала озадаченно уставился на старика. Потом расхохотался.

– Да, ведь так оно и выходит! Говорил же я, что вы, Терентий Иванович, у нас глубокий философ!

– Ах, да оставьте, – отмахнулся Чемодуров. – Вам бы только насмешничать. А я хочу дальше послушать Владимира Николаевича.

– И Троцкий объявил, что любой вооружённый чех на территории России объявляется вне закона, – добавил Деревенко.

– Ого! – заметил Волков. – Шутки кончились.

– Какие там шутки! Дело пошло серьёзное. Троцкий специально для всех трудящихся и нетрудящихся в России пояснил: любого чеха, буде он с оружием, можно и нужно прикончить на месте. И ничего убийце не будет, даже наградят. Однако чехи плевать хотели на Ленина с Троцким и на все их угрозы. Объявить-то Троцкий объявил, а как сделать? Никто не смеет сегодня безнаказанно грозить легиону.

Впрочем, один такой смельчак нашёлся, на вокзале Челябинска. Венгр какой-то, тоже из бывших военнопленных.

На вокзале напротив чешского эшелона стоял венгерский поезд. Какой-то венгерский дурак бросил шутки ради в вагон чехов гранату – без запала, безвредную. Попал какому-то легионеру по голове. Не убил, конечно, только слегка оглушил. А может, это вовсе не венгр был, а кто-то из местных. Никто не разбирался. А может, и чех. Но чехи решили, что всё плохое может исходить только от венгров. Или от немцев. И венгра повесили.

А надо сказать, там ещё была советская власть. И красные дело так не оставили: началось следствие, арестовали нескольких подозреваемых легионеров. В ответ чехословаки открыли стрельбу, расстреляли советскую власть. Установили прежнюю, эсеровскую. А большевиков перевешали. Каково?

Но Волков и Чемодуров промолчали.

– Впечатление легионеры, как понимаете, произвели на обывателей Челябинска, вообще на всех, сильное. Но не последнее. На другой станции, в Николаевске, продолжили впечатлять. Там уже новые власти встречали легионеров с музыкой. Медный духовой оркестр играл что-то из Дворжака, Сметаны и Станица, потом чешские народные песни. Женщины дарили воинам цветы. И тут кто-то из чехов обнаружил, что музыканты – сплошь немцы, тоже из военнопленных. Чехи возмутились. Как посмели германцы осквернять своими тевтонскими трубами чешскую музыку?

Чехословацкий легион в Сибири 1918—1919 гг.

– И что, опять драка? – спросил Волков.

– Но они правильно музыку играли, не портили? – осведомился Чемодуров.

– Говорят, не портили. И чехи в драку не полезли сразу. Сначала предложили, чтобы немцы извинились.

– Ну вот, правильно! Цивилизованные культурные европейцы, – вставил Чемодуров. – А вы, Владимир Николаевич, вижу, недовольны.

– Я-то доволен. Точнее, мне абсолютно всё равно. Только вот форма извинения, которую чехословаки предложили немцам, мне лично показалась несколько… скажем так, необычной.

– Так-так, чем же? – спросил Волков.

– Немецкие музыканты должны отречься от своего германского происхождения и объявить себя чехами. Немедленно.

– Это как? – озадаченно спросил Волков.

– Вот и я о том же, – подхватил доктор. – И немцы о том же. Попросили легионеров объяснить, как они могут немедленно стать чехами. Оказалось, очень просто: спеть на чешском языке будущий гимн Чехословакии. На свою беду, никто из немцев не мог произнести хоть одно чешское слово. За это легионеры устроили здесь же, на вокзале – на глазах у празднично одетой, весёлой толпы – настоящую скотобойню: забили насмерть весь немецкий оркестр штыками и прикладами. Забрали музыкальные инструменты – как же: медь, ценный металл, очень понадобится будущей чехословацкой промышленности. Оставили на вокзале гору окровавленных трупов, расселись по вагонам и продолжили свой героическийанабазис.

– Изверги! – вырвалось у Волкова.

Чемодуров вздохнул тяжело и отвернулся.

Доктор ничего не сказал. Он подошёл к старой липе на аллее и выколотил свою трубку о её ребристый ствол.

– Способен господин Троцкий напугать этих ребятишек? – спросил он.

– Чего уж там гадать, – махнул рукой Волков.

– Они даже плевать в его сторону не стали, – жёстко сказал доктор. – У них дела поважнее: как можно скорее вывезти за границу награбленное, пока за руку не схватили. Впрочем, кто их схватит? Сегодня легион – самая мощная, самая организованная военная сила на территории России. Ей никто противостоять не может – ни Троцкий, ни Деникин, не говоря уже об малороссийских недоносках и бандитах типа Махно или Петлюры. И потому чехи сейчас могут всё!

– То есть, как это всё? – ошалел Волков.

– Именно так –всё. Свалить в России одно правительство, поставить в Кремль другое. Разрезать Россию на ломти, создать на них «независимые» феодальные уделы.

– Ну, уж на «ломти», – протянул Волков. – Да ещё феодальные…

– А вы порассуждайте. Для начала: чехи захватили почти весь железнодорожный парк Сибири. И, по сути, лишили нас всех нашей же собственной железной дороги. Их эшелоны – бесконечная лента длиной в семь тысяч километров от Самары до Владивостока. Но, Алексей Андреевич, если вы полагаете, что чехословацкий легион – это просто огромное количество поездов, вы глубоко ошибаетесь.

– Я пока ничего не полагаю, – возразил Волков. – Я слушаю вас с огромным интересом. И Терентий Иванович – тоже одно сплошное любопытство. Верно,товарищЧемодуров?

– Гусь свинье не товарищ! – обиделся Чемодуров. – Владимир Николаевич дело говорит, не мешайте ему.

– Прошу извинить покорнейше. Молчу.

– Так вот, господа, мы наблюдаем нечто, в человеческом обществе доселе небывалое. Захваченные чехами поезда – не просто большие сараи на колёсах. Чехи, и тут они достойны восхищения, создали в своих эшелонах, пусть временно, небольшую, но самую настоящую цивилизацию! Они открыли в поездах десятки и сотни пошивочных и ремонтных мастерских, столовые и даже трактиры. У них бесперебойно действуют почта и телеграф. В поездах, кроме бильярдных и игровых заведений для солдат, вы найдёте офицерские казино с рулеткой, музыкой и танцами. Имеются в поездах и свои госпитали, а военные доктора заодно контролирует целый отряд проституток, потому что чехи организовали десятки борделей на колёсах. Туда охотно подались наши деревенские дуры – девки и бабы, в основном, солдатские вдовы. Таких много. Понятно: голодают. Да что там! Чехи открыли самый настоящий банк. Он так и называется «Легион-банк». Есть у них своя полиция, точнее, жандармерия. Не говорю уже о военной контрразведке. Руководит ею сущий варнак, настоящий зверь капитан Зайчек.

– Да, – задумчиво произнес Волков. – Государство… Только что без земли. Государство на колёсах.

– И я бы точнее не сказал. Знаете, сколько у них эшелонов? Больше пятисот! По пятнадцать-двадцать вагонов каждый. По вагону на двух легионеров. И что этому государству до жалкого тявканья Троцкого! Их цель – порт Владивостока. А большой тоннаж Антанта им уже пообещала – полсотни грузовых пароходов будет, не меньше. Лишь бы поскорее загнать легионеров на фронт.

По проспекту снова прорычал автомобиль с генералом Гайдой. Теперь рядом с ним, на заднем ярко-красном диване сидели два офицера. Одного Волков узнал сразу – одноглазого толстого кота, украшенного, словно рождественская ёлка, медалями и орденами. Слева от Гайды сидел высокий костлявый капитан в мундире, но без фуражки. Голый череп его сверкал на солнце, лицо, словно вырезанное из дерева, странно неподвижно, глаза спрятаны за черными круглыми стёклами очков.

– Зайчек? – сразу догадался Волков.

– Он самый. Пример типичного садистическо-маниакального синдрома. Ему в сумасшедшем доме самое место.

– Стыдно признаться, но я его уже заранее боюсь, – сказал Волков, глядя вслед автомобилю, за которым на рысях следовали «бессмертные коуказцы».

– Правильно. Такого зверя надо очень бояться и обходить десятой дорогой.

– Рассказываю дальше, – продолжил доктор. – Итак, первые чехословацкие поезда уже достигли Владивостока, легионеры приготовились к погрузке на пароходы. Как вдруг генерал Жанен отдаёт приказ: погрузку остановить, движение эшелонов на Восток тоже. И немедленно двинуться обратно, на запад, откуда прибыли.

– Этот Жанен… француз? И он чехам приказывает?

– Француз. Глава объединённой миссии союзников в Сибири и одновременно главнокомандующий чехословацким легионом. Легион, как я уже сказал, считается частью французских войск. Так что…

– Так что, получается, – подхватил Волков, – чехи открыли второй фронт против большевиков, а, значит, и против немцев с нашей стороны! С юга – Деникин, с востока – Гайда. С севера – англичане. Прекрасно! Просто замечательная новость, Владимир Николаевич! Вот почему Гайда озабочен, в каком виде он появится в Москве. Да ради Бога, лишь бы в Москве появился!

– Именно, – согласился Деревенко.– Есть, правда, одно любопытное обстоятельство…

– Ах, Владимир Николаевич! – воскликнул Волков. – Любые обстоятельства – ничто, по сравнению с главным: Москва впереди! Конец большевикам! А значит, немцам с австрийцами конец. И войне. Знаете, – он доверительно сказал доктору.– Никогда я ещё не чувствовал себя таким счастливым, как сейчас.

– А вы бы не торопились, Алексей Андреевич, радоваться, – неожиданно каркнул Чемодуров. – Пустил заяц лису в избушку погреться, да сам на улице и оказался.

– Вечно вы со своей скорбью лезете! – вспыхнул Волков. – По-вашему, ничему в жизни уже и радоваться нельзя.

– Мне ничего и не надо, – насупился Чемодуров. – Я своё пожил и своё видел. А вот как вы чехословаков из России потом будете выгонять? Я бы хотел посмотреть.

– Сами уйдут, зачем их гнать. Так, Владимир Николаевич?

– Уйти чехи, конечно, уйдут, им своё государство обустраивать надо. Только вот что они ещё потребуют за победу над большевиками?

– А это, думаю, целиком будет зависеть от того, какое у нас появится правительство, – заявил Волков. – Если, не приведи Господи, снова кадеты, вроде размазни князя Львова, болтуна Милюкова или негодяя Керенского…

– Поставят нам, кого захотят. И ещё не факт, что после них от России что-либо останется.

– Диктатор нужен! – заявил Волков. – Лучше самодержец, но сейчас пусть диктатор. Только свой.

– Такой на примете уже есть, – с таинственным видом сообщил Деревенко.

– Кто же это?

Но доктор только усмехнулся.

– Ага! – заявил Волков.– Значит, уже знаете! Значит, переворот готов, и Директории эсеровской конец. Но кто на роль цезаря?

Чемодуров тоже вопросительно уставился на Деревенко, но доктор молчал, усмехаясь.

– Знаю! – Волков хлопнул себя по лбу. – В Директории один настоящий военный – адмирал Колчак. Опять-таки, фигура широко известная, его и за рубежами знают. Угадал?

– Угадали.

– Но это ведь хорошо!

– Колчака назначает диктатором не народ, не русская армия или русская политическая сила. Его в диктаторы тащит генерал Гайда при поддержке союзников.

– Чем же вы недовольны?

– Подумайте: не только диктатору легче управлять страной, нежели парламенту. Но диктатором и манипулировать легче, чем парламентом или правительством. Теперь угадайте с одного раза: чьи команды будет выполнять Колчак, если за ним только одна сила – иностранная? Казачки наши или отряды оборванцев, каких мы только что видели, никакой военной роли не сыграют. А сильную русскую армию никто Колчаку создать не даст.

– Значит, в будущем… – начал Волков.

– Никакого будущего! – перебил Деревенко. – Не тешьте себя иллюзиями.

– Как же вам не стыдно, Владимир Николаевич! – вдруг обиделся Волков.

– Я позволил себе что-то неприличное?

– Такое настроение было счастливое, а вы в две секунды его сбили.

– Но позвольте, Алексей Андреевич, – запротестовал Деревенко. – Я только отвечал на ваши вопросы. А выводы делайте сами.

– Именно – всего лишь отвечали на вопросы… Но даже если победят большевики и выгонят Жанена с его Гайдой и всеми иностранными грабителями, все равно: с Лениным и Троцким я лично ужиться не смогу. Слишком мы разные. А вы?

– Боюсь, что и я, как вы… – начал доктор. И вдруг воскликнул: – Смотрите, что творится!

Он остановился около небольшой харчевни. Над её дверью двое рабочих приколачивали новую вывеску: «Русская чайная. Знаменитые филипповские булочки прямо как из Москвы».

– Московские, филипповские… – растроганно произнес он. – И как раз сегодня. Неужели, правда? Хорошая примета. Зайдём, что ли, господа? Угощаю.

5. БОЕВЫЕ БУДНИ ЧЕХОСЛОВАЦКОГО ЛЕГИОНА

Боевые будни чехословацкого легиона в Сибири

ОФИЦИАНТ поставил на стол графинчик монастырской водки, блюдо маринованной тонко нарезанной стерлядки, обложенной синими кольцами остро-сладкого лучка. Когда перешли к чаю, принёс деревянное блюдо со сдобными булочками. Они пахли горячей корицей и счастливой довоенной жизнью.

– Настоящие? – строго осведомился доктор Деревенко.

– Иных не бывает! – заверил официант.

– Да как же они из Москвы сюда попали? Ленин, что ли, вам прислал? Товарищ Ульянов? Или главный чекист товарищ Дзержинский?

– Тоже скажете, сударь, – обиделся официант. – Мы и печём. Потому и на вывеске написано: «как из Москвы», а не «из Москвы».

– Хитрецы, нечего сказать! А рецепт филипповский? – продолжал доктор. – Или тоже, «как у Филиппова»?

– Уж не сомневайтесь, ваша милость. Рецепт подлинный, московский.

– Значит, булки у вас с тараканами! – грозно заявил доктор.

Официант в ужасе отшатнулся:

– Отчего же вы, сударь, этакое говорите? И себя огорчаете, и нас обижаете! Изюм это, самый настоящий изюм – из Персии! Приглашаю вас на кухню и даже на склад посмотреть и убедиться. Извольте.

Доктор Деревенко расхохотался. И спросил у Волкова с Чемодуровым, которые озадаченно притихли:

– Знаете, конечно, как появились филипповские булочки?

Оба не знали.

– При окаянном самодержавии, – начал Деревенко, – за качеством продовольствия и за ценами – чтоб лезли не вверх, а только вниз – следили городовые. Однажды в булочную Ивана Филиппова, которая на Тверской, явился околоточный и потащил хозяина в участок. А там, на столе начальника квартала лежит его, Филиппова, булка, сдобная, ещё горячая.

Только вот торчит из булки чёрный запечённый таракан.

– Тараканами людей кормишь, мерзавец? – загремел квартальный. – Сейчас же тебя в холодную на месяц!

У Филиппова была только секунда на размышление.

– Где вы таракана увидели, ваше благородие? – обиделся он, да так натурально обиделся. – Изюминка это!

И не успел квартальный слова сказать, как Филиппов выковырнул таракана из булки и съел.

– Вкусная, сладкая изюминка. Напрасно отказались, ваше благородие.

– И с каких же пор ты печёшь булки с изюмом? – подозрительно осведомился квартальный.

– С сегодняшнего утра. Сейчас пришлю вам свеженьких к чаю, на пробу.

Примчался Иван Филиппов к себе и приказал весь изюм, какой только найдётся, немедленно высыпать в чан с тестом и послал купить ещё. Так что замечательными булочками мы обязаны безымянному московскому таракану.

– И смекалке булочника, – добавил Волков, усмехнувшись. – Нет чтобы тараканов вовремя вымораживать…

На всякий случай, внимательно осмотрев свою булочку, Чемодуров спросил доктора:

– А что, Владимир Николаевич, разузнал уже капитан Малиновский о семье государя что-нибудь? Вам известно? Куда их вывезли?

Деревенко неторопливо набил трубку, раскурил её и сказал неторопливо:

– Ничего толком не известно. Главное, нет следователя. Точнее, есть – Наметкин Алексей Павлович. Но приступать не желает. Упёрся, требует официальную бумагу – постановление прокурора. Так, дескать, по закону положено.

– По какому? – осведомился Волков.– По старому? Не действующему? Так ведь нового нет и когда ещё будет!

– Не в законе дело. Тут другое. Прокурор уже назначен новой властью, некто Иорданский, но предписание на розыск не даёт.

– Отчего же, интересно?

– Я знаю, отчего, – загадочно сказал Чемодуров.

– Так-так? – удивился Волков.– Что же вы знаете такого, что неизвестно нам, простым смертным?

– Оттого, что расследовать нечего! Что тут искать? Кого? Ежели кого искать, то не здесь.

– Я всегда… – обратился Деревенко к Волкову. – Я всегда завидовал людям, у которых ни в чём нет сомнения. Вот и прокурор: ещё следствия не провёл, но заявляет, что никакого расстрела в ипатьевском доме не было.

– И все-таки, есть что-нибудь достоверное, Владимир Николаевич? – спросил Волков.

– Почти ничего. Два-три факта.

И он рассказал, что несколько дней назад в комендатуру явился некий поручик Шереметьевский. Спасаясь от красных, он прятался в глухой лесной деревушке, а когда пришли слухи, что белые и чехословаки идут на Екатеринбург и скоро будут, двинулся сюда.

Около деревни Коптяки, у заброшенной старательской шахты в урочище Четырёх Братьев поручик наткнулся на группу крестьян, измученных, взволнованных и растерянных. При виде офицера с погонами, мужики сначала поколебались, но заговорили с ним.

Познакомились. Убедившись, что Шереметьевский – не переодетый красный, рассказали ему о своих находках возле шахты.

…Местные называют шахту Ганина Яма, рядом с ней расположено мелкое затхлое озерцо. В нём ещё лет пятьдесят назад старатели промывали золотоносную породу.

С 17 по 20 июля большая лесная территория вокруг урочища Четырёх Братьев была плотно оцеплена красноармейцами. Перекрыли и дорогу от деревни Коптяки на Екатеринбург. Как раз местные крестьяне везли на городской рынок молоко, творог, кур, гусей, масло, яйца, свежие овощи.

У железнодорожного переезда номер 184 скопились десятка два телег, остановились, и верховые и пешие, и даже четыре грузовых автомобиля. Несколько часов люди терпеливо ждали. Но постепенно толпа увеличивалась, народ осмелел и стал требовать проезд. Особенно те, у кого начало скисать молоко. Но охрана не сдвинулась. Сначала объясняли народу, что в лесу бродит диверсионный отряд белочехов, который проник сюда взрывать мосты, железные дороги, водопровод и электростанции. Однако самые смелые не успокоились, потребовали сюда красных командиров. А когда те явились и повторили историю о диверсантах, мужики попытались прорвать заслон.

Красноармейцы ответили стрельбой в воздух. Поднялась паника, несколько подвод развернулись и отправились назад, Но большинство, повозмущавшись, постепенно успокоились и смирились

Постепенно у переезда составился временный бивуак. Задымили костры, бабы с котелками и вёдрами потянулись к ручью за водой. Запахло гречневой кашей, толокном, овсяным киселём.

Однако несколько коптяковских – Николай Панин, Михаил Бабинов, Павел и Михаил Алфёровы, Николай и Александр Логуновы – решили обойти охрану лесом. Дело вышло не простое: оцепление оказалось плотным, в несколько рядов. Через один ряд крестьяне сумели пройти, а назад уже никак. Красноармейцы, похоже, были давно без смены, – стояли обозлённые, в разговоры с мужиками не вступали, а сразу стреляли в них поверх голов или совсем близко. Одна пуля попала Алфёрову в каблук сапога.

Так, оказавшись внутри оцепления, мужики бродили в лесу почти сутки.

Ночью в глубине леса увидели огонь. Подошли ближе – огромный кострище горел на открытой поляне около Ганиной Ямы. Мелькали в свете огня люди, и ужасающим смрадом несло оттуда – смесью горелой шерсти, мяса, костей. И ещё был запах чего-то незнакомого, химического, едкого, отчего слезились глаза.

Над низким тёмно-красным огнём медленно поднимался дым – чёрный, жирный и тяжёлый, разнося вокруг удушливую обморочную вонь. С десяток солдат и рабочих с черными от копоти лицами подбрасывали в огонь сухой валежник, сыпали в него вёдрами древесный уголь, потом сырые берёзовые дрова. В огонь бросали куски крупно рубленого мяса. Поливали огонь керосином и ещё какой-то жидкостью из керамических кувшинов. От неё огонь вспыхивал, и, словно шаровая молния, взрывался белым и жарким, так что больно было на него смотреть.

Командовал здесь высокий рабочий с длинными темными патлами до плеч. В нём признали известного Петьку Ермакова, большевицкого комиссара из Верх-Исетска.

Мужики всё никак не могли понять, что же такое ермаковцы жгут или пережигают, да ещё под такой плотной охраной. Как вдруг один из них едва не свалился от ужаса, когда Ермаков – так привиделось Михайле Алфёрову – поднял с земли за волосы человеческую голову, удержал в руке и произнёс злую короткую речь. Потом швырнул голову в костёр, приказал плеснуть на неё керосина и жидкости из кувшина. Голова вспыхнула оранжево-белым шаром и затрепетала десятками огненных лоскутов.

– Спаси и помилуй, Пресвятая Богородице! – ахнул Алфёров.

Он решил, что узнал, чья это была голова. Ещё полтора года назад портреты её хозяина были в каждом присутствии, в земствах, школах, больницах, а также по домам у многих крестьян – картинки, вырезанные из журналов «Нива» или «Огонёк».

Неведомая мощная сила подняла его из кустов и бросила в лес.

– Бежим, братцы, пока живы! – сдавленно крикнул он, давая ходу.

Панический страх всегда быстрее размышления, и мужики все, гурьбой, без мысли и соображения рванули за Алфёровым. И бежали, и продирались сквозь чащобу, пока подгибаться и заплетаться стали ноги и кончилось дыхание. На маленькой полянке все, мокрые, повалились на траву без сил.

Отдышались.

– Ты что, Миняй, спужался и нас всех тряхнул? Лешего, что ль, увидел? Или беса?

– Кабы беса… – непослушными губами выговорил Михаил Алфёров. – Радовался бы и не бёг…

– Тогда чего поднял всех, брательник? – спросил Павел Алфёров.

Теперь поразился Михаил.

– Да неужто, братцы, вы ничего не разглядели? – в ужасе воскликнул он.

– А что надо было разглядеть?

– А Петька Ермаков, патлатый, что такое в кострище кидал и керосином заливал?!

– Петька? Узел какой-то с тряпьём кинул, – уверенно сказал Николай Панин.

– Не, не узел, – возразил Михаил Бабинов. – Голову свиную. Или телячью. Ну и вонь!

– Свиную? Телячью? – вскинулся Михаил Алфёров. – А что они там, по-твоему, пожгли, и углём присыпали, керосин лили и гадость ядовитую?

– Кислота серная, – заявил Александр Логунов.

– А с чего ты взял?

– Уж мне-то не знать, – хмыкнул Логунов.

Конечно, Логунов знал, что говорил: кузнец всё-таки и на заводе каждую зиму подрабатывает.

– Так что он там жёг, по-твоему? – не отступал Михаил Алфёров.

– Падаль сжигали, – заявил Логунов.

– Ночью?

– А заразна? – возразил Логунов. – Язва моровая, что ещё? При народе сжигать мёртвую падаль нельзя. Тут же зараза.

– Значица, язва… падаль… – исподлобья обвёл всех мрачным взглядом Михаил Алфёров. – А голову людскую? Царску голову? Её Петька Ермаков и кинул, и кислоту лил. Было же объявленье, что Николку большевики расстреляли. Значит, там, у Ганиной Ямы, они и жгут его, чтоб могилу никто не искал. Да неужто никто из вас не разглядел?

Но, и в самом деле, никто человеческую, тем более царскую голову не разглядел.

– Да вы что, мужики? – возмутился Михаил. – Ослепли, что ль, все сразу? Или разуму в одночас лишились?

На такие слова мужики обиделись.

– Ты, Миняй, говори да не заговаривайся, – упрекнул его старший Бабинов. – Видано ли – всё обчество без разума. А только он один разумный! Бахарь[12]выискался!..

Но чем больше убеждал мужиков Михаил, тем меньше ему верили, а под конец засыпали насмешками. Тогда и сам Алфёров засомневался, а потом и осознал ясно: приблазнилась ему царская голова, и было с чего. Столько времени в лесу на ногах, от усталости все валились. И ни маковой росинки во рту. И не такие страховища могли привидеться.

К утру они лесом выбрались в сторону Коптяков и обнаружили, что везде пусто, ни одного заслона. Ушли солдаты. И невольно потянулись мужики обратно к Четырём Братьям. Не сговариваясь, вышли снова к Ганиной Яме.

К своему удивлению, они не обнаружили следов кострища. Полянка оказалась прибранной и чистой. Была засыпана свежей глиной и аккуратно притоптана вся обширная площадка перед шахтным стволом.

С краю полянки мужики обнаружили следы ещё двух притоптанных костров, гораздо меньших. Разворошив смешанную с пеплом землю, крестьяне нашли куски полуобгоревших тряпок – явно от разрезанной или разрубленной одежды. Откопали пуговицы, петли и крючки, похоже, от женских платьев и корсетов. А главное, обнаружили несколько очень дорогих вещей…

– Каких вещей? – вскрикнул Чемодуров – он часто дышал и обливался потом. – Что нашли, сколько?!

– Этого, увы, я сказать не в состоянии, – ответил доктор Деревенко. – Не видел, да и крестьян сам не слышал. Всё со слов капитана Малиновского. Потому-то вам, Терентий Иванович, вместе с господином Волковым всенепременнейше надо эти находки осмотреть.

Разлили из самовара последний чай.

– Так что же нас ждёт? – спросил Волков. – Как вы считаете, Владимир Николаевич?

– Сейчас? В настоящий момент? – закашлялся доктор.

– Вообще. В будущем.

– Подождём, пока Гайда с Колчаком и Деникин войдут в Москву. Только…

– Только что?

Неторопливо доктор вложил в трубку три щепотки кнастера, прижал табак пальцем, зажёг шведскую спичку, прикурил и отогнал ладонью серный дым, уступивший душистому трубочному дыму.

– Собственно, мы с вами уже касались этого момента… – начал Деревенко. – Вы можете со мной не согласиться. Но мои долгие наблюдения человека, не зашоренного партийным догмами и глупостями, привели меня к твёрдому и, прямо скажу, нехорошему выводу. Для стран Антанты альянс Центральных держав – не единственный противник. Немцы, австрийцы, турки, болгары – противник явный. Но есть ещё один – скрытый, до поры до времени. Антанта о нем вслух специально не говорит, чтобы не спугнуть раньше времени. Этот, их второй противник, наивный неудачник и простак. Вслух они его называют даже союзником. До последнего момента этот олух не должен догадываться, что давно предназначен для съедения. И воюет с ним Антанта из-за угла, под покровом ночи, притворяясь другом. И тем страшнее её удары.

Чем дальше доктор говорил, тем мрачнее становился Волков и скучнее Чемодуров.

– Кажется, и я начинаю догадываться… – глухо произнес Волков.

– Пока белые, красные, зелёные и ещё там какие умники воюют друг другом или в носу ковыряются, наши лучшие друзья, и любимые союзники из Антанты не спят. Режут империю, как торт, на части. Немцы, не без участия ещё Временного правительства, соорудили неслыханную раньше «республику» Украина, откуда выкачивают продовольствие и уголь. Англичане придумали «независимое государство» Азербайджан, они же – неведомую Северо-Западную «республику» на месте Архангельской губернии и Мурмана. Французы сочинили Таврическую «республику», а заодно и Крымскую. Американцы с японцами желают пообедать Сибирью и Дальним Востоком. Целиком Россию проглотить никак, а по частям – пожалуйста, очень даже просто.

С улицы донёсся топот, потом крики. Где-то зазвенело выбитое стекло.

– Что? – дёрнулся Чемодуров. – Что горит?

– Цирк приехал? – спросил Волков официанта.

Официант покачал головой.

– Да уж так, сударь, цирк… Только совсем невесёлый цирк, плохой. Уже третий день показывают.

– Надо бы и нам посмотреть, – сказал Волков.

– Я бы не стал… – покачал головой официант.

Доктор положил на стол громадную «сибирку» в десять тысяч рублей.

– Достаточно? Сдачу себе оставь, любезный.

Официант поклонился:

– Душевно вам признателен, сударь, дай вам Бог здоровья.

На улице густая толпа неслась потоком, словно её гнали. Господа в сюртуках, дамы в нарядных платьях и с шёлковыми японскими зонтиками в руках. Студенты, гимназисты-милиционеры с белыми повязками на рукавах. Приказчики, крестьяне. Бежали куда-то юнкера, прислуга, разносчики, рабочие в сатиновых рубашках в горошек и черных картузах.

Когда толпа промчалась мимо, Деревенко, Волков и Чемодуров сошли по ступенькам на мостовую и двинулись в ту же сторону.

Остановившись, толпа разлилась на небольшой площади вокруг какого-то простого сооружения, смысл которого до Волкова сразу не дошёл. Только на вторую секунду он понял, что посреди площади поставлена виселица. Обычная виселица, только вместо верёвки свисает с перекладины рояльная басовая струна в медной оплётке, а табуреткой для приговорённого служит небольшая садовая стремянка с истёртыми деревянными ступеньками.

Доктор, Волков и Чемодуров переглянулись. Волков почувствовал тягучую, нудную боль в груди, Чемодуров замер, выкатив глаза. На лице доктора появилась гримаса брезгливости, переходящая в отвращение.

– Так вот какой у них цирк… Пойдёмте отсюда, Алексей Андреевич, – тихо сказал Деревенко.

– Да-да, – поспешно сказал Волков, чувствуя, как страх поглощает и растворяет его, как если бы он, словно Иона, оказался в желудке голодного морского чудовища. К страху примешалась жалость, непонятно к кому, может быть, к себе. Но одновременно охватило его острое и постыдноелюбопытство, которое властно удержало его от немедленного ухода с площади. Требовало дождаться, увидеть подробно, вблизи, как на площади будут казнить неизвестного ему человека. Волков изо всех сил попытался задавить, смять это своё отвратительное любопытство, но не смог.

Толпа нетерпеливо журчала. Слышались торопливые реплики, восклицания и даже смех, который полоснул Волкова прямо по сердцу. Как можно смеяться, когда стоишь перед самым большим, непостижимым в природе ужасом? Через несколько минут насильственно будет прервана, погашена чья-то единственная и невозвратная жизнь – пусть даже это жизнь преступника или врага. Она была один раз на этом свете, и больше её никогда не будет. «Так и у меня много раз могло быть… – подумал Волков. – И это ведьнавсегда… Один раз получил жизнь – всё! Второго никогда не будет. Никогда!.. Остальное всё уже без меня. И все эти люди останутся. Будут разговаривать, злословить, подло, хамски, жестоко смеяться надо мной, когда я буду исчезать с их глаз. И я их всех не услышу и не увижу – тоже никогда больше. Как же весь этот мир будет потом без меня? Куда денется солнце, и это небо, и ветер, эта площадь? Куда исчезнет тень от виселицы, прохлада от ветерка? Нет, такое невозможно, мир без меня не сможет. Он тоже погибнет… Или нет? Он будет и дальше, и останется? Но тогда и я не могу никуда исчезнуть – ведь я был в этом мире всегда! Разве я могу куда-нибудь пропасть навсегда?»

– Ведут! Ведут! – закричали в толпе.

– Ведут красного гада!

– Палач большевистский!

– Изверг! Кишки ему выпустить!

– Лучше голову оторвать сразу!

Рядом с Волковым прилично одетый господин сказал звучным жирным голосом – профессорским или адвокатским:

– Проклятая чека, её опричники раз и навсегда должны запомнить: никогда им не спастись от народного гнева!

И на площадь внезапно обрушилась тишина, словно кто-то одним движением огромной ладони сгрёб всю толпу в сторону.

Послышался одинокий, звонкий и размеренный стук о булыжник – стук деревянного протеза, подбитого металлическим наконечником.

Из бокового переулка на площадь вышли двое легионеров. Они подталкивали штыками своих манлихеров старика лет шестидесяти, по виду рабочего. Его правая нога, отрезанная до колена, была на деревянном, круглом и толстом протезе. Им-то и стучал старик по площади. Протез залит кровью, она стекала из-под культи и оставляла тёмные влажные следы на булыжнике. Одежда на нём изодрана и тоже пропитана кровью, кое-где уже высохшей и затвердевшей. Короткая борода, ещё недавно вся была седой, а теперь в тёмно-красных пятнах, засохших и блестящих на солнце.

Глаз у одноногого не было. Вместо правого – слива с еле видной чертой поперёк. Левая глазница вообще пустая и чёрная внутри от запёкшейся крови. Из этой чёрной дыры свисали две белые нити. На них висел, подскакивая при каждом шаге, окровавленный мутный шарик. Волков догадался, что это второй глаз и висел он на зрительных нервах.

Чехи продолжали толкать штыками старика в спину. Чтобы уйти от них, инвалид, торопливо стуча металлическим концом протеза, спешил к виселице.

– Хам! Красный палач! – продолжали кричать из толпы.

Две женщины рядом с Волковым неожиданно завизжали прямо ему в уши, словно кошки, которым наступили на хвосты.

Инвалид подскакал к виселице. Остановился, деловито придвинул садовую стремянку вплотную к столбу. По-хозяйски проверил, хорошо ли держится. Стал левой здоровой ногой на первую ступеньку, и, держась обеими руками за столб, с усилием взобрался наверх.

Оттуда он молча посмотрел вокруг сквозь щель уцелевшего глаза. И толпа, непонятно отчего, понемногу и нерешительно стала затихать.

Одноногий глубоко вздохнул. Выдохнул. Взялся двумя руками за тонкую медную петлю и просунул в неё голову. Толпа шевельнулась, прошелестела и затихла совсем. Кто-то охнул и снова – тишина.

– Православные, – разорванным голосом прохрипел инвалид. – Господь свидетель – невинно погибаю. Никогда красным большевиком не был и в чеке не служил. А вы… – обернулся он к легионерам. – Будьте вы прокляты отныне и до веку! Кара Господня настигнет вас, и детей ваших, и внуков.

Инвалид перекрестился и ударом своей деревяшки свалил стремянку. Струна врезалась ему глубоко в шею. Кровь из рассечённых артерий вырвалась двумя фонтанчиками и прекратилась.

Старик умер почти сразу, повиснув на струне, только дёрнулся два раза. И слегка осел в петле, когда струна прорезала горло и шею и упёрлась в шейные позвонки. На грязных брюках между ног у него появилось мокрое пятно.

Волков и Деревенко встретились взглядами и тотчас отвернулись друг от друга. Чемодуров беззвучно открывал и закрывал рот, как лещ, выброшенный на берег реки. И как лещ на песке, бессмысленно таращил старческие слезящиеся глаза.

– А разве… – проскрипел Волков, но голос не слушался.

Откашлялся, отдышался и продолжил еле слышно:

– Владимир Николаевич… Разве большевики верят в Бога? И крестятся?

– Не верят и не крестятся, – мрачно произнес доктор.

– Тогда как же его?.. – растерянно сказал Волков и указал взглядом на повешенного.

– Всё нынче просто. Как раз плюнуть. Этого я знаю. Знал… Он, действительно, служил в Американской гостинице. Устроился туда за два года до того, как там разместилась чека. Когда вернулся с фронта без ноги, хозяин гостиницы взял его плотником. Из жалости. Взял, чтобы солдат не пропал, как пропадают почти все они, на фронте изувеченные, от нищеты, водки и тоски. Но одно связывало его с чекистами. У начальника чека фамилия Лукоянов, а у мужика Лукин.

– И только за это казнили?

– Знаю, что говорю. Я часто бывал в Американской… Весь персонал гостиницы чекисты разогнали, а Лукина оставили – тоже из жалости. Кем он ещё мог им служить? Только плотником.

Волкова внезапно охватил холод, по-настоящему зимний, и он задрожал в крупном ознобе.

– Так что же вы сейчас промолчали? – шёпотом воскликнул он. – Почему не объяснили, почему не спасли невинную душу?

Деревенко искоса глянул на него и криво усмехнулся.

– Чтобы висеть рядом с ним? Толпа хотела представления. И ни за что не отказалась бы от него.

– Да… Идёмте отсюда.

– Пойдёмте. Терентий Иванович! – позвал доктор.

Чемодуров послушно закивал. Они стали осторожно выбираться из толпы.

Когда подошли к краю площади, из переулка, которым легионеры привели несчастного Лукина, выскочила стайка мальчишек. Размахивая руками, они на бегу кричали пронзительно-радостными голосами:

– Ещё ведут! Царского сатрапа ведут! Вешать сатрапа будут!..

Вслед за мальчишками появились трое легионеров – двое солдат под командой сержанта, огромного толстяка. Штыками и прикладами они гнали впереди себя бледного до зелени приземистого широкого человека в мундире, на котором ярко сверкали форменные орлёные пуговицы.

Земля ушла из под ног Волкова. Чешские легионеры вели Пинчукова, избитого в кровь.

За ними мелким шагом следовал высокий худой субъект, в котором доктор Деревенко узнал видного деятеля партии социалистов-революционеров Мормонова. Эсер Мормонов подошёл к виселице и закричал звучно и резко, как на митинге:

– Господа! Граждане! Товарищи! Вот он, подлый служитель прежней преступной власти, царский сатрап, тюремщик! Многие годы он терзал и мучил в тюрьме лучших людей нашего города, лучших людей России, революционеров, которые бестрепетно отдали свою жизнь и свободу ради нашей революции и будущего России! А этот презренный лакей рухнувшего гнилого режима пытался бежать от справедливого возмездия, но был схвачен. Наши братья и освободители чехословаки не спят! Они всегда начеку!

– Да что это… что же это… – бормотал Волков. – Какой же он сатрап… Неправда, я свидетель. – И громче: – Никакой он не сатрап! Гражданин Пинчуков – честный и порядочный человек. Я его знаю! Я сам сидел в тюрьме при большевиках и со всей ответственностью могу заявить…

– А ты замолкни! – гаркнул на Волкова толстяк легионер, и Волков, к своему изумлению, узнал в нём того самого четаржа[13], который за обручальное кольцо дал ему ненужное разрешение на проезд до Екатеринбурга.

Толстяк толкнул Волкова пухлым большим, как дыня, кулаком в живот:

– Замолкни, смерд. Бо до него, – он указал на виселицу, – тебя приеднаю, du Arschloch![14]

– Алексей Андреевич! – доктор взял Волкова за локоть – крепко, до боли. И потащил в сторону. – Сейчас же замолчите! – яростно прошипел он. – Ничем вы ему не поможете. И ничего не докажете. Они нас за людей не считают. Из-за вас они нас в сей же час повесят.

– Нет, я так не м-м-могу, – заикаясь, выговорил Волков. Озноб бил его по-прежнему.

– Не надо, Алексей Андреевич, – тихо и грустно проговорил Чемодуров. – Давайте убираться отсюда…

И Волков замолчал, провожая взглядом Пинчукова, страшно похудевшего, так что мундир на нем провис, как на вешалке. Ещё утром он с трудом застёгивал на животе пуговицы.

Пинчуков бессмысленно таращился по сторонам, тряс головой, как паралитик, и заунывно повторял, как нищий на паперти:

– Братцы, пощадите… Ни в чём не виноват… Как перед Богом… Братцы, голубчики, пощадите… Ни виновен – видит Господь…

Но из толпы ему весело кричали:

– А ты узников революции, народных заступников много щадил?

– На куски его порубить и собакам бросить!

Толстый четарж поднял руку:

– Тихо, панове гражданы! Я сильно прошу от вас одну минуту внимания.

– Да хоть час! – крикнули из толпы.

– Не-е, мне час не надо. Так говорите, на гуляш сатрапа порубать? Или на ковбасу?

– На гуляш! Нет, на колбасу! – взревела толпа. – Руби, братец чех!

Четарж обратился к Пинчукову:

– Слышаешь, сатрап и холуй царски? Народ мясника для тебя требует – разумеешь?

Пинчуков продолжал трясти головой и бормотать: «Пощадите, братцы, нет на мне греха». Потом замолчал и только дико озирался.

– Брате солдате, – сказал толстяк одному из своих. – Запусичь[15]мне на минуту твой роскошни винтарь.

Взяв манлихер, четарж попробовал пальцем штык-нож и удовлетворённо кивнул.

– Стойте! – закричал Волков и вырвал локоть из рук доктора Деревенко. – Остановитесь, Бога ради!

И ринулся сквозь толпу напролом к толстяку.

– Пан четарж! – кричал он, на ходу расталкивая тех, кто не пропускал его к виселице.

Пан четарж не обернулся, а Волков больше не мог продвинуться. Толпа плотно сомкнулась вокруг Волкова. Ему что-то кричали в лицо, толкали, кто-то ударил кулаком в спину, рассерженная дама в шляпке с вуалеткой обрушила ему на голову зонтик, а потом принялась мелко колоть им его в живот, приговаривая:

– На требуху, негодяя, на требуху!..

Но Волков ничего не чувствовал, не слышал и тщетно пытался пробиться к виселице.

Тем временем четарж поплевал по-крестьянски, деловито себе на обе ладони, крепко взял винтовку, подошёл к Пинчукову почти вплотную и сделал короткое, едва уловимое движение штыком.

Послышался треск разрываемой ткани – мундир Пинчукова и исподняя сорочка оказались мгновенно, словно бритвой, разрезанными от горла до паха и развернулись в разные стороны. Все увидели отвисший живот, поросший редким седым волосом. Но ни пореза на нем, ни царапины.

Толпа восторженно загалдела, зааплодировали. Толстяк откланялся на четыре стороны, словно зрителям в цирке или балагане.

– Мы ещё краще мόгем, – заявил толстяк и ещё раз повёл штыком перед животом Пинчукова, однако, на этот раз с некоторым усилием.

Опять никакого звука не последовало и, вроде бы, снова ничего не произошло. Только живот Пинчукова раскрылся, словно докторский саквояж. Из саквояжа на булыжник площади выпали кишки – серые, блестящие, скользкие. На них никогда не падал дневной свет, и вот они вывалились под солнечные лучи.

Толпа ахнула. Пинчуков очнулся, умолк и с бесконечным удивлением смотрел, как из его брюха кишки, разматываясь длинной лентой, продолжают вываливаться на землю. Он озабоченно покачал головой и присел. Стал медленно сгребать внутренности обеими ладонями и укладывать их обратно в живот.

– Мерзавец! – закричал Волков, отбрасывая в сторону всех, кто стоял у него на пути.

Подняв кулаки, он уже почти добрался до чехословаков, как толстяк обернулся к нему. Что-то промелькнуло в глазах четаржа. Он сильнее вгляделся в лицо Волкову и взревел:

– Я узнал тебя, свинье! Большевик! Ты воуси[16]стриг, переодетый, хотел бежать от мене! Браты солдаты! Берить йéго!

Волков уже был в шаге от легионера, как что-то в голове у него захлопнулось, будто с размаху закрыли в ней дверь. И стало темно, тихо, главное, спокойно.

Очнулся он от острой боли в заду и в спине. Открыв глаза, увидел почти вплотную к лицу круглый булыжник мостовой. Дальше – разные сапоги, чистые и грязные, женские ботинки на каблуках, крестьянские лапти.

Справа, почти вплотную к щеке, – добротные русские офицерские сапоги. И две пары солдатских ботинок, а над ними ноги в обмотках.

Офицерский сапог больно ткнул носком Волкову в ухо.

– Очухнулся, червений шпи́йон? – услышал он над собой голос четаржа.

– Я не шпион, – вытолкнул из себя отдельными звуками Волков, не поднимая головы и не сводя глаз с сапога около лица. – Я сам сидел в тюрьме у большевиков, потом бежал от них, от расстрела сбежал…

– Брешешь, паскудо! – заявил солдат справа и пнул ботинком Волкова в бок. – То, чтоб за сатрапа не заступался.

– Ну так что, панове революцийни граждане, – снова обратился толстяк к толпе. – Что делаем сатрапову царскому холую и большевистскому шпи́йону? Я його признал очень верно – от сима.

И четарж показал толстым, как немецкая сосиска, пальцем на свои глаза.

– Сими очима я видал шпийона. Под трудового мужика був переодетый и бороду вырастил мужицку. Где борода твоя, шпийон? – крикнул толстяк и снова сапог ударил в ухо Волкову.

Но теперь боли Волков не почувствовал. Его внезапно охватило равнодушное отупение.

Он уже уходил отсюда – от площади, от толпы, от легионеров, о чём никто даже не догадывается. Здесь, на земле, только слегка задержалась часть его, Волкова. И это было немного досадно, потому что какую-то долю телесных мучений ему придётся все-таки перенести. «Совсем немного и ненадолго, – утешил себя Волков. – А потом и весь уйду туда, где никто из них, и я тоже, никогда не был. Глупцы, не догадываются, что я от них уже почти убежал!»

– Увставать, червени Schweinehund![17]

Снова удар в висок. Волков крепко, до скрипа, сжал зубы. С трудом поднялся и стал, шатаясь из стороны в сторону.

Толпа стояла кругом, но уже не такая плотная. Она таяла и стекала в переулки.

– Так какой ему приговор, панове граждане? – снова обратился к толпе толстяк, несколько раздражённо.

Толпа молча продолжала растекаться.

– Брати солдатики? Что скажешь, Иржи? И ты, Янек?

– У ванну купать, – сказал Иржи.

– У ванну, – подхватил Янек. – У санаторию! У Карловы Вары!

И пнул Волкова прикладом в спину.

Волков вскрикнул, потом неожиданно для самого себя рассмеялся. Нет, не даст он им радости, не покажет боли.

Чехи с удивлением посмотрели на него. Иржи снова ткнул его прикладом в бок, хотя уже не так сильно.

– Ты ещё много раз будешь жалеть, большевицкий пёс, что я тебя не повесил, – заявил толстяк. – Пшёл!

Волков бросил последний взгляд на опустевшую площадь. Раскачивался в петле инвалид Лукин. Сидел на земле, опираясь спиной о столб виселицы, несчастный Пинчуков и глядел вниз, на распоротый живот уже затвердевшими глазами. Он успел затолкать обратно в брюшину только половину кишек, остальные грязными кольцами валялись на земле.

Доктор Деревенко и Чемодуров исчезли. «Бросили… Убежали… Как зайцы, – горько подумал Волков, но тут же спохватился. – Что же им, тоже в петлю? Нет, хорошо, что успели уйти…»

Волков и его конвоиры прошли узким переулком, потом свернули в ещё более узкий и тёмный, который закончился тупиком. Ударами прикладов солдаты направили Волкова через дырку в заборе в грязный, тесный двор, заросший лебедой и татарником.

Дальше пошли сплошь дворами и снова узкими, как норы, переулками.

Спустя час, наверное, Волков понял, что подошли к окраине города.

На одном из поворотов Волков в последний раз оглянулся, и ему показалось, что сзади далеко мелькнул Чемодуров. Мелькнул и снова исчез за углом избушки.

Показалось? Нет, точно, Чемодуров. Волков убедился, когда сворачивали за угол в очередной раз. Чемодуров идёт следом. Старик, который всегда и всего боялся, а в последнее время – собственной тени, идёт за ним. «Зачем? Ведь я уже мертвец. Мои шаги и мысли – всего только вид агонии. Терентий идёт за моими убийцами, не оставляет меня одиноко умереть, а доктора нет. Доктор сбежал. Вот так. Значит, не зря болтали, что доктор – агент красных. Он – агент, а убивать ведут меня, а не его, хоть я никакой не красный, как и старик Лукин, и не контрреволюционер, как несчастный добряк Пинчуков. Как он радовался моему спасению, как слушал внимательно, как переживал за меня, смеялся, огорчался и успокаивал меня… И вспороли ему живот – кто? Те, кого он считал спасителями. И я так считал, а Деревенко их ненавидит, но сам остался живой. За что ему такая награда?»

Дома кончились, теперь шли полем. Чемодуров далеко, не виден почти, – тёмная вертикальная чёрточка у последнего дома, рядом с колодцем.

Прошли ещё немного, и тут Волков ощутил страшную вонь, совершенно невыносимую, так что он едва не задохнулся. Сознание помрачилось, в глазах потемнело.

Отравленный воздух был заполнен ровным и густым гудением. Оно перекатывалось под небом, переливалось невидимыми волнами.

Тысячи, десятки и даже, наверное, сотни тысяч мух – черных, серых и сверкающих синих и зелёных – кружились над огромным выгребным прудом.

Сквозь плотное жужжание, переходящее временами в дрожащий рёв, вдруг прорезался женский пронзительный крик, полный ужаса:

– Не надо! Умоляю! Убейте меня сразу здесь, на месте!.. Только туда не надо!

У берега два легионера загоняли прикладами в выгребной пруд женщину лет двадцати шести, с виду учительницу, в разодранном коричневом платье, с клочками кружевного белого воротника и с полуоторванными кружевными манжетами. Она кричала, потом тонко завыла. Обхватила сапог одного из солдат и стала целовать пыльное голенище, выкрикивая сквозь рыдания:

– Добрые, милые! Убейте сразу, умоляю… У вас ведь есть матери, сёстры, жёны! Ради них пожалейте – убейте здесь, на месте!.. Я же всё для вас делала, всю ночь – сколько хотели… и что хотели… не сопротивлялась и ничего не просила! Пожалейте, расстреляйте на месте… Только не туда! Христом-Богом молю!..

Легионер рванул сапог, но она не выпускала и тоже метнулась вместе с сапогом. Солдат размахнулся винтовкой, как дубинкой, и ударил прикладом женщину по рукам.

Послышался треск перебитых костей, женщина хрипло вскрикнула и оставила сапог. Теперь легионеры с улыбками и смешками легко спихивали её прикладами к жёлтой зловонной жиже. Она пыталась хвататься за землю. Пальцы ничего схватить не могли.

Недалеко от берега уже плавал труп, похоже, женский, только часть спины в таком же коричневом платье поднималась над поверхностью и покачивалась, облепленная огромными черными мухами. Легионеры поддели винтовками, как рычагами, тело умолкнувшей. И, словно бревно, перекатили её в пруд. Женщина утонула сразу и не всплывала.

– Карлсбад! – крикнул прямо в ухо Волкову легионер Иржи. – Курорта! Санатория!

– Нет! – завизжал Волков – так же тонко и резко, как женщина перед ним. – Нет!

– А чому нет? – добродушно удивился толстый четарж. – Правильно говорит тебе брат солдат Иржи: лечебна ванна. Специально для большевиков. Бесплатно, за счёт трудового люда. Больше никогда в жизни болеть не будешь.

– Нет! – крикнул Волков, оседая на землю.

– Встать, встать, добитек![18] – рявкнул другой солдат и ударил Волкова прикладом по рёбрам – послышался хруст. – Вставай!

Волков не вставал, в глазах у него стало темнеть, ударов он уже не чувствовал.

– Доброе тебе скажу, – склонился к нему Янек. – Прыгай сам. Всё быстро кончится, я в тебя сразу выстрелю, и ты уже в раю. Не надо мне тебя бить, колоть. Две секунды – и ты свободный.

Волков не отвечал и не двигался.

Толстый четарж замахнулся сапогом, но почему-то задержался, не ударил. В воздухе послышались странные звуки – так кричат перелётные гуси. Чехи посмотрели в чистое синее небо, где не было даже облаков. Иржи сказал удивлённо:

– Смотри, брате четарж, wer ist da?[19]Гости…

Снова кряканье, несколько раз.

Со стороны города приближался, подпрыгивая на разбитой грунтовой дороге, автомобиль рено с открытым верхом и непрерывно сигналил. Подъехав, резко затормозил, обдав всех пылью и синим ядовитым дымом. Открылась передняя дверь, на землю выскочил русский поручик.

– Что? Кого взяли? – крикнул он.

Чехи не отвечали, с любопытством рассматривая поручика.

– Отвечать! – крикнул поручик.

Легионеры заулыбались – весело и нагло.

Из автомобиля властно донеслось негромкое:

– Zum Befehl![20]

В машине позади водителя сидел офицер в мундире австрийского капитана, но с красно-белой ленточкой на рукаве. Он был без фуражки, лицо неподвижное – череп, обтянутый сухой, будто задубевшей на солнце, жёлтой кожей. Глаза закрыты черными круглыми очками. Рядом с капитаном сидели доктор Деревенко и согнутый пополам Чемодуров.

– Не знаете, кто перед вами, ракальи? – рявкнул поручик легионерам.

Волков узнал капитана – два часа назад он проезжал по Вознесенскому проспекту вместе с генералом Гайдой.

Чехи вытянулись во фронт, щёлкнули каблуками, винтовки к ноге.

– Так точно! Перед нами – брате капитан Йозеф Зайчек, начальник военного сыска! – крикнул толстяк. – А с нами – большевик! Красный шпи́йон!

– Шпион? – медленно переспросил на чистом русском капитан Зайчек. – Что же шпиона до военного сыска не довели? Понятно: так вы же сами шпионы! И расправляетесь со своим, потому что он провалился. Теперь заметаете следы. Чтобы вас не схватили!

– То не так, брате капитан! – перепугался толстяк. – То настоящий шпи́йон, но до тюрьмы тащить приказа не было.

– А голова у тебя есть? – бесстрастно поинтересовался капитан.

– Есть голова! – радостно гаркнул толстяк.

– Уже не вижу твоей головы, – прошелестел капитан и многозначительно глянул на поручика.

Тот выхватил из ножен зазвеневшую шашку.

В животе у толстяка ухнуло, булькнуло и даже в спёртом зловонном воздухе распространился запах свежих экскрементов.

– Ладно. Оставим ему голову до другого раза, – медленно произнес капитан, и поручик вернул шашку в ножны.

Доктор вышел из автомобиля, взял Волкова под локоть и повёл к машине.

– Незаконно арестованного русского гражданина капитан Зайчек забирает, – объявил поручик. – Прошу в авто, господин Волков.

Чемодуров подвинулся на диване, и Волков с трудом забрался в автомобиль.

– Владимир Николаевич хорошо – успел… – шепнул ему Чемодуров.

– Владимир Николаевич… капитан… – начал Волков. И не было сил продолжать.

Капитан усмехнулся и слегка кивнул ему. Доктор крепко пожал Волкову руку.

Волков уткнулся лицом в плечо доктора и заплакал – беззвучно. Зато слезы лились свободно и обильно, а вместе с ними вытекали боль, ужас смерти и страх чудовищного, хуже смерти, унижения.

В КОМЕНДАТУРЕ у подполковника Сабельникова Волков долго не мог произнести ни слова застывшими губами. Чемодуров тоже молчал, нахохлившись, как воробей после дождя, и только вертел пугливо головой. Мрачный доктор Деревенко коротко рассказал коменданту, что им довелось увидеть.

Подполковник Сабельников помолчал, нажал на кнопку электрического звонка. В двери показался адъютант, поручик артиллерии.

– Слушаю, Николай Сергеевич!

– Викентий Владимирович, там у нас от господина Шустова[21]осталось что-нибудь?

Поручик чуть кивнул головой с косым пробором, разделяющим блестящие черные волосы, гладко прилизанные густо пахучим американским бриолином.

– Так точно, привет от Шустова у нас ещё имеется.

– Сюда его.

Поручик исчез и через секунду появился – в одной руке бутылка коньяка, в другой – три серебряных, с чернью, стопки кубачинской работы.

– Однако, величайшая редкость, – оценил Деревенко, глядя, как поручик аккуратно разливает коньяк. – Можно сказать, антиквариат.

– Не пить же монопольку от эсеровского правительства, – усмехнулся Сабельников. – Хотя она исправно начала пополнять армейскую казну, и пьяные доходы растут с каждым днём. Между тем, Ленин так и не отменил царский сухой закон. Знаете?

– Пусть ему хуже будет! – заявил Чемодуров.

– Пусть, не возражаю, – согласился Сабельников. – Только это ещё вопрос, кому хуже. Когда видишь, как в бой идут наши пьяные солдаты… Ещё хуже пьяные офицеры. Кому-то рюмка перед боем на пользу. Таких немного. У остальных пьяная храбрость легко переходит в трусость и панику. Что же, господа, прошу вас – антикварного.

– А что же вы? – спросил Деревенко, беря стопку.

– Воздержусь. Может, перед сном. Когда-то бутылку, даже две мог за один раз. Но то были другие времена. И годы другие.

Волков и доктор осушили стопки в момент, Чемодуров сделал крошечный глоток и сказал, смущаясь:

– По-офицерски не научился.

– Господин полковник![22] – спросил печально Волков. – Неужели нет на них управы?

Сабельников вздохнул и сказал мягко:

– Я не только понимаю вас, Алексей Андреевич. Мало того, сочувствую, переживаю и возмущаюсь, хотя за пять лет войны навидался всякого. Но такого, признаюсь, тоже никогда не видел. И представить не мог.

– Так почему же, комендант, вы тут сидите, вздыхаете и коньяком нас утешаете? – вскочил Волков, едва не опрокинув бутылку – подполковник успел её перехватить. – Арестовать их! Немедленно. И покарать публично, для острастки.

– Кого покарать? – спокойно осведомился Сабельников.

– Как кого? – задохнулся Волков. – Мародёров! Убийц! Душегубов чехословацких!

Сабельников медленно кивнул несколько раз.

– Да, да… Положительно согласен с вами. Но… над чехами у меня власти нет. Обратили внимание, в городе две комендатуры – наша и чешская? Стало быть, две власти. И понятно, какая сильнее. Их власть всяко сильнее моей, хотя среди командиров легиона немало русских офицеров и генералов. Тот же Войцеховский, Дидерикс, барон Будберг, Лебедев…

– На Гайду как-то подействовать? Может, он не знает ничего.

– Ежели вы решили, что я ничего не делаю, то ошибаетесь, – с лёгким упрёком, больше похожим на обиду, сказал Сабельников. – Только за последние два дня я сделал шесть представлений Гайде и Сыровому о бесчинствах легионеров. И что в ответ?

– И что в ответ? – эхом отозвался Волков.

– Ответ один: «То не наши! Но разберёмся». И ни одного расследования, ни одного наказания. Мы для них вроде африканских дикарей. Ничего не понимаем в жизни белого человека. Особенно чехов, о которых их свежеотпечатанный президент Масарик недавно заявил, что чехи – самая передовая, культурная, талантливая и развитая раса на планете. Именно раса, то есть порода, как у собак. Не чета русским. Всем нам следует немного потерпеть. Сейчас у нас нет армии, нет оружия, снаряжения, нет денежных средств, в конце концов! Но скоро это унижение кончится.

– Если я правильно понимаю, главная цель – после захвата Москвы восстановить Восточный фронт и ударить по немцу объединёнными силами, вместе с чехами, – спросил доктор.

– Да, Владимир Николаевич, вы правильно понимаете.

– Следовательно, отправка легиона к французам отменяется?

– Я бы не стал так категорически утверждать заранее, – осторожно сказал подполковник. – Но такой ход событий некоторыми начальниками продумывается.

Деревенко усмехнулся:

– Я заранее прошу прощения, господин полковник, за моё невежество и возможную бестактность – я человек сугубо штатский, многого не знаю в военной науке. Но есть у меня неотступные вопросы, и никуда от них. Спать не дают.

– Что же, – добродушно сказал Сабельников. – Попробую прописать вам снотворное. Спрашивайте.

– Вы, разумеется, помните, полковник, как Лев Толстой в «Войне и мире» объясняет, почему армия Наполеона, едва войдя в Москву, с первых же часов пребывания там перестала существовать как военная сила. Потому что бросились грабить.

– Да, конечно, помню.

– Мне трудно представить себе, что чехословацкий легионер, сгибаясь под тяжестью награбленного, вдруг захотел умирать в России на новом фронте по приказу своих начальников. Зря, получается, грабил? Зачем оно ему, убитому. Или, думаете, чехи двинутся на фронт с тысячью своих поездов? Так ведь они попросту забьют все железные дороги. И не доедут до фронта никогда. Никто не доедет. Или они оставят всё награбленное здесь до конца войны?

– Безусловно, назад, в Россию, легионеры не повернут. И ничего не бросят. Но если все-таки произойдёт чудо и они окажутся на Западном фронте, это для нас тоже хорошо. Какую-то часть сил противника на себя всяко отвлекут. Нам бы поскорее создать Сибирскую армию и совместно с Добровольческой раздавить большевиков, остальное приложится.

– Дай Бог, поскорее. Правда… сейчас я скажу ересь, полковник. Вам не понравится. Но буду благодарен тому, кто укажет, в чём моя ошибка.

– И вы полагаете, доктор, я именно тот, кто вам нужен? – усмехнулся Сабельников. – Я всего лишь военный человек, не политик и, тем более, не философ. Всю жизнь учился достаточно простому делу: уничтожать противника, сохраняя, елико возможно, жизни своих солдат.

– И всё же, – не отступал доктор. – Рискну высказать именно вам, военному, то, что мне кажется очень важным.

– Я весь внимание, – подполковник откинулся на спинку кресла.

– Не лучше ли было бы, Николай Сергеевич, для всех нас и для России в целом, не воевать с большевиками до полного взаимного уничтожения, а… договориться ними?

Сабельников озадаченно посмотрел на доктора:

– Не понимаю вас, признаться. Предлагаете сдаться большевикам без боя?

– Ничего подобного! – горячо возразил Деревенко. – Не сдаться! А остановить войну и попытаться найти компромисс относительно будущего устройства Отечества! Найти, прежде всего, то, что нас объединяет! И ведь очень много объединяющего: земельный вопрос, права и свободы отдельной личности, уничтожение сословий, пересмотр отношений собственности…

– Ещё бы! – ядовито заметил подполковник. – Особенно нас объединяют такие большевицкие теории, как обобществление женщин, уничтожение частной собственности! Полная национализация земли, промышленности и торговли. А главное, «смерть буржуям»!

– Осмелюсь заметить, – сказал Деревенко, – что вы, господин полковник, несколько ошибаетесь. Никакого обобществления женщин большевики не провозглашают. Это анархистов любимая тема. Что касается промышленности, то они, как и кадеты, настаивают только на контроле фабрикантов и торговцев со стороны рабочих комитетов, которые начались ещё при Керенском. Думаю, точек соприкосновения с красными наверняка больше, чем мне сейчас приходит в голову. Нужно только не лениться и их искать!

– Вашими бы устами… – прищурился подполковник.

– Самые трудные и острые проблемы русские должны между собой решать не на поле боя! Не в остервенелом истреблении друг друга, а в цивилизованной дискуссии, призвав на помощь разум, но не пушки и чехословацких легионеров с Антантой! Давайте вместе всё решать, договариваться, а не продолжать взаимную резню. Для начала белым заключить с красными сепаратный мир.

– Красные никогда не согласятся. Или выдвинут невыполнимые условия.

– Значит, надо добиться от них выполнимых, убедить согласиться на мирное восстановление и строительство Отечества! Для этого есть масса бескровных способов. Из которых нами не употреблено ни одного. И попытки не сделано. И никому в голову почему-то не приходит, что хотя бы попробовать следует.

– Вы, доктор, похоже, очень большой идеалист.

– Может быть, и так. Но позвольте заметить: мне очень далеко до ещё большего идеалиста – Иисуса Христа.

Подполковник от души расхохотался.

– Что ж, пожалуй, и мне не помешает глоток антикварного, прежде чем отвечать.

Открыв дверцу стола, подполковник Сабельников извлёк оттуда простую стеклянную стопку, взял бутылку. Но разливать коньяк не спешил.

Поразмыслив, отставил бутылку в сторону.

– Я только что подготовил один документ. Он адресован жителям города – всем: монархистам, эсерам, кадетам, социалистам и националистам… Людям белых взглядов и… красных. Самый первый документ, который я адресовал населению при входе нашем в город назывался, естественно, «Обращение». А этот… этот я назвал несколько необычно для документа, исходящего от власти: «Просьба».

– Как? – удивился Деревенко. – Виноват, не расслышал.

– Всё-то вы расслышали, Владимир Николаевич, – усмехнулся Сабельников. – Только не поверили сразу… Вот, читайте.

И он протянул доктору листок с машинописным текстом.

Деревенко очень медленно, даже шевеля губами, прочёл – сначала про себя, потом вслух, вполголоса:

ПРОСЬБА

Пока не успела ещё остыть братская кровь безвременно погибших жертв последних кровавых дней, пока ещё свежо воспоминание о тяжёлой године, уже пережитой нами, мы обращаемся к вам, граждане, без различия политических и религиозных взглядом, с ПРОСЬБОЙ забыть хотя бы временно все партийные раздоры, как политические, так и национально-религиозные, и вспомнить, что у нас есть прежде всего Родина – Святая многострадальная Русь, и что мы все (без различия религий и наций) прежде всего и раньше всего Русские Граждане.

Поэтому убедительно и настоятельно просим воздерживаться от всякой агитации и пропаганды, усиливающих национально-религиозную и политическую рознь, создающих внутренний раздор и междоусобицу.

Надеюсь, что пережитое недавно послужит полезным уроком и заставит молча и более внимательно прислушиваться к голосу опытных в жизни людей и отодвинет в область давно прошедшего минувшую чёрную годину – как искупительную жертву за ошибки людей, расточавших фейерверки хотя и красивых слов и фраз, по лишённых жизненного значения в то время, когда самому существованию нашей дорогой Родины грозит опасность полного иностранного порабощения.

Комендант г. Екатеринбурга

Подполковник Сабельников

25 июля 1918 года

Потрясённый доктор смотрел то на коменданта, то на листок, то снова на коменданта.

– Значит, правду говорят, что идеи носятся в воздухе? – продолжал улыбаться Сабельников. – И что достаточно быть повнимательнее, чтобы их обнаружить?

– Очевидно, так, – перевёл дух Деревенко.

– Возможно, это первый шаг к вашему недостижимому идеалу.

– Похоже, – согласился бывший лейб-медик.

– А, может быть, и к достижимому.

– Дай-то Бог…

– Вот за хорошее дело давайте и выпьем. Хотя, честно сказать, мы с вами напоминаем человека, который пытается криком остановить снежную лавину… И обрушивает новую.

Комендант наполнил стопки.

Но едва только все трое подняли их, как резко распахнулась дверь и на пороге возник адъютант.

– Простите, господин полковник!..

– Что-то срочное? – недовольно спросил подполковник.

– Весьма. Новости от наших чехословацких… друзей.

Комендант поставил стопку на край стола.

– Говорите.

– Только что чехословаки заняли дом инженера Ипатьева под свой штаб и комендатуру.

Сабельников некоторое время смотрел на адъютанта.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Вернулись часовые, которых вы лично изволили назначить для охраны особняка. Чехи их просто изгнали. Угрожая оружием.

– Нет, вы видите? – сказал Сабельников, обращаясь к доктору. – Есть ли границы наглости! Я ставлю охрану к дому, который полон уликами. Приходят какие-то «бессмертные» шельмецы, извините, и отменяют мой приказ! За такое в военное время пуля в лоб. И куда только генерал Гайда смотрит! Соедините меня немедленно по телефону с генералом! – приказал он адъютанту.

Но тот не двинулся с места.

– Вы не расслышали, Викентий Владимирович?

– Расслышал, господин полковник.

– Так что же стоите столбом?

– Дело в том, что захватом ипатьевского особняка командовал лично генерал Гайда. И уже размещает там свой штаб. Ему готовят личные апартаменты.

– Чёрт бы его побрал! – сквозь зубы выговорил Сабельников.

– Ещё не всё, – продолжил адъютант. – Капитан Зайчек в подвале вовсю оборудует пыточную, инструменты налаживает. И первая жертва уже есть: местный судебный следователь Наметкин. Чехами арестован и брошен в подвал.

Сабельников с минуту размышлял.

– Всё равно, дайте связь с Гайдой. Не было печали… А?

6. СЛЕДОВАТЕЛЬ НАМЕТКИН. ЧЕХО-ИСПАНСКАЯ ИНКВИЗИЦИЯ

Капитан Йозеф Зайчек, начальник колчаковской инквизиции

без своих знаменитых черных очков – второй справа.Второй слева – поручик Шереметьевский (освобождал Волкова).

НАКАНУНЕ Алексей Павлович Наметкин, следователь судебной палаты, был на дне Ангела у двоюродной сестры. И засиделся до трёх ночи. Не то, чтобы вечер получился интересным – кроме ещё двух родственников, не было больше никого. Просто не хотелось возвращаться в свой дом, опустевший два года назад.

Все разошлись, а он всё не мог заставить себя встать из-за стола. Сестра бросила материнский взгляд на его физиономию, пунцовую от домашней вишнёвки, на спутанные влажные волосы, на вицмундир, затёртый до блеска на локтях.

– Когда, наконец, женишься, Алексей? Два года прошло, снимай траур.

Наметкин сразу заторопился, быстро опустошил до дна графинчик и поднялся. Сестра оставляла ночевать – опять же комендантский час. Но он всё равно отказался, соврал про неотложные дела с утра.

Комендантский час его не волновал. Чехословаки добросовестно патрулировали лишь в первые сутки после вступления в Екатеринбург. Теперь на ночное патрулирование выходили только добровольцы – грабить случайных прохожих. Под арест отправляли уж совсем безденежных. Или налетали с внезапными проверками на квартиры обывателей, особенно, на те, где имелись юные барышни.

Ни одного патруля Наметкин не встретил на пустых улицах. Пришёл домой быстро, ощущая на ходу, как в желудке плещутся два литра вишнёвки.

Серая летняя ночь уже перетекала в утро. Но уснуть не получалось. Едва Наметкин закрывал глаза, как его, словно на корабле в шторм, качало из стороны в сторону, тошнота, как при морской болезни, подкатывала к горлу.

В конце концов, Наметкин победил себя: медленно и осторожно стал засыпать.

Получаса не прошло, как дом содрогнулся от грохота.

Слетела с петель входная дверь и хлопнулась на пол. По ней в комнату вбежали два чеха с манлихерами наперевес и поручик русской армии с наганом в руке.

– Что? Кто такие? Как посмели?.. – вскрикнул Наметкин.

– Вот он – красный мерзавец, продажная шкура! Большевицкий шпион! – взревел поручик и воткнул ствол револьвера Наметкину в открытый от ужаса рот, раздирая ему язык и нёбо.

– Прощайся с жизнью, ракалья!..

– О… о… о… – только и выжал из себя Наметкин, дико вращая глазами.

– Что?! – прищурился поручик. – Издеваться? – и провернул ствол револьвера.

Кровь судебного следователя потекла струёй изо рта на измятую, влажную от сна исподнюю сорочку.

– Э… э … – Наметкин изо всех сил с мольбой смотрел на чехов.

Но чехи только усмехались от порога.

Поручик вытащил изо рта Наметкина револьвер, сунул в кобуру и застегнул её.

– Так что ты хотел сказать, тварь? Признаться? Признавайся, если жить не надоело.

– Го… господин поручик… Ваше благородие… Христом-Богом… Не большевик я, не шпион! Кто угодно подтвердит. Клянусь!

Отступив на шаг, поручик критически оглядел Наметкина с ног до головы.

– Значит, не желаешь признаваться, – и снова расстегнул кобуру.

– Да я же вас знаю! – закричал Наметкин. – И вы меня тоже знаете!.. Вы поручик Шереметьевский!

– Меня все шпионы знают, – усмехнулся поручик. – И красные, и белые.

– Я судебный следователь Наметкин!.. Мы с вами у коменданта Голицына вчера были. Он подтвердит мою личность.

– Следователь… – неожиданно сбавил тон поручик. – Эдак любой краснопузый назовётся следователем.

Он повернулся к чехам:

– Что, братцы, расстрелять мерзавца на месте? Или в контрразведку?

– В контрразведку! – крикнул Наметкин. – Веди в контрразведку.

– Сам захотел, – отметил поручик. – Пошёл!

Следователь торопливо оделся. Не дожидаясь команды, сцепил руки за спиной, как предписывают правила сопровождения арестованных. Семенящим шагом, иногда вприпрыжку, двинулся вслед за широко шагающим поручиком. Легионеры шагали тоже широко. И время от времени подбадривали Наметкина сзади штык-ножами манлихеров.

Через четверть часа они были на Вознесенской площади у особняка инженера Ипатьева.

Острог, установленный большевиками, когда они держали здесь Романовых, стоял по-прежнему. На вышке у ворот – снова пулемётчик, только чешский, а над пулемётчиком развевается флаг будущей Чехословакии. У проходной двое часовых – рядовой и сержант.

– Арестованный на допрос к капитану Зайчеку, – заявил поручик.

– Как прозвають пана? – вежливо осведомился сержант.

– Поручик Шереметьевский. Со мной арестованный – следователь Наметкин. Бывший. Теперь красный шпион и лазутчик.

Сержант отступил внутрь проходной, снял трубку внутреннего телефона и крутанул ручку. Сказал несколько слов по-чешски, выслушал, бросил испытывающий взгляд на поручика.

– Проходьте. Брат капитан Зайчек приказал.

Первое, что увидел Наметкин в вестибюле, на площадке входной лестницы, – огромное чучело бурого медведя без головы. Косматая голова без ушей и с блестящими черными пуговицами вместо глаз лежала рядом. Проходя мимо чучела, Наметкин на секунду представил, как около медведя по нескольку раз в день ходили Романовы. Где, интересно, была тогда голова? Он даже шаг придержал, но в спину тотчас упёрлось остриё штык-ножа.

– Дале, дале! – прикрикнул легионер.

Поручик Шереметьевский дошёл до другой, внутренней, лестницы во двор и уже спускался вниз.

Они вышли во двор, заросший пучками травы на жёлтой земле, окаменевшей от жары. В запущенном неряшливом саду несколько тополей и дубов шевелили пыльными листьями под лёгким ветром.

– Сюда! – приказал поручик, открывая внутреннюю дверь на первый этаж.

Теперь они попали на тёмную деревянную лестницу в полуподвал. Спускаясь, Наметкин машинально насчитал двадцать три ступеньки.

В полуподвальную комнату свет проникал через два маленьких окна под потолком. По ту сторону толстого мутного стекла мелькали грязные солдатские ботинки, сверкающие офицерские сапоги, щегольские штиблеты с мелкими пуговицами на светлых гамашах, крестьянские лапти, женские боты; прокатились с жестяным звоном колеса ручной тележки.

Стены и даже потолок комнаты оказались в выщербинах, словно от горошин. Особенно густо их было на задней стене и на правой – около боковой двери в чулан. Тут и штукатурка обвалена. В одной выщербине Наметкин без труда разглядел застрявшую пулю.

– Brate kapitán, – сказал сержант. – Svůj rozkaz vykonán. Zadržený převezen[23].

– Volný[24], – раздался голос из дальнего угла. – И вы, поручик, тоже свободны.

Наметкин даже головы не повернул на голос. Он оторвать глаз не мог от удивительного деревянного кресла посередине комнаты. Явно старинное, тёмного резного дуба, с высокой готической спинкой. Судя по отполированным подлокотникам, использовалось кресло часто. К каждому подлокотнику с торчащими железными шипами прибиты ручные кандалы. Спинка и сиденье тоже густо утыканы, как сапожная щётка, длинными стальными шипами, окрашенными чем-то черным. Кровь, старая, запёкшаяся, догадался Наметкин.

– Значит, у нас в гостях господин Наметкин… Алексей Павлович… – вполголоса констатировал голос на хорошем русском языке, впрочем, с небольшим иностранным акцентом.

Теперь следователь увидел в углу, за небольшим канцелярским столом капитана в русском мундире, но с красно-белой ленточкой в петлицах Узкое лицо капитана казалось высушенным на солнце пустыни – голый череп, обтянутый темной кожей, сквозь которую, казалось, просвечивались кости. Глаза спрятаны за черными очками. Перед капитаном на столе лежали две стопки – фотографии слева и стеклянные пластинки негативов справа.

– Присаживайтесь, любезный Алексей Павлович. Будьте, как дома, – капитан указал на стул рядом с собой. – Я капитан Йозеф Зайчек. А можно и проще – Йозеф Николаевич. Милости прошу.

Наметкин пробулькал что-то и сел, не отводя взгляда от удивительного кресла.

– Понравилось? Знаете, что за мебель? – поинтересовался капитан.

– Да, – проглотил комок Наметкин. – Пыточное кресло инквизиции.

– Замечательно! В самую точку, – восхитился капитан. – Вы наш первый посетитель, кто ответил правильно. Интересовались темой?

– Приходилось… В университете.

– А вот ещё, взгляните. Вам любопытно будет, – капитан взял фотографию из левой стопки и протянул Наметкину.

На фотокопии старинной гравюры – река, несколько монахов на берегу около сооружения, похожего на античную баллисту. Один конец длинного рычага удерживают двое монахов, к другому концу, зависшему над водой, привязано кресло, и в нём – женщина в цепях.

– Купание ведьмы, – сказал Наметкин. – Жертву следует держать под водой до захлёба. Если выдержит, значит, ведьма. Захлебнётся и помрёт – не виновата, добрая христианка.

– Верно, – шевельнул бровями капитан. – А вот ещё чудесная картинка.

Здесь три жертвы были посажены на колья. Острые концы кольев торчали у каждого казнённого из спины.

– Ничего странного не замечаете?

– Не замечаю, – почти успокоившись, ответил Наметкин. – Обычная отвратительная процедура.

– Обычная, да не совсем, – усмехнулся капитан. – Сажать на кол – чисто азиатский способ казни, точнее, древнекитайский. Оттуда он перешёл к туркам. Но турки испортили дело. Казнили именно так, как нарисовано. А надо несколько иначе… От турок способ переняла католическая инквизиция, и святые отцы турецкую ошибку повторили. Не догадываетесь, какую?

– Никак нет. Не догадываюсь.

– Кол острием должен не через спину выходить, а через горло.

– Зачем же? – внезапно осевшим голосом просипел Наметкин

– Да затем, чтобы жертва мучилась подольше, – с добросердечной улыбкой пояснил Йозеф Николаевич.

Он перетасовал фотографии.

– Удивительно… – в раздумье произнес капитан. – Нет предела человеческой фантазии. Особенно, в способах насилия в отношении ближнего своего. Полюбуйтесь… Знаменитый «Испанский сапог»: такое, понимаете, крепление на ноге с металлической пластинкой. Пластинка постепенно затягивается, чтобы так же медленно ломать человеку кости ног. Для усиления эффекта иногда к работе палачей подключается сам инквизитор, который бьёт молотком по «сапогу». После таких пыток все кости жертвы ниже колена раздроблены, а израненная кожа выглядит, как мешочек для этих костей… А вот милейшая «Дочь дворника»: жертва заковывается в такой позе, что уже через несколько минут мышечный спазм вызывает во всем теле невыносимые боли, особенно, в животе и в анусе… А вот здесь изображена очаровательная «Нюрнбергская дева»: обвиняемого помещают в железный саркофаг, где его тело протыкается острыми пиками так, чтобы ни один из жизненно важных органов не был задет. И тогда агония растягивается надолго.

Нюрнбергская дева

Сутками может тянуться… А здесь моя любимая обувь – «Железные башмаки». Видите под пяткой острый шип? Если покрутить специальный винт, шип вылезает из пятки башмака вверх. Жертве приходится стоять на цыпочках до истощения всех своих сил. Постойте на носках – сколько вы протянете?

– Душевно вам признателен, Иосиф Николаевич. В другой раз, пожалуй, попробую, – вежливо отказался дрожащий Наметкин.

– Как вам будет угодно, – пожал плечами капитан. – Было бы предложено. Здесь очень удобный в работе крюк «Кошачий коготь». Понятно, что используется не для того, чтобы почесать вам спину. Плоть жертвы разрывается крюком медленно, болезненно; «Кошачьими когтями» вырывают не только куски тела, но и ребра… Ещё гляньте: очень аппетитная «Груша». Вставляется в анус и раскрывается таким образом, чтобы причинить жертве поистине адскую, немыслимую боль. Тут, взгляните, замечательная «Колыбель Иуды». Простенькая деревянная пирамида. Самое безобидное орудие. Не разрывает мышцы, не ломает кости, не протыкает спину или горло. Грешника сажают на острие пирамиды, и он от боли теряет сознание; его обливают водой, приводят в чувство. И процедура начинается сызнова. Вам, конечно, понравилось.

– Просто великолепно, – прохрипел Наметкин. – Я в восторге.

– А на сей шедевр пыточного искусства, Алексей Павлович, обращаю ваше особое внимание. В этой пытке есть что-то философское, – капитан вытащил фотографию из середины пачки. – Вот: «Очищение души». Инквизиторы, особенно, испанские, порой проявляли удивительную гуманность по отношению к обвиняемым. Пытались спасти их души ещё на этом свете, чтобы грешники, не дай Боже, не попали в ад, даже если они упорно не желают отречься от Князя тьмы. Для спасения души жертве вливали в горло кипящую воду. Или запихивали ему туда же горящие угли. Или поили раскалённым свинцом. Результат, как вы понимаете, достигался немедленно. Не знаю, как душа, а тело уж точно отзывалось на такую заботу сразу.

– Очень впечатляет, – признался Наметкин.

– И всё-таки, сколько жестокости! – вздохнул с осуждением капитан. – Куда катится человечество?

Он отобрал у Наметкина фотографии и несколько минут молча изучал лицо следователя. Алексей Павлович постепенно сжался.

– А что вы сказали бы по поводу того, чтобы использовать верные, многократно испытанные способы инквизиции в современной практике добывания истины? В контрразведке, например.

– М… м… м… – с трудом выжал из себя Наметкин.

– Извините, не совсем вас понял, Алексей Павлович. Что вы сказали?

– Я… я лишь хотел отметить, что даже лучшие, испытанные веками пыточные методы могут, кого угодно заставить признаться, в чём угодно.

– Не каждого! – живо возразил капитан. – Попадаются иногда моральные уроды и фанатики. Эти способны перенести любую боль, любую пытку. Те же большевики. И даже радуются своим мукам. Не страха ради иудейска, а во славу своих идей, часто совершенно идиотских. Вот тут – да, тут использовать пытку надо с умом. Понимать, где враньё самолюбца, где самооговор, а где верное признание.

– Полностью с вами согласен. Талант нужен… Особый.

– Итак, любезный Алексей Павлович, вы находитесь… где вы находитесь?

– В контрразведке, разумеется.

– Не совсем так. Здесь контрразведка и инквизиция одновременно. Вы прекрасно понимаете, что ваш арест – не пустячок. Без серьёзных оснований никто вас сюда не притащил бы. А коль скоро попалась птичка, то инквизиция её из клетки не выпустит. Чтоб не ронять свою репутацию. Так было всегда.

Очищение души

– Тогда, может быть, соблаговолите, милостивый государь, известить, в чём моё преступление?

Капитан Зайчек ласково улыбнулся.

– Да какая разница! Разве вам не всё равно? Главное, вы здесь. И жизнь ваша изменилась. И ещё не ясно, прекратится ли она, здесь и сейчас, или продолжится.

Лоб Наметкина заблестел, тёплые ручейки стекали по щекам и падали на пол.

– Да не спешите вы так переживать! – воскликнул добродушно капитан Зайчек. – У нас с вами ещё есть шанс понять друг друга.

– И что же я должен понять? Потрудитесь разъяснить.

– Потружусь… Как же – потружусь! – пообещал капитан. – А вы сами не догадываетесь?

Наметкин отрицательно покачал головой.

– Я бы мог спросить, кто из большевиков вас завербовал, – с внезапной угрозой произнес капитан. – И кого вы завербовали! И, в конце концов, выдавил бы из вас признание. Нужное мне. Но для начала скажите, почему вы манкируете своими служебными обязанностями?

– Ах, вот вы о чем! – перевёл дух Наметкин. – Я понял! Всё как раз наоборот. Именно мои служебные обязанности запрещают нарушать уголовно-процессуальный кодекс и приступать к следствию, которое позже любым официальным учреждением в любое время и в любой стране может быть признано юридически ничтожным. Мне моя деловая репутация ещё дорога.

– Значит, речь всего-навсего о формальной процедуре?

– Так ведь вся юстиция, Иосиф Николаевич, состоит из формальных процедур.

– Слышал, как же: fiat justitia et pereat mundus. «Пусть рухнет мир, но восторжествует юстиция». То есть, правосудие. Справедливость, надо полагать.

– Кому нужна справедливость, если рухнет мир? – с грустью возразил Наметкин. – К тому же мне эта максима известна в несколько другом варианте: fiat justitia, ruat caelum. «Правосудие должно совершиться, даже если рухнут небеса». Луций Кальпурний Пизон, римский консул, 58-й год до Рождества Христова.

– Так-так-так… У нас с вами получается дискуссия, почти академическая. Такое и в застенках испанской инквизиции случалось, да…

Наметкин умоляюще сложил руки.

– Иосиф Николаевич, поверьте, о дискуссиях я не думал, когда говорил, что мне нужно постановление прокурора. И сейчас не думаю. У меня к вам огромная просьба… Можно?

– Разумеется. Для вас готов сделать всё.

Но Наметкин ничего не успел сказать.

Широко отворилась дверь. На пороге стоял сам генерал Гайда – без фуражки, прилизанный, верхние пуговицы кителя расстёгнуты. И улыбался он тоже по-домашнему, тепло, добродушно.

– Brate generál… – привстал капитан.

– Сидите, брат капитан, сидите. А вам, Алексей Павлович, доброго здоровья. Рад вас видеть у меня в гостях.

Наметкин секунду подержал широкую генеральскую ладонь – холодную, словно Гайду только что привезли из морга. И осторожно освободился.

– Вижу, господин судебный следователь, вы уже приступили.

– Вы имеете в виду?.. – искательно заглянул генералу в глаза Наметкин.

Гайда повёл рукой вокруг.

– Предполагаемое место преступления. И вы здесь. Значит, уже начали следствие.

– Но я уже пояснял коменданту Сабельникову… И капитану Зайчеку сейчас, – промямлил Наметкин. – Закон… Процессуальный кодекс… Мне нужно предписание… Постановление прокурора…

– Уже слышали о вашей, если говорить честно, глупой отговорке. Сильно напоминает большевицкий саботаж, – заявил капитан. – Но,товарищНаметкин, предупреждаю! Прежде чем вы пожелаете объяснять нам ещё что-нибудь, предлагаю как следует подумать: а вдруг ваше объяснение нам не понравится? Может быть, вам будет удобнее принимать решение на этом седалище? – Зайчек кивнул в сторону пыточного кресла.

– Да-да, не стесняйтесь, Алексей Павлович, – подбодрил Гайда. – Капитан всё для вас сделает. Я его попрошу, чтоб ни в чём не давал отказа. А постановление прокурора… Вы его получите. Немедленно. От капитана. Так?

– Уже выдано, – мягко заверил Зайчек.

– Очень хорошо, – порадовался Гайда. – Когда думаете приступить, Алексей Павлович?

– М… м… м… – промычал следователь.

– Всё понятно! Значит, уже завтра. Очень хорошо. У вас, у криминалистов, считается, что лучше всего удаётся расследование по горячим следам. Так?

– Именно так.

– Конечно, горячие следы давно остыли, – сказал Гайда. – Романовых расстреляли именно здесь уже с полмесяца тому. Всех. Семью, детей, слуг, доктора. Убийство царской семьи краснымижы́дами – именно и толькожы́дами! – нужно расследовать немедленно. У вас максимум неделя. Красное Гадово колено – они же дикари. Хуже: звери, гиены! И даже шакалы. Весь мир должен всё узнать, как можно скорее. Желаю успеха!

И Гайда ушёл.

– Скажите, Алексей Павлович, – снял черные очки Зайчек и показал прищуренные глаза в красной паутине капилляров. – Мне, чеху, всё равно, что вы ответите… Но всё-таки хочу спросить. Вы русский человек? Православный?

Наметкин молча расстегнул воротник рубашки и показал нательный крестик.

– Значит, вы можете действовать с чистой совестью, не оглядываясь на расовые интересы или на предрассудки иудейского интернационала.

– Иосиф Николаевич, мне нужны помощники, – наставление Зайчека Наметкин пропустил мимо ушей.

– Я не могу подбирать вам помощников. Кроме того, уже есть группа. Она вас ждёт. Командует капитан Малиновский. В ней же приказом начальника гарнизона состоит и поручик Шереметьевский, который имел честь с вами сегодня познакомиться.

– Да… – криво усмехнулся Наметкин. – Имел честь, действительно. Ради знакомства поручик не пожалел револьвера. Треснул меня по голове. Такая любезность.

Зайчек расхохотался.

– Поручик, в самом деле, целеустремлённый человек. Зато, когда он будет рядом с вами, я уверен, что смогу рассчитывать на ваше доверие и помощь. Могу? – и он подмигнул в сторону пыточного кресла.

– Безусловно! В пределах моих полномочий, – на всякий случай уточнил Наметкин.

– А вот это… – указал капитан на стопку стеклянных фотопластинок. – Самые настоящие сокровища. Лично для вас старались.

– То есть?

– Обычно фотохудожники, выполнив заказ обывателей, оставляют себе негативы. Мы собрали их по всем фотопавильонам. Вы, конечно, догадываетесь, что может извлечь из них хороший сыщик. Или следователь судебной палаты.

– Персоны. Установление личности.

– Вот-вот! Установление большевиков и их родственников. Достаточно пройтись по списку заказчиков, и рыбки в сачке.

Капитан нажал кнопку звонка. Появился Шереметьевский.

– Господин поручик, не откажите в любезности, проводите нашего почётного гостя. Салют и цветы в другой раз.

Во дворе, час назад пустом, толпились русские солдаты и офицеры. Лопатами и кирками они усердно перекапывали землю.

– Что это, поручик? Что они ищут? – спросил следователь. – Сокровища царские?

Злобно глянув на Наметкина, поручик произнес сквозь зубы:

– Волонтёры. Неравнодушные русские военные люди. Вашу работу работают, между прочим, пока вы хлещете водку.

– В чём же тут моя работа? – водку Наметкин решил не заметить.

– Трупы Романовых искать. И найти!

– А разве большевики их не увезли? Живыми. Или мёртвыми.

– Это я должен у вас спросить, господин дезертир. Почему-то не повешенный.

– Ну, какой же я дезертир! – мягко запротестовал Наметкин. – У каждого своя служба, свой устав и правила свои. У армейских свои, у судейских свои.

– Ты мне дурочку ещё покрути! – с угрозой произнес Шереметьевский и положил ладонь на кобуру. – Война идёт! Какие правила? Тебе военная власть приказывает! За неповиновение – расстрел на месте. Не единственный сыскарь ты здесь. Засажу тебе сейчас пулю в башку при попытке к бегству. А завтра другой следователь придёт и с удовольствием продолжит дело.

– При попытке к бегству? Разве я арестован?

Не отвечая, поручик плюнул Наметкину под ноги.

Наметкин прижал обе руки к груди и заговорил как можно добросердечнее:

– Дорогой Андрей… Андреевич, кажется? И я тоже как человек и как юрист не меньше вашего хочу найти истину. И очень рад работать вместе с вами – с таким решительным и целеустремлённым офицером.

– Хм… Рад он!.. Меня-то за дурака не держи.

– Напрасно вы так, – заверил Наметкин. – Совершенно напрасно.

– У вас приказ чехословацкого командования. И полномочия. Вот – берите волонтёров, командуйте.

– Нет, Андрей Андреевич, – решительно сказал Наметкин. – С вашего позволения, нечего здесь нам делать. Это я точно вам говорю. Но всё равно, пусть копают до конца. Самостоятельно. А потом мы уже с полным обоснованием исключим версию о возможном захоронении возможно расстрелянных Романовых в саду дома инженера Ипатьева.

– Пожалуй… – с неохотой согласился поручик. – Землекопам руководство следователя не нужно.

– Почему-то я уверен, Андрей Андреевич, что мы с вами хорошо сработаемся.

– Куда вы от меня денетесь!.. – усмехнулся поручик.

– Как и вы от меня. Поскольку приказом заняты в следовательской группе. Под моим началом. Официально. В криминальной части, – уточнил Наметкин.

– Да что вы заладили, как попугай, – «официально-неофициально!» Повторяю, если не поняли: война! Решения принимаются быстро, и приговоры исполняются мгновенно.

– Тогда начнём завтра. Встречаемся у начальника гарнизона. Только … – Наметкин многозначительно замолчал, усмехаясь внутренне.

– Что «только»? – не выдержал поручик.

– Скажу вам по секрету, если желаете… Но – между нами. Хорошо?

– И что же?

– Обещаете?

– Смотря что…

Склонившись к уху поручика, Наметкин сказал, чётко выговаривая каждое слово:

– Никто Романовых не расстреливал. До завтра, поручик.

Наутро, ровно в восемь Наметкин был в штабе полковника Голицына. Здесь его уже ждали два офицера и трое штатских.

– Капитан Малиновский Дмитрий Аполлонович, – крепко пожал Наметкину руку седой высокий, очень худой и очень загорелый офицер.

– Дмитрий Аполлонович назначен руководителем, – подал из-за стола голос полковник Голицын. – Это не значит, что капитан будет вам, Алексей Павлович, во всем приказывать. Его задача – обеспечить работу следователя.

К Наметкину подошёл пожилой штатский – чеховская седеющая бородка, пенсне на чёрном шнурке, потёртый сюртук.

– Доктор Деревенко Владимир Николаевич. Лейб-лекарь. Бывший, разумеется.

– Очень рад. Наметкин.

Во втором штатском военного можно было узнать за версту.

– Профессор академии генерального штаба Медведев Александр Иванович, – представился он. – Криминалист. Буду рад оказаться вам полезным.

Наметкин встрепенулся, замигал, заулыбался.

– Профессор… Большая честь! Я читал все ваши работы. Премного благодарен. Мечтать не мог, что буду вот так, рядом с вами, в общем расследовании. Премного… – говорил он, с чувством пожимая руку профессору.

Поручик Шереметьевский сделал вид, что не заметил следователя. Но Наметкин подчёркнуто ему поклонился издалека.

– А это кто? – тихо спросил Наметкин доктора, когда все расселись за столом, и кивнул в сторону высокого и сгорбленного старика с небольшим клином седой бороды. Он не сел за стол, а остался, отвернувшись, в углу – с таким видом, словно попал сюда случайно. Иногда коротко и с раздражением оглядывал кабинет и собравшихся и снова отворачивался.

– А! – сказал Деревенко. И громко старику: – Терентий Иванович! Что же вы там? – а Наметкину шепнул: – Царский камердинер.

– Да-да! – подхватил полковник Голицын. – Пожалуйте, господин Чемодуров. Без вас никак, вы такой же участник расследования.

– Итак, – продолжил полковник. – Познакомились. Вам слово, Алексей Павлович. Да, кстати, господин Наметкин, вот ваш документ, извольте. Я попросил для удобства бумагу сюда доставить.

Наметкин прочёл:

Прокурор екатеринбургского областного суда

г-ну судебному следователю по важнейшим делам Наметкину А. П.

На основании 288 ст. уст. угол. суд., предлагаю Вам незамедлительно приступить к производству предварительного следствия по делу убийства бывшего Государя Императора Николая Второго по признакам преступления, предусмотренного 1453 ст. улож. о наказаниях.

При сем прилагаю протокол допроса Фёдора Никитича Горшкова.

И. д. прокурора Кутузов

Секретарь Богословский

– Это то, что вы ждали? – спросил начальник гарнизона.

– Именно. Но Кутузова, товарища прокурора, кажется, в городе не было?

– И сейчас нет, – ворчливо сказал полковник. – На даче разыскали. Так он, юрист, долго понять не мог, что такое приказы военной власти. Ничего, скоро все привыкнут.

– Позвольте?.. – рассеянно произнес Наметкин и продолжил читать.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

31/18 июля 1918 года в городе Екатеринбурге и. д. прокурора екатеринбургского окружного суда Кутузов допрашивал гр. Фёдора Никитича Горшкова, 28 лет, проживающего в городе Екатеринбурге по Тимофеевской набережной, дом №10-а, который показал, что дня за два до занятия чехословацкими войсками города Екатеринбурга встретил вечером в Харитоньевском саду судебного следователя Михаила Владимировича Томашевского, проживающего по 2-й Береговой улице. В разговоре по поводу убийства бывшего императора Николая Второго Томашевский мне сказал, что он слышал от лица, как бы бывшего очевидцем, или же от лица, близко стоявшего к советской власти, подробности совершения этого убийства. На дальнейшие мои расспросы он сказал, что вся царская семья была собрана в столовой комнате, и тогда им объявили, что все они будут расстреляны. Вскоре после этого последовал залп латышей по царской семье, и все они попадали на пол. Затем латыши стали проверять, все ли убиты, и здесь обнаружилось, что великая княжна Анастасия Николаевна жива, и когда прикоснулись к ней, то она страшно закричала. Ей был нанесён удар прикладом ружья по голове, а потом нанесли ей 32 штыковых раны. На этом разговор был окончен. Могу добавить, что в доме, где жил Томашевский, живут ещё 4 комиссара. Томашевский жил в квартире комиссара Александра Ивановича Старкова, приехавшего из Сысертского завода. Однажды я заходил в квартиру Томашевского, но никого из комиссаров не видел. Жил он на 2-й Береговой улице, со стороны Покровского проспекта по правой стороне, в красном полукаменном доме, вблизи лавки Общества потребителей. Царская семья была расстреляна ночью, а куда были увезены трупы, он мне ничего не говорил.

Показания прочитаны, записано верно.

Добавляю, что разговор с Томашевским происходил наедине.

Фёдор Никитич Горшков

И. д. прокурора Кутузов

«Что за бред? – удивлялся Наметкин. – „Как бы бывшего очевидцем…“ Все-таки,бывшегоиликак бы? Почему самого Томашевского не допросил, а какого-то неясного обывателя? И нашёл же источник – знакомый знакомого на седьмом киселе… „Латыши дали залп…“ Где? В столовой?! А следы расстрела? Как такую чепуху можно в протокол вписывать? „32 штыковых раны…“ Кто их считал и кто записывал? Всё понятно: Кутузова, товарища прокурора, навестил поручик Шереметьевский… И Кутузов сочинил Горшкова с Томашевским, потому что без повода уголовное дело не возбуждается».

– Ещё момент, господа, очень важный, – сказал он.

Наметкин раскрыл свой портфель старой коричневой кожи, потёртый и светлый на углах, достал официальный бланк со штампом окружного суда и написал:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1918 года, июля 30-го дня судебный следователь екатеринбургского суда по важнейшим делом, рассмотрев предложение товарища прокурора суда от сего числа за №131 о производстве предварительного следствия по делу об убийстве бывшего государя императора Николая Александровича и находя, что в обстоятельствах, изложенных в нём, заключаются указания на признаки преступления, предусмотренного 1453-й статьёй уложения о наказаниях и подсудного общим судебным учреждениям, и руководствуясь 2881-м и 4-м пунктом 297-й статьи устава уголовного суда,

ПОСТАНОВИЛ:

– приступить к производству следствия.

Исполняющий должность судебного следователя

А. П. Наметкин

Расписался и перевёл с облегчением дух.

– Вот теперь всё! Никаких препятствий для исполнения закона и следствия, – объявил Наметкин.

– С Богом! – сказал полковник Голицын. – К Ипатьеву?

– Нет, – возразил следователь. – Сначала послушаем господина поручика. И осмотрим вещественные доказательства. Для приобщения к делу. Они при вас?

Шереметьевский молча положил на стол узелок из носового платка и развязал.

На стол лёг небольшой мальтийский крест в изумрудах. Поперёк креста – глубокий след, явно от удара топором. Несколько небольших камней, в четверть карата, выпали из гнёзд.

Затем поручик выложил пряжку – латунную, с двуглавым орлом, от офицерского ремня. Женскую серёжку с небольшой жемчужиной, очевидно, найденной в земле и от земли потемневшей. Несколько крючков от женских платьев, часть корсета из китового уса, отрубленного или отрезанного. Три кусочка свинца, спёкшиеся от огня. Железную оболочку пули под патрон 9х19 миллиметров для десятизарядного маузера С96. Кусочки металла, явно побывавшего в огне.

Наметкин извлёк из портфеля исцарапанное увеличительно стекло. Взял крест, но вдруг Чемодуров вырвал крест у него из рук.

Старик долго смотрел на находку, потом его лицо сморщилось, как печёное яблоко, и перекосилось. Чемодуров по-детски всхлипнул и заплакал – тоже по-детски: легко и ясно.

– Дайте ему воды, – приказал полковник Голицын.

Зубы Чемодурова стучали о край толстого гранёного стакана, но несколько глотков ему удалось сделать.

– Похоже, заразным животным это, в самом деле, принадлежать не могло… – заметил профессор Медведев.

– Успокойтесь, Терентий Иванович, – мягко сказал доктор Деревенко и взял старика за руку – за правую, как делает гипнотизёр в начале сеанса. – Мы с вами, мы вас не оставим. Вы узнали вещь?

– Го… государыни крест. Никогда с ним не расстаётся… не расставалась, ни на час. Крест здесь, стало быть, государыни нет.

– Она могла потерять его, или кто-то украл. Допускаете?

– Не допускаю! – огрызнулся Чемодуров и выпрямился. – Потерять не могла, а украсть… Кто? Я? Или Харитонов?! Демидова Аннушка? Трупп? Никто не мог! Даже если б захотел. Крест всегда был при ней.

Пока Наметкин составлял список найденного и приобщал к делу, Чемодуров выплакал слезы и затих. Теперь его ничего вокруг не интересовало, он был один в своём мире. Напрасно Наметкин, а потом доктор предлагали ему осмотреть остальное – Чемодуров отстранил всех худой, дрожащей рукой, сел в углу и снова окаменел, глядя в окно.

– Одномоментный аутизм, – сказал доктор. – Отойдёт через несколько часов.

Наметкин кивнул и поднялся.

– Следующая станция – особняк инженера Ипатьева или, как большевики назвали, «Дом особого назначения». Острог, проще говоря.

– Успехов, господа, – сказал полковник Голицын. – Надеюсь, справитесь быстро.

– С результатом не задержим, – заверил Наметкин.

– Ну-ну, – проворчал поручик Шереметьевский. – Быстро только котята делаются, да слепые родятся…

Сегодня у проходной ипатьевского особняка обнаружился усиленный караул, смешанный – казаки с легионерами. Под острогом, в тени, расположись преторианцы Гайды в черно-красных черкесках, оружие наготове. Наметкин насчитал десять «льюисов».

Напротив острога, у дома Попова, два десятка лошадей связаны по-казачьи – повод одной к седлу другой. Тут же сверкают черно-серебристым лаком два роскошных паккарда на двенадцать мест каждый, обитые изнутри алым сафьяном. Поодаль скромный мышастый рено с помятыми крыльями, густо заляпанный грязью.

Наметкин шагнул к часовым, но неожиданно уткнулся грудью в штык-нож чешского часового.

– Назад сдайте, уважаемый, – сказал стоящий рядом пожилой казак сибирского казачьего войска в фуражке с большим козырьком, окрашенным в серо-зелёный полевой цвет и с такими же пуговицами.

Казак был без оружия, в правой руке держал плоскую фляжку в кожаном чехле. Отвинтил крышку, сделал несколько глотков. С выражением ужаса резко выдохнул ядовитый дух денатурата и передал фляжку легионеру. Отдышавшись, добавил:

– На сто шагов отойдите, господа почтенные. У чехов такая забава есть: сначала стрелять, а фамилию спрашивать потом.

Легионер оторвался от фляжки и кивнул:

– То можем. Идить подале.

– Я судебный следователь Наметкин. Со мной группа криминалистов. У меня ордер, точнее, приказ генерала Гайды и полковника Голицына на осмотр дома. Прошу отворить.

– Гайды? – удивился легионер. – Так ведь от брата генерала Гайды с утра другой приказ: не пускать никого – хоть папу Римского, хоть самого Йезуса Христуса.

– Папу вы можете не пропускать, а судебного следователя обязаны.

– Будемо стрелять, – пригрозил легионер и щёлкнул затвором винтовки.

Чехословацкие легионеры на вокзале. Май 1918 года

На вышке зашевелились, заскрипели доски помоста.

– Co jste se tam dostal, Marek? – спросил пулемётчик.

– Několik ruských prasata. Z cirkusu. Chtějí vstoupit.

– Dům je chlívek?

– Ano, a tam jejich přátelé, jako jsou prasata.

– Tak a je do klobásy. Již dlouhou dobu doma klobásy nezkusil. Minul. Umí vařit.

– Teďsi čerstvé mleté hovězí maso. Takže večer byl připraven.[25]

Легионер приставил ствол манлихера ко лбу Наметкина и прицелился. Следователь мгновенно облился потом, со лба покатились крупные капли.

– Отставить! – резко прозвучала команда.

Капитан Малиновский и поручик Шереметьевский уже стояли с двух сторон легионера, и два револьвера были приставлены к его голове.

– Следующие выстрелы – наши, – предупредил Малиновский.

– Теперь опустил винтовку, – приказал поручик. – Поставил на предохранитель. Отдал винтовку мне в руки. А теперь начальника караула сюда – немедленно.

С белым, как извёстка, лицом легионер бросился в дежурку. Оттуда выкатился жирный легионер с двумя сержантскими лычками на погонах.

Доктор Деревенко слегка толкнул локтем Чемодурова:

– Узнаете?

– Такого не забыть, – тихо произнес Чемодуров и сплюнул.

– Начальник караула четарж Йозеф Спичка, – козырнул толстяк. – В чем нужда, панове офицеры?

Выслушав капитана, сказал:

– Пан командир может не показывать ордер. Вам брат генерал Гайда дал приказ вчера, мне – сегодня. Никого не пропускать до вечера.

Обернувшись, капитан сказал Наметкину:

– Сержант прав. По воинскому уставу выполняется последний приказ.

Было слышно, как скрипнула во дворе входная дверь, ветер донёс шум, скрипичную музыку, пьяный смех. Взвизгнула женщина.

– Бал? Юбилей? – повеселевший Наметкин подмигнул толстяку.

– Официальная политическая встреча, – внушительно осведомил четарж. – Генерал Гайда и командующий всех наших войск господин генерал Морис Жанен. Заседание.

– А динамо от английской миссии? – кивнул Малиновский в сторону грязного рено. – Да вы, верно, и не знаете ничего…

Быть ничего не знающим сержант не захотел.

– То английская коляска, приехал полковник сэр Альфред Нокс. Вместе с братом генералом Гайдой вашего президента привёз.

– Президента? – удивился Малиновский. – Президента чего?

– Президента вашей Руссии, – заявил четарж Спичка.

Капитан переглянулся с Наметкиным и поручиком. Те одновременно пожали плечами. Поручик фыркнул.

– Откуда он взялся, ракалья? – произнес он.

– У нас никогда не было президента, – сказал Наметкин, улыбаясь. – И никогда мы президента не выбирали.

– Значит, теперь будет. И выбирать не надо. Скажите спасибо Антанте. И брату генералу с английским полковником.

– Скажем, скажем… – злобно пообещал поручик Шереметьевский.

– И кто же он, президент? – поинтересовался Наметкин.

– Так ваш адмирал Кóлчак!

– С Чёрного моря?

– С Китаю. А брат генерал Гайда теперь главнокомандующий всей русской армии в Сибиру. Завтра приходьте.

– В Коптяки, – сказал Наметкин. – На вокзал, к поезду.

– Президент… – кипятился по дороге Шереметьевский. – Какой-то цирюльник – русский главнокомандующий! Завтра они нам ещё и царя привезут… Из Сиама.

– А что же вы хотели? – сказал профессор Медведев. – Мы не хозяева на своей земле.

– Покане хозяева! – заявил поручик.

Станция, где вчера кипела погрузка в чехословацкие эшелоны, была пуста. Ни вагона, ни паровоза. И непривычная тишина. Только на перроне начальник станции, сняв красную фуражку, загорал на скамейке, подставив солнцу жёлтую лысину.

– В Коптяки? И не надейтесь, господа, бесполезно, – сказал он Наметкину, не вставая. – Ничем помочь не могу. Даже маневровых нет, все чехи расхватали.

– А дрезина у обходчиков?

– Чехособаки и дрезину утащили. К себе домой повезли.

– Так-с, – констатировал Малиновский. – А проходящие поезда? Какой ближайший по расписанию? Кстати, вы обратили внимание, уважаемый, что перед вами офицеры?

– Виноват, ваше высокоблагородие, – вскочил начальник и нахлобучил красный картуз. – Давно не видел офицеров. Всё большевики да чехословаки…

– Так что с расписанием? Когда проходящий?

– Извольте что полегче спросить, ваше высоко…

– Просто «господин капитан», – поправил Малиновский. – Теперь такое правило.

– Ваше высокоблагородие господин капитан, – старательно поправился начальник. – Давно нет никакого расписания. Пассажирских нет, и курьерских, никаких… Одне чехословацкие. Иногда диким образом, чаще ночью, как пластуны, наши пассажирские или товарняк проскакивают. А чехословацкие следуют, когда хотят, маневрируют, никого не спрашивая. Составляют эшелоны, заправляются водой, углём без спросу и без меры. Как испортят паровоз, то просто бросают, скидывают с насыпи. А паровозы, которые на ходу, отбирают силой. Говорят, что дорога теперь сплошь ихняя территория, чехословацкая. И теперь правила действуют только чехословацкие. А кто их читал, те правила? Так что лучше ихнего начальника поспрашивайте насчёт оказии.

– И где же оно, чешское начальство нынче располагается?

– Там же, где наше было. В моем кабинете, за моим столом. Мне туда теперь ходу нет, отставили меня чехи. Но на службу все равно выхожу каждый день и вовремя. Ведь жалованье совсем потерять могу. Могу? Или уже потерял? – спросил он Наметкина. – Вот вы, как судейский, можете сказать, положено мне жалованье? Или служба совсем пропала?

– А чехов спрашивал? – поинтересовался поручик.

– Лучше бы не спрашивал, – усмехнулся станционный начальник. – Только заикнулся – офицер сразу меня по морде… да ещё раз, да ещё…. С того дня не спрашиваю. Что же теперь? Большевики, не в обиду будь вам сказано, господин капитан, платили справно, даже прибавили. Однако ж дорога всем нужна. Красным, белым, и чехам тоже. Зачем служащих выгонять?

–Да-да, – поспешно заверил Наметкин. – На самом деле никто вас не отставлял, чехи не имели права. Так что жалованье вам положено. Власть обязана заплатить.

– Власть… – вздохнул станционный. – Чья власть? У кого теперь власть? Выходит, чехи нас завоевали? Не немцы – чехи победили Россию?

– Скоро все изменится, – заверил капитан. – Надо немного потерпеть. Россию никто никогда победить не может. Окрепнет наша власть, порядок наведём. И чехов укоротим.

– Когда-то ещё? – усомнился начальник.

– Скоро. Уже через пару месяцев.

– А до того как жить? Семью кормить?

– Вот что я вам скажу. Я капитан Малиновский. Как представитель военных властей, обещаю: жалованье вы получите сполна. И впредь получать будете.

– Ну, ежели так… Благодарю вас душевно, господин капитан. Даже если не сделаете ничего, хоть утешили.

– Что будем делать, господин капитан? – спросил поручик. – Пешком далеко. До вечера не дойдём. А там, у Ганиной Ямы наши люди работают, уже пятый день без замены.

– Мотор нам не положен. Упряжка нужна. Реквизировать. С гарантией оплаты. Дадите хозяину расписку.

– Командование заплатит?

– Разумеется, – сухо ответил капитан.

– Господин капитан, – подал голос станционный начальник. – Тут такая оказия… Через несколько минут пройдёт «Орлик». Бронепоезд чехословацкий. Вам же туда надо, где царскую семью закопали?

Чемодуров вздрогнул и отвернулся.

– Всё-то ты знаешь, братец, – усмехнулся Малиновский. – При чём тут бронепоезд?

– Пусть бы вас и подбросил.

Капитан и Наметкин переглянулись.

– Осталось только остановить военный поезд с вооружёнными до зубов людьми, – сказал следователь. – Я не берусь.

– Знаю я этот бронепоезд, – вдруг заявил Шереметьевский. – И командира знаю.

– Ваши предложения?

– Есть у меня предложения… На пару минут разрешите отлучиться, господин капитан? – спросил поручик, расстёгивая кобуру.

– Собираетесь пустить в ход оружие против чехов? Понимаете, что будет, если вы хоть раз выстрелите? Даже если просто покажете им наган?

– Не извольте беспокоиться, полковник. Не будет выстрелов. Чехи сами остановят свой бронепоезд. Добровольно.

– Отчего же?

– Из любезности.

С наганом в правой руке, придерживая левой шашку, поручик исчез в домике начальника станции. В тот же момент послышался рёв паровоза.

Из-за поворота медленно выполз грязно-зелёный бронепоезд с пятью блиндированными вагонами. Издалека было видно, что штатной броней защищён только паровоз, а вагоны обиты листами обычного кровельного железа.

Бронепоезд «Орлик»

– И это бронепоезд? – усомнился Наметкин.

– Точно было бы сказать «шпалопоезд», – сообщил Малиновский. – Вагоны изнутри выложены обычными шпалами. Семидюймовый снаряд не выдержат, а пулемёты и малый пушечный калибр – вполне. Да и нет у красных артиллерии крупного калибра.

Поезд, щедро выпуская пар, приближался, но справа неожиданно щёлкнул семафор, красно-белая «рука» опустилась.

Заревел паровоз, гудочный пар тучей закрыл небо. Сверху посыпались дождевые капли, пахнущие углём. Мгновенный тёплый дождик, сотворённый паровозным паром, прошелестел и высох, не долетев до булыжника перрона.

Одновременно открылись люки в крышах вагонов, бронепоезд ощетинился пулемётами – два «максима», остальные «гочкисы» и «льюисы».

Дверь паровозной будки отворилась, выглянул чумазый машинист. Начальник станции снял красную фуражку и помахал машинисту. Тот в ответ махнул рукой.

Из дома начальника станции показался чехословацкий унтер с перекошенной физиономией. За ним – поручик Шереметьевский, потирая пальцы правой руки с ушибленными суставами.

Открылась дверь штабного вагона, и на перрон легко соскочил офицер в русском мундире, подпоручик, за ним двое легионеров.

– Что происходит? – раздражённо спросил офицер. – Почему закрыт семафор? Кто посмел?

Капитан Малиновский козырнул и представился.

– Подпоручик Лебедев, – приложил ладонь к козырьку командир «Орлика».

Через минуту вся группа была в штабном вагоне, и капитан Малиновский угощал командира бронепоезда папиросами «Зефир».

Действительно, изнутри стены вагона были выложены железнодорожными шпалами, от них шёл удушливо-острый запах креозота, безжалостно выедавшего глаза.

Командир приказал открыть блиндированные окна. В вагоне посвежело, запахло спелой пшеницей и васильками – поезд вырвался в открытое поле, а подпоручик делился последними новостями. Радостными, как оказалось.

– Огромный успех! – с восторгом заявил Малиновский. – И неужели на всю Казань у красных даже батальона не нашлось?

– Батальон, может, и был, – ответил Лебедев. – Но личный состав никакой. Необученные рабочие, немного молодёжи, пороху не нюхавшей. Наш внезапный удар с флангов решил всё. С востока – отряд капитана Каппеля, с запада – чехословаки. Но многим красным удалось вырваться. Бежали пуще зайцев. Трофеи взяты просто баснословные! Даже учёту не поддаются. А главное, золото! Весь золотой запас империи. Не говорю уже об оружии и боеприпасах на складах, ещё царских.

– Потрясающе! – воскликнул профессор.

– Невероятно! – качал головой капитан. – Уму непостижимо!..

– Откуда в Казани золотой запас империи? – удивился Наметкин.

– Ещё в пятнадцатом году правительство по указу царя загнало в Казань имперский запас. На случай сдачи Петрограда немцам, – пояснил профессор Медведев. – Они уже тогда были готовы стать на колени перед кайзером.

– Свежо предание… – буркнул поручик Шереметьевский.

– Просто вас не известили, – мстительно пояснил Наметкин.

– Там было ещё и залоговое золото. Для Северо-Американских Соединённых Штатов. Американцы обещали построить за наши деньги пороховые заводы для снабжения нашей же армии. Промышленнику Дюпону химик Менделеев даже формулу лучшего в мире пороха передал. Бездымного. Без всякой компенсации. Завод американцы обещали к 1919 году.

– То есть, после войны, – усмехнулся подпоручик. – Как раз ко столу.

– Много золота взяли? – спросил Наметкин.

– Очень много. Полтысячи тонн. Сорок вагонов. Говорят, на шестьсот миллионов рублей, не меньше.

– Да, колоссальное событие, – повторил капитан Малиновский. – Теперь смело можно утверждать: победа за нами! Уже очень скоро вся Россия будет наша. Лично у меня отныне никаких сомнений.

– Где вас высадить? – спросил подпоручик.

– На переезде номер 184. Как раз около Коптяков.

Подпоручик снял трубку внутренней связи и дал команду машинисту.

– Слышал, что Романовых большевики немцам отдали, – сказал подпоручик Лебедев. – Что же вам тогда в Коптяках?

– Следствие даст вывод, официальный и окончательный. От него зависит, как мы дальше будем строить политику – внешнюю и внутреннюю, – пояснил Малиновский.

Заскрипели, запищали буксы, поезд тряхнуло – деревья за окнами побежали назад медленнее и вдруг остановились. Поезд вздрогнул, встряхнулся, как рабочий мерин. Локомотив коротко рявкнул, выпустил пар. И сразу прогудел внутренний телефон.

Подпоручик снял трубку, выслушал.

– Ваш выход, господин капитан.

Знаменитый белогвардейский командир Владимир Каппель

Четверть часа пешком по лесным тропинкам, и группа в Урочище Четырёх Братьев у Ганиной Ямы.

Под огромной берёзой сидели солдаты, над их головами плыло махорочное облако. Пожилой унтер медленно и снисходительно говорил:

– Ты, Семён, не гони феньку. Я сам сидел в остроге у большевиков, на своей шкуре попробовал.

– И за что тебя? – спросил сосед.

– В облаву попал. Месяц продержали.

– И что? Санатория у них там?

– Дурак ты, Семён. Тюрьма – она и есть тюрьма, марципанов не дают. Только я не о том. Как они своих, кто снасильничает хоть девку, хоть бабу, быстро правят.

– Быстро, гришь?

– А то! Утром арест – вечером расстрел. При мне израсходовали двух своих солдат. Добровольцев с пивоварни Злоказовых.

– И что злоказовцы?

– Поповскую дочку снасильничали. В могилёвскую губернию всех! А чехи – те просто наших девок хватают, в свою борделю волокут. Никто им ничего.

– Есть и такие курвы – сами к ним бегут. За деньги.

– Из нашего села три лярвы к ним наладились. Солдатки, вдовы.

– Смирнов! – подошёл поручик Шереметьевский. – Лясы точишь. А работа?

– Здравия желаю, господин поручик, – неторопливо поднялся унтер. – Работа работается, тут мы пять минут, перекурить.

Ганина Яма. Фото 1918 года

– Ну, показывай, что наработал.

Рядом с полузатопленной шахтой у пожарной помпы трудились двое солдат. Мутная вода из шахты стекала по длинной брезентовой кишке в затхлое озерцо, оно же Ганина Яма. Увидев офицеров, солдаты бросили помпу и вытянулись.

– Ты что ж, Смирнов, так и качаешь воду пятый день? – разъярился поручик Шереметьевский.

– Как приказано, – ответил унтер.

– Врёшь, ракалья! Ты же ничего не выкачал.

– Господин поручик, качаем даже ночью, посменно. Почему всё так – не взять в толк.

– Так-так-так… Что за сон, в самом деле? – озадачился поручик.

Следователь Наметкин прошёлся по берегу озерца. Собственно, это была просто большая лужа с обрывистым берегом. Заглянул в шахту, покачал головой.

– Сообщающиеся сосуды, – сказал он.

– Что сие значит? – спросил поручик.

– Шахта и озеро соединяются. Сизифов труд. Никогда не видел такой бессмыслицы.

– Вот оно! – воскликнул унтер Смирнов. – В голову не приходило!

– Чтоб приходило, надо сначала голову иметь! – вскипел поручик. – Тащи шланг, выводи воду в сторону.

– Зачем вы вообще осушаете? – спросил следователь.

– Там, в шахте, что-то есть… Возможно, здесь, на этой площадке, они сжигали трупы. И закидали пожарище свежей глиной. А вот там малый костёр разложили, закусывали.

– Ещё нашли немного, – доложил унтер.

На грязной простыне под сосной лежали обгоревшие пуговицы, снова крючки от платьев, наполовину сгоревшая дамская сумочка, частично изрубленная. Осколки изумруда и несколько потемневших жемчужин. Чуть в стороне – небольшой драгоценный камень водянистого цвета. Наметкин взял камень, потёр его рукавом, и камень неожиданно заискрился и заиграл на солнце прозрачными гранями.

– Бриллиант? – предположил Наметкин.

– Без сомнения, – сказал профессор Медведев. – Если здесь, действительно, сжигали трупы инфицированных животных, то это были очень дорогие животные…

– Андрей Андреевич! – позвал Наметкин. – Ваши водовозы ещё месяц будут качать.

– Вы что-то желаете предложить? – вскинулся поручик.

– Желаю. Прикажите прокопать траншею от озера на склон. И всё.

Шереметьевский переглянулся с капитаном. Малиновский кивнул.

Через полчаса траншея была готова, вода из Ганиной Ямы с шумом хлынула под склон. Скоро показалось чёрное илистое дно. Там прыгали несколько лягушек, и сверкала чешуёй мелкая рыбёшка. А ещё через час опустел и шахтный ствол. Оттуда солдаты достали осколки гранаты, труп щенка или мелкой собачки, отрезанный человеческий палец и вставную челюсть, нижнюю.

– Боткина челюсть, Евгения Сергеевича, – уверенно сообщил доктор Деревенко. – Или, как минимум, чрезвычайно похожая.

– Как же она могла сюда попасть? – удивился Наметкин.

– Вместе с хозяином, – сказал профессор Медведев.

– С хозяином… – задумался Наметкин. – Но с каким хозяином? Живым? Мёртвым?

– Вы полагаете, красные сожгли доктора Боткина живьём? – усмехнулся Медведев.

– Извините, профессор, но у нас пока нет оснований полагать, что здесь уничтожали Романовых, – возразил Наметкин. – В конец концов, челюсть мог потерять кто-то из рабочих.

Медведев достал свою лупу и внимательно рассмотрел зубной протез.

– Фарфор, серебро, легированная сталь… – медленно произнес он. – Не рабочий – богач. Где видели такого? Терентий Иванович! – позвал он Чемодурова. – Был у Боткина съёмный зубной протез?

– Не помню… – проскрипел Чемодуров. – Был. А может, не был.

– А палец? – спросил Наметкин. – Владимир Николаевич, что скажете?

Глубоко вздохнув, Деревенко рассмотрел палец и указал на след от кольца.

– Отрезали, чтобы снять, – сказал он. – Не отрублен палец. Аккуратно отрезан.

– Не знаком вам?

– Очень ухожен… Маникюр… Похож на… палец государыни, – шёпотом сказал доктор.

– А собака?

– Ничего сказать не могу.

Наметкин попросил у профессора протез, вынул из кармана мягкую тряпочку и почистил челюсть.

– Не дешёвая вещь, – согласился он. – Вы исключаете случайное попадание, профессор? Просто обронил кто-то когда-то.

– Отчего же, – возразил Медведев. – Не исключаю. Но если это всё-таки челюсть Боткина, то у живого доктора она выпасть изо рта не могла. У мёртвого тем более.

– Простите, не понял! – удивился Наметкин. – Ни у живого, ни у мёртвого? Почему у мёртвого не могла?

– Трупное окоченение.

– В таком случае, вы правы: челюсть никак не могла покинуть мёртвого хозяина, – согласился Наметкин.

– И всё-таки могла! – неожиданно заявил Медведев. – При расчленении трупа.

Покачав головой, Наметкин сказал:

– У меня есть ещё одно соображение. Уликиподброшены. Чтобы подсунуть нам ложную версию.

– Зачем? – удивился Медведев. – Если их передали немцам, зачем ложный след? Договор не был секретным. И с какой стати им убивать лекаря? За каким дьяволом устраивать крематорий? Дорого и труда много надо. Закопали бы доктора в общем могильнике, и дело с концом. Как вы считаете, Дмитрий Аполлонович? – повернулся Медведев к капитану Малиновскому.

Поразмыслив, капитан сказал:

– Разумеется, мне тоже трудно сказать что-либо наверняка. Но, безусловно, ради одного трупа Боткина, не стоило несколько суток держать местность в оцеплении и устраивать, как вы изволили выразиться, крематорий. Я более склонен к версии Алексея Павловича. Скорее всего, здесь, действительно, уничтожали животных. Или останки каких-тоособенныхжертв, тайно расстрелянных, память о которых большевики хотели сжечь вместе с их трупами.

– Предлагаю, господа, на сегодня закончить, – сказал Наметкин.

Дальше следствие пошло стремительно и без проблем. Наметкин подробно осмотрел особняк Ипатьева – от чердака до подвала, сделал опись найденных вещей Романовых. Генерал Гайда позволил ему занять для работы комнату, где размещалась красная охрана особняка. Здесь следователь ещё раз допросил Алфёрова и других крестьян. Оформил показания Шереметьевского и некоторых крестьян – из тех, кто в середине июля был задержан у железнодорожного переезда красными.

Через несколько дней он принёс новому товарищу прокурора Остроумову протоколы допросов, осмотра Ганиной Ямы и особняка.

– И это всё? – удивился Остроумов.

– Так точно. Полагаю, дело можно закрывать.

– Но где ваша версия? Где постановление? Где досудебное заключение? Где, в конце концов, обвиняемые в убийстве Романовых?

– Николай Иванович, – проникновенно ответил Наметкина. – Не бывает обвиняемых там, где нет события преступления. Военные власти придумали свою единственную версию и упёрлись в неё, как бараны. Им нужен убитый царь.

– Для какой же надобности?

– Чтобы пугать заграницу. И требовать все больше военной помощи против большевиков.

– Сейчас, после захвата золотого запаса, нам не очень-то и нужна помощь Антанты. Всё сами купим, – сказал Остроумов.

– Но чтобы купить, надо иметь продавца. И не алчного зверя, который воспользуется тем, что у нас нет другого выхода… В любом случае, господин прокурор, не взыщите, но я не проститутка по заказу. И не буду повторять бред военного начальства, даже если это очень полезный для политики бред.

– На что вы намекаете?.. – прищурился Остроумов.

– Ни на что. Прошу отставить меня.

Остроумов подумал.

– Дело своим постановлением передайте члену суда Сергееву.

Через день Наметкин принёс товарищу прокурора требуемую бумагу.

«13 августа 1918 года судебный следователь Екатеринбургского суда, принимая во внимание сообщение председателя екатеринбургского окружного суда от 30 июля/12 августа сего года №56 о передаче дела об убийстве семьи Романовых,

Постановил:

Сдать дело на 26 пронумерованных полулистах.

И.д. судебного следователя Наметкин»

– Хорошо, – сказал Остроумов. – Вам предоставлен бессрочный отпуск.

– Премного благодарен.

– Вы свободны, господин следователь.

Насчёт свободы Остроумов накаркал.

Как только Наметкин вышел из здания суда, его схватили чехи и доставили капитану Зайчеку.

С тех пор судебного следователя А. П. Наметкина никто никогда не видел. Так и пропал. Без следа.

7. ЛЕВ ТРОЦКИЙ: НИ ПЯДИ ЗЕМЛИ БЕЗ БОЯ!

(Обращение к трудовому населению)

РУССКИЙ народ хотел и хочет мира. Рабочие и крестьяне, истощённые войной, дали в дни Октябрьской революции своей Советской власти строгий наказ: добиться мира. Выполняя наказ трудящегося народа, Советская власть открыто и решительно вступила на путь мирных переговоров.

Германское правительство, пользуясь временной слабостью страны, разорённой и расстроенной имущими классами, продиктовало нам небывало тяжкие условия мира. Советское правительство эти тяжкие условия подписало. Более того: озабоченное сохранением мира для истощённых рабочих и крестьян, Советское правительство считало и считает своим долгом строжайше соблюдать столь тяжкие для нас условия Брест-Литовского договора.

Однако было бы величайшей ошибкой утверждать, будто сохранение мира действительно обеспечено. Нет, рабочие и крестьяне! В Германии есть могущественная партия, которая не удовлетворена даже Брест-Литовским миром и хочет новых и новых захватов, стремится к полному экономическому и политическому закабалению Российской Республики. Эта партия крайних империалистов воображает, что при помощи штыков можно держать в подчинении двухсотмиллионный русский народ. Эта партия захватчиков попирает условия Брест-Литовского договора, нарушает принятую обеими сторонами демаркационную линию и стремится во что бы то ни стало бросить германские войска на Петроград, на Москву, на Кавказ, на Волгу и Урал.

Навстречу немецким захватчикам выступают русские предатели, готовые отдать немцам всю страну, только бы вернуть себе земли, богатства, чины и ордена. Такие предатели – кадеты, правые эсеры, меньшевики – действуют в Закавказье, в Крыму, на Дону, открывая дверь чужеземному вторжению.

Пролетарии Петрограда и Москвы!

Рабочие, крестьяне и казаки Дона, Кубани, Терека, Волги и Урала!

Если в Германии одержит верх крайняя империалистическая партия, немецкие войска вторгнутся в те пределы, где ныне господствуют рабочие и крестьянские советы, где земля и власть принадлежат трудовому народу. Это бедствие может обрушиться на нас каждый день.

Наши враги вообразили, что наше миролюбие означает нашу готовность отдать страну чужеземным насильникам. Нет, не для того трудовой народ России низвергал власть царя, чиновничества, дворянства и капиталистов, чтобы стать рабом германского империализма!

Русский народ хотел и хочет мира. Но если крайние империалисты Германии одержат верх и, отбросив прочь последние остатки Брест-Литовского договора, перейдут в наступление, рабочие и крестьяне и все честные граждане России, как один человек, встанут против хищников и угнетателей. Лозунгом Советской власти будет борьба, суровая, непримиримая, беспощадная борьба – до конца, до последней капли крови.

Хищники хотят захватить наш хлеб, наш скот, наши военные запасы, наши металлы. Пусть же ничто не достанется им. Совет Народных Комиссаров приказывает вам на пути наступления немцев увозить все запасы, все богатства, а чего нельзя увезти, то уничтожать. Ничто не должно достаться врагу.

На Украине бывало не раз, что крестьяне и рабочие противились вывозу или уничтожению имущества, надеясь сохранить его для себя. Они оказались жестоко наказанными. Пришельцы захватили все: хлеб, скот, уголь, металлы, машины и увезли к себе. Пример Украины должен послужить страшным уроком для всей России.

Рабочие, крестьяне и все честные граждане!

Готовьтесь отстаивать революционную Россию, готовьтесь к смертельному бою за Советскую Республику.

Наша армия ещё слаба. Но она быстро вырастет в случае неприятельского вторжения. Каждый из вас, молодой или старый, мужчина или женщина, должен стать защитником страны, которой угрожает гибель.

Ни одной пяди земли без боя! Ни одной крупицы народного достояния врагу!

Поэтому при попытке врага перейти в наступление местное население обязано под руководством своих советов строжайше соблюдать следующий приказ:

В первую голову вывозить боевые запасы. Все, что не будет вывезено, должно быть подожжено и взорвано.

Зерно и муку увозить или зарывать в землю. Чего нельзя зарыть – уничтожать.

Скот угонять.

Машины вывозить целиком или по частям. Если нельзя увезти – разрушать.

Невывезенные металлы – закапывать в землю.

Паровозы и вагоны угонять вперёд.

Рельсы разбирать.

Мосты минировать и взрывать.

Леса и посевы за спиной неприятеля сжигать.

Всеми силами и средствами затруднять врагам движение вперёд. Устраивать засады. Действовать огнестрельным и холодным оружием.

Обеспечивать себе тыл. А для этого поголовно истреблять шпионов, провокаторов, белогвардейцев, контрреволюционных предателей, которые оказывают прямое или косвенное содействие врагу.

Товарищи! Граждане!

Величайшая опасность надвигается на страну. Гибелью грозят ей хищники внутренние и внешние. Но наша страна не погибнет. Наш народ будет жить, как свободный народ в семье других народов. Героической борьбой за свою свободу и жизнь Советская Республика пробудит рабочих всех стран к борьбе против всех угнетателей и всех хищников.

Да здравствует свободная, независимая Российская Советская Республика!

Да здравствует международная революция!

Нарком военмор, член РВС Л. Троцкий

8. СЛЕДОВАТЕЛЬ СОКОЛОВ. ПЕШКОМ ЧЕРЕЗ ДВА ФРОНТА

Третий, «колчаковский», следователь Н. А. Соколов

В НАЧАЛЕ ЗИМЫ в Екатеринбурге появился странный и даже подозрительный субъект – худой, обросший, одноглазый. Другой его глаз был стеклянный.

Он постоял у входа в трактир на 1-й Береговой улице, изучая вывеску, с которой ухмылялся бурый медведь с головой больше тулова и надпись: «Трактиръ Сибирскiй Мишка. Заходи, выпей, закуси!» Поразмышлял, потом, хромая на обе ноги, неловко спустился вниз по ступенькам и устроился в дальнем углу за пустым, без скатерти, столом.

Осмотрелся. Изучил свои карманы, вытащил несколько измятых «керенок», горстку мелочи… Вздохнул, позвал полового, пробегавшего мимо, – один раз, второй:

– Человек! Человек, дьявол тебя побери!..

– Сей момент, уважаемый! – каждый раз весело отзывался половой и бежал дальше.

Только через полчаса половой остановился у столика одноглазого, который уже стал наливаться злобой.

– Чего-то желаете, господин-гражданин хороший? Али как?

Незнакомец замешкался с ответом, задумался нерешительно.

– Иль, может, на самом деле ничего вам тут не нужно? – нагло осведомился малый, разглядывая ободранное пальто клиента. – Тогда лучше вам в другое заведение. Так недалече закусочная для ямщиков. На Второй Береговой.

– Высек бы я тебя за твои советы! – рыкнул одноглазый. – Или в холодную на недельку… Распустились тут! Совсем обнаглели при большевиках.

– Воля ваша, господин-гражданин, как скажете… – малый состроил обиженную рожу, но по ней было видно: будь его воля, такого гостя он и на порог не пустил бы.

Хотя в трактире собирались не баре и не буржуи, а люд, в основном, простой – рабочие с Верхне-Исетского и Сысертского заводов, с фабрики Злоказовых, железнодорожники; бывали и старатели, но больше всего крестьян из окрестных сел – подёнщики, ремесленники, мелкие торговцы. Да ещё извозчики, как до революции, – лихачи, ломовые и ваньки.

Лихачи снова в лаковых, дорогих английских колясках на рессорах и на резиновом ходу, запряжённых парой, а то и тройкой, носились по улицам, возили богатую публику, и, как при царе, грозно рявкали: «Постор-р-о-нись!.. Держи пр-р-р-ава!» Людишки едва успевали выскакивать из-под копыт сытых и таких же наглых, как кучера, лошадей, кованных массивными подковами и сверкающих разукрашенной сбруей.

Ломовые, как и раньше, неторопливо развозили грузы на своих битюгах, сильно, впрочем, похудевших: и овёс кусался, и сено. Некому пахать, сеять и жать. Миллионы мужиков истреблены на войне. Много безотказных крестьянских лошадок тоже ушло на фронт – по мобилизации. Никого из военного начальства не заботило, как будут выживать крестьянские семьи, большей частью, многодетные, потерявшие и кормильцев, и лошадей. Без лошади, а не дай Боже, ещё и без коровы – совсем ложись и помирай. Во многих семьях пахарями стали бабы – одна у сохи, другая в упряжке вместо лошади, только что без хомута, чересседельника и вожжей.

Ваньки из извозчиков – самые бесправные и запуганные. Многие в городе не живут постоянно, а наезжают из окрестных сел: отъездит сутки и домой ночевать. Возят клиентов на старых колымагах, тощими лошадёнками. Кажется, скелет в коляску запряжён, а не лошадь. И ничего, чуть не падают лошадки, а всё равно молча и старательно тянут и даже на сено себе зарабатывают. Как не дохнут? Русские лошадки стараются не дохнуть.

Ваньки боятся всего и всех. Раньше боялись городовых, теперь милиционеров. Не имеешь государственного регистрационного номера – плати. Лошадь сбросила на проспекте навозные яблоки – плати. Харя у ваньки подозрительная – плати. Пьяным возишь клиентов или клиенты пьяные – плати. Трезвые – ещё хуже, совсем подозрительный ванька, плати вдвое. Остановился у трактира или ресторана, чтоб ночного седока подхватить, – пятак швейцару. Не заплатишь – пошёл вон, а швейцар ещё и в рыло даст. Иди жалуйся. Да кому?

По вечерам и ночью ванька берёт большей частью пьяных седоков и не знает никогда, заплатит пассажир обещанный гривенник или нет. Хорошо, если и вздумал не платить и так просто уйдёт. Иные же господа, особенно, из военных, совсем не любят о деньгах рассуждать, гневаются. Отмерит ваньке кулаком в харю, рявкнет: «Я за тебя, мерзавца, кровь проливаю на фронте, от немца защищаю, а ты с меня ещё денег требуешь, вражина, холуй германский!» А вот который клиент попадается из налётчиков, тот и пулю в лоб бедному ваньке может влупить.

И уйдёт не торопясь. Уже бывало такое. Волноваться убийце не о чем: полиции нет в России уже третий год. Вместо неё новопридуманная милиция из гимназистов и студентов. Толку от мальчишек никакого, милиционеры боятся разбойного люда ещё больше, чем бессловесный ванька.

Но недавно появились совсем другие, грозные милиционеры – из уголовных: карманники, фармазонщики, домушники, медвежатники, грабители и даже душегубы. И берут их на службу, без вопросов – всех берут. Деваться белым революционным властям некуда – прежних полицейских зачислять на службу нельзя, у них поражение в правах. Не чеку же, в самом деле, создавать, как у красных, по борьбе с бандитизмом. И без того в городе работать некому, а охранять порядок – тем более.

Тут появились на тёмных улицах неизвестные доселефулиганы. Эти – из подрастающих, чаще из безотцовщины или сироты погибших на германском фронте. Молодым шакалам, главное, силой поиграть – рыло прохожему начистить смеха ради, без зубов оставить. Заодно и кошель пощупать. Или барыне какой господскую морду ножичком – крест-накрест, если несговорчива и не желает по-доброму побрякушки отдать. Такиефулиганымногим девкам очень нравятся своей открытой, показной жестокостью, которую деревенские дуры, наехавшие в город, принимают за смелость и молодечество. Но вот чём больше всего неотразимфулиган – тем, что у него всегда в кармане деньга. Даже не считает. Вытащил ворох кредиток, взял сколько там наугад, швырнул на стол или прямо в морду официанту… Такой может хоть каждый день в портерную зазноб своих водить, одаривать, как настоящих барышень: то серёжки, то колечко, дорогое зеркальце или пудреницу с настоящей французской пудрой. А то принесёт платье, бросит на руки девахе своей – дорогое, бархатное, ещё сохраняет колдовской аромат заграничных духов бывшей хозяйки, какой-нибудь барыни или буржуйки.

У «Сибирского Мишки» сиживает и купечество. Теперь многие из них не купцы, а мешочники и спекулянты, но называют себя коммерческим классом. Возят контрабандой продовольствие из деревень и на чёрном рынке зашибают сумасшедшие деньги. Сам мужик в город продовольствие, прежде всего, хлеб, не везёт. Хлеб надо сдавать по твёрдым ценам, их ещё Керенский установил. Но после этих цен на вырученное мало что купишь. В городе дороговизна стала просто беспощадная. И никакие комитеты по дороговизне, созданные ещё Временным правительством, ничего не могут. Цены подскочили до облаков. На всё подряд. На керосин, мануфактуру, посуду, гвозди, топоры, косы, спички, соль, готовую обувь, на материю разную, на кожу – да на всё, даже на селёдку. Меры овса в иной день без досады не купить, поездка на ярмарку выходит дороже выручки. Потому мужик и выжидает хороших цен на хлеб, а пока гноит зерно в ямах, прячет от реквизиторов – от продовольственных отрядов: сначала от «временных», потом от красных, теперь от белых.

Заскакивают к «Сибирскому Мишке» по привычке

чиновники из городского суда и прокуратуры. Опрокинуть рюмку колчаковской монопольки и закусить стерлядкой или вонючим, но очень любимым местными деликатесом – омулем, заквашенным в бочке. Суд и прокуратура совсем рядом, через три дома, за площадью.

Но этот бродяга со стеклянным глазом, причём, чёрным (живой-то глаз оказался серый), с лилово-красными отмороженными ушами, – непонятный. Уши торчат из-под рабочего картуза, но рабочие так картузы не носят. Или он из паровозного депо?

«Нет, – решил половой. – Не рабочий. По сторонам так и зыркает. Определённо, большевик. Шпион, стало быть. Лазутчик. Пластун. Как бы патрульных незаметно кликнуть?..»

Посетитель что-то учуял в молчании полового – слишком внимательно тот рассматривал гостя. И злобно зыркнул на холуя живым горящим глазом.

Малый притворно опустил взгляд. И тут увидел под столом ноги гостя. Старые грязные лапти посетителя были по краям покрыты чёрной коркой. Снег под ними таял, превращаясь в розовую лужицу.

«Господи! Мать честная, ноги-то!.. Как сбил!.. – беззвучно ахнул половой. – Откуда ж ты явился, бродяга? Нет, не большевик. Или он? Вот капитану Зайчеку интересно будет…»

– Так берём что-нибудь, уважаемый? – теперь не нагло, а почти сочувственно спросил половой. – Или не решили? Тогда я попозже подойду («Надо ж все-таки милиционера тихо позвать»).

Но не успел явно-тайный большевик и рта открыть, как из-за спины полового раздался сочный баритон.

– Николай Алексеевич! Родной вы мой! – восклицал усатый, небольшого росточка судейский чиновник в старом вицмундире. Он широко улыбался и протягивал бродяге обе руки.

Тот не шевельнулся. Мрачно сверлил судейского единственным глазом.

Половой отступил на несколько шагов, поглядывая на дверь, и всё не мог решить – бежать за милиционером или дождаться заказа.

– Ужель не узнали? – удивился и даже обиделся чиновник.

Отмороженный злобно продолжал молчать. Усатый чиновник чуть шевельнул в воздухе пальцами, и малый, словно чёрт из табакерки, вмиг оказался рядом.

– Стул, – приказал судейский.

Второй стул тоже явился мгновенно, словно из воздуха.

– Никак не вспоминается? Устали, видно. Издалека, похоже, добирались, – судейский как бы защитил одноглазого от самого себя. – Сергеев, судебный следователь. Мы же вместе учились, Николай Алексеевич. Не могу не узнать однокорытника Соколова и пройти мимо! Или… ошибаюсь? Тогда прошу великодушно простить за беспокойство, – и он отступил на шаг.

– Узнать я вас узнал… – резким и скрипучим фальцетом выговорил одноглазый. – Только что не сразу, Иван Александрович, не обессудьте. Тут про себя забудешь, кто есть…

– Откуда же вы? – спросил Сергеев, присаживаясь. – Каким счастливым светом?

– Из самой Пензы. Счастливым пешедралом.

Сергеев даже привстал от изумления. Снова сел, бросил короткий взгляд под стол, тоже увидел окровавленные лапти, поразился. Вздохнул и покачал головой.

– Из самой Пензы? Неужели? И пешком?..

– Я же ясно сказал: пешедралом! – раздражённо повторил одноглазый. – Ногами – вот этими!

– И уши…

– А что уши? – спросил одноглазый, прикоснулся к правому и поморщился. – Отморозил, конечно, – криво усмехнулся он. – Ничего! Болят… значит, не отвалятся.

– Так-с! – судейский решительно повернулся к половому. – Неси-ка, любезный, нам… Ну, там графинчик для начала. Паюсной два порциона, потом щей, только сегодняшних и с огня. Гурьевской, конечно, две. Да не забудь к графинчику каспийских стерлядок в лавровом маринаде, а к ним белужий бок – тоже на двоих…

Половой глянул по сторонам и тяжко вздохнул, сотворив плаксивую рожу.

– Извиняюсь, господа, но ничего из деликатеса нету. Щи вот могу. Больше никак. Каша есть, монополька. Ни икры, ни стерляди, ни белуги. Всё.

– Как так всё? – удивился судейский. – Мне-то не ври, Ермолай! Насквозь тебя, шельмеца, вижу. Третьего дня ещё все было!

– Так то было третьего, правда ваша. А нонче ничего. Вчера не было привоза. И сегодня. Красные засели в Астрахани. Свои рыбаки тоже не привозят – белых боятся, что арестуют. За спекуляцию.

– Да что же это такое? – растерянно проговорил судейский, оглядевшись по сторонам.

– Ничего нету, – повторил половой.

Но склонился к самому уху Сергеева и прошептал:

– Вот ежели за царские… николаевки золотые, то для таких господ можно и найти.

– Что-о-о? – взревел судейский. – Что ты сказал, образина? Ах ты, подлец! – он схватил полового за ухо, потянул вниз и стал выкручивать. – Николаевки тебе? Империалы золотые? Царя выжидаешь, ушкуйник!.. Говори: много вас тут, изменников, монархистов продажных в трактире сидит? В остроге сгною!

– Виноват! – завопил половой. – Виноват, ваша милость Иван Александрович! Не так вы меня поняли!

– Всё я правильно понял, разбойник!

– Каюсь, не так сказал! Не то слово, по глупости. Оно само вылетело!.. И откуда, проклятое, взялось! Не так меня поняли, господин судья!

– А как надо понимать? – поинтересовался Сергеев и потянул ухо ниже.

– Так, что с других, с нехороших и недостойных гостей – с большевиков или эсеров – и золотые можно стребовать, а с достойных господ, особенно, из судейских, грех вообще деньги брать, – затараторил половой, наливаясь кровью. – Всё сейчас я мигом! За любые, и за «сибирки» тоже, – сдавленно добавил он.

Но судейский потянул ухо ещё ниже.

– Отпустите его, Сергеев, – хрипло проговорил бродяга. – Пусть хоть щей принесёт. Почему-то есть захотелось. Ещё два дня назад. А вы как?

– И я тоже голоден, как зверь! – радостно заверил Сергеев. – Как волк зимой! Как Минотавр! Как циклоп Полифем! Тоже не завтракал. Вошёл вот сейчас, сразу вслед за вами… Но какая удивительная встреча! В наши времена все друг друга только теряют, находит мало кто.

Он разжал пальцы, и освобождённый половой отскочил на безопасное расстояние.

– Запомни, мизерабль! – внушительно заявил малому Сергеев. – Ты давно живёшь не в российской имперской сатрапии и не в красной жидовской малине «ре-се-фе-се-ре». А в вольной Сибирской республике под началом его высокопревосходительства Верховного правителя всей России гражданина контр-адмирала Колчака Александра Васильевича. Только ляпни мне ещё раз про Николашку Кровавого! Никаких «николаевок», подлец! Все царское отменено. Навсегда. Хождение имеют только свои, народные, так сказать, «колчаковки»! – он улыбнулся Соколову и пояснил: – Так в народе называют новые деньги. Ещё «сибирками»…

– Мигом, господа-граждане, я мигом! – заверил половой и исчез в буфетной.

– Чтоб через две секунды всё на столе! – крикнул вслед Сергеев

– Вы что, Сергеев, всерьёз? – мрачно спросил Соколов. – Так уверены?

– Принесёт, принесёт! Никуда не денется.

– Я о другом.

– О чём же?

– О том, что царские деньги отменены. Навсегда. И что эти… «колчаковки» ходят наравне?

– Гм, – кашлянул Сергеев. – Не наравне, Николай Алексеевич, а самостоятельно. Денежные билеты нового демократического и абсолютно свободного государства – Сибирской республики. Это момент принципиальный. Республике ещё не хватает своей наличности, не научились мы печатать деньги с хорошим качеством, чтоб и за границей свободно обращались. Так что иногда и «керенки» идут, – он хлопнул себя по левой стороне вицмундира, под тёмно-синим сукном которого явственно проступали очертания толстого бумажника. – Но это временные трудности.

– Разве золото на всей земле отменили?

– На золотых «николаевках» – народная кровь, – внушительно сообщил Сергеев.

– Да неужели? – злобно хохотнул Соколов. – И как только вам, Сергеев, и вашим большевикам с эсерами удаётся её там разглядеть?

Судейский улыбнулся и сказал дружески-укоризненно:

– Николай Алексеевич, голубчик! Ну, какой же я эсер? Я всегда сочувствовал одной партии – конституционных демократов, то есть партии народной свободы. Но только сочувствовал. Иногда. А теперь, когда в Сибири, наконец, твёрдая законная власть, когда дождались, наконец, Верховного правителя, всенародного диктатора – беспартийного, между прочим!.. Теперь кадеты мне не интересны. Так что я тоже беспартийный. Так для России лучше.

– Знаете, бывший коллега, – проговорил Соколов с отвращением. – Я, пожалуй, пойду. Мне нужен штаб адмирала.

– Как так? А щи куда? Графинчик? Закусочка?

– И к тому же средства, достаточные для заказанного, мной не предусмотрены, – добавил позорное признание Соколов.

Сергеев побагровел, даже слезы показались. Он протянул к собеседнику обе ладони и взмолился:

– Николай Алексеевич! Голубчик! Какие могут быть между нами счёты? Мы же однокорытники. А что может быть крепче студенческого братства! Сочтёмся. Как у Пушкина? «Сегодня ты, а завтра я!» Понадобится, вы меня выручите. Вот устроитесь, осмотритесь. Все пойдёт у вас хорошо. Ведь вы, как я вижу, не… левый? Насколько помню, ваши взгляды были несколько иными, не левыми, то есть…

– Мои взгляды никогда не менялись и остались прежними! – с ненавистью отрезал Соколов. – Попался бы большевикам, валялся мой труп в первой же канаве. Я о другом. Вы, действительно, считаете, что здесь больше не территория Российской империи? И царские деньги навсегда отменены?

– А что же ещё здесь? Где она, империя? Профуфукал её Государь император! И какая империя без императора. А Михаил, брат его августейший? Который так и не стал Михаилом Вторым. Сей аристократ в настоящий момент, когда отчизна страдает, в Сиаме с гейшами развлекается, опиум с одалисками курит. Или что у них там для оживления бытия…

– В самом деле?

– Неужели не знаете? Насчёт Михаила Романова – последние сведения, надёжные. Долго же вы пробыли на большевистской территории, да… а ведь товарищу Троцкому и его пропаганде соврать – раз плюнуть. То они писали, что император расстрелян, а семья жива. То вдруг каких-то эсеров кинулись судить якобы за расправу с Романовыми. И засудили, и расстреляли! А то вдруг стали предлагать немцам царя со всем семейством – в обмен на каких-то немецких красных разбойников… Чушь все это! – и пригнувшись к Соколову, зашептал ему на ухо: – У нас всегда была надёжная агентура в германском генеральном штабе. Оттуда и сообщили конфиденциально: Романовы уже там. Все! Вывезли их немцы. Без всякого обмена. Ещё в июле. Через Пермь. По железной дороге. И всех слуг вывезли. Только сумасшедший Чемодуров в России остался. По случайности. Просто забыли его.

– Лакей?

– Точнее, бывший камердинер. Бывшего царя.

– А кого же расстреляли в особняке инженера Ипатьева? Красные сообщали, что…

– Да, красные троцкие! – неожиданно перебил его Сергеев. – Только они и сообщали. Больше никто. Солидные европейские газеты неумную версию расстрела царской семьи не поддержали.

– А вы поддерживаете версию европейскую? Уверены?

– А мне не надо быть уверенным! – заявил Сергеев. – Судьба Романовых для меня – не вопрос веры. Я же сам и вёл следствие по делу о так называемом «расстреле». И сейчас веду, точнее, заканчиваю. Какой к черту расстрел! Чушь собачья! Спектакль. Инсценировка. Но Колчак требует доказать, что расстрел все же состоялся.

Соколов долго смотрел на свои подмороженные лиловые руки с выпирающими костями и суставами.

– Однако… – сипло заговорил он. – Однако же, были сведения, что до вас велось ещё одно следствие.

– Следствие! – фыркнул Сергеев. – Разве это было следствие? Наметкин из судебной палаты подрядился прославиться. Месяц выкачивал воду из какой-то лесной шахты, чтобы достать оттуда трупы якобы убиенных. Полный идиот. Выкачивает из шахты, а вода туда прямиком из озерка по соседству снова вливается. Когда догадался, навезли пожарных насосов, целиком все озеро осушили. До дна. Вот тогда он и шахту освободил.

– И что же, нашёл что-нибудь? – спросил Соколов,

Зрячий глаз его сверкнул и тут же погас.

Сергееву стало почему-то не по себе. Он глянул в сторону буфетной, но полового не увидел.

– Ничего. Хоть и бездельник, но на поводу у военных не пошёл, – как можно небрежнее ответил Сергеев. – Что он там выкопал? Чей-то палец отрезанный и кусок кожи. То ли свиной, то ли говяжьей… Сам не знает. Челюсть вставную, не известно чью. Деревенко, лейб-лекарь, говорил, что Боткина челюсть, но не уверен, на ней не написано. Пропала потом. Себе Наметкин протез, наверное, взял, шельмец.

– А вы лично пришли к окончательному выводу?

– Пришёл. И вывод мой звучит – так я и прокурору доложил: «Исследованная местность не исследована. Останки Романовых, о которых все говорят, что они здесь, я не нашёл. И никто не найдёт. За неимением таковых». И прокурор Старынкевич согласен и мой вывод утвердил, использует во всех докладах. Верховному, однако, не понравилось. А особенно вскипел генерал Дидерикс.

– Что за генерал?

– Назначен осуществлять руководство следствием.

– Криминалист?

– Ни ухо, ни рыло. Штабная крыса. Из немцев, между прочим. Только под ногами путался, лез, куда не следует. Неприятный тип. Хам в золотых погонах. Тоже прославиться хочет.

Соколов замолчал.

Пауза становилась все невыносимее, но зато стал хорошо слышен разговор за соседним столом трёх извозчиков – ломового, лихача и ваньки.

Сначала Соколов и Сергеев не обращали внимания на мужицкую болтовню, но вдруг оба напряглись и стали прислушиваться.

– Намеднича, братцы, опять явление Государя было, – внушительно сказал ломовой.

– Где же теперь? – спросил ванька.

– На сей раз у Старых Низковец, которые за Коптяками.

– И чё, ты сам видел?

– Сам-то нет, но верный человек сказывал, – заверил ломовой. – Чистую правду.

– Ну, дак и ты расскажи! – потребовал лихач. – Чиво он? Какой?

– Государь-то? Такой, как и доселе являлся. Весь в крестьянском, тулуп нагольный, только порты военные, генеральские, в лампасах, и сапоги – со шпорами, – ответил ломовой.

– Ну как же! – согласился ванька. – Не в лаптях же ему или валенках.

– И шапка на нем соболья.

– Враки! – заявил лихач. – Большевики ещё летом расстреляли и царя, и всю его родню в доме на Вознесенском. Дядька снохи моей напротив енженера Ипатьева квартировал у купца Попова. А в нижнем этаже располагалась охрана красная. В ту ночь, летом, дядька проснулся, слышит – выстрелы с той стороны. «Понял я тогда, – говорит. – Всё понял».

– Всё-то ты знаешь, брат, да не на всё хват! И дядька твой такой же бахарь, как ты, Елфим, – обиделся ломовой. – Как же могли царя расстрелять, если немец приказал большевикам отдать ему и Государя, и Императрицу, деточек всех и людей.

– Это так, – поддержал его ванька. – Немец – он, знаешь… Он – сила! Попробуй не отдай.

Лихач помолчал и со вздохом проговорил:

– Ну, ежели немец… Тут так – не попрёшь супротив него.

– Дак чаво грит? Государь-то? – спросил ванька.

– Дак чего… Всю правду. Подожди, дескать, народ русский, потерпи ещё малёхо, вот ужо высвобожу тебя насовсем, недоимки все прощу и земли дам вволю – сколько за день обойдёшь. В смуте нонешней, грит, все мои псы неверные дворяне виноваты да генералы! Оне одне виноватые, а я им верил, и вот как они и меня, и народ мой русский обманули! – нараспев причитал ломовой, словно дьякон в церкви. – Стали они, псы смердящие, промеж меня и моего народа возлюбленного. Стали, яко стенка, яко гидра многоголова, яко чудище стозевно!.. Вот за то, грит Государь наш, я им перву страшну казнь назначу по справедливости. Кто прав, кто виноват – всяк своё получит. А тогда и наступит на земле царство русское, яко небесное…

Мужики перекрестились. Лихач недоверчиво пощипывал свою бороду седым клином.

– Во где чиста правда! – заявил с воодушевлением ванька. – Кто ещё так сказать и так сделать может? Только Государь Всея Святой Руси. А про дворян? Опять одна правда. У нас что дворянин, так жид крещёный али немец.

– А посеред русских что? Нет дворян? – возразил лихач Елфим.

– Дак сколько их тех, русских, – махнул рукой ванька. – И куда подевались!..

Лихач посопел и оставил бороду в покое.

– Ну, может, оно и так, – нехотя согласился он. – А ты мне скажи! – потребовал он. – Верно, что Государь с красной звездой во лбу ходит? На картузе у него та звезда. О пяти лучах. Сатанинска!

– Есть у Государя красна звезда. Не на картузе – на собольей шапке. Только слышал я от попа нашего, что та звезда в пять концов как раз против Диявола. Так что не Сатанинска та звезда, а наша! – твёрдо заявил ломовой.

– Это ж сколько ты, Аким, ханжи выпил с твоим попом? – возмутился Елфим. – Красну звезду – её ж одне большевики с жидами и коммунистами носят! Сатане они служат… с твоим попом.

– Сколько я ханжи выпил, до того тебе дела нет, – отрезал Аким. – Откуда ты вывез, что ту звезду одне большевики носят?

– Ещё чекисты и жиды, – вставил ванька.

– Вся красна армия – это есть! Носят, – заявил Аким. – Командеры, простой солдат – на картузах. А при Государе Императоре разь не носили те звезды? В те же пять концов? Все носили ту звезду – офицеры, генералы, судейские. Только серебряну, на погонах носили! Оне тоже Сатане, Елфим, служили? Так и ноне все белые её ж опять носят. Хочь у Колчака, хочь у Деникина. Тока не на картузах. Обратно ж, на погонах! – упрямо повторил он. – Выдь на улицу и посмотри.

– Точно так, – согласился ванька. – У красных только во лбу. Тут их и не различить…

И все трое решили, что не отличить, у кого большевицкая звезда на лбу – у чекиста, жида, большевика или у красного солдата или командира. А теперь и у царя она, да зачем ему?

– Затем, – пояснил ломовой Аким, – что Государь такой знак даёт: большевиков он на службу себе возьмёт. Заместо дворян. А коммунистов разгонит. И к белым офицерам у него тож доверия нету. Там же дворяне одне собрались. Оттого и говорит народу Государь: предали дворяне с офицерством и его, и Святую Русь. И он их всех покарает.

– Погодь, погодь, Аким! – вдруг спохватился лихач Елфим. – Дак как же Государь по Сибири ходит, коль его немцы к себе затребовали? И в Германию вывезли?

– А кто тебе таку дуру сказал, что в Германию? – усмехнулся свысока Аким.

– Дак ты ж сам сейчас и сказал!

– Фефёла ты, Елфим, был такой и будешь! – заявил торжествующе Аким. – Немец, он только семейство Государево забрал для схрону, а Государь отказался к немцу ехать. Не брошу, грит, никогда Рассею – и точка! А то какой же я буду царь в той Германии? Русский или заграничный? Нет, от Рассеи-матушки я никуда. Так и сказал немцу!

Елфим снова взялся за бороду.

– Не сильно-то он её соблюдал, Рассею… – хмуро возразил он. – Чаво ж он тогда с престола сошёл? Сам же сошёл – никто его не скидывал оттедова. Отрекшись! А, Петруха? – спросил он у ваньки. – Что скажешь на то?

– На все воля Божья, – вздохнул Петруха.

– Вот оно! – торжествующе заявил Елфим. – Сам говоришь: без воли Божией ни один волос с головы не выпадет! А тут царя с престола сверзить. Разве такое без Бога бывает? Или не бывает? – хитро прищурился он.

– Не бывает! – согласился охотно Аким. – У Бога на всё свой расчёт и порядок. Вот и попустил Господь смуту и отречение. Чтоб народ пострадал, от грехов очистился, потом лучше станет – помилует Господь. Он и Государя таким манером от дворян отодвинул, которы кровь нашу пили. Простой народ обдирали, как липу. Пороли и вешали за недоимки и за народную правду. Дворяне никогда на свою руку охулки не положат. Одну войну затеяли, другую. А Государь сроду не хотел войны, он слушал, что народ христьянский думает – через Григорья Распутина, старца из Покровского Тобольской губернии. Так, значит, старец и не велел Царю русский народ на войне истреблять. От тогда дворяне старца Григорья и убили. Потому как война нужна только дворянству, генералам, и фабрикантам, и сельским мироедам. Чтоб мошну набить ещё туже. И остался Государь-батюшка один супротив господ. А вот таперича настало время, сей день Господь царя-батюшку поддержал. Сначала спас, когда от престола подале отодвинул. Одна гибель от того престола шла. Потом снова вернёт, не задержит, когда Расею от злых господ очистит. А до того Государь плавает и будет плавать в студёном море на белом корабле, а корабль тот к берегу никогда не пристаёт. Только ежели Государь простому народу явиться захочет, тогда причаливает.

Тут мужикам принесли щи и кашу с требухой и полштофа водки. Степенно перекрестившись, одни одновременно опрокинули по стопке и неторопливо принялись за еду, постукивая деревянными ложками.

Соколов зачем-то вытащил из глазницы свой протез и принялся с азартом полировать его рукавом, и особенно тщательно – чёрную радужку. Сергеев молча наблюдал, едва удерживая брезгливую гримасу и, наконец, заговорил.

– Вот так, дорогой коллега! – с бодрой уверенностью заявил он. – Слышали, что народ-то говорит! Жив царь. А мудрость народную никто отрицать не может. Надеюсь, вы тоже не станете, – он уже забыл, что пять минут назад проклинал царя.

– В чем вы её узрели, мудрость пресловутую? – презрительно бросил Соколов. – В том, что галлюцинация царя в зипуне ходит среди пьяных и дураков? Значит, свойства здешней сивухи таковы, что после второго стакана кого угодно увидеть можно. Змея Горыныча, например, с красной звездой на харе. Или Бронштейна-Троцкого с православным крестом на груди.

И со шлепком загнал протез на место.

– Я всегда восхищался вашей способностью увидеть в бесспорном явлении новые, спорные оттенки, – с лёгкой обидой проговорил Сергеев.

Соколов долго равнодушно смотрел сквозь коллегу и вдруг вспомнил, что отец судебного следователя Сергеева был крещёным евреем.

– Тем не менее! – уверенно продолжил Сергеев. – Тем не менее, даже у учёных, в частности, у знаменитого исследователя русского народного творчества профессора Грота на этот счёт сформулирован основополагающий принцип: «Любая народная легенда имеет ноги».

Соколов усмехнулся.

– Профессор Грот, может быть, прав, – снисходительно произнес он. – В рамках своей науки. Но вы же сами только что сказали – легенда. Сиречь выдумка. Будь он хоть с ногами, хоть копытами. Вот пусть Грот и занимается сказками, а мы займёмся своим делом. Фактами. А не дурацкими выдумками.

Сергеев пожал плечами и глянул в сторону буфетной.

– Впрочем, всецело соглашусь и с вами, и с профессором Гротом. У легенды, которую мы сейчас услышали, действительно, есть ноги, – продолжил Соколов, – Хотелось бы только узнать, какая тварь эти ноги приделала, а какая запустила сию бредятину в свет и заставляет её разгуливать повсюду, сбивая мужика с толку. Надо же! – физиономия Соколова злобно перекосилась. – Только вообразить: царь с красной звездой на картузе! А?

– На собольей шапке, – уточнил Сергеев.

Соколов визгливо расхохотался.

– Да хоть на заднице! – крикнул он. – Завтра услышим от этих неграмотных идиотов, что Государь под красным флагом ведёт в бой войска товарища Троцкого против Колчака! Потому что Колчак – адмирал, стало быть, изменил царю.

Сергеев лишь развёл руками: мало ли какие диковины бывают на белом свете, но они существуют, даже самые невероятные. Никуда от них.

От необходимости продолжать тему избавил половой.

Звякнул графинчик, весь в ледяной шубе. На столе запылали красным жаром две тарелки сибирских щей с густо рубленой свёклой, с капустой-хряпой, с непременной мозговой костью и с горстью нечищеного чеснока. Неочищенный чеснок во щах зимой – изобретение сибирского крестьянства, лучшее средство от скорбута. Икры и белуги всё же в трактире не оказалось, зато половой принёс, помимо стерляди, четыре огромных куска омуля. Соколов сморщил нос.

– А вот мы щец сейчас! – весело заявил следователь Сергеев и потёр ладони. Взялся за графин, открыл пробку. – Не возражаете, коллега?

Следователь Соколов благодарно кивнул, потом двумя пальцами несмело взял тяжёлую гранёную чарку на ножке и загрустил, глядя на густую от холода водку. Вздохнул и чарку поставил.

– Что-то побаиваюсь, – признался он. – Два дня в желудке пусто.

– В самый раз! – заверил Сергеев. – Одну под щи очень хорошо и полезно. А там по обстоятельствам.

Соколов снова вздохнул и снова взял чарку.

– Так за что же, Иван Александрович? – нормальным и даже приветливым голосом спросил он.

– За встречу нашу, столь неожиданную, как и замечательную!

– Да, – согласился Соколов. – Бесспорно, счастливую… Сам Создатель привёл вас сюда ко мне на выручку.

– Зачем же так! – запротестовал Сергеев. – Счастливое стечение. В нужное время в нужном месте. Всегда радостна встреча старых однокурсников. Ведь студенческое братство – оно всемирно, прекрасно. Оно вечно! – и он спел добрым уютным басом:

Gaudeamus igitur

Juvenus dum sumus![26]

– Нет! – резко прервал его Соколов.

Лицо его перекосилось, голова затряслась, он неожиданно выгнулся назад, и Сергеев привстал в ужасе: «Так у него падучая!»

Но обошлось – Соколов тут же обмяк, расслабился и тихо произнес:

– Простите, Иван Александрович… Лихорадка не отпускает… С вашего позволения, – голос его окреп, – предлагаю, прежде всего, выпить за наше избавление от большевистского ада!

Сергеев с готовностью закивал и поднял чарку.

– За полное избавление! – подхватил он.

– Но это станет возможным, только тогда, когда мы все, русские люди, поймём и осознаем свою вину перед династией российской… перед святой памяти мучеником Государем Николаем Александровичем!

Сергеев, уже поднёсший чарку ко рту, отвёл её в сторону.

– Почему мучеником? – удивлённым шёпотом спросил он.

– Потому… потому… – пытался выговорить Соколов. Он крепко, всей ладонью сжимал чарку за ножку, и водка тряслась и переливалась через край в тарелку со щами.

«Да хоть бы ты выпил, – с досадой подумал Сергеев. – Угомонился бы со своим бредом… Вот грохнется сейчас в припадке – что с ним делать?»

Он вспомнил, что в университете у Соколова была стойкая репутация полубезумца. Не было у него друзей, не было и женщин.

– Я потому так заявляю, – овладел собой Соколов, – что у меня иные, совершенно иные сведения о Государе императоре.

– И какие же? – осторожно спросил Сергеев.

– Расстрелян Государь. Вместе со всем своим семейством, – тихо проговорил Соколов.

– Однако… – покачал головой Сергеев. – Ведь вы здесь, кажется, не были последние полгода и многого не знаете.

– Не был, – подтвердил Соколов. – Да… совсем не был. Но я…

– Николай Алексеевич! – смело перебил его Сергеев. – Что это мы, ей-Богу, как большевики с эсерами на митинге! Давайте приступим, наконец, к главному. А потом и к «слушанию дела». Поговорим подробнее. Мне очень интересно ваше мнение.

– А мне – ваше! – неожиданно скривил улыбку Соколов, чокнулся с однокурсником, одним длинным глотком осушил чарку, съел несколько ложек щей и застыл.

– Да! – вдруг произнес он, словно во сне. – Именно так, а не иначе…

– Что такое? – встрепенулся Сергеев. – Нехорошо?

Соколов прижмурил зрячий глаз и усмехнулся.

– Нет-нет, напротив, Иван Александрович. Мне-то как раз хорошо стало. Физически. Да и душевно. Просто мысль пришла в голову одна, неожиданная… Давайте-ка ещё по одной!

Щи доели в молчании. Соколов слегка опьянел, но при этом живой глаз его оставался чистым и ясным, а стеклянный покрылся пьяной мутью.

– Поверите ли… – заговорил он и потянулся к стерляди.

Но Сергеев его остановил.

– Я бы рекомендовал сейчас сначала кашки, чтобы все щели в желудке замазать. А там и стерлядок. И омуль ещё. А то давайте гуся потребуем!

– Гуся? Настоящего? Жареного? – недоверчиво уставился на него Соколов.

– Гуся, целиком всего!

– Я и забыл уже, что в нашей жизни может существовать такая категория – жареный гусь! Тоже легенда… на ногах… на лапах… лапчатых.

– Не против?

– Нет, но, в самом деле, вы правы: каша, а потом уже остальное.

– Ещё чарку? – предложил Сергеев.

Выпив, Соколов с удовольствием погрузил ложку в миску с гурьевской кашей.

– Да… – чавкал он. – Сейчас мне уже самому не верится, что два месяца из Пензы шёл.… И всё пешком, и всё ночами.

Сергеев покачал головой.

– Какой ужас! И как только вы все это вынесли?

– Сам не знаю, – признался следователь Соколов. – И не знаю, что дальше.

– Все устроится, я уверен.

Соколов кивнул, отложил ложку и усмехнулся.

– Знали бы вы, коллега, что за казус со мной случился в Растегаеве! Не поверите.

– Ну и? – склонился к нему Сергеев.

– Шёл я ночами, понятно, – заговорил Соколов. – И к утру под Растегаевым наткнулся на сеновал – большой, крепкий, сено свежевысушенное. Тут ещё… тут ещё…

Он уставился на блюдо со стерлядью, выложенной спиралью, рядом возвышался белужий бок, копчённый на можжевеловых ветках. Взял нож, отхватил жирный кусок белуги и жадно сжевал.

– Ещё был у меня за пазухой ломоть хлеба. В одной деревне Христа ради подали. Дело уже к середине ноября. На мне старый, очень вонючий и очень тёплый зипунишко. Лапти новенькие – тоже ради Христа. Ещё по одной?

– Не повредит? – на всякий случай спросил Сергеев.

– Вам? Нисколько! – усмехнулся Соколов. – Я же вас насквозь вижу и всегда видел – с самого начала, ещё с первого курса. И прекрасно знаю, кто вы есть, кем были и кем будете… Ещё десять таких чарок – и даже они вам не повредят.

Сергеев слегка поморщился. Вот как – с первого курса и «насквозь». Но чарки наполнил и чокнулся.

– Зарылся я в сено. А оно тёплое! Как в тёплой ванне лежу, такое блаженство, – он ухватил на вилку сразу два куска маринованной стерляди. – Хозяин, видно, лодырь несусветный – тогда мне подумалось. Сено не досушил, оно и подгорало, отсюда такое тепло. И, знаете ли, разлёгся я, как падишах на подушках, и проспал рассвет. А с рассветом хозяин меня и выковырял вилами…

Он бросил короткий взгляд на Сергеева. Тот слушал с чрезвычайным вниманием.

– Знали бы вы, коллега, кем он оказался – хозяин.

– И кто же? – спросил Сергеев, предчувствуя неожиданность.

– Вепрев Тимофей Иванов.

Следователь Сергеев выпучил глаза.

– Неужели? Тот самый?

– Именно. Душегуб. Знаменитая «жертва царского режима», как назвал его гражданин-товарищ Керенский в бытность свою министром-председателем.

– Тогда Керенский был только министром юстиции, – машинально уточнил Сергеев. – А как же потом?

– А дальше…

Это было очень громкое дело, от которого вздрогнула в своё время не только Сибирь, но и Россия. Крестьянин села Растегаево Пермской губернии совершил преступление, подобные которым изредка случались и раньше в сибирской глуши, да и не только в ней. О них судачили крестьяне, иногда преступника преследовала судебная власть и доводила его до каторги. Но чаще слухи не расходились вширь, власть ими не интересовалась, особенно, если подобные дела проходили мимо газет. Церковь от таких событий обычно держалась в стороне, и потому преступления, за которые самым гуманным наказанием могла быть публичная смертная казнь с колесованием, считались в сибирской глуши хоть и неприятным, но вполне возможным и даже естественным явлением. Как гром с дождём. Но, попав в газеты, оно взорвало сознание читающей публики.

Крестьянин Тимофей Вепрев изнасиловал и зарубил топором пятерых своих дочерей. Начал со старшей, которой было семнадцать лет, и закончил шестилетней младшей. Изнасиловав на глазах у девочек одну и расколов ей голову колуном, он принимался за другую. Жене, пытавшейся ворваться в залитую кровью избу, где визжали и ревели обезумевшие девочки, он размозжил череп, она рухнула на пороге, а вскоре всё в избе затихло.

Из соседей одни особенно не обеспокоились, другие постарались ничего не услышать. Тем более, жил Вепрев на выселке, своим хозяйством. Бил он и раньше своих до крика, но и тогда, как и сейчас, влезать в чужие семейные дела никто не хотел.

К вечеру Вепрев расчленил все трупы и бросил свиньям. На третий день дальний сосед гнал в лес корову и, проходя мимо вепревской избы, поинтересовался у хозяина, что это его баб не слышно.

– Иль сбежали куда?

– А но и сбежали, – равнодушно ответил Вепрев. – Как ушли в лес грибы драть, так, почитай, третий день гуляют. Ужо найдут у меня.

– Как бы хозяин[27]их там не задрал, – обеспокоено сказал сосед.

– А но и задрал, – согласился Вепрев. – Задрал, должно быть, раз не идут. Сами напросились.

Сосед постоял, посмотрел на небо.

– Дожжить-то начинает?

– А но начинает, – отозвался Вепрев, хотя на небе не было ни облачка.

И глянул на соседа таким страшным зраком, что у мужика сердце упало ниже штанов. Немилосердно нахлёстывая корову хворостиной, он рысью погнал её в лес.

И всё бы ничего, тишина, но слушок пополз, что у Тимофея Вепрева бабы сначала орали, а потом одна за другой затихли и пропали насовсем. Не иначе, как порешил их хозяин. И, непонятно как, но дополз слух до Перми, до какого-то шустрого еврейского газетного писаки. Тот появился в селе, что-то нанюхал, уехал и тиснул: «Ненасытный Вепрь из Растегаева!»

Губерния содрогнулась, в село нагрянуло следствие, долго всех опрашивали, долго искали и ничего не нашли. Свидетелей, конечно, тоже.

– Нет тела – нет дела, – уныло бормотал судебный следователь Соколов, садясь в дрожки, как вдруг взгляд его единственного глаза упал на открытый свинарник. Его поразили не ужасная грязь и вонь – с дюжину огромных свиней топтались по брюхо в дерьме, – а их необычно зверский вид и хищные взгляды, которые свиньи бросали на следователя. Ещё больше – какое-то странное и страшное их сходство с хозяином. «Будто с одного стола жрут», – подумалось ему. Словно электрическая искра треснула в мозгу Соколова. Он соскочил с коляски.

Приказал мужикам убрать свиней из хлева и раскопать его, а потом чуть ли не руками перебрать все дерьмо. Через час обнаружилась часть скелетированной детской кисти, на которой сохранились косточки четырёх пальцев.

Вепрев заревел на весь лес, звериным визгом отозвались свиньи. Душегуб надвинулся на Соколова, вращая над головой пудовым колуном.

Помощники Соколова оказались проворнее. В две секунды Тимофей Вепрев, оглушённый, но не потерявший окончательно сознания, валялся на земле, скрученный вожжами.

Судебный процесс затянулся до бесконечности. Присяжные заседатели требовали неопровержимых улик и доказательств, но ни одно их не убеждало. Убедила выстроенная линия защиты – из столицы ради Вепрева, а на самом деле, ради известности, приехал сам Карабчевский, знаменитый адвокат, состоявший до 1905 года под негласным надзором полиции. Главный аргумент защитника сбивал с ног: дескать, Вепрев никогда не совершил бы ужасного преступления, если бы он не был столь набожен! Слишком много религиозного опиума поглотил несчастный Вепрев. Чересчур усердно читал Ветхий Завет, а там сплошной разврат, содомизм и кровосмешение – по-научному, инцест – чуть ли не на каждой странице.

Священство, как всегда, отмолчалось, хотя аргументы защиты были вопиющим святотатством. Публика вслед за прессой, сочла, что против такого, убийственной силы, аргумента поставить нечего. Выходило, что подстрекателем к убийству оказалось Святое Писание. А если уж всё додумывать до конца, то, определённо, виноват в преступлении страшного душегуба сам Господь Бог.

Уходил 1916 год. Тогда уже подобное направление общественного мнения всем стало казаться вполне естественным и никого не удивляло. А там наступил и 1917-й, совершилась «лучезарная» Февральская революция, которая на самом деле была почти такой же кровавой, как и Великая Французская полтора века назад. И, по циркуляру министерства юстиции, подписанного Керенским, Вепрев и тысячи таких же душегубов были освобождены, как жертвы царизма.

Разомлев на подгорающем сене, Соколов проспал рассвет. И проснулся только тогда, когда почувствовал, что в горло ему упирается что-то холодное, железное и страшное – крестьянские вилы.

Увидел он перед собой физиономию Вепрева, заросшую чёрной волоснёй. И решил, что он уже в аду.

Соколова затрясла крупная дрожь, протез вывалился из глазницы, но Вепрев, перехватив вилы одной рукой, другой ловко подхватил стеклянный глаз и опустил себе в карман армяка. Потом подумал и неожиданно откинул вилы в сторону. Сел напротив Соколова и молча стал смотреть на него, с удовольствием ощерясь.

– Ну, што, хе-хе, следатель? Чего делать-то с тобой таперича?

Соколов продолжал трястись и вдруг выкрикнул:

– Глаз отдай! Сейчас же!

Вепрев опешил от неожиданного приказа, послушно вытащил протез из кармана, обтёр стеклянный шарик о штаны и подал Соколову. Тот выхватил протез и крепко зажал в правой ладони. Соколов никак не мог справиться с трясучкой, лицевые мышцы судорожно дёргались в разные стороны, отчего даже Вепрев слегка оробел. Таких страшных рож ему ещё не доводилось видеть.

И потому душегуб на всякий случай чуть отодвинулся. Потом снова ощерился.

– И как ты, следатель, тогда-то всё угадал? Правильно хотел меня на каторгу угнать… Дак вишь, я перва жертва царского царизьма.

– Душегубец ты, а не жертва! – с ненавистью крикнул Соколов.

Вепрев ухмыльнулся и продолжал с любопытством рассматривать Соколова. Так волк глядит на затравленного и внезапно осмелевшего перед смертью зайца.

– Так что ж, – хмыкнул Вепрев. – Я, положим, душегубец, а вы все кто? Лучше?

– Не твоё собачье дело, лучше мы или хуже, – отрезал злобно Соколов. – Главное, что мы люди, а ты – нет.

Вепрев покачал головой, словно в укоризну, и сказал:

– Сижу вот и не знаю, что ж такое сотворить с тобой, – почесал он чёрную кудлатую башку. – Свиней уж нет, кормить некого. Да и толку с тебя – вон одне кости клацают. Ни на что ты мне не годен. Ладно… – махнул рукой. – Иди вон, судейский. Иди, иди, што зыришь на меня! Пущаю тебя. Ты всё ж меня до каторги не довёл, хотя и шибко постарался…

Соколов осторожно, боком стал сползать к краю сеновала.

– Погодь! – вдруг рыкнул Вепрев. – Шапчонку-то… шапку кидай сюда! Тебе такая ни к чему.

Шапка у Соколова была хорошая – из неблюя[28]. Такую отдавать не хотелось, но жизнь дороже.

– А но там красные в селе. Тебя за благородного примут, расстреляют. А без шапчонки ты в самый раз – голь перекатная, никому не нужон[29].

Соколов швырнул шапку в морду Вепреву, спрыгнул вниз, подвернул ногу, взвыл, но поднялся и, хромая, пошёл по разбитой и замёрзшей дороге к селу. И едва дохромал до околицы, как наткнулся на двух красноармейцев.

Он остановился, ноги подогнулись, Соколов упал, больно ударившись о мёрзлую дорогу. Один из красноармейцев подошёл и молча поднял его.

– От кого скачешь, старый? – спросил он. – Украл чего? Что там у тебя в руке, покажь.

– Г-г-глазной протез… г-глаз стеклянный, – едва выговорил Соколов.

– А! – понял красноармеец, разглядев пустую глазницу. – Кто гонит-то?

Соколов оглянулся на хутор Вепрева.

– Свиньям душегуб хотел меня скормить, – выдавил он из себя. – Да говорит, радуйся, что сейчас свиней нет.

– Кто? Вепрь? – подошёл второй красноармеец. – Так правду говорят, что он убивец и всю семью свою порешил?

– Правду! Честное слово! А от кары ушёл потому, его Временное правительство выпустило на свободу… Благодари Бога, говорит, что нет сейчас свиней…

– А ну-ка, Григорий, за мной! – скомандовал старший. – А ты иди, старик, иди, – сказал он Соколову. – Не бойся. Он никого больше не тронет.

Соколов ещё не вышел из села, как услышал за спиной два выстрела. Оглянулся и увидел, как над домом Вепрева сначала поднялся небольшой дымок, потом стал темнее, гуще и чернее и, наконец, по крыше из дранки забегали синевато-желтые огни.

Неожиданно боль в ноге отпустила, и Соколов легко пошёл дальше. Всё в ту же сторону, на восток.

Так он шагал весь день. Потом половину ночи пробирался по тропе сырым холодным лесом, под утро вышел в поле и шёл, пока не уткнулся в одиночный стог. Зарылся в него и проспал до вечера. Проснувшись, обнаружил, что никак не может разжать правую ладонь с протезом. Постепенно судорога растаяла и отпустила.

– Так-то вот, коллега, – заключил бывший судебный следователь пензенского суда. И не дожидаясь приглашения, сам наполнил обе чарки. – Не возражаете?

– Нисколько! – встрепенулся Сергеев. – С удовольствием! Только вот… – поразмыслил он. – Вепрев вроде бы раскаялся, вас пожалел, помог… За что же красные его так? Сволочи эти большевики, что и говорить!

Соколов потрогал стеклянный глаз, потом несколько раз сжал и разжал пальцы правой руки, словно проверяя, сработают ли. Вздохнул.

– Может, они и хуже, чем сволочи, – произнес Соколов. – Но я не стал бы утверждать, что Вепрев раскаялся и решил меня выручить. И что он лучше их.

Соколов взялся за графин – там оставалось на две порции.

– Ну, всё! – заявил он. – Давайте по последней. Предлагаю за здоровье Верховного! Я очень на него надеюсь, – тихо прибавил он.

– Да! – подхватил Сергеев. – За здоровье его высокопревосходительства Верховного правителя Сибири и всей России адмирала флота Колчака Александра Васильевича!

Выпили.

– А что фронт? – вполголоса спросил Соколов, доедая кусок стерляди.

– Фронт стоит крепко! – заверил Сергеев. – К весне будем в Москве.

– Хорошо бы! – поёжился Соколов. – Подход к адмиралу имеете?

– Найдём, – обнадёжил Сергеев.

– Колчак мне очень нужен, – вздохнул Соколов.

Следователь Н. А. Соколов в одежде крестьянина и в шапке маньяка Тимофея Вепрева

Он потянулся за последней стерлядью, и тут ему на плечо легла тяжёлая рука. Соколов поднял голову.

Рядом с ним стоял рослый штаб-ротмистр, чуть поодаль – два солдата в форме австро-венгерской армии. Один усатый, другой, помоложе, бритый. «Чехи», – догадался следователь.

– Це – той! – ткнул в сторону Соколова пальцем один из чехов. – Он царя славил и манжельку[30]императора. Царист!

– Этот? – переспросил ротмистр, крепче сжал плечо Соколова, тряхнул, почувствовал под армяком плечевую кость – ходячий скелет, а не человек. Офицеру, видно, понравилось, и он встряхнул сильнее.

– Однако… позвольте, господа! – Сергеев было поднялся, штаб-ротмистр коротким тычком другой руки усадил его на место.

– Господа? – прищурившись, переспросил штаб-ротмистр. И повторил нараспев: – Га-а-с-па-а-да-а?

– Или… да… граждане! Как кому нравится.

– А может, т-а-в-а-рищи? – вкрадчиво спросил ротмистр.

Взгляд Сергеева метался от Соколова к ротмистру и обратно. Офицер убрал руку с плеча Соколова, и следователь сжался, исподлобья глядя на него.

Штаб-ротмистр взял со стола соколовский картуз, рванул его, затрещали нитки, отлетел в сторону козырёк.

– Большевистский агент? – спросил он, ощупывая картуз. – Донесения тут прячешь? Несёшь? Большевик? Да?

– Он есть царист! – вмешался усатый чех.

– Арестовать! – рявкнул штаб-ротмистр. – В контрразведку! Но сначала в комендатуру.

– Позвольте, позвольте! – захлопотал Сергеев. – Уверяю вас!.. Перед вами следователь пензенского окружного суда Соколов… Николай Алексеевич! Я ручаюсь! Он – личность известная! Преданная всей душой…

– Кому? – брезгливо поинтересовался штаб-ротмистр. – Бывшему царю?

– Царист, царист! – загомонили чехи.

– Какому царю! – воскликнул Сергеев. – Он Верховному предан! Верховному правителю России и Сибири!.. Сейчас вот и пили с ним за здоровье его высокопревосходительства!..

– Молчать! Я его опознал! Это бывший эсер Соколовский. Теперь большевистский агент. Давно за ним охочусь.

Соколов повёл взглядом вокруг и увидел ухмыляющуюся рожу полового. Чехи стали по обе стороны его, один слегка толкнул в спину, другой нахлобучил ему на голову картуз без козырька.

– Пшёл!

Соколов, продолжая озираться, встретился взглядом с Сергеевым.

– Уверяю… – продолжал лепетать Сергеев. – Ошибка…

– Ошибка будет, – вдруг шёпотом быстро сказал ему офицер, – если вы станете лезть, куда не следует, господин Сергеев… Не лезьте, если хотите, чтобы я господина следователя довёл до нашего начальства живым… и союзнички не расстреляли его по дороге. Или к Зайчеку не отправили.

Соколов коротко кивнул потрясённому Сергееву и шагнул вперёд.

9. ГЕНЕРАЛ ДИДЕРИКС. ПРИШЁЛ ТОТ, КТО НУЖЕН

Генерал М. К. Дидерикс

– ВАШЕ превосходительство, – с жаром убеждал следователь Сергеев генерала Дидерикса. – Головой ручаюсь: господин Соколов – в высшей степени благонадёжный, лояльный гражданин, готовый жизнь положить на алтарь борьбы с большевиками!..

– В самом деле? – усмехнулся генерал. – Сколько таких на свете, уважаемый Иван Александрович, которые с алтарями подмышкой предали белое дело и перебежали к большевикам! Бывшие чиновники, офицеры и даже генералы. И судейские тоже, – с нажимом добавил он.

– Я знаю Соколова много лет, ещё с университета, и готов любые гарантии…

– Призываю вас не суетиться, любезный Иван Александрович, – чуть поморщился Дидерикс. – В этом мире никто никого не знает! Даже себя самого. Что уж о других. Отец против сына, брат против брата, муж против жены… – вздохнул он. – Таково время. А вы за кого-то ручаться берётесь.

Сергеев замолчал, умоляюще глядя в моложавое лицо пятидесятилетнего генерала – холеное, глянцево-блестящее от кёльнской воды.

– И все же настоятельно прошу… Михаил Константинович! Найдите минутку… каких-то шестьдесят секунд… Хотя бы поговорить с Соколовым. Просто посмотрите на него. Вы опытный военный, умудрённый жизнью человек, прекрасный психолог. По моим наблюдениям, тонко разбираетесь в людях…

– Ба, ба! – предостерегающе поднял ладонь генерал. – А вот этого я не люблю – столь откровенной лести. И не столь откровенной тоже не терплю.

– О чём вы, Михаил Константинович! – смутился Сергеев. – Да и на кого надеяться, если не на вас? Только представьте себе: Соколов бежал от красных пешком! Из Пензы! Прошёл несколько сотен вёрст, повергаясь страшному риску. Ему и Ленин, и Троцкий – не просто политические, они ему личные враги. Соколов не слабодушный интеллигент. Он человек твёрдый и решительный.

– Охотно верю. Вражеская агентура подбирается именно из твёрдых и решительных людей. Слабым в шпионаже делать нечего.

– Послушать вас – никому доверять нельзя, – с грустью проговорил Сергеев.

– Вы правы. Никому! Это тот случай, когда лучше казнить десять невиновных, нежели упустить одного виновного. Жестоко? Так ведь не я, и не адмирал Колчак, и даже не полковник Зайчек эти правила устанавливаем. Война устанавливает.

– Да-да, – печально сбавил тон Сергеев. – Скажу одно: очень жаль потерять прекрасного юриста, да и просто порядочного человека.

– Зайчек разберётся! – заверил весело генерал.

– О, ваше превосходительство… Скажу от души: не верю я Зайчеку. Даже среди обывателя давно поселился страх перед контрразведкой. Зайчек – иностранец, да ещё с садистическими чертами в характере. Что он там творит в своих застенках, полагаю, даже вы не всё знаете.

– Ну, зачем же вы его так? – мягко упрекнул Дидерикс. – Зайчек делает своё дело, исполняет воинский долг. Иногда чересчур ретиво – в этом я могу с вами согласиться. Хуже, если бы наоборот. Тем не менее…

Дидерикс вызвал адъютанта.

– Арестованный Соколов уже в контрразведке?

– Никак нет, ваше превосходительство. Ваш приказ – ждать вашего особого… приказа!

– Сюда его.

Ввели Соколова – руки за спиной, взгляд в землю. На секунду поднял голову, глянул на Сергеева, коротко кивнул.

– Прошу садиться, Николай Алексеевич, – сдержанно произнес Дидерикс. – Сюда, поближе. Я уже знаю, что вы не красный шпион и не партизан.

Соколов сверкнул единственным глазом на генерала, опустил руки, медленно приблизился и сел на венский стул рядом с генеральским столом.

– Как самочувствие ваше? – поинтересовался Дидерикс.

– Вы меня арестовали, чтобы справиться о моем здоровье? – мрачно осведомился следователь.

– За этим тоже, – невозмутимо подтвердил генерал. – Вот мы здесь хорошо побеседовали с господином Сергеевым. О разных вещах. И о людях тоже. Знакомых и незнакомых.

Он перевёл взгляд на Сергеева.

– Иван Александрович, мне хотелось бы поговорить с господином Соколовым. По душам. Если он не будет возражать. И вы.

– Да-да, – вскочил Сергеев. – Так я надеюсь, ваше превосходительство?

– Кто же вам может запретить? Надежда умирает последней. Так, кажется, в книгах пишут?

– Так-с, господин Соколов, – посерьёзнел генерал, когда закрылась дверь за Сергеевым. – А теперь расскажите-ка мне всю вашу одиссею. По порядку.

Когда Соколов закончил, Дидерикс поразмыслил и спросил:

– Вы знаете, чем занят ваш коллега Сергеев?

– Вкратце. С его слов.

– Как, по-вашему, Сергеев хороший следователь?

– Не мне давать оценки коллеге. Корпоративная этика, знаете ли… Но если настаиваете, скажу: далеко не худший.

– Сергеев – выкрест, вам известно?

– До сих пор я не думал, что этот факт имеет отношение к следствию, – буркнул Соколов.

– Ах вот как! До сих пор не думали… А теперь?

Соколов, опустив голову, рассматривал свои руки и сопел.

Не дождавшись ответа, генерал Дидерикс спросил:

– Что же все-таки вас сюда привело? И как вы решились на такие испытания, на смертельный риск? Должны быть серьёзные причины. Глубинные, не лежащие на поверхности.

Соколов продолжал молчать, беззвучно шевеля потрескавшимися губами.

– Затрудняетесь?

Подняв взгляд на генерала, Соколов кивнул:

– Да, несколько затрудняюсь… уж прошу великодушно извинить. Видите ли… меня сильно поразила трагедия Государя и его семьи. Настолько, что я ощутил: моя судьба какими-то, внезапно возникшими, связями соединилась с их судьбой. Какая-то сила подняла меня с места и привела сюда.

Он стал шарить по карманам, вытащил грязный носовой платок и высморкался. Потом несмело поднял голову и посмотрел на Дидерикса.

– Смешно? Да, я понимаю, смешно со стороны. Но… Вы спросили – я ответил. А теперь можете отправлять меня в тюрьму. Или в сумасшедший дом.

– Не стоит труда, – усмехнулся Дидерикс. – Мы и так все в сумасшедшем доме. Вышли за дверь – и сразу попали в натуральный бедлам.

– Я не сказал, что непременно хочу туда.

– А что же?

– Скажите, генерал, вам доводилось читать книгу Нилуса «Протоколы сионских мудрецов»?

Словно ворон, генерал склонил голову в одну сторону, потом в другую и сказал – то ли в упрёк, то ли с одобрением:

– Вот, оказывается, какой литературой вы интересуетесь!

– Жизнь заставляет.

– Жизнь… А вам известно, что есть немало авторитетных исследователей, экспертов, журналистов, которые считают, что книга Сергея Нилуса о «Протоколах», точнее, о так называемой тайной власти всемирного еврейства – фальшивка? Утверждают, что сочинил всё Нилус! Или стал жертвой обмана. Вот, например, господин Бурцев, известная столичная штучка, разоблачитель профессиональный… Он, кстати, и террориста Азефа разоблачил. Раскрыл, что Азеф возглавлял боевую группу эсеров и одновременно служил агентом охранки. За деньги, большие. И не ошибся. Хотя Бурцеву никто не верил поначалу, даже самые ярые враги эсеров. Так вот, именно Бурцев утверждает, что «Протоколы» – чушь, выдумка наших жидоедов от начала до конца.

– Бурцева не читал. Но на каком основании утверждает?

– Да на самом простом: нет реальных и прямых доказательств. Никто никогда не видел своими глазами оригинала сих протоколов, никто никогда не присутствовал на тайных заседаниях пресловутых сионских мудрецов, где они якобы составляют свои страшные планы по закабалению всего мира, – Дидерикс испытывающе смотрел на следователя, точнее, в его одинокий глаз, но ничего там не мог прочесть.

– Я тоже такое слышал. Но было бы ещё удивительнее, если бы такие доказательства, прямые, нашлись. Не такие уж они дураки, чтобы оставлять следы, – возразил Соколов.

Генерал хмыкнул, но Соколов не понял, одобрил его Дидерикс или нет.

– Тогда, простите меня, Николай Алексеевич, вообще глупость получается, – сказал генерал. – Неразрешимое противоречие. Если сионистские мудрецы настолько аккуратны, что никогда нигде не оставляют следов, то как же об их планах, надёжно скрытых от мира, узнал Нилус? И почему только он? Правда, тут может возникнуть и такой вопрос: а, может быть, Сергей Нилус из их числа? Сам тайный агент мирового жидомасонства. И книгу выпустил специально, чтобы её опровергли! И раз и навсегда усвоили: раз автор врёт, значит, никаких сионских мудрецов нет на свете. И не было. Тем паче их протоколов. Допускаете? Такой вот двойной путаный след. Как заяц зимой делает, чтоб сбить охотника.

– Если позволите, скажу прямо: ход ваших мыслей, генерал, ясен и убедителен, – решительно заявил Соколов. – Вы рассуждаете согласно Аристотелевой логике. Но тут надо смотреть несколько глубже и в другую сторону. На практику мирового еврейства, точнее, его тайных вождей. Именно в ней, в практике, и лежат доказательства. Вот вам аналог: мы с вами сейчас, сидя здесь, не имеем наглядных доказательств, что пчёлы способны осуществлять сложнейшие процессы органической химии и превращать микроскопические капельки цветочного нектара в ценный и уникальный продукт. Но на практике давно убедились, что они все-таки мёд производят, причём уже многие тысячелетия. Обходясь без Аристотеля и Бурцева.

– Но та же логика, господин Соколов, утверждает: аналогия – не доказательство. И всё же, какую практику не пойманных с поличным сионских мудрецов вы имеете в виду?

– Извольте. Больше ста лет назад жидомасоны поставили перед собой цель: уничтожить крупнейшие европейские монархии. Начали с Франции. Успешно. Но им было мало просто отрубить голову королю Людовику и королеве Марии-Антуанетте. Им нужен был ритуал, чтобы показать миру, кто в нём настоящий хозяин. Казнь монарха должна быть метафизически скреплена жертвоприношением гения. И для этого масоны казнили гениального французского химика Лавуазье – без причины, без всякого, даже формального, повода. Исключительно для демонстрации. Словно скрепили дело печатью.

– А разве Робеспьер и вся его банда были евреями? Они-то какое имеют отношение к сионским мудрецам? – усомнился Дидерикс. – Обычные французы. Только чуточку кровожаднее других своих соотечественников.

– Вы правы, ни Робеспьер, ни Марат к еврейству отношения не имели. Но почти все видные революционеры были масоны. Как и наши. Теперь давайте посмотрим на…

– Минутку, господин следователь, – перебил Дидерикс. – Что-то я перестал вас понимать… Масоны – это ясно. Но при чем здесь сионские мудрецы? У масонов своя свадьба, у мудрецов – своя. Или нет? Поясните.

– Масоны ведут историю своего тайного ордена от общины храма, построенного ещё иудейским царём Соломоном. Нынешний синедрион сионских мудрецов – прямой наследник и продолжатель дела древнеиудейских масонов. Теперь это структура интегральная. Господа господ. В их подчинении все ложи мира.

– М-м-м… Звучит, не скрою, интересно. Но не очень убедительно, – заметил генерал.

– Надеюсь, со временем сведений будет больше, а тумана вокруг них меньше.

Якоб Хирш Шифф

– Когда же вы ждёте рассеивание тумана? – усмехнулся Дидерикс.

– В любой момент. Завтра. Или через сто лет.

– Вы собираетесь столько прожить? – с ироническим уважением поинтересовался генерал.

– Сколько проживу – не знаю. И знать не хочу. Разрешите продолжить?

– Извольте.

– Теперь смотрим ближе к нашей эпохе. Вы, генерал, конечно, слышали о чрезвычайно богатом и влиятельном американском банкире Якобе Шиффе. Один из вождей мирового масонства. У меня есть немало оснований полагать, что Шифф – один из тех таинственных сионских мудрецов, в существование которых вы не верите…

– Это вы так сказали, любезный Николай Алексеевич! Я не апостол Фома, а обычный скептик. С детства. А что до Якоба Шиффа… Кто же не знает этого воротилу. Мало того, скажу по секрету, – он склонился к Соколову и произнес тихо. – Есть серьёзные свидетельства, что Шифф посетил Екатеринбург как раз в середине июля, накануне убийства Августейшей семьи. С инспекционной целью. Лично контролировал процесс расстрела и сокрытия следов. Говорят о таинственном еврее, который ездил все те дни с цареубийцами из города в лес и обратно.

– Ну, вот видите! – воскликнул Соколов. – Все сходится. И вы сами подтверждаете! Шифф больше всех вложил денег в революцию 1905 года в надежде, что она сметёт монархию. Не вышло. Плохо рассчитал. Но вот незадолго до войны Шифф напрямую потребовал от Государя наделить наших евреев не только всеми правами и свободами, которые имели подданные империи. Он имел наглость настаивать на дополнительных льготах. Освободить евреев от службы в армии, ото всех налогов – всё уже не упомню. Самое постыдное в этой истории то, что и Распутин хлопотал перед императором о том же. Правда, льгот не требовал. А ведь считался старцем православного исповедания. И побежал в услужение всемирному синедриону! Когда Государь не пошёл на поводу наглецов, Распутин оправдывался, врал, что для него евреи в первую очередь не иноверцы, а, прежде всего, люди. Которые якобы ничуть не хуже и не лучше русских людей. Заповедал весь Спаситель…

– «…Елице бо во Христа крестистися, во Христа облекостися, несть иудей ни еллин, несть раб, ни свободь, несть мужеский пол ни женский…», – с удовольствием процитировал Дидерикс. – Апостол Павел, послание к галатам. – И уточнил: – Но это только для тех, кто примет христианство. Большая разница.

– Да-да… – нетерпеливо подтвердил Соколов. – А вот Шифф в ответ пообещал подарить Российской империи революцию, которая уничтожит династию. Монархию вообще. И слово сдержал. До сих пор ни кадеты, ни эсеры с октябристами объяснить не могут, какая политическая сила раздула в феврале революционный пожар. Так что деньги Шиффа плюс исполнение английской разведки – и мы получили сначала убийство Распутина. Через пару месяцев – революцию. В разгар войны! Любая революция во время войны неизбежно ведёт к полному слому государственного строя. Какой дурак мог в таких обстоятельствах надеяться на победу?

– Многие надеялись, – заметил Дидерикс.

– Да, – согласился Соколов. – Много в России кретинов. Особенно, среди профессоров и публицистов. И среди высокопоставленного чиновничества. Вот вам практика! Всё, что Шифф пообещал, сделал. И поэтому… – теперь Соколов раздражался всё больше и скрипел фальцетом всё пронзительнее. – Поэтому… Да посмотрите, наконец, на состав Временного правительства – все масоны! Все! Кроме Милюкова, правда… И потому, сколько бы возражений против Нилуса ни строили, допустим, вы, генерал, или любой другой толковый и порядочный человек, вы меня не переубедите. Убийство Государя и семьи осуществили те же силы, которые расправились с Бурбонами полтора века назад. Тогда расправа носила явно ритуальный характер, такой же она, очевидно, была и сейчас. Но, возможно, перед вами сейчас сидит все-таки сумасшедший. Извините.

– Вот с вашим последним утверждением я согласиться не могу! – весело заявил Дидерикс. – Но точно так же не могу понять, почему вы не верите, что Романовых передали Германии? Об этом все газеты пишут.

– Не все, – возразил Соколов. – Но пусть бы и все… Пишут – и что это доказывает? Только тот факт, что руководят газетами и пишут в них люди, в высшей степени лживые, или невежественные, или просто мерзавцы. Но допустим на минутку, что передача Романовых немцам состоялась. Тогда как так вышло, что после 17 июля и по сей день никто семью Романовых так и не увидел? В сборе ли, по отдельности. В первую очередь, встретить и увидеть Государыню Александру Фёдоровну с детьми должны родственники в Дании, где пока ещё здравствует вдовствующая императрица Мария Фёдоровна – свекровь и бабушка. Там же, в Дании, обе сестры Государя – великие княгини Ольга Александровна и Ксения Александровна. Не иголки в сене – мать с пятью детьми из кровавой Совдепии вырвалась! И никто не видел?! Даже лакеи? Хоть в замочную скважину. Хоть одного. А ведь какая сенсация для прессы! Не странно ли?

Дидерикс беззвучно хлопнул несколько раз в ладоши.

– Великолепно, – заявил он. – Наповал! Даже если бы я и очень захотел, то не смог бы вам возразить. Вы меня порадовали.

Он вышел из-за стола и зашагал по комнате, быстро поворачиваясь у двери и потом у стола. Потом остановился перед Соколовым и заговорил совершенно другим тоном – серьёзным и даже чуть взволнованным:

– Скажу вам откровенно Николай Алексеевич. Даже я, кого Верховный правитель назначил осуществлять общий надзор за следствием, не сразу увидел двойную игру следователя Сергеева. Он потратил уйму времени и казённых средств, чтобы в итоге сделать невероятный вывод: «Исследованная область не исследована».

– «…Трупы Романовых не найдены, хотя утверждают, что они здесь», – докончил Соколов. – Он мне сказал то же. В самом деле… удивительный вывод, чтоб не сказать резче… Как говорят в наших кругах, юридически ничтожный. Профессиональный следователь не может оперировать такими формулировками. Однако же что-то подвигло его к такому заключению. И, говорят, прокурор Старынкевич повторил за ним то же самое. Ну, вот видите, Михаил Константинович, не хотелось мне давать отзыв о работе коллеги. Как-то само вышло.

– Очень хорошо, что вышло. Итак, обнаружилось нечто принципиальное: Сергеев – выкрест. К сожалению, я об этом узнал слишком поздно. Тайным юдофилом оказался наш Сергеев! Версию ритуального убийства он даже не рассматривал. Мало того: едва приступив к следствию, Сергеев тут же широко дал объявления в газетах: дескать, кто осведомлён о событиях 17 июля, должен явиться к следователю и дать показания.

– И что? – удивился Соколов.

– Вы как – в самом деле, не понимаете?

– Что я должен понять? – спросил Соколов.

– Так ведь Сергеев таким образом предупредил своих единоверцев и большевиков: «Внимание! Следствие началось – спасайтесь!» Не поняли?

Вместо ответа Соколов снова вытащил из кармана грязный платок и трубно высморкался.

– Извините, – пробормотал он. – Лихорадка не оставляет…

– Вас в сей час же осмотрит гарнизонный врач, – пообещал генерал. – Кроме того, вам следует отдохнуть. Потому что ждёт вас большая работа.

– Какая же? – Соколов даже привстал.

– Вы, господин Соколов, интересный собеседник. Мне следовало бы наградить тех патрульных, кто вас привёл сюда. И, в первую очередь, Сергеева. Впрочем, он получит свою награду.

– Что вы имеете в виду, позвольте узнать? – с подозрением спросил Соколов.

– Господин Сергеев защищал вас, как лев! – сообщил Дидерикс, улыбаясь и одновременно сверля следователя взглядом. – Да-да, как лев! Без преувеличений. Именно он спас вас от экспериментов полковника Зайчека. Слышали о таком?

– Слышал, – кивнул Соколов. – Из чехов, говорят, и спиритизмом увлекается.

– Какой спиритизм, оставьте! – отмахнулся Дидерикс. – Роль Томаса Торквемады, великого инквизитора, – вот истинное увлечение Йозефа Зайчека. Артист. Творческая личность.

– Ах, вот как! Тогда, признаюсь, мне не хотелось бы стать объектом его творчества.

– Между тем, вам оставался всего шаг до этого. Благодарите Сергеева.

– Спасибо, не останусь в долгу. И перед ним, и перед вами.

– А что передо мной? Сергеев вас защитил по зову души. И я теперь вас Зайчеку не отдам! Честно скажу: хочу извлечь пользу из нашей встречи.

– Буду рад служить.

Генерал снова вызвал адъютанта, тот принёс самовар – свежераздутый, с яркими алыми углями в колоснике, утробно булькающий кипятком.

– Прошу, – пригласил Дидерикс. – Сахара нет, зато чай настоящий.

– Благодарю покорнейше.

– Чехословацкий патруль, надо думать, не дал вам закончить обед.

– Не дал, – подтвердил Соколов, осторожно берясь за горячий стакан.

Дидерикс кивнул и тоже налил себе чаю.

– Странно… – заговорил генерал. – Странно, что большевики все-таки казнили Романовых. Вы не находите?

– Действительно, странно, – согласился Соколов. – Я тоже много думал об этом. Моё отношение к жидо-коммунистам вам известно. Считаю, что после нашей победы вторым надо повесить Ленина, третьим Троцкого. Без обжалования приговора.

– А первым? – удивился генерал.

– Первым Керенского.

– Тогда уж вместе с Милюковым и Родзянко. На одном фонаре.

– Вы абсолютно правы, ваше превосходительство, – проговорил Соколов, отставляя стакан в сторону. – Что же касается большевиков вообще, то, при моем известном к ним отношении, я вынужден признать, что они, сожалению, всё же не дураки. Узурпаторы, негодяи, разбойники, но не идиоты. Зачем Ленину понадобилось вешать себе на шею трупы Семьи, никак не пойму. Ульянов – хитрая бестия. Взять хотя бы Брестский мир. Мне достоверно известно, что в своей банде, которая зовётся «политбюро», Ленин яростно стоял за мир с германцами, доказывая, что Брест всё равно будет коротким. Но оказался один. Все члены его шайки были против договора. Все! Даже недавние германские агенты – а я не сомневаюсь, что большевики брали деньги у кайзера – заявили, что нужно немедленно объявить германцу войну отечественную. И только Ульянов упёрся. Почему? Да потому что армии у красных не было и до сих пор, по существу, нет. А ещё и потому, что он рассчитывал на революцию в Германии, причём, скорую. Помимо того, у него на руках сильный козырь – Романовы. И что же? Вместо того чтобы выгодно продать кайзеру, и вообще Европе, Семью, выторговать уступки, красные вожди добровольно садятся в яму с дерьмом! После чего по миру распространяется отвратительный миазм… Нет, положительно ничего не понимаю!

– Есть сведения, что Ленину спутали все карты здешние большевики. По указанию Шиффа. Причём, это уже третий раз, когда уральские красные плюнули своему вождю в физиономию, – сообщил Дидерикс.

– Был и первый?

– И первый, и второй. В начале сего года местные большевики арестовали двоюродного брата Ленина – присяжного поверенного и нотариуса Виктора Ардашева.

– Вот как? Впервые слышу! – удивился Соколов. – Впрочем, не сомневаюсь, что главный разбойник наплевал на родственника. У него же сверхценная идея – мировая революция! Ради неё можно уничтожить половину человечества.

– Вот и не угадали, – улыбаясь, возразил генерал.

– Любопытно. Можете рассказать? Я весь – внимание.

– Хорошо. Когда большевики бежали из Екатеринбурга, все награбленные ценности они вывезли. А вот часть собственных архивов бросили. Не понимают, что архивы противника – самая большая ценность, и при отступлении в первую очередь эвакуируются архивы. Нам досталась масса документов, они хранились в здании Волжско-Камского банка. Вам ещё придётся в них покопаться. И среди них оказались улики, проливающие свет на судьбу родственников главного большевика и отношение к ним местных красных. А значит, в известной степени, и к нему, своему вождю. Лично у меня эти документы вызвали, мягко говоря, очень большое удивление.

И Дидерикс рассказал. История оказалась совершенно невероятная.

Родная тётка Ленина, сестра его матери Любовь Александровна, вышла замуж за екатеринбургского чиновника А. Ф. Ардашева. У них было шестеро детей – пять сыновей и дочь.

Как свидетельствуют разные люди, между детьми Ульяновых и Ардашевых всегда были тёплые родственные отношения. Особенно молодой Ленин и его жена Крупская были дружны с двоюродными братьями Александром и Виктором.

Оба ленинских кузена, не разделяя политических взглядов молодой четы, проявили, тем не менее, к ней большое сочувствие и внимание. Когда царская власть выслала Владимира Ленина в деревню Кокушкино, а Надежда Крупская последовала за мужем, Ардашевы доставляли ссыльным книги, помогали деньгами, подкармливали. Братья научили Ленина играть в шахматы, он и сегодня, говорят, страстный шахматист.

Потом большевистский переворот.

Ленин возглавил красное правительство.

Виктор Ардашев к тому времени работал нотариусом в Верхотурье – в небольшом городке недалеко от Екатеринбурга.

Политические пути двоюродных братьев разошлись: Виктор к тому времени стал членом кадетской партии, которую большевики объявили враждебной, но ещё не преследовали. Многие знали о высокопоставленном родственнике Виктора Ардашева. Очевидно, и поэтому тоже Виктора и его однопартийцев большевики поначалу не трогали.

Когда же большевики разогнали Учредительное собрание, кадеты Верхотурья – а их было всего два или три человека – распространили протестные листовки. За это был арестован глава верхотурской ячейки Владимир Бахтеев и его заместитель – нотариус Виктор Ардашев. Интересно, что арестовывал их видный екатеринбургский чекист Юровский, будущий палач Романовых.

Дальше происходит нечто непонятное. Арестованный Бахтеев был болен, его отправили в тюремную больницу, но скоро выпустили, не предъявив никаких обвинений. А вот его заместитель Виктор Ардашев был убит. Якобы при попытке к бегству.

– Странное это было бегство, – постучал карандашом по столу Дидерикс. – Беглец почему-то получил от охраны пули не в спину, а одну в лоб и две в грудь. Куда он бежал? В сторону конвойных?

Как раз в дни ареста и убийства Виктора его старший брат Александр Ардашев был в Петрограде и навестил Ленина.

Нам известно, что встреча двоюродных братьев была тёплой, а на прощанье Ленин попросил Александра передать привет Виктору. Оба они ещё не знали, что Виктора уже нет в живых.

Вернувшись в Екатеринбург, Александр узнал об убийстве Виктора. Разумеется, он не только был потрясён зверством местных большевиков.

Александр Ардашев был крайне испуган и, безусловно, шокирован представшей перед ним, как он полагал, истинной сутью личности Ленина.

Разумеется, Ардашев, как и многие другие, полагал, что уральские большевики не посмели бы и пальцем тронуть близкого родственника своего вождя без санкции самого вождя. Несомненно, в тот день красный кузен предстал перед Александром Ардашевым не только безжалостным палачом, но и редкостным циником и негодяем: как же так – передавать приветы мертвецу!

Виктор Ардашев с детьми

– Да, – согласился Соколов. – На месте Ардашева и я пришёл бы к такому же выводу. – И добавил: – Должен отметить, ваш психологический анализ, генерал, просто великолепен.

– Поэтому… – не обращая внимания на комплимент, продолжил Дидерикс. – Поэтому испуганный Ардашев не только не решился обратиться к Ленину с просьбой разобраться и наказать убийц. Он побоялся вообще напоминать Ленину о себе и сообщать об убийстве брата, резонно заключив, что Ленин и без него прекрасно осведомлён. Во всяком случае, у нас нет данных об их дальнейших контактах.

– Не могу согласиться, генерал, – возразил Соколов. – У вас нет данных? Понятно. Но это не значит, что Ардашев, действительно, с Лениным не связывался и ничего ему не сообщал. И что Ленин оставался в неведении относительно убийства Виктора. Мы, юристы, придерживаемся правила: отсутствие доказательства не есть доказательство отсутствия.

– Вы правы, – легко согласился Дидерикс. – Теоретически. А на практике дальнейшие события и поведение Ленина всё же приводят к выводу: не знал он ничего – и тогда, и много позже. Надо полагать, он и в страшном сне не мог себе представить, что подчинённые ему большевики осмелятся не только безнаказанно истреблять его родственников, но даже нагло не извещать его об этом.

После случившегося, судя по всему, Ардашевы вели себя тихо, от политики и от советской власти держались подальше. За исключением ленинского племянника Георгия – сына того самого Александра Ардашева, который не довёз «привет» до убитого брата.

Георгий Ардашев не состоял во враждебных Ленину партиях. Племянник Ленина был красным командиром! Он командовал в Екатеринбурге кавалерийским эскадроном. Летом 1918 года екатеринбургские большевики Георгия арестовали и тут же расстреляли «за измену революции».

Ему, оказывается, было приказано разогнать солдатский митинг. Но Георгий Ардашев отказался применить насилие к простым солдатам. Мало того, некоторые бойцы его эскадрона сами приняли участие в митинге.

За всех ответил ленинский племянник. И снова Ленину ничего не известно о судьбе родственника, который не только признал советскую власть, но и добровольно поступил к ней на службу. В противном случае Ленин, безусловно, поднял бы шум – не кадета же или эсера расстреляли!

А всего через три недели после расстрела Георгия Ардашева, красного командира, Юровский арестовал его отца Александра со всей семьёй – даже малолетних детей взяли! Никаких, пусть формальных, обвинений арестованным предъявлено не было. Теперь уже целой семье ленинских родственников грозило бессудное убийство. Как это похоже на репетицию уничтожения через пару месяцев другой семьи с детьми – семьи Романовых! Не находите?

– Похоже, – согласился Соколов.

– Однако на этот раз нашёлся человек, который вовремя известил Ленина, – продолжил Дидерикс. – И тот сразу же отправил из Москвы в Екатеринбург грозную телеграмму: «Прошу немедленно расследовать и сообщить мне причины обыска и ареста Ардашевых, особенно, детей.Немедленно! Предсовнаркома Ленин».

Эта телеграмма тоже осталась в бумагах из Волжско-Камского банка. Там у большевиков помещалась канцелярия исполкома.

Помогло. Юровский с Голощёкиным тут же выпустили арестованных. И опять – безо всяких оправданий своих действий и даже без элементарных объяснений. Так карманник, которого схватили за руку, сбрасывает украденный кошелёк и спокойно скрывается.

Ардашевы были не единственными родственниками Ленина, попавшими под жернова им же раздутого красного террора. Обнаружились сведения, что месяцем раньше в Казани были схвачены другие близкие родственники главного большевика – Первушины. На этот раз «за связь с контрреволюционным подпольем». Ленин узнал об этом буквально за несколько часов до их расстрела, но успел послать телеграмму в Губчека и вырвать родственников из рук своих же соратников – красных палачей.

– Как вам такие новеллы? – спросил Дидерикс.

– Очень, очень странно… – произнес в раздумье Соколов. – Надо сказать, удивительные сюжеты изобретает гражданская война.

– Есть основания допустить, что и судьбу Романовых местные большевики решали самостоятельно, без непосредственного участия Ленина? Что его просто поставили его перед фактом.

– Допустить-то можно, – почесал затылок Соколов. – Однако сие не означает…

– Да-да! – подхватил Дидерикс. – Вы, Николай Алексеевич, абсолютно правы: это не означает, что наше с вами отношение к Ленину может измениться в положительную сторону.

– И я полностью с вами согласен, генерал! – заявил Соколов. – Не важно, сам ли отдавал Ленин приказ убить Романовых или их убили местные большевики по собственной инициативе. Факт остаётся фактом: он все равно остаётся главным убийцей, даже если самолично не расстреливал Семью в подвале ипатьевского особняка. Ленин создал партию, которая приговорила к уничтожению всю династию и должен ответить за это преступление по закону и суду.

– Вы меня радуете, – с тёплой откровенностью произнёс Дидерикс. – Радует ваша принципиальная позиция и приверженность к закону в наши… беззаконные времена.

– Что же… – вздохнул Соколов. – Как бы то ни было… Повторю: я понял, что не смогу жить с чистой совестью, если хотя бы не попытаюсь отыскать истину. Даже если это кажется невозможным.

– Ваша конечная цель? – быстро спросил генерал. – Материальная? Жизненная?

– Особой – никакой. Просто ядолженэто сделать. Остальное неважно. И вот я сейчас здесь, перед вами.

– Да, а ведь могли сейчас сидеть перед полковником Зайчеком, в его знаменитом пыточном кресле.

– Значит, действительно, вмешались высшие силы, – слегка улыбнувшись, произнес Соколов.

Генерал поднял ладонь, словно отводя в сторону его слова:

– Нет-нет, таких комплиментов я принять не могу! Послушайте, чёткое и квалифицированное расследование убийства должно сыграть огромную роль. Не только в нашем общем деле. Но и в мировой политике. Весь мир должен содрогнуться и увидеть, какой опасный и коварный враг разрушил российскую империю. Если сегодня большевизм покончит с нами, то завтра – со всей остальной Европой. А может, и с человечеством. Главное, тёмные силы нисколько не скрывают своих намерений. Мировая социалистическая революция – вот их преступная мечта. И они придут к ней через горы трупов. Так что, без преувеличений, наше следствие, едва начавшись, уже приобрело историческое значение.

– Понимаю, генерал.

– Вижу я в вас, Николай Алексеевич, человека проницательного и смелого, – заявил Дидерикс. – Вы правильно определили истинных заказчиков убийства. Поэтому приведу вам несколько фактов. Кто непосредственные организаторы и исполнители убийства Романовых? Пожалуйста: председатель Совдепа Белобородов. На самом деле – Вайсбарт. Начальником команды палачей был Янкель Юровский. Тот хоть за русским псевдонимом не прятался. Ещё один комиссар – Шая Голощёкин. Сей тоже, без всякого сомнения, пархатый. Расстрельная команда – все, как один, мадьярские жиды, замаскированные под латышей. И что же наш следователь Сергеев? Он ничего этого не видит. Он не видит главного – мотивации убийц. Ему важна только его собственная фабула. Бессмысленная, если говорить прямо.

– Может быть, у него не сложилась окончательная картина? – больше для очистки собственной совести спросил Соколов, хотя два часа назад узнал от Сергеева, что картина давно сложилась.

– Да вы всё прекрасно знаете! – упрекнул Дидерикс. – Никаких «может быть»! Почему-то в его картину не попала, к примеру, такая, просто вопиющая улика! Ведь слуги тьмы не просто расправились с семьёй. Они ещё автографы свои оставили. Прямо в расстрельной комнате. Нарисовали на стенке каббалистические знаки. И свинцовым карандашом дописали тут же цитату из стихов немецко-еврейского поэта Гейне «Валтасар»:

Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht.

– То есть, если я правильно понял… «В эту самую ночь своими рабами был убит…» Кто? Не совсем я понял, кто убит… – сказал Соколов.

– «Кто» – в том и вся соль! – воскликнул Дидерикс. – У Гейне «Belsazer» – Вальтасар, вавилонский сатрап, понёсший кару за свои грехи. А убийца царской семьи, знающий, конечно, немецкий, а может быть, только идиш, который есть испорченный вариант того же немецкого, переделал окончание имени Вальтасара. Вместо «zer» написал «tzar», то есть «царь». Получилось: «Холопы убили своего царя в эту самую ночь». Можно даже сказать – «Белого царя», если «Bel» произнесём как русское «белый». Сугубо механически, разумеется, но имея в виду, что у некоторых восточных и азиатских народов «Белый царь» означает именно «русский царь».

– То есть, ветхозаветную историю о воздаянии древнеисторическому правителю приколотили к современному преступлению, – угрюмо произнес Соколов. – Довольно подлый юмор. Но с большим смыслом. А каббала здесь при чём?

– Неужели не знаете? – удивился Дидерикс. – Каббала есть тайное древнееврейское учение о том, как властвовать над всем миром.

– Вот как… – задумался Соколов. – Очень хотелось бы на эти знаки посмотреть. И на стихи.

– А вот вашего коллегу Сергеева ни стихи, ни знаки совершенно не заинтересовали!

– Снова не хочется критиковать коллегу, особенно без его присутствия. Но вы абсолютно правы: это мощная улика. В ней, безусловно, важный смысл. Нужно его раскрыть. И понять.

– В таком случае, спрашиваю вас, господин судебный следователь, прямо: готовы ли вы взять на себя расследование дела об убийстве Августейшей семьи?

Чуть помедлив, Соколов сказал твёрдо:

– Если такое доверие будет мне оказано, почту за великую честь. Однако процессуальный момент…

– Не беспокойтесь, – перебил его Дидерикс. – Если согласны, считайте, все формальности уже соблюдены. Можете приступать. С настоящей минуты. Вы где остановились?

– По существу, – смущённо сказал Соколов. – У вас я остановился… здесь.

– Ну, конечно! Вам будет предоставлен специальный вагон – классный пульман. На случай, если понадобятся передвижения на местности. Они, конечно, понадобятся. Вы получите группу помощников – дознавателей. При необходимости, вам будут оказывать содействие ведомство Зайчека и военная жандармерия. Будут призваны наиболее квалифицированные тайные агенты бывшего охранного отделения департамента полиции. Сейчас параллельно к делу подключён военный уголовный розыск, группа капитана Кирсты. Тоже собирает сведения – в Перми, в других местах. Используйте его максимально. Жалование будете получать по особой ведомости не от суда, а от гарнизона – для пущей независимости. Оно начисляется с настоящей минуты. Необходимые распоряжения последуют немедленно. Устраивайтесь, принимайте дело из окружного суда, знакомьтесь, изучайте, жду вас через два-три дня. Вопросы? Возражения?

– Какие могут быть возражения, ваше превосходительство… – растерянно выговорил Соколов.

– Хорошо. Первый мой приказ вам – показаться врачу.

– Разрешите выполнять? – Соколов с трудом поднялся.

– Выполняйте.

Выйдя на улицу, Соколов обнаружил, что его качает из стороны в сторону, словно он сошёл с корабля после долгого плавания. Земля уходила из-под ног. События последнего часа оказались настолько стремительными, что он не успевал их прочувствовать и усвоить. Странное ощущение снова овладело им: будто всё, что в этот день произошло, уже было с ним когда-то, и он просто вспоминает далёкое и смутное прошлое.

Следователь ещё не дошёл до госпиталя, а его там уже ждали. Хирург быстро, а главное, почти безболезненно обработал раны на ногах, наложил свежие повязки с ихтиоловым бальзамом, от которого шёл острый запах берёзового дёгтя. Велел выдать пациенту сто граммов чистого спирта.

– Для внутренней санации, – заявил врач. – Перевязка – каждый день.

Через пару часов был подан и пульман. Вагон загнали в ближайший тупик, около депо, но все же недалеко от вокзала.

Депо практически не работало, и потому тишина вокруг стояла необыкновенная. Только несколько раз в день пролетали на восток чехословацкие эшелоны. Иногда стучали разношенными буксами обычные поезда – пассажирские и товарные, в основном, днём. Ночи были чудесно тихими, даже снег опускался с неба беззвучно, с медленной величавостью, как в Рождественской сказке. Только шуршал иногда у чёрного окна при коротком ветерке.

Дрова и уголь были казённые, а главное, без ограничений. И Соколов признался себе, что никогда в жизни не был так счастлив.

В тот же вечер он успел получить в гарнизонной кассе первое жалованье – сразу пятнадцать тысяч мало стоящими «сибирками». Зато к ним две тысячи «керенками» и пятьсот царскими «петеньками»! Значит, врал Сергеев, что всё царское уничтожено. И от этого Соколов испытал дополнительную тёплую радость.

После кассы поужинал в офицерской столовой, где ни в чем не было недостатка, даже паюсная и зернистая предлагались, и дичь была. Ему принесли рыбный форшмак, запечённого рябчика, полштофа коньяка местного изготовления. Но очень хорошего. И, наконец, кофейник настоящего мокко – волнующий, почти забытый аромат.

– Британский, из Индии, – сообщил официант. – Сливки желаете?

– Разумеется. Подогреть.

– Сей же момент.

«Господи. Как же я тебе благодарен! – думал Соколов, возвратившись в свой пульман. – Всё мне дал: жизнь, защиту, привёл к своим, а теперь ещё и крышу над головой, и средства к жизни. Понимаю, зачем мне всё дано. И долг свой исполню».

Раздул самовар, заварил чай, тоже индо-английский, Twinning’s, от аромата даже голова чуть закружилась. Но выпил только стакан и внезапно уснул прямо на стуле у окна.

Ночью проснулся. За тёмным окном в тусклом свете вокзального фонаря летали и кружились огромные пушистые снежинки. Долго не мог понять – спит он или всё наяву. Когда понял, перебрался на мягкий диван потёртого зелёного велюра, от которого исходил слабый запах духов – запах прежней, мирной жизни. И проспал до полудня, крепко, без снов.

В канцелярии окружного суда ему показали постанов-ление.

Члену екатеринбургского окружного суда

г-ну Сергееву И. А.

Милостивый государь!

Поставляю Вас в известность, что Вы освобождены от производства следствия по делу об убийстве бывшего императора и его семьи, и предлагаю Вам означенное дело сдать судебному следователю по особо важным делам Н. А. Соколову.

Министр юстиции С. Старынкевич

Директор I Департамента Кондратович

Исп. об. начальника 2-го отделения Лукин

– Это для Сергеева. А для меня? – спросил Соколов.

– Вечером получите, – сказал начальник канцелярии – чахоточный чиновник в очках с серебряной оправой. – Или завтра. Но дело можете взять сейчас, если угодно.

– Угодно, – сказал Соколов.

«Однако наработали предшественники!» – оценил он, принимая пять увесистых томов и расписываясь за них.

– Господин Сергеев здесь? – спросил небрежно.

– Нет и не было, – ответил чиновник.

– Когда будет? Не сказывал?

– Когда будет? – удивлённо переспросил чиновник. – Этого, сударь, вам, пожалуй, никто не скажет.

– На Луну, что ли, улетел? – проворчал Соколов.

– Может, на Луну. А то и дальше.

– Мне шутки не ко времени, – закипая, предупредил Соколов.

– А я и не шучу, господин следователь. У капитана Зайчека теперь сидит Сергеев. Как вышел от Дидерикса, так его к Зайчеку и отвели.

– Вот как… – Соколов обнаружил, что ощущение счастья, не покидавшее до сих пор, стало таять и в душу заполз холодок. – Что же… Когда объявится, скажите, что я хочу его видеть. У меня пульман здесь недалеко, около депо.

– Знаю, где ваш пульман. Только полагаю, господин Соколов, долго вам ждать придётся, – заявил канцелярский.

– Подожду. Пусть зайдёт. Когда бы ни явился. Не забудьте.

– Я-то не забуду. Если Сергеев выйдет из контрразведки, такое никто не забудет.

Вернувшись в вагон, Соколов обнаружил, что к пульману уже подключили телефон. А в три часа пополудни явился дознаватель Алексеев с двумя папками материалов и с неподписанным ордером об аресте бывшего начальника охраны ипатьевского дома Павла Медведева.

– Отлично, – заявил Соколов, подписывая ордер. – Вы мне сделали большой подарок. Точнее, нашему делу. Я имею в виду Медведева.

– Не я взял его, а ведомство Зайчека. Точнее, он сам сдался.

– При каких обстоятельствах?

– У Медведева был приказ – прикрыть отход красных, взорвать мост через Каму, из-за чего наши войска не могли бы взять с ходу Пермь. Но приказ он не выполнил. От красных ушёл. А вот к белым перейти побоялся. Какое-то время скрывался.

– Когда арестовали?

– Два месяца назад.

Соколов не поверил своим ушам.

– Два месяца под арестом? Незаконным? Без ордера?

Алексеев удивился в свою очередь.

– Да кто же сейчас на это смотрит?

– Мы с вами смотрим! – отрезал Соколов. – Мы юристы, а не бандиты.

– Контрразведка его взяла, – напомнил Алексеев. – А Зайчек поступает, как хочет. И, Николай Алексеевич, не сочтите за дерзость, но должен вас предостеречь: этот чех, Зайчек, мстителен до чрезвычайности. С ним надо ухо востро. Своими агентами он нашпиговал вокруг всё, что только можно. Каждое слово, особенно, нелицеприятное, тут же ему доносится.

– Да что это такое? – возмутился Соколов. – Куда ни ткнёшься – везде Зайчек! Один на свете Зайчек и никого, кроме Зайчека! Кто в городе хозяин – Голицын, начальник гарнизона, или приблудный садист Зайчек?

– Формально Голицын. На самом деле – Зайчек, – невозмутимо сообщил Алексеев.

– Два месяца держать ценнейшего свидетеля под замком!

– Он проходит не как свидетель, а обвиняемый, с вашего позволения.

– Тем более! Его допросили? Что контрразведка выяснила? Материалы где?

– Зайчек никому ничего не докладывает. Ни мне, ни Сергееву. Даже на запросы Дидерикса не ответил. Всё держит под спудом.

– Неслыханная наглость! Так невозможно вести расследование.

– Мне все-таки удалось Медведева допросить, когда Зайчека не было в городе. Пришлось самому Верховному вмешаться.

– Да кто он такой, этот Зайчек?! – рассвирепел Соколов.

Алексеев глянул на Соколова снизу вверх, вздохнул, словно сомневаясь, говорить или нет. И все-таки решился:

– Малюта Скуратов и граф Дракула он – в одном лице. И это говорю, господин следователь, тоже строго конфиденциально.

– Можете рассчитывать на мою деликатность и скромность, коллега, – заверил Соколов.

– Иногда кажется, что сам адмирал робеет перед чехословацким Малютой Скуратовым… – заметил дознаватель.

– Стоп! – заявил Соколов. – Ещё слово – и мы перейдём границы нашей компетенции. Постараемся держаться в пространстве уголовного дела. Так что Медведев – пошёл на сотрудничество? И, кстати, в каком он состоянии?

– Со мной он был вполне откровенен. А вот в каком состоянии… Даже не знаю, как сказать, – усмехнулся Алексеев.

– Что значит «не знаю»? Важнейший фигурант! Его надо особенно беречь. Пылинки с него сдувать! Кормить от пуза.

– Да уж так.

– Доставьте его сюда, – распорядился Соколов. – Теперь-то он не нужен Зайчеку?

– Боюсь, господин следователь, не получится.

– Зайчек не отдаст? Хорошо. Буду действовать через Дидерикса. Или напрямую обращусь к Колчаку.

– Ничего не выйдет, Николай Алексеевич, не обессудьте.

– У вас не выйдет. А у меня получится, – заявил Соколов.

– Даже у вас не получится, потому что нет уже здесь Медведева.

– Так-так-так… – удивился Соколов. – Бежал? Вот вам и Малюта Скуратов! За важнейшим фигурантом не уследил.

– Не бежал Медведев. И не собирался. Расстрелян. Две недели назад.

Соколов обомлел.

– Как так? Кто посмел? Кто отдал приказ?

Алексеев огорчённо развёл руками: и так ясно.

– И что Сергеев? Смолчал? Почему смолчал?!

– Почему? Мне не доложил, – позволил себе иронию Алексеев. – Скажу откровенно: Сергеев – не боец. Собственной тени боится. Куда уж с Зайчеком воевать! Тем более, Зайчек официально объявил, что Медведев умер от тифа. Только что свидетельства о смерти не выдал. И не выдаст.

– Тогда какого дьявола вы устроили комедию с ордером на арест покойника? – взвизгнул следователь.

– Сергеев каждый день всех призывал соблюдать уголовно-процессуальный кодекс. Так что ордер – формальность, только для приобщения к делу. Чтоб новое начальство, то есть вы нынче, не особенно взыскивало.

Несколько минут Соколов молчал. Он вдруг почувствовал усталость. И это в начале дня. От былого восторга жизни не осталось и тени.

– Все-таки я предпочёл бы держаться ближе к сути, а не к форме… – наконец, проворчал он. – Чем вы сейчас заняты? Доложите вкратце.

– Неожиданной версией. Выдвинул капитан Кирста, начальник военного угро: будто бы великая княжна Анастасия не была убита в ту ночь, а только тяжело ранена. Спаслась и сумела бежать. Якобы кто-то ей помог. А в Перми красные её схватили. И посадили под арест.

– И где она сейчас? – разволновался Соколов.

– Пока не известно. Одни утверждают, что большевики её расстреляли и похоронили на городском кладбище. Другие говорят – могила фальшивая, дескать, красные сделали её для отвода глаз своего начальства, чтоб не попасть под трибунал. Потому что упустили княжну. Сумела убежать из-под ареста. Какой-то красноармеец, вроде бы, помог.

Соколов в раздумье потёр гладко выбритый подбородок.

– Свидетелей, непосредственных, очных, конечно, нет.

– Напротив, Кирста утверждает, что есть, – возразил Алексеев. – И не один свидетель. Важнейший – тамошний врач Уткин, хорошо известный. Оказывал девушке помощь. Выписывал лекарства, получал в аптеке. Там тоже след остался – записи в книге учёта.

– А что сами скажете?

Алексеев подумал немного.

– По возрасту она вполне могла подойти на роль великой княжны Анастасии. Уткин утверждает, что она сама открылась ему, просила помочь и не отдавать чекистам. И Уткин большевицкому командованию объявил, что арестованная очень плоха, можно сказать, при смерти, в тюрьму заключать её нельзя. Только в больницу, под врачебное наблюдение. Её в больницу перевели, с охраной. Но через несколько дней барышня исчезла. Среди большевиков был большой шум. Потом появилась могила. Похорон никто не видел.

– И что вы по этому поводу думаете? Версия есть?

Алексеев пожал плечами.

– Пока нет версии. Нужно всё перепроверять. Ещё раз допросить Уткина и остальных, кто в Перми найдётся. Я взял из дела фотографии царских дочерей.

– Одобряю. Поезжайте как можно скорее.

– Завтра, – сказал Алексеев.

– Да, – вздохнул Соколов. – Следует признать, что капитану Кирсте чертовски повезло. Нашёл ещё одну Анастасию. Подумайте: если бы эта девица, в самом деле, была великой княжной, то что ей делать в Перми? Какого черта она и её спутники попёрлись прямо зубы красным? Им в противоположную сторону следовало. Бежать сюда, в Екатеринбург. Или просто на восток, но уж, конечно, не на запад или северо-запад.

– Я тоже так думал, – согласился Алексеев.

– А Сергеев?

– Сергеев ничего не знает. Только сегодня утром Кирста особо сообщил по телефону Дидериксу.

– Вам тоже сообщил? Особо?

– Мне нет, не сообщил, – спокойно ответил Алексеев. – Но очень полезно для следствия иметь свои источники на телефонной станции.

– Очень полезно! – похвалил Соколов. – Хорошо, – решил он окончательно. – Поезжайте в Пермь, начинайте. Но я и сам хочу там побывать. Если доктор Уткин не сумасшедший и не патологический лжец, возникает ситуация пикантная. И чрезвычайно серьёзная. Через три дня к вам присоединюсь. До того хочу изучить всё, что наработано.

Соколов сумел уложиться в два дня и вечером третьего был у Дидерикса.

– Должен сказать, Михаил Константинович, что Сергеев, при всех его личных обстоятельствах, наработал немало, – сообщил следователь. – Есть, конечно, провалы и непоследовательность в отдельных местах. Но в некоторых других направлениях просматривается перспектива, ещё не исследованная.

– Вы для чего мне это сообщаете, Николай Алексеевич? – недовольно спросил Дидерикс. – Что нам за дело теперь до успехов Сергеева? Если бы таковые и имелись.

Соколов ответил прямо:

– Прошу вернуть Сергеева к делу.

– Это в каком же качестве? – поднял брови генерал.

– Найду ему применение. Дознавателем или моим помощником по разным поручениям. Под мою личную ответственность.

Генерал откинулся на спинку кресла, недоумённо разглядывая Соколова. Но ответил сдержанно и даже с оттенком доброжелательности:

– При всём моём уважении к вам, господин судебный следователь, я сам вынужден просить вас кое о чём. Об очень важном. Не следует вам со мной лукавить. Мне казалось, что тему Сергеева мы исчерпали. И вдруг выясняется, что нет. Но ведь, на самом деле, не нужен вам Сергеев! Вы и дня с ним не поработаете, отставите. И потом, я не могу себе представить, чтобы один судебный следователь стал в подчинение к другому. Как они будут взаимодействовать? Кто станет командовать? Вы, быть может, поневоле, сеете сомнения между нами. Посеяли, а дальше? Что пожнём? Не уверен, Николай Алексеевич, что в таком случае между нами может сохраниться полное взаимопонимание. А теперь подумайте, что ещё вы должны мне сейчас сказать, дабы я не заподозрил вас в неискренности.

Соколов густо покраснел, чувствуя себя так, будто Дидерикс схватил в своём кармане его руку с зажатым в ней кошельком. Но овладел собой и сказал твёрдым голосом.

– Возможно, я отставил бы Сергеева. А может, и нет. В конце концов, всё от него зависит. Но вы правы, генерал, мне следовало сразу разъяснить свои мотивы.

– Считайте, что у вас есть вторая попытка.

– Да, у Сергеева совершенно другой, ошибочный, взгляд на дело. В самостоятельной роли он не только не нужен следствию, наоборот, вреден. Тут у нас с вами полное согласие. Но какими бы ошибочными ни были его взгляды, каким бы неприятным типом Сергеев ни был, одно могу утверждать с уверенностью: Сергеев не преступник и не враг.

– Я тоже не считаю его преступником, – заметил генерал. – Но уверен, что должно держать его от нас с вами как можно дальше. Не понимаю, что вас так разволновало?

– Сергеев арестован. Сидит у Зайчека.

– Значит, у Зайчека нашлись основания, – спокойно произнес Дидерикс.

– Убеждён, не больше оснований, чем для расстрела бывшего начальника охраны ипатьевского дома Медведева!.. – отрезал Соколов.

– О каком Медведеве речь? – встрепенулся Дидерикс.

– О Медведеве Павле Спиридонове. Который в ночь на 17 июля находился в особняке и, возможно, участвовал в расстреле Романовых.

– Да, – сказал Дидерикс. – Слышал о таком. Сергеев упоминал. Начальник охраны Медведев. И куда он подевался?

– На тот свет. Важнейший свидетель! И, возможно, один из главных обвиняемых. Расстрелян по приказу Зайчека.

– Нет-нет, погодите, господин Соколов… – запротестовал Дидерикс. – Как такое мог допустить… даже не Зайчек, а следователь Сергеев?!

Соколов пожал плечами.

– Мог, я думаю. Со спокойной совестью. Потому что Зайчек сообщил Сергееву, что Медведев якобы умер в тюрьме от тифа.

Дидерикс недоверчиво покачал головой.

– Что-то не помню, чтобы в тюрьме была замечена эпидемия тифа.

Улыбнувшись криво, Соколов произнёс:

– Наверняка, у Зайчека найдётся объяснение: эпидемия была, но унесла одного Медведева. Знаете, ваше превосходительство, такое ощущение, что здешняя контрразведка никому не даёт отчёта – скольких арестовали, скольких разоблачили, кого расстреляли и кого выпустили.

– Не будем сейчас обсуждать, правильно работает контрразведка или нет. У нас другие хлопоты.

– Но…

Дидерикс поднял взгляд на Соколова, в котором следователь прочёл: «Вы ещё здесь?»

Тем не менее, Соколов спросил:

– А презумпция невиновности? Как с ней?

Дидерикс сухо сказал:

– Презумпция ваша хороша для римского права в мирное время. Понимаю, какой мотив движет вами. Нормальное чувство благодарности. В этом кабинете за вас хлопотал Сергеев. Вы хотите ему ответить тем же.

– В общем… да, действительно.

– Тогда возвращайтесь к работе. А насчёт Сергеева предоставьте мне. Я поинтересуюсь.

Интересовался Дидерикс или нет, однако, следователь Иван Сергеев, как до него Алексей Наметкин, из контрразведки не вышел.

10. ИЗ ОТЧЁТА ЧАРЛЬЗА ЭЛИОТА МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ БАЛЬФУРУ

Многоуважаемый сэр!

…ТАЙНА окружает судьбу царя, который, как было объявлено большевиками, был расстрелян в Екатеринбурге ночью 16 июля, но некоторые из самых высоких и хорошо информированных офицеров сохраняют веру в то, что Его

Императорское величество не убит, а увезён и содержится под немецкой охраной, а история убийства была большевиками придумана для того, чтобы объяснить его исчезновение.

Чиновник [следователь Сергеев], назначенный местными властями расследовать преступление, показал мне дом, где была заключена императорская семья и где Его Императорское величество, как предполагается, был убит.

Он отклонил, как выдуманные, рассказы, включая обнаружение трупа, признания солдат, которые приняли участие в убийстве, а с другой стороны, рассказы людей, которые заявляли, что они видели императора после 16 июля…

Весьма существенно, что следователь Сергеев твёрдо полагал, что «признания охранников» были сфабрикованы. Истории, которые он услышал об убийствах в Доме Ипатьева, рассказанные охраной, идентичны были версии, рассказанной Якимовым и его сестрой, версии, которая с тех пор стала для легковерных такой же бесспорной, как Евангелие.

Хотя эта история была позже повторена другими пойманными охранниками, важно отметить, что в октябре 1918 года Сергеев, ведя расследование, считал, что вся история убийства сфабрикована.

В доме Ипатьева, когда я его посетил, было весьма пусто… На стене напротив двери и на полу были следы семнадцати пуль или, если быть более точными, отметки, показывающие, где части стены и пола были изъяты для того, чтобы исследовать пулевые отверстия, поскольку эксперты считали целесообразным изъять их для экспертизы. Они определили, что найденные пули были выпущены из браунинга и что на некоторых из них были пятна крови. Больше следов крови не было видно. Расположение пулевых отверстий указывало на то, что жертвы были застрелены, когда стояли на коленях, и что другие пули были выпущены в них, когда они упали на пол.

Чарльз Нортон Элиот, член английской миссии в Сибири

Г. Гиббс [учитель английского языка у Романовых] думал, что они молились перед смертью стоя на коленях. Нет никаких реальных свидетельств относительно того, кто были эти жертвы или сколько их было. Предполагается только, что их было пять, а именно: царь, доктор Боткин, горничная императрицы и два лакея. Никакие трупы не были обнаружены, не было никаких следов их сожжения или уничтожения каким-либо другим способом, но было заявлено, что найденный где-то палец с вросшим в него кольцом, как предполагалось, принадлежал доктору Боткину.

17 июля поезд с зашторенными окнами оставил Екатеринбург и отбыл в неизвестном направлении; полагают, что в нем были живые члены императорской семьи.

Утверждения большевиков – единственное свидетельство смерти царя, и это даёт пищу для рассказов о спасении Его Императорского величества. Но, следует признать, что, если императрица и её дети, как полагают, все ещё живы, вероятным может быть и то, что царь находится с ними в том же месте.

Следы в подвальной комнате в Екатеринбурге доказывают самое большее, что там были расстреляны какие-то неизвестные люди, может быть даже в результате пьяной ссоры. Но я боюсь, что другое предположение ближе к истине…

Есть некоторое свидетельство, что они [большевики] были очень встревожены каким-то самолётом, пролетающим над домом Ипатьева. Возможно, они расстреляли Его Императорское величество в приступе гнева и паники.

Общее мнение в Екатеринбурге: императрица, её сын и четыре дочери не были убиты, но были вывезены 17 июля на север или запад. История, что они были сожжены, кажется, возникла из факта обнаружения в лесу за городом кучи пепла, вероятно, от большего количества сожжённой одежды. В этой куче был найден алмаз, а поскольку одна из великих княжон, как говорили, зашила алмаз в пояс своего плаща, предположили, что там была сожжена одежда императорской Семьи. В доме были найдены волосы, как было установлено, принадлежащие одной из княжон. Поэтому кажется вероятным, что императорская семья изменила внешность перед их увозом.

В Екатеринбурге я не слышал ничего относительно их судьбы, но последующие истории об убийстве различных великих князей и великих княгинь не могут не вызывать предчувствия, которое у меня есть.

Ваш самый послушный, скромный слуга

Чарльз Элиот

11. СТРАХИ АДМИРАЛА КОЛЧАКА И БАСНИ СОЮЗНИКОВ

Адмирал Колчак (он же «Химера»)

НЕ СТАЛ следователь Соколов откладывать дело и уже на следующий день, в среду, разыскал полковника Чечека, начальника чехословацкого эшелона, который вечером отправлялся в Пермь.

В Екатеринбурге чехословаки сняли сливки, грабить больше нечего. Последний хороший груз, который пошёл на Владивосток, – железнодорожные рельсы на пятьсот километров пути или на двести пятьдесят для двустороннего движения. Поэтому чехи решили сделать небольшой налёт на ближайший крупный город перед окончательной отправкой на восток. При этом и генерал Гайда, и представитель французской миссии генерал Морис Жанен, которому подчинялись чехословаки, и представитель английской миссии генерал-майор Альфред Нокс ежедневно заверяли Колчака, что союзники его никогда не бросят (даже слов таких не следует произносить!), что белая армия и здесь, вместе с легионом, и на Юге будет только укрепляться. И с помощью стран Антанты неуклонно двигаться на Запад, пока не снесёт большевиков и выйдет на бывший Восточный фронт, где окончательно раздавит и Германию, и Австро-Венгрию с её мелкими прихлебателями. А чехословаки, как и было задумано, соединятся с французской армией на Западном европейском фронте.

Колчак обещаниям союзников верил. Мало того, решил удержать чехов так: настоял, чтобы Гайда был назначен командующим Сибирской армией, которая совсем недавно успешно отразила контрнаступление красных и вновь отбила Пермь. Поддержали союзники, по крайней мере, на словах, также и план весенней кампании: предполагалось, что Сибирская армия вместе с чехословацким легионом осуществит мощный прорыв к Мурманску, где соединится с белогвардейскими частями и отрядами англичан и американцев, чтобы оттуда ударить на Петроград, а потом уже в Москве соединиться с Добровольческой армией Деникина и двинуться на Восточный фронт.

Но иногда на адмирала сходило просветление, и он не понимал, почему чехословацкие эшелоны продолжают двигаться на Восток, а не на обещанный Северо-Запад для решающей схватки с большевиками и немцами. И почему для чехословацкого легиона, к которому присоединились польский и сербский легионы, выбран такой удивительный путь к французским войскам: почти через весь огромный евразийский континент, потом через Тихий океан, потом опять пересекать большой континент, теперь американский, далее ещё один океан, Атлантический, и, наконец, Европа. Нужны колоссальные транспортные сухопутные ресурсы, огромный тоннаж морских судов, и при том огромные риски, особенно, на Атлантике. И погодные, и военные: Германия, хотя и на пределе, но подводный флот её всё ещё остаётся опасным. Куда проще, быстрее и, главное, дешевле отправить легионы во Францию через Мурманск и далее – морем. А ещё лучше разгромить коалицию Центральных держав на западных границах России – на Восточном фронте и с триумфом соединиться с Западным, европейским.

Внятных ответов Колчак не получал. И Жанен, и Нокс и даже бывший австрийский аптекарь Гайда (осмелел, мерзавец, получив от Колчака генеральские погоны!) советовали ему больше заниматься делами своего «государства», а большая европейская стратегия… Она делается в другом месте и другими людьми, очень сложна для понимания – потруднее шахмат, и вряд ли, на взгляд из Сибири, адмиралу и даже представителям Антанты может быть понятна до конца.

После таких снисходительных объяснений, Колчака охватывали ещё большие подозрения. Он начинал думать, что союзникам Россия как единое государство вообще не нужна; им выгоднее, чтобы на этих огромных и сказочно богатых пространствах вообще не было никакой власти и никакого русского государства – ни красного, ни белого. Лишь клочки «самостоятельных» территорий, где все будут воевать против всех, а союзники – мирить врагов и ссорить их снова и таскать из взбаламученной воды жирную рыбу.

Но он тут же старался ужасные подозрения в себе давить, потому что иначе всё теряло смысл, а прежде всего, его собственная жизнь и судьба. Теряла смысл и война с большевиками, если цель её – взаимное уничтожение русских. За которым мёртвое, пустое поле битвы: роскошный подарок для цивилизованных мародёров, европейских, американских, азиатских.

Впрочем, страхи нападали на Колчака, в основном, когда заканчивался морфий. Его требовалось каждый раз всё больше. Правда, недавно госпитальный врач Сергеев 3-й в чине подполковника посоветовал кокаин – этот веселящий порошок как раз входил в моду. Но запротестовала Анна Тимирёва, любовница Колчака и до сих пор законная жена капитана Тимирёва, давнего друга и соратника адмирала. Колчак лихо и беспощадно отбил её у друга ещё до революции. Она несколько раз возвращалась к мужу, который от отчаяния перекинулся к большевикам. В конце концов, Анна Тимирёва сделала выбор. Отправившись с мужем в служебную командировку на Дальний Восток, куда капитана Тимирёва направила советская власть, Анна Васильевна узнала по дороге, что Колчак – неподалёку, в Японии, куда его вызвали англичане, чтобы рассмотреть адмирала поближе перед тем, как сделать его Верховным правителем России. Тогда-то Анна ушла от мужа уже навсегда, бросившись, как в омут, в объятия Колчака. И хоть он иногда раздражал её и даже обижал, но его голос, но его интонация, но слова, которые он шептал ей по ночам, обладали огромной властью. Стоило Колчаку произнести глубоким полушёпотом несколько интимных слов, как у Тимирёвой подгибались колени, её охватывала тёплая тяжесть, и удержаться она могла только в объятиях адмирала.

Однако через несколько дней после того, как Колчак научился втягивать белый жгучий порошок своим турецким носом, из которого теперь постоянно текло, Тимирёва заявила:

– Оставь этот проклятый порошок, Саша. Мало того, что ты мужскую силу теряешь. Посмотри на себя в зеркало!

– И что я должен увидеть? – нервно спросил адмирал.

– Зрачки во все глаза, горят как у волка. Взгляд дикий, как у сумасшедшего. И как ты стал вести себя? То мчишься куда-то, речи бешеные без конца, раздражаешься, злобишься по пустяку. И этот взгляд мессии – новый Керенский и кончено! А потом будто спишь на ходу, ничего не понимаешь, что вокруг творят, говорят и делают.

Колчак с трудом заставил себя выслушать, удержавшись от внезапного сильного желания дать Анне пощёчину. И как раз этот приступ бешенства его самого испугал и удержал.

– Люди вокруг тоже не слепые, – добавила она уже мягко-просительным тоном, испугавшись вспышки в глазах Адмирала.

– Люди… – внезапно расслабился он. – Какие ещё люди? Кроме тебя, чудо моё, никаких людей вокруг нет. Да и ты… Разве ты человек? Ангел небесный. Не могу понять до сих пор: за что Бог послал мне такую радость? Определённо, большую цену затребует.

Люди, конечно, видели и резкие смены настроения Верховного правителя, и маниакально-депрессивное перепады. Неожиданные приступы красноречия чередовались с угрюмым, на несколько дней, молчанием. То он рвался «слиться с армией» на передовую, в окопы, ходить в штыковую атаку рядом с солдатами, чтобы продемонстрировать какой-то древнеримский пример. То, придавленный депрессией, запирался в салон-вагоне, не допуская к себе никого и вздрагивал при каждом шорохе и шуме за окнами, от возгласов часовых и разводящих, от каждого паровозного гудка.

В такие, самые мрачные и тоскливые часы, ему являлся, словно наяву, барон Эдуард Толль – в длинной дохе, в малахае, в якутских пимах. Лицо красно-чёрное – обожжённое полярным солнцем и морозом.

В своё время барон Толль осчастливил мало известного лейтенанта Колчака, когда пригласил его на поиски земли Санникова. Но когда экспедиционная шхуна «Заря» бросила якорь у острова Котельный, отношения Толля и Колчака внезапно испортились.

Тогда капитан шхуны Коломейцев вдруг решил, что на корабле должен действовать устав военного флота, а, следовательно, командовать экспедицией должен капитан. Значит, начальник экспедиции Толль ему, Коломейцеву, обязан подчиняться.

Барон с такой идеей, к тому же возникшей внезапно, согласиться не мог. Толль объявил, что списывает Коломейцева на берег. Неожиданно на сторону капитана стал Колчак. И потребовал и его списать – за компанию.

Барону пришлось под такой угрозой оставить Коломейцева на шхуне. Но чтобы уйти от требований изменить устав экспедиции, Толль неожиданно объявил, что намерен совершить переход круто на север – на остров Беннета. Оттуда ему удастся разглядеть желанную землю – как раз в те дни, когда туда направляются перелётные гуси. С острова Беннета должны хорошо просматриваться четыре горы таинственной земли, описанной около ста лет назад купцом Яковом Санниковым.

Барон Толль утверждал, что уже видел эти горы с острова Котельный во время экспедиций в 1886 и в 1893-м годах: контуры четырёх гор, которые на востоке соединялись с низменной землёй.

В те дни воздух был на редкость чистым, не затуманенным испарениями моря. Сейчас горы не видны, но с острова Беннета он их непременно увидит. Так утверждал барон Толль. Сопровождать Толля будет пожилой зоолог Зеберт (а не молодой и крепкий Колчак почему-то) и два якута.

– Когда вас ждать, барон? – поинтересовался Колчак.

Толль прямо не ответил.

– Конечно, вам нужно сохранять известную свободу действий, – сказал барон. – Если в ближайшие два месяца мы не вернёмся, вы должны снять меня с острова Беннета. Если придётся меня искать, то поиски прекращаются, когда в трюмах корабля останется 15 тонн угля. Именно этого запаса вам как раз хватит, чтобы добраться до Сибирского материка.

Барон представить себе не мог, что военные, оставшись полными хозяевами на парусно—паровом корабле, не только не будут его искать. Они даже не собирались этого делать.

Когда Толль с группой ушёл, в бункере корабля было 70 тонн угля. Кочегары жгли топливо беспощадно. В каютах можно было сидеть в исподнем. Команда развлекалась охотой, офицеры игрой в шахматы и в карты. Сделали от скуки несколько манёвров вдоль юго-восточных берегов Новосибирских островов, не сильно приближаясь к острову Беннета. Когда же добросовестно израсходовали запас топлива и в трюме осталось 15 тонн угля, офицеры Коломейцев, Матисен и Колчак с чувством исполненного долга решили, что можно возвращаться на материк.

Барон Толль и его спутники, не дождавшись помощи, погибли.

Потом, при разбирательствах, Колчак особенно будет напирать на злополучные 15 тонн угля и связанное с ними указание, а скорее, пожелание Толля. Но на самом деле, даже при таком запасе, решение могло быть иным. Колчак оставался заместителем Толля на шхуне. Если бы он объявил, что надо снимать барона с острова Беннета до исчерпания запасов угля, барон Толль и его спутники были бы спасены. Но, самое главное, количество оставшегося угля не играло никакой роли. Шхуна могла и совсем без топливаблагополучно снять барона Толля с острова Беннета и возвратиться к материку. Под парусами.

Никто никогда так и не обвинил официально Колчака в предательстве и в гибели четырёх участников экспедиции и её начальника. Мало того: Колчак получил орден. Очевидно, за мужество, проявленное при игре в карты. А потом лейтенант Колчак возглавил уже свою, спасательную, экспедицию по поискам Эдуарда Толля. Да кого было спасать спустя два года! Один только известный полярник Вольдемар Визе, участник экспедиции Георгия Седова, не стеснялся заявлять, что в гибели Эдуарда Толля виноват, в первую очередь, его заместитель – лейтенант Колчак. И достоин был Колчак не ордена, а отдельной камеры в Трубецком бастионе Петропавловской крепости.

Барон Эдуард Толль

Только мы с вами, уважаемые читатели, можем сегодня обоснованно обвинить Колчака в гибели великого полярного исследователя барона Эдуарда Толля.

А тогда голоса Вольдемара Визе никто не услышал. Слишком много более серьёзных событий последовало: японская война, первая революция, Манифест 17 октября, разгул в стране терроризма и бандитизма, мятежная первая Государственная Дума, мировая война, вторая революция, третья, гражданская война…

Кому было дело до Визе и Толля, каких-то учёных, к тому же подозрительного немецкого происхождения! И до полярных приключений морского офицера – потомка турецкого бея Илясы-Хусейна Колчак-паши? Он стал командующим Черноморским флотом, радостно встретил Февральскую революцию, немедленно отдал приказ – обыскать крымские имения Романовых и арестовать членов царской фамилии, если там найдутся. Не нашлись. Затем приказал переименовать флагманский корабль линкор «Георгий Победоносец» в «Свободную Россию». Но скоро избавился от революционных иллюзий, обнаружив, что взявшие власть кадеты и эсеры ведут к полному разрушению армии и флота. А значит, и России.

Александр Васильевич Колчак давным-давно похоронил Толля в своей памяти. И только кокаин стал вызывать дух несчастливого барона – неймётся Толлю на том свете!

Парусно-паровая шхуна «Заря»

Свой жестокий ревматизм Колчак привёз из Арктики, из второй экспедиции, когда «спасал» погибшего два года назад Эдуарда Толля. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, но лекарства ему не помогали, а сейчас и не было их, лекарств. Болезнь стремительно прогрессировала, и в моменты обострений адмирал впадал в совершенное безумие, часто не понимая, где он находится и что с ним происходит.

Колчак вообще плохо переносил любую боль, а пуще боялся дантистов, и за всю жизнь так ни разу и не отважился сесть в кресло стоматолога. Зубы у него частью искрошились от обширного кариеса – всё тот же Север. Частью стёрлись до пеньков, отчего щеки у него старчески ввалились, подбородок остро выдался вперёд. Нос, и без того не скромный (на Чёрноморском флоте у адмирала была кличка «Шнобель»), казался больше, чем на самом деле. И стал адмирал поразительно похож на одну из каменных химер, глядящих на мир со стен знаменитого парижского собора Нотр-Дам. Первой заметила сходство Анна. Так она его потом и называла – Химерой.

А. В. Тимирёва

Отказавшись от кокаина, какое-то время адмирал спасался от болей эфиром, вдыхая его пары прямо из пузырька, но скоро опять перешёл на морфий. Дозы неуклонно увеличивались, а душа и тело Верховного правителя стремительно разрушались. И никто не удивлялся его противоречивым, иногда абсурдным приказам и требованиям, вспышкам беспричинного гнева и жестокости, особенно по отношению к сибирским крестьянам, которых Колчак без разбору всех считал заражёнными бациллой большевизма.

– Эта зараза похуже чумы, – повторял он. – Средств против неё в медицине не имеется. Но я знаю одно, зато радикальное: санитарный очистительный огонь!

Вернувшись к морфию, адмирал избавился от визитов назойливого барона Толля. Потом обнаружил, что не так уж и плохо идут дела. Особенно после захвата Каппелем золотых эшелонов. Армия постепенно растёт, обучается, вооружается, готовится к сокрушающему удару по большевистским военным частям, по эсеровским, анархистским и всяким другим несоюзническим вооружённым бандам.

Верховный не жалел золота на «бескорыстную помощь» со стороны союзников. И хотя за амуницию, оружие, консервы, боеприпасы он переплачивал в десять, а то и в двадцать раз, поставки шли почему-то в первую очередь на чёрный рынок. Поэтому перед новобранцами командиры ставили задачу:

– Главное, в первом же бою отобрать оружие у красного супостата, тогда воевать будет легче.

Однако в скором времени мироощущение адмиралу сильно подпортил генерал Сахаров.

Он появился в Омске в начале осени. Генералу вместе с женой удалось довольно легко выбраться из большевистской России.

Первая новость, которую привёз генерал Сахаров, была политической и крайне неприятной. Ссылаясь на своих людей, военспецов из высшего командования Красной армии, генерал Сахаров заявил, что правительства стран Антанты, понукаемые президентом США Вудро Вильсоном и премьер-министром Великобритании Ллойд-Джорджем, ведут тайную двойную игру: хлопочут о немедленном окончании гражданской войны в России, о полном примирении белых и красных.

Эту потрясающую новость Сахаров сообщил Колчаку в присутствии представителей Антанты – французского и английского генералов Жанена и Нокса и начальника главного штаба генерала Лебедева. Был здесь и генерал Дидерикс с жалобой на Зайчека, истребляющего важнейших свидетелей по делу Романовых.

– Быть того не может! – воскликнул Колчак, обводя всех испуганно-бешеным взглядом.

– Сведения надёжные, – мрачно заверил Сахаров.

– Да ведь это … – задохнулся Колчак. – Это… предательство? – растерянно переводил адмирал взгляд с Жанена на Нокса.

Французский щёголь Морис Жанен фыркнул и разгладил свои холёные надушенные усы. Альфред Нокс улыбнулся, глядя на Колчака, как на ребёнка, который только что узнал от сверстников, что детей находят вовсе не в капусте.

– Предательство?.. – повторил Колчак.

– В политике, господин адмирал… – бережно-отеческим тоном произнес англичанин. – В политике такого понятия, какпредательство, нет.

– А что же есть? – взвился Колчак.

Генерал К. В. Сахаров

– Предвидение! Умение прогнозировать. Учитывать, прежде всего, национальные интересы собственных стран.

– Что же это такое? Что происходит? Почему не знаю? – растерянно спрашивал Колчак.

– Всё это пока просто разговоры, слухи. Шёпот за кулисами, – заверил Нокс. – Пока ничего официального. О чём сообщать? Что-то там в частном порядке сказал ленинский нарком Чичерин, стали обсуждать в печати, пошли газетные сплетни. Неужели вас интересуют европейские газетные сплетни, адмирал?

Не отвечая, Колчак повернулся к Сахарову.

– Подробности? Есть подробности? Что ваши шпионы? Факты?

Сахаров пожал плечами.

– За факты полностью не ручаюсь. Лично проверить не мог. Но, осмелюсь повторить, мои конфиденты – люди в высшей степени надёжные.

– Факты, господа, таковы, – проскрипел Жанен. – Вильсону и Ллойд-Джорджу захотелось прославиться. Суть их хлопот: предлагается всем правительствам и политическим партиям на захваченных ими территориях России – и вашему правительству тоже, адмирал, встретиться за круглым столом. И Ленина пригласить. Без предварительных условий. Выработать некую компромиссную модель государственного устройства вашей страны. Такое вот совещание, вроде Учредительного. И провести его на нейтральной территории – на Принцевых островах в Мраморном море.

– Кто-нибудь отозвался? – раздавлено спросил Колчак.

– Большевики отозвались. Сразу. Говорят, что внутренний мир для них – самое важное. Готовы на серьёзные уступки, политические, идеологические. Всем участникам военных действий – амнистию, свобода торговли, отказ от монопольной большевистской пропаганды, от курса на мировую революцию… Волк обещает стать вегетарианцем.

– А может быть, это шанс для России? – тихо произнес Дидерикс, но Колчак окатил его раздражённым взглядом.

– И что дальше? Ваш прогноз? – спросил адмирал у француза.

– Мой прогноз, адмирал, очень простой, – заявил Жанен. – Заявляю твёрдо: Франция никогда, ни при каких условиях на эту авантюру не пойдёт. Никаких переговоров с красными!

– Почему же? – живо спросил Сахаров.

– Национальные интересы Франции – прежде всего, – отчеканил Жанен. – Большевики не желают с ними считаться, даже будучи одной ногой в пропасти. Значит, и мы с большевиками считаться не будем.

– Вот это мне очень нравится! – заявил повеселевший Колчак. – Позиция разумного, твёрдого политического и военного деятеля. И уважаемого правительства уважающей себя державы!

Жанен поморщился: слишком много патоки нашёл в комплименте, а Нокс прибавил:

– После первого же успешного наступления вашей армии, адмирал, все забудут и про острова, и про Мраморное море…

– В нынешнем же году мы будем в Москве! Не позднее лета. Полная гарантия! – заявил Колчак. – С вашей помощью, коллеги, – добавил он. – В самом деле, какие договорённости с побеждёнными? Vae victis![31] – щегольнул латынью адмирал.

– А что ещё интересного скажет генерал Сахаров? – поинтересовался Нокс.

– Да-да, – энергично поддержал Колчак. – Пусть Константин Вячеславович выскажется – на свой свежий взгляд. Он сейчас много поездил и видел. Думаю, всем нам очень полезно его услышать. Генерал Сахаров никогда перед начальством не гнул спину. Даже передо мной – представляете? А никто не верит…

Пока Сахаров извлекал из кожаного бювара листки с записями, генерал Нокс набивал свою старую пенковую трубку табаком. Когда он её раскурил, Колчак принюхался и сказал:

– Изумительный аромат. Чистая магия – будто возвращает к мирному времени. Ей-богу, сам начну трубку курить. Капитанскую. Всё же я моряк, кажется, – словно извиняясь, добавил он. – Какой у вас? «Кнастер», «Фаворит»?

– «Томас Кавендиш», – любезно ответил Нокс и выпустил под потолок ароматное голубое облако. – Американский. Тем не менее, хороший. Вы, господин генерал… Константин Вячеславович, давно прибыли? Много довелось увидеть? – он говорил по-русски удивительно чисто. И, как настоящий русский, позволял себе выговаривать слова легко и даже небрежно, – по-московски глотая окончания, но без обычной английской полупрезрительной снисходительности к чужому языку.

– На свободную территорию я прибыл три месяца назад, – сказал Сахаров. – С тех пор проехал, можно сказать, всю свободную Россию. Вплоть до острова Русский.

– Почему остров Русский? – поднял правую бровь англичанин.

– Последний клочок нашей русской земли на Дальнем Востоке. Дальше уже океан и Северная Америка с нашей Аляской, отданной в аренду американцам.

– Проданной американцам? – уточняюще переспросил Нокс.

– Нет, именно отданной только в аренду. Деньги царь так и не получил. Вообще, дело тёмное с этой Аляской… А на острове Русский сейчас размещается наш центр по подготовке нового офицерского состава. По возвращении, на обратном пути, побывал я во всех наших крупных армейских частях. У казачества тоже.

Генерал Морис Жанен в Омске

– И как вы нашли дела? – спросил Гайда, на лице его с коротенькими итальянскими усиками было написано: «И без вас знаю, что наши дела – в наилучшем состоянии». – Как воинский дух? На подъёме?

– Воинский дух? – задумался Сахаров. – Воинский дух высок. Относительно. Мог быть намного выше, если бы не ряд тревожных обстоятельств. Их немного, но они принципиальны и, если не устранить их срочно, могут дать весьма плохие последствия. Скажу откровенно: могут вообще погубить всё наше белое дело.

– Погубить? – Колчак раздражённо набросился на Сахарова, который отметил: зрачки глаз адмирала так расширились, что обычно карие глаза его стали дегтярно-черными. – Вы сказали – «погубить»? Да что на вас нашло, генерал? С женой поссорились?! Кстати, как её здоровье?

Генерал Сахаров сжал челюсти, но быстро расслабился. И ответил вполне любезным тоном:

– Мы с Ниной Валентиновной не ссоримся вообще. И на здоровье своё она не жалуется. Могу продолжить, ваше высокопревосходительство?

Генерал Альфред Нокс

– Сделайте милость, – проворчал Колчак.

– Хочу подчеркнуть, у меня только впечатления, умозрительные, – предупредил генерал Сахаров. – Их, конечно, следует посмотреть внимательнее, изучить. Что-то вероятно, отбросить…

– Хорошо, хорошо, генерал. Без реверансов, если можно! – бросил Колчак.

– …Но, как я уже заметил, они вызывают большую тревогу. Докладываю: наша молодая армия разута, раздета, не вооружена. И я не знаю, как она переживёт зиму. А уж насчёт боеготовности и способности к весеннему наступлению… Сделайте выводы сами, господа. Первое – обувь. Говорю о нижних чинах, офицеров не беру. Большинство имеет сапоги, кое-кто валенки, английские бутсы. А вот треть солдат в крестьянских лаптях. Это сейчас, зимой. Так даже при проклятом самодержавии мы так не воевали.

– Вы, Константин Вячеславович, лучше бы не вспоминали самодержавие, – недовольно вставил Колчак. – Забыли, как даже в пятнадцатом году целые роты были вооружены алебардами? И алебард на всех не хватало. С сосновыми палками шли в бой.

– Алебарды! Вот уж средние века… – усмехнулся Жанен.

– А вы разве не знали, дорогой генерал? Сколько раз наше командование с самого начала войны обращалось к вашему правительству с просьбой поставить нам винтовки! Да что там! – Колчак отмахнулся. – Даже наш экспедиционный корпус ваше правительство вооружило допотопными берданками, с которыми только на воробьёв охотиться… Продолжайте, генерал!

– Насмотрелся и на новое обмундирование новобранцев. Представьте себе: мешок из-под муки, и в нём три дырки – для головы и для рук. Вот и вся шинель! – на лбу Сахарова вздулись вены, похожие на букву «у». – Неплохая одежонка. Вполне подходит для каких-нибудь илотов, рабов в жаркой Греции. А как вы пошлёте в бой русского солдата, одетого в мешок раба? Да зимой?

Жанен и Нокс переглянулись с таким видом, словно неожиданно обнаружили себя в сумасшедшем доме.

– Я не ослышался? – переспросил по-французски Жанен. – Солдаты одеты в тряпки от мешков?

– Не ослышались, мсье женераль, – ответил по-французски Сахаров. И продолжил по-русски.

Уже в первые летние дни пребывания на свободной территории – сначала в Екатеринбурге, а потом в Омске, генерала Сахарова поразило огромное количество сытых, довольных офицеров в прекрасных английских мундирах, но с русскими погонами, в замечательной английской обуви. У иных на головах, как у настоящих военнослужащих английской колониальной армии, высокие пробковые шлемы, обтянутые тканью цвета хаки, в руках – стеки. Теперь, зимой, они в мохнатых медвежьих шапках и волчьих шубах до пят – американских. И тут же совсем другие офицеры – в потрёпанных стёртых и сбитых сапогах, в прожжённых шинелях ещё с германского фронта.

Очень быстро образовались две касты внутри военного сословия. Как же поразился генерал Сахаров, когда узнал, что блестящая каста – сплошь чиновники из нового военного министерства. И в штате этого ведомства в три с лишним раза больше чинов, чем было в военном министерстве царских времён на всю империю. Новое министерство состоит из бесчисленных департаментов и отделов, которые и сами служащие не в состоянии перечислить. Подотделы, десятки непонятных канцелярий, часто дублирующих друг друга, и разобраться в них военному человеку из действующей армии, даже генералу, невозможно. Самая пустяковая бумага требует бесчисленных согласований и часто теряется в бюрократических лабиринтах.

– Признаться, с большим удивлением мне довелось узнать, – продолжил Сахаров, – что наше новое министерство переняло самые худшие черты царского. Служба начинается в десять-одиннадцать утра. Потом в два часа обед, и конец служебного дня в четыре часа.

– И этот курорт – в условиях военного времени! – с возмущением поддержал Сахарова генерал Дидерикс. – Осмелюсь и я о том же напомнить, господин адмирал, – обратился он к Колчаку. – Я уже подавал докладную на ваше имя.

– Докладную? – изумлённо переспросил адмирал. – Савельев! – он вдруг охрип. – Савельев! – откашлялся Колчак и стукнул кулаком по кнопке электрического звонка.

Влетел встревоженный адъютант:

– Слушаю, ваше высоко…

– Докладная!.. – сквозь кашель выговорил Колчак. – Докладная… генерала Дидерикса? Где?! Когда вы подавали, генерал?

– Двадцать четыре дня назад, – тихо и чётко ответил Дидерикс.

– Саботаж! – сквозь кашель кричал Колчак. – На фронт! Под трибунал! Где документ, я спрашиваю?

– Ва… Ваше высокого…

– Ты, Савельев, забыл, где находишься?! – на углах губ Колчака выступила жёлтая пена.

Он вскочил, размахивая руками. Дидерикс и Сахаров, окаменев, не сводили с него глаз. Генерал Нокс невозмутимо пыхтел трубкой, Жанен презрительно покачивал головой, словно хотел сказать: «Да разве здесь может быть какой-нибудь порядок?»

Бледный адъютант, наконец, сумел выговорить:

– Ваше высокопревосходительство, докладная генерала Дидерикса у вас на столе!.. С того же дня, когда была подана…

Колчак начал лихорадочно рыться в своих бумагах, открывая и закрывая картонные папки, кожаные бювары. Наконец выхватил лист бумаги и издалека показал её Дидериксу.

– Она? – рыкнул Колчак.

– Похоже, – отвечал Дидерикс.

Колчак пробежал глазами текст, глянул на подпись.

– Почему не напомнили? – мрачно осведомился он у адъютанта.

– Виноват, – пробормотал адъютант. – Виноват-с…

– Непростительно! Война никогда не прощает безалаберности. И никому.

– Так точно, ваше превосходительство.

– Идите, идите… Память свою укрепляйте. Три раза в день. Перед принятием пищи! – угрожающе добавил Верховный правитель.

– Так на чём мы остановились? – Колчак обернулся к Сахарову.

– По моему убеждению, ваше высокопревосходительство…

Колчак шлёпнул ладонью по столу и сказал страдальчески:

– Константин Вячеславович! А попроще? Мы здесь все свои, все друзья…

– Да, – согласился Сахаров. – Пользуясь моментом, Александр Васильевич, предлагаю: аппарат министерства с его непонятными управлениями и департаментами сократить на две тысячи персон. То есть, из десяти чиновников оставить одного. Так мы хоть частично закроем нехватку офицерского состава в армии. И повысим эффективность ведомства.

Жанен кивнул, Нокс одобрительно улыбнулся. Дидерикс, вопросительно глядел на адмирала.

Колчак поймал его взгляд и горестно вздохнул:

– Вот удар так удар. Вполне в характере боевого генерала Сахарова. Бац – и нет проблемы! Так?

– Я не утверждаю, что так мы решим все проблемы, – невозмутимо заметил Сахаров. – Но хоть один камень с шеи снимем. Вот ещё одна деталь. На первый взгляд, тоже мелкая, но в нашей ситуации мелких не бывает. Я имею в виду продвижение в чинах. Ваше министерство приняло старую царскую инструкцию – повышать в чине только согласно выслуге. Какая может быть выслуга в условиях гражданской войны? Абсурд. Получается, вы, Александр Васильевич, не можете поощрить героя повышением по службе. А всякая тыловая крыса, чей срок формально подошёл, получает следующий чин за героическое протирание штанов в кабинете. Одновременно…

– Да-с, – сердито перебил Колчак. – Вы правы, безусловно. И генерал Дидерикс тоже. Владимир Николаевич, – приказал он начальнику главного штаба Лебедеву. – Дайте распоряжение подготовить приказ о радикальном изменении структуры военного министерства. Ещё что интересного из ваших мемуаров, Константин Вячеславович? – едко поинтересовался Колчак.

Сахаров вспыхнул, но обидеться не успел: его опередил Нокс.

– Позвольте, мой адмирал? – мягко заговорил англичанин. – Мы почему-то оставили в стороне самый важный вопрос. Не могу понять: наши поставщики исполнили все заказы, все обязательства по доставке обмундирования, оружия и боеприпасов. С вашего позволения, я совсем недавно проверял. Лично. Как же получилось…

– Да!.. – вскипел Колчак. – Это явасдолжен спросить: как получилось, что все поставки я оплатил золотом – русским золотом! А русская армия ходит с мешками на голове!..

– Франция тоже выполнила все свои обязательства по поставкам, – проскрипел Жанен.

– И что же вы хотите этим сказать? – прищурился Колчак.

– Только то, что было в сию минуту сказано, – аккуратно отпарировал генерал Нокс. – Все оплаченное – у вас. В полном объёме. Вся номенклатура заказов.

– Тогда… – адмирал вытащил из нагрудного кармана белоснежный платок и вытер лоб. – Тогда чёрт знает, что такое!

– Позвольте, Александр Васильевич? – холодно подал голос Дидерикс. Колчак махнул рукой.

– Чёрт, быть может, и знает. Он всё знает. Но лучше бы о том знал капитан Зайчек с его палачами. Все барахолки забиты английским и французским обмундированием, обувью. Даже оружием! На наших глазах образовался огромный чёрный рынок оружия. А Зайчек играет в Великого инквизитора, развлекается в своей пыточной. И, к слову, особо подчёркиваю: уничтожает важнейших свидетелей по уголовному делу об убийстве Романовых.

Слова о Романовых Колчак пропустил мимо ушей.

– Да-да, – добавил Сахаров. – И не только обыватели, простые спекулянты торгуют армейскими запасами. Даже… – он обернулся к Гайде. – Даже ваши легионеры. Солдаты и офицеры. И ведь что: винтовки продают, патроны противнику – красным партизанам. Даже пулемёты. А завтра тот же партизан из этого же пулемёта от чехословацкого легионера самого же легионера и расстреляет. Или вас, уважаемый генерал. Из-за угла.

Гайда рыкнул, поправил воротник кителя, словно он его душил, и сказал почему-то на немецком:

– Благодарю за сведения… Немедленно проверю. Тем не менее… – он снова перешёл на русский. – Если из сорока тысяч неустрашимых чешских легионеров найдётся десяток, даже два десятка чёрных спекулянтов – ещё не повод для обвинения всего доблестного легиона.

– Разумеется, не повод, – буркнул Колчак. – Но у нас говорят: одна паршивая овца все стадо губит. Мы готовимся к весеннему наступлению, где роль ваша – первая. И по легиону же чёрный рынок первым и бьёт.

– Безусловно, господин адмирал, – поспешил согласиться Гайда. – Но ваша контрразведка!..

– Наша? Наша контрразведка?! – взревел Колчак. – Скорее,ваша! Зайчек, второй Малюта, передо мной даже формальной ответственности не несёт. С первого же дня! Полагаю, и перед вами тоже, – бросил он Жанену. – В результате, у каждой части, вплоть до роты, своя контрразведка. И тоже – абсолютно самостоятельные заплечных дел мастера. Что творят в своих подвалах, даже я не знаю.

Он раскрыл портсигар, выхватил папиросу, но рука плясала, и Колчак никак не мог забросить папиросу себе в рот. Наконец, получилось, Колчак закурил и замахал ладонью, отгоняя дым от сидящего рядом Мориса Жанена.

– До бешенства… ваши зайчеки доведут. И крупные, и мелкие… Теперь же я вынужден создать собственный осведомительный отдел. А Зайчека, месье генерал, я попросил бы вас забрать к себе – ваша креатура.

Жанен подумал:

– Надо всё взвесить.

– Надо, – согласился Колчак. – Давно надо было.

– Позвольте добавить? – подал голос Сахаров.

– Никак вы угомониться не можете, – тяжко вздохнул Колчак. – Боевой дух подрываете… Беспощадно.

– Не я, Александр Васильевич, подрываю, – сдержанно возразил Сахаров. – А созданные обстоятельства. Искусственно созданные.

– Какие же ваши обстоятельства? Продолжайте, продолжайте добивать своего начальника…

– Я проехал от Владивостока до Омска по железной дороге. И вот что меня поразило: все деревни и села вдоль Сибирской магистрали сожжены. А жители, в лучшем случае, просто изгнаны из своих домов. Но многие подверглись экзекуциям. Поголовной порке и даже повешению. При моих разговорах с пострадавшими выяснялось, что бесчинствовали наши, а не красные. Секли и вешали тех, кто открыто стоял против большевиков. А это, большей частью, зажиточное крестьянство. У меня вопрос: мы стремимся большевизировать Сибирь? В этом наша цель?

Колчак с неудовольствием сказал Гайде:

– Ответьте, генерал, Константину Вячеславовичу. Он у нас человек новый. Многое ему в диковинку. Растолкуйте.

– А что вы хотите, генерал? Военная необходимость! – недовольно выпятил вперёд подбородок Гайда. – Она требует строгих и даже беспощадных мер безопасности. Все эти селения были или вполне могли стать базой красных партизан для нападения на наши эшелоны.

– Так всё же – «могли» или «были»? – осведомился Сахаров.

– И были, и могли! – с вызовом заявил Гайда.

– В таком случае… – начал Сахаров, но Колчак поднял предостерегающе ладонь:

– Оставим дискуссию, господа! Сейчас она совершенно некстати. Константин Вячеславович! У вас есть ещё что добавить к сказанному?

Чешским легионерам сибирские морозы не страшны

Генерал Сахаров глубоко вздохнул, задержал дыхание, успокоился и сказал:

– Да, есть… ещё немного… Как уже известно господам, я побывал на острове Русский. Там, напоминаю, развёрнут центр ускоренной военной подготовки будущих унтер-офицеров и прапорщиков. И любопытный факт обнаружился. Неожиданно из расписания занятий исчез почему-то курс работы с полевыми картами. На мой вопрос, почему исчез, я получил ответ, которому сначала не поверил. Оказывается, незадолго до того эти карты потребовал ротный командир чешского легиона – будто для ознакомления. А карты – не школьные, а военные стратегические. Секретные, с обозначением всех укрепрайонов, – он многозначительно умолк.

– Ну и? – не выдержал Колчак.

– И карты с грифом «Совершенно секретно» исчезли. Совсем.

– Что-то не понимаю вас, генерал, – недовольно произнес Колчак.

– Исчезли наши секретные карты, ваше высокопревосходительство! Но вскоре они объявились – у командования японскими войсками. Чешский офицер просто-напросто продал наши секретные карты японцам. За четыреста иен.

– За четыреста иен? – удивился Колчак

– За четыреста иен?! – поразился Гайда.

– Всего за четыреста? – презрительно хмыкнул Нокс.

А Жанен только пожал плечами: о чём тут вообще говорить – у русских всё возможно.

– Сумма верная, – хмуро подтвердил Сахаров.

– Нет, это невозможно! – ошеломлённо заявил Колчак. – Как такое вообще?.. Чешский офицер… Требует секретные карты… Продаёт!.. Ваше превосходительство! Господин генерал! – растерянно повторял он, обращаясь к Гайде. – Но это же абсурд форменный! Чёрная торговля процветает, а теперь ещё военные карты, чистый шпионаж! И везде чехи.

– Брате адмирал, – мягко начал Гайда. – Кто же будет возражать: не всё в нашей армии блестяще и замечательно.

– Нет! – крикнул Колчак. – Вы, любезный Радола, скажите мне правду. Здесь же, в присутствии союзников и боевых товарищей, соратников! Вы видели? Вы видели, как армия одета?

– Солдаты? – уточнил Гайда.

– Русские воины! Спасители России!

– Если вы позволите, господин Верховный правитель… мне мысли высказать…

– Десять мыслей! Сто! Тысячу! Извольте! Они что-нибудь значат? Прекратят преступную спекуляцию? А ведь она, согласитесь, держится, в основном, на чехах! Оружие ваши доблестные легионеры продают красным! А у нашего солдата – две-три обоймы на винтовку. И всё! Да и винтовки ещё фронтового выпуска. Не удивлюсь, если завтра на чёрном рынке всплывут английские танки и потом окажутся в руках красных банд.

– Никаких танков на чёрном рынке не было! – обиженно возразил Гайда. – Так что не можно нас обвинять в спекуляции танками.

– Да кто же вас обвиняет?! – рассвирепел адмирал. – Я всего лишь хочу услышать от вас правду! Ведь вы всё понимаете, не изображайте из себя ягнёнка!..

Колчак неожиданно сбавил тон.

– Всё вы понимаете, – осевшим голосом повторил он. – Я знаю: вы настоящий друг России, верный боевой товарищ, мы вместе уже немало пороху понюхали. Вы видели, как они одеты?!

– Александр Васильевич, – страдальчески произнес Гайда и встал. – Скажу вам больше: я видел, как они, наши боевые соратники, –раздеты! И, как настоящие русские, стойкие и сильные воины, они всё мужественно терпят. Ни слова жалобы! Никаких претензий! Никаких просьб! Глядят орлами – как один. И готовы в бой хоть в шинелях, хоть в лаптях. И никто не сможет их остановить на пути к победе!

Колчак глотнул и уставился на Гайду. Жанен кивнул и снова разгладил свои изумительные душистые усы. Сахаров и Дидерикс переглянулись, причём, Дидерикс презрительно фыркнул, а Альфред Нокс отложил трубку и несколько раз беззвучно хлопнул в ладоши.

– Замечательные слова! Лучше и не скажешь, – заявил англичанин. – Полностью поддерживаем вас, господин генерал Гайда.

Колчак вскочил, моргая влажными глазами, ринулся к Гайде, обнял и расцеловал в обе щеки бывшего чешского аптекаря в генеральском русском мундире, для чего Колчаку пришлось подняться на носках. И отойдя, адмирал сказал торжественно, обращаясь к Сахарову и Дидериксу:

– Если я… Если мне доведётся пасть на поле битвы… Да… – и крикнул: – Да! Друг и брат Радола Гайда – славный генерал Гайда меня заменит на боевом посту! О лучшем преемнике я и мечтать не могу.

Резко повернувшись, адмирал снова сел в своё кресло и замер в нем, словно натуральная, хотя и беззубая, Химера.

– Как это понимать? – шёпотом спросил Сахаров у Дидерикса и услышал в ответ:

– Потом, потом… Запомните хорошенько всё, что видите.

Гайда трагически поднял обе ладони:

– Нет, нет, Александр Васильевич! – с жаром запротестовал он, улыбаясь и пряча в прищуре круглые серые глаза. – Дай, Матерь Божья, мне сил оправдать доверие русского и моего народа. И лично ваше. Смею надеяться, что мою Сибирскую армию вы поставите на самую важную огневую позицию.

– Безусловно, – ласково заверил Колчак. – Между прочим, когда я дал вам армию, много пришлось мне услышать упрёков. И даже клевет. От завистников ваших. Немало их у вас… Назначение почётное – именно от Сибирской армии и, конечно, чешского легиона зависит успех весеннего наступления… Ну, что же? На сегодня всё? – спросил он у всех.

– Позвольте, Александр Васильевич, немного всё же пояснить коллегам и союзникам, – сказал Гайда.

– Что? Что ещё пояснять? – вернулся в прежнее раздражительно-нетерпеливое состояние Колчак. Теперь его глаза приобрели стеклянный мёртвый блеск и перебегали с предмета на предмет на столе. – Всё сказано на сегодня.

– Принцип нужно прояснить, умолчать не могу, чтоб не было неясностей и обид… – начал Гайда.

– Я вас понял! Дельная мысль. Всё обдумаю и сообщу! – нетерпеливо пообещал адмирал.

– Но я ещё не высказался…

– Всё на сегодня?! – ещё больше раздражался Колчак.

– Позвольте, Александр Васильевич, одно соображение, – произнес Сахаров. – Не из нашей, военной, области. Скорее, государственной.

– Не позволю! – рявкнул Колчак. – Не позволю! Забыли, генерал? Напомню: офицерскому составу запрещено заниматься политикой. И генеральскому.

– Вот потому-то мы и потеряли армию и флот в первые же дни Февральской революции! – мрачно произнес Дидерикс. – Мы не занимались политикой. А эсеры с кадетами занимались. И взяли нас, как слепых котят. Армию и флот уничтожили в два дня. Мы сдались врагу без сопротивления. Ведь сопротивляться в политической борьбе нам было запрещено! Неужели никаких выводов так и не сделано?

– Кроме того, – Сахаров мягко поддержал Дидерикса. – Разве то, чем мы заняты каждый день, – не политика?

– Вы, Константин Вячеславович, лекции из Клаузевица мне не читайте, – недовольно отрезал Колчак. – Всё помню, ещё с академических времён.

– Мне хотелось бы только привести пример из народной жизни, теперешней, – возразил Сахаров. – Из той, заботы и тревоги которой не всегда до нас доходят. К сожалению. А должны.

– Только побыстрее, милости прошу!

– Ваше высокопревосходительство! – встал негодующе Сахаров. – Коль скоро вам не угодно знать, что происходит на вверенной вам территории…

– Угодно! Угодно!.. Да сядьте вы, наконец, мы же не на балу в институте благородных девиц!

– Садитесь, – шепнул Сахарову Дидерикс. – Продолжайте, потом всё вам объясню.

Разное начальство видел за свою военную карьеру Сахаров – и поумнее, и поглупее. Но даже Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, при всём его самодурстве, тупости и беспричинной жестокости, не вызывал своими полубезумными выходками такого смятения пополам с досадой, какие испытывал Сахаров сейчас, в присутствии Колчака. Тем не менее, речь шла о слишком важных вещах, здесь нет места обидам. И Сахаров приказал себе успокоиться.

– Я должен вернуться к своей поездке по Самарской губернии, в село Марьевку, где доблестные чешские легионеры осенью выпороли половину самых уважаемых, в первую очередь, зажиточных крестьян без всякой их вины.

– Господин генерал! – возмутился Гайда. – Мы, кажется, уже всё обговорили!

Сахаров глянул на Колчака, тот кивнул. Тёмное лицо адмирала было неподвижно, как у Химеры. Он справился с лицом, но не с руками, которые нервно сжимались в кулаки и разжимались, вступали в борьбу друг с другом, выкручивали пальцы и щёлкали суставами.

– Я долго жил в Самарской губернии, – продолжил Сахаров. – Там дивные чернозёмные степи. Крестьяне – все, как один, большие хлеборобы…

– Прошу простить меня, господа, – невежливо скрипнул Жанен. Не обращая внимания на Сахарова, вмиг побагровевшего от французского хамства, генерал вытащил серебряный брегет и открыл крышку. Колокольчики нежно позвонили восемь раз. – Увы, опаздываю. Меня ждут гости из Франции.

Он поднялся, одёрнул китель, снял со спинки стула оленью доху, с усилием влез в неё и коротко, одним движением подбородка попрощался

– Мсье женераль! – поднялся и Альфред Нокс. – Составлю вам компанию. Не возражаете?

– Ничуть. Буду рад.

Едва закрылась дверь за союзниками, как адмирал, без объяснений, вскочил и бегом скрылся за дверью задней комнаты кабинета. Через несколько минут вышел – спокойный, довольный, благодушно улыбаясь. Сахаров отметил, что зрачки глаз у адмирала уменьшились до размера песчинки.

Колчак перевёл дух и помахал ладонью перед носом.

– Даже воздух чище стал, – по-доброму проворчал он. – Когда мы от этих разбойников избавимся?

– Разбойников? – удивился Сахаров. – Вы сказали, «разбойников», Александр Васильевич? Разве они не союзники?

– Да, пожалуй, я не точно высказался, – усмехнулся Колчак. – Всех разбойников на земле обидел… Эти – хуже. Варнаки, ушкуйники.

– Однако, – озадаченно произнёс Сахаров. – Однако сильные выражения вы используете.

– Не хвалите меня! – мягко потребовал Колчак. – Не заслужил. Вот когда повешу их обоих на Красной площади, приму ваш комплимент. Мало того, что эти негодяи за поставки дерут вдесятеро. Так ведь словно издеваются. Прислали патроны – без винтовок. Калибр 7,7 миллиметра. Куда их? Любому таракану известно, что наши мосинки и максимы требуют трёхлинейного[32]патрона. Потом прислали пулемёты – хорошие: виккерсы, льюисы. И все без замков! Пока суетились, выясняли, ругались, дошло до английских медных лбов: нужны винтовки под те патроны. Дождались мы английских винтовок. Хорошее оружие – «ли-энфильды». Так ведь тех патронов уже нет! Куда пропали? Никто не знает. Следующей партией пришли патроны, но не английского калибра, а трёхлинейные. Но наше, русское, оружие – всё фронтовых времён, разбито, отслужило срок. Оружейные заводы наши где? У большевиков остались…

– А что Воткинский и Ижевский? – спросил Сахаров.

Колчак вздохнул так горестно, что Сахарову даже стало его жаль.

– Не работают замечательные заводы! – с горечью воскликнул адмирал. – Все поставки были из большой России. Как прекратились, инженеры разбежались… Одно радует: рабочие составили два добровольческих полка. Хорошо воюют против большевиков.

Сахаров отметил, что руки Колчака уже не дрожат.

– Японцы не помогают? – спросил он.

– А! – махнул рукой Колчак. – Лучше не спрашивайте. Их винтовками «арисака» только барышень вооружать. И по воронам палить. Но даже не этом гадость. Японцы за любую поставку требуют территорий. Или бессрочных концессий. Когда нас особенно жалеют.

– Японцы никого никогда не жалеют! – заявил Дидерикс.

– Совершенно верно, генерал, – согласился Колчак. – Я их утешениям не верю. Потому что слышу от них одно – отдай Сахалин, отдай Уссурийский край, Приамурье, Курильские острова, Командорские…

– Однако! – только и сказал Сахаров. – Аппетит нешуточный.

– То же самое и я им отвечаю, – сказал Колчак. – Требовать от нас таких жертв при нашем положении – не по-самурайски.

– Гнать их! Всех! – буркнул Дидерикс.

– Все в своё время! – пообещал Колчак. – Сейчас они нам нужны. Хотим или нет, но япошки сдерживают красных партизан. И немного – американцев. А вот англичане и французы наглеют с каждым днём. Джону Булю[33]подавай Кавказ, как минимум, Баку, со всей нефтью, конечно… Лягушатникам – Таврию подай вместе с Севастополем и Крымом. А Жанен, подлец, ходит вокруг эшелонов с золотом, как кот вокруг сметаны, нюхает и облизывается. Требует передать золото под охрану союзников.

– Потом и вовсе отдать, – вставил Дидерикс.

– Вы совершенно правы, Михаил Константинович. Но к тому времени у нас должна быть своя сила! Пока же я на их притязания отвечаю одно: все переговоры – до весны. Вот будем в Москве… – Колчак сделал паузу. – Тогда отправим всех наглецов по известному адресу!

– Если будем, – молвил Дидерикс.

– Вы сомневаетесь? – удивился Колчак.

– Говоря начистоту, я всегда и во всём сомневаюсь, – холодно ответил Дидерикс. – Мне, да и вам, полагаю, известно, что союзники за вашей спиной заигрывают с эсерами. Чтобы, в случае необходимости, свалить Верховного правителя и восстановить эсеровскую Директорию, которую вы, ваше высокопревосходительство, так изящно разгромили.

– Не я! Не я! – закричал Колчак весело. – Ничего бы не вышло, кабы не помощь нашего самого верного друга генерала Гайды! Все комплименты – ему. И… – он подумал. – …Немного англичанам, – признался.

Довольный Гайда скромно покивал и развёл руками: так-то оно так, но на все лавры он не претендует.

– Но одну ошибку – одну, адмирал, но непростительную, вы совершили, – неожиданно жёстко закончил Дидерикс.

– Какую же, извольте? – с вызовом прищурился Колчак.

– Следовало сразу расстрелять всю эсеровскую верхушку, а прежде всего, их главаря Авксентьева.

– Разумеется, – неожиданно согласился Колчак, однако, уточнил. – В теории – да. Но на практике, в тех обстоятельствах, такое было невозможно. И так вокруг истошные вопли были об узурпации. Европейские газеты ещё больший крик устроили бы. Англичанам, да и нам, такая реклама была не нужна.

– Всё равно, не следовало выпускать Авксентьева за границу. Теперь он в Париже. Снюхался с тамошними социалистами из французского правительства, куёт против вас крамолу, адмирал.

– Пусть куёт, – отмахнулся Колчак. – У нас с вами масса других забот, поважнее. Как сказал поэт, вешние воды смоют всё. Любую крамолу. Весной со всей эсеровской шелупонью разберёмся. Окончательно.

– Боюсь, мы недооцениваем этих негодяев, – не отступил Дидерикс. – Даже не большевики, а эсеры для нас – враг номер один. В любой момент ударят в спину. И не надо прятать головы в песок: в армии влияние эсеров растёт.

– Я знаю способ, как с ними окончательно разобраться, – неожиданно сообщил Сахаров.

– Вот как? Поделитесь, поделитесь! – весело потребовал Колчак.

– Нужно Ленина сюда выписать, – самым серьёзным тоном предложил Сахаров. – Он хорошо набил руку на эсерах, любит их давить. Уже за то, что он разогнал Учредительное собрание, сплошь эсеровское, красного разбойника представить к Георгию надо. И мятеж эсеровский летний, молодец, подавил в два счета. Приедет, порубит наших эсеров в капусту, и пусть обратно едет в пломбированном вагоне. И ждёт нас в Кремле.

Колчак расхохотался – раскатисто, со вкусом. Хохотал до слёз Гайда. Даже Дидерикс кисло усмехнулся.

– А если серьёзно, – вдруг прервал своё веселье Колчак, – то и в Париже для Авксентьева ничего хорошего не складывается. Мне пишут оттуда, там чёрт знает что творится: сейчас во Франции быть русским – нельзя, даже опасно для жизни. После Бреста французы считают нас всех поголовно предателями и мерзавцами. И не думают, что это не мы, а большевики сепаратный мир с немцами подписали. Но ещё раньше немцы создали «Украину», поставили во главе сепаратистов-самостийников, которые тут же отдали немцам большую часть Малороссии на разграбление. Теперь же французы должны без нас воевать. Но лягушатники уже привыкли, что за них умирать должны русские. Поэтому антирусская истерия во Франции – повсеместно. Русского не поселят в гостиницу. Русскому не выдадут его же деньги в банке. Не подадут тарелку супа в ресторане, а деньги возьмут. Даже извозчик, если обнаружит, что взял русского седока, тут же барина нашего вывалит на асфальт. За произнесённое на улице русское слово, прохожие просто-напросто изобьют беднягу, а полиция не только не защитит, но ещё и добавит.

– Поразительно! – возмутился Сахаров. – Разве можно было такое ждать от цивилизованной нации? А, главное, дать ответ им не можем. Отвратительно! А надо ответить!

– Именно так, – согласился Колчак. – Вот потому и малоуважаемый мной генерал Жанен чувствует себя здесь колонизатором среди африканских аборигенов. Да и Нокс – хитрая бестия. Одни только чешские братья от нас ничего не требуют! Так, дорогой Радола?

– Так-так, брате адмирал, – подтвердил с удовольствием Гайда.

– Кстати! – вдруг вспомнил Колчак. – Вы разобрались с галошниками? С владельцами «Треугольника»? Жалуются, не отстают. Надо решить проблему.

Гайдара секунду подумал.

– Я скажу так, брате адмирал: никакой проблемы нет. Хозяева «Треугольника» нашему освободительному делу чужие, если не враги. Помогать в создании нашей армии не желают. Так что речь может идти только о военных трофеях. Трофеи не возвращаются.

– А зачем вам столько галош? – едко поинтересовался Дидерикс.

– Не только галоши. Там ещё очень много резиновых шин для автомобилей. Очень ценный и редкий товар. Если вам понадобится, наш легион может поделиться. Без особого вознаграждения, по-братски.

– Я просто счастлив, – усмехнулся Колчак. – А как насчёт того, чтобы возвратить наши стратегические карты?

– И это можно, – покладисто пообещал Гайда. – Но, боюсь, это будет на коммерческих условиях.

– Вы, дорогой генерал, всё в своей жизни сводите к коммерции? – сквозь зубы поинтересовался Дидерикс.

– Я вам отвечу, брате генерал! – заявил Гайда решительно. – Отвечу так: всё в нашей жизни есть коммерция! Только по-разному называется. Многие народы живут исключительно коммерцией: евреи, греки, голландцы, англичане… И чехи. Вы можете не поверить мне, но я скажу: чешская раса – лучшие коммерсанты в мире.

– Слышали. Скупать краденое – мало чести даже для самых лучших коммерсантов в мире, – уязвил Дидерикс.

– Момент! Один момент, генерал! Надо видеть разницу! – закричал Гайда. – Купить не преступление. Вот продавать краденое – другое дело. Так что вина на русских интендантах, а не на чешских купцах. Наши честно покупают и честно продают. Кто может подозревать, что уважаемые русские братья из интендантства – воры? Это же оскорбление! Мы себе такого про русских думать никогда не позволям! Так что надо воров у себя искать, а не среди честных коммерсантов, среди чехов.

Он торжествующе замолчал. Колчак пожал плечами и молча отвернулся к окну.

– А верно ли, генерал Радола, что в легионе вашем открыт бордель? – брезгливо поинтересовался Дидерикс. – И цены заоблачные, – с осуждением добавил он.

Гайда широко и с удовольствием улыбнулся во весь рот и сказал добродушно:

– Никак нет, господин генерал. Нет борделей. А вот казино есть, это так. Натурально. Для всех. Не только для офицеров. Деньги есть – каждый может зайти, отдохнуть, сыграть по маленькой. Или по финансовым возможностям.

– В вагонах? – скривился Дидерикс.

– Конечно, в вагонах. В нескольких.

– И что, рулетка? – небрежно спросил Колчак.

– И рулетка, и фараон, и покер. Даже русское очко. Вечером – представление, канкан. Парижский. Не бордель. Но есть и нумера. В вагонах. И свои врачи – всех девочек проверяем.

– А барышни? Тоже из Парижа?

– До Парижа далеко, – поучительно заявил Гайда. – Нет, у нас, в основном, местные, из деревень. Но из Москвы и даже из Петрограда на днях настоящие красотки кабаре приехали. Не хуже парижских кокоток. Я там не был, – соврал Гайда, – но слышал.

Дидерикс и Сахаров переглянулись

– В военное время – казино? – удивлённо выговорил Сахаров.

– Так ведь надо, чтоб у солдата не было свободного времени! А при военных обстоятельствах – тем более! – радостно ответил Гайда, – Свободное время для солдата – смерть для армии.

И все согласно закивали, кроме Дидерикса.

– Так что у вас ещё, Константин Вячеславович? – напомнил Колчак.

И Сахаров снова вернулся в Самарскую губернию.

Тогда он направлялся в Уфу, в новый главный штаб белых войск, чтобы получить назначение.

Самарские крестьяне, говорил он, большие хлеборобы. И редкий делал запашку меньше двадцати-двадцати пяти десятин[34]. Мечтали они всегда об одном: где бы ещё разжиться землёй – прикупить или хотя бы взять в аренду. А тут вдруг такой соблазн: сначала кадеты, потом эсеры и теперь большевики пообещали землю бесплатно – помещичью и казённую.

И что поразило Сахарова в той поездке: свои участки крестьяне вспахали под озимь. Но вокруг лежали громадные, за горизонт, чернозёмные самарские степи и – совершенно нетронутые. В прежние годы эта плодородная волнистая степь была в это время уже черным-черна. Сейчас же она превратилась в гигантские пустоши, заросшие густым и высоким, по пояс, татарником, сурепкой, лебедой, повиликой… Где хозяева? Почему такие громадные поля брошены? Крестьяне отвечали генералу:

– Взяли бы пахать и засеять. Да как обернётся? Большевики говорят – берите. Земля того, кто её пашет и засевает. Эсеры тоже позволяют. Но засеешь, а завтра белые победят, и хозяин вернётся да вдвое назад потребует.

Сахаров тогда пришёл к убеждению, что крестьянину всё равно, какая власть. Лишь бы крепкая, да чтоб землёй наделила и защищала его права.

– Эсеры обещанного не исполнили, – сказал Сахаров. – Но ведь наше правительство не может оставить в стороне такую жизненную, вековечную проблему! Полагаю, Верховному правителю следует как-то высказаться о земле и крестьянстве. Дабы крестьянин не терзался сомнениями и знал, на чьей стороне ему сейчас быть. Он хочет знать, какое мы ему готовим будущее.

– Господа! Я, конечно, всего лишь моряк, но прошу коллег: давайте прекратим терять время! – с досадой заявил Колчак. – Напомню тем генералам, кто не забыл или не знает: главный и единственный лозунг нашего движения –не-пред-ре-шен-чество! Задавим эсеро-большевистскую сволочь, а потом разберёмся. С устройством государства, с землёй тоже…

– Но как тогда надеяться на народную поддержку сейчас, сегодня? – смешался Сахаров. – У народа большое опасение: мы ничего не говорим о будущем, о земле потому, что хотим вернуть старую власть и прежних землевладельцев. И ещё одна тревожная мысль среди крестьян бродит: о земле молчим также и оттого, что она уже обещана иностранцам в обмен на их военную помощь. Это самые опасные представления! Ну, хоть бы разрешили мы крестьянину временно засеять, допустим, за долю урожая. Тут ведь не только крестьянские личные интересы. Столь огромные пустые поля – гарантированный в скором будущем голод. Не знаю, как этой весной, наверное, запасы зерна ещё остались, не могли весь хлеб силой выгрести у крестьянина царские и потом учкомовские продотряды. Но в будущем году!.. Крестьянин себя прокормит, а кто прокормит армию, а тем паче – городское население? Союзники? Никогда. Они и нашу армию не прокормят, тем более, Сибирь.

– Константин Вячеславович, – начал медленно распаляться Колчак. – Вы вышли за пределы своей компетенции. Завтра извольте получить новое назначение и приступайте к непосредственным своим обязанностям. А тему вашу – это я вам обещаю – продолжим. Но только в Москве. Больше никого не задерживаю, господа!

На улице Сахаров и Дидерикс, подняв воротники шинелей от острого и жгучего морозного ветра, шли молча: каждый думал о своём, перебирая подробности совещания у Верховного. Наконец, Сахаров спросил, склонившись к левому уху Дидерикса:

– Мне, Михаил Константинович, показалось, что вы довольно скептически оцениваете оперативную обстановку. Не верите в весенний успех?

– Не верю! – отрезал Дидерикс.

– Отчего же? – удивился Сахаров. – Предпосылки вроде бы обнадёживают. Людской ресурс имеем, и он растёт – мобилизация даёт своё. Денег – немерено, даже на всю царскую армию хватило бы и ещё осталось. Несуразица с поставками? Преодолимо. Нужно самим за них взяться, не доверять посредникам, проходимцам вроде Нокса. Тот свою выгоду не упускает. Знаю наверняка. Или вас беспокоят некоторые… особенности поведения Верховного?

– Особенности? Ерунда. Я исхожу из того неопровержимого факта, что Колчак – фигура подставная, марионеточная, а значит, временная. Будет и дальше морфий лопать, замена ему всегда найдётся. Впрочем, в нынешнем его состоянии он для союзников, точнее, интервентов, очень удобен. На день лишить морфия – всё что угодно для них сделает. Не в нём дело. А в том, что я не вижу стратегической перспективы. Как и вы.

– Я? – удивился Сахаров.

– Вы! Вы! Или вы отказываетесь от своих слов, только что произнесённых?

– Не в моих правилах, – смешался Сахаров.

– И я так думаю. Первое и главное: народ не знает, что хорошего можно ждать от власти, которая сжигает десятки сел – за просто так, потому что Гайде, австрийцу и почему-то командиру русской армии, какой-то сон пришёл. Что ждать от власти, которая сечёт и вешает людей без разбору. Не даёт землю и не желает говорить о будущем. Второе – проблема союзников.

– Ещё одна?

– Она была и остаётся единственной, – чётко и размеренно говорил Дидерикс, словно читал лекцию в военной академии. – Да, единственной! Союзникам наша, белая, победа не нужна. Им не нужна и красная победа. Им не выгодна любая твёрдая власть в России. Им нужно поддерживать у нас непрерывный процесс гниения, распада. Потому что союзникам нужна война всех против всех на русской земле. И, таким образом, иметь повод ввести сюда полноценные «миротворческие» войска. Не теперешние жалкие интервентские отряды. А мощные колониальные армии. Как у англичан в Индии, Персии, а теперь в Месопотамии. И не сомневайтесь: колонизаторы получат полную поддержку всех мировых правительств. Потому что, как понимаете, иностранцы, набрав новых сил, теперь не грабить нас придут, не воровать, а, как всегда, защищать демократию… Как англичане в Трансваале защищали её от буров. И, наконец, нельзя недооценивать большевиков. Они строят армию темпами, какие нам и не снились. Она сплочена единой целью. А главное, у красных интенданты не воруют. Нет там столько паразитов в генеральских погонах. И нахлебников, вроде чехов. А мы ещё и возвратили в армию рукоприкладство, офицеры избивают солдат палками, а те отвечают ножами… И, вдобавок, сейчас у большевиков появился такой могучий союзник, с которыми их будущая победа видна даже слепому.

– Союзник? – озадаченно переспросил Сахаров. – Какой же?

Дидерикс усмехнулся и снял крошечную сосульку с правого уса.

– Вы разве не поняли, генерал? Не догадались?

– Вы имеете в виду… – обескуражено выговорил Сахаров.

– Именно! – отрубил Дидерикс. – Лучших союзников, чем Колчак с Гайдой и со всем нашим ублюдочным командованием, Ленину с Троцким не найти! Знаете, что такое цугцванг в шахматах?

– Когда противник вынужден делать ход, заведомо проигрышный…

– В том и состоит главная подлость момента: что бы мы ни предприняли – любой шаг, любую операцию: всё обернётся в пользу большевиков.

– И что же вы, генерал? Неужели… – убито спросил Сахаров. – Неужели вы… намереваетесь… К красным?

Дидерикс вздохнул и сказал решительно:

– Нет. Не мой выбор. Я их ненавижу ещё больше, чем эсеров и Гайду с его чехами. Русский офицер присягу принимает один раз. А мы с вами даже две приняли. Так что мне лично достаточно. Третьей я не выдержу.

– Но… как же с такими воззрениями дальше?..

– Как я? – прищурился Дидерикс. И весело продолжил: – Да вот так – только вперёд! Как бабочки на огонь. И будь что будет. Убьют – не страшно и не стыдно. Пощадит судьба? Тем более, роптать на неё не буду.

Он помолчал немного.

– Всё-таки жаль… – произнес негромко Дидерикс. – Жаль, что не договорились с большевиками. Не получились Принцевы острова. Всё же было бы лучше, нежели убивать друг друга ради Нокса и Жанена и их хозяев. Надо было договориться о мире, а сражаться с ними в новой Госдуме. Или, как у них там зовётся, в Советах. Кстати, эти самые советы – они же во всех европейских странах существуют. И даже так же называются.

И добавил – весело:

– Не вешайте нос, коллега! Всё за нас уже решено – там, в тех сферах, куда лично мне не хочется особенно спешить… Вам в гостиницу?

– В офицерскую.

– Значит, нам в ту сторону.

Однако перейти улицу они не смогли: мимо шагал отряд, похоже, новобранцев, одетых кто во что – в шинели, крестьянские поддёвки, нагольные тулупы; мешковина, правда, не просматривалась. Обуты в сапоги, валенки, английские бутсы с обмотками. Но были и лапти – таких солдат Сахаров насчитал десятка полтора.

– Рота!.. – скомандовал прапорщик. – Запевай!

И грянул на морозе бодрый марш:

Смело мы бой пойдём

За Русь святую.

И, как один, прольём

Кровь молодую!

Неожиданно Сахаров расхохотался – дико прозвучал его хохот на метели и под марш.

– Что на вас нашло? – недовольно спросил Дидерикс.

– Простите, генерал, – не сразу отдышался Сахаров. – Весь идиотизм в том, что именно подэту жепесню маршируют и красные! Только слова у них немного другие: «Смело мы бой пойдём за власть Советов. И как один, умрём в борьбе за это!» Безумие какое-то…

– Нет, не безумие, – грустно возразил Дидерикс. – Гражданская война! Вот её суть. И они, и мы, по существу, – одно и то же. Не успокоимся, пока не истребим друг друга.

Они пересекли улицу и через четверть часа пришли к гостинице. Неожиданно из-за колонны к ним молча ринулся неизвестный в сибирском белом полушубке, в форменном картузе и в английских высоких ботинках. Что такое? – остановился Сахаров.

– Не понял!.. – угрожающе сказал Дидерикс, но отступил на шаг.

12. МАРИЯ МЕДВЕДЕВА: «МОЙ МУЖ – НЕ УБИВЕЦ!»

Помощник начальника караула ипатьевского особняка

П. Медведев (слева) и караульный В. Нетребин

ПОЛКОВНИК Чечек встретил Соколова очень тепло, по-дружески и охотно согласился прицепить к своему эшелону пульман, превратившийся в передвижное судебно-следственное присутствие.

Вернулся Соколов к себе весь продрогший, стуча зубами. Так трясся, что даже стеклянный глаз выскочил – едва успел его поймать.

Накануне каптенармус выдал Соколову по наряду комендатуры хороший английский френч, брюки опять-таки английского сукна – очень хорошего, офицерского. И ко всему крестьянский тулуп, не новый, но чистый и очень лёгкий и тёплый.

– Прошу расписаться в получении, ваша милость, – каптенармус положил перед ним на прилавок гроссбух.

Но Соколов ставить подпись не торопился.

– А обуться?

– Уж не взыщите, господин следователь, – сказал каптенармус – пехотный унтер, похожий на откормленного барсука. – Ни валенок, ни бурок, ни даже сапог.

– Как так может быть? – возмутился Соколов.

– Да так, воля ваша, и может. Все ушли, даже офицерству не хватает. А уж армия, – тут он понизил голос. – Армия вообще наполовину разутая, иные солдатики в лаптях воюют.

– В лаптях? – не поверил Соколов. – В таких, что ли? – глянул он сверху на свои страшные лапти и с вызовом – на барсука.

Тот сначала охнул, потом покачал головой.

– Да, в ваших никак нельзя. Ноги потеряете.

– Потеряю, и что потом?

– Да всё я понимаю, господин следователь… – барсук повздыхал и, наконец, махнул рукой, словно от отчаяния. – Так уж и быть, только для вас – бусы. Придержал для одного полковника, но что-то его месяц не видно. Он-то не босой, так что походит. Не то, что у вас. Бусы тоже англичанка прислала. Только без обмоток. На обмотки онучи можно пустить.

– И где они?

Не отвечая, унтер влез на стремянку и достал с верхней полки стеллажа пару тяжёлых ботинок, связанных шнурками, и с грохотом опустил на деревянный прилавок.

– Извольте: бусы.

– Бутсы? Для футбола? Что-то не похоже. Обычные боты. Для штатских, не армейские.

– А хоть и так. Офицерство берет. С охотой.

– Что-то я не видел ни одного офицера в твоих ботинках, – проворчал Соколов.

– Не до всех доходят, – загадочно сообщил унтер.

Ботинки были замечательные – толстой свиной кожи, коричневые, отливающие янтарём. Высокие – чуть не до середины голени. С бронзовыми крючками для шнурков, на рифлёной подошве с подковками.

– Да, хороши, – оценил Соколов, взвесив ботинки на руке.

– Не для наших, конечно, краёв, но чем богаты. Вообще, – тут унтер неожиданно перешёл на шёпот. – По секрету скажу вам кое-что, как судейскому чину. Не выдадите?

– А что, есть что выдавать?

– Боязно, если правду сказать.

– Честного человека закон не выдаёт, а защищает. Молчи, коль не доверяешь, – отвердел Соколов.

Оглянувшись по сторонам, унтер торопливо заговорил:

– Вам – доверяю, господин следователь. Всё в интендантстве нашем имеется. И шинели, и валенки, и сапоги. Даже унты есть меховые, которые для авиаторов-летунов. Цельных два эшелона с одёжей и обувкой от англичанки пришли. И амриканцыподвезли – тулупы волчьи, патроны. Свинину тушёную в железных банках.

– И где же такое добро? – прищурил стеклянный глаз Соколов.

– Половина уже у чехособак. Мимо них ничего не проскочит. А другая часть в тюрьме.

– То есть, как это – в тюрьме? – удивлённо раскрыл живой глаз Соколов. – Зачем в тюрьме сапоги с консервами?

– Самое надёжное для схрона. Кому в голову втемяшится в тюремных камерах искать!.. Так я, ваша милость, и докладываю, чтоб вы по закону спросили, почему солдат босой, а интендантство продаёт обувку на сторону. Только меня не выдайте, Христом-Богом! К Зайчеку отправят. На куски разрежет и собакам скормит. Он может.

– Фамилия? – резко спросил Соколов.

– Унтер-офицер Иван Сергеев! – вытянулся каптенармус и даже прищёлкнул каблуками изрядно ношеных солдатских сапог для нижних чинов образца 1908 года.

– Вот что, Сергеев, – сказал веско Соколов. – Ты служи дальше и спи спокойно. Молодец, что сказал, но теперь и ты молчи. И никому про наш разговор. Береги себя. Понадобишься.

– Так точно, господин следователь! – гаркнул унтер.

– Да не кричи, не глухой я, – поморщился Соколов.

– Так точно! – ещё громче гаркнул унтер Сергеев. – Есть не кричать!

Здесь же Соколов и переобулся.

– А лапти, ваше благородие, оставьте, – предложил унтер. – Выброшу.

– Спасибо, братец, – сказал Соколов. – Так что помни!

И вышел на мороз.

То, что замечательные английские ботинки зимой не для русского человека, Соколов понял уже через несколько минут. На остром морозе шикарная кожа мгновенно задубела, потом стала каменной, беспощадный холод вцепился в израненные ноги. «И онучу не надеть, – огорчился Соколов. – Хорошо, в поле на следствие не выходить».

Первым делом увидеть Дидерикса, сообщить о складе краденого в тюрьме. И Соколов направился в офицерскую гостиницу. Генерала там не оказалось.

Выйдя из гостиницы, Соколов спрятался от ветра за колонну гостиничного портика в ложноклассическом стиле и не мог для себя решить: дожидаться Дидерикса или уйти в свой тёплый пульман. Нет, надо дождаться. Склад могут вывезти в любую минуту.

Он замёрз и решил вернуться в вестибюль, но тут показался Дидерикс с каким-то генералом. Соколов решительно шагнул из-за колонны им навстречу.

– Что такое? – остановился незнакомый генерал.

– Не понял!.. – сказал Дидерикс и отступил на шаг.

Но тут же узнал Соколова.

Выслушав, Дидерикс заторопился обратно в штаб. И незнакомый генерал с ним.

В пульмане вовсю распоряжался Степных, филёр ещё царской службы, неказистый рябой мужичонка, каким и положено выглядеть филёру охранного отделения Департамента полиции. На самом деле, проныра – хитрый и смекалистый. Соколов назначил его своим помощником по особым поручениям.

Салон первого класса, служивший в пульмане и столовой, Степных превратил в рабочий кабинет следователя. Здесь уже стояли канцелярский стол и два венских стула. По углам два канцелярских шкафа. На полках за стеклом разложены папки с уголовным делом и двумя списками с него. Три, дня с утра до вечера, здесь трудилась бригада пишущих машинистов за ремингтонами и с пулемётной скоростью и треском перепечатывали материалы. Третья копия, как доложил Степных, будет завтра к вечеру.

Двое солдат только что установили небольшой несгораемый шкаф от фирмы братьев Смирновых. Третий приколачивал к полу допросное кресло с крепкими подлокотниками: привязывать, если надо, руки арестованного. Для свидетелей и посетителей у стены был диван, когда-то кожаный. Кожа давно срезана, вместо неё Степных постелил толстую клеёнку, от которой сильно пахло застарелым льняным маслом.

На своём столе Соколов обнаружил тонкую картонную папку с надписью красным карандашом:

«ВЫВОЗ РОМАНОВЫХ ИЗ ЕКАТЕРИНБУРГА»

– Что это? – спросил Соколов.

– Сведения, которые в дело не попали, – ответил Степных.

– Почему не попали?

Степных развёл руками:

– Не могу знать-с. Обнаружились в столе у следователя Сергеева. Похоже, вынес в отдельное производство, чтоб попутно возбудить, да так и оставил.

Морщась от стука молотков, Соколов открыл папку с несколькими машинописными листками и пробежался по тексту, выхватывая главное. Но скоро остановился, удивился и вернулся к началу. Теперь он вчитывался в каждую строчку.

ДОПРОС

Гражданка Камышловского уезда, Кунорской волости,

деревни Белейки, Лидия Федоровна Лоскутова, 19 лет,

православная, проживает в г. Екатеринбурге,

по Успенской ул. в д. №5, объяснила:

У меня есть двоюродный брат Афанасий Иванович Руденков. Его большевики мобилизовали, и он служил в Екатеринбурге шофёром на бронированном автомобиле.

Я хорошо помню: за два дня до объявления в Екатеринбурге о расстреле большевиками бывшего Государя Николая Александровича, я встретилась в кинематографе «Рекорд», часа в четыре дня, с Афанасием. Он шёл на вокзал Екатеринбург-I, и я пошла проводить его. Дорогой, идя против дома Ипатьева, мы увидели вышедший из ворот бронированный автомобиль. Брат сказал, что это вывозят у императора вещи, а потом увезут и самого императора. Я спросила его: «Неужели Государя расстреляют?», а он на это мне ответил, что его увезут в Верхотурье и заключат в монастырь. Я спросила ещё, что сделают с Государем, если заберут город чехи. Брат ответил: «Тогда его отправят в Германию, так как большевики за него взяли у немецкого короля много денег, и король взял нашего Царя себе на поруки».

Все это я показываю правду, большевичкой я не была и им не сочувствовала.

Лидия Лоскутова

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков

При допросе присутствовал

товарищ прокурора Н. Остроумов

«Сколько же их ещё будет – сочинителей и сумасшедших?» – с досадой подумал Соколов, но, тем не менее, продолжил.

ПОКАЗАНИЯ

Фёдор Иванович Иванов, 40 лет,

православный, под судом не был, проживает

по Васнецовской ул. в доме №29, объяснил:

Я имею парикмахерскую на новом вокзале станции Екатеринбург-I. За день или два до объявления в Екатеринбурге большевиками о том, что бывший Царь Николай II ими расстрелян, у меня в парикмахерской был комиссар станции Гуляев и стал говорить, что у них много было работы. На мой вопрос: «Какой работы?», он ответил: «Сегодня отправляем императора Николая», но куда, не сказал, а я спросить его считал неудобным, так как в парикмахерской была публика.

В тот же день вечером Гуляев опять заходил в мою парикмахерскую. Я его спросил, как и куда отправили Николая, так как на этот вокзал его не провозили. Гуляев ответил мне, что бывшего царя увезли на Екатеринбург-II.

На следующий день утром ко мне заходил комиссар штаба резерва красной армии Кучеров, которого я спросил, правда ли, что Николая II увезли на станцию Екатеринбург-II. Кучеров ответил мне: «Правда». А на мой вопрос, куда его отправили, сказал: «Тебе какое дело?»

На второй день после этого разговора было выпущено объявление, что Николай расстрелян здесь в Екатеринбурге. Встретив Гуляева и Кучерова у буфета на вокзале, я спросил их, почему объявление о Николае выпущено так, а они говорили иначе. Они сказали: «Мало что пишут!» В тот же день я спросил матроса Григория, отчества и фамилии не знаю, который часто спал в уборной на вокзале: «Правда, что Николая расстреляли? Или увезли». Он ответил, что царя увезли из города живым, но куда, не сказал.

В чем и расписываюсь – Фёдор Иванов

И. д. начальника управления Уголовного розыска —

Плешков

Товарищ прокурора – Н. Остроумов

Не торопясь, Соколов приступил к следующему документу.

П Р О Т О К О Л

допроса свидетеля

член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев,

в камере своей, допрашивал

нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. у. у. с., и он показал:

Я, Пётр Порфирьевич Богоявленский, православный, живу в Екатеринбурге по 1-ой Мельковской улице, д. №3.

В первой половине июня сего года (по новому стилю) ко мне зашёл мой знакомый Василий Лукич Крысов и сообщил мне, что один из рабочих передавал ему, что видел своими глазами, как б. Государя на ст. Екатеринбург посадили в вагон. По словам того рабочего, Государь был в старой потрёпанной шинели, и при посадке его грубо втолкнули в вагон. Фамилии того рабочего мне Крысов не называл, но отнёсся к сообщению рабочего как к факту, заслуживающему доверия, и добавил, Государя увезли в Ригу на основании Брестского договора. Крысов говорил, что поезд, в который посадили Государя, был роскошный и был отправлен в путь.

Прочитано.

Пётр Порфирьевич Богоявленский.

Член суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов

«Темна вода во облацех», – вздохнул Соколов взялся за следующий допрос.

П Р О Т О К О Л

член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев

в камере своей допрашивал нижепоименованного

в качестве свидетеля,

с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд,

и свидетель А. В. Самойлов показал:

Я, Александр Васильевич Самойлов, 42 лет, происхожу из крестьян, православный, грамотный. С 1915 года я служу кондуктором на Омской ж. д. с жительством в Екатеринбурге.

Перед Пасхой этого года я поселился на квартире у Александра Семёновича Варакушева, по 2-ой Восточной улице, в доме №85.

Варакушев определился на службу к большевикам в отряд по охране б. Государя и его семьи.

Числа 18—19 июля сего года, после того как комиссар Голощёкин объявил на митинге, что б. Царь Николай Романов расстрелян, я спросил Варакушева: «Что, Александр Семёнович, на похороны ходил?» – «На какие такие похороны?» – в свою очередь спросил Варакушев. Я объяснил ему о сообщении насчёт убийства б. императора. Варакушев на это сказал мне: «Плюнь на всё это! Сука Голощёкин все набрехал».

Варакушев объяснил, что он сам лично видел, как провезли б. Царя и Царицу на автомобиле Красного Креста на ст. Екатеринбург-I. По словам Варакушева, Царь и Царица были закованы в кандалы. Перевезли б. императорскую чету на станцию уже после того, как было объявлено о расстреле б. Государя. О событии увоза Царя и Царицы на вокзал Варакушев говорил столь уверенно, что даже предлагал мне в тот же день сходить на вокзал и собственными глазами убедиться, что б. Царь и Царица находятся в вагоне.

Я пошёл с Варакушевым на вокзал в тот же день. Поезд, в составе которого находился вагон с Царём и Царицей, находился на седьмом пути и проходить к нему было рискованно, так как кругом бегали вооружённые комиссары и красноармейцы.

Ввиду этого, я посмотрел на тот поезд издали, с третьей платформы. Поезд этот находился под сильной охраной вооружённых красноармейцев. В составе этого поезда и находился вагон с завешенными чёрной материей (а может быть, и закрашенными чёрной краской) окнами. На этот вагон и указал мне Варакушев, сказав, что в нём находятся Царь и Царица.

Протокол мне прочитан. Записано верно.

Александр Васильевич Самойлов

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев

При допросе присутствовал товарищ прокурора

Н Остроумов

Следующий документ именовался по-другому.

ПОКАЗАНИЯ

Гражданка Нижне-Исетской волости, села Уктуса,

Анна Петрова Белозерова, 19 лет, православная,

грамотная, не судилась, объяснила:

Я была в сожительстве с Василием Логиновым. Сошлась с ним до большевиков ещё и имела от него ребёнка. Дежурил он в охране б. Царя так: двое суток дежурит, а двое дома. Я спрашивала Василия про Царя и его семью. Он отвечал, что б. Царь ходил по комнатам свободно, иногда выходил к караулу, разговаривал с охранниками, курил вместе с ними. Государыня почти никогда не выходила из комнаты, её видели очень редко. Дочери их, княжны, выходили ежедневно на два часа гулять в сад, иногда с караульными красноармейцами даже играли в карты, а иногда учили их играть на какой-то музыке.

Государь и его дочери красноармейцев называли «товарищами». Я несколько раз спрашивала, не обижают ли красноармейцы б. Царя и его семью.

На это Василий мне всегда отвечал, что их никто не обижает, а про Наследника Алексея ещё говорил, что Наследник, обращаясь к охранникам, просил их так: «Товарищи, вылечите меня, я не буду вредным, а буду такой же, как и вы все».

Приблизительно с месяц до прихода чехословаков, когда рабочие-красноармейцы с фабрики братьев Злоказовых ещё были в охране б. Государя, сожительница Ивана Логинова, брата моего Василия, Ольга Степанова, говорила мне, что в эту ночь б. Царя расстреляют, а затем увезут на мельницу и измелют…»

«Ну и ну! – подивился следователь Соколов. – Нет предела народному творчеству. Хотя… довольно эффективный способ замести следы настоящего преступления».

«…увезут на мельницу и измелют. Царя хотели увезти вчера, но не было автомобиля-грузовика. А раньше дочери Государя, великие княжны, часто, почти каждую ночь приглашали красноармейцев-охранников к себе в спальню любиться с ними и за это обещали корону. Об этом я сказала Василию. Он на меня накричал и сказал: «Разве можно такие вещи говорить!», а со Степановой запретил мне разговаривать. Я спросила, жив ли Царь. Он ответил мне, что Царю никто не может ничего сделать и что от германского царя строго приказано Ленину, чтобы ни один волос не был тронут у нашего Царя.

Анна Петровна Белозерова

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков

«Чёрт их всех побрал, мерзопакостников! Нет, пора прекратить сию комеди дель арте!»[35] – раздражённо подумал Соколов, плюнул и сунул папку в дальний ящик стола.

Достал из шкафа толстую папку агента Алексеева.

СВИДЕТЕЛЬСТВО

сестры милосердия Гусевой

«В русско-германскую войну Гусева Лидия Семёновна была откомандирована, в числе других сестёр из общины, в Петроград, а затем на фронт, откуда и вернулась в Пермь уже при большевиках в марте 1918 г. Последнее военное время жила в Пскове и ничем не занималась, ввиду расформирования отряда сестёр милосердия большевиками. Вернувшись, снова служила при пермской общине сестёр. На фронтах у большевиков не была, а лишь была на холерной прививке в Чердынском уезде.

Личность Павла Спиридонова Медведева, из красноармейцев, состоявшего в санитарной команде 139-го головного эвакуационного пункта, ей известна, так как она состоит сестрой милосердия в хирургическом (перевязочном) отделении этого пункта. Узнала она Медведева только с того времени, как он начал служить при этом отделении, где он подавал чай и обед и вообще услуживал ей и другой сестре Поповой, по имени и отчеству не знает, заведывающей хозяйственной частью при пункте. Поступила она, Гусева, служить в это отделение с 30 декабря нов. стиля.

Вскоре после поступления её в отделение ей попала в руки газета «Освобождение России», в которой была помещена статья о семействе Николая Романова, быв. Императора. В статье этой описывалось убийство семьи большевиками, и что Николай Романов и все члены его семьи были расстреляны большевиками и при этом дочери Царя изнасилованы. Статья вызвала крайнее возмущение среди сестёр действиями большевиков. Читала она, Гусева, статью в газете в дежурной комнате сестёр милосердия в присутствии нескольких сестёр милосердия. Тут же находился Павел Медведев. Когда сестры пошли из комнаты и она, Гусева, осталась одна, то Медведев сказал ей: «Это неправда, сестра, что пишут в газете. Я очевидец, конвойным был. Что плохо их кормили и дурно обращались – это неправда. Отношения к Царской семье были хорошие. Кормили их хорошо: подавали суп и маленькие котлеты, а также 1/4 молока на день…»

– Котлетки!.. – фыркнул Соколов. – Роскошь, однако! Знать бы, из чего они те котлетки рубили…

Он вспомнил, что царица была строгой вегетарианкой, не ела даже рыбы.

– Чем же Государыню, мерзавцы, кормили? Уж не трюфелями?..

«Все, что в газетах пишут – то ложь, – твердил мне Медведев. – Даже прислуга у них своя была». На вопрос: «Какие постели у них были?» Медведев отвечал, что они спали на кроватях, дочери – на походных раскладных, и белье всё время было чистое; комендант нанимал прачек, и за стирку платила советская власть.

Затем он рассказал ей, что всю семью спустили вниз, всего их было 11 человек. Был сам Император Николай II, его супруга, сын и дочери (сколько дочерей и как их звать – не сказал) и прислуга, всего 11 человек. Часов в 11—12 ночи к ним постучался в двери один человек, просил одеться и выйти. Они оделись и вышли. Пришли 11 человек, из которых некоторые – латыши, а кто другие были, не сказал. Все эти лица спустились по лестнице в низ дома и вошли в комнату, где была Царская семья и прислуга, а конвойным патрулям велели уйти, и они ушли. Далее ничего он ей передать не мог, так как вошёл санитар, пленный итальянец Джузеппе (фамилии его не знает), и сказал ей, что её просят в перевязочную, и она тотчас ушла вместе с этим санитаром в низ корпуса.

После этого она встречалась с Медведевым ежедневно, но разговора по поводу недоконченного им рассказа о Царской семье не заводила, и сам он, в свою очередь, более ничего ей не говорил. Не заводила она с ним разговора по этому поводу потому, что ей некогда разговаривать с ним было в следующие случаи встречи: она все время занята в хирургическом отделении делом и говорить с ним не хотелось.

Что сделалось далее с Царской семьёй и была ли она убита или расстреляна, ей Медведев не досказал, а также не сказал, были ли вооружены, и чем именно, те 11 лиц, которые вошли вниз в комнату за Царской семьёй, и вообще об участи этой семьи она ничего от Медведева не слыхала и не знает, в каком положении находится Царская семья, живы или нет они. Сама она беспартийная и ранее ни к каким партиям не принадлежала.

По поводу разговора с Медведевым о Царской семье она никому ничего не говорила, и никто не знает до сих пор, что у неё был разговор с Медведевым об этом. Не говорила она об этом никому постороннему, сама не знает, по какой причине, думала, что об этом разговоре Медведева знают на пункте разные лица – сестры и проч. При допросе же в её квартире мною, чиновником Уголовного розыска Алексеевым, в присутствии г. прокурора Пермского окружного суда Шамарина, она скрыла факт разговора с Медведевым относительно семьи Николая II потому, что сильно была взволнована нашим приходом и, кроме того, была утомлена дежурством на пункте, где дежурила она пред этим бессменно два дня.

Более по делу ничего не знает.

Чиновник Уголовного розыска Алексеев

Так-так, а вот и сам Медведев.

П Р О Т О К О Л

допроса обвиняемого

В городе Екатеринбурге, в камере своей,

член Екатеринбургского окружного суда

И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованного

в качестве обвиняемого, с соблюдением

403 -405 ст. уст. уг. суд.,

предъявив ему обвинение в преступлении,

предусм. 13 и 1453 ст. ул. о нак., формулированное

в постановлении моем от сего февраля,

причём, допрашиваемый показал:

«Я, Павел Спиридонов Медведев, 31 год, православный, грамотный, не судился, происхожу из крестьян Сысертского завода, Сысертской волости Екатеринбургского уезда Пермской губ. Женат, имею жену Марью Даниловну и дочь Зою 8 лет, сына Андрея 6 лет и сына Ивана 1-го года. В Сысерти имею свой дом и хозяйство; занимался работой в сварочном цехе Сысертского завода, в свободное время прирабатывал сапожным мастерством.

В народной школе я проучился только два года и вышел из школы, не окончив курса. В сентябре 1914 года я был мобилизован в качестве ратника ополчения 1-го разряда и был зачислен в ополченскую дружину №2, расположенную в гор. Верхотурье. В дружине я пробыл всего два месяца и затем от военной службы был освобождён, как рабочий завода, работавшего на оборону.

После февральской революции, кажется, в апреле 1917 года, я, как и большинство рабочих завода, записался в партию большевиков и в течение трёх месяцев вносил в кассу партии денежное отчисление в размере одного процента от заработка, а затем уплату денег прекратил, так как в партийной работе участия принимать не пожелал.

После октябрьского переворота, в январе 1918 года, меня записали в красную армию, а в феврале я уже был отправлен на Дутовский фронт. Начальником отряда, в котором я был назначен, состоял комиссар Сергей Витальевич Мрачковский.

Воевали мы за городом Троицком, но война была для нас неудачной, и мы больше плутали по степи, чем сражались. В апреле месяце я с фронта вернулся домой и отдыхал здесь недели три.

Во второй половине мая месяца в наш завод прибыл названный мною комиссар Мрачковский и стал набирать из среды рабочих команду для охраны дома, в котором содержался б. император Николай II со своей семьёй. Условия службы мне показались подходящими, и я записался в эту команду.

Вы спрашиваете меня, не было ли ещё в составе команды Егора Дроздова, Фёдора Емельянова, Николая Русакова и Пётра Ладейщикова, и я теперь припоминаю, что Егор Дроздов и Фёдор Емельянов состояли в команде, а о Русакове и Ладейщикове я что-то утвердительно сказать не могу: то ли были, то ли нет. Дело в том, что состав команды отчасти изменялся. Так, за уходом (по болезни) Никифорова, Лугового, Кесарева и Семенова, были разновременно приняты Добрынин, Андрей Старков и Николай Зайцев. Сформированная Мрачковским команда прибыла в Екатеринбург 19-го мая (н. ст.)…»

«Евреи пока не просматриваются, – отметил Соколов. – Значит, все среди начальства, где же ещё».

«…Сначала нас поселили в здании нового Гостиного двора, где мы прожили до 24 мая. За это время, по распоряжению председателя Областного совета Белобородова, мы выбрали из своей среды двоих «старших». Избранными оказались я и Алексей Никифоров. 24 мая команда была переведена в новое помещение – в нижний этаж дома Ипатьева. Как раз в этот день, насколько помню, прибыла вся семья б. Императора.

Император с семьёй помещался в верхнем этаже дома. В их распоряжении был весь верх, за исключением одной комнаты (налево от входа), отведённой для коменданта и его помощника. Комендантом дома был тогда рабочий Злоказовской фабрики Александр Авдеев, а помощником его – Мошкин (имени и отчества не знаю). Находились в комендантской ещё два-три человека, но я их имён и фамилий не знаю, а известно мне, что это были также злоказовские рабочие. Вы спрашиваете, не знал ли я братьев Василия, Ивана и Владимира Логиновых, и я припоминаю, что в числе находившихся при коменданте лиц были братья Логиновы, но по именам я их не знаю.

По вселении нас в дом Ипатьева комендант Авдеев повёл меня, как старшего, принимать заключённых. Я с Авдеевым и Мошкиным прошёл в угловую комнату (царская спальня), где находились следующие лица: Государь, его жена, сын, четыре дочери, доктор Боткин, повар, лакей и мальчик (имён и фамилий их не знаю). Пересчитав всего 12 человек, мы ушли. Ни в какие разговоры ни с кем не вступали. В соседней с царской спальней комнате помещались царские дочери.

Первые два-три дня кроватей в этой комнате не было, а потом были поставлены кровати. Внутренним распорядком дома заведовал комендант, а служащие охранной команды только несли караульную службу. Сначала караул дежурил на три смены, а потом на четыре.

В доме Ипатьева мы прожили 2—3 недели, а затем нам отвели помещение в расположенном насупротив в доме Попова. Через несколько дней после этого состав команды был дополнен рабочими Екатеринбургской фабрики Злоказовых в числе 15 человек. Имён и фамилий этих рабочих я не помню. Злоказовские рабочие из своей среды также избрали старшего (разводящего) по фамилии Якимов, а по имени, кажется, Леонид, по крайней мере, его звали Лёнькой. Караульных постов было всего 11, из них два внутренних, два пулемётных и четыре наружных.

Царская семья выходила ежедневно на прогулку в сад. Наследник был все время болен, и его выносил на руках Государь в кресло-коляску. Обед для семьи сначала приносили из советской столовой, а затем разрешено было готовить обед в устроенной в верхнем этаже кухне.

Обязанности разводящих заключались в заведывании хозяйством и вооружении команды, назначении дежурных на посты и в наблюдении за дежурными. Во время своего дежурства разводящий должен был находиться при канцелярии коменданта. Разводящие дежурили сначала по 12 часов, а затем был выбран третий разводящий Константин Добрынин, и мы стали дежурить по восьми часов.

В конце июня или начале июля, хорошенько не помню, комендант Авдеев и его помощник Мошкин были смещены (они, кажется, попались в краже царских вещей) и был назначен новый комендант по фамилии Юровский, тот самый, который изображён на предъявленной вами фотографической карточке (предъявлена фотографическая карточка Юровского). С ним же прибыл новый помощник коменданта, имени и фамилии которого положительно не могу припомнить. Приметы его следующие: лет 30-32-х, плотный, выше среднего роста, тёмно-русый, с небольшими усиками, бороду бреет, говорит как-то в нос (гнусавит).

Вечером 16-го июля я вступил в дежурство, и комендант Юровский часу в восьмом того же вечера приказал мне отобрать в команде и принести ему все револьверы системы Нагана. У стоявших на постах и у некоторых других я отобрал револьверы, всего 12 штук, и принёс в канцелярию коменданта. Тогда Юровский объявил мне: «Сегодня придётся всех расстрелять. Предупреди команду, чтобы не тревожились, если услышат выстрелы». Я догадался, что Юровский говорит о расстреле всей Царской семьи и живших при ней доктора и слуг, но не спросил, когда и кем было постановлено решение о расстреле. Должен вам сказать, что находившийся в доме мальчик-поварёнок с утра, по распоряжению Юровского, был переведён в помещение караульной команды в дом Попова.

В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из латышской коммуны, поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта. Было их человек 10. Никого из них я по именам и фамилиям не знаю. Часов в 10 вечера я предупредил команду, согласно распоряжению Юровского, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. О том, что предстоит расстрел Царской семьи, я сказал Ивану Старкову.

Кто именно из состава команды находился тогда на постах, я положительно не помню и назвать не могу. Не могу также припомнить, у кого я отобрал револьверы.

Часов в 12 ночи Юровский разбудил Царскую семью. Объявил ли он им, для чего он их беспокоит и куда они должны пойти, не знаю. Утверждаю, что в комнаты, где находилась Царская семья, заходил именно Юровский. Ни мне, ни Константину Добрынину поручения разбудить спавших Юровский не давал. Приблизительно через час вся Царская семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Ещё прежде чем Юровский пошёл будить Царскую семью, в дом Ипатьева приехали из чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, Пётр Ермаков, а другой – неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25—26. Валентина Сахарова я знаю, но это был не он, а кто-то другой. Часу во втором ночи вышли из своих комнат Царь, Царица, четыре царских дочери, служанка, доктор, повар и лакей.

Наследника Царь нёс на руках. Государь и Наследник были одеты в гимнастёрки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами. Впереди шёл Государь с Наследником, за ними Царица, дочери и остальные. Сопровождали их Юровский, его помощник и указанные мною два члена чрезвычайной комиссии. Я также находился тут.

При мне никто из членов Царской семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вышли во двор, а оттуда, через вторую дверь (считая от ворот) во внутренние помещения нижнего этажа. Дорогу указывал Юровский. Привели их в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья: его помощник принёс три стула.

Один стул был дан Государыне, другой Государю, третий Наследнику. Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех очень хорошо знаю в лицо, так как каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как её зовут – не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой.

У служанки была с собой в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены с собою и царскими дочерями. Одну из подушечек положили на сиденье стула Государыни, другую – на сиденье стула Наследника. Видимо, все догадывались о предстоящей им участи, но никто не издал ни одного звука. Одновременно в ту же комнату вошли 11 человек: Юровский, его помощник, два члена чрезвычайной комиссии и семь человек латышей. Юровский выслал меня, сказав: «Сходи на улицу, нет ли там кого и не будут ли слышны выстрелы?» Я вышел в огороженный большим забором двор и, не выходя на улицу, услышал звуки выстрелов.

Тотчас же вернулся в дом (прошло всего 2—3 минуты времени) и, зайдя в ту комнату, где был произведён расстрел, увидел, что все члены Царской семьи: Царь, Царица, четыре дочери и Наследник уже лежат на полу с многочисленными ранами на телах. Кровь текла потоками. Были также убиты доктор, служанка и двое слуг.

При моем появлении Наследник ещё был жив – стонал. К нему подошёл Юровский и два раза выстрелил в него в упор. Только выстрелов не получилось, у него наган осечку дал, видно, патроны все израсходовал. Все равно, Наследник затих. Картина убийства, запах и вид крови вызвали во мне очень сильную тошноту. Перед убийством Юровский роздал всем наганы, дал револьвер и мне, но, я повторяю, в расстреле не участвовал. У Юровского, кроме нагана, был маузер.

По окончании убийства Юровский послал меня в команду за людьми, чтобы смыть кровь в комнате. По дороге в дом Попова мне попались навстречу бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последний из них спросил меня: «Застрелили ли Николая II? Смотри, чтобы вместо него кого другого не застрелили, тебе отвечать придётся». Я ответил, что Николай II и вся его семья убиты. Из команды я привёл человек 12—15, но кого именно – совершенно не помню, и ни одного имени назвать Вам не могу. Приведённые мною люди сначала занялись переноской трупов убитых на поданный к парадному подъезду грузовой автомобиль. Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней. Сложенные в автомобиль трупы завернули в кусок солдатского сукна, взятый из маленькой кладовой, находящейся в сенях нижнего этажа. Шофёром автомобиля был злоказовский рабочий Люханов. На грузовик сели Пётр Ермаков и другой член чрезвычайной комиссии и увезли трупы. В каком направлении они поехали и куда дели трупы, не знаю.

Кровь в комнате и на дворе замыли и все привели в порядок. В три часа ночи все было окончено, и Юровский ушёл в свою канцелярию, а я – к себе в команду.

Проснулся я часу в 9-м утра и пришёл в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель Областного совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим (он был выбран на эту должность недели за три до того). Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесённых из каретника. Помощник коменданта находился тут же.

Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия «Никулин», и я теперь припомнил, что такова именно фамилия того помощника. На предъявленной мне Вами фотографической группе я хорошо признаю вот этого человека за помощника коменданта Никулина (обвиняемый на предъявленной ему фотографической группе, присланной из Уголовного розыска, указал на одно лицо, отметив его карандашом). Со слов Никулина я знаю, что он ранее находился также в чрезвычайной следственной комиссии. Вы говорите, что по имеющимся у Вас сведениям, на пулемётном посту в большой комнате нижнего этажа находился Александр Стрекотин, и я теперь припомнил, что, действительно, Стрекотин стоял тогда у пулемёта. Дверь из комнаты, где стоял пулемёт на окне, в парадную переднюю была открыта, открыта была и дверь в ту комнату, где производился расстрел. Разводящего Якимова при самом расстреле не было. Фамилия «Стрешнев» мне совершенно незнакома. Бажев состоял в команде из злоказовских рабочих. Фамилия «Курочкин» мне незнакома.

Обходя комнаты, я в одной из них под книжкой «Закон Божий» нашёл шесть 10-рублёвых кредитных билетов и деньги эти присвоил себе. Взял я также несколько серебряных колец и ещё кое-какие безделушки.

Утром 18-го ко мне приехала жена, и я с ней уехал в Сысертский завод, получив поручение раздать деньги семьям служащих в команде. Вернулся я в Екатеринбург 21-го июля. Все вещи царские из дома уже были увезены, и караул был снят.

24-го июля я уехал из Екатеринбурга вместе с комиссаром Мрачковским.

В Перми комиссар Голощекин назначил меня в охрану приспособлений для взрыва Камского моста, в случае появления белогвардейцев. Подорвать мост, согласно полученного приказания, я не успел, да и не хотел, решив добровольно сдаться. Приказание о взрыве моста пришло мне тогда, когда уже Сибирские войска стали обстреливать мост, и я пошёл к ним и сдался добровольно.

Вскоре я поступил санитаром в эвакуационный пункт №139 в г. Перми, где и находился до момента задержания. Здесь как-то я разговорился с одной из сестёр милосердия и по поводу замечания её, что в газетах пишут о дурном обращении с Царской семьёй, сказал ей, что это все неправда. При этом я ей, так же подробно, как и Вам, рассказал, что я ранее служил в команде по охране дома Ипатьева, рассказал, как там жила Царская семья и как был произведён расстрел. Объяснил я ей все про Юровского, его помощника, двух членов чрезвычайной комиссии и латышей, говорил, кто расстреливал, как замывали кровь и выносили на автомобиль трупы. Разговор этот происходил вскоре после поступления моего в пункт. Сестру эту потом издали мне предъявлял посланный Вами чиновник.

Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской семьи и имел ли на то право, я не интересовался, а исполнял лишь приказания тех, кому служил. Из советского начальства в доме часто бывали Белобородов и Голощекин. Я не видел и не слышал, чтобы перед расстрелом Юровский вычитывал Царю какую-нибудь бумагу, или говорил что-либо по поводу предстоящей казни. Из числа названных мною служащих сысертской команды в день расстрела в команде отсутствовали: Иван Котов, Виктор Луговой, Андрей Старков, Григорий Кесарев и Василий Семенов. Алексей Никифоров уволился по болезни ещё недели за три до этого. Где теперь находятся все упомянутые в моем показании лица, точно не знаю. Некоторые из команды находились до взятия Перми на пристани Левшинской, некоторые служат в Красной армии.

Вот все, что я могу Вам объяснить по поводу предъявленного мне обвинения.

Повторяю, что непосредственного участия в расстреле я не принимал. Предъявленный Вами Филипп Проскуряков до самого последнего времени находился в команде, но принимал ли он участие в уборке комнаты и переноске трупов, не помню.

Припоминаю, что перед отъездом моим в Сысерть Юровский разрешил мне взять принадлежавший Боткину чемоданчик. Более объяснить ничего не имею.

Прочитано мною. Записано верно.

Павел Медведев

(подпись)

Член Екатеринб. окружного суда Ив. Сергеев

(подпись)

Соколов с трудом перевёл дух: «Вот оно!..»

Он долго сидел, замерев, и постепенно успокоился. Вздрогнул, когда Степных, сидящий на диване, деликатно кашлянул.

Соколов огляделся. Солдаты работу закончили и уже ушли, а он даже не заметил.

– Вы ещё здесь? – спросил Соколов, заметив, наконец, своего помощника.

– Жду-с ваших распоряжений, – ответил Степных.

– Относительно чего?

– Вызванных свидетелей.

– Кого вызвали?

– Жену… то есть вдову Медведева, – сообщил Степных. – И ещё сестра охранника Якимова – Капитолина Агафонова.

– И где они?

– На вокзале, ждут распоряжений.

– В таком случае, Николай Алексеевич, давайте сюда эту… Медведеву. Да, её.

Через пять-шесть минут раздался стук в дверь: Степных привёл рослую дородную крестьянку в чёрном опашне и валенках. Лицо неподвижное и равнодушное, словно вырезано из дерева.

– Присаживайтесь, Мария Даниловна, – сказал Соколов. – Спасибо, что пришли.

Она молча села, сложила руки на коленях и огляделась.

– Не волнуйтесь, мы только побеседуем, а потом вам бумагу подписать надо будет, – сказал Соколов.

Медведева шевельнулась.

– Что-о? – с недоверием протянула она. – Какую такую бумагу? Ничего подписывать не стану! Да и неграмотная я. У меня муж всё подписывал.

– Беседу нашу – я её сейчас запишу, а вы подпись поставите, что я ничего не напутал и вы согласны, – сказал Соколов.

– Нет уж! Мало ли вы понапишете, а я отвечай потом?

– Только ваши слова, ничего более, – заверил Соколов. – Вы соседу вашему Николаю Алексеевичу, который вас привёл, доверяете?

Она нерешительно посмотрела на бывшего филёра: он подвешивал под потолок керосиновую лампу «молния».

– Соседу? – переспросила Мария Медведева, с сомнением глядя на Степных.

Тот кивнул ей:

– Не волнуйся, Маня, всё будет хорошо. Слушай, что господин следователь говорит. Мы тебе не враги. Твой муж уже ответил за всё. Даже с лихвой.

– Ответил! – горько повторила Медведева. – Вам он ответил – только за что? А мне детей поднимать одной. Кормить как?

Она всхлипнула и отвернулась.

– Ваши вчера двух лошадей свели у меня со двора, потому как будто от большевиков. Ну, муж был большевиком, так он меня не спрашивал, когда к ним записался. И детей не спрашивал. Разве они виноватые за отца? Дети – тоже большевики? Павел работал, заработок приносил, а теперь как? И лошади тоже большевики, что ль? Зачем отобрали у вдовы-то?

– Сейчас вдова вдове – рознь, – назидательно сказал Соколов. – Время такое.

– Какая там ещё рознь? – повысила голос Медведева. – Смерть – она любого мужа берет одинаково. Хоть белого, хоть красного. И горе одинаково, и сиротство не такое, чтоб одному горькое, другому сладкое. Чем малых кормить?

– У тебя корова осталась, – заметил Степных.

– Оста-а-алась! – протянула с обидой Медведева. – Сегодня осталась, а завтра? Ведь и корову отберёте!

– Тут уж не наше дело, а судейское, – добавил Степных. – По мне, так я у любой вдовы ничего не отнимал бы, если не краденое.

– Краденое?! – вскипела Медведева. – Ты что говоришь, бесстыдник! Да чтоб у нас!.. Как ты смеешь своим языком!

– Так! – решительно остановил её Соколов. – Хватит! Быстрее закончим – раньше уйдёшь. Или ты до утра хочешь тут с нами разговаривать?

Она молча отвернулась.

– Скажите, Мария Даниловна, – строго начал Соколов. – Что вам известно по делу об убийстве семьи бывшего императора Николая Александрович, его жены и детей?

– Что!.. – огрызнулась Медведева. – А то ж известно, что и всем.

– А точнее? Что всем известно?

Медведева задумалась, шевеля губами, словно на молитве, и сказала – уверенно и жёстко:

– Мой муж Павел не убивец. То мне известно совсем точно. Он не мог стрелять в семью, да ещё и в детей. Тем паче, в царских. Паша добрый был.

– Понимаю, – сочувственно произнес Соколов. – В такое трудно поверить. Однако же там был, принимал участие. Да и сам не отрицал, – закинул удочку Соколов.

Но Медведева оказалась не так проста, на крючок не попалась.

– Отрица-а-ал! – презрительно протянула она. – Мало что он у вас отрицал. Били, вот и отрицал. Битый – он любую напраслину на себя возведёт!

– Напраслина или нет – не вам решать, – жёстко заявил Соколов.

– Мария… – подал голос Степных и глянул на Соколова. – Позволите – я как её сосед?

Тот кивнул.

– Мария! – продолжил Степных. – Господин следователь тебе добра хочет, ничего плохого не будет. Просто расскажи, Маня, как можешь.

Медведева насупилась. Помолчав, сказала:

– А корову со двора не сведёте? Помрём же без неё.

– Не сведём! – пообещал Соколов. – Вас лично никто не обвиняет.

– А что лошадей отобрали? – повысила голос Медведева.

– Лошадей сейчас у многих мобилизуют в армию. Потерпи, армия тебе за лошадей заплатит или таких же вернёт.

Медведева вздохнула:

– И не знаю, что говорить вам…

– Ты, Маня, просто расскажи о Павле, – сказал Степных. – Как вы жили, каким он мужем был, что про царскую семью говорил.

Медведева всхлипнула и разрыдалась. Слезы лились ручьём, она вытирала их уголком старенькой шали.

– Ну-ну, Маня, – с неожиданным сочувствием сказал Соколов. – Что прошло – того уж нет, не вернёшь. А нам всем – и тебе, и детишкам твоим жить, – он указал Степных взглядом на стакан.

Степных налил воды из графина и подал Медведевой. Она сделала несколько крупных глотков, зубы её стучали о край стакана. Выпив половину, вернула стакан, вытерла крепко глаза и сказала мучительно-спокойно:

– Паша мой был – таких мужиков днём с фонарём не сыщешь. Добрый, ласковый. Всех ему было жалко – даже курёнка зарезать не мог, к соседу ходил, – она кивком указала на Степных.

– Да, бывало, – подтвердил он. – И курицу, и овцу. И свинью просил меня заколоть. Не любил крови.

– Жалел! – с нажимом возразила Медведева. – Всё живое жалел. Кровь видеть не мог.

– Так-так, понятно, – согласился Соколов. – А как вы с ним познакомились, как поженились?

Усмехнувшись, Медведева ответила с таким видом, словно хотела сказать: дескать, вы всё равно ничего не поймёте.

– Женихом Павел был хоть куда. Все девки в селе на него заглядывались, а выбрал он меня. Чем приглянулась, уже не знаю… Наверное, потому, что и я его сильно полюбила… По профессии Павел сапожничал, а в последнее время, до Красной армии, работал на Сысертском заводе, выучил заводскую профессию. Охо-хо! – она задумалась. – Мне двадцать шесть лет сейчас. А мы с ним десять лет прожили душа в душу – как десять дней прошло. Муж мой – человек грамотный, не пьющий и не буян. Меня он сильно любил, и детей тоже и очень заботился о нас. А когда война началась, Павел сам, по своей воле, записался в ополчение народное, но через два месяца его освободили и обратно на завод вернули, потому что он был горнозаводской рабочий. На заводе он стал сварочным мастером, а сапожничал теперь дома, в свободное время. Так ещё добавочно зарабатывал. Потом – революция. После неё, до масленицы ещё, – он ещё на заводе работал. А после масленой записался в красную гвардию…

– Сколько ему платили? – перебил Соколов.

– Тут я наверное не знаю. В Троицу он уехал служить. А на меня и детей платил местный совет рабочих депутатов. Сто семьдесят рублей каждый месяц, нам на всё хватало и оставалось немного. А после Троицы он поехал служить вместе с каким-то Дутовым, они с ним против казаков воевали.

– С Дутовым? – удивился Соколов. – С Александром Ильичом?[36]

– А уже не помню, как его звали, – отмахнулась Медведева. – Дружок пашин какой-то. Верно, вместе на заводе работали. Я его и не видела никогда, он к нам в дом не приходил.

Соколов и Степных переглянулись.

– Что? – подозрительно спросила Медведева. – Чево вам не так?

– Ничего, ничего, Мария Даниловна, – сказал Соколов. – Продолжайте. Нам всё интересно.

– Ну что же… Послужили Павел с Дутовым. И на Страстной неделе, дня за четыре до Пасхи, Паша вернулся домой. Служба военная кончилась. После того Паша прожил дома около трёх недель… – она задумалась.

– А дальше что? Проснись, Маня! – сказал Степных.

– Погодь, Никола, я припоминаю, когда это… когда в охрану… Вспомнила: в начале мая! Записался он в команду для охраны того дома, где царская семья содержалась.

– Добровольно записался или мобилизовали? – спросил Соколов.

– Так разве он один такой был? – отмахнулась Медведева. – С ним ещё человек тридцать горнозаводских. То ж всё равно как работа – только другая, не в цехе. Приехал на завод комиссар Мрачковский, предложил записаться всем, кто хочет, никого не заставлял. В местном совете запись была. Жалованье положили четыреста целковых в месяц при готовой квартире и столе – от екатеринбургского совета.

– И где у него была городская квартира? Он один там жил или вы всей семьёй? – спросил Соколов.

– Нет, ничего такого, чтоб квартира в городском доме или дом отдельный, не было. Крышу над головой дали. Муж мой жил в казарме, где и другие. Но у Паши была своя отдельная комнатка, где он всякие документы писал. Я в городе его навещала и иногда оставалась в той комнатке. В последний раз я приехала к мужу в первых числах июля…

– Точнее не скажешь? – спросил Соколов.

Мария подумала.

– Время я рассчитываю вот так: 22 июля я бываю именинницей. После моих именин, на четвёртый день, меня арестовали и увезли в город. Так… А до ареста после моего возвращения из Екатеринбурга я прожила дома три недели. К мужу явилась по его сообщению, он по телефону звонил в местный совет депутатов, и мне передали, что он зовёт. Ехать не на чем было. Потому я вместе с Марией Столовой пошли в Екатеринбург пешком, от нас туда сорок пять вёрст. Вышли мы с ней из дому в два часа ночи и в час дня пришли в город.

Она остановилась, всхлипнула.

– Никола, дай-ка мне ещё попить, – тихо попросила она. Допила воду и продолжила спокойно. – Ну, стало быть, пришли мы в город… Я – в казарму, а мужа нет. Пока его ждала, смотрю: что-то мало охраны. Спрашиваю: «Почему постов-то мало занято, где Государь у вас?» На что Иван Старков отвечал: «Увезли». Ну, куда увезли, я спрашивать не стала. Тут же в команде говорят, что теперь охранников будут на фронт отправлять. Потом пришёл муж. Когда мы наедине остались, Павел объяснил мне, что несколько дней тому Царь, Царица, Наследник, все княжны великие, слуги – всего двенадцать человек – убиты. Я так и ахнула. А Павел – сам не свой, лица на нём нет, почернел, худющий стал. Все кости наружу, и глаза ввалились, красные. Сказал, что с того дня ни спать, ни есть не может. Уже дома Паша сказал мне, как ему было велено разбудить Государя и остальных. Они умылись, оделись и были сведены в нижний этаж. Там чекисты бумагу им зачитали, дескать, революция погибает, потому погибнуть должны и вы…

– Сколько их было? Тех, кто стрелял, – спросил Соколов.

– Говорил, что двенадцать, кажется, человек, и все не русские. Куда увезли убитых, ничего не объяснял. С того дня Паша сильно изменился. Стал непослушный, никого не признавал. Свою семью перестал жалеть. А как чехи и казаки взяли Екатеринбург, то большинство рабочих нашего завода ушли с Красной армией, а иные разбежались.

– Кто остался? Кто их тех охранников здесь?

– То мне неведомо, – с вызовом заявила Медведева, и на её лице легко можно было прочесть: знала бы, всё равно не сказала. – Оне мне не докладывали. Вот всё. Больше ничего не знаю.

– Хорошо, – согласился Соколов. – Тогда слушай меня внимательно.

Он зачитал ей протокол.

– Согласна? Всё правильно?

– Да вроде всё. Так, вроде бы, и говорила. Если не припишешь другого.

– Тогда, если доверяешь, господин Степных за тебя распишется, что всё правильно, ничего не перепутано. Так для закона нужно.

Когда Степных изобразил витиеватую, как у большого начальника, подпись, Медведева встала.

– Могу идти теперь?

– Да, вы свободны, Мария Даниловна, – сказал Соколов. – Будьте здоровы.

У двери она остановилась:

– Так правду ты сказал, барин, что корову у меня не сведут?

Соколов ничего не сказал, ей поспешно ответил Степных:

– Идти, Маня, иди, – сказал он, отводя взгляд в сторону. – Ты свободна, а там видно будет.

– Вона как! – с горечью произнесла Медведева. – Кому ж там будет видно? Вот так верить вам… – она торопливо перекрестилась. – Прости вас Господь.

Соколов аккуратно подшил протокол к делу.

– Что скажете, коллега? – рассеянно спросил он.

Степных пожал плечами.

– Да так как-то всё… Жалко вдову. Без вины, а за мужа отвечает, наказание несёт.

– Что? – прищурился Соколов. – Что вы такое говорите, господин филёр?

И неожиданно взорвался:

– Жалко? Родственницу убийцы? Что же муж её не пожалел? Не соображал, что творит? «Жалко»… – остывая, проворчал он. – В нашем деле такого понятия, как жалость, нет и быть не должно! Ты вот скажи: как изображали богиню правосудия Фемиду древние?

– Не могу знать-с! – вскочил Степных, вытягиваясь.

– В руках она держит весы – отмерять каждому его судьбу. А на глазах – повязка. Что сия повязка значит?

– Не могу-с…

– А ещё в Департаменте полиции служил… – упрекнул Соколов. – Сие значит, что у Фемиды, то есть, у правосудия, нет предпочтений и нет любимцев. Она изначально ни на кого не смотрит, ко всем одинакова, как того и закон требует.

– И для царя одинакова? – простодушно поинтересовался Степных.

– Ишь, что ему надо – «для царя»! – мрачно усмехнулся следователь. – Царь только перед Богом ответ держит. Или забыл?

– Никак нет!

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Понял вас, господин следователь!

– Понял он… – буркнул Соколов. – Какое счастье!

– Так точно-с, господин следователь!

– Николая Алексеевич, – хмуро поправил Соколов.

– Николай Алексе… – договорить Степных не успел.

Раздался металлический удар, вагон качнулся – мигнула «молния» под потолком, шевельнулись черные тени по углам салона.

– Что такое? – насторожился Соколов.

– Вагон цепляют к поезду.

– Электричество от пульмана отключил? И телефон?

– Так точно-с: электричество отключил, а телефон ещё нет.

– Как бы нас сейчас в Пермь не увезли, – озабоченно сказал Соколов. – Ну как можно – цеплять следственный вагон к паровозу без предупреждения!.. Ведь у нас, вроде бы, ещё есть допрос?

– Один, Николай Алексеевич. Агафонова Капитолина – сестра охранника Якимова.

– Сюда её. И скажите машинисту или Чечеку, чтоб подождали.

Степных убежал, а Соколов сидел за столом и не могу почему-то встать. Он с вдруг обнаружил, что его колотит мелкая, какая-то муравьиная дрожь. «Да что это я? Будто на первый в жизни осмотр трупа собрался… А ведь всего только допрос провёл. Не простой, правда, допрос… Таких ещё не было. И не будет никогда».

За окном паровоз дал короткий гудок, вагон ещё раз дрогнул и замер. Со свистом зашипели пневматические тормоза. Тотчас же появился Степных с миловидной женщиной лет двадцати пяти – в скромной шубейке, бледной, с нескрываемым испугом в больших синих глазах.

Исполнив процессуальные формальности, Соколов задал всё тот же рутинный вопрос:

– Скажите мне, Капитолина… Как вас по батюшке?

– Александровна, – робко произнесла женщина непослушными губами.

– Грамотная, как полагаю?

– Грамотная.

– Да не робейте вы так, не надо дрожать. Вам ничего не грозит… если будете говорить правду. А если путать нас будете, скрывать что-либо – закон накажет. На полную меру.

– Неправду… – откашлялась Агафонова. – Я неправду никогда не говорю. И никому.

– Вот и хорошо. Расскажите, что вам известно по делу?

– По делу? По какому делу? – испуганно спросила Агафонова.

– По делу об убийстве царской Семьи.

– Мне? Мне ничего самой по себе не известно.

– Это как? – нахмурился Соколов. – Разве не ваш брат был охранником в доме, где под арестом большевики держали царскую Семью?

– Мой. Мой брат Анатолий. Только о Семье я от него слышала. А сама ничего не знаю.

– Вот и расскажите.

– Да ты не робей, Капа! – подбодрил Степных. – Господин следователь тебя защищает, тётка Фемида тоже. Ничего не бойся.

– А я … – откашлялась женщина. – Я ничего не боюсь, никакой тётки, совесть моя чистая. Что вам рассказывать?

– Ну, хоть с родителей и начни.

Агафонова задумалась. Начала говорить несмело, дрожащим голосом, но постепенно успокаивалась.

– Родители мои, и мать, и отец, – крестьяне Ноговского завода, что в Пермской области. Братьев у меня двое – Евгений, старший, и Анатолий, средний. Евгения в четырнадцатом на войну призвали, и в первый же год он к германцам в плен попал. Он и сейчас у них. Так нам Фёдор Лыткин, из местных, сказал. Он из плена сбежал и там Анатолия видел. У военного начальства мы спрашивать о нём побоялись, чтоб пособие на фронтовика не отобрали. А то и в тюремный замок посадить могли – жену его или родителей. По документу считалось, он просто пропал, и без вести. А вот брата Анатолия от воинской повинности царская власть освободила, как важного рабочего. Но он на то сказал: «Не могу сидеть на печи, когда Женю германец терзает и товарищей моих истребляет». Пошёл добровольцем. Его сначала не брали на войну. Но он добился, чтоб на фронт отправили. Много не повоевал, скоро его ранило, и отправлен был домой, как потерявший здоровье и неспособный воевать. Долго лечился, с полгода. По выздоровлении своём поехал в Екатеринбург, устроился на завод братьев Злоказовых, старообрядцев.

Я хочу, чтобы вы знали: брат мой – очень добрый, заботливый, душа у него чистая. В то время муж мой, Григорий Тихонович, и я служили в Пермской казённой палате. Когда большевики власть взяли, мы с мужем отказались у них служить и потеряли место. Жить стало трудно, с одного огорода жили. И как-то в начале Великого поста Анатолий приехал в Пермь и увидел, что мы бедствуем. Обещал помочь и уехал. Только в апреле он известил нас письмом, что у него товарищ нашёлся, Маленкин, и служит его товарищ у большевиков уездным комиссаром юстиции. Он согласился дать мужу место секретаря у себя. Так мы переехали в Екатеринбург.

Брат Анатолий заботился о нас, бывал у нас каждый праздник, а иногда в будни забегал. На заводе у него давали работу в охране, он тоже записался. Его назначили при доме с арестованной семьёй императора простым служащим, как и других рабочих.

Я часто спрашивала брата о семье Государя – как они живут, какая обстановка, как относятся к простым людям, которые в охране служат, но в большевиках не состоят. Анатолий всегда охотно и по-доброму рассказывал…

– И что такого доброго рассказывал ваш брат? – угрюмо поинтересовался Соколов.

– Рассказывал… Я правду вам говорю. Анатолий рассказывал – условия жизни Семьи под арестом были сносными. Конечно, не сладко им было, но и не тюрьма. Государь Николай Александрович очень простой был, душевный к простым людям. Всегда за руку здоровался с рабочими, которые в охране были. Разговаривал с ними подолгу о самом разном. Рабочим такое обращение нравилось. А вот Государыня и Великая княжна Татьяна – те совсем другие. Гордые, нахмуренные, на людей даже не смотрели, а разговаривали только с доктором. Людям такие презрение и гордость не очень нравились. Государя многие жалели и сочувствовали ему, и Наследника тоже всем было жалко. Ведь ребёнок, болел, как можно было дитя под замком держать? Всё время в коляске для инвалидов, а катал его другой мальчик, поварёнок… – она покачала головой и тяжело вздохнула. – Так, значит, не помню я, какого числа, но в июле месяце – это точно… Приходит, стало быть, Анатолий утром, в одиннадцать часов и сказал, что сейчас пойдёт на вокзал, а потом их всей командой в Пермь отправляют. Смотрю – какой-то он измученный, в глаза не смотрит…

– Жалованье не выдали? – поинтересовался Степных.

– Нет, господин следователь, – смело отрезала Агафонова. – Не надо так про него. Не такой Анатолий, чтобы из-за денег убиваться. Я спрашиваю: «Отчего же ты так волнуешься?» Он ничего не говорит, только головой качает сокрушённо. И слезы на глазах. Но я не отставала, мне самой тревожно стало. Брат собрался с духом и рассказал… Он рассказал такое… Такое… Мужу моему от того рассказа худо стало. А я вообще долго не могла в себя прийти…

Она замолчала.

– Продолжай, продолжай, Капа, – подбодрил Степных.

– Как бы опять хуже не стало…

– Не станет, – заверил Соколов. – Не забывай: твой рассказ не мне нужен, а закону.

– Стало быть… Стало быть, так. Он рассказал нам, что чекисты и латыши минувшей ночью убили Государя, его Семью, детей и прислугу, доктора и фрейлину.

– Как это было?

– Было так. Часу в третьем ночи… А по настоящему, дореволюционному времени, это было в первом часу… К Романовым пришли, где они спали, разбудили и велели спуститься в подвал – заманили их туда. Тут чекисты им сказали, дескать, скоро в Екатеринбург придёт враг, и потому они, все Романовы, должны быть убиты. И за этим стали стрелять. Государь и Государь были сразу убиты. Остальные только ранены – Наследник стонал, девушки страшно кричали, закрывали руками головы и кричали: «Помогите! Спасите!» Латыши их пристреливали, кололи штыками и добивали прикладами. Долго с фрейлиной возились, она всё бегала по комнате, закрывалась подушкой и громко молилась. Анатолий сказал, что на ней было тридцать две раны, а то и больше. Наследник отошёл, а княжна Анастасия оказалась живая, пряталась за матерью с отцом и притворилась мёртвой. Всё одно, латыши догадались и добивали её… – неожиданно Агафонова заплакала. – Деток жалко… не взыщите.

В тишине стало слышно, как за толстым окном пульмана зашуршал льдистый ветер, предвещая скорый буран.

– А твой брат… он в кого стрелял? – наконец, равнодушно, без тени интереса спросил Соколов.

– Он вовсе не стрелял. Там только латыши и чекисты были. Ещё мадьяры. Они и убивали. Брата моего, когда расстрел был, там совсем не было, а был он тогда в казарме и спал после дежурства. Разбудили его другие охранники, когда всё уже кончилось. У одного, кто всё видел, фамилия такая… насекомая… – она смущённо, словно извиняясь, улыбнулась. – Блохин… Или Комаров?

– Клещев, может? – подсказал Степных.

– Точно, Клещев, – обрадовалась Агафонова.

Соколов посмотрел на Степных. Тот кивнул

– Клещев, Дерябин и Лесников, – сказал Степных. – Всё с их слов.

– Что после убийства было?

– Анатолий сказал: одни замывали кровь на полу, другие уносили покойников.

– Куда?

– Про то не говорил. Думаю, и не знал… Вот всё, кажись.

– Подумай, может, ещё что вспомнишь.

Агафонова послушно наморщила лоб, часто замигала, теребя в руках платок.

– Ещё … – нерешительно произнесла она. – Ещё говорил, что в подушках охранники нашли брильянты, целую кучу. Больше ничего не знаю.

– Зачитайте и пусть подпишет, – приказал Соколов, передавая помощнику протокол допроса. – Я на минутку выйду, проветриться.

Он спустился по вагонной лестнице и огляделся. Повеял слабый ветерок, Соколов принюхался – в воздухе запахло речным льдом. Значит, где-то недалеко разыгрался буран и, судя по направлению ветра, скоро будет здесь. Но небо пока было совершенно чистое, и в нём дрожали огромные звёзды, переливаясь по краям радужными контурами.

Тяжело, словно огромное животное у водопоя, вздохнул паровоз. Соколов подошёл к машинисту и поздоровался.

– Когда сигнал трогать, гражданин следователь? – спросил машинист.

– Скоро. Подожди малость, – ответил Соколов.

– Чехи ругаться будут.

– Ничего, я им отвечу.

И вернулся в вагон, где Агафонова как раз подписывала протокол.

– Больше я не нужна? – спросила она, вставая.

– Да, Капа, ты свободна, иди, – сказал Степных. – Если у господина следователя больше нет вопросов.

Соколов качнул головой: нет.

– Так я пойду?

– Иди, иди.

Однако Агафонова не двинулась с места.

– Чего стоишь? – спросил Степных.

– Я… я… – запинаясь, начала Агафонова. – Тоже хочу спросить господина следователя… Можно?

– Ещё что? – удивился Соколов. – Ну, ладно, спрашивай.

– Анатолий… – умоляюще произнесла Агафонова. – Где он? У вас?

– Не у нас, но под арестом, – ответил Соколов.

– Так вы его выпустите? Он же не виноват совсем. Не стрелял, не мучил… Именем Спасителя нашего Господа Иисуса Христа молю: отпустите брата на волю, господин следователь. Нет на нем вины, нет крови. Не убивал он.

– Быстро такие дела не делаются, – со вздохом изобразил сочувствие Соколов. – Даже если он изначально не виноват и не подозревается. Напомни-ка ещё раз фамилию брата.

– Якимов, Анатолий.

– Если Якимов Анатолий ни в чем не виноват, выпустим. Николай Алексеевич, ступайте к машинисту, пусть отправляется.

Когда за окном медленно поползли назад вокзальные, а потом стрелочные фонари, внутри которых огни сальных свечей бросали в темноту дрожащий рубиновый свет, Соколов спросил:

– В самом деле, где этот Якимов сейчас?

– В тюрьме.

– Вернёмся, отправьте его к Зайчеку, – приказал Соколов. – Может, ещё что-нибудь выжмет из этого большевистского прихвостня. Только проследите, что там получится.

– Так точно, понял: к Зайчеку, – подавил удивление Степных.

Поезд разгонялся, вагон качался из стороны в сторону на разболтанных рельсах, словно рыбачья лодка в бурном море. Когда город остался позади, Соколов сказал:

– Ну что же, день не совсем пустым был. Закусим?

– Как прикажете! – повеселел Степных.

– Прикажу.

В одно мгновение на столе оказались миски с холодной, мелко порезанной свининой, плошки с солёными огурцами и маринованными грибами, кастрюля с пельменями – тёплая, укутанная в телогрейку.

Отлучившись в тамбур, Степных принёс с холода штоф.

– Самогонка? – поморщился Соколов.

– Чистейшая, сибирская, – заявил Степных. – Лучше любой монопольки. Кумышка[37].

– Незаконно. Я должен вас арестовать и сдать Зайчеку. Тотчас же, – заявил Соколов.

– Извольте, нет возражений, – весело согласился Степных. – Но, ежели прикажете, сначала закусим. А после того вещественное доказательство исчезнет, и вам, Николай Алексеевич, арестовать меня будет трудно.

– Что да, то да… – словно нехотя согласился Соколов, беря чарку с загустевшей от мороза самогонкой и разглядывая её на свет. – Где же добыли такую?

– По очень большому знакомству. Повезло, в одной староверческой деревне.

– Так они же совершенно не пьют! – удивился Соколов и даже отставил рюмку.

– Некоторые пьют. И гонят, – ответил Степных. – Правда, очень мало. А есть такие, что и курят, из богатых – купцы, промышленники. И не папиросы какие-нибудь, а сигары – кубинские, бразильские. После Манифеста 17 октября, как знаете, видно, раскольникам большие послабления сделаны, многие ушли в фабриканты, торговцы. И такими большими деньгами ворочают – покруче наших евреев или иностранцев будут. И от своих вековых обычаев уже себе сами послабления делают. Не в косоворотках же и сапогах век ходить. Фраки освоили, сюртуки, по заграницам ездят, по театрам ходят. Сами театры содержат в Москве и Петрограде.

– Сейчас уже не содержат, наверное, – заметил Соколов.

– Да, всё перевернулось.

– Удивительные люди, – сказал следователь. – Некоторых я знал.

– Удивительные! – подхватил Степных. – Настоящие русские: до работы жадные, как пьяница до водки. А верно, что они большевикам деньги на революцию давали?

– Давали, меценаты раскольные! – едко усмехнулся Соколов. – И много.

– Сейчас, небось, жалеют.

– Как не жалеть? Им в большевицком раю место не предусмотрено, там частный собственник, дельный промышленник или купец объявлен врагом человечества.

– Так как же они, большевики жить-то будут? – удивился Степных. – С чего кормиться народу, ежели справных хозяйственников не станет? Кто людям работу даст?

– Вы так беспокоитесь за большевиков? – прищурил стеклянный глаз Соколов.

– С чего мне о них беспокоиться, – смутился Степных. – За людей я беспокоюсь, за Россию.

– Вот за Россию и выпьем. Чтоб не большевики, а староверы ею управляли, как сами живут.

– С Богом! – поспешил согласиться с начальством Степных.

Закусив грибками, Соколов отметил с одобрением:

– А хороша раскольничья! Вот уж придумали – из кумыса водку. Давайте-ка ещё одну за ваших друзей-кержаков![38]

После третьей рюмки Соколов произнес задумчиво:

– Нет ли у вас ощущения, Николай Алексеевич, что дело разворачивается… Не то что не простое, а… – он замолчал.

– Дело страшное, – подтвердил Степных. – Уж чего за службу насмотрелся, всякого пережить пришлось. А даже от такого простого допроса, как с Агафоновой, всё внутри так и трясётся.

– Признаться, я от вас недалеко ушёл… Когда будем в Перми?

– Часов в восемь утра.

– Тогда кончаем разговоры и спать! – приказал Соколов. – Чувствую, завтра нас куда большие страсти ожидают.

– И не говорите, Николай Алексеевич…

13. «ГОСУДАРЬ ЖИВ!» – ТИМОФЕЙ ЯЩИК, ЛЕЙБ-КАЗАК[39]ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕОДОРОВНЫ

Т. К. Ящик

…В КРЫМ вступили немецкие войска, и в тот же самый момент все красные отряды исчезли. Мы получили значительно большую свободу передвижения.

В мае 1918 года мы покинули Дюльбер и переехали в Харакс, маленький уютный дворец, стоявший очень близко к воде, примерно с таким же расположением, как и Ай-Тодор. Дворец принадлежал Георгию, старшему брату великого князя Александра. Все лето и зиму немцы стояли близко, в окрестностях дворца. Как я понял, они не искали связей с императрицей и не вмешивались в наши отношения.

Но случалось, что немецкие офицеры появлялись во дворце и просто вели разговоры о ситуации – чаще всего с гофмаршалом императрицы.

Однажды осенью пришли три немецких офицера, у которых была долгая беседа с гофмаршалом. Как только они ушли, он прошел к императрице и доложил о разговоре с немцами. Они рассказали, что день спустя в русских газетах появится сообщение, что царь, его супруга и их пятеро детей убиты в Екатеринбурге (теперь Свердловск).

Но мы не должны верить тому, что будет в газетах. Немецкие офицеры далее рассказали, что царская семья спаслась. Через короткое время все в доме знали об этом посещении немецких офицеров и о том, что они рассказали.

Когда я вскоре был вызван к императрице, она была так же уравновешенна, как всегда, но мне показалось, что она была более радостной и возбуждённой, чем обычно. На следующий день мы получили газету, где было описано убийство Государя и Семьи. Мы читали это сообщение, смеясь, так как знали, что всё это ерунда. И тем человеком, который больше всех был уверен в том, что царь жив, была сама императрица.

Она была оживлена и шутила со своей горничной и другими людьми, хотя, несмотря на свою приветливость, обычно была молчаливой.

Через несколько дней ялтинская газета написала, что царь не был убит и совершил побег, а некие «Д», «В» и «Г» помогли ему и его семье убежать. Никто из нас не знал, кто скрывается под этими буквами, но очень усердно пытались отгадать.

Некоторое время спустя произошло событие, которое произвело на всех нас заметное впечатление. Вся семья собралась за завтраком на большой открытой веранде. Была прекрасная погода, мягкая и не слишком жаркая. Во время еды на лестнице веранды вдруг появилось странное существо. Это была цыганка. Она была не молодой и не старой, скорее всего, ей было 35—40 лет. Она была одета в обычную пёструю цыганскую одежду, а на её черные волосы был накинут цветастый платок. На шее и на запястьях у неё, как обычно, были серебряные мониста.

Откуда она пришла? Как она проскочила через караул? Чего она хочет? Дежурный гофмаршал, а это был Вяземский, подошёл к ней, чтобы её прогнать, но цыганка сказала, что она хочет поговорить с императрицей. Это была крайне неофициальная форма приёма.

Императрица сидела так близко, что слышала всё сказанное. Она сказала:

– Императрица – это я. Что ты от меня хочешь?

Цыганка сделала шаг вперёд по направлению к императрице и сказала так громко, что все вокруг смогли это услышать:

– Я хорошо знаю, что Ваше Величество очень печалитесь, но Вам не стоит этого делать, Ваш сын жив и находится в добром здравии.

Императрица засмеялась, она смеялась так искренне, как мне редко приходилось слышать, и поблагодарила за сообщение.

Цыганка хотела сказать что-то ещё, но императрица прервала её.

– Достаточно, – сказала она и приказала Вяземскому выдать цыганке 25 рублей.

Та взяла их и была препровождена гофмаршалом к воротам.

Это маленькое происшествие оставило у нас глубокое впечатление. Была ли это только ловкость цыганки, которая воспользовалась ситуацией? Или за её словами скрывалось сообщение политического свойства? Я не знаю этого и, вероятно, никогда не узнаю.

Зима следовала за зимой. Мы напряжённо ждали хоть какого-нибудь знака от царской семьи, подтверждающего, что они живы, но никакого сообщения не было ни от царя, ни от таинственных Д., В. и Г.

Императрица, однако, не падала духом. Она и её родственники хорошо и спокойно проводили время в уютном дворце и спокойно смотрели в будущее.

Через много лет я услышал от бывшего камердинера царя, как царская семья должна была избежать смерти. По его мнению, было замечено, что царские охранники в последний критический период вели себя так, что было видно, что они не истинные пролетарии, а, скорее всего, белогвардейцы, которые прикидывались красными. Конечно, тон обращения с высокопоставленным узником и его семьёй был крайне грубым и несдержанным, но в различных ситуациях, он полагает, что видел признаки доверительности между узниками и их охранниками. Бросалось в глаза, что охранники ели за одним столом с царём, они говорили на иностранных языках и играли в шахматы. В тот день, когда должна была состояться казнь, царь и его семья не были отведены подвал, а выведены на улицу и посажены в несколько автомобилей, которые быстро исчезли за углом. К сожалению, человек, рассказавший мне это, уже умер, и я могу только пересказать его сообщение.

Семье, которая, за исключением императрицы Аликс, всегда умела найти общий язык с простыми людьми, удалось скрыться среди толпы и слиться с серой массой народа. Может быть, им повезло, может быть, их случай похож на то, что произошло с Александром I, который, как предполагают, умер не царём, а безымянным монахом в монастыре в глубине огромной России.

Николай II не мог уехать за границу, и, может быть, его собственная страна предоставила ему тайное убежище. С его тягой к народному обожанию и мистике, вполне вероятно, что такое могло произойти. Много пишется и говорится о судьбе царской семьи. Но хорошо ли, плохо ли развивались события, я верю в то, что, во всяком случае, они были вместе.

Через несколько лет после их исчезновения появился слух, что одна из дочерей, великая княжна Анастасия, живёт в Берлине…

Вскоре после прибытия в Англию вдовствующая императрица и королева специальным поездом отправились в Лондон, где они были встречены принцем Уэльским. Английский король был болен в эти дни, и не мог присутствовать. При этом я был свидетелем одного события, которое оставило у меня глубокое впечатление.

Принц Уэльский был в утреннем костюме, но в связи с получением сообщения о смерти царя, которое обошло весь мир, у него на левой руке была траурная повязка.

Когда императрица её увидела, то спросила, по кому он носит траур. Он ответил, что по её сыну, русскому императору, и по его семье.

Императрица была крайне взволнована и прямо на вокзале сорвала траурную повязку у своего племянника, наследника трона. Было ясно, императрица хотела этим подчеркнуть, что она не верила и не хочет верить в сообщения об убийстве императорской семьи. Я внутренне убеждён, что императрица вплоть до своей смерти сохраняла не только надежду, но также и веру в то, что она опять увидит императора.

Известие о том, что императрица сорвала траурную повязку с руки принца, очевидно, молнией облетело дворец, так что, когда мы приехали, ни у кого не увидели черных повязок на руках. А на торжественном вечернем приёме двор был не в трауре, а при полном праздничном параде.

Если мы, лейб-казаки Поляков и я, и заслужили отпуск после крымского периода, когда мы в течение двух лет выполняли обязанности лейб-казаков и камердинеров одновременно, то получили его в полном объёме в течение тех двух месяцев, пока императрица была в Лондоне. Большую часть времени их величества были вместе, и в нас не было потребности. А мы могли гулять и наслаждаться жизнью.

14. КАПИТАН КИРСТА ИДЁТ ПО СЛЕДУ

Великая княжна Анастасия – последний прижизненный снимок. Очевидно, Тобольск, весна 1918 года

НОЧЬЮ ПОЕЗД остановился. От тишины и внезапной неподвижности Соколов проснулся. Поднялся с дивана и, потягиваясь, подошёл к окну.

В зимней тяжёлой тьме ничего не разглядеть. Ветер бросал в оконное стекло пригоршни крепкого снега. Потом кто-то обронил на чёрную реку ночи оранжевую каплю. Огненная точка увеличивалась, мигая, взметнулась языком пламени и вдруг взорвалась обширным огнём.

Осветились несколько крестьянских изб и группа крестьян, согнанных в кучу. В неверном свете Соколов без труда разглядел чешских легионеров – они держали крестьян под прицелом винтовок. Другие чехи с горящими факелами в руках метались между домами и швыряли факелы на крыши. Берёзовая дранка вспыхивала сразу, видно, заранее облита керосином.

До Соколова донёсся детский плач, потом отчаянный бабий вой заглушил крики детей. Теперь пламя ярко осветило всё вокруг, снег превращался над огнём в мелкий дождь. Когда занялась огнём последняя изба, легионеры ударами прикладов отделили от смешанной толпы мужиков и молодых парней, передёрнули затворы винтовок. Сухо затрещали залпы. Женщины заголосили, закричали ещё громче, бросились на тела убитых, детский плач превратился в визг.

– Что это? – ошеломлённо выговорил Соколов.

Рядом тяжело вздохнул Степных.

– Санитарная обработка, Николай Алексеевич, – хмуро пояснил он.

– Что ты несёшь, подлец! – взвился Соколов. – Ты о клопах или о людях?

– Виноват-с, – смутился Степных и отступил на шаг. – Только так ноне о подлых человеках, мужиках и бабах, выражаются наш Верховный правитель и его любимый генерал Гайда со своими. Выжигают. Партизан.

– Красных?

– Всяких. Кто против белых и против красных.

– Значит, это партизан расстреляли сейчас? – передёрнул плечами, словно от внезапного холода, Соколов.

– Кто там знает. Они заранее расстреливают всех, кто не понравится. На всякий случай. Санитарная обработка.

– Без дознания, без суда… На земле чужой державы, – зло произнес Соколов. – Без закона…

– А что им закон? И где его взять? Постановили: вся наша железная дорога и полоса отчуждения – чешское государство. Вся сила у них. И господин Колчак чехособак любит. Болтают, какой-то Щетинкин в тайге шастает, красный. Агитирует за царя и советскую власть. Ещё грузинец Каландаришвили – этот сам собой, против всех. Шайки всё мелкие. Однако же у страха глаза велики, боятся чехи собственной тени… И то, зачем помирать, когда им домой бежать надо поскорее. Разбогатели…

Поезд тронулся и быстро набрал скорость, пробиваясь сквозь опять закрутившийся буран. Соколов и Степных снова легли, но оба уснуть не могли.

В Пермь приехали, когда за окнами серело утро.

Явился полковник Чечек. Весело поздоровался.

– Теперь куда вам? – спросил чех, постоянно улыбаясь.

– Для начала в суд, потом в военный контроль, – ответил Соколов. – А вы?

– Есть интересная цель, очень перспективно: военные склады. Ещё от вашего царя. Як захочете, то можем и вас, и вашего помощника взять в компанию.Авось, что интересное для вас найдётся.

– Благодарю покорно. Но у нас служба.

– Всегда будет служба, – засмеялся Чечек. – Надо же и развлечься. Царьски склады – большие развлечения будут. Надо и отдыхать.

– Отдохнём, – пообещал Соколов. – После службы.

Чечек только и двинул плечом, улыбаясь по-прежнему, – кто их поймёт, русских чиновников. И коротко козырнув, ушёл.

Метель затихла, небо совершенно очистилось, яркое солнце так засверкало на крышах обледеневших домов и на золотых крестах собора, что зубам стало больно.

Судебное присутствие оказалось закрытым. Подождав полчаса, Соколов и Степных отправились в военный контроль – с недавних дней он стал называться военным уголовным розыском.

У кирпичных облупленных ступеней милицейской управы, где размещались штаб начальника гарнизона и военное угро, Соколов придержал шаг, принюхался, словно гончая на тропе. С шумом выдохнул, подмигнул стеклянным глазом помощнику.

– Чую, ждут нас крутые горки.

– Да разве впервой! – бодро отозвался Степных и вслед за Соколовым поднялся по ступенькам.

В приёмной начальника гарнизона сидел юный прапорщик и читал книгу. Лет ему было, наверное, не больше семнадцати. Он, не отрываясь от романа, зыркнул на вошедших и лениво процедил, почти не разжимая губ:

– Гражданским сюда не велено.

И уткнулся в книгу.

– Прошу прощения, господин… – начал Соколов.

– Гражданин! – перебил прапорщик. – Господа в старом мире остались.

– Гражданин хам! – хлестнул пронзительно Соколов. – Харю от книжки оторви, мерзавец!

Хлопая глазами, прапорщик поднял голову – слов неожиданного штатского он ещё не понял, но начальственная угроза до него уже дошла. Он бросил книгу и вскочил, с грохотом опрокинув стул. К нему шагнул Степных и произнес зловеще:

– Перед вами, юноша, судебный следователь по особо важным делам. Личный эмиссар его высокопревосходительства Верховного правителя России! Болван… – прибавил он.

– Ви… виноват-с, господин комиссар, – пролепетал прапорщик, его круглая физиономия с подшёрстком вместо усов побелела.

– Эмиссар, дубина, – презрительно поправил Степных. К полковнику Рославлеву!

– По… господин полковник в отсутствии, ждём к двум пополудни.

– А капитан Кирста?

– Был у себя, с утра.

– Веди и докладывай! – приказал Степных.

Прапорщик вскочил и повёл грозных гостей по узкому тёмному коридору, спотыкаясь на каждом шагу о собственную саблю – она была ему явно не по размеру.

Поднялись по грязной деревянной лестнице на второй этаж, где прапорщик, оглянувшись на гостей, сказал страшным голосом часовому:

– От Верховного правителя – комиссары, срочно! К господину капитану!

– А пропуск?

– Пропуск? – озадаченно глянул на Степных прапорщик.

– Или повестка должна быть. Здесь уголовный розыск, военный.

– Неужели? – удивился Соколов. – А с виду – французский бордель.

И когда часовой поднял винтовку, рявкнул:

– Доложить начальству – немедленно! Сядешь у меня в холодную. Распустились…

Именно «распустились» подействовало лучше всякого пропуска. Винтовка остановилась и вернулась к ноге.

– Сей момент, – торопливо сказал часовой. И – прапорщику: – Постой тут…

Но распахнулась дверь, и на пороге показался высокий, худой штабс-капитан в английском темно-коричневом френче, но с русскими погонами, в двойной портупее, во французских галифе и отчаянно сверкающих сапогах. Цепкий нервный взгляд черных глаз пробуравил приезжих, дёрнулась щёточка усов.

– Господа из Екатеринбурга? – неприязненно спросил он. – Следствие? Мне от прокурора телефонировали. Милости прошу. Ваш коллега уже с утра здесь, дожидается, с нетерпением…

Он посторонился, пропуская гостей в полутёмную комнату с одним окном, с обшарпанными стенами, дощатыми полами, стёртыми до бугристых сучков. На столе, покрытом зелёным, в чернильных пятнах, сукном – гора бумаг.

– Надворный советник Кирста, – представился он, усаживаясь за стол.

В углу сидел агент Алексеев. Соколов ему кивнул издалека, а Степных с лукавым видом подмигнул.

– Здравствуйте, Александр Фёдорович. Судебный следователь Соколов, – доброжелательным тоном представился Соколов. Крепко пожав капитану руку, добавил: – Мой помощник Степных Николай Алексеевич Рад знакомству.

Кирста сразу взял быка за рога.

– Откровенно говоря, господа, – сказал он неприязненно, – мне непонятна ваша миссия. Совершенно непонятна.

– Господин Алексеев вам не сообщил? – удивился Соколов. – И прокурор?

– В том и дело! – отрубил Кирста. – Объяснили. Оба. После чего непонятностей стало ещё больше. Так чем могу быть полезен?

– Очень многим, коллега! – Соколов прямо-таки сиял добродушием и дружелюбием. – Я совсем недавно в деле, но уже наслышан о вашей огромной работе и удивительных результатах. Поэтому я решил, что вызывать вас к себе, отрывать от процесса неразумно. Знаю, что вы сильно загружены. И вот я здесь.

– Понятно, – сдержанно произнес Кирста. – То есть, на самом деле, ваша задача – контрольно-ревизорская.

– Вовсе нет! Ошибаетесь, – заверил Соколов. – Какой из меня ревизор? Да и процессуальный кодекс такого не предусматривает. Наши ревизоры – прокурор, судья. Моя цель скромнее: добрать факты, упущенные моими предшественниками.

– Упущенные? – фыркнул Кирста. – Я бы уточнил: преступно упущенные. И Сергеев, и тот, кто до него… как его бишь?

– Наметкин, – подсказал Соколов.

– Наметкин, да. На самом деле, эти самодовольные господа ничего не упустили. Но сознательно игнорировали расследование военного контроля. Я даже предположил, уж не красные ли агенты?

– Это, кстати, вторая причина моего приезда, – продолжил Соколов. – И, смею надеяться, что с вашейпомощью и подвашимнаблюдением мы вместе размотаем этот клубок.

– Ну что же, – повеселел Кирста. – Я в полном вашем распоряжении. И днём, и ночью.

– Благодарю вас, коллега.

– Только прошу учесть, что по субординации я не могу вам подчиняться.

– А кому же? – наивно удивился Соколов. – Саваофу?

– Не совсем, – отрезал Кирста. – Командующему Сибирской армией генералу Радоле Гайде.

Все замолчали, наконец Соколов небрежно сказал, обращаясь к Степных:

– Николай Алексеевич, не откажите в любезности: предъявите капитану наши полномочия.

Степных достал из портфеля бумагу, подписанную Верховным правителем и начальником Генерального штаба. Передавая поручение Кирсте, Соколов заметил:

– Ключевые слова здесь – «содействие в рамках закона». Буду рад принять любую помощь.

Капитан прочёл, изучил подписи, печать и вернул бумагу.

– Так что изволите? С чего начнём?

– С начала. С наработанных вами материалов. Может быть, понадобятся активные действия.

– Вот именно! – с неожиданным воодушевлением воскликнул Кирста. – Я об этом твержу постоянно! Однако… – он огорчённо махнул рукой. – Никакого отклика, полная тишина. Хватит по канцеляриям сидеть, пора браться за дело!

– Вы о расследовании или о чем-то ещё? – поинтересовался Соколов.

– О чем-то ещё! – с вызовом заявил Кирста. – Довольно сочинять бумаги! Надо приступать к прямому поиску семьи Государя!

– А разве мы занимаемся не тем же? – удивился Соколов.

– Осмелюсь заявить, не совсем тем. Вы разыскиваете участников возможного расстрела. Или мифического. А надо искать Семью!

– Почему же вы не нашли её? – ещё больше удивился Соколов. – За такое-то время? Сколько вы этим занимаетесь? Полгода?

– Меньше, господин Соколов. Намного меньше. Но дело не в затраченном времени. Некому работать, некому искать. Ведь это же дичь какая-то! – в сердцах воскликнул Кирста и стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница, однако, не упала. – На такую огромную территорию – три Бельгии разместить можно! А работают только двое моих агентов, я сам – третий. В последние месяцы я вообще здесь один. И после этого вы спрашиваете, почему я не нашёл Романовых?

– Вот вы и сами ответили, почему, – смягчил тон Соколов.

– И средств никаких! Приходится из своего жалованья погашать все расходы.

– Плохо, – посочувствовал Соколов. – Но вы не одиноки в таком деле…

– А тут ещё и чехи, черт бы их побрал!.. Сколько сил отвлекают, мерзавцы!

– При чём здесь чехи? – удивился Соколов.

– Так ведь грабят! В открытую, – в свою очередь Кирста удивился вопросу Соколова.

– Вы от них бесплатных пирогов ждали? И какое до них дело военному контролю?

– Не военному контролю! – заявил Кирста. – А мне, русскому офицеру и человеку. И всем русским, и моему начальству должно быть до них дело. Всей России.

– Какой России – красной или белой? – осведомился Соколов.

– Да какая разница! – воскликнул Кирста. – Красная, белая! И в той, и в другой живут русские. Придёт время, не будет ни красных, ни белых, а Россия останется.

– Вот как! И белых не будет? – поднял брови Соколов и обернулся к Степных: тот равнодушно смотрел в окно и барабанил пальцами по ручке огромного портфеля следователя. – Николай Алексеевич! Что отвернулись? Будущее России вас не интересует?

– Будущее? – словно проснулся Степных. – Отчего же, интересует. Но ещё больше – как сегодня нам своё дело сделать. А там посмотрим.

– Слышите? – усмехнулся Соколов. – Вот вам, капитан, глас народа, глубокая жизненная философия. Судьбу свою и народную мы творим сами, в этот момент. Мы разворачиваем с вами важнейшее дело. У нас и у военного контроля нет людей и средств. А вы на чехов перекинулись.

– Нет-нет, гражданин следователь! – запротестовал Кирста. – Тут для дела никаких потерь. Я просто, по возможности, вношу в реестр всё, что они воруют. В свободное время этим занимаюсь. Всё что наберётся у меня о чешских благодетелях, когда-нибудь будет предъявлено суду.

– И ваш начальник генерал Гайда, одобряет ваше такое распоряжение свободным временем?

– Конечно, нет. То есть, он ничего не знает, – признался Кирста. – И надеюсь, не узнает… Кроме вас, не знает никто.

Он вытащил из кармана часы, щёлкнул крышкой и недовольно покачал головой.

– Торопитесь? – спросил Соколов.

– Никак нет. Приготовил специально для вас некий сюрприз. Да что-то он запаздывает.

– Можно полюбопытствовать?

– Пока не скажу, иначе сюрприза не получится, – широко улыбнулся капитан. – Да он скоро явится. А пока, Николай Алексеевич, хотел бы познакомить вас с моим планом.

Он достал из ящика стола машинописный лист бумаги, разгладил его на столе, словно собирался с мыслями и заговорил – отрывисто и чётко. Предупредил:

– Документ секретный.

И продолжил, время от времени заглядывая в листок.

– План мой, в общих чертах, состоит в следующем.

В распоряжении военного контроля достаточно выявленных фактов и доказательств того, что Августейшая Семья, как минимум, Государыня и великие княжны, не были расстреляны в Екатеринбурге. Об этом же сообщали и большевики вполне официально. Ставим достижимые цели: поиск Романовых, начиная с Перми. Для этого необходимо осуществить движение вместе с корпусом генерала Пепеляева по линии Вятка-Казань и далее. Пока не достигнем результата. В каждом освобождённом городе необходимо оставлять при военном контроле двух-трёх тайных агентов. Они должны подчиняться исключительно мне, выполнять только мои приказы и быть со мной на постоянной связи.

– Кроме того, – продолжил Кирста, – нужно срочно создать особый розыскной отряд при штабе Сибирской армии. Под моим началом. Безусловно, все мои следственные действия будут осуществляться под строгим контролем Тихомирова, товарища Пермского прокурора. С ним я уже переговорил, и он с нетерпением ждёт команды приступать к делу. Отряд, помимо работы на местах, должен выделять особые силы для работы по указанным, особо важным направлениям, в том числе и для работы в тылу большевиков. Из этого отряда я устрою настоящую сеть. Ни один враг или преступник не проскочит мимо сети.

Ещё раз формулирую более развёрнуто: спасти семью Государя и изловить главных преступников – Юровского, Дидковского, Голощёкина, Сафарова, Войкова – всех тех, чья роль в убийстве конкретнее выяснится в ходе расследования. Безусловно, необходимы преданные и способные люди. Они должны быть хорошо обеспечены материально, дабы ни о чём другом они не заботились.

– Таким образом… – Кирста остановился, обшаривая взглядом бумагу. Потом перевернул её, но на другой стороне было пусто. – Ладно. Продолжаю. Отряд должен иметь свободу передвижения. Идти вслед за армией. Для этого необходим особый железнодорожный подвижной состав из 3—4 вагонов. Отряд должен быть причислен к штабу армии, и только к нему. Только при этом условии я возьму на себя командование отрядом. И, разумеется денежные средства. Сумма потребуется небольшая, но достаточная, – он остановился.

– Вы запросили тридцать три тысячи шестьсот рублей в месяц на всю музыку. Верно? – спросил Соколов.

– Что? – вытаращился Кирста. – Откуда вы взяли цифру?

– Начальнику отряда – полторы тысячи, прокурору – столько же. Пять офицеров, каждому по тысяче в месяц. Агентов – пятнадцать, по восемьсот рублей в месяц. Конюху – четыреста, сторожу – столько же… так, кажется?

Кирста диким взглядом смотрел на Соколова, и ошеломлённо молчал.

– Что с вами, Александр Фёдорович? – участливо поинтересовался следователь. – Вам нехорошо?

– Мне? – вскричал Кирста. – Мне должно быть плохо, по-вашему?

– Почему же «должно»? Конечно, не должно… – ответил Соколов с сочувствием в голосе.

Но капитан вскочил, раздувая ноздри.

– Как попал к вам мой рапорт? Секретный документ – строго секретный! Вы что, господин судейский, шпионажем занимаетесь? В чью же пользу?

– Да сядьте вы, дорогой капитан. Вы же не барышня из Смольного института благородных девиц, – недовольно сказал Соколов. – Что вам не понравилось?

– Документ строго секретный! – кричал Кирста.

– Для следователя моей категории никаких секретов не существует. Особенно, если они имеют отношение к расследованию. Вы лучше вот что скажите: ответ получили?

– Нет, – мрачно ответил Кирста. – Одно молчание.

– Советую вам, Александр Фёдорович, не очень уповать на немедленную поддержку штаба. И даже самого Гайды. По крайней мере, сейчас. У командования много своих проблем. В том числе и денежных.

– Денежных? – возмутился Кирста. – Какие денежные проблемы могут быть, когда в распоряжении Верховного правителя золотой запас империи! Тридцать-сорок тысяч рублей, и не золотых, а казначейскими билетами, – песчинка в космосе. Сто таких отрядов можно снарядить и не заметить расходов!

– Может быть, вы и правы. Несомненно, правы, – сказал Соколов. – Однако же я приехал по другому делу. Дискуссия о золоте в мою задачу не входит.

Кирста тяжело перевёл дух и спрятал свою бумажку в стол.

– Хорошо, – упавшим голосом произнес он. – Так что я могу? Милости прошу.

– Первое – ознакомиться с вашими материалами. Со всеми – и с теми, что вошли в дело. И с тем, что не вошли. Наверняка вы не все результаты передали официальному следствию. Есть такие?

Кирста медленно кивнул.

– Сомневаюсь, после всего, что они могут вас заинтересовать…

– Прежде я взгляну на них. А уж потом будем решать, насколько они интересны. Часто бывает, что пустяковая деталь переворачивает все дело. У меня такое было не однажды, – доверительно прибавил Соколов. – Выстраиваешь версию, совершенно железную, все свидетели мои, можно передавать в суд. И вдруг – бац! Какая-то ерунда всплывает – и всё заново.

– Понимаю вас, – заверил Кирста.

– Так что не исключаю, что мне понадобится ещё раз допросить ваших свидетелей. Надеюсь, возражать не будете?

Тут Кирста неожиданно расцвёл:

– Разумеется, дорогой коллега, разумеется! Можете всех опросить. Я, можно сказать, предвидел это ваше намерение… – он снова открыл крышку часов и покачал головой.

– Сюрприз? – спросил Соколов.

– Именно сюрприз… Да куда же он запропастился? Не могу понять… Ещё что? Слушаю.

– Ещё? – задумчиво произнес Соколов. – Ещё… деликатный момент. Только прошу понять меня правильно.

– Не сомневайтесь, Николай Алексеевич, пойму, – пообещал Кирста.

– Эта барышня… Которая поименована великой княжной Анастасией… Вы до конца прошлись по фабуле? Что с ней, с барышней той, сейчас? В какой стороне её искать?

Кирста сочувственно вздохнул.

– Боюсь, мы опоздали. Навсегда. Расстреляли большевики несчастную.

– И кто же она была? Действительно, княжна или…

– Знаете ли, Николай Алексеевич, – осторожно начал Кирста. – Неопровержимых, абсолютно убедительных доказательств у меня нет. Но есть масса косвенных, которые, будучи сложены вместе…

– Что именно?

– Её узнали по фотокарточкам! – воскликнул Кирста. – Все свидетели опознали! Независимо друг от друга! Не сговариваясь.

– По каким карточкам? Откуда у вас фотографии Анастасии?

– Из журнала «Нива». Были предъявлены фотографии всех членов Семьи, всех девиц. И свидетели узнали! Безошибочно!

– Любопытно, любопытно… – произнес в раздумье Соколов. – Очень интересно. Сколько, по-вашему, сейчас должно быть лет Анастасии?

– Мм… – протянул капитан Кирста. – Она родилась… родилась…

– В девятьсот первом. Стало быть, ваши свидетели могли видеть её семнадцатилетней девушкой, вполне сложившейся. И за какой год были публикации фотографий с Анастасией?

Кирста молчал, потирая лоб.

– За какой год… какой год… Нет, так сразу не вспомнить. Минуточку, господа, минутку. Зачем гадать? Они же здесь, у меня.

Из большого сейфа он вытащил несколько папок.

– Вот… «Нива» за девятьсот двенадцатый год.

Соколов и Степных переглянулись, Алексеев демонстративно отвернулся к окну. Кирста торопливо перелистывал журнал.

– Вот, прошу, извольте.

Соколов и Степных склонились над журналом. Подошёл Алексеев, глянул на снимок и хмыкнул.

– И подписи под снимком свидетели видели? – спросил Соколов.

– Ну что вы, Николай Алексеевич! Разумеется, нет!

– Есть ещё? – спросил Соколов.

– Да, пожалуйте.

– Н-да, непросто все оказывается на деле… – произнес Соколов. – Одиннадцатилетний подросток и – семнадцатилетняя девушка. Наверняка с очень изменившейся наружностью: следствие пережитых ужасов, страданий, нечеловеческих испытаний. Вот и сопоставьте… – он развёл руками. – Между тем, в моём распоряжении имеется самое последнее прижизненное фото великой княжны. Настоящее, не типографский отпечаток из журнала. Хотите взглянуть?

– Да-да, – сокрушённо пробормотал капитан. – Если позволите.

Соколов кивнул Степных и тот вытащил из портфеля большую фотографию.

– Пожалуйста, сравните, – предложил Соколов.

Капитан взял снимок и растерянно заморгал.

– Полагаю, необходимо предложить вашим свидетелям повторное опознание. Поможете с явкой?

– Разумеется, – убито выговорил Кирста. – Да-да… – и спохватился: – Куда их?

– Да все равно. Хоть сюда, к вам. Не откажете в приюте?

– С большой радостью, господин следователь, с радостью…

Однако никакой радости на лице капитана не было, сейчас он больше напоминал раздавленную собаку.

– Правда, мы здесь сами, как куры на жёрдочке. Но я попрошу полковника Рославлева, он предоставит более удобное помещение.

– Нам надобно быть недалеко от вас. Чтобы при необходимости вы могли бы нас отвести от ошибочных выводов и оценок, – открыто подсластил пилюлю Соколов.

– Безусловно, Николай Алексеевич, – слегка оттаял Кирста. – Приказывайте.

– Прикажу, как же, за мной не задержится, – пообещал Соколов. – Но сначала ещё вопрос: где эту несчастную, условно назовём княжной, расстреляли? И кто?

– Здесь, пермские чекисты.

– Похоронена? Место знаете?

– Могила известна.

– Эксгумацию проводили?

– То есть? – нервно вскинулся Кирста.

– Могилу раскапывали? Гроб вытаскивали? Покойницу осматривали? Вскрытие проводили?

– Нет… – растерялся надворный советник. – А зачем? И так всё ясно. Свидетели надёжные…

– Не взыщите, капитан, но вот вам разница между военным угрозыском, направленным на оперативную работу, и судебным следствием. Вам по службе положено принимать быстрые решения. Нам, штатским шпакам, – медленные и потому основательные. Можете обеспечить трёх-четырёх копателей?

– В такой мороз копать? – оторопел капитан.

– В такой мороз. Придётся жечь костры, отогревать землю. Все расходы оплатит командование Сибирской армии, – добавил Соколов.

– Тогда всё проще, – с облегчением произнес Кирста. – К завтрашнему утру получите землекопов.

– Так что ваш сюрприз?

– Интересный, очень. Как узнал, что вы будете здесь, решил подготовить, – Кирста озабоченно глянул на часы. – Надо же! Час двадцать. Однако же, хочу заверить: вам будет интересно, надо подождать.

– Лично я не против. У нас есть чем заняться. Просмотреть ваши материалы. Здесь дело?

– Разумеется, где ещё…

Кирста, не вставая из-за стола, протянул руку к сейфу, открыл дверцу и вытащил пачку листов.

– Надеюсь, вы развлечётесь, – прибавил он и положил пачку перед Соколовым.

– Не сомневаюсь. Мне Дюма не надо или Крестовского – дайте протоколы допросов почитать.

Степных щёлкнул замком портфеля, и пачка исчезла в его бездонном чреве.

– Вы так хотите? – обеспокоился Кирста. – Тогда извольте расписку.

– Как же иначе? – заверил Соколов. – Николай Алексеевич – опись, как полагается!

По мере того, как Степных и Алексеев заносили документы в реестр, они передавали их Соколову.

Следователь придвинул стул к окну, поближе к свету, и взялся за чтение.

СПРАВКА

«22 августа 1918 года секретный сотрудник военного контроля (имя его не называю по соображениям его безопасности), прибывший из командировки в тыл большевиков, доложил мне, начальнику А. Ф. Кирсте:

1. Пробрался он в середину большевиков…»

«В середину? – остановился Соколов. – Где она, эта середина? И кто её отмерял?..»

Он бросил короткий взгляд на Кирсту – тот внимательно следил за выражением лица Соколова. Столкнувшись взглядом со следователем, капитан резко отвернулся и принялся перебирать бумаги на столе.

«…в середину большевиков. И в деревне Еловка, в 40 верстах от Ирбита, в стороне между ст. Егоршино и Ирбитом, узнал от караульного красноармейца из села Еловки Артемия Макарова, что перед уходом большевиков из Екатеринбурга ночью он, Макаров, видел, как проезжали три крытых автомобиля и две тройки. Макаров проследил их до конной почтовой станции и узнал, что лошадей не меняли и что в автомобилях увезли б. Государя и его семью по направлению к Верхотурью.

2. В Ирбитском заводе красноармеец Дмитрий Капустин говорил моему агенту, что Капустину известно, что перед приходом чехословаков собирались б. государя и его семью увезти и что он, Капустин, дежурил на вокзале и видел, как формировался поезд для б. Государя и его семьи до станции Батенево».

Верно:

Надворный советник А. Ф. Кирста

«Уникальные агенты у Кирсты, – разозлился Соколов. – В Ирбитеоткрывают все тайныекатеринбургскихбольшевиков. Наверняка донесение проверке не поддаётся. И не может».

– У вас, Николай Алексеевич, – деликатно осведомился Кирста, – какое-то впечатление уже складывается?

– Какое-то складывается, – подтвердил Соколов. – Но окончательно сложится после изучения всего.

– Извините, не буду больше докучать, – спохватился Кирста.

– Ничего, ничего, – рассеянно успокоил его следователь, протягивая руку за следующей порцией материалов.

«Ага, вот главное…» Он приступил к протоколам допросов важнейших свидетелей.

ПРОТОКОЛ

24 марта гражданка Татьяна Лазаревна Ситникова,

жительствующая на железнодорожном

разъезде №34 Пермской дороги, объяснила:

Осенью, было это, кажется, в воскресенье, в лесу у нашего разъезда №34 была задержана молодая женщина и заведена красноармейцами в сторожку. Я пошла поглядеть и увидела в углу у печки барышню. Волосы были у неё были тёмные, нос, кажется, с горбинкой. На лице у неё, у глаза, был большой синяк. Кофточка у неё была белая, и на груди кровь. Одета она была в тёмную юбку, на ногах туфли, хоть и старые, но были дорогие.

Сидела та барышня грустная и пугливо смотрела на всех, кто глазел на неё. А красноармейцы смеялись над ней. Мне стало жалко барышню, уж очень она была несчастная. Я предложила ей шаньгу, ещё тёплую. Но она отказалась, сказала, что не может есть, и спросила: «Что мне будет?» Барышню ту одели в шинель, в башлык и увезли в Пермь. Притом, когда она ещё в сторожке была, солдаты говорили, что она дочь б. государя.

Татьяне Ситниковой были предъявлены фотографии семьи б. государя, на которых Ситникова сразу и с уверенностью указала на великую княжну Анастасию.

Ситникова неграмотная, за неё расписался Григорьев

Пом. нач. военного контроля Кирста

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров

– Прекрасно… просто замечательно, – бормотал Соколов, берясь за следующий протокол.

ПРОТОКОЛ

23 марта гражданин Иван Филимонович Куклин,

жительствующий на разъезде №34 показал:

Я стрелочник на разъезде №34 и помню, что после дня Богородицы, осенью, красноармейцы задержали какую-то молодую барышню и завели её в нашу сторожку. Лета её я определить не мог, потому что она была очень загорелая и грязная. А бабы с разъезда мне сказали, что в сторожке сидит задержанная царская дочь. Мне стало очень интересно, и я пошёл посмотреть. Зайдя в сторожку, я увидел в углу около печки на нарах молодую и приятную собой барышню. Волосы у неё были тёмные, а под глазом синяк. Верхняя губа рассечена и кровь на беленькой кофточке. Она плакала, а красноармейцы её уговаривали не плакать. Та задержанная говорила бабам с разъезда, что она царская дочь, а какая – я тогда не знал, не сказала. Говорили, что она сбежала из-под ареста с наследником Алексеем и, кажется, с кухаркой – точно не помню. Она, когда убегала от красноармейцев, то бросила своих. Ещё раз повторяю, как звали её, не помню. Но вот вы показываете мне карточки, на них я точно узнаю вот эту (свидетель уверенно указал на великую княжну Анастасию). Её задержали утром, а увезли в Пермь около 12 часов дня.

Подпись: Куклин

Пом. нач. военконтроля Кирста

Тов. прокурора Д. Тихомиров

ПРОТОКОЛ

23 марта гражданин Пермской губернии,

Оханского уезда, Шлыковской волости,

деревни Субботиной

Максим Кузьмич Григорьев показал:

Я работаю стрелочником на разъезде №37. Под осень, когда уже было холодновато, месяца уже не упомню. Часов, кажется, около 12 дня я находился на разъезде, когда мне кто-то сказал, что красноармейцы поймали в лесу царскую дочь. Её посадили в сторожку при разъезде. Я тут же побежал смотреть. Вижу, в сторожке, в углу возле печки на стуле сидит девушка молодая, лет 18—19 на вид, может, чуть меньше. Она молчала, не плакала, но видно было, что она в большой кручине. Надета на ней была юбка, цвета уже не упомню, и беленькая кофточка, на груди – красные пятна от крови. Платка на голове у неё не было. А волосы кротко подстриженные, тёмные. На лице у неё тоже кровь была, синяки. Кажется, над бровями. Около губ рассечено было. Смотрела она исподлобья, хмурая, но ничего не говорила. Я же сказал – в кручине большой была, это видно было. Вот ещё – нос вроде с горбинкой, руки чистые, ухоженные, не рабочие. Господские руки.

На предъявленных мне фотографических карточках я уверенно признаю вот эту девушку (свидетелю были предъявлены фотографические карточки, причём, на всех карточках он сразу указал на великую княжну Анастасию). В сторожке я пробыл недолго, потому что красноармейцы меня прогнали, а девушку увели по полотну железной дороги по направлению к камскому мосту.

При мне имени девушки никто не называл и она сама не называлась.

Прочитано: Григорьев

Пом. нач. военного контроля Кирста

Товарищ прокурора Д. Тихомиров

– Просто великолепно! Выше всех ожиданий! – весело сказал Соколов. – Потрясающе.

– В самом деле, производит впечатление? – спросил воодушевлённый Кирста.

– Ещё какое! – заверил Соколов. – Даже и не сказать, какой большое. Я в восторге. Но мы с вами потом обсудим подробнее. Есть кое-какие вопросы. Мелкие, в основном.

– Как же, как же! Всегда готов, в любую минуту, – воодушевлённо пообещал Кирста.

– А как вы думаете, почему стрелочники с такой уверенностью и сразу опознали Анастасию?

– Странный вопрос, – удивился Кирста. – Не совсем понял вас, Николай Алексеевич.

– Хорошо, спрошу по-другому: на чём, по-вашему, основана уверенность свидетелей при опознании по фотографии?Отчеготак они убеждены?

– Так ведь… Хорошо разглядели барышню. Не каждый день на их разъезде ловят великих княжон. Такое потрясает и до конца жизни не забывается.

– Значит, потрясение… – произнес Соколов. – В основе убеждённости – потрясение. Давайте-ка ещё раз.

Но тут отворилась дверь, на пороге появилась молодая, остроносая особа в белом полушубке, в белом оренбургском платке и в белых же валенках, расшитых красными узорами.

– Вы меня ещё ждёте, Александр Фёдорович? – игриво спросила она, щуря глазки.

– Наталья! – загремел Кирста и бросился к ней навстречу. – Как так можно! Я же указал в повестке – быть к полудню! А ты? Вот господин следователь специально из Петербурга приехал, чтобы поговорить с тобой лично…

– Из Екатеринбурга, – мягко уточнил Соколов.

– Да всё равно, откуда! – заявил Кирста. – Главное, высокий государственный чин ждёт тебя, а ты совсем совесть потеряла!

Она прошла мимо Соколова, откровенно покачивая бёдрами, уселась напротив Кирсты и сказала томно:

– Мужчина, угостите папироской. И я расскажу вам всё, что пожелаете.

Прикурив, отвела изящно в сторону руку с папиросой и пустила в потолок облако дыма.

– Нет, не турецкие, – недовольно оценила она. – Могли бы и получше даме предложить. А опоздала потому, что хозяин не выпускал. А ему в нос повестку, а он: «Пусть твой капитан подотрется ею!» Представляете, Александр Фёдорович? Это он о вас.

– Мерзавец! – рявкнул Кирста. – Посидит у меня, попляшет! Сгною!

И, спохватившись, – Соколову:

– Прошу простить, Николай Алексеевич, не сдержался. Этот купчишка не меня унизил. Он военный розыск унизил, армию, государство! Закон унизил! Такое нельзя спускать никому!

– Никому, – согласился Соколов. – Дама и есть ваш сюрприз?

– Позвольте представить: Мутных Наталия Васильевна. Самый важный и перспективный свидетель, главный фигурант в нашем деле.

– А ну вас! – отмахнулась Мутных. – Скажете такое – самый главный! Что видела, что знаю – то и сказала. Ничего не придумала.

– Ничего? – переспросил Соколов.

– Наташа – мало сказать, важный свидетель, – сообщил Кирста. – Она лично, своими глазами видела Государыню и всех её дочерей, великих княжон. А брат Наташи служил у большевиков в довольно высоком чине и их охранял.

– Вот как! – удивлённо обернулся Соколов к Мутных. – Какие у вас, однако, высокие политические связи, сударыня!

– Да уж! Тоже скажете, – усмехнулась Мутных. – У меня ещё и подруга интересная есть – Аня Костина. Так она вообще секретарём у очень важного лица. У вождя большевиков Зиновьева. В Петрограде.

– Вы тоже в большевиках состояли? Или до сих пор состоите? – поинтересовался вежливо Соколов.

– Я-то? Я не большевичка, ни капельки. Так что мне теперь – от брата отказываться? Когда маманя его рожала, она ж не знала, что он в большевики пойдёт.

– Конечно! Хорошо понимаю вас, Наталия, – заявил Соколов. – В самом деле, откуда же вы могли знать? И ваша родительница. Только никто вас, Наталья Васильевна не обвиняет в плохих связях. Этак, без сомнения, можно половину народа посадить. Если не у каждого, то у многих в большевиках найдётся родственник или товарищ. Война, революция, катаклизмы разные сильно разъединяют людей. Самые близкие ещё вчера близкие, а сегодня они – враги, непримиримые, смертельные. Взять хотя бы ваших земляков братьев Свердловых. Один, Янкель, подался к большевикам и теперь крупная птица, второй человек после Ленина, а по их закону, и вообще первый. Председатель ВЦИК. Другой, Зиновий, полковник французской армии. Получается – интервент, антибольшевик. Как, интересно, они встретились бы с глазу на глаз? Какие первые слова сказали бы друг другу? Или сразу друг дружку душить начнут? Хотелось бы глянуть. Или Юровский – известный чекистский палач, упёртый большевик. Так этот изменил вере отцов, пошёл против семьи и своей религии, крестился в лютеране. А потом и вовсе безбожником заделался. Так что, уважаемая Наталия Васильевна, ваш случай с братом и подругой – сущий пустяк. Лично я не сомневаюсь, что вы же не состоите в их партии. Явно или тайно.

– Ещё чего! Выдумали! – возмутилась Мутных. – С большевиками в одной партии! Но мне предлагали, – спохватившись, добавила она. – И не один раз. Вот Аню Костину сразу заманили, я ей говорю: «Жалеть будешь: не тех друзей себе выбрала». А вот я свободная. И ничего не боюсь. Ведь я не должна вас бояться – так, господин следователь?

– С какой стати бояться? А зовут меня Николай Алексеевич. Хорошо… Расскажите нам, Наталия Васильевна всё: как увидели семью Романовых, при каких обстоятельствах, как удалось осуществить эту интересную встречу. Или в другом порядке. Как вам удобнее.

– Хорошо, – согласилась Мутных. – Только… – она поёжилась. – Что-то зябко мне. Никак с морозу не отогреться.

– Язык примёрз? – весело поинтересовался Кирста.

– И сильно! – заявила Мутных.

– Сейчас мы тебя отогреем!

Он достал из тумбы стола бутылку вина, початую, бокал, мармелад «Жорж Ландрин» в жестяной банке, расписанной золотыми и красными узорами.

– Угощайся, дорогая ты наша!

Отпив половину из бокала, Мутных влезла рукой в банку, захватила несколько мармеладин.

– А папироску? – спросила капризно. – Только не такую, как давал, а для дамы.

– Конечно, золотая, – Кирста достал из стола пачку папирос «Сальве». – Вот. От сердца отрываю. Всё для тебя, драгоценная.

Прикурив, Мутных выпустила дым прямо в лицо Кирсте.

– Другое дело, – одобрила она. – Это – да, папироски. Как до революции.

Соколов терпеливо ждал, пока Мутных курила и допивала вино. Потом ему надоело, и он многозначительно спросил Кирсту:

– Что ваши замечательные часы показывают?

– Да уж два с четвертью набежало.

– Надо же! – сокрушённо сказал Соколов. – Боюсь, что я должен оставить ваше приятное общество. Дел невпроворот.

– Наталья! – грозно произнес Кирста.

– Да ладно вам – невпроворот! – капризно вытянула нижнюю ярко-красную губу Мутных. Но загасила папиросу в чугунной пепельнице, изображающей медведя с бочкой мёда в лапах. – Так с чего начинать?

– Начни с брата, – предложил Кирста.

– С брата так с брата, – согласилась Мутных. – Значит, так. Брат мой Владимир…

– Момент, – перебил её Соколов, поманил пальцем агента Алексеева и приказал:

– Протокол допроса свидетельницы – сюда.

И к Мутных:

– Прошу прощения, Наталия Васильевна. Мне нужно минут десять, потом продолжим. А вы пока винца ещё попейте, ландринчиком закусите, а капитан Кирста ещё раз угостит вас дореволюционной папироской.

Плотно сосредоточившись на тексте, отмечая карандашом отдельные абзацы и слова, Соколов ровно через десять минут закончил читать.

– Я готов, – объявил он.

Затянувшись «сальвой» и игриво постреливая в сторону Соколова масляными глазками, Мутных с удовольствием заговорила – будто делилась сплетнями с подружкой.

– Значит, брат мой Володя не сразу в большевики пошёл. Да и с чего? Жили мы хорошо, не бедствовали никогда. Про «мир голодных и рабов»[40]слышали только в песне. Как соберутся у него дружки, особливо, из студентов, на первое мая, да подруг своих возьмут, стриженых, и – за речку. Гулянки свои они называли «маёвки». Говорят, говорят, спорят, а как пиво кончается, песни запрещённые играют: «Вставай, подымайся, рабочий народ», «Мир голодных и рабов»… Потом эту – «Вихри враждебные веют». Хорошо пели, душевно. Я всё спрашивала у Володи, где он видел этих голодных и рабов. Он-то их видел только в книжках. А вот его дружки, а паче из ссыльных, политических, – так те такие страсти рассказывали про Россию и о бедном люде… И про недород каждые пять лет, значит, и голод. Про подати и недоимки, что их редкий мужик мог платить, как приказало начальство. Там, в России, они говорили, крестьяне только до половины зимы хлеб свой едят, да и то пушной.[41]Или пополам с лебедой. Не зря же оттуда к нам на свободные земли мужики шли, да где сейчас они – свободные земли… Ну-ка, красавчик, есть у тебя ещё чем даму порадовать? – она протянула Кирсте пустой стакан.

Кирста глянул вопросительно на Соколова. Тот подмигнул и показал двумя пальцами: только немного. А Наталье Мутных сказал:

– Вижу, вас большевики хорошо поднатаскали. Только политические взгляды вашего брата нам не интересны, можете не стараться. Вас по делу сюда вызвали, вот и расскажите, кого видели под охраной, какую такую семью.

– Так я и рассказываю про неё! – удивилась Мутных. – Чтоб вам понятнее было.

– Если что будет не понятно, я сам вас спрошу, – недовольно пообещал Соколов. Теперь в его голосе прозвучала лёгкая угроза.

– Я к тому, что брат стал большевиком, когда ушёл на войну с германцем и увидел, как там ни за понюх истребляют людей со всех сторон. На пользу мировой буржуазии – так он мне объяснял. А как революция свершилась и красные у нас власть взяли, брат стал каким-то чином в облсовете, а каким – я даже не интересовалась. Но я часто я к нему в гости ездила – интересно было, как Володька властью управляет. Ездила к нему с Аней Костиной, она скоро невестой ему стала, они жениться решили. Это потом она стала секретаршей Зиновьева, когда к родственникам в Петроград съездила. Осенью прошлого года она приехала, и Володя решил к ней в Питер перебраться, а тут из Екатеринбурга к нам перевезли царскую семью, и Володя не уехал. Держали здесь Романовых под страшным секретом, даже кормили их по ночам, еду носили так, чтоб никто не видел. И охраняли их, Романовых, только самые надёжные – коммунисты и областники.

– И кто же был в составе семьи, которую вы царской назвали? – спросил Соколов.

– Одне женщины. То бишь, мать, Государыня, и девицы – великие княжны. Государя и наследника чекисты в Екатеринбурге расстреляли, тела сожгли, пепел рассыпали. А вдову, значит, и девочек-сирот – сюда.

– Повторяю, Наталья, басни мне не интересны. Расскажи только то, что видела своими глазами.

– А что слышала своими ушами, интересно? – с вызовом прищурилась Мутных.

– И это тоже.

– Кто такие Сафаров и Голощёкин, знаете? – многозначительно спросила она.

– Слышал что-то, да уж не помню, – соврал Соколов.

– Самые главные большевики на Урале, – заявила Мутных, многозначительно раскрывая глаза. Были, – уточнила она. – А я с ними – ну, вот так, как с вами, близко разговоры говорила, – она прикоснулась к правому рукаву пиджака Соколова. – И всё, что они про Романовых говорили, всё слышала своими собственными ушами. Рассказать? Интересно?

Соколов пожал плечами.

– Да что там интересного? – произнёс Соколов и слегка зевнул. – Про их большевицкие дела, про Ленина и Троцкого? Своих забот полно.

– А вот я тебя, колобок, съем! – пообещала Мутных и пьяненько захихикала. – Ничего ты не знаешь и не понимаешь, что может быть на уме большевиков!

Её блестящие влажные глаза уже слегка сдвинулись к носу, она решительно протянула Кирсте стакан.

Соколов, глядя в упор на Кирсту, отрицательно качнул головой.

– Нет, милая, – Кирста отодвинул бутылку подальше. – Хватит, согрелась. Сначала с делом покончим, а там посмотрим.

– Какой жестокий! – она погрозила Кирсте пальчиком с темно-красным, почти черным лакированным ногтем. – Значитца, так. Много важных разговоров Сафаров, Голощекин и Белобородов при мне разговаривали. Про Романовых и что, дескать, чехи близко и белые казаки. Царя отобьют и опять на трон посадят. А Ленин царя в Москву требует, а это – измена революции…

– Со стороны Ленина измена революции? – переспросил Соколов.

– Со стороны Ленина, – подтвердила Мутных. – Именно так и говорили в облсовете Сафаров, Голощекин и все они. А я всё слышала. Происходит та измена оттого, что немецкий кайзер Ленину всё приказывает. Ещё они говорили, что нельзя царя с Урала выпускать. Дескать, немцы, и родственники Романовых купили главных большевиков на немецкие марки. Потому и приговорила уральская советская власть: царя и наследника расстрелять… – она замолчала – удивлённо, словно только сейчас до неё дошёл страшный смысл ею произнесённых слов.

– Наталья! – прикрикнул Кирста. – Заснула?

– С вами заснёшь, – задумчиво произнесла она. – Никакого внимания даме… В общем, так они несколько раз о Романовых говорили, а потом решили царя и наследника расстрелять, а царицу с дочерьми отправить сюда, под строгий тайный арест.

– Когда это было?

– Стреляли, кажись, в середине июля и женщин тогда же вывезли. Где сначала их держали, не знаю, но где-то в сентябре или октябре поехала я в Екатеринбург к брату, а его не оказалось. В тот же день Володю сюда, в Пермь, услали Государыню охранять. Вот, когда я вернулась, мы с Аней Костиной и пошли в дом Березина. Там в подвале государыня и была. Брат нам её показал. Обстановка, конечно, не царская и не королёвские нумера[42]. Ни кроватей, ни стульев. На полу тюфяки, сверху солдатские шинели наброшены. У Государыни, я вспомнила, была ещё маленькая думка.

– Как они выглядели?

– Выглядели? Столик там небольшой был, на нем свеча стояла, трещала сильно, сальная, видно. Государыня около свечи книгу читала – большую, молитвенную. Одна из дочерей, самая старшая, Ольга, по-моему, встала, подошла к окну и принялась дерзко насвистывать. Потом с таким высокомерием на меня посмотрела, так загордилась! Говорят, она из всех дочерей самая боевая была, чуть что – в драку лезла.

– В подвале темно было? – переспросил Соколов.

– Одна свечка.

– Как же ты разглядела книгу? С чего взяла, что молитвенная? Тебя же рядом не было. Или Государыня лично тебе показала книгу?

– Не показывала, конечно. Но крест на книге я хорошо разглядела.

– Как же ты смогла в полутьме разглядеть?

Мутных встревожено замолчала, глаза её потеряли пьяный блеск.

– Признайся, придумала про книгу? Чтоб мы, дураки, поверили выдумкам твоего брательника?! – неожиданно рявкнул Соколов, ещё минуту назад добродушный и легковерный.

– Неправда ваша! – вскрикнула Мутных. – Когда мы вошли, она книгу к груди прижала – вот так. А на книге крест православный, как не разглядеть?

– Ладно, верю… – буркнул Соколов, отступая. – Верю. Убедила. А какие очки на ней были? Обычные, в железной оправе, или золотое пенсне?

Мутных обеспокоенно глянула на Кирсту. Тот ободряюще кивнул ей и развёл руками: что ни спрашивает следователь, но отвечать надо.

– Она совсем без очков была.

– Точно? – спросил следователь.

– Да-да, без очков.

– И читала при свече?

– При свече. Не верите, что ль?

– Почему же? Очень верю тебе, Наталья. Полностью. Особенно насчёт свечки и чтения.Этагосударыня вполне могла читать при свече и без очков.

– Вы о чём, Николай Алексеевич? – озадаченно спросил Кирста.

– Пока ни о чём. А как девушки выглядели? Хорошо рассмотрела?

– Хорошо. Бледные они были, печальные, – тихо сказала Мутных.

– На фотографии сможешь узнать? Покажите ей, капитан.

Кирста положил перед Мутных вырезки из «Нивы».

– Раньше такое фото видела? – спросил Соколов. – Капитан тебе показывал?

– Нет. В первый раз. Нет… не помню.

Она рассматривала снимки, беззвучно шевеля губами.

– Покажи Ольгу, которая свистела тебе в обиду.

– Ольга, Ольга… – нерешительно произнесла Наталья. И, набравшись смелости, ткнула пальцем: – Вот Ольга.

– Точно? Уверена? – спросил Соколов.

– Уверена.

– Это Татьяна, – сказал Соколов.

– Там темно было! – закричала Мутных. – Обозналась, значит! Да и тут они все ещё дети, а в подвале она уже взрослая была.

– Верю. И темно, и давно… – с неожиданной лёгкостью согласился Соколов. – Объяснение принимается. Смотри теперь сюда – внимательно. Узнаешь кого-нибудь?

Он протянул руку к Степных, и тот достал из портфеля ещё один фотоснимок.

Нерешительно Мутных взяла карточку и тревожно задумалась.

– Ну? – поторопил Соколов. – Что скажешь?

Она несмело пожала плечами и, наконец, дрожащим голосом произнесла:

– Вот барыня…

– Какая барыня?

– Вон та, справа, с ридикюлем.

– И что барыня?

– Очень похожа. На императрицу.

– А может, она и есть императрица? – прищурился Соколов.

Похоже, Мутных решила, что именно этого ответа ждёт от неё следователь, и с облегчением согласилась:

– Да, она. Императрица. Я её узнала сейчас.

– И ты именно её видела в подвале? Уверена?

– Да, теперь совсем уверена. Государыня. Точно.

Соколов забрал фотографию и отдал её Степных.

– Это Вырубова, – небрежно сказал он.

И не давая Мутных опомниться, положил перед ней тобольскую фотографию Анастасии.

– А эту барышню? Когда-нибудь в своей жизни встречала её? На этот раз не торопись, хорошенько подумай.

Минуты две Мутных молчала, шевеля губами, потом подняла глаза на следователя и сказала решительно:

– Нет. Не видела. Никогда. Эту – точно.

– Ну что же, – повеселел следователь. – Вполне может быть. Да так оно и есть!

– Я только правду говорю, – угрюмо сказала Мутных.

– Молодец! Так и надо. Тогда расскажи нам всю правду, что дальше с ними, с арестованными женщинами приключилось.

– Дальше их перевели в Уралснаб на Покровскую улицу. А оттуда – в женский монастырь. А когда белые… то есть, я хотела сказать,нашинаступать стали, их всех увезли в Глазов. Точнее, не доезжая Глазова вёрст пятнадцати, в деревню – не знаю, как называется. А оттуда в Казань и в сторону…

– Погодь, погодь, – перебил Соколов. – Ты меня совсем запутала. Зачем было их перемещать из дома в дом, чтоб потом заключить в монастырь?

– Это потому, – сказала Мутных, – что одна из княжон бежала, а поймали её где-то за Камой. Забрали в чеку, а потом расстреляли и похоронили тайно, ночью, около ипподрома. В час ночи. Так брат говорил.

– Кто из них бежал?

– Татьяна. Или Анастасия. Уже не помню точно.

– Нет, так не пойдёт! – заявил Соколов. – Давай сначала. Итак, их привезли из Екатеринбурга. Куда поместили?

– Сначала в дом акцизного управления. А потом, когда Анастасия бежала, решили сделать им режим строже и перевели в дом Березина, где была мастерская.

– А где ты в первый раз их увидела?

– Только раз. В подвале, в доме Березина.

– Так-так. Говоришь, старшая дочь свистела на тебя?

– Да. Не на меня, а просто так свистела.

– А остальные дочери? Лежали на тюфяках?

– Так, вроде бы.

– И сколько их там было? – спросил Соколов.

Мутных непонимающе посмотрела на него.

– Дочерей?

– Дочерей.

– Всего?

– Да, всего, – терпеливо сказал Соколов.

– Четверо их было. Я уже говорила.

Вдруг вскочил Кирста и, дико вращая своими черными глазами, рявкнул:

– Дуришь нас, Наталья?! Расстреляю! В сей же час, на месте! – он стал трясущимися руками расстёгивать кобуру.

Мутных отшатнулась, завизжала, прыгнула к Соколову и спряталась за его спиной.

– Господин следователь, – кричала она. – Что он?! Сдурел! Держите его!..

– Капитан Кирста, – недовольно произнес Соколов. – Сидите! И тихо.

Кирста оставил кобуру и сел.

– На месте расстре!.. – прорычал он.

– Спокойно! – теперь с угрозой перебил его Соколов. – Вы мне мешаете.

Он взял Мутных за руку и усадил рядом с собой.

– Наталья, – доброжелательно и даже сочувственно сказал Соколов. – Ну, сама подумай, как ты могла видеть четверых дочерей, если одна уже куда-то убежала?

Мутных вздрогнула и лицо её залила зеленоватая бледность.

– Да… обсчиталась я, верно. Ошиблась. Просто ошиблась.

– Плохо, что ошиблась, – вздохнул Соколов. – А может, и хорошо, – загадочно прибавил он. – Ты мне лучше вот что скажи – по-честному и максимально точно. Как получилось, что главные красные руководители Урала обсуждали свои дела, которые и бумаге-то не доверить, в твоём присутствии? В общем, при постороннем человеке? Мало ли чья ты родственница. Служебные секреты даже родственникам не доверяют.

Она пожала плечами и произнесла несмело:

– Доверяли, наверное.

– За что же такое особое доверие? Чем заслужила?

Она снова пожала плечами и угрюмо уставилась в окно.

– Я жду, – напомнил Соколов.

– Так то… – нехотя произнесла Мутных. – Уж лучше у них спрашивать. Доверяли…

– И сильно ошиблись.

– Это как?

– А так: они тебе доверяли самые тайные и страшные, можно сказать, государственные секреты свои, а ты их разболтала. Самым безответственным образом.

– Это как? – снова испугалась Мутных.

– Да что ты заладила – как да как? – добродушно упрекнул Соколов. – Вот сейчас самые опасные тайны, которые тебе большевики доверили, ты нам и разболтала. Причём, по своей воле, никто тебя не принуждал. Как вы её вообще нашли, капитан? – обернулся он к Кирсте.

– Агентурным путём, – хмуро ответил Кирста.

Соколов осуждающе покачал головой и тяжко перевёл дух.

– Выходит, Наташа, – тёплым отеческим тоном заключил Соколов. – Ты ещё до капитана болтала направо и налево о том, что очень может повредить твоему брату! Разве так делают родственники? – пристыдил он. – И, скажи, как получилось: брат уехал, самая близкая подруга тоже в красной России. А ты здесь. Кто у тебя в Перми из родных?

– Никого, – мгновенно загрустила Мутных. И, чтобы оттенить свою грусть, слегка повернулась к Соколову и придвинула к нему свою грудь – высокую, полную, прикрытую только до половины меховой оторочкой дорогого бархатного платья. И глубоко ею вздохнула.

Соколов с интересом задержал взгляд на груди, посмотрел Мутных в глаза и спросил после аккуратно выдержанной паузы:

– Так-таки никого?

– Совсем никого, – пожаловалась Мутных.

– Ни жениха, ни ухажёра?

– Никогошеньки!

– Ну, куда это годится? – возмутился Соколов. – Просто безобразие. Такая красивая, можно сказать, шикарная барышня – и совсем одна! Да что это за жизнь такая, а, капитан?

И не дождавшись ответа, приблизил своё лицо к милой мордочке свидетельницы:

– Что же ты, касатка наша, Золушка неприкаянная, с братом-то не уехала? Петроград все-таки – не наш медвежий угол, даром что красные там. Их же скоро не будет! И место тебе брат подыскал бы и квартиру… какого-нибудь бывшего графа сбежавшего или графини… А ты осталась тут, в очень опасной для себя обстановке. Ну, хорошо, капитан Кирста не пьёт человечьей крови, да и я не вампир. Но ты же могла познакомиться с полковником Зайчеком! Знаешь такого?

Мутных зябко передёрнула плечами.

– Да уж слыхали…

– Он бы с тебя шкуру, с живой, содрал бы, пока не призналась, что осталась здесь по просьбе или по заданию брата. Рассказывать нам басни про каких-то Романовых, которых ты якобы видела…

– Но я их видела! – в ужасе закричала Мутных. – Богом клянусь, честное слово! Мы с Аней ходили! Она подтвердить может!..

– Кому? – усмехнулся следователь. – Кому она подтвердить может там, в Питере? Как? И сколько стоит её подтверждение в казначейских билетах? Я, например, и гроша ломаного не дам.

Всхлипнув, Мутных отвернулась и беззвучно заплакала. На этот раз не притворяется, отметил Соколов.

Сдержав слезы, она открыла сумочку, достала платочек и зеркальце, аккуратно вытерла потёкшую краску с глаз, высморкалась и тонко, как мышка, чихнула в платочек. Положила всё обратно, заперла сумку и выпрямилась на стуле.

– Я готова, – твёрдо сказала она.

– К чему? – удивился Соколов.

– Вы же меня теперь в тюрьму отправите? Только запомните: что бы вы со мной не сделали, я вам сказала чистейшую правду. Все, что видела и слышала сама. Бог вам судья, если вы, господин следователь, приговорите невинного человека.

– Приговорю? – удивился Соколов. – Я? Моё дело простое, чиновное: спрашивать, обдумывать, искать, задерживать иногда. Ловить лжецов на слове и благодарить честных. Такая моя служба. А теперь, пока мы с тобой ещё друзья… Друзья должны понимать друг друга. Спрашиваю в последний раз: в чём ты наврала или, самая не желая, навела тень на плетень?

– Вот ни столечки! – твёрдо заявила Мутных, показав кончик мизинного черно-красного ногтя. – Ни на золотник душой не покривила. И дочерей я видела четверых – уверена. Одна потом убежала.

– Скажи тогда ещё одну правду: ты просила брата забрать тебя в Петроград?

Закусив губу, Мутных кивнула и с трудом выговорила:

– Просила. Очень.

– А он что? Почему не взял?

– Сказал, сейчас не может. Должен сначала устроиться и мне место приискать. А потом время покажет. Даже сказал, может, мне и не нужно в Петроград. И что я ещё раз крепко подумать должна. Может, здесь, при белых, мне будет лучше. Мало ли как жизнь повернётся…

– А он говорил, как ты себя вести должна, если на допрос вызовут и про него спрашивать начнут? О чём можно рассказывать, а про что молчать?

– Я… я говорила ему, что моя родственная связь и Аня могут мне повредить. Но он засмеялся и сказал, что не одна я такая. И белые меня ещё оберегать будут, потому что я могу много интересного рассказать. Я тогда очень удивилась и спросила, неужто про всё рассказывать, даже про царскую семью? Он сказал, что лучше мне не врать на допросах. Потому что правда всё равно выплывет, и я могу пострадать не за то, что знаю, а за враньё. Я же ничего плохого не делала. И с большевиками ничего не имела, в их делах не участвовала и сейчас перед вами вся, как перед Богом, честная.

Соколов долго молчал, уткнувшись взглядом единственного глаза в лоб свидетельницы. Когда она не выдержала и поёжилась, он произнес неожиданно будничным и даже равнодушным голосом:

– Я тебе верю, Наталья. У вас, капитан, есть вопросы к свидетельнице?

– Никак нет, – поспешно ответил Кирста.

– Протокола мы не вели, ничего нового ты не прибавила. Ты свободна. Можешь идти.

Она медленно встала. Кашлянула недоверчиво, глянула на Кирсту, потом на Соколова.

– Вы сказали, я могу идти? – тихо спросила.

– По сто раз тебе повторять? Иди. Свой гражданский долг ты выполнила. Заодно не будешь жалеть, что осталась в городе, не уехала и выполнила просьбу брата.

– Но он ничего… Никаких просьб не сказывал! – в отчаянии воскликнула Мутных.

– Как так не сказывал? – удивился Соколов. – Ты же сама только что призналась: советовал и даже просил, чтобы ты нам правду говорила.

Мутных живо оделась, взяла муфту и, кивнув всем, направилась к двери.

– Постой, Наталья! – неожиданно приказал Соколов.

Она испуганно остановилась.

– У Государыни, Наталья, чтоб ты знала, было очень слабое зрение. Под конец настолько ослабело, что ей приходилось две пары очков надевать, иначе ничего читать не могла. Тем более, при свече.

– Нет, – вдруг заявила Мутных. – Я видела её без очков. Клянусь.

– Иди-иди. Верю, что видела без очков. Сказал же тебе…

Щадя Кирсту, Соколов не глядел на него. Капитан мгновенно постарел, даже щетина на щеках проклюнулась.

– Что скажете? – спросил Соколов агента Алексеева.

Тот пошевелил бровями.

– В тёмную сыграли.

– А вы что думаете? – обратился он к Степных.

– Похоже на то. Даже очень похоже. Чтоб показания давала натурально. Сама верила тому, что говорит. И чтоб никаких не вызвала подозрений, что врёт по заданию.

– Если вы… – задыхаясь, вскочил Кирста. – Если вы поспешили с выводом, что…

– Господин капитан! – окатил его холодом Соколов. – Контролируйте своё состояние. Если вам любопытно, могу сказать: лично я пока ещё не сделал окончательного вывода о том, что большевики ловко подсунули вам Мутных с фальшивой семьёй императора, а вы приманку по простоте душевной проглотили.

– Зачем им такое выдумывать? – убито спросил Кирста.

– Затем, чтоб не выглядеть окончательно людоедами. И будут на своей версии настаивать, пока есть выгода. Причём, рассчитывают, что самое лучшее алиби для них обеспечим именно мы с вами.

– И чего же вы хотите? – запинаясь, осведомился Кирста.

– Вот! – одобрил Соколов. – Очень своевременный и уместный вопрос. А хочу я, как и мои коллеги, пообедать. Есть здесь какая-нибудь харчевня попроще? Только не кафешантан и не портерная.

– По улице направо, через квартал – трактир Кержакова. Я там столоваюсь. Тихо, добротно и недорого. Проводить вас? Сам-то я уже пообедал… Я рано обедаю.

– В таком случае, попрошу вас за это время доставить кого-нибудь из стрелочников с разъезда. Из тех, кто видел барышню и опознал её на фото.

– Слушаюсь. Тотчас же сам отправлюсь.

Через час, хорошо и недорого пообедав, Соколов с помощниками вернулся. В кабинете Кирсты ждал бородатый мужик средних лет, в старой железнодорожной шинели, в руках держал форменный картуз с двумя перекрещёнными молоточками. При входе Соколова он встал, обеспокоенно глядя на следователя.

– Стрелочник Григорьев в качестве свидетеля доставлен, – сообщил Кирста.

– Вы присядьте, – предложил стрелочнику Соколов. – Итак, – садясь напротив, начал он. – Что вам известно по делу? Только рассказывайте лишь о том, что видели своими глазами и слышали своими ушами.

Медленно подбирая слова, Григорьев очень точно, почти дословно повторил то, о чем Соколов уже прочёл. И сейчас стрелочник несколько раз повторил, что девушка «была в большой кручине». Под конец прибавил:

– Очень хотелось как-то утешить её и помочь – так жалко её было.

– Вот что, – сказал Соколов. – Вы сейчас ещё раз гляньте на фото и укажите, какую из изображённых особ вы видели в сторожке на разъезде №37.

Григорьев сразу указал на Анастасию.

– Она. Я уже говорил.

– Знаю. Хорошо. А раньше вы эту особу когда-нибудь видели? Не в сторожке, а в каком-нибудь другом месте и в другое время? Не приходилось встречать?

– Никак нет. Только в сторожке.

– Хорошо. А почему вы решили, что на картинках из журнала именно та пойманная барышня из сторожки? И что её зовут Анастасия. И что она царская дочь. Ведь в сторожке она не называла своего имени?

– Не называла. Мне здесь называли.

– Кто?

– Да вот господин капитан называли. Ещё кто-то. Теперь уж не помню.

Старательно не глядя на покрасневшего Кирсту, Соколов ещё раз спросил:

– И всё-таки, почему вы решили, что именно эта, указанная великая княжна Анастасия – именно та, что была в сторожке? Ведь на семейном фото она совсем ребёнок. А в сторожке была взрослая барышня лет восемнадцати, может, даже замужняя…

– Ах, вы про это! – с облегчением вздохнул стрелочник Григорьев. – Так это не трудно, тут немного соображать надо. Все знают, что Анастасия из великих княжон – младшенькая. В церкви на тезоименитство всю семью государеву каждый год прославляют. И на картинке – самая младшая. Стало быть, она и есть. Анастасия, значит. Разве я неправильно говорю?

– Спасибо, дорогой Максим Кузьмич! – сердечно пожал ему руку Соколов. – Вы очень, очень только что помогли следствию.

Кирста, не скрывая злости, заявил:

– Надо и других стрелочников опросить.

– Не стоит беспокоиться, дорогой Александр Фёдорович. Ибо и всем другим я задам тот же вопрос: как они в двенадцатилетнем ребёнке опознали взрослую особу, у которой, к тому же, ещё и наружность была сильно попорчена. Вы лучше подайте мне доктора Уткина. И распорядитесь, чтобы приступили к эксгумации. Пусть разжигают костры, греют землю и копают. Судебного медика обеспечьте. Если до вечера управимся, оставлю вас в покое, продолжайте свои поиски, как считаете нужным. Мешать не стану.

Доктор Уткин оказался худым нервным субъектом в поношенном сюртуке, из кармана которого выглядывал деревянный стетоскоп. Он всё время не знал, куда девать руки, взмахивал ими и потирал ладони.

– Успокойтесь, Иван Павлович, – попросил Соколов. – Прошу собраться с мыслями и постарайтесь вспомнить все детали вашей встречи с особой, которая называлась Великой княжной Анастасией.

– Нет! – резко возразил Уткин. – Она не назвалась великой княжной!

– Как так? – опешил Соколов.

– Она назвалась по-другому. Она сказала: «Я дочь Государя Анастасия».

Соколов и Алексеев переглянулись

– Значит, сказала «дочь Государя», – в раздумье повторил Соколов, почёсывая переносицу. – Это очень интересно… Вы понимаете, Алексеев, о чём я?

– Мне думается, господин следователь,. – отозвался Алексеев, – что кто-нибудь из народа или посторонняя личность, скорее, сказала бы: «Я царская дочь», или «Я дочь императора», или «Я Великая княжна». Чтоб побольше впечатления вызвать. А она скромно: «Дочь Государя» и ничего вдобавок. И никого убеждать не хотела.

– Вполне возможно, – согласился Соколов. – Итак, Иван Павлович, я слушаю.

– Как я уже рассказывал…

– Не надо! – перебил Соколов. – Не надо – «как уже рассказывал». Расскажите, как будто в первый раз, заново, с подробностями, которые, возможно, не вспомнили поначалу.

– Я рассказывал уже три раза капитану.

– Значит, расскажите в четвёртый.

– Хорошо. Как прикажете.

…Было это в последних числах сентября прошлого года. Я проживал тогда в доме крестьянского поземельного банка на углу Петропавловской и Обнинской улиц. Тогда дом этот был почти весь занят большевицкой чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, бандитизмом и спекуляцией.

– И саботажем, – подсказал Соколов.

– И саботажем, – повторил доктор. – Тогда же чека стала занимать здание банка, сначала нижний этаж, а потом верхние, где были частные квартиры, и выселяли квартирантов. Мне оставили только одну комнату, где пришлось жить с женой и двумя детьми. И вот числа, кажется, двадцатого, вечером пришёл вестовой от чека: «Доктор, срочно к начальству». Сказали, нужно оказать помощь арестанту. Привели меня в комнату на втором этаже, в ней на диване в полусознательном состоянии лежала молодая особа.

– Опишите больную, пожалуйста, – сказал Соколов.

– Девушка роста выше среднего, упитанная, шатенка. Нос правильный, прямой. Губы не толстые, не тонкие. Рот чётко не опишу – он всё время подёргивался. Шея круглая и короткая. Волосы коротко стрижены, до плеч не доходили. Вообще, лицом она была некрасива, но прелестна и сложена хорошо. Грудные железы хорошо развиты, в гармонии с наружностью. Руки, кисти, ухоженные, даже холёные. Пальцы красивые, средней величины, ногти – совершенно аристократические, чистые, аккуратно подстриженные, хотя следов маникюра я не обнаружил. Да, она выглядела, я бы сказал, прелестно, несмотря на повреждённое лицо. Под одним глазом, под левым, кажется, кровоподтёк, видимо, от удара кулаком. Рассечён угол левой губы. Я исследовал повреждения лица, потом грудь. При этом мужчины удалились, но осталась женщина, чекистский шпик.

На груди у пострадавшей следов насилия не было. Она сильно вздрагивала. Я намеревался исследовать половую сферу, но больная запротестовала. И женщина-шпик, когда я приподнял рубашку больной, крикнула: «Доктор, это вашему освидетельствованию не подлежит!» Тогда я выписал рецепт на йод, свинцовую примочку, бромистые соли с валерианой и перевязочные материалы. Когда лекарства принесли, я оказал больной помощь и спросил, кто она. Она тихо сказала: «Я дочь государя Анастасия». Я боялся, что женщина-шпик всё слышит, но та даже не шевельнулась. Я решил, что нужно побыть как можно больше около Анастасии Николаевны, чтобы самому давать ей микстуру, но пришлось отлучиться. Где-то около десяти часов я пришёл к Анастасии Николаевне. Там было всё та же женщина-шпик. Я спросил: «Как чувствует себя больная?» От этих слов Анастасия Николаевна очнулась и посмотрела на меня благодарными глазами. И тут я понял, что нельзя её оставлять на произвол чекистам, и заявил, что её нужно отправить срочно в больницу, а не в тюрьму. На их вопросы «Что с ней?», отвечал: «Она душевнобольная, помешалась на мании величия. Срочно отправьте её в психиатрическую лечебницу!» И при этом я подмигнул незаметно Анастасии Николаевне. И она меня поняла, потому что слегка улыбнулась и незаметно кивнула мне. Так я им говорил, надеясь, что ей удастся спастись. На тот момент у меня никакого сомнения не было, что это действительно Великая княжна.

– А почему? Вы её видели раньше?

– Никогда.

– На фото?

– Быть может, на фотографиях из «Нивы», которые раньше мне показывали, была она, моя пациентка, – сказал осторожно доктор. – Но это всё довоенные фото. А передо мной была взрослая девушка лет семнадцати или старше. Других царских дочерей я-то видел в 1913 году – Татьяну и Ольгу. А больная имела, по-моему, очень большое сходство с сестрой императрицы – с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной. Я тоже видел её довольно близко в 1913 году, в Москве.

– Сходство с Елизаветой Фёдоровной, – задумчиво повторил Соколов.

– Я перед уходом дал ей микстуру. Она своими глазами молча выразила мне благодарность. У неё были очень выразительные глаза, сразу была видна порода. Я ей сказал: «Вот лекарство, пока пейте. Будет лучше». Анастасия Николаевна протянула мне руку, пожала мою и сказала очень тепло, сердечно: «Милый доктор, я вам очень, очень благодарна».

Он замолчал.

– Но вы мне так и не сказали, на чём основывается ваша уверенность, что больная не была самозванкой? – спросил Соколов.

Доктор долго размышлял.

– Мне и не сказать одним словом… Тут столько мелких деталей. Но, скажите, зачем посторонней особе так рискованно себя именовать? Знает, что за это её тут посадят в тюрьму, а то и под расстрел подведут. А она назвалась. Это могло быть отчаяние. То есть, отчаянная вера, что не все вокруг большевики, что среди народа она найдёт сочувствие и, может быть, даже помощь. Ведь она, как и другие члены Семьи, общалась лишь с такими представителями из народа, кто выражал Романовым только любовь и почтение. Конечно, её воспитывали в убеждении, что Россия любит своего Государя и его Семью и верна им. Но главное – этот её взгляд, это пожатие руки. Так руку не пожмёт дочь фабриканта, купца или чиновника. Её искренняя благодарность – не снизу. Нет, это благодарностьсверху,чтобы показать доверие и искренность своего чувства.

– Хорошо. Теперь доктор, попрошу вас вот о чём. Сейчас я вам покажу фото одной из царских дочерей. Кто изображён, я лично не могу понять. Фото недавнее, а я никого из членов семьи не видел лично никогда.

– Где ваше фото?

Соколов сделал вид, что шарит по карманам, даже полез в портфель, перерыл бумаги. Потом махнул рукой:

– Да ладно, Бог с ней! Теперь не важно.

И уже прощаясь с доктором Уткиным, вдруг вспомнил, доставая фото из внутреннего кармана.

– Господи, ну и память! Совсем укатали сивку крутые горки. Вот оно, не откажите в любезности.

Глянув на фото, доктор Уткин ответил сразу:

– Это она! Великая княжна Анастасия Николаевна! Позвольте…

Он взял фото, внимательно рассмотрел. Подошёл к окну и долго изучал изображение при свете.

– Это она, – заявил доктор Уткин. – Никаких сомнений, – возвратил он фотографию. – А когда её фотографировали?

– Возможно, в мае прошлого года.

– А я увидел её всего через три месяца. Именно такой, как на карточке. Даже кофточка точно такая. И стрижка, и юбка те же.

– И что с ней сталось?

– Говорят, погибла. Большевики знакомые и чекисты мне говорили, что бедняжку расстреляли.

– А о судьбе остальных членов Семьи вам что-нибудь известно?

– Разное слышал, – уклончиво сказал Уткин. – Самое противоположное. Лично у меня нет ни фактов, ни наблюдений. Пересказать вам слухи?

– Незачем. Я и так достаточно всего наслышался…

И Соколов спросил – медленно, словно думал одновременно о другом:

– Так значит, с фотографией у вас никаких сомнений?

– Ни единого! Ни даже малейшего. Под любой присягой или пыткой повторю то же самое.

– Надеюсь, до последнего не дойдёт, – улыбнулся Соколов.

Постучали в дверь, вошёл Степных и доложил:

– Могила раскопана. Гроб я не велел извлекать до вашего прибытия.

– Молодец! И я не смог бы распорядиться лучше. Пойдёте, доктор?

– Полагаю, я просто обязан пойти. Ведь речь пойдёт об опознании?

– Разумеется.

Около свежераскопанной могилы горели костры. У огня отогревались, приплясывая на морозе, капитан Кирста, двое солдат и четверо рабочих. Уткин и Кирста пожали друг другу руки.

– Можно начинать? – спросил Кирста.

– Да уж лучше заканчивать! – отозвался Соколов.

Двое рабочих спустились в могилу и завели под гроб верёвку. Выбрались, и вчетвером начали тащить гроб наверх.

– Что-то легко идёт, – заметил один рабочий.

– Так ведь и покойница-то совсем молодая была, – отозвался другой.

Гроб был из неструганых сосновых досок, больше похожий на длинный ящик, сколоченный наспех. Его поставили на чистую землю около костра. Топорами рабочие стали открывать крышку. Наконец, крышка проскрипела ржавыми гвоздями и отлетела в сторону.

Все молча уставились в открытый гроб.

– Господи Иисусе, спаси и помилуй! – вырвалось у одного из рабочих.

Гроб был совершенно пустой. Только на дне лежала замёрзшая коричневая лягушка, неизвестно, как туда попавшая.

15. ДЛЯ СПАСЕНИЯ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ НЕ НАШЛОСЬ ПУСТЯКОВЫХ ДЕНЕГ

К. Соколов в мундире подпоручика 147 пехотного полка

В ТОТ ЖЕ вечер чешский эшелон, да отказа набитый разным добром с царских военных складов, возвращался в Екатеринбург. Делать следователю Соколову в Перми было нечего. И хотя совершенно раздавленный Кирста уговаривал его остаться, развеяться в местном казино, Соколов отказался наотрез.

Он резонно полагал, что обещанный приятный вечер превратится в сцену. Ведь не удержится капитан, возьмётся доказывать свою правоту. Хотя чего там доказывать – полный провал. Да и, в конце концов, Соколову просто хотелось выспаться – в прошлую ночь не удалось, и за день совершенно вымотался.

Но как только поезд тронулся, явился полковник Чечек с тремя бутылками шустовского и с серебряным ведёрком свежей белужьей икры – по случаю успешной охоты, которую Чечек, то ли из цинизма, то ли от избытка честности назвал прямо: «чешская братская грабиловка».

– Нам нашу молодую родину обставлять надо. А вас, русских, так и так Антанта ограбит, – заявил он, разливая коньяк по гранёным стопкам. – Мы здесь взяли всего на один эшелон. Вот союзники обчистят вас до нитки. Последнюю собаку у мужика со двора сведут.

– У них там, в Антанте вашей, своих собак хватает, – проворчал Степных. – А если и сведут, не жалко. Слишком много их развелось, собак… К четвероногим ещё и двуногие прибавились, – с вызовом закончил он.

Очевидно, полковник Чечек, как и агент Степных, прочёл на вокзальной стене невежливую надпись: «Смерть чехособакам!» Круглая, как яблоко, физиономия полковника сморщилась и даже стала как будто меньше, но он сдержался и вполне учтиво осведомился у Степных:

– Говорят, русские люди своих сыщиков собаками именуют. Правда?

Соколов понял, что надо срочно вмешиваться. Но тут лязгнула, открывшись, тамбурная дверь. В салон ворвался железный грохот поезда, скользнул по лицам поток снежного воздуха.

На пороге явился русский поручик – в сибирском белом полушубке, при погонах и в новеньких бурках.

– Позвольте представиться, господа: поручик Соколов, – хриплым, но мощным, как медный геликон, голосом сказал он.

– Как вы сказали? – удивился следователь.

– Поручик Соколов.

– Нет, – возразил следователь. – Соколов – это я буду. А вы, извините, не понял?

– Соколов Константин Сергеевич… – смешался поручик, почему-то оглядываясь по сторонам.

Все уставились на него.

– А я, – следователь протянул поручику руку, – Николай Алексеевич, и, представьте себе, – тоже Соколов. Быть может, просто однофамилец, а то и какой-нибудь родственник, седьмая вода… И заодно судебный следователь по важнейшим делам.

– Очень рад с вами познакомиться, господин следователь!..

– Николай Алексеевич!

– …Николай Алексеевич. Вас-то я ищу.

– Не откажите, Константин Сергеевич Соколов: сначала милости прошу к нашему столу, – Соколов повёл рукой в сторону бутылок и ведёрка.

Поручик смутился ещё больше.

– Просим, просим! – улыбаясь, подхватил полковник Чечек. – Ласкаво просимо.

– Душевно вам признателен, господа, не ожидал, – сказал с чувством поручик, снимая полушубок.

Полковник Станислав Чечек

Перезнакомились. Первую рюмку – за Русь Святую, единую и неделимую. Вторую – за Верховного правителя, третью за братьев по оружию – чехословацких легионеров.

– Я, собственно, отчего набрался наглости и вломился к вам незваным татарином, – сказал поручик, зачерпывая икру, как и все, деревянной ложкой.

– Что-то серьёзное? – поинтересовался Соколов.

– Для меня серьёзнее нету. Видите ли, городишко Пермь – все равно что деревня: все друг друга знают, новое лицо не замеченным не пройдёт. С утра я отовсюду слышал, что приехал высокий судейский чин и ищет семью бывшего императора. Меня это сильно заинтересовало, и я решил искать встречи с вами, даже если придётся до Екатеринбурга прокатиться. Думал, может быть, следователю будет интересно, что я могу ему сообщить о Романовых, когда они ещё в Тобольске были.

– Вы имеете отношение к делу Романовых? – спросил Соколов.

– Самое непосредственное.

– О! Тогда, действительно, интересно. Тоже искали Семью?

– Не совсем. Я её спасал.

Все переглянулись.

– И спасли? – деликатно поинтересовался Чечек.

– Не совсем.

– Понимать надо – спасли, но частично. А частично не спасли. Так? – усмехнувшись, предположил следователь Соколов.

– Нет-нет! Я не совсем точно высказался… Честно говоря, я и сейчас не убеждён до конца, что мои сведения вас заинтересуют, но дело-то зачиналось серьёзное, и в Тобольск была из Москвы заброшена группа офицеров, начала работать. Нет, наверное, я все-таки зря пришёл…

– Вы, поручик, не стесняйтесь! – сказал следователь. – Расследованию любые сведения важны, если, конечно, они были в реальности и имеют отношение к судьбе Государя и Семьи. Давайте-ка ещё по рюмочке и, если полковник не возражает, я с удовольствием выслушаю вас. Тем более, вы даже на то пошли, чтобы прокатиться с нами до Екатеринбурга. Значит, есть отчего. Полковник, вы не против?

– Как я могу быть против? – запротестовал Чечек. – И потом, люблю интересные истории, до утра готов слушать.

Выпили ещё по рюмке. Поручик Соколов помолчал немного, собрался с мыслями и начал.

– Большевистский переворот застал меня командиром эскадрона. Через месяц, увидевши никчемность сидения на так называемом фронте, Северном, я уехал в Москву. Тогда в Москве собралось много офицеров, моих однополчан. На своё новое амплуа полностью «свободных граждан» все мы смотрели, как на кратковременный отпуск, за который надо было что-то делать. Ясно что – бороться с большевиками, но как?

В начале декабря несколько офицеров моего полка вошли в подпольную организацию, а середине декабря новое, подпольное, начальство вызвало меня для получения важной задачи.

В назначенный час явился я к начальнику. Генерал впустил меня в квартиру и приказал подождать в кабинете. Неожиданно отворилась дверь, и в кабинет вошёл высокий священник. Он оказался епископом Камчатским Нестором. Поздоровался, благословил меня и замолчал. Так прошло несколько минут. Затем он сказал:

– Вам надо спасать Государя. Медлить нельзя. Он и его Семья в опасности.

Так вот она, важная задача! Признаюсь, его слова ошеломили меня. Но я отвечал, что готов сделать всё, что от меня потребуется.

Мне было велено ждать.

Прошло Рождество. Я и мои товарищи, назначенные в спасательную экспедицию в Тобольск, постоянно спрашивали, долго ли сидеть сложа руки. Наконец, 31 декабря мой командир объявил, чтобы мы были готовы: прибыл долгожданный курьер из Тобольска для доклада о положении на месте.

Курьер назвался поручиком лейб-гвардии Московского полка Рыбниковым, на вид – совсем ещё юнец. Доклад его сводился к следующему: он и его брат были отправлены в Тобольск депутатом Пуришкевичем для спасения Государя – ещё при Керенском, за три месяца до прихода большевиков. В Тобольске среди жителей поголовно монархические настроения, за исключением охраны Государя. Так что задача казалась несложной.

Наиболее удобное время освобождения, заявил курьер, – воскресенье, когда вся Семья выходит под конвоем молиться в городскую церковь. Нам надо собраться в алтаре и оттуда броситься на охрану.

Меня такой план удивил. Уж очень он напоминал романы Дюма. Я не мог понять, почему всё это надо проделывать днём, когда вся охрана на ногах, а не ночью, когда наверняка большая часть охраны спит. И как можно незамеченным пробраться в алтарь церкви? На мои сомнения генерал ответил: окончательный план мы сами должны составить на месте.

Итак, в Тобольск отправились поручик Соколов, то есть я, и поручики Михайлов и Григорьев, а с нами тот самый тобольский курьер фамилией Рыбников. Общие задачи: наблюдение, вхождение в связь с местными монархическими организациями, выяснение их боеспособности. Мне поручалась разведка дома, где заключён Государь, численность охраны, её расположение… Поручику Михайлову обеспечить средства передвижения. Поручику Григорьеву – разведка и подготовка захвата телеграфа. Позже в Тобольск прибудут триста гардемаринов во главе с полковником Николаевым для вывоза Государя и Семьи за границу.

Мы разошлись, обсуждая дальнейшие шаги. Решили для придания себе «демократического» вида не бриться и позаботиться о надёжных документах. На наше счастье, убегая из полка, мы захватили пустые бланки с печатями – с полковой и с комитетской. Документы и отпускные билеты в Тобольск на солдат стрелкового полка 1-й кавалерийской дивизии Соколова, Михайлова и Григорьева скоро были готовы.

6 января нам выдали полный комплект солдатского обмундирования, начиная от белья из бязи, и по 2000 рублей «керенками» на каждого. Епископ Нестор благословил нас иконой Божьей матери, и мы простились.

В Москве было неспокойно. Всюду патрули, но наш «товарищеский» вид был лучшим пропуском. На вокзале с мешками за спиной мы мало отличались от толпы демобилизованных и дезертиров.

Поезд был взят штурмом. Благодаря тому, что мы держались вместе и дружно работали локтями, нам удалось на троих занять боковую полку. Рыбников поместился в ногах.

Вагон был набит битком. В одно только наше отделение влезли больше тридцати человек. Наконец, после двухчасового стояния, поезд дёрнул с места под крики «Крути, Гаврила!», и под солдатский свист мы тронулись.

Тащились еле-еле. До Ярославля – сутки, до Вологды столько же. Воздух в вагоне был невыносимый, и я, несмотря на протесты соседей, выбил окно. Дышать стало легче, но выбитое окно сделалось дверью для всего нашего отделения, и через наши головы на всех остановках то и дело сновал народ.

Разговоров о поездке мы избегали. И лишь при пересадке в Екатеринбурге во время ожидания поезда начали расспрашивать Рыбникова, как лучше устроиться в Тобольске.

Рыбниковы, как оказалось, жили в гостинице, причём почему-то под чужой фамилией. Я сказал, что гостиница нам не подойдёт, там ничто не пройдёт незамеченным. Наиболее удобным казалось найти квартиру у кого-нибудь из надёжных членов монархической организации. Мы также расспрашивали, у кого из местных монархистов имеются лошади. Рыбникова наши расспросы почему-то раздражали. С приближением к Тобольску он стал более самоуверен, на вопросы не отвечал и, наконец, заявил, что всё остальное нам расскажет брат, потому что за время его поездки в Москву многое могло измениться. И, желая переменить разговор, Рыбников начинал рассказывать, как им весело живётся в Тобольске, о балах, танцах, о своих сердечных победах. Встретив наше неодобрение, он обиженно замолчал почти до самого Тобольска.

В Тюмень прибыли поздно вечером. Лошадей решили найти утром и отправились искать гостиницу похуже.

Расположились вчетвером в одном номере. Хозяин подозрительно осмотрел нас и заявил: «А вы – не солдаты!» Не помогли, стало быть, наши новые бороды.

Следующее утро прошло в поисках лошадей, и часа в два мы уже катили на тройке к Тобольску.

От Тюмени до Тобольска почти триста вёрст – восемь перегонов. И тут оказалось, что все рассказы Рыбникова о готовых лошадях – сплошной вымысел. Рыбников даже не знал места перемены лошадей.

Сообщение с Тобольском держат тюменские ямщики, их несколько компаний – «верёвочки», так они себя называют. Ямщик из Тюмени передаёт своего пассажира по своей «верёвочке» из рук в руки. Места передач и перемены лошадей у всех «верёвочек» одни и те же.

Ехать было холодно, шинели и коротенькие полушубки согревали нас мало, но всё же ночью мы задремали в санях. Нас разбудил ямщик: проезжали Покровское, родину Распутина, и мужик счёл долгом указать нам дом старца. В темноте рассмотрели его плохо.

Вечером часов около восьми четырнадцатого января приехали в Тобольск. Рыбников отправился к брату в гостиницу, а нас ямщик отвёз на постоялый двор на окраине города.

Следующий день начался с поисков квартиры. Нам посчастливилось: нашли отдельный флигелёк у почтенного старца. Сначала он, видимо, не доверяя нам, не хотел сдавать его, но плата за три месяца вперёд – 55 рублей и наши заверения, что мы хотим поселиться в Тобольске из-за дешевизны здешней жизни, победили, и флигелёк остался за нами.

За поздним временем переезд на квартиру отложили на завтра. Столоваться, по совету Рыбникова, решили в лучшей харчевне «Россия», очень дешёвой, сравнительно с Москвой.

Вечером за ужином мы познакомились и со старшим Рыбниковым. Его рассказы были совсем противоположны рассказам младшего брата. Монархически настроенное население здесь – всего лишь небольшой кружок интеллигентов, личных знакомых Рыбникова. А «организация», готовая нам помочь, – с десяток бойскаутов! Можете представить наши чувства. Хорошо, хоть лошадей в городе много.

За время поисков квартиры мы успели познакомиться с городом и знали: если сделать небольшой крюк по пути к нашему постоялому двору, можно пройти мимо дома Государя. И мы решили это сделать, дабы ознакомиться с ночной охраной дома.

Подойдя к дому и заметив сторожевые посты, мы хотели пройти по узкому переулку вдоль боковой ограды. Как вдруг оттуда навстречу нам патруль! Мы прибавили шагу. Патруль тоже прибавил и неуклонно следовал за нами.

Выйдя на базар, мы оторвались от преследования.

На другой день мы перебрались на квартиру и устроили совещание. Решено было каждому выполнять свою задачу отдельно, попутно узнавая настроение населения.

Хозяйственная жизнь распределилась по способностям. Первым вставал я, приносил воды, открывал ставни, подметал комнаты. Михайлов топил печку, Григорьев ставил самовар.

Сводка за первые три дня.

Большевистского переворота в городе не было, комиссар Временного правительства, по собственному почину, добровольно передал власть Совету рабочих и солдатских депутатов, состоявшему почти из одних меньшевиков, которые очень враждебно настроены против большевиков. Этот Совет призывал защищать Учредительное собрание.

Погоны свои гарнизон и милиция сняли. Охрана Государя – отряд хорошо одетых, сытых, дисциплинированных, сильных, представляющих собой серьёзную силу солдат. Местная гарнизонная команда – постепенно разбегающаяся, грязная и оборванная, человек около пятидесяти. Милиция, в основном, набрана из старых городовых, участковые комиссары – из бывших околоточных надзирателей.

В городе есть «Союз фронтовиков» из сотни дезертиров, якобы проливавших кровь и умиравших в окопах. И поэтому настроенных очень по-большевицки. Они точили зуб на царскую охрану, которая «отожрала морду на народном хлебе», и милицию, которая «заняла все тёплые места». Мы подлаживались под настроения членов «Союза фронтовиков» и скоро стали у них на хорошем счёту, чего нельзя сказать про охрану царя. Приходилось избегать разговоров с охранниками, так как они задавали провокационные, опасные для нас вопросы.

Настроение тобольского населения по отношению к царю скорее оказалось равнодушное, но, во всяком случае, не злобное. Представленный мне Рыбниковым предводитель «монархической организации» оказался старшим бойскаутом, юнец шестнадцати лет, смотревший на меня с восторгом. Он познакомил меня со своими «боевыми» силами. Всего их было около десятка мальчишек возрастом от 10 до 15 лет.

Мы рассмотрели главные наши задачи.

1. Перевозочные средства, изучение курса всех ямщиков, количество лошадей в Тобольске и далее по пути до Тюмени.

2. Телеграф. Трудности для захвата не представляет. Достаточно 5—6 человек, так как выход там один и легко блокируется.

3. Дом Государя, помещение охраны, офицеров, постов, их распорядок.

После 6 декабря, когда на молебствии в церкви священник провозгласил многая лета Романовым, царю и Семье было запрещено ходить в церковь. Богослужения совершались на дому.

Дом бывшего губернатора, где заключена Семья, местные революционеры от Керенского цинично назвали «Домом Свободы». Двухэтажный особняк, фасадом на улицу опять-таки «Свободы». К нему примыкает ограда, деревянная, окружающая весь двор. Справа ограда упирается в перпендикулярную улицу, и, таким образом, делает из неё узкий переулок, который заканчивается у ворот, около входа в казармы.

Дом тобольского губернатора («Дом Свободы»). 1918 год

Офицеры помещаются в особняке на противоположной стороне улицы. Постов наружных четыре. Днём проход свободен по тротуару близ дома. К узкой улице примыкает городской сад. Хождение по узкой улице и днём и ночью возможно. Исполнение плана удобнее всего ночью. Темнота даёт нам очень большие преимущества – позволяет подобраться к постам. Большинство охраны ночью спит, а мороз не позволяет людям выйти на улицу полураздетыми. Это тоже для нас большое преимущество.

Наш минус – условия жизни маленького города: не может пройти незамеченным появление новых лиц. За короткое время мы изучили почти всех местных. А так как мы ждали со дня на день прибытия отряда гардемаринов, значит, вопрос их размещения становился наиболее острым. В Тобольске и думать было нечего, надо обратиться к окрестностям.

Думая, что в этом нам могут помочь братья Рыбниковы, мы решили обратиться к ним. Они в этот день переезжали из гостиницы в снятую ими комнату и просили зайти на следующий вечер. Мы отправились на базар.

Возвращались обычным путём по узкой улице между городским садом и двором губернаторского дома.

Надо сказать, что за оградой почти вплотную находилась снежная горка, как раз позади часового. Подходя к посту, мы увидели на горке стоящую женскую фигуру. Мы сразу узнали Великую княжну Татьяну Николаевну. При нашем приближении она быстро побежала вниз и скоро вернулась в сопровождении Наследника и трёх сестёр. Одеты они были в серые спортивные фуфайки, Наследник – в шинели с погонами и медалями.

Мне раньше приходилось видеть всю Семью, и впечатление от неожиданной встречи было сильное. Трудно описать, какие мучительные чувства овладели мной и моими друзьями. Молча дошли мы до своего флигеля и до самого вечера не обменялись ни словом. Перед сном Михайлов, не одеваясь, вышел и, несмотря на мороз, пробыл на дворе более часу. Заснули мы лишь под утро, проворочались всю ночь. Много спустя мы всегда как-то избегали говорить между собой про эту встречу.

Придя на другой день к Рыбниковым, я застал их сидящими у стола и что-то рисующими. Не открыл я ещё и рта, как они показали свои рисунки, изображавшие людей в одеждах времён Ивана Грозного. И объяснили, что это будущая форма конвоя, который спасёт Государя. То есть, наша будущая форма. Тут же добавили, что они решили везти Семью не через Тюмень, а на север – в Обдорск, лежащий на Обской губе.

Я вышел из себя и едва не надавал им обоим пощёчин. Указал, что до приезда начальства никто не вправе решать, куда везти Государя, и потребовал серьёзного отношения к делу.

Чтобы сгладить впечатление, братья сообщили, что им удалось войти в сношение с Государем через Его духовника. Дескать, Государь знает о нашем прибытии и согласен на побег. Но при условии вывоза всех лиц, состоящих при нём, поскольку не желает бросать их на произвол судьбы.

Я бы не поверил Рыбниковым, если бы условия Государя не были в его характере. И напомнил Рыбниковым о размещении гардемаринов. Братья сказали, что были сегодня у тобольского архиерея Гермогена, и он посоветовал обратиться в женский монастырь в семи верстах от города.

Бывшие император Николай II и цесаревич Алексей

в Тобольске

Странным показалось мне место для размещения отряда гардемаринов – вместе с монахинями. И я мало поверил, что такой совет исходит от архиерея Гермогена. Но делать было нечего, надо ехать в монастырь и там осмотреться.

Я поделился своими впечатлениями со своими друзьями, чем привёл их в удрученное настроение. Григорьев даже спросил меня, неужели не нашлось здесь кого поумнее мальчишек Рыбниковых!

После обеда на следующий день, захватив револьверы, мы шагали по дороге к монастырю.

Монахини встретили нас более чем радушно. Угощали чудным монастырским хлебом, ещё горячим, и монастырским квасом. Отвели чистенький номер в странноприимном доме, принесли просфоры.

Радушие это объяснилось за ужином из разговора с одной монашкой. Оказывается, за два до нашего появления была попытка ограбить монастырь. И в нас, в нашем разболтанном «товарищеском» виде монахини увидели новых грабителей. И всячески старались нас задобрить.

Перед самым сном в наш номер без стука ввалился полупьяный солдат. Начал нас расспрашивать, кто мы, откуда. Говорил, что тоже он с фронта. И солдат, и его пьяный вид показались нам подозрительными. С большим трудом удалось его выпроводить.

Утром монахиня разбудила нас к ранней обедне. Михайлов и Григорьев пошли, а я остался, несмотря на усиленные уговоры монашки. После обедни монашка заявила, что ей в нашей комнате нужно мыть полы, и попросила нас куда-нибудь пойти погулять.

Мы пошли искать помещение для гардемаринов. Как и следовало ожидать, монастырь для этой цели совершенно не подходил. Мы думали, что-нибудь подходящее найдётся поблизости. Но вне ограды был только один жилой дом. Не размещать же гардемаринов в монастыре!

Вернулись в Тобольск вечером, и я пошёл к Рыбниковым сообщить о неудаче.

Как было условлено, я постучал в окно. На стук из окна выглянул младший брат, быстро проговорил: «Мы арестованы, на кухне сидит милиционер» и скрылся.

Дело начинало принимать скверный оборот. Хотя мы ещё за собой ничего не чувствовали, но на всякий случай сговорились, как будем отвечать на допросе. Решили, если одного из нас арестуют, другие немедленно покидают Тобольск.

На другой день в понедельник было 33 градуса мороза и очень сильный ветер. Григорьев, плохо переносящий холод, не пошёл на обычную прогулку на базар, а пошли Михайлов и я. Возвращаясь, уже близко от дома мы увидели Григорьева, идущего нам навстречу в сопровождении милиционера. Подходя к нам, Григорьев сделал какой-то жест, вроде: «Надо поговорить». На самом деле, он хотел дать нам знать, чтобы мы проходили мимо.

Но мы остановились: «Митя, куда?» – «Я арестован», – ответил он и прошёл дальше.

Неутихающий ветер и жуткий мороз не давали нам собраться с мыслями.

По принятому решению, мы должны уехать. Но арестован был Григорьев, по природе офицер смелый, но нерасторопный, и мы не могли его бросить.

Через полчаса мы сидели в столовой «Россия» и совещались. Похоже, дело дрянь – проиграно. Из Москвы вот уже неделя как нет никаких вестей. Рыбников и Григорьев арестованы, очередь за остальными.

Принялись за обед. Только успели съесть первое, как в столовую вошла группа милиционеров в сопровождении солдата. Солдат назвался членом Совета депутатов и объявил нас арестованными.

Нас доставили в участок. Там уже был Григорьев.

Рассадили нас по углам и поодиночке стали вызывать для допроса. Допрашивали комиссар участка и депутат.

Допрос и ответы сводились к следующему: «Мы не офицеры, так как таковых теперь совсем нет. Если хотите, мы – „бывшие“. Приехали в Тобольск из-за дешевизны и спокойной жизни. Хотим здесь остаться, искать работу. С Рыбниковыми знакомы. С одним познакомились в пути, с другим здесь. Больше знакомых здесь нет. О пребывании Государя знали, но не придавали этому значения, он нам неинтересен».

Взяв подписку о невыезде, нас всех отпустили.

Григорьев рассказал, как его арестовали.

Почти вслед за нашим уходом на квартиру пришли десять милиционеров и солдат. Первый вопрос: «Есть ли револьверы?» Григорьев счёл разумным показать, и револьверы были моментально взяты. Затем солдат объявил Григорьеву об аресте. «За что?» – «Вы подозреваетесь в ограблении монастыря!» Вот уж судьба!

Во вторник нас вызвали в сыскное отделение. Начальник отделения и служащие – ещё дореволюционного времени. Начальник повторил тот же вчерашний допрос, затем пригласил к себе в кабинет всех троих. Сказал нам, что подозрение в ограблении монастыря – это лишь ширма. На самом деле, нас подозревают в сношениях с Государем и следят за нами почти с самого нашего приезда или, вернее, с нашего ночного обхода дома Государя. Делается это по приказанию Совета. Пьяный солдат в монастыре – агент сыскного отделения. Начальник похвалил Григорьева за то, что не скрыл револьверы, и нас потому, что мы не стали отрицать свои офицерские звания. Всё равно во время обыска у нас нашли зубные щётки и зубную пасту и поэтому разоблачили бы.

Арест Рыбниковых был вызван тем, что они при перемене квартиры прописались в том же участке, но под своей настоящей фамилией. А до того жили четыре месяца под чужой! Ну, не идиоты? При допросе показали, что не знакомы с нами, хотя нас с ними видела масса народа.

Начальник сказал, что наше дело находится в Совете депутатов и, пожелав благополучно выбраться из этой истории, сердечно пожал нам руки и отпустил.

Выходя, мы заметили за собой слежку.

После обеда нас снова допрашивали в Совете депутатов. Арестовали нас, как оказалось, члены следственной комиссии и солдаты охраны Государя. Ободрённые приёмом начальника сыскного отделения, мы перешли в наступление. Протестовали против обыска без ордера, возмущались подозрениями о нашей связи с Государем. Член следственной комиссии даже начал извиняться за причинённое нам беспокойство, объясняя всё особенными условиями жизни в Тобольске из-за пребывания Государя. Упорнее всех нас обвинял солдат охраны. Он ухватил за самое уязвимое место – наш ночной обход дома губернатора в день приезда. Спрашивал, почему мы выбрали домой такой кружной путь. Наши объяснения, что мы мало знали город и шли той же дорогой, что и днём, мало его убеждали.

Пришли мы домой в сопровождении шпика. Скоро он исчез – крепкий мороз был нашим союзником.

На четвёртый день, когда мы обедали, заметили в столовой новое лицо, какого в Тобольске ещё не было. Сей гражданин тоже нас внимательно разглядывал.

Когда мы вышли и двинулись по одной стороне улицы, а филёр по другой, незнакомец догнал нас, попросил закурить и тихо спросил: «Вы не из Москвы?» – «Да!» – отвечаю. – «Знаете штаб-ротмистра Леонтьева?» – «Знаем». – «Я от него к вам».

Я указал на нашего шпика и предложил встретиться вечером в той же столовой «Россия». Он быстро завернул за угол и скрылся.

Вечером мы сидели в «России» и ужинали, а за соседним столом снова за стаканом чая сидел сыщик. Мы ломали голову, как поговорить с посланным. Сколько можно, затягивали ужин в надежде, что сыщик уйдёт. Но он потребовал второй стакан чая, потом третий, четвёртый… Тогда я шепнул Михайлову: «Сидите на месте», а посланцу дал знак: «Следуйте за мной» и вышел из зала. Расчёт удался. Сыщик сначала поднялся вслед за мной, но увидел, что Михайлов и Григорьев остались, растерялся и остался наблюдать за ними.

В передней я сказал посланному, чтобы он зашёл к нам в десять вечера, дал адрес и вернулся в столовую.

Около десяти часов, убедившись, что сыщик ушёл, я расставил на углах нашего квартала Михайлова и Григорьева для наблюдения и стал ждать посланца. Он пришёл аккуратно в десять и сообщил нам, что отряд гардемаринов во главе с Леонтьевым прибыл неделю назад в Екатеринбург через Омск и уже отбыл в Москву, так как оттуда сообщили, что на наше предприятие нет денег. И миссия наша невыполнима. Нужно возвращаться. Именно с этим Леонтьев и послал к нам офицера.

Итак, задача наша была признана невыполнимой, так сказать, официально.

Утром нас ждал приятный сюрприз: милиционер принёс предписание покинуть Тобольск в 24 часа. Срок был для наших сборов слишком короток, и мы сказали, что сейчас же пойдём за лошадьми. Милиционер обещал к полудню доставить наши документы.

Заказали мы тройку и стали ждать. Второй сюрприз: вместо милиционера явились в нашу квартиру два десятка солдат охраны Государя с офицером и членом следственной комиссии. На этот раз предъявили ордер на обыск и на арест.

Выпотрошили все вещи, перерыли все вверх дном, заглянули даже в печку, но ничего подозрительного не нашли. Офицер приступил к допросу. Кто мы? Какого полка? Кто были начальники во время войны? Где были на фронте? Где теперь стоит полк? Счастливая мысль поехать сюда под своими фамилиями и с документами своего полка дала нам возможность отвечать честно и без запинки. Это, видно, оказалось не по сердцу офицеру. Он перечитал наши отпускные билеты и заявил, что они неправильные. Хотя печати есть, но нет бланка полка в верхнем углу. Я его спросил: «Вы производства военного времени?». – «Да». – «Понятно, почему вы плохо знакомы с нынешним делопроизводством. На удостоверениях и отпускных билетах теперь бланк не полагается, только печать», – соврал я.

Он смутился и сказал, что, может быть, это и так, но он всё равно хочет быть уверенным в подлинности наших документов и предлагает нам составить телеграмму в полк с просьбой подтвердить наши бумаги.

Такого хода мы не ожидали и растерялись. При отправке телеграммы в полк, из которого мы бежали, благоприятного ответа ждать не приходилось.

Наше замешательство не прошло незамеченным. И хотя мы, спохватившись, согласились послать телеграмму, попросив время на обдумывание, офицер объявил нас арестованными – пока на дому. Остались на страже пятеро милиционеров, остальные ушли.

Из разговора с нашими охранниками мы узнали, что утром, ещё до нашего обыска, Рыбниковых выслали из города. Григорьев скептически заметил: «Дуракам счастье».

Вскоре нас перевели в участок на улице Декабристов. Здесь мы устроились с комфортом. Всего там было три камеры. Одна для пьяных – тёмная и холодная. Средняя – с печкой и электричеством. И третья, хотя и тёплая, но без света. Мы заняли среднюю.

Холодная камера наполнялась обычно по праздникам. Третья камера почти ежедневно меняла своих обитателей. Многие из них сидели, по их словам, ни за что, вроде одного, который «только и всего, что татарина прирезал».

Заплатив старшему милиционеру 25 рублей, мы пользовались от него два раза в день самоваром. Он ходил за обедом для нас в ближайшую харчевню. Разрешены были книги, газеты. В общем, если не как дома, то сносно.

Из газет мы узнали о взятии Двинска, причём, немцы обошли его с севера, возможно, на участке нашего полка, что должно было вызвать в нём панику. Эти новости были нам на руку. Возможно, телеграмма не дойдёт по адресу. Опять же из газет узнали, что в Тюмень прибыл отряд большевиков для «углубления революции» и что он расправляется как с буржуями, так и с меньшевиками. «Известия тобольского совдепа» были наполнены статьями возмущения и протеста против действий этого карательного отряда.

Скоро нас стали часто посещать, узнав о нашем аресте, солдаты «Союза фронтовиков», выражая своё сочувствие и обещая нас освободить. Следователю мы сказали о возможном разгроме полка, вследствие чего телеграмма, скорее всего, не дошла. И предложили послать новую в штаб дивизии. Рассчитывали, что телеграмма, адресованная в штаб, а не на солдатский комитет, попадёт в руки офицеров, и они дадут благоприятный ответ. Мы потребовали также разрешения прогулок и попутно снова стали возмущаться нашим арестом. В особенности, на них наседал Михайлов: со своей огромной рыжей бородой он внушал нашему застенчивому следователю большое уважение. Бедный следователь успокаивал его, говорил, что он не большевик, исполнил все наши требования и даже от себя разрешил ходить с конвоем в баню.

Прогулки по двору участка и походы в баню через весь город разнообразили нашу жизнь.

К нам снова пришли фронтовики и рассказали, что вернувшиеся члены Учредительного собрания от Тобольска устроили в кинематографе митинг. Присутствующие вынесли резолюцию протеста против большевиков. Фронтовики, считая нас своими, сожалели, что нас не было в кинематографе. Снова обещали нас освободить.

Фронтовики натолкнули нас на новую мысль: устроить «большевистский» переворот в Тобольске и возглавить его! Если это удастся, из гардемаринов создать «Красную гвардию». Лошадей, оружие, деньги можно будет добыть легальным путём и уже не просьбами, а требованиями. И тогда уже будет легко повести борьбу с отрядом охраны Государя, замещая её своими людьми.

Шансов на успех было много. По железной дороге всюду большевики захватили власть. Местные советы, не большевистские, были очень робки. Если из Москвы снова прибудут наши, то стать во главе переворота не трудно. Фронтовики считали нас лучшими друзьями и переворот наш поддержали бы.

Мы стали действовать. Завели дружбу с пожарными и всё время проводили на каланче в беседах. Особенно, сдружились с одним, который точил зубы на судью, посадившего его брата за убийство. В такой деятельности прошел месяц. Безусловно, наши разговоры стали известны в местном совдепе, и депутаты уже не знали, кого видеть в нас, – монархистов или большевиков. А ответа из полка на нашу телеграмму всё не было.

Наконец, появился наш следователь и поздравил нас со свободой, то есть с высылкой из Тобольска. Отъезд должен был состояться на другой день. Пока мы оставались в участке и ходили по городу с конвоем. В городе, по-видимому, о нашем аресте знали, так как мы встречали массу сочувствия, главным образом, со стороны учащейся молодёжи.

Предполагая новый трюк со стороны совдепа, мы отправились туда и потребовали свои бумаги. Требования наши были немедленно исполнены.

Ранним утром мы уехали из Тобольска.

Часов в одиннадцать следующего дня мы подъезжали к станции Тюмень. На вокзале стоял поезд, о радость, – прямо до Москвы! Купили билеты, наполнили чайник кипятком, запаслись огромной связкой баранок. Сидя в вагоне, ждали, когда заварится чай.

Но тут вошли обвешанные оружием и пулемётными лентами матросы и, узнав, что мы из Тобольска едем в Москву, приказали следовать за ними. Нас привели к поезду, стоявшему на запасных путях. Тут был штаб их отряда. Отряд назывался «Первый карательный» и состоял из матросов броненосца «Гангут».

Нас обыскали, отобрали деньги, очень кратко опросили и сказали, что участь наша решится с приходом комиссара. Атмосфера была совсем иная. Уже по одному тому, как о нас было сказано: «А! Офицеры!», было понятно, что этой вины достаточно для расправы с нами. Михайлов угрюмо молчал, глядя в пол. Григорьев, сильно контуженный в голову на войне, нервничал, лицо его постоянно дёргалось.

Собрав всё своё спокойствие, я завёл разговор с матросами. Начал с разговора о создании Красной армии. Когда мне ответили, что она успешно растёт, я пустился в критику. Говорил, что из неё ничего не выйдет потому, что приём туда офицеров затруднён. А вот мы, например, не большевики и в политике ничего не понимаем. Но мы профессионалы и будем служить в какой угодно армии, лишь бы платили. Другого труда мы не знаем. Так что напрасно матросы видят во всех офицерах контрреволюционеров. Мы готовы идти на службу народу. И так долго и подробно я говорил в этом роде, что, в конце концов, матросы принесли нам наш чайник, наши баранки и предложили своих папирос. Стало легче на душе.

Наконец, через вагон прошел комиссар, юноша лет девятнадцати, а за ним командир – мичман Павлов. Мичман объявил, что мы свободны, и вернул наши деньги и документы.

Матросы окружили нас, горячо предлагали остаться у них переночевать в ожидании следующего поезда и даже поступить в их отряд. Но мы отклонили их предложения под тем предлогом, что нам надо спешно в полк, который, быть может, бьётся на фронте.

Первым поездом, шедшим до Екатеринбурга, мы выехали. Опасности пройдены, а на душе было скверно.

Наша цель – освобождение Государя и Семьи – была вполне осуществима. Не хватало толкового организатора и… денег. Таких людей как мы, для разведки, сбора информации и боя нашлись бы сотни, а может и тысячи.

– Неужели во всей России не нашлось среди военных пару сотен настоящих профессионалов? И эти проклятые деньги, деньги, деньги! – стали непреодолимым препятствием?! – воскликнул под конец рассказа поручик Соколов.

Ему никто не ответил.

– Да, – невесело произнёс наконец полковник Чечек. – Истинно насмешка судьбы: какие-то несколько десятков тысяч рваных рублей, точнее, их отсутствие, повернули мировую историю совсем в другую сторону… Вашим буржуям и генералам царь оказался совсем не нужен.

– Им-то – в первую очередь не нужен! – с ненавистью воскликнул поручик Соколов. – Ведь это они, буржуи с генералами скинули царя, а не большевики. Тысячелетнюю империю разломали всего за каких-то два дня.

Коньяк допили в хмурой тишине. И как только бутылки опустели, полковник Чечек и поручик Соколов откланялись.

Следователь Соколов опять не мог уснуть.

Под стук колёс он придвинул к дивану поближе столик с керосиновой лампой и открыл книгу Ксенофонта «Анабазис Кира», которую захватил из Екатеринбурга. Древнегреческий офицер и историк рассказывал о приключениях тринадцатитысячной армии греческих тяжело вооружённых пехотинцев, гоплитов, которых нанял персидский царевич Кир, чтобы сбросить с трона своего старшего брата Артаксеркса Второго. Заговор не удался, Кир был убит, и греки оказались в ловушке – на враждебной территории, из которой можно было выходить лишь одной дорогой – через всю Персию.

Чешские легионеры, с подачи известного чешского националиста профессора Масарика, в самоупоении сравнивают свой легион с армией тех древних греков. Соколов заинтересовался: действительно ли было что-то общее или чехи врут?

Он быстро нашёл в книге место, где греки пытались договориться с победителями об условиях выхода. И стал читать медленнее и внимательнее.

«Уже наступил час наибольшего оживления на базаре, когда прибыли послы от царя [Артаксеркса] и [визиря] Тиссаферна – все варвары, и среди них один эллин Фалин, который состоял при Тиссаферне и был у него в чести, так как выдавал себя за человека, опытного в военной тактике и в искусстве биться в тяжёлом вооружении.

(8) Приблизившись и собрав предводителей войска, послы объявили приказ царя эллинам: ввиду его победы и смерти Кира, сдать оружие.

(10) Тогда Клеанор-аркадянин, как старший из стратегов, ответил, что они умрут, но не отдадут оружия. А Проксен-фиванец сказал: «Что касается до меня, Фалин, то я недоумеваю, требует ли царь наше оружие как победитель или он просит сдать его в порядке дружеского дара? Ведь если он требует как победитель, то почему он просит, а не приходит и не берет его сам? Если же он надеется получить оружие как друг, то поведай нам, что получат наши солдаты, если они поступят согласно его желанию».

(11) На это Фалин сказал: «Царь считает себя победителем, потому что он убил Кира. Кто же будет теперь оспаривать у него царство? Он полагает, что вы находитесь в его власти, так как вы оказались в его владениях среди непроходимых рек и гор, и он может повести на вас такие полчища, что, даже при благоприятных условиях, вы не будете в состоянии их победить».

(12) После него афинянин Феопомп сказал: «Фалин, сейчас, как ты и сам видишь, у нас ничего не осталось, кроме оружия и доблести. С оружием в руках мы, думается, сможем проявить нашу доблесть, но, сдав его, мы лишимся и доблести, и самой жизни. Поэтому не жди, что мы отдадим вам единственное оставшееся у нас благо…». (13) Выслушав это, Фалин усмехнулся и сказал: «Юноша, ты едва ли не философ, и слова твои не лишены приятности; но знай, – ты безумен, если считаешь, что ваша доблесть сильнее могущества царя».

(15) В это время пришёл спартанец Клеарх и спросил, дан ли уже послам ответ. Фалин взял слово и сказал: «Эти люди, Клеарх, высказывались различно, но ты поведай нам своё мнение».

(20) Клеарх ответил: «Передай царю, что если нам предстоит стать друзьями царя, то друзья вооружённые всегда ценнее друзей безоружных. Если же нам суждено воевать, то лучше сражаться с оружием в руках, чем отдать это оружие другим».

(21) Фалин сказал: «Я, конечно, передам это царю, но царь приказал сказать вам, кроме того, что если вы останетесь на месте, он заключит с вами союз, а если вы пойдёте вперёд или назад, то начнётся война. Ответьте также и на этот вопрос, т.е. останетесь ли вы здесь, в каковом случае будет заключён союз, или мне надлежит сообщить от вашего имени о начале военных действий». (22) Клеарх сказал: «Передай, что мы одного мнения с царём». – «Как это понять?», спросил Фалин. Клеарх ответил: «Если мы останемся, то будет союз, если же мы пойдём вперёд или назад – война». (23) Фалин снова спросил: «Должен ли я возвестить союз или войну?» Клеарх опять ответил то же самое: «Если останемся на месте – союз, если пойдём вперёд или назад – войну». Но как он поступит на деле, этого Клеарх не открыл.

«Насчёт сдачи оружия – похоже, – подумал Соколов. – Там персидский царь требовал сдать, здесь – красный комиссар Троцкий. А вот интересно, грабили греческие наёмники местных жителей во время своего анабазиса? Рояли, стулья, рельсы, галоши в свою Элладу тащили? И если не галоши, то хотя бы какие-нибудь сандалии. А продовольствие? Кормить войско в тринадцать тысяч солдат, не имея запасов, – не шутка. Значит, неизбежны реквизиции. Вооружённое насилие – во все времена».

Но скоро он выяснил, что с продовольствием для армии у эллинов вышло иначе, чем у легионеров.

(26) В конце концов, Тиссаферн сказал эллинам: «Мы проведём вас по стране без военных столкновений и без обмана доставим вас обратно в Элладу, предоставляя вам возможность покупать на пути продовольствие. А там, где ничего нельзя будет купить, мы позволим вам забирать продовольствие из окрестных мест. (27) А вы, в свою очередь, должны поклясться в том, что ваш поход будет мирным. И там, где нельзя будет ничего купить, вы, никого не обижая, будете забирать пищу и питье, а где это, возможно, будете покупать продовольствие за деньги».

Дошёл Соколов до эпизода, когда персы коварно заманили на переговоры греческого главнокомандующего Клеарха и других стратегов и убили. Одним из командиров войска стал молодой офицер Ксенофонт.

«После этого выступил Ксенофонт, облачённый в свой лучший воинский наряд… Надо сейчас поговорить о том, как нам совершить поход, не подвергаясь опасности, а в случае военного столкновения, как сразиться наилучшим способом. Во-первых, – сказал Ксенофонт, – я, предлагаю сжечь имеющиеся у нас повозки, чтобы мы в наших действиях не зависели от обоза и могли свободно направиться туда, куда нужно в интересах войска. Затем надо также сжечь палатки. Перевозить их тоже хлопотно, а от них нет никакой пользы ни в сражениях, ни при добывании продовольствия. (28) Затем мы бросим все лишнее из прочего имущества, за исключением тех вещей, которые необходимы нам для ведения войны, для еды и питья, чтобы возможно большее количество наших людей было вооружено, а возможно меньшее – несло тяжести. У побеждённых, как вы знаете, ничего не останется; а если мы победим, то сделаем врагов нашими носильщиками.

(33) После этого Хирисоф сказал: «Если возникнет необходимость ещё в чем-нибудь, о чем не упомянул Ксенофонт, то можно будет обсудить это в своё время; но мне кажется, что предложенное им должно быть немедленно принято. Кто с этим согласен, пусть поднимет руку». Все подняли руки.

(1) После этого эллины встали, разошлись и начали жечь повозки и палатки; излишние вещи дарили нуждавшимся местным жителям, а остальное бросали в огонь. Закончив это дело, они стали завтракать.

(5) Когда наступило время последней вахты и оставалось достаточное количество ночных часов, чтобы в темноте пройти равнину, то эллины снялись с места и, идя вперёд, на рассвете дошли до горы. (6) В это время Хирисоф вёл войско, начальствуя над своим отрядом и всеми гимнетами, а Ксенофонт, вместе с находившимися в арьергарде гоплитами, шёл сзади, не имея при себе ни одного гимнета, так как не было никакой опасности нападения с тыла при восхождении на горы.

(7) Хирисоф поднялся на вершину прежде, чем враги заметили его. Затем он повёл войско дальше, и отряды, по мере перехода через гору, следовали за ним в деревни, расположенные в ущельях и складках гор.

(8) [Местные жители] кардухи покинули свои дома и, захватив с собой жён и детей, бежали в горы. Однако продовольствие здесь имелось в изобилии, и в домах можно было найти очень много бронзовых изделий. Ни одного из них эллины не взяли. Равным образом они не преследовали жителей, щадя их из тех соображений, что кардухи позволят эллинам свободно пройти через их страну. (9) Однако продовольствие каждый солдат брал там, где его находил, – так заставила необходимость.

Кардухи не являлись на зов и ничем вообще не выказывали своего отношения к эллинам. (10) Когда последние эллины уже в темноте спускались в деревню с вершины горы, – вследствие тесноты дороги подъем и спуск занял у них целый день, – тогда собрался отряд кардухов и напал на них. Кардухи убили и ранили камнями и стрелами нескольких человек, будучи сами в небольшом числе. Дело в том, что приход эллинского войска был для них неожиданным. (11) Но если бы их тогда собралось больше, то вполне могла бы погибнуть значительная часть войска. Эту ночь эллины провели в деревнях, а кардухи жгли на горах костры и перекликались друг с другом.

(12) С наступлением утра эллинские стратеги и лохаги собрались и решили идти вперёд, захватив с собой лишь самое необходимое количество наиболее выносливого вьючного скота и бросив остальной, а также отпустив всех находившихся при войске недавно взятых в плен рабов».

Древнегреческий историк и воин Ксенофонт

«Вот так. Не грабить, а наоборот, уничтожить собственные обозы! И даже палатки. Могли разворовать деревню, но не стали, чтоб не настраивать против себя местное население. Наоборот, раздавали своё добро нуждающимся. И хоть местные, очевидно, предки курдов, все равно напали, греки не стали их уничтожать. Бросили часть вьючного скота, отпустили рабов…

Так-так. Если сейчас чехи с восторженными воплями сравнивают себя с древнегреческими героями, то как же разбухнет этот миф через пару лет! С каким сумасшедшим восторгом будет насаждаться в чешских школах. И никто не поймает их философов и учителей на вранье. Да кто сейчас читает античную литературу – вообще в Европе? Может, найдётся сотня любителей. Ну, тысяча. Кто сравнит эллинский первоисточник с чешским мифом? С немецкими ландскнехтами нужно легионеров сравнивать. Никто не будет этим заниматься…»

Впрочем, эллинские гоплиты были не без греха. Случались у них под конец пути и стычки с местными, были бои, когда горели деревни. И за еду эллины платили не всегда.

(7) В это время прибыли к эллинам послы из Синопы, вследствие опасений как за город котиоритов, принадлежавший им и плативший им дань, так и за их область, о которой они слышали, будто она опустошается.

(8) Придя в лагерь, они начали говорить, и Гекатоним, который считался хорошим оратором, сказал: «Воины, нас послал город Синопа с поручением восхвалить вас как эллинов, победивших варваров, а также принести вам поздравления по случаю того, что, пройдя, как мы слышали, через многочисленные и тяжёлые испытания, вы спаслись и явились сюда.

(9) Так как мы тоже эллины, то надеемся видеть с вашей стороны доброе, а никак не дурное отношение, тем более что мы никогда не начинали враждебных действий против вас.

(10) Эти вот котиориты наши колонисты; мы передали им эту область, отняв её у варваров. За это они платят нам положенную дань, как делают это и жители Керасунта и Трапезунта, и поэтому всякую нанесённую им обиду город синопцев примет на свой счёт.

(11) Между тем, до нас дошли слухи, будто вы силой вошли в город и некоторые из вас поселились в домах, и будто вы силой, без разрешения, берете из области то, в чем нуждаетесь. (12) Этого мы не одобряем».

(13) Ксенофонт выступил и ответил на это от лица всего войска: «Граждане Синопы, мы радуемся, что пришли сюда, сохранив хотя бы только свою жизнь и оружие. Ведь нет никакой возможности везти и нести имущество и одновременно сражаться с врагами.

(14) Когда мы пришли в эллинские города, например в Трапезунт, где нам предоставили базар, мы покупали продовольствие за деньги, а в ответ на оказанное нам уважение и из благодарности за отпущенные войску подарки, мы со своей стороны почитали их (трапезунтцев) и держались вдали от тех варваров, с которыми они дружили. А их врагам, против которых они нас водили, мы, по мере сил, причиняли зло. (15) Спросите у них самих, что они о нас думают, так как в нашей среде есть люди, посланные с нами по дружбе из Трапезунта в качестве проводников.

(16) Если мы приходим куда-нибудь, где не располагаем базаром, будь то варварская или эллинская земля, мы сами берём продовольствие, но не из заносчивости, а по необходимости»…

Он отложил книгу.

Соколов подумал, что вполне может быть доволен собой. За какие-то полчаса обнулил прекрасно подготовленную операцию большевиков с их «Семьёй императрицы». Причём, сделал это не без изящества.

Он тихо улыбнулся и попытался представить самого себя со стороны – актёра-любителя, мастерски сыгравшего нелёгкую роль, когда приходилось на ходу импровизировать. «И откуда у тебя, братец, столько вдохновения обнаружилось? – спросил он сам себя.

Но тут же радость растаяла. Что теперь делать с таинственно явившейся и тут же исчезнувшей «великой княжной»? Если бы круг свидетелей ограничился только полуграмотными железнодорожными сторожами, показания которых оказались никуда не годными, несмотря на все старания капитана Кирсты. Но – доктор Уткин! С ним-то как? В его свидетельствах ни единого изъяна, ни одной трещины. И несгибаемая, абсолютная уверенность.

Классически неразрешимое противоречие. Как его разрешить? Он не знал, и ничего разумного в голову не приходило. «Ладно, подумаем завтра, – решил Соколов. – А теперь спать – долго, крепко, до конечной станции…»

И сию же секунду уснул, книга выпала из рук и шлёпнулась на пол.

Тихонько поднялся с дивана Степных, поднял книгу и аккуратно положил на столик. Приложил парусом ладонь к верху лампового стекла, дунул на неё и погасил огонь.

Следователь Соколов решил прямо с вокзала, не попив даже чаю, немедленно идти к генералу Дидериксу и отчитаться о командировке.

Поручик Соколов, узнав, где ближайшая офицерская столовая, решил искать, тоже немедленно, способ поскорее вернуться в Пермь.

Следователь выписал на всякий случай поручику повестку, где указал, что поручик был допрошен по важнейшему делу, не терпящему отлагательств. Дело же стоит на контроле у самого Верховного правителя.

Поручик аккуратно сложил вчетверо повестку, сунул в нагрудный карман френча и застегнул пуговицу. И вдруг спросил, простодушно глядя следователю в стеклянный глаз:

– А почему бы не назвать его президентом? Как у людей теперь принято.

– Кого назвать? – удивился следователь. – И у каких людей?

– Адмирала. Ведь в Европе сейчас все президенты.

Следователь с полминуты разглядывал поручика единственным глазом.

– Во-первых, юноша, в Европе только одна страна имеет президента – Франция. Все остальные – монархии. Почти все. И потом, зачем президентом? Может, сразу царём Колчака?

Однако поручик почувствовал подвох и увернулся:

– Царём? Так ведь у нас ещё династия есть, действующая, законная… Великий князь Михаил, иностранцы пишут, в Сиаме остановился. Только чего ждёт, почему не здесь?

– Пишут? Вы читали сами?

– Сам не читал. Штабные читали и рассказывали, как Родзянко с Керенским у Михаила власть отобрали, законную. Ещё на престол не взошёл, а его и скинули. Здесь ему надо быть, а не у косоглазых скитаться. Тем более что… – тут поручик неожиданно замолчал и стал внимательно рассматривать носки своих изрядно потасканных, но тщательно вычищенных сапог.

– Тем более что? – переспросил следователь.

Вздохнув глубоко, поручик махнул рукой:

– Да так, пустое. Болтовня армейская…

– Болтовня не всегда пустое, – возразил следователь. – Иногда и в ней смысл можно найти. Продолжайте, поручик, я слушаю.

– Знаете ли, господин следователь, – смутился поручик. – Я и сам доносов не люблю. И доносчиков.

– А разве у нас официальный разговор? Я вас не допрашиваю, вы показаний не даёте, сиречь, не доносите. Так что же?

Поручик повздыхал, поборолся с собой и сказал, наконец:

– Так, разговоры… Среди офицерства и среди нижних чинов. Солдаты и офицеры мне доверяют, и я никого не назову.

– И не надо, – поддержал следователь. – Так и о чём же?

– Скажу. Но только для того, чтобы вы, как законник, знали, о чем армия думает, – решительно сказал поручик. – А армия… не любит Верховного. И всё его окружение. Не доверяет.

– Откуда же это недоверие? Ведь положение, кажется, с каждым днём лучше?

– Вчера голодному дали корку, сегодня – полторы, стало лучше. Ничего в крупном не меняется. Главное – Верховного назначили нам англичане с чехами. Сами они кто? Жулики, воры и мерзавцы. Кому Верховный больше всего доверяет? Самозванцу Гайде и палачу Зайчеку. Потом, с чего это вдруг адмирал взялся по суше корабли водить? Куда он разбазарил государственное золото? Почему в главных друзьях у него немец Гайдль? А эта его переводчица Тимирёва? Какая она переводчица – бордельная подружонка она, вот кто! Совсем стыд потерял. Отбил жену у лучшего друга, таскает её за собой, куда не след, с военными секретами делится… А сам женат и пятерых детей по заграницам прячет. Я не хочу сказать, что всё это правда, – спохватился поручик. – Народная молва – не более того. Но она выдаёт настроения людей. Им завтра в бой, а стрелять в таких же русских не очень-то и хочется. Главное, зачем. Чтобы старую власть вернуть? Или эсеров с кадетами на шею народу посадить?.. Вот что я хотел сказать вам, Николай Алексеевич напоследок. И не жалею.

– У Колчака всего один сын, – сумрачно отозвался следователь. – В Париже жена и сын от красных спасаются и от тех же эсеров.

– Всё равно, гражданин следователь. Нет в армии доверия к командирам. Не ко всем, конечно. Каппелю верят, ещё Войцеховскому, а вот Пепеляеву и всем чехам, друзьям Колчака, – ни на грош. Особенно его приятелю Сыровому, бандиту одноглазому! – тут поручик покраснел, спохватился из-за «одноглазого» и торопливо прибавил, чтобы смазать впечатление: – Я для чего это говорю: когда дойдёт дело до крупного, до решающих боев – солдаты побегут к красным. Сегодня перевес численный на нашей стороне. Но мысли солдата – за линией фронта. Наш прислушивается к разговорам о том, что у красных солдата кормят, тепло одевают, не оскорбляют. Зуботычины там запрещены, красный солдат идёт в бой обутым, вооружений у них полно, офицеры не воруют. А ещё солдаты, особенно, старые, повторных сроков, помнят, как совсем недавно на германском фронте отцы-командиры вели их, почти безоружными, на убой под немецкие снаряды… С чего же, дескать, сейчас этим же командирам солдата жалеть?

Поручик разгорячился, и следователь предложил ему говорить потише.

– Но это я не о себе! – снова на всякий случай спохватился поручик Соколов. – У меня лично совсем другое настроение и другие мысли. Не ошибочные, в отличие от тех, которые я вам сейчас просто пересказал. Для сведения вашего – не более того. Таких, ошибающихся, среди солдат и офицеров не очень много. Я сам до конца верю нашему Верховному правителю России единой и неделимой.

Следователь Соколов на то сказал, что это очень хорошо, и с такими настроениями, как у поручика, бойцы Сибирской армии и Добровольческой скоро погонят большевиков, а чехов и остальных иностранцев перевешают. Не всех, конечно, а явных мерзавцев. И что он, следователь, не сомневается, что ещё услышит о подвигах его, поручика, в будущих сражениях. А сейчас, если поручик не против, следователь с ним попрощается: дела, и с каждой минутой их становится все больше.

Генерал Дидерикс был бледен, как после бессонной ночи, и чем-то озабочен. Он делал вид, что внимательно слушает Соколова, но думал о чем-то своём. И только когда Соколов дошёл до свидетельницы Мутных, оживился:

– Блестящий ход! – восхитился он. – Да вы просто гений, Николай Алексеевич!

– Рутинное дело, обычная работа.

– Да уж – обычная… Работа, может, и обычная, но результаты!.. Скажите, что же нам делать с этим Шерлоком Холмсом из военного розыска? Вред от кипучей инициативы Кирсты очевиден. Хорошо на большевичков поработал, теперь должен ответить. Осталось решить, как.

– Вы спрашиваете моё мнение? Отвечу: достаточно отстранить от дела.

– Не слишком ли большая награда? Тут измена просматривается. Может, неосознанная, но какое нам дело до его сознания! Согласны?

Соколов медленно покачал головой, вспомнив слова поручика о настроениях в армии.

– Вам может не понравиться моё мнение, генерал, и, возможно, вы будете правы… Но в наших обстоятельствах немаловажно, какое мнение среди личного состава вызовут слишком жёсткие меры, особенно, среди офицерства.

– Мнения? – удивился Дидерикс. – Наши офицеры не могут иметь мнения о решениях командования. Их дело выполнять приказы и больше ничего.

– Не обессудьте, Михаил Константинович, но так было до Февраля. Февральский переворот не только страну, но и мозги наших сограждан переворотил. Офицеров в том числе. Кроме того, прежде чем применить любые репрессии к Кирсте, надо иметь и, если надо, предъявить достаточные основания – материальные улики, доказательства. В противном случае арест Кирсты вызовет напряжение и без того нелёгкой обстановки.

– Да полноте, Николай Алексеевич! Здесь армия, а не партийное собрание, никому до Кирсты дела нет.

– Дай Бог. Тем не менее, надо подумать.

Дидерикс нахмурился:

– Что вы предлагаете? Это ведь ваша работа – искать улики. Чтоб наказание стало не очень жестоким… Вам ведь этого хочется?

– Именно. Будут улики. Это может быть, скажем, некая компрометирующая информация… Не слухи, которые к делу не пришьёшь. Нужен документ. К примеру, собственноручная записка Кирсты о злоупотреблении, которое он готовит. Допустим, подкуп свидетелей. Да – пусть он в своей записке сообщит кому-либо из своих, неважно кому: «Дело принимает уголовный характер. Необходимо подкупить свидетелей».

– В собственноручной записке? – удивился Дидерикс. – Как же вы намерены добиться от него такой записки? Продиктуете ему?

– И без его участия обойдёмся. Образец почерка Кирсты имеется.

На лице Дидерикса появилась брезгливая усмешка:

– Похоже, вы считаете такой способ вполне достойным… – не скрывая отвращения, сказал он.

– В нашей ситуации вполне достойный. Сейчас не до конногвардейских предрассудков, – отрезал Соколов. – Сначала надо получить результат. А потом можно будет поспорить о способе. После победы. Когда всем на свете будет наплевать на какую-то записку.

– И как же вы намерены использовать эту…достойнуюзаписку? – осведомился Дидерикс.

– Никак.Поддельнуюзаписку, – с вызовом сообщил Соколов, – я просто передам по начальству, то есть вам.

– Поступайте, как считаете нужным. Только меня не впутывайте.

– Я прекрасно помню, генерал, что ваша задача – осуществлять общий надзор за следствием, а не заниматься фальсификациями документов. Нам же главное – убрать с дороги фантазёра, опасного своей чрезмерной, хотя, безусловно, искренней активностью. Переведёте его в действующую армию и достаточно.

Соколов поднялся, одёрнул пиджак:

– У меня всё на этот час. Могу быть свободен?

Дидерикс, прищурившись, коротко глянул на него снизу вверх.

– Так и подмывает меня спросить, господин следователь: ваша настоящая фамилия, случайно, не Макиавелли?

– И даже не Борджиа, – холодно отпарировал Соколов. – Позвольте откланяться?

– Позволяю, – бросил Дидерикс, но тут же спохватился и, чтобы стереть неловкость, встал и протянул Соколову руку. – Благодарю вас, Николай Алексеевич. Вы сделали огромное дело в Перми.

– Рутина, – повторил Соколов. – Кстати, Михаил Константинович, вам что-нибудь известно о судьбе другого Михаила – Александровича?

– Несостоявшегося царя?

– Да, великого князя. Говорят, он скрывается в Сиаме. Это так?

– По-моему, сплетни, – заявил генерал Дидерикс. – Но зато у меня есть другие, очень интересные новости для вас. Специально на десерт оставил. Я о другом фигуранте, очень важном для нас. Комиссар Яковлев.

– А что комиссар Яковлев? – встрепенулся Соколов. – Разве Зайчек его не замучил?

– Представьте себе, жив и очень здоров.

– И где же он?

– У Зайчека. Но абсолютно невредим. Инквизитору на этот раз почему-то не захотелось свежей крови. Вёл разные дискуссии с высокопоставленным большевиком. Очень странно, не находите?

– Дискуссия с большевиком? С лицом, приближенным Ленину и Свердлову? Мы же не знаем, какие у Зайчека соображения.

– Да, вы не знаете главного, – сказал Дидерикс. – Комиссар Яковлев теперь не только важный пленный и уникальный свидетель. Вечером у него встреча с Верховным. Колчак очень хочет его видеть…

Придя к себе в вагон, Соколов решил: завтра и никак не позже надо увидеть Яковлева и подробнейше допросить. Мало ли что придёт в голову Зайчеку послезавтра.

Так что же на самом деле произошло в ипатьевском особняке в ночь с 16 на 17 июля?

16. ВЕЧЕР 16 ИЮЛЯ. СХИИГУМЕНИЯ МАГДАЛИНА

Схиигумения Магдалина (Досманова)

СЕРЕБРЯНЫЕ швейцарские часики показывали девять с четвертью. Времени достаточно: сбор назначен на десять вечера, можно не торопясь переодеться и проверить оружие.

Хотела Новосильцева снова завязать часики в носовой платок и сунуть в потайной кармашек подрясника, но остановилась. Сегодня она уже не монахиня и может, наконец, носить часы открыто. Пристегнула к запястью серебряный, из тонкой скани браслет с часами, отвела руку в сторону, полюбовалась.

И в этот момент монахиня Георгия исчезла. Снова появилась Евдокия Фёдоровна Новосильцева, бывший агент первой категории разведуправления царского генерального штаба, а теперь помощница чрезвычайного красного комиссара Василия Васильевича Яковлева и его невенчанная жена.

Комиссар Яковлев, знаменитый боевик и руководитель вооружённой группы уральских большевиков, занимался, в основном, экспроприациями, проще говоря, ограблениями банков, почтовых поездов. Так он пополнял партийную кассу. Официально большевики были против ограблений и разбоя. И дабы не компрометировать свою партию в случае ареста и суда, боевики Константина Мячина – таким было его настоящее имя – выходили из РСДРП (б)[43], а после очередного удачного ограбления снова в партии восстанавливались.

Бесстрашному и изобретательному Мячину удавались самые опасные операции. Он легко уходил из любых полицейских ловушек и тут же организовывал новые налёты. Боевики их именовали по-научному – «экспроприации» или «эксы», дабы разбой не воспринимался как обычное уголовное преступление. Теперь оно было покрыто маскировочным политическим лаком. Кроме того, большевицкие боевики отличались от эсеровских. Эсеры были убийцами. Уничтожая крупных чиновников империи, они рассчитывали принудить правительство к социальным реформам. В этом смысле большевики были вегетарианцами, им нужны были только деньги, а если при налётах погибали жандармы или охранники, так только в тех случаях, когда избежать убийств было невозможно.

Последней удачей Яковлева-Мячина стало ограбление почтового поезда в Миассе. Кроме нескольких мешков ассигнаций на полмиллиона рублей, боевики захватили около 40 килограммов золота. История эта прогремела на всю империю. Писатель Максим Горький даже вставил её в свой роман «Жизнь Клима Самгина».

Однако на этот раз Мячину пришлось нелегко. Полиция объявила на него настоящую охоту, наступала ему на пятки. И ему пришлось искать спасения за границей.

С фальшивым паспортом на имя Яковлева знаменитый боевик скрывался несколько лет в Бельгии и вернулся в Россию только осенью 1917 года. С этого момента он, как и многие видные большевики, жил под чужим именем, которое постепенно превратилось в его собственное.

Именно Яковлеву, бесстрашному и находчивому члену партии, вожди красной России Ленин и Свердлов поручили весной 1918 года вывезти из Тобольска в Москву семью бывшего императора Николая Романова. Он поначалу смог взять только часть «багажа» (так условно именовалась семья Романовых) – Николая, Александру и среднюю дочь Марию. Однако дальше Екатеринбурга Яковлев не проехал. «Багаж» перехватили местные большевики и объявили, что в Москву Романовых не пропустят.

Тогда никто не догадывался, что неожиданная смелость уральцев – результат двойной игры Свердлова. Ещё недавно неприметный и малоизвестный провинциальный большевик вдруг стал первым человеком в РСФСР – главой советского государства. Позже стали известны его связи с Якобом Шиффом и через него с еврейским банковским капиталом Соединённых Североамериканских Штатов. Шифф резонно полагал, что большевики, готовившие открытый суд над бывшим царём, непременно предложат Николаю Романову сделку – жизнь ему и свободу семье в обмен на личное золото царя в английском банке «Братья Беринг». Упускать романовские активы ни Якоб Шифф, ни его американские собратья не собирались.

Потерпев унизительное поражение на Урале, Яковлев поначалу не осознал, что его полоса везения закончилась. И невыполненное задание Ленина и Свердлова станет не просто неудачей. А катастрофой, которая перевернёт всю его жизнь.

Но тогда, в апреле 1918 года, он подчинился и передал Романовых местным, распустил отряд. А сам вместе с Новосильцевой и бессменным ординарцем матросом с «Авроры» Павлом Гончарюком перешёл в Екатеринбурге на нелегальное положение. Смириться с позорной неудачей боевик Мячин не мог. Перехват местными Романовых он воспринял как личное оскорбление. Такого Яковлев простить не мог никому.

Так в Ново-Тихвинском женском монастыре появились беженцы с советской территории – чёрный монах брат Василий, странник, и монахиня петроградского Иоанновского монастыря сестра Георгия.

Сопровождал и охранял сестру Георгию её родственник, бывший матрос с «Авроры». Матроса поселили в странноприимном доме. Особой набожностью усатый моряк не отличался. Зато был при оружии и несколько раз вышибал из монастыря вымогателей и грабителей.

Побыв некоторое время в роли чернеца и собрав нужные сведения, Яковлев дождался, когда прибудут остальные Романовы. И, после серьёзных сомнений и колебаний, решил открыться схиигумении[44]монастыря матери Магдалине:

– Цель у меня простая, матушка. Здесь семье Романовых грозит убийство. Местные большевики уже пытались расстрелять Государя, его жену и дочь по дороге в Тюмень, когда я их сюда вёз из Тобольска. Тогда мне удалось отбиться и сохранить Романовых. Теперь же местные ждут только момента. А подчиниться Москве уральский совдеп даже не думает. Я хочу всё же выполнить приказ своего начальства и местным помешать.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что твои московские большевики лучше? Сначала скинули Государя, загнали на кудыкину гору, а теперь вдруг подобрели! Может, и трон Государю возвратить надумали? – не поверила мать Магдалина.

– Трон возвратить – это вряд ли. Но вы ошибаетесь в другом. Не большевики лишили трона императора Николая Александровича, а его генералы и самые близкие родственники. Не Ленин загнал Романовых в Тобольск, а Временное правительство. Все от Николая Александровича отказались – все! И первым – его любимый двоюродный брат, король Англии. Сначала согласился приютить петроградских родственников, а потом вдруг отказал. Думаю, на банковские счета Романовых позарился. Так-то, матушка.

– Да быть того не может! – воскликнула поражённая настоятельница и перекрестилась. – Врёшь и не краснеешь.

– Потому и не краснею, что правду говорю. Кабы честно повёл себя король Георг, были Романовы сейчас в Англии. Кстати, король и Государыне родственник, его отец был женат на тётке Александры Фёдоровны.

– Так ты их из огня в полымя! И, конечно, хочешь, чтоб я тебя благословила? Не будет такого.

– Поймите, мать Магдалина, – продолжал убеждать её Яковлев. – Здесь их всех непременно убьют. У Москвы другие намерения, говорю вам от чистого сердца, верьте мне. Есть договорённость с немцами передать им императрицу и детей. Николаю же будет суд.

– Кто же, кроме Бога, может судить кесаря? – возмутилась схиигумения.

– Николай Романов давно не царь. А гражданина Романова будет судить гражданский суд.

– И присудит к расстрелу!

– А же вам пытаюсь растолковать, а вы ничего понимать не желаете! Верный расстрел – это здесь! – раздражаясь, отрезал Яковлев. – В советской России смертная казнь отменена. Судить его будут, прежде всего, за то, что он втянул Россию в войну. Стараясь сделать приятное своим французским друзьям, отправил на смерть шесть миллионов русских людей, крестьян, в первую очередь. И довоевался: империя в разрухе, в городах начинается голод, эпидемии, кровь льётся по всей России. Реками! Когда братоубийство прекратится, Бог весть. Так что, каким ни окажется приговор, главное, там, в Москве, Николай останется живым. А дальше видно будет. Советской власти лишние враги среди других держав из-за никому не нужного бывшего царя ни к чему.

– Среди каких таких держав?

– Европейских. И американских тоже.

Ещё недавно мать Магдалина была простой монахиней Пелагеей Досмановой. Родилась она купеческой семье. Двенадцатилетней девочкой родители отдали её в Ново-Тихвинский монастырь, чтобы молилась о своей семье. Первое послушание Пелагея проходила на епархиальном свечном заводе. Со времени очень хорошо изучила монастырское хозяйство, вошла в дела и стала вести их настолько удачно, что заслужила одобрение епархиального начальства. Политикой Пелагея Досманова, естественно, не интересовалась. И совершенно не разбиралась в хитросплетениях родственных связей европейских монархов.

– Мать Николая Александровича – датская принцесса, – продолжил Яковлев. – Английский король, как я уже сказал, ему двоюродный брат. Кайзер Вильгельм – близкий родственник и ему, и Александре Фёдоровне. Королева Виктория, мать английского короля, – родная бабушка нашей бывшей императрицы. Покуда царь с семьёй здесь, он всё равно что за краем света. Никому до него дела нет, даже самым близким. У

Кайзер Германии Вильгельм II Гогенцоллерн. 1918 г.

них свои хлопоты. Теперь все так живут: каждый за себя. Но в Москве, в Европе, Николай будет перед глазами послов и посланников, газетчиков, шпионов разных. И отмахнуться от него не сможет никто. А вам, матушка, надо выбрать. Причём, немедленно! Потому что сегодня я уезжаю в Москву. Или вы помогаете мне, красному комиссару, увезти Романовых с детьми. Про детей, кстати, не забыли? У них пятеро детей, причём, один смертельно болен… Или, отказав мне, вы тем поможете местной власти и чекистам безнаказанно Романовых уничтожить.

Мать Магдалина отвернулась, подошла к образу Богородицы Тихвинской, стала на колени и шёпотом молилась с четверть часа. Яковлев терпеливо ждал.

Наконец настоятельница встала с колен, оправила рясу. Некоторое время молчала, словно прислушивалась к себе, потом подошла к Яковлеву, пристально глядя ему в глаза. Будто читала в них нечто-то важное. Наконец сказала:

– Чего же ты, братец, от меня хочешь?

– Ничего особенного. Приют для сестры Георгии и матроса. Они будут наблюдать за Семьёй до моего возвращения из Москвы.

Настоятельница вздохнула:

– Наклони голову.

Положила свою мягкую лёгкую ладонь на голову комиссара:

– Благослови, Господь, на доброе дело… Твои могут остаться в обители. Никто не узнает.

И уже прощаясь, вдруг спросила:

– А что, «сестра» твоя – не носит в себе?

От неожиданности Яковлев ничего вразумительного не сказал, только пробормотал что-то невнятное и поспешил на вокзал.

В Москве Ленин и Свердлов приняли Яковлева сразу.

Ленин выслушал его доклад в мрачном молчании. Вопреки своей привычке, вопросов не задавал. Лицо его время от времени покрывалось неровными красными пятнами, а на углах калмыцких скул перекатывались желваки. Вождь большевиков и председатель Совнаркома был зол, чего и не скрывал.

Зато Яков Михайлович переливался разными чувствами, словно рыбка бирюзовая радужница переливается всеми цветами радуги. Ойкал, когда Яковлев рассказывал, как едва не открыл огонь по отрядам Заславского и Бусяцкого, получивших приказ Уралсовета расстрелять Романовых по дороге в Тюмень. Горестно вздыхал, словно впервые услышал о решении комиссара пробиваться в Москву через Омск. И вдруг зааплодировал, когда комиссар рассказывал о своей хитрости: поезд его отъехал из Тюмени с десяток вёрст в сторону Екатеринбурга, а потом с потушенными огнями и на предельной скорости двинулся в обратном направлении – на Омск. Печально разводил руками и поднимал острые черные глаза к потолку, когда Яковлев недоумевал, зачем Свердлов пошёл на поводу у уральцев и приказал ему оставить Романовых в Екатеринбурге.

– Я, признаться, до сих пор вместе с Василием Васильевичем тоже не могу понять причины и цели вашего решения, дорогой Яков Михайлович! – бросил Ленин.

– Ой, Владимир Ильич! – запричитал Свердлов, вздымая руки, как раввин на молитве.

И вдруг сбросил маску бедного еврея, которого преследует и мучит весь мир. Его пенсне сверкнуло холодным огнём, голос приобрёл обычную железную твёрдость.

– Отвечаю, товарищ Ленин, – веско сказал Свердлов. – Ответ мой простой. Я давно говорил: мы не понимаем до конца местных уральских товарищей. Они ещё не сепаратисты, конечно, но желают быть самостоятельными. Если они решили Романовых не выпускать, значит, не выпустят. Есть у нас средства принудить уральцев? Нет таких средств. Так пусть лучше всё выглядит так, что это мы, а не они, решили оставить Романовых на Урале. Чтоб не толкать уральцев на открытое неподчинение. Нам это надо – неподчинение нашей центральной власти? Нам это не надо. Мы не можем терять огромный промышленный край с сильным пролетариатом. Выбор перед нами простой – или какая-то кучка гемофиликов или уральский пролетариат, горные богатства, армия умельцев. Я не жду вашего ответа, Владимир Ильич, – заявил Свердлов. – Потому что знаю ваши мысли.

– Вот так новость! – расхохотался Ленин. – Я порой сам не знаю ничего о собственных мыслях – откуда какая берётся и куда убежит. А Яков Михайлович знает! Вот счастье-то! Спасибо вам, дорогой товарищ. Учту на будущее.

– Я также знаю уральцев, – не обращая внимания на выпад Ленина, продолжил Свердлов. – Они могли и товарища Василия не выпустить. В итоге мы получили бы ненужные трупы – комиссара Яковлева, его бойцов. Да и Романовых уральцы в момент закопали бы. Хорошо если мёртвыми, а то и живыми могли бы. Такое бывает при всяких революциях… А так и товарищ Яковлев здесь, целый и невредимый, и Романовы живы. Все ещё живы! И у нас таки не потерян шанс их оттуда извлечь.

– Не потерян, думаете? – хмуро переспросил Ленин. – Да ваш Голощёкин мне уже горло перегрыз из-за них.

И едко добавил:

– Уральский рабочий класс, понимаете ли, о единственном счастье мечтает: перерезать Романовых! Когда от них никакого вреда.

– Логика всех революций неизбежно ведёт к уничтожению монархов всех династий, – упрямо заявил Свердлов. – Даже декабристы, которых вы так уважаете, Владимир Ильич, первой задачей поставили: поголовное истребление Романовых. До последнего ребёнка. Даже французские революционеры…

– Даже французские революционеры, – перебил его Ленин, – казнили только главных Бурбонов – Людовика и Марию-Антуанетту. Но дофина пощадили.

– И все-таки, логика всех революций… – упрямо продолжил Свердлов.

– Ах эта логика революций! – насмешливо подхватил Ленин. – Да будет вам известно, любезнейший глава пролетарского государства, что любая логика любой революции, прежде всего, должна подчиняться соображениям настоящей, сиюминутной, и ещё больше – отдалённой политической пользы.

– Но… – поднял правую бровь Свердлов. – Мировая революция, о которой говорили Карл Маркс и Фридрих Энгельс…

– Яков Михайлович, – усмехнулся Ленин и сожалением посмотрел на Свердлова. – Если к вам пришла свежая мысль, о которой я, в отличие от вас, не знаю и догадаться не могу, то уместнее её развернуть на страницах «Правды». Я догадываюсь: вы по своей доброте душевной хотите мне помочь. И напомнить, что говорили святые угодники Маркс и Энгельс в евангелии под названием «Капитал» и в своих апостольских посланиях к пролетариату всего мира. Но, как ни странно, я помню главное: отцы коммунизма твёрдо были убеждены, что социалистическая революция наступит во всех странах Европы одновременно. Или, как минимум, в самых развитых капиталистических государствах. И это по науке. А что в жизни? Социалистическая революция случилась в стране, где капитал едва только начал развиваться. В государстве, представляющем собой самое слабое звено в цепи империализма. Мы знаем, по науке, что движущей революционной силой должен быть промышленный пролетариат. Но в России почему-то всё идёт не по науке, не по марксизму. В первой социалистической революции, в 1905 году, главной движущей силой, как вы знаете, оказались крестьяне. И революция была подавлена не только оттого, что у царя оказался премьером оказался беспощадный Столыпин. Но и потому, что лучшие друзья крестьян, их политические душеприказчики – эсеры – оказались не способны возглавить серьёзное движение. Людей из-за угла убивать – это да, тут эсерам равных нет. А мы тогда были ещё слишком слабы. И поэтому вместо системного политического процесса, Россия получила стихийные бунты, поджоги помещичьих усадеб, грабежи, убийства помещиков, священников, полицейских и другие разного рода зверства. Революционные протесты выродились в пошлый бандитизм.

Свердлов пожал плечами и сказал с лёгкой обидой:

– Не понимаю, товарищ Ленин, зачем вы имеете всё это мне вспоминать. Как будто я тогда жил на Луне. А я таки не на Луне жил, я на Урале был агентом нашего центрального комитета.

Хитро прищурившись, Ленин взял Свердлова под руку и добродушно ответил:

– Да-да, батенька, вы уж простите меня, старика, что повторяю столь элементарные вещи. Но это я к тому, что жизнь сложнее самых красивых теорий. Даже таких замечательных и научно обоснованных, как марксизм. Скажу вам чистосердечно: лично я не знаю, какую истину из своих бород вычесали бы Маркс и Энгельс, окажись они сегодня, сейчас в России, рядом с нами, в этой комнате. Впрочем, полагаю, что они поддержали бы меня и сказали: живой царь сейчас советской власти нужнее, чем мёртвый. Это я сто раз обосновывал. Даже Лев Давыдович со мной согласился.

– Не имею чести знать, Владимир Ильич, о чём вы говорили с Троцким, – смиренно произнес Свердлов, освобождая руку. – Но, наверное, всё надо ещё и ещё раз взвесить. И вывести баланс – в чью пользу сальдо. В смысле, идея, – он посмотрел на Ленина поверх пенсне.

– Идея… – фыркнул Ленин. – Идея здесь глобальная! Планетарная! Троцкий уже продумал, как организовать суд – передавать ход процесса через открытое радио, текстом на разных языках для всей планеты. И вся планета к концу процесса, ужаснувшись преступлениям царизма как политического устройства общества, несомненно, придёт к неминуемому выводу: наш захват власти в октябре был продиктован самой историей. Мы явились единственными спасителями России, а, может, и всей европейской цивилизации, открыв дорогу к подлинному народовластию. И именно поэтому наша власть, советская, в высшей степени легитимна, и в её законности могут сомневаться лишь крайне реакционные, отжившие своё империалистические слои эксплуататорских классов или совсем уже безмозглые политические деятели. Мы суть законные преемники государственной власти империи! Поэтому нас простообязаныпризнать все правительства мира! Вот такая идея… была! – отмахнулся Ленин и остро глянул на Свердлова. – А пока… – он вздохнул. – Пока нас изображают мелкой разбойничьей шайкой, которая хватила дубинкой сзади по башке законных правителей страны. А ведь нам не в пустыне жить – без связей, договоров, без международной торговли… И всё из-за ваших вождей неведомого уральского племени, каких-то команчей. Какое дело испортили! Правда, надеюсь, не до конца. Вы, Яков Михайлович, подумайте всё-таки, как нам извлечь Романовых. Контролируйте уральских красных царьков ежедневно, держите их за воротник, чтобы не взбрыкнули в самый неподходящий момент.

Свердлов собирался с ответом недолго.

– Товарищи уральцы дали гарантии, что жизнь Романовым сохранят. Если ничего особого не стрясётся.

– Что же, посмотрим, чего стоят их гарантии! – ворчливо сказал Ленин. – Теперь: как нам дальше распорядиться товарищем Яковлевым? Он ценный кадр для партии, создавал Чрезвычайную комиссию, был заместителем Дзержинского. Надо использовать Василия Васильевича на ответственном участке.

Свердлов сначала озадаченно взялся за свою бородку – чёрную, сверкающую глянцем, как начищенный офицерский сапог, и спросил вкрадчиво:

– Так мы ж как будто таки уже нашли для товарища Яковлева достойное применение?

– Ах, да, в самом деле! – спохватился Ленин. – Вылетело из головы. Но вы-то, Яков Михайлович, всё о моих мыслях знаете. Отчего молчите? – упрекнул он.

– Константин, слушай, – обратился Свердлов к Яковлеву. – Тут такое дело. Создаётся новый Самаро-Оренбургский фронт. Собственно, уже создан. Есть материальная основа, разворачиваем тыловое снабжение, формируется личный состав. Пошла мобилизация двух призывных возрастов – подскребаем остатки после царя. Не хватает только достойного командующего фронтом. Партия решила назначить тебя. Приступай немедленно. Всяческая поддержка ЦИКа и Совнаркома тебе обеспечена. Если что, можешь прямо к нам с Владимиром Ильичем обращаться, помимо Троцкого.

Предложение настолько удивило Яковлева, что он слов сразу не нашёл.

– Однако… – произнес он, глядя на Ленина, но тот почему-то смотрел в сторону, разглядывая книжный шкаф с немецкими изданиями трудов Маркса и Энгельса.

Яковлев откашлялся.

– Совершенно неожиданно, – произнес, словно извиняясь. – Но ведь я не настолько профессионал, в Академии Генштаба не учился. Одно дело ротой командовать, даже батальоном, но фронтом… Тут грамотный спец нужен.

– Будет тебе такой спец! – весело пообещал Свердлов. – Товарищ Подвойский подойдёт?

– Николай Ильич? Председатель военно-революционного комитета?

– А чем тебе плох?

– Но… я слышал, что именно Подвойский только что назначен командующим. Или нет?

– Вчера – был, – согласился Свердлов. – А сегодня мы переиграли. Командующий – ты, а Подвойский твой консультант и советник.

– Подвойский – консультант? – с ещё большим сомнением произнес Яковлев. – Так ведь он совсем не военный человек. Помнится, Николай Ильич в духовной семинарии учился. И закончил ли? Потом партийные газеты выпускал, в издательствах работал…

Он посмотрел вопросительно на Ленина, но тот продолжал упорно изучать готический шрифт на корешках книг. Почувствовал взгляд Яковлева, быстро глянул на комиссара и нетерпеливо передёрнул плечами. И Яковлев понял: слова не нужны, всё решено, не трать времени впустую. От Ленина помощи не будет. Мало того, Ленин, демонстративно хмурясь, подошёл к вешалке. Снял своё летнее пальто и стал одеваться, медленно и тщательно застёгивая пуговицы.

– На месте разберёшься, кто учился и чему, – нетерпеливо заявил Свердлов. – Ещё тебе будет помогать товарищ Антонов-Овсеенко. Он присоединится к вам через три-четыре дня. А ты отправляйся немедленно. Мандат твой готов, получишь у Горбунова.

Дурные предчувствия оправдались в первый же день после прибытия на фронт. Теперь Яковлев окончательно понял, что его просто отодвинули с глаз долой подальше от Кремля. Это было второе унижение после екатеринбургского.

Подвойский наотрез отказался ему подчиняться. Наоборот, сам потребовал от Яковлева безусловного подчинения. Не появился и товарищ Владимир. У Антонова-Овсеенко оказались дела более важные и совсем в другом месте.

Второе унижение и второй удар лично от Свердлова. Первый был в прошлом году. Тогда Свердлов назначил Яковлева военным комиссаром Урала. Но, прибыв в Екатеринбург, Яковлев застал в должности… Голощёкина, назначенного днём раньше. И тем же Свердловым.

Тогда Свердлов извинялся, уверял, что вышла случайная ошибка, путаница. Время такое, тяжёлое, Яковлев должен понять. В новом советском государственном аппарате уже обнаружилась старорежимная зараза – полный бюрократизм. Никто ни за что не хочет нести ответственность. И, примирения ради, Свердлов предложил Яковлеву заняться хлебозаготовками. Когда же Яковлев пригнал из восточных губерний в Петроград и потом в Москву несколько эшелонов с зерном, Свердлов и Ленин отправили его в Тобольск.

Теперь он окончательно убедился, что другого выхода у него нет: надо играть свою игру.

Выправив в штабе фронта документы, которые сам и подписал и скрепил печатями, Яковлев связался со своими товарищами по боёвке Зенцовым, Чудиновым и Гузаковым. Потом доложил Подвойскому, что отправляется в инспекционную поездку по фронту.

– Поезжай, – равнодушно сказал Подвойский. – Только не лей там крови.

Он намекал на недавнюю командировку, когда Яковлев сместил с должности и арестовал командира 1-го Уральского пехотного полка Василия Блюхера за рукоприкладство. Подвойский восстановил Блюхера в должности уже на другой день. Правда, мордобой в полку прекратился.

Бронепоезд из четырёх блиндированных вагонов «соломенного» командующего, тайно оставил расположение Самаро-Оренбургского фронта.

Оставив поезд на станции Екатеринбург-II, Василий Яковлев ночью отправился в Ново-Тихвинский женский монастырь. Здесь его уже ждали Зенцов, Чудинов, Гузаков и Новосильцева с матросом Гончарюком.

Несколько дней ему понадобилось для встреч со своими людьми, тоже уфимцами, бывшими членами боёвки. Одни служили в местном Совдепе, другие в чека, в военном комиссариате и на телеграфе. После чего приступил к тщательной разработке операции. Как всегда, дерзкой. И самой важной в его жизни.

Разостлав на столе газету, Новосильцева поставила на неё склянку с жёлтым оружейным маслом, два крошечных ёршика – жёсткий и мягкий – и клочок ветоши. Быстро разобрала никелированный бельгийский браунинг FN M1910 с обоймой на девять патронов и принялась его чистить. Несколько раз останавливалась, прислушиваясь к звукам в коридоре. Кельи изнутри не запирались, и не хватало, чтобы кто-либо из монахинь увидел сестру Георгию не только с дорогими часиками, но и с пистолетом. Хотя все сёстры, безусловно, видели, что монахиня она странная. Пропускает службы, не знает многих молитв, не знает устава монастырской жизни. Уходит из обители и возвращается, когда хочет, часто без ведома схиигумении. Некоторые доносили на неё матери Магдалине, но схиигумения доносы сразу пресекла и запретила любые разговоры о необычной монахине. Скоро Георгия вместе с послушницами Антониной Трикиной и Марией Крохалёвой была назначена носить с монастырской фермы еду в ипатьевский особняк для арестантов Романовых. Причём, если послушницам настоятельница велела ходить в дом Ипатьева в мирском, чтобы не возбуждать безбожников из охраны, то загадочная сестра Георгия будто с вызовом ходила в монашеском. В первый её приход охранники пытались к ней приставать и похабничать, но увидели во взгляде монахини нечто такое, что живо отвадило самых весёлых и дерзких. От сестры Георгии исходила явная и совсем не христианская угроза.

Сегодня монастырские насельницы увидят настоящую сестру – в комиссарской кожаной куртке, хорошо подогнанной и приталенной, в круглом чёрном беретике с меховой опушкой, из-под которой выбиваются волнистые русые волосы, остриженные, но не очень коротко. Чёрная суконная юбка тоже не слишком длинная, чуть ниже колен, всего на полдюйма. Чтобы быстро выхватить из-под юбки браунинг, прижатый к бедру широкой подвязкой для чулок.

Сегодня и случилось то, о чём предупреждала Яковлева агентура и к чему тщательно готовились его боевики.

Утром, когда сестра Георгия с послушницами явилась в ипатьевский особняк, их встретил не дежурный начальник охраны, а сам комендант – чекист и выкрест Юровский. Он принял корзинки с яйцами, творогом, двумя банками мёда. Караульный солдат взял две четверти[45]с молоком, топлёным и парным. Передали послушницы и коробку папирос «Salve» Одесской фабрики. Папиросы специально для Николая монахини купили на чёрном рынке и выложили за них шесть рублей царскими.

– Спасибо, сестрицы, – приветливо сказал Юровский. – Сегодня ваше послушание закончилось. Вы были здесь в последний раз. Больше не приходите и ничего приносить не надо.

– А что же так? – удивились послушницы.

– Всё-то вам надо знать! – добродушно засмеялся Юровский и погрозил пальцем. – Забыли, как в Писании сказано: «Много знания – много печали»? Значит, так надо.

– Увозите их, что ль? – спросила бойкая Мария Крохалёва.

– Всё может быть.

– Но вы, чай, всё им передадите? – осведомилась Антонина Трикина.

– А то как же! – то ли возмутился, то ли обиделся Юровский. – Папиросы я лично, своей рукой, передам Николаю Александровичу. Идите, милые, и будьте здоровы.

Но едва они отошли на несколько шагов, как Юровский неожиданно окликнул их:

– Минутку, сестрицы. Совсем забыл. Вот что попрошу вас: таки принесите с полсотни яиц. Сегодня. И на этот раз точно всё. Больше ничего не нужно. Всё хорошее вы уже сделали.

– Принесём.

– Кстати, в доме полы надо помыть. Двух женщин наняли, но мало. Кто-нибудь из вас возьмётся помочь?

– Я помогу, – сказала Новосильцева. – Когда?

– Приходите после обеда. Часам к семи.

Некоторое время сёстры шли молча.

– Ясно: увозят императора, – сказала Трикина. – А яйца им в дорогу.

Новосильцева промолчала: ей тоже стало всё ясно.

Закончив чистить пистолет, она пристроила его под юбкой, заткнув за чулочную подвязку, и потренировалась выхватывать. Получалось за две-три секунды, без заминки, благодаря короткому стволу и небольшой рамке браунинга. Да и навык не потерян.

Она подумала, что надо заменить наган, который носила в кобуре: очень тяжёлый для её руки, почти килограмм весу, а патронов всего семь, да и возня при перезарядке. Хорошо бы добыть тот же бельгийский браунинг, но девятимиллиметровый. Или, по крайней мере, немецкий

люгер-парабеллум. Этот полегче, удобный в руке, магазин на восемь девятимиллиметровых патронов, а главное, самозарядный – не надо изо всех сил взводить курок, как в нагане. «Вот пусть товарищ несостоявшийся командующий фронтом и озаботится», – решила Новосильцева.

Потом аккуратно уложила в стопку монашеское облачение: хитон из грубого холста, параман – плат с вышитым византийским крестом, подрясник, рясу, клобук и, наконец, пояс. И тут же услышала быстрые шаги в коридоре. Они приближались в сторону её кельи.

Без стука широко распахнулась дверь. Вошла сестра Варвара, помощница схиигумении, румяная двадцатилетняя девка. Она, как и мать Магдалина, рано стала послушницей, другой жизни, кроме монастырской, не знала и не очень интересовалась ею. Однако же, при всей строгости монастырского устава, монахиня Варвара всегда пребывала в хорошем настроении, улыбалась больше всех и всегда что-то напевала, чаще всего псалмы. Но на свой собственный весёленький мотив и всегда с удовольствием.

– Сестра Георг… – громко начала она и осеклась, широко раскрыв глаза. – А где?.. Ты кто така, зачем здесь? – и тут же рассердилась. – Да ты ли это, Георгия? Чёй так вырядилась? А вот матушка увидит? И что опять у тебя «зингером» воняет! Машину из мастерской в келью притащила, нет на тебя наказания!

Новосильцева отрицательно качнула головой и сказала спокойно:

– Нет здесь швейной машины. Ты чего хотела, Варя?

– Матушка кличет, говорю! Прямо сейчас ступай!

– Сейчас и буду.

– Прямо в этой машкаре? В чёрной коже своей? В юбке до колена? Сразу видно: грех в ней носишь! – возмутилась сестра Варвара. – Ты ещё наган к себе привяжи. Чисто будешь большевичка из чеки!

И онемела, увидев на столе широкий офицерский ремень с открытой кобурой: из неё торчала рифлёная рукоять револьвера.

Новосильцева неторопливо взяла ремень, аккуратно затянула вокруг талии и застегнула.

– Царица небесная, спаси нас! – мелко закрестилась сестра Варвара. – Да хто ты така есть?

– Не важно, Варюша, – произнесла Новосильцева. – Меньше знаешь – спокойнее проживёшь. Сидит кто у матушки?

– Этот… который чернецом прикидывался, – сердито сказала Варвара. – Теперь он тоже с виду что красный командир. Шпиён, сразу видать. Матрос твой тоже там. Ещё трое. Чужие, раньше не видела. Идёшь?

Глянув на часики, Новосильцева сказала:

– Ступай, Варя. Я следом.

Последний раз оглядев келью, где Новосильцева прожила почти два месяца, она проверила дамскую сумочку тёмно-синего рытого бархата: несколько свежих носовых платков, флакон духов «Rose Jacqueminot» от Франсуа Коти – почти пустой, последние капли. Где ещё такие взять? Впрочем, она уже знает, где и когда, уже твёрдо решила… Были в сумочке две запасные обоймы по девять патронов к браунингу, несколько косметических карандашей, пудреница «Сара Бернар». А вот с этим поосторожнее – с тонкой стеклянной трубочкой, в которую запаяна игла с цианистым калием. Ещё восемнадцать золотых николаевок по пять, десять рублей и по семь пятьдесят из того золота, которое раздал отряду Яковлев перед отъездом в Москву. В потайном отделении заграничный паспорт Российской империи на мещанку Марию Свиридову, ту самую, которая «приехала» в Петроград в апреле 17-го года. Действующий, советских заграничных паспортов большевики ещё не печатают. Временное удостоверение сотрудника ВЧК за подписями председателя Ф. Э. Дзержинского и его заместителя В. В. Яковлева. Наконец, две дамские шпильки из крупповской стали. Обе заточены по сторонам до остроты бритвы. Всё.

– Что же, – сказала она себе. – Перевернём очередную страницу нашей непонятной и странной жизни… Посмотрим, что в этой грустной книге про меня написано дальше.

В небольшой келье схиигумении было жарко от свечей и самовара, электричество не горело – монастырь большевики отключили, как учреждение нетрудовое. Келью освещали восковые свечи в канделябре, отражаясь в зеркально отполированном медном самоваре. Самовар, на круглом столике посередине комнаты, пыхтел раскалёнными углями. На его пузатых боках двигались кривые рожи – это Зенцов и матрос Гончарюк пили чай с клубничным вареньем.

У окна, вокруг другого стола, письменного, стояли комиссар Яковлев, мать Магдалина и монахиня Августа, которая разложила на столе большие фотографии монастырского Александро-Невского собора.

Сестра Августа заведовала в монастыре иконописными и пошивочными мастерскими, а с недавних пор увлеклась фотосъёмкой. И затеяла, с благословения схиигумении, фотографическую лабораторию.

Сначала сестра Августа сама таскала по монастырскому двору треногу с камерой-обскурой, запечатлевая на стеклянных пластинках каждый живописный уголок монастыря и его окрестностей. Потом выучила себе помощниц – послушницу и двух монахинь. Скоро из монастырского фотоателье стали выходить художественные фотографии вполне хорошего и даже прекрасного качества. Их с удовольствием покупали. Теперь она принесла на благословение последние работы, тоже для продажи.

– Замечательно, просто великолепно! – восхищался комиссар Яковлев, рассматривая снимки, и сестра Августа застенчиво краснела и смущалась.

Первый фотохудожник монастыря сестра Августа

А Пётр Гузаков, уфимский боевик, прибывший со своим отрядом, беседовал с матерью Магдалиной, добродушно поддразнивая её.

– Взять те же ваши мастерские, – говорил он. – Понимаю, у вас особенные мастерские. И всё ж таки, средство производства. Кто их хозяин, по закону?

– Как это – «кто хозяин»? – понемногу начинала сердиться схиигумения. – Что ты мыслишь? Вот наш хозяин – Господь живота нашего! – указала на большую икону Спасителя, перед которой теплилась лампадка рубинового стекла, бросая на стены живые красные отсветы.

– Пусть так, согласен, – усмехался Гузаков. – А вы, матушка, можете узнать у владельца, как он относится к экспроприациям – поддерживает или против?

– Что за слова немецкие? Будто из ружья палишь. Русских тебе мало? Сказал бы по-людски, по-русски: «разбой», «грабёж», «татьба ночная». А то есприацию притащил, чтоб народ легче дурить.

– Нет, матушка, не совсем так, – мягко возразил Гузаков. – Тут восстановление справедливости, а не обман и не разбой. Отобрать – да, но то, что у народа было украдено или на неправедные деньги нажито. Допустим, если работники захотят взять монастырские мастерские в свою собственность…

Ново-Тихвинский женский монастырь. Около 1918 г.

– А какие работники в наших мастерских? Сёстры – вот работники. Всё их трудами.

– Нет, матушка, я говорю вообще про эксплуататоров, а ваши мастерские – так, к слову, – чуть отступил Гузаков и тут же снова нажал. – Отобрать у эксплуататоров средства производства – разве это не справедливо?

– И где ж ты, такой быстрый, у нас есплутаторов отыскал, в каком огороде выкопал? – рассердилась схиигумения. – Сёстры сами и образа пишут, и вышивают, и землю пашут, сеют, жнут, за скотиной ходят… Вот ещё научились светом картинки творить с Божьей помощью. Мы ничего не прячем и в карман себе не кладём. В наших монашеских облачениях даже карманов нет.

– Но вы же работникам не платите, – продолжал вкрадчиво терзать настоятельницу Гузаков. – Тут можно увидеть эксплуатацию.

– Кому платить? – раскраснелась мать Магдалина. – Сёстрам? Послушницам? Невестам христовым деньги ни к чему. Всё, что от торговли, идёт на содержание обители, на прокормление, на разные материалы, на инструменты, на подаяния… В одну только больницу для бедных две тысячи в год отдаём! Золото покупать надо для вышивки? Надо. Ты, что ль, нам золотую нить дашь? Не дашь. А кто даст? Никто. Сам же признался – вы только отбирать навострились. Вот открой сам мастерскую да запусти, а потом думай, как у самого же есприацию делать. У нас другая награда за труды. Доходы наши – там они! – она решительно указала на потолок. – Один Господь их считает.

И поскольку Гузаков промолчал на это, добавила чуть мягче:

– Не понять тебе, милок. А почему? Потому как от церкви отбился. Пожалеют ещё твои большевики, накажет вас Бог за небрежение Святой церковью Христовой.

– Разве только одни большевики перестали в церковь ходить? А дворянство? Ещё раньше сплошь в атеисты подались, – не сдавался Гузаков. – Взять хоть графа Толстого…

– Граф Толстой отлучён за ересь, – строго перебила схиигумения. – И не навсегда, а до времени, чтоб поумнел и отрёкся от грехов и заблуждений. Перед смертью покаялся граф. В Оптину Пустынь ездил грехи замаливать и прощения у Господа просить.

– Там у него сестра в монахинях была, кажется, – заметил Гузаков. – Вот и ездил навестить.

– Может, и сестру заодно проведал, – не стала возражать мать Магдалина. – Чего же сестру не повидать-то, раз из дому сбежал, жену и детей бросил!

– Но, матушка, согласитесь, в церкви сейчас всё не так, как ещё недавно. Вы ходили на народное шествие по случаю Первого мая, праздника солидарности всех трудящихся мира?

– Мы только крестным ходом ходим. А ваши не признаём, потому как мирские затеи, – поджала губы настоятельница. – У монастыря свой устав, не про вас писан.

– А напрасно не пошли! Увидели бы интересное, – весело заявил Гузаков. – Первого мая в общей праздничной колонне трудящихся Екатеринбурга шагала целая группа, двадцать, наверное, душ церковных работников – священники, дьяконы, протодьяконы… И все в праздничных облачениях. Несли клирики кадила, образа, хоругви. А ещё и транспарант несли, вполне мирской. Написали на красном кумаче белыми буквами: «Да здравствует Свободная Православная Церковь – Дочь Трудящегося Народа!»

– Так и что? – фыркнула настоятельница. – Мы все из трудящегося народа, никого из богатеев здесь, да по другим приходам, нет. Сама я из купеческой семьи. Но скажу тебе, милок, чтобы ты хоть чуть поумнел: никогда ни родитель мой, ни братья шкуру с народа не драли. Выгоду искали, без того купечества не бывает. Но не драли, как другие. Дед мой и вовсе из крепостных. Вот что тебе скажу: будете церковь притеснять – вашей власти аукнется, Бог накажет, народ от вас оттолкнётся. Сам-то крещёный? – вдруг спросила мать Магдалина.

– Как же по-другому? – развёл руками Гузаков.

– Вишь, нельзя по-другому, кто ж тебя иль твоих детей оберегать будет, помогать в жизни, наставлять, давать надежду жизни вечной? Партия твоя безбожная, что ль, веру даст?

– Партия, конечно, веру в Бога не даст. Но и у нас, среди большевиков, тоже есть люди с духовным образованием, которые…

П. В. Гузаков

– Друг сердечный Петер! – вмешался Яковлев. – Оставь матушку в покое. Не вовремя твоя агитация. Забыл, кто у кого в гостях?

Гузаков виновато-добродушно улыбнулся:

– Простите, матушка, если что не так сказал или не вовремя.

– Бог простит, – отрезала схиигумения.

– Ручаетесь? – лукаво прищурился Гузаков.

– Товарищ Гузаков! – нетерпеливо повысил голос Яковлев. – Помолчи, наконец.

К нему подошла Новосильцева.

– На два слова.

– Здесь?

– Личное.

Яковлев посмотрел ей в глаза и обратился к настоятельнице:

– Разрешите нам переговорить? – он кивнул в сторону спальной комнаты схиигумении.

– Иди, иди, если надо…

Закрыв за собой дверь, Яковлев спросил с тревогой:

– Что-то неожиданное? Говори.

– Говорю, – хмуро сказала Новосильцева. – Ты, полагаю, всё обдумал.

– Почти.

– Обо мне тоже не забыл?

– Как же я могу забыть о тебе? – удивился Яковлев. – Ты всегда со мной.

– После операции куда?

– Ты же знаешь. Куда, кроме Москвы?

– Мне нельзя в Москву, – твёрдо сказала Новосильцева.

– Это почему же? – даже привстал со стула комиссар. – Что ещё надумала? Что тебя теперь пугает?

– Не теперь. Меня всегда пугали твоя ЧК и ваша власть.

– И у тебя есть основания? Или появились новые?

– Основания были всегда. Если бы всевашибыли с нормальными мозгами или хотя бы вполовину, как у тебя… Даже слепому видно, сколько мерзавцев, тех же полицейских и жандармов, кинулись в большевики. Ты знаешь, ты должен знать, как они будут доказывать свою преданность новой власти. Чужой кровью.

– Тебя не тронет никто! – заявил Яковлев. – Пока я жив – определённо. Будь уверена. Гарантирую.

– Не говори чепухи! – отмахнулась раздражённо Новосильцева. – Кто и что может кому-то гарантировать? «Пока он жив» – велика гарантия! Кому на войне обещана жизнь? А если тебя в Москве Троцкий арестует? Или Менжинский. Очень даже просто. Ты же, по сути, дезертир.

– Победителей не судят, Дуняша, особенно, на войне. Предъявим Романовых, и гарантирую…

– Гарантировать ты мне можешь одно: десятки лет постоянного страха! Я не имею права рожать в такой стране. Даже ты не можешь точно знать, арестуют тебя завтра или оставят до послезавтра. Мои перспективы ещё хуже. Сегодня я, хотя бы по документам, сотрудница чека. Без жалования. А завтра какой-нибудь красный чин вспомнит мою службу на царя. И в крепость. Это если повезёт. Но, думаю, расстреляют сразу. Такое возможно? Точно?

– Послушай…

– Нет, если не отвечаешь, то выслушай до конца! Я решила рожать за границей. В Швейцарии. Там у меня на счету в банке есть немного денег, ещё из царского жалованья. Года на три-четыре хватит. А дальше посмотрим. Если всё будет хорошо, мы к тебе приедем. Или ты к нам. Так что сделаем так: ты едешь со своими товарищами на запад, в Москву, а я – на восток, а там через Китай и морем в Европу.

– Плохой план! – решительно заявил Яковлев. – Во-первых, некому тебя сопровождать и охранять.

– Дашь пару своих босяков. Боевиков, то бишь.

– Не дам! Железная дорога до Владивостока вся захвачена чехами, полоса отчуждения – тоже. Повсюду власть в руках эсеров, учкомовцев, белых офицерских соединений, казаков, да и просто разбойников. Риск не оправдан. Кроме того… – он усмехнулся. – Найдётся много охотников ухватить чужое сокровище. Это я про тебя. Была бы ты мегерой или барышней хоть средней миловидности… всё равно опасно. А уж завладеть такой, какая ты есть сейчас, охотников найдётся немерено. Нет! Если на то пошло, гораздо проще и надёжнее через Москву. Или из Петрограда морем. Ещё лучше железной дорогой из Питера в Финляндию, дальше через Швецию и пароходом в Нормандию, а там и Швейцария в двух шагах. Самый безопасный и удобный путь.

– Значит, в главном ты согласен, то есть не против, чтобы бы я… чтобы мы переждали самый переполох за границей? У меня и паспорт есть заграничный, действующий.

– Конечно, не согласен! – воскликнул Яковлев. – Но знаю: если ты решила, спорить бесполезно. А паспорт – ерунда. В Москве я тебе любые документы обеспечу и выезд в любую страну, какая примет.

– Да, лучше через Финляндию, – в раздумье сказала Новосильцева. – Пожалуй, так. На том пути больше народа, среди беженцев и эмигрантов затеряться легче.

– Давай к делу, а детали обговорим в Москве.

– Хорошо.

И взяв обеими ладонями его лицо, Новосильцева поцеловала его в губы сказала с сердечной теплотой:

– Спасибо тебе. За то, что понимаешь. Я не ожидала.

– Ну-ну, пойдём, люди там, и времени уже немного, – заторопился Яковлев.

В гостиную они вернулись совершенно спокойными и деловитыми. Любому было понятно, что разговор у бывшего чрезвычайного комиссара и бывшей разведчицы Генштаба Российской империи был деловым и явно секретным, безусловно, по поводу предстоящей операции. И Яковлев объявил:

– Сейчас Евдокия Фёдоровна доложит свои сведения. Как вас утром встретили в особняке?

– Как и ожидалось. Днём я у них ещё и полы мыла. Завтра еда Романовым не понадобится. Сам Юровский соизволил принять продовольствие и с монахинями попрощался. Но не навсегда: заказал полсотни яиц.

– Зачем? – удивился Гузаков. – В дорогу?

Усмехнувшись, Новосильцева ответила:

– Конечно, в дорогу. Откуда не возвращаются.

Все поняли.

– Ну что же, – сказал Яковлев. – Юровский получит свою яичницу, какой ещё не пробовал. Теперь прошу внимания! После совещания с нашим военно-разведочным специалистом подтверждаю: план не меняется. Ещё раз уточним детали.

Однако продолжить ему не дали.

Вошёл Дмитрий Чудинов – партийный псевдоним Касьян, ещё один уфимец. Из-за его спины, отойдя в разные стороны, появились два незнакомца – красноармейский солдат и австрийский фендрик[46].

– Наши драйверы, – объявил Чудинов. – Прошу: Антон Чайковский, – он указал на красноармейца.

Чайковский, невысокий, но крепкий русоволосый парень с блестящим носом в крупных веснушках, сказал:

– Здравствуйте, товарищи, – и слегка смутился, бросив взгляд на схиигумению.

– И товарищ Кнобельц. Из бывших военнопленных. Австрийский коммунист.

Австриец, длинный и тощий, как оглобля, неожиданно улыбнулся во весь рот.

– Я Хайнрих буду, – сказал он добродушно. – Хайнрих ist mein Name. Так будет коррект.

Он снял свою высокую австрийскую фуражку, сделал общий короткий поклон, выделив им на секунду схиигумению, а она со строгим вниманием его.

– А по-нашему – Генрих, – весело сказал Чудинов. – Так привычнее.

– Тоже будет хорошо, – охотно согласился Кнобельц. – Называйте, только в горшке не садитесь на печку.

Все рассмеялись, даже по бледно-матовому лицу матери Магдалины скользнула тень улыбки.

– Товарищ Генрих очень хорошо знает заграничные аппараты, – сказал Чудинов. – И к тому же хороший портной, – добавил он.

– Знаем-знаем, – неожиданно подала голос схиигумения. – Все франтихи городские к нему бегают. Что будут делать, когда ты домой к себе спроворишься?

– А я не тороплюсь, уважаемая матюшка, – заявил австриец. – У меня невеста… Genauer zu sagen… если тошно. Не невеста, а уже das Eheweib… бабка законная.

От общего хохота метнулся огонёк в лампадке. Даже игуменья снисходительно прищурилась.

– Зупруга! – перекрикивая всех, поправился австриец.

Когда затих смех, настоятельница продолжила:

– Как так нашлась? Где же ты её потерял?

– Не терял, – улыбаясь, ответил Кнобельц. – Моя в России родилась. Тут.

– Немкиня, что ль? – ворчливо поинтересовалась настоятельница. – Аль австриячка? Как сюда залетела?

– Русская, настоящая. Из села Ферапонтова, звать Клавдия. Солдатка, муж на фронте погиб. Die Witwe… вдовая.

– Вот оно! Так может, ты в него и стрелял, в мужа-то? – кольнул австрийца Гузаков.

– Не думаю. Я стрелял никогда, – спокойно возразил Кнобельц. – Я так очень точно думаю. Винтовку мне дали никогда. Машину «Зингер» дали. Шиль, чиниль, штопаль, что надо.

– Ну-ну… – проворчала схиигумения. – Дай Бог тебе счастья…

– Спасибо, матюшка.

– А что, Генрих, – осведомился Зенцов, командир ещё одного отряда уфимских боевиков. – Много ваших нашли себе здешних пассий?

– Про пассий не знаю. А невесты – да, нашли много пленные. И немцы, и австрийцы, многи чехи со словаками, и венгры наискаль себе жёны и бабы, записальси в совдепе. А есть такие, в православие крестильсь, чтоб в кирхе венчать.

– Ну, будет развлекаться! – подал голос Чудинов. – Антон Чайковский тоже хороший шоффэр. Он к тому же особняк ипатьевский знает изнутри, поэтому будет сегодня особенно полезен.

– Изнутри? – переспросил Яковлев. – Откуда такие знания, товарищ Антон?

Чайковский вытянулся:

– Состоял в отряде охраны дома особого назначения, товарищ командующий фронтом.

– Странно. Такой фамилии в списках охранников я не видел. Или вы при Авдееве несли караул?

– Никак нет, – ответил Чайковский. – Ещё раньше. Сразу как вы доставили сюда Романовых. Тогда у чекистов своих людей не хватало. Вот и прислали отряд от нашего первого Уральского полка. Командиром у нас полковник Батицкий, военспец. А когда Авдеев набрал людей, нас отозвали в полк.

– Антон товарищ надёжный, хоть и не член партии, – вставил Чудинов.

– Пока ещё не приняли, – скромно поправил Чайковский.

– Примем, – заявил уверенно Чудинов. – Товарищ, проверенный много раз, я за него ручаюсь головой.

– Ещё бы, Касьян, ты не ручался за своих людей, – заметил Яковлев. – Задача товарищам известна? – он вопросительно посмотрел на водителей.

– В общих чертах, – ответил за них Чудинов.

– Твои люди тоже здесь? – обернулся комиссар к Зенцову.

– У въезда в город. С грузовым полуфиатом.

– Почему не здесь?

– Чтоб не пугать обитательниц, – глянул в сторону схиигумении Зенцов. – И чтоб Юровский с Голощёкиным потом не задавали в монастыре лишние вопросы.

– Правильно. Тогда прогоним задачу ещё раз, – заявил комиссар, присаживаясь к столу с самоваром. – Товарищи водители, тоже к нам. Может, чаю?

Чайковский и Кнобельц переглянулись и одновременно отказались.

– Как угодно. Да и время подгоняет.

Он помолчал.

– Наши люди в местной чека подтверждают: экзекуция назначена на сегодня, ровно на двенадцать ночи. Точно установлено, что санкции Москвы у местных нет. Они решили, что могут обойтись и без неё.

– Я-то думала, что у них есть согласие Москвы, – удивилась Новосильцева. – Что же получается – мятеж? Красный Урал решил поддержать Савинкова?

– Мятеж, уважаемая Евдокия Федоровна, – это в Ярославле. Левоэсеровский.

– А здесь?

– Здесь амбиции местной власти. По их мнению, Москва слишком много на себя берет, ущемляет местных. Коль скоро Романовы на Урале, распоряжаться их судьбой должны уральцы. Ленина считают предателем революции. Вообще говоря, уральские большевики давно не считаются с вождём. Недавно казнили без суда и без малейших оснований двух родственников Ленина – двоюродного брата и племянника. Причём, племянник был красным командиром. И что же? Председатель Совнаркома и всеми признанный вождь вытер плевок с лица и промолчал. Идти сейчас на открытый конфликт с Уралсоветом Москва не может. Потому и делает вид, что держит вожжи. Ещё что-нибудь непонятно?

– Всё непонятно, – заявила Новосильцева. – Непонятно, почему вы и ваши кремлёвские начальники ведёте себя, как слепые кроты. Не видите, что до мятежа один шаг? Даже меньше. Тут нужны чрезвычайные и быстрые меры. Арестовать большевицкую верхушку и немедленно расстрелять. Сегодня Белобородов с Голощёкиным не выполняют распоряжений собственного правительства. Завтра объявят суверенную Уральскую республику. Потому и торопятся уничтожить Романовых. Дабы показать всем, что готовы порвать с московскими предателями и отправиться в свободное плавание.

– Ваша дедукция, товарищ разведспец, удивительно продуктивна, – усмехнулся Яковлев. – При других обстоятельствах красный Урал, возможно, и попытался бы отделиться от красной России. Только они этого не сделают. Поверьте мне.

– Это не вопрос веры, – отрезала Новосильцева. – Это вопрос логики. Почему же они не станут отрывать Урал от России? Момент подходящий.

– Просто не успеют. Через неделю, самое большее, через десять дней здесь будут чехи и белые отряды. Товарищам Белобородову с Голощёкиным и иже с ними ноги бы унести вовремя. Но им надо не просто сбежать. А сбежать хлопнув дверью. Казнить двух пожилых людей и их пятерых детей, среди которых смертельно больной подросток. И прославиться на весь мир.

– Да уж, – усмехнулась Новосильцева. – Славная победа – расстрелять десяток безоружных.

– Повторяю в последний раз, – предупредил Яковлев. – Вопросы – только по сути операции. Итак, подъезжаем к особняку. Вызываем дежурного начальника караула. Думаю, придёт не только Медведев, но и Юровский. Он уже там, вовсю готовится. Может быть, ещё кто-то из начальства пожелает посмотреть кровавый спектакль. Такого второго никогда уже в жизни не будет. Так… Пока ждём Юровского, Касьян расставляет своих людей у главного входа и перекрывает выезд из ворот в Вознесенском переулке. Я предъявляю мандат. Требую немедленно передать Романовых мне. Предупреждаю: за неподчинение приказу – расстрел на месте. Но как Юровский себя поведёт, наверняка не скажу.

– Я скажу наверняка, – заявила Новосильцева.

– Как же?

– Юровский откажется выполнять приказ. В лучшем случае, начнёт тянуть время. Утверждать, что у него недостаточно полномочий, что надо связаться со своими местными начальниками, а те должны запросить Москву.

– В этом случае, – твёрдо заявил Яковлев, – вы, Евдокия Фёдоровна, немедленно расстреляете одного из охранников. Желательно того, кто окажется ближе всего к Юровскому.

Новосильцева поняла: ей ответил не комиссар Яковлев, привыкший играть словами. Она услышала голос Константина Мячина – опасного и беспощадного боевика, для которого жизнь человеческая дешевле копейки.

В тишине все обернулись к Новосильцевой. На её щеках выступили два красных пятна.

– Право… – внезапно осевшим голосом начала она. – Право, мне непонятен ваш выбор.

Она обвела взглядом каждого из сидящих за столом.

– Разве здесь нет более подходящего исполнителя, точнее, палача? Полагаю, члены вашей боёвки лучше меня умеют убивать тех, кто исполняет свой служебный долг и не ждёт внезапного нападения.

– Напрасно вы обижаете моих боевых товарищей, – упрекнул её Яковлев. – Люди, которые сидят рядом с вами, имеют честь и возможность разделить ваше общество лишь по одной причине. Они на секунду оказались проворнее тех, кто собирался отправить их на тот свет. Пусть даже ради исполнения служебного долга. Мы все при исполнении. Только долг у нас разный.

– Вы ушли от ответа, – хмуро произнесла Новосильцева. – Видно, демонстрируете одно из ваших скрытых достоинств. Почему вы решили, что именно я должна совершить убийство? Подлое убийство. К тому же человека не военного, рабочего. У него и семья, видно, есть, и дети. Он нанялся сторожить Романовых только ради заработка. И не ждёт, что его убьют потому, что некий красный комиссар обиделся на уральское красное начальство и решил этому начальству насолить. Какую опасность он для меня представляет? Или для ваших боевиков?

Чудинов шумно и неодобрительно вздохнул. Зенцов покачал головой, а Гузаков стал внимательно рассматривать узоры на скатерти.

– Огромную опасность! – отрезал комиссар Яковлев. – В ипатьевском доме мирных рабочих нет! Ни одного. Это у себя дома они мирные. А там, в особняке, они – вооружённые сотрудники Чрезвычайной Комиссии и обязаны стрелять на поражение в любого. При малейшем подозрении. Мирные рабочие собрались через полтора часа убивать действительно гражданских, не вооружённых и не ожидающих убийства. Внезапного и подлого, как вы изволили выразиться. Что скажете?

Однако Новосильцева, откинувшись на спинку стула, отвечать не торопилась: на неё накатил приступ обычной с недавних пор тошноты. Несколько раз проглотила слюну и подавила рвоту.

Не дождавшись, комиссар продолжил:

– В одном вы, бесспорно, правы, драгоценная Евдокия Федоровна. Женщина, убивающая направо и налево, уже не женщина, а нечто сатанинское. Ей самим Богом назначено хранить жизнь до скончания времён, а не прерывать её. Поэтому внезапный, подлый расстрел вашими руками – руками барышни с ангельской внешностью – даст нам огромное преимущество. Оно вызовет двойной ужас у тех самых рабочих. Они поймут, что им надо немедленно выбирать: собственную жизнь или жизнь Романовых.

– И всё-таки… – заговорила Новосильцева и задумалась на несколько секунд. – По моему наблюдению, Юровский – не трус. Это человек идейный и твёрдый. Он может не понять моего намёка.

– Тогда вы убьёте ещё одного охранника. Будем надеяться, что Юровский поймёт, что третьим выстрелом вы отправите в ад идейного и твёрдого человека. Ежели не поймёт – что ж. Нам же проще.

– Спросить позвольте, товарищ комфронта? – тихо подал голос Чайковский.

– Только по делу.

– Напротив Ипатьева, в доме Попова, тоже охрана, подменная. Там есть телефон. И у Ипатьева телефон работает.

– Работал, – поправил Яковлев.

Он посмотрел на часы.

– Уже полчаса, как не работает. Кроме того, сегодня охране выдали жалованье. Наш человек постарался, чтобы туда доставили водку. Сделано, Пётр?

– Ханжу, – уточнил Зенцов.

– Какую ханжу? – не поняла Новосильцева. – Из борделя?

– Наша ханжа получше любой бордельной девки, – охотно пояснил Зенцов. – Так у нас, барышня, денатурат называют. От него потом неделю голова распухшая, лечиться надо. Опять же денатуратом. Водка декретом Совнаркома запрещена.

– Ещё соображения? – спросил комиссар.

– Maschinengewehr, – подсказал австриец. – Пульемёт на вышке. Очень серьёзный Sache… дело.

– Да, – согласился Яковлев. – Но есть там и слабое место. Пулемёт на вышке предназначен отражать внешнее нападение – бить по Вознесенской площади. Для тех, кто во дворе, пулемёт не страшен: зашёл в дом или за угол – вот и весь пулемётчик. К тому же первым требованием к Юровскому будет снять пулемётчика с вышки. Туда, Пётр, – приказал он Зенцову, – немедленно своего человека.

– А если Юровский и на второй раз не согласится? – спросил Зенцов.

– Третий выстрел товарища Новосильцевой в чекистскую голову сразу убедит всю охрану: упрямство, даже чекиста, плохая зашита от браунинга. Конечно, никого не хочется на тот свет отправлять… Бойцы Гузакова должны быть уже во дворе, отворить ворота для наших обоих авто. Грузовик тут же блокирует въезд и выезд.

– Ворота всегда заперты, – сказал Чайковский. – На амбарный замок… – он вдруг замолчал, растерянно глядя на мать Магдалину.

Схиигумения, глядя вниз, беззвучно рыдала. Слезы текли по её твёрдым бледным щекам и капали на пол. Обнаружив, что все затихли и смотрят на неё, мать Магдалина глубоко вздохнула, всхлипнула несколько раз. Достала платок из рукава рясы, вытерла слезы и тихо высморкалась. Потом махнула рукавом, словно отгоняя от себя что-то невидимое и, справившись с судорогой нового рыдания, выговорила:

– В свято… в святой обители… о смертоубийствах говорить, готовить… Как такое можно?

– Мы с этой темой закончили, матушка, – заявил Яковлев. – И перешли к другой. Но если вы готовы отговорить чекистов от того, что они задумали, мы будем только рады. И все свои планы отменим. Меньше хлопот. И жертв.

Она махнула рукавом ещё раз, теперь в сторону Яковлева. Резко отвернулась к иконе Спаса, подошла к ней, опустилась на колени и начала жарким шёпотом молиться, крестясь и отбивая земные поклоны.

– Сохрани, Господи, от крови, от смертей злых и напрасных… – донеслось до сидящих за столом.

– Продолжайте, Антон, – вполголоса приказал Яковлев.

– Ключ от замка, – сказал Чайковский, – находится в караульной, на щите.

– Значит, Пётр, одного человека дашь мне. А лучше двух, – сказал Яковлев. – Пока будем вести переговоры, они должны уже быть в караульной и открыть ворота и главный вход.

– Юровский может потребовать связи с Москвой, – заметила Новосильцева.

– Может, – согласился Яковлев. – Мы ему предоставим такую связь. Но не сразу. И пусть говорит хоть до утра.

– Wozu? Зачем же так? – удивился австриец. – Почему разрешайте? Или я не все подумал и не понял?

– Касьян? – произнес Яковлев.

– Докладываю, – сказал Чудинов. – С десяти вечера и до двух часов ночи телеграфное сообщение с Москвой исчезнет. До двух – точно, больше наши люди не гарантируют.

– А с другими городами? – спросила Новосильцева.

– С другими? – переспросил задумчиво Чудинов. – С другими городами, как я понял, связь останется. Но будет очень неустойчивой.

– Мой поезд, Павел Митрофанович? – спросил Яковлев.

– Под парами, товарищ комиссар, – ответил матрос.

– На сборы Романовым двадцать минут, – продолжил Яковлев. – Сажаем в авто и на вокзал. Грузовик с бойцами прикрывает нас сзади. При любом подозрительном движении в нашу сторону стрелять без предупреждения.

– Снова через Омск побежим? – спросила Новосильцева. – Не наткнёмся опять на засаду?

– Омск теперь нам не нужен, – заявил Яковлев. – Главное, как можно скорее, покинуть пределы губернии. Через двести вёрст власть местных сатрапов заканчивается. Так что прямо на Запад, на Москву! А ежели кому вздумается насобездвижить,стесняться не будем. До Москвы – никаких переговоров, остановок, никаких задержек, кроме пополнения угля и воды. Ещё вопросы? – осведомился комиссар, набивая трубку.

– Ты, Константин, ничего не сказал про слуг. И про доктора, – вдруг заметил Зенцов.

– А что слуги? – поднял голову Яковлев. – Какое нам дело? Пусть идут на все четыре стороны. Нам они не нужны.

– В Семье больной ребёнок, господин освободитель, – мрачно напомнила Новосильцева.

– В самом деле, – зажёг трубку Яковлев. – Упустил. Доктора, конечно, возьмём. Остальных просто некуда посадить. И так восемь человек на два авто.

– Нет, Костя, так не годится, – заявил Чудинов. – Все они рабочие люди, а мы их оставляем. Чекисты их не выпустят из города. Сам бы их выпустил?

– Конечно, нет! Важные свидетели.

– Или участники заговора, – добавил Чудинов. – Им повезёт, если их расстреляют сразу.

– Касьян! – повысил голос Яковлев. – Я же сказал – доктора берём. Остальных куда?

– А сколько их? – спросил Чудинов.

– Сколько? – повторил Яковлев.

– Повар, горничная, лакей, поварёнок, – сообщил Чайковский. – Три с половиной человека.

– В авто места нет!

– Зачем в авто? – возразил Чудинов. – Я их в грузовик возьму, ребята потеснятся.

– Уговорил, – подумав, ответил Яковлев. – На твою ответственность. Ну, что? Вперёд?

Все шумно поднялись.

– Матушка, – бесцеремонно прервал Яковлев молитву настоятельницы. – Прощайте. И спасибо за всё.

Кряхтя, мать Магдалина поднялась с колен. Помолчала, всматриваясь в лица боевиков, задержала взгляд на Новосильцевой.

– Господи, спаси и помилуй, – она взяла в правую руку серебряный наперсный крест и издалека перекрестила всех. – Благослови люди твоя, ибо на подвиг идут…

У монастырских ворот стояли паккард и делоне бельвиль с круглым, словно бочка, капотом. Драйверы заняли свои места, оба мотора взревели одновременно и, не включая фары, машины тронулись в сторону города. В светлой ночи полоса грунтовой дороги была видна очень хорошо.

Провожать их мать Магдалина не вышла. Когда за окнами затих звук моторов, она снова опустилась на колени перед иконой и молилась до рассвета.

Всего через четыре года советская власть закроет Ново-Тихвинский женский монастырь.

Как сегодня рассказывает летопись монастыря,«в 1922 году уникальный архив обители (древние книги и бумаги, а также все документы, свидетельствующие о духовной и хозяйственной жизни монастыря) был сожжён прямо на площади перед главным монастырским храмом: костёр горел несколько дней. Многие из сестёр впоследствии попали в заключение или были отправлены в ссылки. По устным свидетельствам, саму матушку Магдалину подвергали арестам восемь раз, но во время допросов она лишь разглаживала на коленях платочек и на все вопросы отвечала одной и той же фразой: «Да, были у нас в монастыре платочки, тряпочки, мы их складывали, раскладывали, разглаживали». Ею принимали за юродивую и отпускали.

Схиигумения Магдалина жила на окраине города вплоть до своей кончины в 1934 году. Здесь, в домике матушки на Третьей Загородной улице, собирались по вечерам бывшие монахини и послушницы Ново-Тихвинской обители, приходили сюда и новые сестры. После должного искуса матушка Магдалина облекала в рясофор сплотившихся вокруг неё сестёр. Под началом своей игумении небольшая община продолжала жить по-монашески, соблюдая иноческие обеты. Это был не единственный островок благочестия, в разных уголках Свердловской области монахини Ново-Тихвинскогомонастыря жили небольшими общинами, стараясь сохранить монастырский дух и уклад. Сестры помогали и другим людям сберечь или обрести веру, несмотря на тяжёлое послереволюционное время. Ещё долгие годы у стен бывшего монастыря можно было встретить старых женщин, в которых легко было узнать бывших инокинь по их особенному облику. Они приходили сюда, чтобы помолиться у врат дорогой им обители.

Милостью Божией в 1994 году Ново-Тихвинский монастырь был возрождён».

17. В КОПТЯКОВСКОМ ЛЕСУ

Дом «особого назначения». Выезд через ворота. 1918 г.

НЕ ДОЕЗЖАЯ квартала до Вознесенской площади, куда выходил главный фасад ипатьевского особняка, автомобили загнали в безымянный проулок и заглушили моторы.

Комиссар глянул ручные часы величиной с кофейное блюдце. Ярко-зелёные фосфорные стрелки показывали без четверти двенадцать. Яковлев вышел из машины.

– Павел Митрофанович… – позвал он. – Всем оставаться на местах. И прислушиваться.

Матрос поправил бескозырку, вывернул кончики усов двумя вертикальными пиками, положил руку на деревянный ящик маузера, и они двинулись к Вознесенской площади – неторопливо и уверенно. Красноармейский офицер в мундире без погон и с двумя портупеями крест-накрест (белые офицеры пристёгивали ремни параллельно друг другу) и ординарец – балтийский матрос с красным бантом на форменке и, по последней революционной моде, на груди крест-накрест пулемётные ленты, патроны которых подходят к маузеру.

Не доходя шагов двадцати до особняка, они перешли на противоположную сторону площади, и, крадучись в тени дома купца Попова, заняли позицию за двумя вековыми липами.

Так несколько минут они наблюдали за ипатьевским домом.

Потом Яковлев вопросительно посмотрел на матроса. Тот покачал головой.

Действительно, что-то странное и непонятное творилось за забором. Из-за острога слышались приглушенные голоса, иногда чёткие команды. Цокали подковки офицерских сапог по мощёному двору. Два раза кто-то коротко засмеялся.

Всегда в это время в «доме особого назначения» были тишина и безлюдье. Арестованных охрана загоняла спать с началом сумерек. Скоро за ними укладывалась спать и охрана, не печалясь о распорядке службы. Только пулемётчик клевал носом на вышке, да у проходной точили лясы двое часовых. Каждые полтора часа они сменялись.

Но сейчас окна бельэтажа дома Попова были темны. Обычно охранники гасили там электричество только с рассветом.

Пусто на пулемётной вышке. Нет часовых у проходной.

Яковлев и Гончарюк недоуменно переглянулись. Осторожно обошли площадь, и, прячась в тени домов, вышли к заднему фасаду с коваными воротами, которые, как уверял красноармеец Чайковский, должны быть на амбарном замке.

Ворота оказались без замка.

Снова раздался смех во дворе – теперь громкий, издевательский, и Яковлев озадаченно остановился.

– Что-то не так… – пробормотал Гончарюк.

Неожиданно взревел мотор, распахнулись ворота. Медленно выехал бортовой полуфиат, загруженный доверху. Проехав несколько метров, остановился.

В неверном свете уличного электрического фонаря Яковлев рассмотрел содержимое кузова.

Сначала он решил, что грузовик забит манекенами, какие обычно стоят в витринах лавок, продающих готовое платье. «Зачем им манекены?» – удивился Яковлев. Они были уложены ногами вперёд, так что хорошо были видны парики манекенов – три седых на полу кузова, сверху три русых, а один вообще без парика, сверкнул гуттаперчевой головой. На самый верх был брошен небольшой манекен, очевидно, подростка, в военной гимнастёрке, бриджах и сапогах. Яковлев прищурился, пытаясь внимательнее рассмотреть содержимое кузова, но вдруг понял: грузовик везёт не манекены.

Комиссар вздрогнул и отчаянно посмотрел на матроса. Тот растерянно кивнул – он тоже всё понял.

– И хлопчика не пожалели!.. – вырвалось у матроса.

– Молчи, Митрофаныч! – яростно шикнул комиссар.

Грузовик постоял некоторое время, потом водитель сильно газанул два раза.

– Эй, эй! – раздались крики со двора. – Стой, Люханов! Погодь!..

К водителю поспешил рабочий, на поясе – пистолет в кобуре. Яковлев узнал Павла Медведева, начальника караула. С ним вышли ещё двое.

– Погодь малёхо… – озабоченно сказал Медведев водителю. – Клещев и ты, Якимов! Быстро в кладовую, возьмите там штуку сукна. Накрыть их, не след так везти.

Когда трупы были укрыты сверху серым солдатским сукном, Медведев скомандовал шофёру:

– Пошёл! Да поаккуратнее. Не растряси.

– Покойников? – поинтересовался водитель.

– Покойники – всё ж не дрова… Да чтоб по дороге не выпал кто.

Грузовик снова газанул и двинулся по переулку в объезд дома к площади, окутав всё вокруг удушливым дымом изношенного мотора. И снова крик:

– Стой, Люханов! Стой, сукин кот!

– Ну? – водитель высунул голову из окна кабины.

Из ворот выбежали несколько красноармейцев, впереди – высокий и худой рабочий в смазных сапогах, кавалерийских галифе, в рабочей поддёвке. За поясом у него тускло мигнули в белесом свете два маузера. Лицо худое, нервное. Волосы до плеч, как у актёра, развевались на ходу.

Его Яковлев сразу узнал: Пётр Ермаков. видный местный большевик, военный комиссар Верхне-Исетска.

– Куда рванул, Люха?! Контра белогвардейская – застрелю! – он выхватил маузер.

Мотор чихнул и заглох. Снова в окне показалось лицо водителя – теперь побледневшее, испуганное.

– Никуда я не рванул, Захарыч!.. Куда? Да с таким грузом… Вот, тормознул, стою, команды твоей жду, – оправдывался Люханов.

– Ждёшь? Ну, жди, – остывая, подошёл к машине Ермаков.

– Да куда ехать-то?

– Всё сейчас узнаешь. Сколько человек в кабину берёшь?

– Одного. Можно двух, если второй на подножку.

– Сейчас ещё сколько там коробков[47]пригонят. Вместе и поедем. Свадебным поездом, – хохотнул он.

Из боковой улицы вылетели со свистом и разбойничьим гиканьем четыре брички и заняли всю площадь. За ними на громадном пегом мерине появился матрос. При каждом шаге лошади всадник подскакивал, шлёпаясь о жёсткое кавалерийское седло, по правому колену его била деревянная кобура маузера.

Присмотревшись к верховому, Павел Митрофанович, прошептал:

– Знаю моремана: Ваганов из Кронштадта. Упёртый эсер. После шестого числа[48]к большевикам перекинулся.

Из пролёток спрыгнули пять красноармейцев и двое рабочих и сгрудились вокруг Ермакова. Тот долго объяснял им что-то вполголоса. Потом махнул маузером и скомандовал, отправляя пистолет за пояс:

– Вперёд! В последний путь сатрапов отправляем!

Первым во главе колонны прошлёпал на мерине матрос Ваганов, за ним загремели колёсами по булыжнику брички. Подкованные копыта высекали и разбрасывали жёлтые искры, которые исчезли, когда лошади сошли на грунтовку Вознесенского проспекта. Двинулся полуфиат, переваливаясь и скрипя рессорами.

– Куда они? – спросил матрос Гончарюк.

– Выясним, – произнес комиссар и зашагал в переулок к автомобилям. – А сейчас уходим.

– Как же так?… – растерянно говорил матрос, плетясь вслед за комиссаром: у него почему-то стали подгибаться колени. – Что ж не так у нас вышло, товарищ комиссар?

Он догнал Яковлева и едва не отшатнулся, когда комиссар резанул его взглядом, полным ярости.

– Вышло… – с трудом выговорил Яковлев. – У нас вышло? – повторил он громко и даже с отчаянием. – Этоу менятак вышло. Моя ошибка, моя глупость!..

– Как же вы ошиблись, товарищ комиссар? В чем? Всё же предусмотрели.

– Всё предусмотрел глупец Мячин, только мелочь упустил.

– Мелочь?

– Мелкую мелочь! Пустяковую! Изменившую только что историю России. И наши с вами жизни.

– Не могу понять…

– И я не понимаю. Так опростоволоситься! Скажите, в котором часу мы вышли на позицию к дому Ипатьева?

– В полночь без четверти, тик- в-тик. Я по своим проверил.

– Полночь – да! Толькокакаяполночь?

Матрос, не понимая, что от него хочет Яковлев, скользнул взглядом по светящимся часам комиссара.

– На ваших теперь первый час.

Он вытащил из пистона свою луковицу «Павел Буре»:

– И на моих – вроде секунда в секунду…

– Нет, Павел Митрофанович… Не первый час ночи сейчас, а четвёртыйчас утра! Время-то… Время советская власть сдвинула вперёд! На три часа. Чтоб народишко пораньше ложился и пораньше вставал, а не вылёживался на полатях.

Матрос остановился и покачал сокрушённо головой:

– Кто бы мог подумать…

– Я!.. – выдохнул комиссар. – Я мог! И должен был подумать! Не подумал, хотя именно для этого мне была дана голова. Решил, что никого на свете нет умнее Константина Мячика, боевика-экспроприатора. И теперь придётся ответить за всё. Точнее, за всех. Так и заметьте себе для памяти: из-за преступной глупости боевика Константина Мячина, он же комиссар Яковлев, была расстреляна русская семья, ни в чем не виноватая перед советской властью, не нарушившая ни одного советского закона и потому для власти трудящихся не опасная. Семья гражданина Романова, бывшего императора, который добровольно отрёкся от власти, так как поверил, что отречением сохранит в России внутренний мир. Его убедили сделать так сначала близкие родственники, потом изменивший присяге генералитет и февральские узурпаторы власти. И все обманули. А советская власть во главе с Лениным пообещала Романовым жизнь. Только жизнь и ничего больше. И тоже обманула.

– Ленин-то здесь каким боком? Зачем недавно от Ленина приезжал в особняк сам командующий Сибирским фронтом товарищ Берзин? – возразил Гончарюк. – Проверил, что Романовы живы, а Белобородову с Голощекиным пригрозил: чтоб ни волос с голов арестованных не слетел.

– Теперь один чёрт. Наплевать, чего хотел Ленин, а чего не хотел! И кого куда он присылал. Судят не по намерениям. А по результатам.

– Так что же нам теперь?.. – потерянно спросил матрос.

– Не знаю, друг мой… – ответил Яковлев неожиданно усталым голосом. – Понятия не имею.

Они остановились в проулке, где ждали автомобили.

Комиссар молчал, мрачно глядя на колеса паккарда. Матрос вообще отвернулся. Все напряжённо ждали. Наконец, по лицу Чудинова скользнула невесёлая усмешка: он начинал догадываться.

– Что-то не так? – спросила Новосильцева. – Василий Васильевич! Случилось что-то?

– Случилось. Мы опоздали.

– В другое место их перевели? – спросил Чудинов с той же вызывающей усмешкой проигравшего: он знал ответ раньше, чем услышал.

– Сейчас как раз и перевозят. В другой мир.

В тишине Новосильцева коротко охнула. Помолчав, спросила, глядя Яковлеву в глаза:

– Уверен?

– Полный грузовик мертвецов. Мальчика последним загрузили. Кажется, он тебя ангелом называл? – и, не дождавшись ответа, продолжил с горечью: – Значит, и ангелы не всегда успевают, крылатые. Не то, что мы, грешные.

– Дела, дела… – покрутил головой матрос.

– Ну, всё! – комиссар хлопнул ладонью по тёплому капоту паккарда. – Панихида закончена.

– Какие распоряжения, Костя? – спросил Зенцов.

– Всё кончено! Вся команда свободна! Совсем! Операция отменена, за невозможностью выполнения. Остаются только водители легковых авто и товарищи Гончарюк с Новосильцевой.

– Что задумал, Константин? – спросил Чудинов.

– Надо проследить, куда вывозят трупы. Товарищи водители! Сейчас же выдвигаемся вслед за грузовиком. Дистанция максимальная, только чтобы не терять направления. Фары не включать, ходовые огни тоже.

Свет белой ночи был тонок и неверен – и в городе, и за городом. Но когда автомобили комиссара выехали на дорогу к Верхне-Исетску, её длинная белая полоса прекрасно была видна в ночном полумраке.

Однако за городом, после железнодорожного переезда, начался Чёрный лес. Он стеной стоял справа и слева от шоссе, и легковые авто оказались в полной темноте.

Далеко впереди дрожала рубиновая точка – стоп-фонарь грузового полуфиата. Круглое красное пятнышко время от времени подпрыгивало: полуфиат попадал в ухабы.

Матрос напряжённо смотрел вперёд и вдруг воскликнул:

– Товарищ комиссар! Они что-то потеряли.

– Уверены? – всмотрелся в темноту комиссар Яковлев. – Не вижу. Ничего не вижу.

– Это потому, товарищ комиссар, что на «Авроре» сигнальщиком был я, а не вы. И зрение у вас другое. А я в темноте вижу. Потеряли они, определённо. Даже не сомневайтесь.

– И что это может быть?

Матрос диковато глянул на него и промолчал.

Через двести метров сказал:

– Сушим весла. Здесь где-то.

– Пойдём, Митрофаныч, глянем, – сказал комиссар, открывая дверь паккарда. – Всем ждать.

В желтоватом луче электрического фонарика они сразу увидели на грунтовке два темных пятна.

Матрос ткнул в него пальцем: влажное.

– Кровь! – выдохнул он.

– Кровь, – мрачно согласился Яковлев.

– А вот и след. Вроде бы как ползком кто-то к лесу… Вон, смотрите, и там, на траве. Тоже кровь.

Они углубились в лес. Комиссар водил лучом фонарика в стороны и снова направлял вниз на усеянную сосновыми иглами землю, но след пропал. Они остановились.

– Болотом пахнет, – потянул носом матрос Гончарюк.

– Не чувствую, – отозвался комиссар.

– Это оттого, товарищ комиссар, что вы табак курите. У меня нюх, как и глаз, верный.

Матрос ушёл вправо, вглядываясь в хвойный ковёр. Присел на корточки и вдруг резко выпрямился.

– Товарищ, комиссар! Вот!

На его широкой ладони лежала пуговица – медная, маленькая, покрытая серо-зелёной полевой краской.

– Как вы только углядели!..

– Хлопчик. Точно он.

– Что-то не верится. Он же болен. Давно должен был истечь кровью.

– Как нам знать! А я слышал от нашего судового врача, что они, гемофилики, иногда живучи бывают, как кошки.

Яковлев поразмыслил.

– Сделаем так, Павел Митрофанович. Я вас оставляю здесь. Нельзя ермаковский караван-сарай упустить. Обыщите здесь всё. Найдите его, Павел Митрофанович, непременно. Каждый куст осмотрите, каждую кочку. Очень вас прошу.

– Меня просить не надо. А дальше?

– Дальше я оставляю вам один мотор. Как найдёте… если найдёте, – поправился комиссар, – срочно в город, отыщите врача… Если ещё нужен будет. Не знаю, куда нас заведёт Ермаков и на сколько задержит. Общий сбор в монастыре. Кто прибудет туда раньше, ждёт остальных сутки – максимум.

– А если не дождётся?

– Не дождётся – свободен в своих действиях.

– Что-то не могу понять вас, товарищ комиссар. Как так свободен?

– Полностью. Не свободен только от совести и от здравого смысла. Каждый отправляется по своим делам. Вы, я слышал, в Малороссию хотели бы вернуться? Как раз поспеете к дележу земли. Вы там очень понадобитесь. Как матросский депутат и большевик.

– Какая земля, товарищ комиссар! – с упрёком возразил матрос. – Там немец сейчас, а в Киеве у власти – холуи немецкие, жовто-блакитные.

– Вот и разворачивайте освободительную борьбу, гоните и немцев, и желто-блакитников. Решайтесь.

Комиссар внимательно смотрел в лицо матросу, чуть улыбаясь, и матрос понял: на самом деле его командир хотел сказать другое – я не могу удерживать тебя, ты сам должен выбрать, а лучше бы остался.

– А вы что решилидля себя? – неожиданно спросил матрос.

– Я… – помедлил комиссар. – Ещё ничего не решил. Для себя. Но со мной Евдокия. У неё никого нет, кроме нас с вами. И советская власть её вряд ли полюбит. Хотя она вместе с нами выполняла поручения Ленина и Свердлова… Ладно, ещё обсудим. Ищите здесь, а потом ждите.

Когда Яковлев вернулся к автомобилям, красные точки стоп-фонарей внезапно исчезли.

– Куда же теперь? – растерянно спросил Чайковский.

Подошёл и Кнобельц:

– Жду готовый указаний.

– Сделаем так. Товарищ Чайковский остаётся, ждёт Павла Митрофановича, дальше – по обстановке. Грузовик, похоже, в лес завернул. Следуйте за ним, товарищ Генрих.

Они проехали с полверсты, когда Яковлев неожиданно поднял руку:

– Стоп! – приказал он. – Глуши мотор!

Все напряжённо вслушивались в лесную тишину.

– Слышу голоса, – тихо произнесла Новосильцева.

Послышались отдалённый рёв мотора, крики людей, заржала лошадь.

– Они там, – Яковлев указал в лес по левую сторону дороги.

Звук мотора не удалялся. Похоже, грузовик не двигался. Двигатель то стихал, то снова ревел, будто с отчаянием.

– Попался, – сказала Новосильцева.

– Тут везде болота, – добавил Яковлев.

– Элефант в яму, – кивнул Кнобельц. – Слон провалился.

– Надо бы помочь им, что ли, – задумчиво произнес Яковлев. – Евдокия Федоровна, прошу…

Он выбрался из машины, приказал Кнобельцу съехать на обочину и поставить авто за двумя огромными елями. А сам с Новосильцевой двинулся на рёв мотора.

Они углубились в лес метров на триста, как вдруг Яковлев остановился и поднял предостерегающе руку.

– Что? – спросила Новосильцева шёпотом.

– Я что-то услышал. Молчим. Слушай тоже.

Он даже снял фуражку, прислушиваясь.

– Я тоже, – шепнула Новосильцева. – Там, за теми кустами что-то. Или кто-то. Какой-то зверь. Барсук, наверное. Они ночные.

– Или дозор в засаде, – шёпотом возразил Яковлев.

Теперь они оба услышали шорох, затем стон – тихий и тонкий, словно мяукнул котёнок.

Вытащив револьверы, Яковлев и Новосильцева двинулись к кустарнику, за котором что-то темнело на земле.

– Кто здесь? – негромко спросил Яковлев и осторожно взвёл курок.

Никто не ответил. Котёнок мяукнул ещё раз. Яковлев вытащил фонарик и осветил куст.

– Боже мой! – прошептала Новосильцева и бросилась к кусту.

За ним лежала Анастасия, младшая дочь Николая Романова. Они узнали её не тотчас. Её можно было принять за негритянку – лицо сплошь чёрное и вздутое от отёка. Вместо глаз две едва различимые щёлочки. Левое ухо почти оторвано и висело на лоскуте кожи. C левой стороны открытого рта – беззубый провал.

Новосильцева ринулась к ней, обняла и крепко прижала к себе.

– Милая, это мы, – зашептала она. – Я, Глафира, и Василий Васильевич… Мы пришли за тобой. Очнись, детка! Очнись, родная!

В ответ снова пискнул котёнок, потом жалобный голос:

– Мама… разбуди… erwecke mich, das ist so schreklicher Traum… mag es nicht sehen[49]…

– Всё уже прошло, детка, всё прошло… И сна нет больше, и ты уже проснулась… Я с тобой, всё позади…

– Ранена? – спросил Яковлев.

Новосильцева подняла платье девушки и аккуратно ощупала её. Платье было в крови, но это была не её кровь.

– Странно. Похоже, ни одной раны. И рёбра целы.

– Как это возможно?

– Костя, у неё корсет… Какой-то необычный, сплошной и… что-то там есть. Не понимаю.

Яковлев присел рядом и тоже ощупал странный корсет.

– Это не корсет, – заявил он уверенно и встал. – У неё в бюстгальтер зашиты камни. Явно бриллианты. Понятно, почему её пуля не взяла.

– Бриллианты? – удивилась Новосильцева. – И ты сразу определил? Наощупь? Значит, ты у нас ещё и ювелир.

– Я больше чем ювелир, – заявил Яковлев. – Я ведь в недавнем прошлом специалист по буржуйским драгоценностям. Приходилось и ювелирные лавки снимать. Бриллиант на ощупь определить можно сразу. Он невероятно скользкий. Какие ещё камешки не пропустят пулю? Пули порвали бюстгальтер, но от бриллиантов отлетели.

Новосильцева ещё раз приподняла платье девушки.

– Да, – удивлённо согласилась она. – Похоже… Но как же…

Анастасия застонала, блеснул глаз в узкой щёлке отёка. Девушка затряслась и зарыдала, обхватив Новосильцеву и уткнувшись в её грудь.

– Ничего, деточка, ничего, милая… – шептала Новосильцева, продолжая гладить её по голове. – Всё самое страшное позади… тебя больше никто не обидит. Здесь я и Василий Васильевич. Бог тебя спас, хорошая ты моя…

Из Анастасии вырвалось что-то похожее на приглушенный лай домашней собачки. Она подняла лицо и посмотрела на Новосильцеву.

– Та… Та… Таня… – еле выговорила, выталкивая слова из изуродованного рта. – Таня спасла… Па… папу убили… и маму… Увези, Глафирочка, Глаша… спрячь… убьют…

– Спрячу, спрячу! – заверила Новосильцева торопливо. – Ты теперь ничего не бойся! Никому тебя не отдадим.

Судороги охватили Анастасию, но слёз не было, она только попискивала и тряслась, иногда вскрикивая.

Яковлев взял девушку на руки и понёс к автомобилю.

– Вот это… – поразился Кнобельц. И спросил изумлённо: – Кто она? Откуда здесь?

– Детей романовских знаете? – спросила Новосильцева.

– Откуда же мне знайти? Я имел никакое с ними знакомство.

– Младшая, – сказала Новосильцева.

Яковлев осторожно положил девушку на заднее сиденье, Новосильцева укрыла её своей кожаной курткой.

– Есть вода? – обернулась она к австрийцу.

Тот закивал, обежал автомобиль, открыл багажник и принёс две алюминиевые фляги.

– Вода, – протянул он одну Новосильцевой.

– Коньяк, – протянул другую Яковлеву.

Вылив немного воды на ладонь, Новосильцева осторожно омыла лицо Анастасии, которая по-прежнему тряслась, закрыв глаза.

– Сильно бедняжку изувечили, – отметил Яковлев. – Но жива… просто чудо.

– Значит, чудеса возможны, – отозвалась Новосильцева. – Дай коньяк.

Она попыталась влить коньяк в рот девушки, но он вытекал наружу, пока несколько капель не попали в трахею. Анастасия закашлялась, приподнимаясь.

– А теперь выпей! – приказала Новосильцева, прикладывая фляжку к губам девушки.

Та сделал несколько крупных глотков, словно пила воду. Новосильцева даже засомневалась – ту ли фляжку дал ей австриец. Попробовала. Нет, коньяк.

– Теперь ляг и закрой глаза, – приказала она. – И не думай о том, что было. Только о будущем. О том, как мы с Василием Васильевичем тебя спрячем и вылечим.

Девушка кивнула едва заметно и закрыла щёлки глаз. Дрожь постепенно отпускала её.

– Не было печали, – с досадой произнес Яковлев. – Куда же теперь её? Нужен врач.

– Вот как! – неожиданно разозлилась Новосильцева. – А я и не догадалась.

Яковлев укоризненно промолчал, австриец уставился на лес. И Новосильцева неожиданно для самой себя всхлипнула:

– Сил уже моих нет! Когда все это кончится?

Подойдя к Новосильцевой, Яковлев нежно обнял её.

– Очень скоро, через неделю-другую, – пообещал он. – Но как с девочкой?

– Надо подумать…

– Вот что, дорогой Генрих, – заявил Яковлев. – Вы вместе с Евдокией Фёдоровной везите девушку в монастырь. Дуняша, пристрой её там аккуратно, чтоб никто, кроме Магдалины не видел, потом врача поищем.

– А ты? – удивилась Новосильцева. – Остаёшься? Зачем?

– Нужно досмотреть. Меня подберёт матрос. Не приедет – найду способ добраться. Если через сутки не вернусь…

– И не думай! – рассердилась Новосильцева. – Даже не смей! Без тебя нам никуда. Пропадём все. Или забыл, чья власть в городе?

– Где уж нам помнить… – протянул, усмехнувшись, Яковлев. – У них скоро кавардак и суматоха начнутся. Ждать чехов и белых не будут. Так что и совдепу, и чеке не до нас будет.

– Вот уж нет! – возразила Новосильцева. – Как раз в таких суматохах любая власть перед бегством расстреливает направо и налево – заключённых, арестованных, задержанных, подозрительных и особенно тех, у кого рожа кривая.

– Монастырь, по-твоему, не убежище?

– Не знаю. Слишком мы натоптали там.

– У меня имеется… есть хороший предлог… предложенья, – неожиданно подал голос австриец.

– Хорошо, что есть! – нетерпеливо перебил его Яковлев. – Обсудим позже. В городе.

Махнув рукой, он остался у края дороги и дождался, пока в лесной темноте растают красные точки стоп-фонарей автомобиля. Потом осторожно, медленно двинулся в лес. «Как бы в дерево лбом не заехать», – озабоченно подумал Яковлев.

Закрыл глаза, чтобы быстрее привыкнуть к темноте, хотя и не очень густой: середина июля, ночь летняя, полупрозрачная.

Он вышел на неширокую просеку. Здесь было намного светлее – от звёзд и белого обрезка луны, повисшей над вершинами тёмно-синих сосен и кедров. На земле, усеянной сосновыми иглами и шишками, легко можно было разглядеть следы: узкие и глубокие от окованых колёс бричек, а поверх них две широкие колеи от автомобильных шин.

Вот и сам грузовичок, и ермаковские люди вокруг него. Брички тоже стоят, лошади фыркают тревожно. Вдали, метров через сто, мелькнул огонёк, и почти сразу потом из него выросло пламя костра, взметнувшись чуть не до небес.

Он спрятался за ствол могучей сосны. Вот почему команда остановилась – левое заднее колесо грузовика попало в яму. И осело глубоко, до оси. Двое укладывали в яму хворост и лапник.

– Ну-ка ещё раз, – скомандовал Ермаков. – Раз-два взяли! Раз-два, раз-два…

Ревел надсадно мотор, правое колесо было неподвижно. В чавкающей яме бешено крутилось левое, метало грязь и куски хвороста, зарываясь всё глубже в болотную землю.

Мотор чихнул два раза и заглох. Из кабины выбрался водитель Люханов, подошёл к капоту, щёлкнул задвижкой и поднял левую половинку. Потом обернул руку тряпкой и с усилием снял пробку радиатора. Со свистом вырвался пар, затем выплеснулся кипяток.

– А чтой-то самовар у тебя! У цыгана на ярмарке купил? – крикнули ему.

– Распаявшись твоя молотилка!

– Давно дырявая!..

– Ну, Люха, молодчина! Угостишь чаем-то?

– Молчать! – крикнул Ермаков. – У кого есть соображения?

– Верёвкой скаты обвязать, ну, вроде как цепями? – предложил красноармеец.

Водитель вставил пробку в радиатор, присел на ступеньку кабины, достал из кармана кисет, четвертушку газеты и стал скручивать цигарку.

– Вяжи не вяжи… – сказал он равнодушно, чиркнул шведской спичкой о штанину и прикурил.

– Так вяжем верёвки или нет? Ну! – вскинулся Ермаков.

– Вяжи, коль хочешь, – махнул рукой Люханов.

Двое солдат обвязали заднее колесо грузовика верёвками. Снова затарахтел мотор, полетела во все стороны грязь, опять запахло гнилью, теперь разогретой.

– Стой, передохни! – крикнул Ермаков. – Бесполезно. Только и делов – до трясины дошли.

Люханов снова заглушил мотор, высунулся из кабины, но выходить не стал.

– А вагой поднять? – спросил его Ермаков.

– Можно и вагой, – равнодушно сказал Люханов. – Только без смысла трясину ворошить. Сами не справимся.

– Тогда сиди тут, сторожи свою лоханку, наши подъедут на моторе. Вытащат тебя.

– Жду, – ответил Люханов.

– Ну, кореша, – закричал Ермаков. – Все сюда! Перегружать покойников будем. Подать их царским благородиям карету! С простыми кучерами доедут.

Послышались смешки, к заднему борту грузовика подвели пролётки. Двое открыли борт, сняли сукно с трупов, бросили на одну из пролёток.

Но когда начали тащить первый труп (это была Александра), лошади вдруг дико захрапели и рванули пролётки в сторону.

– Стой! Стой! Тпрууу! – закричали солдаты, а Ермаков громче всех.

Лошадей остановили, снова повели к автомобилю, но они всё не могли успокоиться. Дико косили глазами в сторону трупов, боязливо фыркали и крупно дрожали.

– Ничего, ничего, парнишка, – подошёл к вороному мерину Ермаков и стал оглаживать его по шее. – Мертвяков испугался? А напрасно, они не кусаются. Оттащи их на место, а там и домой пойдёшь, овёс лопать.

Очевидно, конь понял Ермакова. Дрожать перестал, однако же, прижимал уши к голове и поглядывал в сторону, выискивая момент, чтобы удрать от мертвецов подальше.

– Карета подана! – крикнул Ермаков, подводя пролётку к заднему борту грузовика.

Хохотнули солдаты, стаскивая трупы из кузова.

Вытащили труп Николая, с несколькими дырами в груди, окаймлёнными чёрными кольцами крови. Лицо его, тоже в нескольких ранах, было совершенно спокойным, словно он хотел сказать всем: «Ну, наконец. Долго же я ждал своего освобождения».

Потом выгрузили Демидову. Платье спереди у неё было чёрное от крови.

Уже потом, спустя пятнадцать лет, Яковлев узнал: латыши добивали Демидову, когда с изумлением обнаружили, что Демидова не только не убита – даже не ранена. Все пули, ей предназначенные, застряли пуховой подушке, которую Демидова принесла сверху. Анна Стефановна отбивалась от латышей и кричала: «Меня Бог спас! Бог спас меня!»

Но Бог её не спас. Латыши деловито, по-крестьянски основательно, разворотили ей штыками живот. Левой части лица у неё не было – сплошная чёрная лепёшка от удара прикладом.

С трудом двое солдат и рабочий уложили Демидову на пол пролётки.

– Ну, коровища, – сказал солдат, сплёвывая. – Мужику бы такую стать.

– Разговоры! – крикнул Ермаков.

Вороной конь опять всхрапнул и дёрнул в сторону. Труп Николая свалился на землю.

– Держи, оглоеды, держи их! – заорал Ермаков. – Да лошадь держи, дубина стоеросова! – крикнул он рабочему. – Поднимай его величество ещё раз, пусть второй раз попробует, можа, теперь ему понравится…

Раздались два-три смешка, трое взяли труп, но положили не на скамью, а рядом с Демидовой.

Сюда же погрузили Александру. У неё были два пулевых ранения в голову, длинные седые волосы частью растрёпаны, частью слиплись от засохшей крови в космы. На бывшую императрицу бросили тело Труппа с застывшей открытой челюстью, и поверх всех – труп доктора Боткина, большой и тяжёлый.

Дальше перегрузка пошла быстрее. Вторая лошадь оказалась смирной. Она равнодушно дождалась, пока в пролётку свалят тела повара Тихомирова и девушек. С ноги Татьяны свалилась туфля, её поднял один из солдат. Внимательно осмотрел её и, обнаружив, что на второй ноге туфли нет, забросил в кусты. Потом увидел, что у Ольги на обеих ногах ботинки, зашнурованные. Достал из кармана ножик, перерезал шнурки и снял с мёртвой девушки ботинки. Хлопнул ботинками один о другой.

– Опля! – крикнул. – Матрёне подарю – царские же!

Другие тоже стали жадно разглядывать обувь убитых, одежду. Но Ермаков строго крикнул:

– Не задерживай! У Ямы насмотритесь. Пошёл!

Лошади с трудом, увязая в болотистой почве, потащили брички к костру. Трупы шевелились, словно живые, иногда один сползал. Но его вовремя подхватывали и водворяли на место. На высокой кочке тряхнуло первую бричку, она тут же увязла в мочажине, и на этот раз на землю выпала Демидова. Двое солдат, кряхтя и переругиваясь, с усилием опять водрузили её на место.

– Ну, братцы, на такой только землю пахать! – отдуваясь, проворчал один солдат.

– А она сатрапам прислуживала! Фрельна.

– Фрельны царям не прислуживают, – веско сообщил Ермаков.

– Чаво ж тогда оне? За что тогда им цари деньги плотют?

– Оне танцы танцуют! – весело встрял коренастый солдат с белыми следами от споротых погон на плечах гимнастёрки. – Минувет пляшут там, вальцы крутят, польку скачут.

– И что, так всю дорогу? – поинтересовался первый.

– Не, – возразил знаток придворной жизни. – Передохнуть тоже надо. Потанцуют, потом вины заграничные пьют. А заедают птичьим молоком.

– Брешешь ты, Санька, – снисходительно сказал Ермаков. – Какое молоко у курицы или индюшки? Ты видел его, молоко птичье?

– Сам не видел, – охотно ответил Санька. – А вот Гришка Распутин видал и ел то молоко. Гришка рассказывал, а мой свояк в Покровском живёт и слышал ушами своими от самого Гришки. А Гришка-то всё знал, он же с царицей спал и с ейными дочками, как хотел. То молоко птичье из-за моря везут, а продают там купцам только на чистое золото.

– И какое ж оно, птичье? – спросил кучер, направляя бричку между двумя соснами.

– Не такое, как с-под коровы или козы. Оно даже не белое, а коричное, кава называется, горькое. А есть ещё кава сладкая, что твой мёд. От такое птичье.

– Так то кофий, – хмыкнул рабочий в мокрой от пота косоворотке и в грязных штанах с налипшей прошлогодней хвоей. – Не знаешь – не сочиняй. Гришка ему рассказал!..

– А я, – таинственным голосом сообщил коренастый солдат без фуражки, стриженный под ноль. – Саму царицку между ног пощупал.

И замолчал, наслаждаясь вниманием скептиков, не поверивших в Распутина.

– И шо? – наконец, нехотя спросил кучер.

– А! – стриженый махнул рукой. – Баба и баба. Устройство, как у всех, одинаково.

Все замолчали, никто не глядел на коротышку.

– Не всяк день царицку пощупать дают! – добавил он с вызовом, не обнаружив к себе интереса.

– Ты, Файка, ведь в охране служил? – спросил, наконец, рабочий в косоворотке.

– Служил с первого дня, с апреля! – гордо подтвердил коренастый.

– Подлая ты тварь, Файка, – брезгливо произнес рабочий. – Мало тебе, что ты с дружками детей поубивал. И наёмных работников, простых людей в расход пустил. Ты ещё и над покойницей поглумился! Гореть тебе в аду.

– Чё ты такое ругаешь? Не убивал я! А Мишкевичу, тоже из охранников, щупать Сашку можно, а мне нет?

– Покойницу никому не можно!

– То ж царица, сплотаторша! Кровь народную пила с утра до вечера!.. – заскулил Файка.

– Царица она была в Петрограде, – отрезал рабочий. – В городе – арестантка. А здесь покойница. И не царица. А как все. Как любая помёрлая баба. Ты же есть подлец и сукин сын, так мы тебя все запомним.

– Слушай мою команду! – крикнул Ермаков. – Всем на месте – стой!

Брички стали, две лошади по-прежнему беспокоились. Били копытами землю, изгибали шеи вверх и в стороны, встряхивали и звенели уздечками, косили дико распахнутыми, кровавыми глазами на своих зловещих пассажиров…

18. ГАНИНА ЯМА

Пётр Ермаков, военный комиссар Верхне-Исетска, палач, уничтоживший трупы расстрелянных

СОЛДАТЫ доставили трупы к костру и, ухватив мертвецов за руки и ноги, относили на небольшую площадку перед шахтой. По краям площадки когда-то росли четыре вековых сосны, от них остались только высокие гигантские пни. Один был расщеплен до половины ударом молнии.

Убитых выложили в ряд: посередине Николай с Александрой, справа Ольга и Мария, слева – Татьяна и Демидова. По краям Трупп, Харитонов и Боткин. Огромные кровавые пятна на их одежде почернели и высохли, отливая глянцем в свете костра.

– Слышь, Пётр Захарыч, – озабоченно сказал Ермакову пожилой рабочий. – Как ты их спалить собрался? Тут дров надо немерено. Гору!

– Не трусь, Васёк! Мальцы мои вчера гору угля подвезли с углежогни.

Рабочий покачал головой:

– Видел я твою гору. Мало. Не справимся.

– А ты оглядись! – посоветовал Ермаков.

– И что? – удивился Василий.

– Что видишь?

– Ничего не вижу.

– Совсем уж ослеп? А лес?! – крикнул Ермаков. – Лес вокруг себя видишь? Вон берёза и там берёза.

– И что?

– Вот тебе дрова! До морковкина заговенья хватит. Не только Романовых с холуями спалить можно, а всю мировую буржуазию!

– Так сырые же, – растерянно возразил Василий. – Сырые дрова.

– Никакой из тебя хозяин! – припечатал Ермаков. – А ещё заводской. Сырая берёза, коли в готовый огонь кинуть, горит ещё лучше! Жар даёт, что заводской кόкос![50]

– Ну, поглядим…

– А чтоб ты ещё лучше посмотрел, мой приказ как от военкома: бери Тришкина, Мальцева Володю и… хватит тебе. Топоры, пилу и пошёл пилить берёзу, дрова колоть и сюда. Надо все время держать огонь сильным, как в плавильной печи. Есть у меня ещё кое-что, очень полезное для хорошего огня. В пролётке.

Тем временем поначалу небольшой огонь разгорался всё больше, пламя расширялось, светлело и росло. Солдаты несли из леса хворост и валежник, добавляя в огонь крупные охапки, и скоро костёр заплясал, загудел, взвился, освещая танцующим жёлтым светом площадку и тёмные по-летнему деревья вокруг. Потеплевший ветерок от костра донёсся до комиссара Яковлева, слегка коснулся лица, куда-то разом исчезли комары.

Теперь он узнал местность. Ермаков, оказывается, привёл отряд в урочище Четырёх Братьев – так издавна называли место по четырём старым соснам у площадки около озерца под названием Ганина Яма, мерцающее в свете костра. Тут же две небольшие шахты, на дне которых никогда не тает вода.

Поначалу Яковлев не мог понять, зачем Ермаков привёз убитых именно сюда. В озере топить? Мелковато озеро, взрослому по пояс. И если даже через несколько дней трупы не всплывут, когда их раздуют газы, всё равно, белые обнаружат их очень скоро. Достаточно пойти по следам грузовиков и пролёток, а потом баграми пошарить в воде. Объединённые отряды чехов и белых казаков стремительно приближаются. Через неделю или даже раньше они возьмут Екатеринбург и непременно будут искать пропавших Романовых.

Хоронить в шахте? Тоже глупость: шахта мелкая, надо землёй трупы засыпать. Свежая земля и выдаст. Когда же Ермаков объявил о дровах, Яковлеву всё стало ясно.

Тем временем огонь в костре, куда солдаты и рабочие стали грузить древесный уголь, уже не трещал – он заревел, словно в домне, так что закачались ветки вековых сосен и кедров вокруг. Стало ещё жарче и светлее. Теперь Яковлев не только хорошо слышал, что происходило на поляне перед Ганиной Ямой, но и всё видел.

Из леса шестеро солдат притащили огромное бревно и бросили перед костром – даже земля дрогнула.

– То, что надо, – одобрил Ермаков. – Теперь перекур! Ровно пять минут.

Все дружно уселись на краю площадки, скрутили «козьи ножки». До Яковлева донеся острый запах махорочного дыма.

Ровно через пять минут Ермаков скомандовал:

– Кончай ночевать!

Солдаты дружно затоптали окурки, один – молодой, широкоплечий, белобрысый – ловко отправил щелчком остаток своей самокрутки в лес. Огненная точка описала в воздухе дугу и рассыпалась искрами в сухой траве.

– Куда огонь кидаешь, дурья башка! – гаркнул Ермаков.

– А чего? – нехотя отозвался белобрысый.

– А того! Лес подпалишь, бестолочь!

– А ты не спалишь? Вона какую топку раздул. Да и чей он теперь, лес? Твой?

Лицо Ермакова перекосилось. Он ощерился и вплотную приступил к белобрысому солдату.

– Мой. И твой тоже. Теперь лесу хозяин – весь простой народ. И таких, как ты, порядку учить будем. Не только словами. Прикладами, если станется. Или шомполами. И потому ты у меня сейчас своим языком лес тушить будешь!

Белобрысый хмыкнул, прищурился, словно впервые увидел Ермакова, и протянул с презрительным удивлением:

– Ещё чаво! Слыхали, братцы? Ты кому грозишь, пролетарий? Солдату с фронта? Леса ему жалко! Иди на свой завод, там и сберегай… – он не закончил.

Ермаков вытащил маузер и рукояткой ударил белобрысого в лоб. Кровь моментально залила тому глаза.

Солдаты тихо и недовольно зароптали.

– Дак что ж он… – вытирая ладонью кровь со лба, ошарашено спрашивал, оглядываясь по сторонам, белобрысый. – Меня на фронте офицерьё не смело тронуть… Какой ты большевик!.. Дракон ты, только красный…

Солдаты загомонили громче, кто-то произнес с неодобрением:

– Ты, Захарыч, того… Руку прикладывать на своего же… Не стара армия.

– Так нашего брата не мордовали…

– А как мордовали? – с вызовом поинтересовался Ермаков.

– Да уж пистолем по лбу не били.

– Тоже «товарищ» вылупился, – буркнул белобрысый, продолжая вытирать кровь.

– Так! – грозно заявил Ермаков. – Всем построиться. Равнение!

Старые рефлексы сработали – солдаты мигом выстроились во фронт и замерли, пожирая Ермакова глазами и тем признавая в нём начальство. Смирно застыли в строю и вольнонаёмные из рабочих.

– Значит, так, – веско заговорил Ермаков, медленно прохаживаясь вдоль строя. – Мы все тут – товарищи, и Ванька Седых, – он ткнул пальцем в белобрысого, – тоже брат нам всем по трудящемуся классу, хоть дурак. Но на выполнении задачи, котору поставили нам советская власть и партия большевиков, я для вас – товарищ военный комиссар! А не Захарыч и не Петруха. Здесь у нас не царская и не керенская армия – да! Дисциплина у нас тут – железно-каменная, большевицкая. И ежели кто задумает перечить советскому военному комиссару, башку тому снесу и уложу рядом с Николашкиной. Как понял? Ты! – он ткнул пальцем в грудь белобрысого. – Товарищ Седых?

– Так точно, – угрюмо ответил белобрысый. – Дисциплина.

– Как отвечаешь командиру? – набычился Ермаков и снова взялся за маузер.

– Так точно! – вытянулся Седых. – Сполняем крепку большевицку дисциплину, товарищ главный военный комиссар!

Ермаков кивнул, усмехаясь.

– Совсем другое дело. Молодец. Теперь только так и будем жить.

Он ещё раз прошёлся вдоль строя. И заговорил – неожиданно мягко и доверительно. Сначала вполголоса, но постепенно голос его креп, звенел, и уже ничего не было вокруг – ни леса, ни тьмы, ни костра, ни трупов на земле, ни отвратительного запаха свежей мертвечины, а только один мощный, как у опытного дьякона в церкви, голос Ермакова.

– Я хорошо понимаю, братцы-товарищи: никого наше задание не радует, приятного тут совсем ничего. Да и мне, ежели честно, как и вам… У самого с души воротит, блевать тянет. Но! Слушай меня внимательно! – он поднял указательный палец. – Ежели кто решил, что мы здесь у могильщиков хлеб отбиваем, тот неправильно понимает существо текущего политического момента.

Он немного помолчал – со значением, вглядываясь в лица солдат, и те вытягивались ещё сильнее.

– Нет, товарищи вы мои! – загремел Ермаков. – Не гада Николашку с выводком и холуями досталось нам превратить в пепел. Нам выпала величайшая, почётная честь и обязанность. Здесь, на этом месте, покончить раз и навсегда с целой картиной угнетения и эксплуатации. Насовсем! Ты только сообрази себе, Седых, или ты, Вася, или Мальцев: тысячу лет сидели на шее рабочего и крестьянина Романовы, и все они – германского происхождения, влезли в Россию тихой сапой. А ещё и князья, и дворянская сволочь, генералы, помещики, капиталисты, кулачьё, попы, всегда пьяные… Это ж сколько лет из нас трудовую кровь пили эти вот Романовы, обдирали народ, как липку по осени, выжимали последние соки из трудового элемента. Из меня, из рабочего, и из тебя, Иван Седых, крестьянина, и из твоих дедов и прадедов. Сюда к нам, на Урал и в Сибирь, длинные загребущие лапы царя и его мироедов не сильно дотянулись. Но в России… Вы что – забыли, как царь нагайками своих псов, белых казаков, порол всех подряд крестьян! Или не знали? Не верю, что не знали. А за что пороли? Так только за то, что о справедливости мужик задумался, о честном переделе земли! А помещичья сволота совсем ещё недавно заставляла крестьянских баб грудями выкармливать господских охотничьих щенков! А? Грудями женскими собак кормить, когда и своим-то детям молока нет, жёваным хлебом младенцам рты затыкали. Потому как молоко на собак всё пошло, на господских. Кто жил в России, тот знает!..

Яковлев только диву давался, глядя, как разгораются глаза людей, как они впадают в транс от слов Ермакова. Малограмотный рабочий, в партии – боевик на третьих-четвертых ролях, а, поди ж ты, ритор-самородок. Рядом с Троцким, партийным златоустом, его смело можно поставить…

– И вот в сей исторический час мы приступим к завершению великого дела освобождения. Сейчас перевернём последнюю страницу царизма и самодержавия, забьём последний гвоздь в домовину кровососов и мироедов, врагов трудового народа. К тому же, ещё раз повторяю, чтоб не забыли: все цари наши сплошь немцы были. Ну, хоть бы один русский царь, от русских родителей! После Петра Великого – ни одного. Все – немцы. Понимаете, братцы-товарищи? Триста лет немчура сидела на русском троне. А мы, дураки: «Царь да батюшка, да отец родной!» Какой он отец русскому человеку? Немец он! Даром, что Романов назывался. Так от него страданий и горя трудовому люду вышло больше, чем от немцев настоящих, германских, чем от татар с поляками, шведов с турками и от всякого другого иноземного врага. И кто скажет мне, но честно: разве мог кто из нас додумать, что советская власть даст нам такую великую почётную честь, чтобы мы тут, у Ганиной Ямы, стёрли в порох ненавистных всей земле коронованных людоедов. На наши головы выпал великий жребий, и наши дети, и внуки, и их внуки, потомки и через сто, и двести лет нас помнить будут и наше героическое дело здесь, на данной поляне. Вот зачем я привёл вас сюда! Работа у нас грязная будет, хуже дерьма. А правление Романовых каким было? Ещё хуже и грязнее, так что пусть сатрапы получают то, что заслужили. Они не имеют никакого права, чтоб их по-людски похоронили на погосте с попами и молитвами. Обратно же, нельзя их стерво оставлять белым и чехословакам, потому как белые тут же придумают мощи религиозные и будут опиум народу в головы вливать. Я понятно выражаюсь? Кому что не ясно?

– Понятно, ясно!.. Дело говоришь!.. Стереть в порох немцев! Спалить в золу Романовых! – загудел строй.

– Тогда сделаем так. Тебя, красный боец Иван Седых, – Ермаков ткнул пальцем в белобрысого, – назначаю своим заместителем. Будешь как вроде товарищем министра. Точнее, военного комиссара. Временно, а там посмотрим.

И не дав слова сказать остолбеневшему Ивану, скомандовал:

– Берёшь четверых товарищей и ступай выгружать бочки с керосином и два кувшина и сюда на полянку неси. С кувшином хорошо гляди, осторожно, они тяжёлые, и там серная кислота. Капнешь себе на причинное место, детей мастрячить не сможешь…

Подождал, когда затихнут смех и насмешки.

– А ты, Екимов, возьми там в моей коляске некий другой сосуд, он повеселее. Тащи и кружки не забудь.

Все заметно оживились, когда Екимов вернулся с огромной бутылью толстого стекла – в две четверти[51], не меньше. В ней плескалась мутноватая жидкость.

– По одному подходи! Соблюдай порядок! – скомандовал Ермаков, наполняя кружки. – Такой самосидки, такого доброго каштаку[52]ещё никто из вас не пробовал – голову кладу. Свою. Рядом с николкиной головой! А почему не пробовал? Да потому что я сам его курил, из хлеба ржаного и солода, а не как бабы ваши – из гнилой картошки. Слеза, огонь!

Солдаты крякали, опрокидывая кружки одним духом. Кто просто занюхивал рукавом, у других оказались хлеб и сало – пустили по кругу. Очень скоро бутыль опустела наполовину. Ермаков скрутил из газеты пробку и заткнул посудину.

– Пока всё! Оставим на потом. Не скоро закончим. Теперь за дело!

Неожиданно из глубины леса раздался стук и топот копыт, в лесной темноте вдруг вспыхнули шесть круглых фосфорных огней – лошадиные глаза отразили пламя костра. На свет выехали трое всадников, по виду старатели, а может, рабочие. Увидев трупы, один из них крикнул:

– Захарыч! Что ж ты их нам мёртвыми привёз?

– А ты, Иван Никитич, как хотел? – отозвался, усмехнувшись, Ермаков.

– Да живыми! – заявил всадник, приземистый мужичок с чёрной бородой и седой головой. – Мы-то думали, нам доверишь их в расход списать. Уже бросали жребий промеж себя – кому Николашку, а кому распутинскую подстилку стрéлить! И с девками можно было поиграть. Не отказали бы они напоследок. А?

Его лошадь при виде трупов дико храпела и выплясывала на месте, не давая спешиться.

– Советская власть решила по-другому, – решительно объявил Ермаков, хватая лошадь бородача под уздцы и удерживая. – Главного в России вампира и кровопийцу, бывшего Николашку советская власть и партия большевиков доверили расстрелять мне! Значит, Ермакову Петру, военному комиссару. Но и тебе работёнка достанется – нелёгкая, но тоже почётная. Кто у вас тут сжигатель?

– Сжигателя не будет, – ответил Никитич, слезая с седла.‒ Расшибся наш сжигатель по дороге, лошадь понесла. Домой его отправили, лекарь ему нужен, а не почёт твой советский.

– Вот так-так! – протянул озадаченно Ермаков. – Как же теперь?

– Да сами! Дело нехитрое. Поливай да жги. А что у тебя штоф? Зачем к брюху жмёшь? Ханжа, вижу. Меня не обманешь.

– Ханжа! – усмехнулся Ермаков. – Ханжой я и сапоги мыть не стал бы. Каштак, свой! Чистопородный. Горит, как докторский спирт.

Налил каждому из приезжих по кружке и сам отнёс бутыль к пролётке. Оттуда притащил к костру семь широких мясницких тесаков. Попробовал лезвия большим пальцем, кивнул, довольный.

– Хорош струмент, лучше не бывает. Сам точил.

Он раздал тесаки. Никитич осмотрел свой, два раза со свистом махнул тесаком.

– Начинай! – скомандовал Ермаков. – Никитич, бери Николашку, советская власть тебе доверие оказывает. Даёт почётное право сделать из последнего русского самодержца отбивную. Или на плов татарский. Без перца.

– А в колбасу его! – хохотнул Никитич. – В домашнюю! С чесноком! С лучком. Под шкалик, а?

– Нет, – притворяясь серьёзным, покрутил головой Ермаков. – Оно и хорошо бы, да только время на то надо иметь. Нет у нас столько. И почём знать, может, оно ядовитое, царское-то мясцо. Сатрапы нам тыщу лет говорили, что кровь голубая у них. А видишь сам, брехали. Что у царя, что у холопа кровь одна – красная. Только у них порченная. По мне, так я императорскими отбивными не стал бы даже свинью свою кормить. Чтоб не издохла, себе дороже.

Все снова дружно, громко, даже яростно, со злобой расхохотались – гулко отгрохотало эхо в лесу. И в смехе ермаковской команды Яковлеву послышалось что-то дьявольское. Его замутило, он стал яростно глотать слюну.

– А ну, – приказал Ермаков. – Подать сюда царя-батюшку!

Двое взяли труп Николая за руки и за ноги и уложили шеей на бревно. «Вот зачем. Плаха. Мясницкая колода», – с отвращением подумал Яковлев. Снова накатила горько-острая рвота. Он стал часто дышать широко открытым ртом.

Никитич ещё раз придирчиво осмотрел тесак и отложил в сторону. Взял топор, взвесил его в руке, удовлетворённо кивнул и заявил:

– Делай, как я!

Приложил лезвие к шее Николая, примеряясь, потом высоко поднял топор над головой, крикнул: «Ха!» и одновременно опустил топор в точно выбранное место. Голова легко отскочила от тела, словно от куклы, и упала на землю, оставив на плахе немного крови.

– Вот как надо! – восхитился Ермаков. – Все товарищи поняли?

Он взял голову за волосы, поднял и показал всем. Кровь запеклась на рыже-пегой бороде, Яковлев разглядел на лице трупа три черных отверстия от пуль, четвёртое – на месте правого глаза.

– Все посмотрели? – спросил Ермаков и швырнул голову в костёр.

Затрещали, сворачиваясь в уголь, борода и волосы на голове, и неожиданно открылся уцелевший левый глаз, словно Николай решил рассмотреть и напоследок запомнить своих убийц и могильщиков. Кто-то охнул, но Ермаков нисколько смутился.

– Вот это работа – завидки берут, – оценил он труд Никитича. – Одним взмахом. Так и с остальными. Екимов, слей из кувшина в глиняную плошку чуток кислоты – только осторожно. Полей на башку немного, посмотрим, как сработает.

– Кислотой-то зачем? – спросил пожилой рабочий Екимов. – Чтоб их потом никто не узнал, если раскопают? Да?

– Да уж! – насмешливо отозвался Ермаков. – Уж точно никто их не узнает. Потому как ничего не останется. Кислота, братец ты мой, для того льётся в огонь, чтоб дрова на керосине лучше горели. Плеснул керосинчику – плеснул кислоты. И опять керосин – опять кислота. Жар поднимается – железо из руды плавить можно, даже ещё сильнее. Вот так и старайся. Пока один пепел останется. Из праха вышли, в прах, знать, уйдут. Кроши сатрапов!

Действительно, после того, как Екимов вылил немного серной кислоты на голову, огонь зашипел и из красного стал белым, распространяя вокруг себя дополнительный жар.

С обезглавленного трупа Николая стащили одежду и сапоги. Размерено, деловито застучали топоры и тесаки, затрещали кости бывшего императора, зачавкали разрубленные мышцы, вокруг утоптанной глинистой площадки распространился отвратительный запах требухи и донёсся до Яковлева.

Очень скоро около плахи стала расти куча из кровавых кусков того, кто ещё несколько часов назад был отрёкшимся императором Николаем Романовым – здоровым, физически крепким, тренированным человеком, который совсем недавно был способен шутить и сердиться, радоваться и страдать, возмущаться и смеяться. С удовольствием заниматься гирями, вертеть «солнце» на гимнастическом турнике, подолгу плавать в реке и загорать, охотиться на зайцев и ворон, тайком с греховным любопытством рассматривать порнографические парижские открытки.

В сущности, Николай был добрым человеком. И уже только поэтому не мог стать хорошим правителем. Правитель не имеет права быть добрым. У него вместо этого права – обязанность: быть умным и дальновидным. Понимать жизнь и людей и научиться глядеть за горизонт. Но Николай часто не видел дальше собственного носа, он просто был не способен мыслить стратегически. Да и не представлял себе ясно, в какой стране живёт и каким народом управляет, что именно нужно этой стране и народу пусть для скромной, но достойной жизни. Такое отношение к реальной действительности сегодня назвали бы неадекватным. Не знал самодержец и не хотел знать, как и зачем реформировать страну: что в ней менять, дабы не загнила и не издохла, а что оставить, дабы не развалилась. Какой дать ей новый импульс к развитию и, таким образом, заодно обеспечить спокойное и славное будущее династии. Ведь нельзя без перемен – без них смерть! Но император Николай Второй больше всего на свете боялся именно перемен в устройстве и жизни державы – любых, даже крайне необходимых. Такой у него был характер. Обернувшийся для Российской империи страшной судьбой. Точно говорят в народе: «Посеешь характер – пожнёшь судьбу».

Последний император России легко и порой несправедливо награждал одних и так же легко и тоже, бывало, несправедливо унижал, обижал, наказывал или отправлял на каторгу и на виселицу других; подписывал массу государственных бумаг – и полезных, и совершенно не нужных и бестолковых; обожал жену и детей, боялся Бога, ненавидел Гучкова, Родзянко и Милюкова, эсеров, кадетов, октябристов, народников, трудовиков, Государственную Думу и многих своих чиновников, порой самых лучших, вроде Столыпина.

Он терпеть не мог свою многочисленную обнаглевшую родню, особенно, дядьёв, великих князей, которых его отец, император Александр Третий, держал в железном кулаке. Но сын, Николай Последний, как ни пытался, ничего с ними поделать не мог, и они гадили ему на каждом шагу. Точно: нельзя императору быть добрым. Нужно быть, прежде всего, справедливым и решительным. А там как получится.

При всём том царь оставался необычайно милым, обаятельным, интеллигентным человеком. Великолепно владел иностранными языками. Английский и французский были для него по существу родными, даже более родными, чем русский язык.

Говорят, Николай Второй был самым воспитанным из всех европейских монархов. Он умел не только нравиться другим, но и владеть собой при любых обстоятельствах. Даже цусимская катастрофа, когда Россия бездарно, всего за полдня потеряла почти весь свой флот, не очень его огорчила, по крайней мере, внешне.

Он хорошо и со вкусом одевался, умел красиво носить и военный мундир, и партикулярные, всегда модные, сюртуки, смокинги и костюмы, а также шляпы, галстуки и ботинки. Любил интересные книги и с удовольствием читал их вслух, обожал оперу и балет. А в перерывах легко объявлял войну одним государствам или вступал в разные союзы с другими – и почти всегда в ущерб империи, которую считал своей собственностью со всем её недвижимым имуществом и движимым, то есть с населением. Под конец, в 1914 году влез во всемирную бойню ради корыстных интересов Франции и Англии и ради мифических, совершенно неосуществимых интересов России. И погубил империю. Ну, как это понять? Как объяснить? У английского историка Арнольда Тойнби объяснение есть: «В конечном итоге, любое государство гибнет в результате самоубийственных действий правителей».

Николай II был добрым и весёлым человеком

Не исполнилась и его главная мечта последнего времени: Николай так и не стал Патриархом Русской православной церкви. А очень хотел и мог бы, да опять не хватило решительности и монаршей политической воли. И, словно в отместку, в 1905 году своим Манифестом 17 октября русский император даровал свободы и льготы всем конфессиям, а Русскую православную церковь поставил в ещё более жёсткие условия. Может быть, и поэтому тоже церковь в лице Святейшего Синода отреклась от своего царя и главного начальника мгновенно и с удовольствием: уже на второй день Февральского переворота всем приходам было категорически запрещено поминать императора, но приказано возглашать «Многая лета» родному Временному правительству…

Казалось бы, Николаю повезло в другом: он женился по любви! Однако, как будущий Государь, цесаревич Николай не имел права на собственное семейное счастье. Жестоко, но по-другому нельзя. Жизнь императора, в том числе его личная, принадлежит не ему, а государству, народу. Для монарха брак – не событие личной жизни, а мероприятие чисто политическое, подчинённое высшим интересам государства.

Тогда-то судьба и поставила Николая перед выбором: или империя, или семья. Он выбрал семью.

Выбор оказался роковым и для империи, и для него самого. За это Провидение его жестоко наказало. Гессен-Дармштадтская принцесса Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса (великие князья Романовы издевательски называли её «гессенской мухой»[53]), которую Николай полюбил в юности, принесла в качестве приданого в его дом непоправимое горе – ген гемофилии. И тем пресекла мужскую линию его рода. По сути, того не желая, медленно убила царствующую династию, а с ней империю. И вдобавок собственную семью – детей, себя и горячо любимого мужа – задолго до выстрелов в ипатьевском особняке.

До последних своих дней император Николай и императрица Александра свято верили, что вся Россия любит их.

Но Россия их не любила, хоть и не вся. И даже ненавидела – часто без веских причин, а на основании грязных слухов, мерзких басен, которые сочиняли и распространяли его ближайшие родственники, министры, крупные полицейские чины, да и просто мерзавцы, вроде великого князя Николая Михайловича, великой княгини Марии Павловны (она жеМихень), графини Витте, генеральши Богданович, депутатов Госдумы патологических лжецов Милюкова и Гучкова или законченного негодяя Сергея Труфанова – расстриженного иеромонаха Илиодора.

В конце концов, Николай II Романов устал от этого громадного государства, от его проблем, бед и напастей. От подлых интриг родственников, от ежедневного предательства, казалось бы, верных соратников и слуг. От войны и постоянной угрозы внутренних смут, от наглости и ненасытности своих иностранных союзников. Устал от собственного народа. Теперь он хотел одного: бросить всё к черту, не заполнять ежедневно бездонную бочку государственных забот. А отдать корону младшему брату и уехать с любимой семьёй подальше от холодного, враждебного Петрограда в милый и тёплый Крым… Жить, ни о чем не думая, в прекрасном Ливадийском дворце, купаться в ласковом море и вести жизнь обычного буржуа, наслаждаясь её доступными и достаточными радостями. Постепенно и безмятежно стареть и умереть с тихой улыбкой в кругу семьи.

И вот, его жизнь, чудесная неповторимостью и оттого особо драгоценная, но, как оказалось, совершенно беззащитная, была за несколько минут прервана тремя-четырьмя кусочками металла, которые со страшной силой вонзились в его такое же уникальное и беззащитное тело и произвели в нём необратимые разрушения.

Всё: жизнь погасла, как гаснет огонёк в опустевшей керосиновой лампе, вспыхнув напоследок. Дух испарился, невозвратимо покинул тело. Да и тела только что не стало, одна куча кровавых кусков, нарубленных мясницкими тесаками и внешне не отличимых от тех, какие можно увидеть в любой мясной лавке.

«И это всё?» – с недоумением подумал бесстрашный и опасный боевик Мячин, сам перестрелявший немало народа и никогда не переживавший по этому поводу. И удивился собственному удивлению: он ещё способен переживать?..

Ермаковская команда вошла в дело быстро и ладно. Несколько минут назад они были солдатами и рабочими, простыми тружениками. И легко превратились в осквернителей трупов. Они равнодушно и по-крестьянски деловито уничтожали семью Романовых, а с ними – самую блистательную, могучую и богатую европейскую династию, превращая её в золу и кучу обгоревших костей.

После Николая к костру притащили Татьяну и Марию и бросили их поперёк громадного бревна. Ещё вчера днём весёлые простодушные девушки радовались подвернувшейся работе, звонко смеялись и помогали мыть полы наёмным уборщицам, среди которых была Новосильцева, таскали мебель. У них отросли после болезни волосы – чуть доставали до шеи; теперь они слиплись кровавыми колтунами. Поношенные платья сестёр были в чёрной крови. На ноге у Марии оставалась одна туфля, а Татьяна была без обеих – одна потерялась по дороге, другую сняли с мёртвой. Зачем? Яковлев вспомнил, что говорила Новосильцева: обувь у девушек и у их матери была сильно заношенная и многократно чиненная. Ну да всё равно – «царская».

Рубщики приготовили инструменты. Над девушками взметнулись вверх топоры и тесаки.

– Стой! – неожиданно приказал Ермаков. – Погодь чуток! Раздеть их всех надо. Без одежды легче рубить и разделывать. Тряпки отдельно спалим.

– Правильно, – одобрил Екимов, и Никитич тоже закивал.

Громче послышался треск костра – это внезапно наступила тишина: солдаты молча и жадно, отталкивая друг друга, бросились раздевать трупы Татьяны и Марии. Тут же притащили убитых Александру и Ольгу, и часть желающих раздеть мёртвых женщин перекинулись на них.

– Захарыч… товарищ военком! – удивился солдат Иван Седых. – Глянь, а это что? Такое исподнее у царских баб?..

На плахе лежала Татьяна – совершенно нагая, но ещё в лифчике. Лиф был в дырках. В свете огня дыры сверкали изнутри и, радужно переливаясь, отбрасывали острые блики.

– Эге! – озадаченно протянул Ермаков. – Ну-ка, посторонись, дай глянуть!..

Ермаков с любопытством сунул палец в одну дыру, в другую, разорвал их и извлёк из лифчика несколько прозрачных камешков, сверкающих огранкой. Он долго рассматривал их в свете костра, подбрасывая на ладони.

– Не всё, стало быть, Юровский углядел, – пробормотал Ермаков задумчиво.

– Так то ж яхонты, Захарыч! – крикнул Никитич. – Точно, они! А то и алмазы! Это ж надо – девки на себе такое богатство прятали и таскали. Сколько ж тысяч ювелир Цацкис в городе даст? И сколько на каждого из нас выйдет?

– Не, – ревниво, с хрипотцой возразил Екимов. – Тут не тысячи, тут миллионы, и то в заграничных деньгах, в дорогих!

– У Цацкиса? На каждого? – вкрадчиво переспросил Ермаков. – Не будет тебе Цацкиса! – гаркнул он, кладя руку на маузер. И – уже спокойнее, деловито. – Правильно говоришь, Екимов, натуральный брильянт есть очень дорогой камень. Только теперича он не царский, не твой и не мой. С этого моменту все цацки – собственность трудового народа. У кого хоть один камень к рукам прилипнет, тому… слышь, Никитич? Тебе партийное поручение: вору сразу руки рубай. Обе. Одним махом. Чтоб никогда на народное богатство губу не раскатывал.

Он расстелил на земле исподнюю рубашку Боткина и приказал:

– Мертвяков обшарить и всё – сюда! Да живо!

– А смотри, братцы, у царицки-то что! – крикнул коренастый Файка.

– Чевой?

– Золото на руке у ней нанизано – как есть проволкой. Проволка из золота!

– Какая там ещё проволока? – озадаченно спросил Ермаков, подходя к трупу Александры, лежащей на земле около плахи. – Опять ты около покойницы вертишься, подлец!

– На все руки себе золотую проволку накрутила, подстилка распутинская! – кипятился Файка, стараясь разоблачительной ненавистью к Александре отмыться от презрения товарищей.

– И золото народу пойдёт, – спокойно заверил Ермаков Файку и всех остальных. – Может, мы за ту проволоку школу в Коптяках построим. Давно там школу надо ставить, учителей хороших нанять. А то – Ивану Седых избу справим. Есть у тебя хата, Иван?

– Нету, – ошалело выговорил белобрысый заместитель. – Покуда под германскими газами издыхал, батька с матерью померли, сестрёнки-малолетки по миру пошли, а изба развалилась, – с ненавистью закончил он.

– Значит, пусть Николашка с Сашкой заплатят, – заявил удовлетворённо Ермаков. – И то мало, ежели платить за тебя и за всех, кто царскою волей убит, искалечен и кровь за него пролил.

– А у фрельны ничего… – огорчённо доложил Файка.

– Ты уже к ней скакнул, сучий сын! – рассердился Ермаков. – Пошёл дрова рубить!

Скоро на рубашке выросла кучка бриллиантов, серёг, колечек, золотых цепочек, ладанок, жемчужных бус. Ермаков связал углами рубашку в узел, взвесил на руке и приказал Ивану Седых:

– Ко мне в бричку! И поглядывай. Видел, как Никитич голову оттяпал?

– Все видели…

– Не забывай. И если кому надо, то напомнишь. Воровские руки отрубит в два счета.

И опять замелькали и застучали тесаки и топоры. Хрустели под ними кости и чавкало человеческое мясо – девушки и их мать исчезли навсегда. Потом пришёл черед повара, лакея. Их расчленили и сложили кучей почему-то отдельно от Романовых, и сделали это, не сговариваясь. Нетронутым оставался труп Боткина.

На площадке у шахты Ганиной Ямы уже высилась настоящая гора из голов, частей рук и ног, кусков ягодиц и внутренностей, обрубков рёбер с красной плотью между ними. От горы несло гнилой кровью и требухой с фекалиями. По команде Ермакова, рабочие понемногу бросали кровавые куски в огонь. Не жалея поливали керосином, он вспыхивал, выбрасывая облака копоти и чада, а когда осторожно добавляли в костёр серную кислоту, куски быстро обугливались, чернели и горели медленным, ярко-белым и устойчивым пламенем. Над верхушками деревьев поплыл тяжёлый жирный дым. Скоро смрад горящего мяса и костей стал невыносим, нечем было дышать.

Тогда Ермаков разбил отряд на две смены. Одни жгли, другие шли подальше в лес – отдышаться, перекурить и поднести к костру ещё дров. Безостановочно визжала пила и стучали топоры дровосеков.

– Седых! – крикнул Ермаков. – Ко мне.

Качаясь из стороны в сторону, Седых подошёл и вяло стал по стойке «смирно».

– Да ты никак окосел, парень? От полкружки-то! – с весёлым удивлением сказал Ермаков. – Харя у тебя – краше в гроб кладут. Сомлел, что ль, от покойников?

– Не насовсем, – еле выговорил Седых.

– Тогда ты вот что мне скажи. Свинью колол дома?

– Не-е, – ответил солдат. – Батька – свинью… А я колол только немца – штыком.

– Братцы! – закричал Ермаков. – Смотрите все – Ванька-то Седых у нас герой! Одних германских свиней переколол цельну гору! А ты, Степан, – он обернулся к Екимову, – не ври мне больше, что красный боец Седых не сможет нарубить из романовского холуя корыто бифштексов.

– Я? – удивился Екимов. – Когда я такое про него говорил?

– Да неважно, когда. Может, и не говорил, – отмахнулся Ермаков. – Главное, наш Иван не буржуй, не барышня в панбархате, а стойкий бесстрашный красный боец и трудящийся элемент. Держи! – он протянул солдату блеснувший на огне костра тесак, с которого уже стекла кровь. – Партия поручает тебе сделать гуляш вот из того, толстого.

– Боткина, что ль? – спросил Седых.

– А ляд его знает, жирного! Я ж в паспорт евонный не глядел. Главное, что жир гореть хорошо будет, как в заводской печи.

– Доктор он, Боткин звали, пацана ихнего лечил, – сказал Иван Седых. – И нашим, которые в охране были, порошки давал, когда просили.

– Этот хорошо займётся, – согласился рабочий средних лет в расстёгнутой косоворотке. – Сколько сала нагулял на царских-то харчах…

Через час Ермаков крикнул:

– Слушай мою команду! Шабашим полчаса. Иван, тебе, как моему заместителю, доверяю принести флакон и кружки. Да не перепутай – принеси начатый. Полный не трожь, у нас ещё много работы.

Солдаты и рабочие заулыбались, побросали на землю топоры и тесаки, отошли от кострища. Иван Седых быстро и точно отмерял каждому по полкружки самогону.

Рабочий Екимов понюхал свою порцию, зажмурился и сказал:

– Да, хороша! Только закусить бы не мешало.

– Что? – удивился Ермаков. – Закусить? Степан, ты ещё способен что-то сожрать посреди мертвяков и ихней вони? Ну, даёшь, брат, пороху!..

– А чего? – пожал плечами Екимов. – Наше дело такое, привычное: работа отдельно, шамовка отдельно.

– Придётся, братцы, немного потерпеть, – сказал Ермаков. – Рассветёт – Юровский привезёт и закусить, и червяка заморить. И яйца из монастыря у нас есть. Раздам в следующий перекур. Придётся сырыми закусывать.

– Ну и ладно, – ответил за всех Екимов и допил свой самогон.

Больше Яковлеву делать здесь было нечего, и комиссар осторожно, прячась за деревьями, стал выбираться из леса.

Через полчаса он был на дороге. Ритмичным спортивным шагом двинулся в сторону Екатеринбурга. «Всего один час, всего один час, – в ритме с ходьбой вертелось у него в голове. Опоздал всего на час. Опоздал всего…»

В сторону города уже направлялись первые телеги – крестьяне ехали на ярмарку и обгоняли Яковлева. С полкилометра он прошел пешком, удивляясь, почему его не встречает автомобиль с матросом. И стал высматривать, какая из проезжающих телег поменьше загружена.

Скоро из-за поворота выехала очередная телега. Яковлев стал посреди дороги не двигался с места, пока в него чуть ли не уткнулась морда саврасой кобылы.

– Тпру-у-у! – закричал крестьянский парень лет двадцати, натягивая вожжи. – Ты чего, дядя на дороге стал? – крикнул он. – Ошалел? – и добавил с опаской: – Ты ж под копыта мне попасть мог. Чего тебе?

Посреди телеги на сене сидела худая, лет сорока, крестьянка, с загорелым дочерна лицом. На ней была праздничная вышитая сорочка, цветастый остроклинный сарафан, на голове – ситцевый бабий плат в мелкий маковый горошек. Короткие рукава сорочки открывали костлявые руки, белые выше загорелых кистей.

– Может, дядька, сойдёшь с дороги? – боязливо спросил парень.

– Конечно, сойду! – улыбнулся комиссар. – В город направляетесь?

Старая коптяковская дорога

– В ево, – кивнул парень.

– Подвезёте? Не стесню?

– А чё ж не подвезти? – смело сказала баба. – Залезай, нас не убудет.

Устраиваясь на сене, в котором стояли десятка два горшков и кувшинов, обвязанных вместо крышек холстиной, Яковлев деликатно поинтересовался:

– На рынок молочное везёте?

– Оно и есть. Творог ещё, и масло, обрат тоже… Молоко есть. Налить парного?

Неожиданно комиссар почувствовал, как в желудок ему вцепился голод.

– Это я должен вас угощать, – слегка смутился он. – Вы же меня везёте.

– Да что ты, служивый! – подобрела баба. – Ты своё делаешь, мы своё.… Служи начальству верно, а народ тебя покормит.

– Как ты, мать, однако, интересно рассуждаешь! – с уважением отметил Яковлев.

– Ты чей? – спросила крестьянка, снимая тряпицу с небольшого кувшина. – Из красных али из этих… из чехов?

– А вы как думаете? – поинтересовался Яковлев.

Парень и баба тревожно переглянулись и отвечать не стали.

– Пей, служивый, – сказала баба, протягивая ему кувшин. – Ещё тёплое.

Густое желтоватое молоко мгновенно утопило зверя в желудке Яковлева.

– Благодарю вас. От души, – сказал Яковлев, возвращая кувшин. – Спаси вас Бог. Как звать тебя, матушка?

– Ещё вчера Ариной звали.

– Сын? – Яковлев кивнул на парня.

– Петруха мой. Последыш.

– Семья-то большая?

Мать и сын одновременно вздохнули.

– Пятеро. Все сыновья, Петруха шестой. Всех забрали на войну. Так и не пришли сыночки до сёго дня. И вестей от них нет, хоть войну с немцем объявили конченой. С год, наверное, ничего. Живы али нет, знать не знаем.

Арина перекрестилась.

– А отец?

– Отец… Батьку нашего германец снарядом разорвал, сразу на третий день, как война началась. Командир ихний писал мне: «Геройская смерть». Только не сказал, где похоронил, как найти могилу. В Германии где-то. Если было что похоронить, – добавила она.

– Да, много горя на Руси, – сказал Яковлев. – Прости, Арина, не хотел огорчать разговорами.

– Огорчай не огорчай, – махнула худой, словно белая палка, рукой баба. – Всё одно не вернёшь. А без хозяина… сам памаш.

– Дай Господь вам удачи.

– Так ты, дядя, из большевиков будешь? – обернувшись, поинтересовался парень.

– С чего ты взял?

– Бога поминаешь, а не крестишься.

– Вам-то кто милее? – усмехнулся Яковлев.

– Да всё нам, христьянам, едино – белые, красные. Земли бы дали. Тятьке по едокам нарезали, а как братья́ вернутся, ещё и по хозяевам получат. Большевики обещали, – добавил осторожно Петруха.

– И ты им поверил? Правду говори! – потребовал Яковлев.

Парень испуганно отвёл взгляд и стал озираться по сторонам.

– Так кто скажет, кому там можно верить? – сказал он, наконец, угрюмо. – Наобещать, кто хошь может. А потом обманет. Много таких мы слышали.

– Уж это точно, – добродушно согласился Яковлев. – Сплошь и рядом все обещают, кому не лень. Только бы в армию заманить.

– Стало быть, дядя, ты из белых? Офицер? – осмелел Петруха.

– Из красных я, Петруха. И тоже офицер.

Арина с Пётром в страхе переглянулись.

– Да вы не бойтесь, не кусаюсь, – усмехнулся Яковлев. – И сатанинских рогов у меня нет. Нас, большевиков, белые с рогами рисуют – видели?

Петруха молча погнал лошадь рысью. Но скоро кобыла стала ронять пену с губ, парень придержал вожжи, и савраска с облегчением перешла на шаг.

– Смотри-ка! – вдруг сказала, обернувшись, Арина. – Да никак лес горит?

Над лесом, в стороне Ганиной Ямы, поднимался чёрный тяжёлый дым.

Петруха принюхался.

– Как свинью опаливает кто-сь. Или скотину жгут.

– Что мелешь, Петруха! – прикрикнула Арина. – Зачем убоину сожигать-от?

– А язва? Сожигают падаль, чтоб зараза не пошла.

Арина пожала плечами, а Яковлев заявил:

– Молодец, Петруха, быстро понял, что к чему. Он у тебя сообразительный. Да, Арина?

– Да уж какой есть… – ответил вместо матери Петруха. – И в том году сожигали падло с язвой, в соседней деревне, потому до нас зараза не дошла. А в Коптяках…

Но Яковлев не дал ему рассказать, что было в Коптяках. Из-за поворота показался делоне с Чайковским за рулём, рядом с ним сидел матрос Гончарюк. Он издалека увидел комиссара и махнул ему бескозыркой.

– Спасибо, хозяева, – сказал торопливо Яковлев. – Здесь я и выйду.

Он подождал на обочине в утренней тени, пока автомобиль найдёт место для разворота и вернётся. Водитель выглядел свежо, словно и не провёл ночь за рулём, а матрос явно устал: на щеках подросла седоватая щетина, усы невесело провисли. Широкие флотские клёши были в грязи и в болотной тине.

– Доложите оперативную обстановку, Павел Митрофанович, – сказал Яковлев, усаживаясь на заднее сиденье. – Что вы так долго? Нашли? Вижу, не нашли.

– Не нашёл, – покачал головой Гончарюк. – А долго – так в монастырь успели заскочить. Вслед за Евдокией Фёдоровной.

– Куда же он мог подеваться?

– Думаю, товарищ комиссар, утонул хлопчик, – сказал матрос хмуро.

– С чего вы взяли?

– Шёл я по следу чётко, след хороший был. Пацанёнок даже вставал, но прошёл совсем немного. Снова ползком двинулся. Потом слышу, впереди вроде как ахнул кто-то, тихо так и жалобно. Я бегом туда. И с налёту в болото въехал. Тут след и оборвался. Сначала, несколько шагов кочки и дно твёрдое. Потом враз, как обрыв, трясина. Попал в неё ногой – сразу потянуло! Еле выбрался. Так это потому, что я второй ногой ещё на твёрдом стоял. Иначе, может быть, мы с вами больше не увиделись бы. А он, видно, сразу бухнулся. И всё. На всякий случай я осмотрел вокруг – ничего. Никакого следа. Всё. Трясина, смертельная. Кинул в неё камень – сразу заглотило.

– Удивительно, как он вообще двигался.

– Верно, жить сильно хотел, – вздохнул матрос. – Жаль мальчишку.

– Жаль, – согласился Яковлев. – Сколько же, кроме него, детей погибло по всей России… И ещё погибнет. Если советская власть не спасёт.

– У переезда патруль, – сообщил Чайковский. – Никого не пропускают. В обе стороны.

– Кто не пропускает?

– Красноармейцы, с офицером.

– Не по наши ли души? – напрягся Яковлев.

– Не думаю, товарищ комиссар. Мы-то нигде себя так и не показали. Часовые объясняют: временно запретная зона. Якобы диверсантов белых и чехословацких ищут. Два дня будут искать. И проезда ещё два дня не будет. Народ шумит и не расходится.

– Спецы – высший класс, – восхитился Яковлев. – Точно знают, что белые диверсанты будут скрываться ровно два дня, а потом их сразу поймают. Нет, это они Ганину Яму оцепили. С запасом.

– А там что?

– Там, дорогой Павел Митрофанович, доблестные чекисты рубят Романовых и прислугу с доктором на шашлык по-карски и тут же сжигают.

– Рубят? – ошалело обернулся к Яковлеву матрос. – Бр-р-р! – он передёрнул плечами. – Я бы, наверное, не смог.

– Уверены? А если бы я приказал?

Немного поразмыслив, матрос покрутил правый ус и сказал уверенно:

– Не приказали бы.

Яковлев похлопал матроса по плечу:

– Не зарекайтесь, дорогой товарищ и друг. Мало ли что обстановка потребует. Но я уверен в другом: в детей вы стрелять не стали бы. Хоть в царских, хоть в детей кайзера Вильгельма.

– Тут уж точно, – угрюмо подтвердил Гончарюк. – Не стал бы. В любых детей.

– Девочку в монастырь отвезли? Мать Магдалина как встретила?

– С барышней так, товарищ комиссар, – сказал матрос. – Только привезли её в монастырь, как Евдокия Федоровна передумала. Опасно, говорит. Барышню будут искать. И брата. Всё перевернут вверх дном. Монастырь в первую очередь.

– Верно решила Евдокия Федоровна. Тогда куда её?

– К австрияку на фатеру.

– К нему-то зачем? – удивился Яковлев. И тут же понял. – Правильно. Будут искать везде, но только не вблизи места расстрела. Генрих ведь около Вознесенской площади квартирует?

– Там.

– Хорошо. Но, помнится, он говорил, что у него невеста там или жена?

– Жена. Славная бабёнка, молодая. Дома была. Встретила.

– Как они там втроём поместились? А если облава?

– Не знаю. Что-то придумают…

– А девочка что?

– Ничего хорошего, – ответил матрос Гончарюк. – Точнее сказать, плохо. Сама не в себе, соображения никакого. Нас не узнает, не понимает, куда попала. Трясучка бьёт её сильно. Бредит, мамашку зовёт. И всё по-немецки. Русский, что ли, забыла?

– Ничего странного. Мать у неё чистокровная немка… была. Как же не знать язык родной матери. Вот и зовёт мать.

– Они между собой по-русски редко говорили, – вставил Чайковский. – Только при охране. А так – с отцом дети больше на английском, с матерью тоже. На немецком меньше, и только с ней.

– Теперь понятно, – сказал Гончарюк. – Всё равно, с разуму слетела.

– Тут любой слетит, когда тебя расстреляли, а ты не умер. Доктор ей хороший нужен. Только где надёжного взять, чтоб в чека не побежал.

– Жена австрияка сказала, что после обеда приведёт знакомую вогулку, – сообщил матрос. – Знахарку или шаманку, я не понял. Зато шаманка к Голощёкину не пойдёт.

Некоторое время ехали молча.

– Разрешите спросить, товарищ комиссар, – тихо, словно стесняясь чего-то, спросил Гончарюк.

– Да-да, – рассеянно кивнул Яковлев.

– Хотелось бы знать, долго ещё?

Яковлев внимательно посмотрел на своего ординарца:

– Надоело?

– А вам? Не надоело, товарищ комиссар? Понимаю, гражданская война, защита революции. И всё ж десятый год на службе.

– Устали?

– Иногда устаю, – вздохнул Гончарюк. – Но я не о том. Не подумайте, что я бежать навострился с революционного фронта. Просто… задумаешься иной раз. Сколько ещё – война, революция, опять война?..

– Даже не знаю, что и отвечать вам, – задумался Яковлев. – Я ведь всю жизнь только и занимаюсь разными войнами. При этом у меня есть хорошая мирная профессия – техник-электрик. Выучился в Бельгии… – он помолчал и сказал решительно. – Наверное, и мне скоро бы надоело. Грабить банки, поезда, ювелирные лавки, убивать полицейских, жандармов, городовых, кассиров, ювелиров… Бегать от ареста, снова стрелять. Нелёгкое дело. Но суть не в том. Скажу, как старому другу. Сейчас, в эту ночь, перевернулась вся моя жизнь. Слишком большую ставку я сделал. И проигрался. Сразу и дотла. Ещё каких-то четыре или пять часов назад я ответил бы вам сразу и без всяких сомнений: буду служить революции до полной её победы. И если революция потребует мою жизнь, я её сейчас же с радостью отдам. Что такое жизнь одного человека по сравнению с великой целью освобождения русского народа! Чтобы достойная жизнь у него стала, чтобы жил, как живёт тот же английский рабочий! И даже ещё лучше. И над нами ни царя, ни помещиков, ни министров-капиталистов, ни урядника с исправником, а только своя советская власть. Но сейчас… – он замолчал.

– А я разве не для того же присягнул советской власти и партии большевиков? – с обидой спросил матрос.

– Павел Митрофанович, дорогой, я же не хвастовства ради говорю и не в укор вам. А чтобы ещё раз в себе разобраться. И в нынешнем положении.

– Положение – да… – уныло признал матрос. – Не самое весёлое. Хуже губернаторского.

– Рухнуло всё. По крайней мере, лично на моём пути. И очень трудно из этого тупика выйти. Не знаю, выйду ли вообще.

– Да что вы такое говорите, товарищ комиссар! – возмутился матрос. – Не узнать вас, честное слово! Разве вы сдавались когда-нибудь? Все знают: комиссар Яковлев никогда не сдаётся. Всегда побеждает. Что может рухнуть на пути у такого революционера, как вы?

– Не всё коту масленица. Стоит чуть зазеваться и… – он достал трубку, старую, сильно обкуренную, сунул в неё щепотку табака, быстро прикурил, закрываясь ладонями от ветра, и продолжил. – Одно дело, вернуться в Москву и доставить Романовых. Я – победитель! Но теперь у меня положение обычного дезертира.

– Ну уж вы скажете! – крякнул Гончарюк и указал пальцем на Чайковского.

– Я так свободно говорю при вас и при товарище Чайковском потому, что мне стыдиться нечего. Никого не обманываю – ни себя, ни своих боевых друзей. Революцию нашу никогда не обманывал. Сейчас, с пустыми руками, кто я? Бросил фронт, исчез, неизвестно куда и зачем. И если меня Троцкий даже не арестует и попробует понять… Всё равно: доверие партии я потерял. Надолго. Если не навсегда. Скажу больше: будь я на месте Троцкого, то расстрелял бы дезертира Яковлева на месте! Поскольку очень велика вероятность того, что он вёл тайные дела с врагом,. Я не стал бы рисковать, оставляя Яковлева в живых. Кроме того, доказать невиновность Яковлева в настоящих условиях невозможно.

– Почему невозможно? – воскликнул Чайковский, оглянувшись, отчего резко вильнул рулём и с трудом выровнял машину.

– Не надо за меня переживать, товарищ Чайковский, – усмехнулся Яковлев. – Смотрите на дорогу. А я найду решение.

– А я вам сейчас его подскажу! – упрямо заявил Чайковский. – Все мы, кто с вами, докажем! Все – люди Чудинова и Гузакова, и австрияк, и товарищ Гончарюк, и я лично. Мало будет наших слов? Будь вы и вправду тайный перебежчик, разве можно обмануть столько людей, боевых товарищей и друзей! Не бывает такого в жизни.

– В жизни бывает всё, – веско произнёс Яковлев. – Допустим, моя прогулка к Романовым будет прощена. Всё равно, сомнения останутся. И когда-нибудь мне всё припомнят.

– Это когда ещё! – протянул матрос. – Победим белых, значит, все мы победители. А проиграем – всем один ответ.

– Мои личные хлопоты – ерунда, не самое важное. Есть обстоятельство посерьёзнее. Я о Евдокии Фёдоровне. Для неё в одночасье всё осложнилось больше, чем для меня.

– Однако же, товарищ комиссар, я так понимаю, что Евдокия Федоровна все ж таки наш военспец, сотрудник чека, – не согласился матрос.

– Забыли, какая у неё специальность? Прямо скажем, не самая нужная сейчас и доверия не внушающая. Спецы нужны нам сейчас другие – грамотные и опытные офицеры, командиры, а не шпионы царского генштаба. Появись она сейчас в Москве, на кого опереться? Кто за неё поручится? Кто защитит от подозрений? Только Яковлев мог бы поручиться, но моему поручительству сегодня грош цена. От меня сейчас, как круги по воде, исходит лишь опасность для всех, кто рядом со мной.

– Слишком круто вы приводите к ветру, – покачал головой матрос Гончарюк.

– А как иначе? Кроме того, вы, наверное, заметили, что Евдокия Федоровна ещё и… в определённом положении.

– Да, – заулыбался матрос. – Уже заметно.

– Рожать ей в Москве и вообще в России нельзя.

– А здесь? Или в Сибири?

– Рано или поздно найдётся повсюду кто-нибудь, кто её опознает и выдаст. Или белым выдаст, или красным. Для одних она агент большевиков и сотрудница ЧК. Для других классово чуждая, столбовая дворянка и царская шпионка. Пусть уж лучше в Швейцарии рожает. Так она сама решила.

– Это она правильно решила, – уверенно заявил матрос Гончарюк. – Осталось купить билет в нужный поезд.

– Лучше пароходом. И не через западную границу. Отсюда до Владивостока не ближе, чем до Питера, но добираться гораздо проще. И я сумею её доставить до Владивостока, а, может, и до Харбина. А там… посмотрим! Так что, дорогой мой друг и верный соратник, скорее всего, уже сегодня мы с вами попрощаемся. Я – на восток, вы – на запад давить «жовто-блакитных» сепаратистов.

– Нет, – заявил матрос. – Так просто вы от меня не отделаетесь, товарищ комиссар. Вот определим нашу даму, тогда и решим. Я тоже не могу бросить вас и… её. Сердце за неё болеть будет. Очень уж она… славная.

Вместо ответа Яковлев протянул вперёд руку, и Гончарюк крепко её пожал.

– А что будет с барышней? С Анастасией? – неожиданно спросил Чайковский. – Тоже нельзя так бросить.

– Тут уж не знаю, что сказать.

– И у австрияка ей делать нечего.

– Думаете, ей лучше будет в кабинете Голощёкина или Юровского?

– Зачем вы так, товарищ комиссар… – обидчиво сказал Чайковский. – Несчастная девочка, сирота, искалеченная, с того света выпала… Не всё равно теперь, кто её родители были? Можно в деревню к моим родственникам переправить, деревня Семёновка, под Пермью в двадцати верстах. А там видно будет.

– Так и позаботьтесь, – сказал Яковлев.

Они подъехали к железнодорожному переезду. По обеим сторонам дороги стояли гружёные телеги, ржали лошади, кричали гуси в деревянных клетках, отчаянно орали петухи, а женщины яростно ругались с часовыми у переезда – двумя солдатами и командиром. Обернувшись на подъехавший автомобиль, люди замолчали и расступились: понятно, большое начальство. В таком солидном авто и при охране из матроса и военного водителя простые офицеры не ездят.

Подошёл офицер, сопровождаемый двумя солдатами. Вежливо взял под козырёк:

– Ваши документы, товарищ краском[54].

Офицер не торопясь изучил удостоверение, несколько раз сверил фотографию с лицом Яковлева. И неожиданно положил документ себе в нагрудный карман гимнастёрки.

– Попрошу вас, товарищ Яковлев, выйти из авто, – приказал он. – Люди ваши пусть остаются на своих местах.

И сделал шаг в сторону, открывая солдатам пространство для огневого поражения.

– Есть вопросы? – спокойно осведомился Яковлев.

– Именно, – сухо ответил начальник. – Прошу вас покинуть автомобиль. Повторяю, выходите один.

19. НОЧЬ С 16 НА 17 ИЮЛЯ. ОСВОБОЖДЕНИЕ

Чехословацкая делегация на экскурсии в расстрельной комнате ипатьевского особняка. Снимок на память. 1927 год

СОЛДАТАМ начальник приказал оставаться около автомобиля.

– А вас, товарищ комфронта, прошу следовать за мной, – он махнул в сторону сторожки, на стене которой висел белый эмалевый знак с чёрными буквами: «Переезд №184».

Чуть отстав, Яковлев незаметно расстегнул пуговицу левого рукава гимнастёрки, где в потайном кармашке он держал узкое лезвие стилета без рукоятки.

В тесной сторожке никого не было. Небольшой стол, две табуретки. Железная койка в углу, застеленная серым солдатским одеялом. На крюках, вбитых в стену, сигнальные керосиновые фонари обходчика. Пахло креозотом – так сильно, что у Яковлева в горле запершило.

– Прошу вас, товарищ комфронта, – офицер указал на табуретку и сам сел напротив.

Достал из кармана удостоверение и протянул Яковлеву.

– Всё в порядке? – поднял брови Яковлев.

– В полном.

– Тогда зачем я вам?

– Я командир отряда Красавин Сергей Павлович, – сказал офицер.

– Приятно познакомиться, – Яковлев аккуратно положил удостоверение в карман, застегнул пуговицу левого рукава и протянул капитану руку. – Василий Васильевич.

– А также Константин Алексеевич.

– Почему вы так решили? – прищурился Яковлев.

– У нас с вами есть общие знакомые.

– Не сомневаюсь, что это достойные люди, – заявил Яковлев.

Командир кивнул.

– Вполне достойные. Один из них иногда называет себя Касьяном. Фамилия его вам известна. У меня для вас сообщение от него.

– И для этого вы меня искали именно здесь, на переезде?

– Я не искал вас, товарищ командующий. Это Касьян предупредил: возможно, вы будете здесь проезжать.

– И что же?

– Сведения такие, причём, срочные: местная чека получила, вернее, завтра получит приказ о розыске некоей монахини именем сестра Георгия. Её видели несколько раз в женском монастыре. У начальника ЧК Лукоянова, есть в монастыре осведомитель.

– Среди монахинь?

– Касьян считает, скорее всего, из подсобных рабочих. Они могут уходить и приходить в любое время и никого не спрашивать.

– Что ещё о ней известно?

– Известно, что бывала несколько раз в доме особого назначения, носила для Романовых продовольствие. Подозревают, что готовила побег Романовых, разумеется, не в одиночку. Наиболее вероятный её сообщник – матрос с «Авроры». Тайно жил в странноприимном дома монастыря. Тоже будет объявлен в розыск.

– Это всё?

– Не всё, – сказал капитан Красавин. – В чека известно, что сестра Георгия – на самом деле графиня Новосильцева, бывший агент разведочного отделения главного управления царского генштаба. Имеет на руках настоящие документы сотрудника чека. Ей удалось внедриться в чрезвычайную комиссию под прикрытием бывшего заместителя Дзержинского. Касьян сказал, что вам знаком этот заместитель.

– Знаком, – усмехнулся Яковлев.

– Теперь и он под большим подозрением. Уральская ЧК взяла его в разработку.

Задумчиво кивнув, Яковлев достал из нагрудного кармана портсигар, открыл и предложил капитану папиросу «Дюшес».

– Благодарю, товарищ командующий, не курю.

– Тогда и я не буду, – сказал Яковлев и захлопнул портсигар. – Что-нибудь ещё?

– Прошёл слух, что одна из царских дочерей, самая младшая, не была расстреляна.

– Как такое могло произойти? – удивился Яковлев.

– Неизвестно. Но её тоже ищут. У меня всё.

В машине Яковлев сказал встревоженным Гончарюку и Чайковскому:

– Я был прав насчёт Евдокии Фёдоровны. Но не во всём. Дело оказалось ещё хуже. Чекисты уже ищут её.

– Что же там все-таки было? – задумчиво спросил матрос, когда они отъехали от переезда. – И как?

– В Ганиной Яме?

– В доме особого назначения.

– Сам пытаюсь себе представить. И не могу, не получается, – доверительно сказал Яковлев. – Закрою глаза – сплошная чернота. Или кровища рекой…

…УТРОМ 16 июля Николай пришёл к столу последним. Волосы у него были ещё мокрые, от него свежо и слегка аптечно пахло его любимым лавандовым мылом.

День начинался солнечный, безветренный – благодать Божья для этих краёв.

Ночь Николай проспал при открытой форточке, и на это нарушение порядка часовые внимания не обратили: жаркие июльские дни сделали их ленивее и снисходительнее. Да и они стали привыкать к Романовым, а спокойное и даже в чем-то либеральное отношение Юровского к узникам и охрану отвадило от наглости и издевательств. Новый комендант требовал строгости к пленникам, но и уважения к ним – сколько позволяет их арестантское положение.

Несравненный, головокружительный аромат городских садов всю ночь стоял в комнате, и Николай просыпался несколько раз оттого, что видел во сне поспевающие яблоки, сильный запах которых заполнил всю комнату. Их аромат стоял в ней всю ночь, а под утро стал ещё острее, потому что к нему примешался неожиданный и оттого совершенно изумительный тропический запах сибирской облепихи. В жаркие дни она начинает пахнуть ананасом. И этот аромат сибирякам настолько привычен, что когда иному из них попадается в руки настоящий ананас, тот, удивлённый, ворчит: «Ну вот, даже заграничного ничего толком придумать не могут – у них и ананасы из нашей облепихи сделаны…»

Проснувшись, Николай тихонько прошел в ванну, открыл свою чёрную гуттаперчевую мыльницу, где лежал небольшой светло-зелёный кусочек немецкого мыла, понюхал его и долго стоял с закрытыми глазами, не думая ни о чем. Поколебался, открыл кран, откуда нехотя вытекла тощая желтоватая струя. Подставил руку и отметил, что вода несвежая, тепловата. Наверное, за ночь согрелась.

Николай рывком сбросил гимнастёрку, отметив попутно, что её пора бы постирать и заштопать на левом локте, снял свои старые армейские брюки, протёртое исподнее и решительно стал намыливаться. Гимнастику ему сегодня делать не хотелось. Он помылся, потом наполнил ванну водой и плескался в ней вволю. И ещё долго, с удовольствием, какого давно не испытывал, просто лежал в воде, несмотря на то, что от неё пахло ржавчиной.

– Здравия всем желаю, – пропел Николай, садясь за стол. – Ну-с, кто сегодня?

Поднялась Татьяна и вполголоса своим ясным и проникновенным контральто запела:

Отче наш, иже еси на небесех!

Да святится имя Твоё,

Да приидет Царствие Твоё,

Яко на Земли, тако и на Небеси…

– … Да будет воля Твоя яко на Небеси, тако и на Земли, – сурово поправила Александра.

Татьяна чуть присела, согласно кивнула, но поправляться не стала и продолжила:

Хлеб наш насущный даждь нам днесь

И остави нам долги наши,

Яко мы оставляем должником нашим,

И не введи нас во искушение,

Но избави нас от лукавого…

Все сидящие за столом тихими нестройным хором подхватили, одновременно крестясь:

– «Яко Сила Твоя и Слава и Царство Твоё во веки веков! Аминь!»

Некоторое время ели или пытались, есть молча. Сегодня из монастыря охрана ничего не передала. Завтрак принесли, как раньше, из исполкомовской столовой – обычную вермишель и котлеты.

– Больше всех сегодня, как всегда, повезло Машке! – пробасил Алексей, тыча вилкой в вермишель. Свою котлету он сразу разломил на кусочки и съел, похрустывая её сухарной корочкой. Но вермишель всегда вызывала у него отвращение, а сегодня особенно.

Он видел, что мать с таким же чувством приступила к своей вермишели – к такой же скользкой, липкой и холодной. Другой еды для неё не было. Раньше её котлеты делили так: одну по молчаливому уговору давали отцу, он съедал её с видимой бодростью и даже аппетитом, но иногда отдавал дополнительную долю Боткину, Труппу, а то и поварёнку Лене. И каждый раз надоедливо повторялся один и тот же ритуал: тот, кому предлагалась лишняя котлета, по нескольку раз отказывался от добавки, и тогда Николай, твёрдо глядя в глаза своим немигающим ясным взглядом Боткину или слуге, и спрашивал:

– Евгений Сергеевич (если отказывался Боткин) или Алоизий Егорыч (если отказывался Трупп), я должен просить вас о милости? В таком случае я прошу!

И лишь тогда внеочередная котлета с благодарностью принималась. Единственным, кто не затруднял Николая церемониями, был поварёнок. Лёня брал добавку сразу и тут же она исчезала: мальчик рос и постоянно хотел есть.

Вторую котлету разыгрывали между детьми. Девочки нередко уступали друг другу, но чаще всего Алексею. Ему недавно исполнилось четырнадцать, он был на три года старше поварёнка, но ел очень плохо – с трудом и понуканиями. Если бы ему разрешалось больше двигаться, как остальным детям, то и голод был бы, как у обычного подростка, – сильный и постоянный.

Когда котлета доставалась Ольге, она неизменно от неё отказывалась – у неё были свои причины. По вечерам она надолго останавливалась у окна, хотя в него ничего не было видно: Авдеев приказал окна закрасить, поэтому в комнатах всегда был полумрак, словно в тумане. Пыталась разглядеть сквозь краску заходящее солнце, отчего ей становилось грустно и слезы сами катились по щекам, не принося облегчения. Тайком, чтоб никто не видел (но видели все), она доставала своё раскладное зеркальце и с беспокойством изучала своё лицо. Ей казалось, что оно становится с каждым днём больше и неуклонно округляется, и она не могла понять, отчего это происходит – полнеет она или просто меняется с возрастом. Мария однажды, подкравшись на цыпочках, заглянула в зеркальце сестры и, сделав большие глаза, с ужасом восторга ахнула и сказала благоговейным шёпотом:

– Это у тебя от большого ума!

Тут же подскочила Анастасия, тоже успела глянуть в зеркальце, прежде чем Ольга его закрыла, и сокрушённо заохала:

– Ох-ох! Не пойму, откуда же нам солнце светит!..

На что Ольга молча ответила сестре удивлённо-снисходительной улыбкой, в которой, впрочем, можно было прочесть затаённую обиду. Анастасия виновато обняла её и зачастила:

– Ну, Олька, Оленька… Ты ведь, в самом деле, для нас всех самое большое солнышко! Вот и Джим тебе скажет, – она выпустила талию сестры, схватила свою крошечную курносую собачку, которая безмятежно похрапывала на её кровати, но на собственной подушке – лиловой, с вышитым на ней крестиком изображением грозного зубастого пса. – Смотри! Он то же самое говорит!..

Джим спросонок сказал то же самое – несколько раз гавкнул своим неожиданно тяжёлым, словно у волкодава, басом.

– А я? – вопрошала Анастасия. – Ты на меня посмотри! Какая я толстая, просто жирная, как барсучиха, – ведь так даже на люди неприлично показаться!.. А? Ведь неприлично, да?

Ольга нежно обняла её и молча поцеловала.

Сегодня третья котлета досталась Ольге, она молча отодвинула её Татьяне, та подцепила котлету вилкой и шлёпнула в тарелку Марии. Мария подумала и спросила взглядом Анастасию: «Хочешь?» Но та указала кончиком языка на Алексея. Он разгадал молчаливый диалог сестёр и с отвращением затряс головой. У него сегодня страшно разболелись колени, но он старался не подавать вида.

– Надоело!.. – сказал он. – Не хочу. Эй, Лика! Леонид-спартанец! Где ты?

Из коридора появился поварёнок.

– Тута я, Алексей Николаевич!

– Сегодня, Синдбад-мореход, больше всех повезло все-таки не Машке, а тебе! – сказал Алексей, отодвигая в сторону тарелку, на которой уже лежала призовая котлета.

Поварёнка звали Лёней Седневым Когда Александра впервые услышала, как Алексей назвал поварёнка Синдбадом, она потом около часа осторожно допытывалась: откуда он взял это прозвище. Ведь она контролировала всё чтение сына, опасные «Тысяча и одна ночь» мимо неё проскочить не могли. В конце концов, Алексей убедил мать, что это историческое имя он встретил в другой книжке, а в какой – не помнит. На самом деле, он всё очень хорошо помнил. Он успел прочесть целых шесть томов запрещённых арабских сказок ещё дома, в кустах Царскосельского парка, куда ему тайком таскал книги в тиснённых красных сафьяновых переплётах его товарищ по играм – кадет морского корпуса Макаров. Это от него, кстати, в феврале прошлого года все дети заразились корью.

Но не успел Синдбад даже как следует откусить от котлеты, как на пороге появился Юровский – как всегда, во всем чёрном, сдержанно-приветливый, непрерывно ощупывающий и людей, и предметы острым взглядом карих глаз.

– Доброе утро! – обратился он ко всем сразу и ему нестройным голосом ответили. – Как прошла ночь?

– Необычайно интересно! – ответила за всех Анастасия.

– В самом деле? – поднял брови Юровский.

– Больше скажу: она прошла просто не на шутку увлекательно! – ответила Анастасия с бесконечно вдохновенным видом, словно приглашая Юровского в заговорщики.

– Вот как! – заметил Юровский. – И что же, смею спросить, вас так развлекло?

– Мы за клопами охотились! – сбил интригу Алексей.

– Что вы говорите! Таки за клопами? – в его речи от удивления проскочил еврейский акцент.

И оглядел присутствующих. Все замолчали. Только Николай в ответ вздохнул и широко развёл руками: так вот, что тут поделаешь.

– Ой, как нехорошо! – покачал головой Юровский. – Ой, нехорошо!

Тут, словно во время школьного урока, подняла руку Анастасия.

– Да? – спросил Юровский. – Что вы ещё хотите сказать? Или спросить?

– А разве за клопами охотиться запрещено? – широко раскрыв глаза, спросила она.

– С чего вы взяли, Анастасия Николаевна? – удивился Юровский.

– Вы же сами сказали: «нехорошо»!

Юровский усмехнулся и терпеливо ответил:

– Очень нехорошо то, что они появились. Это отвратительно. Это большой недостаток в работе тех, кто распоряжается вашим бытом и организовывает вам бытовые условия. Это мой недостаток, как коменданта. Вы должны были мне сказать сразу. Наверняка, кто-то посторонний из своего дома их сюда занёс. Давно вы мучаетесь? – участливо обратился он к Марии.

– Не успели помучиться, – засмеялась она. – Мы их только позавчера обнаружили.

– Мы их раньше никогда не видели, – пробасил серьёзно Алексей. – Когда просыпались от укусов, ничего понять не могли. Нам Алексей Егорович всё объяснил. Это такие круглые насекомые-кровопийцы. Паразиты. Заводятся там, где не хватает чистоты и аккуратности. Или от бедности. Очень больно кусают, спать не дают.

Юровский перевёл взгляд на Труппа, и тот виновато кивнул.

– Прошу меня извинить, конечно, – сказал Юровский. – Нужно навести порядок. Это будет возможно только завтра. Я дам распоряжения. А сегодня пришлю помыть полы и прибрать у вас. Пока же советую такой безотказный способ – я его сам испробовал, когда содержался в царской… – он бросил искоса быстрый взгляд на Николая, – то есть в старорежимной тюрьме. Нужно ножки кровати на ночь поставить на блюдечки с водой. Клопы плавать не умеют.

– Замечательно! – восхитилась Мария. – Вот и посмотрим! Проведём опыты.

– Но имейте в виду, – предупредил Юровский. – Клоп – тварь сообразительная. Когда увидит, что через воду ему на вашу постель не проникнуть, он попытается добраться до вас по воздуху.

– А разве они летают? – спросил Алексей.

– Не летают, а падают, – пояснил Юровский. – Заберутся по стенке на потолок и падают прямо на вас. Настоящие эксплуататоры, – усмехнулся Юровский. – Как при старом режиме.

Александра слушала с нарастающим ужасом. Что такое клоп, она прекрасно знала с детства – этот враг человеческий очень любит огромные пуховые перины, без которой не может ни одна немецкая семья, даже самая бедная. Истинное наслаждение сном она испытала только в России.

И, отвечая, прежде всего, Александре, Юровский ещё раз заверил:

– Прошу вас не беспокоиться. Сегодня ночью вам поможет моё средство, а завтра вас уже ни один клоп не тронет.

И поняв, как двусмысленно прозвучало его обещание, он согнал со своего лица всякое выражение. Александра, всегда отличавшаяся необычайно тонкой интуицией, почувствовала лёгкий, почти ещё не осознанный ею укол тревоги.

– Ну, что же, – поспешно перевёл разговор на другую тему комендант. – Приступим к нашему приятному ежедневному ритуалу?

– Как будет угодно, – кивнул Николай.

Трупп принёс и поставил на стол шкатулку, опечатанную сургучом. Там были драгоценности семьи, которые не успела разворовать авдеевская шайка.

Когда Авдеева сменил Юровский, новый комендант сразу заявил:

– О кражах забудьте. Виновные наказаны. Большая часть их расстреляна.

И, не обращая внимания на ужас, охвативший всех Романовых, спокойно продолжил:

– Тем не менее, «Ordnung muß sein!»[55]Не возражаете?

Александра энергично закивала:

– Natürlich, natürlich! Коньечно! Всегда дольжен sein!

– Вот и хорошо! – одобрил Юровский. – В этом ящике вы будете хранить все свои драгоценности. Мы составим опись, запечатаем и будем проверять их наличие каждый день. Кроме меня, никто не имеет права нарушить печать – это будет считаться преступлением против постановления советской власти.

– И мы тоже не имеем права? – спросила озадаченно Татьяна.

– И вы тоже, – ласково улыбнувшись, подтвердил Юровский. – И вас расстреляют. Закон обязателен для всех.

– Но… – запротестовал Николай. – Это ведь наши личные вещи!..

– Вы в этом уверены? – удивился Юровский. – Мне кажется, этот вопрос ещё не решён. Это всё – валютные ценности. И государство ещё не решило их судьбу – конфисковать или оставить. А пока нужно подчиниться правилам содержания арестованных. В царских, то есть старорежимных тюрьмах арестованным и заключённым не разрешалось при себе держать подобные вещи. Я думаю, это было правильно. Как вы считаете, Николай Александрович? – учтиво спросил он Николая.

– М-м-м, – только и смог выговорить Николай.

– Вы раньше сидели в царских тюрьмах? – не скрывая насмешки, спросил Юровский.

– М-м-м-м, – снова извлёк из себя Николай.

– Понятно. А я сидел. И тюремные правила при царизме знаю, – заявил Юровский. – Это были обоснованные и разумные правила.

– Aber! Но!.. – вступила в разговор Александра. – Как ше мене снять этот Ring, этот колец? – она показала обручальное кольцо, впившееся в опухший палец правой руки. – И этот? – она показала перстень на левом указательном пальце. – Я никогда могу снимать! Finger[56]распухаль! Надо рубать палец? Да?

– Не надо, – успокоил её Юровский. – Есть получше способы. Ежели пожелаете, то фельдшер может его просто вам отрезать – быстро и красиво! И, главное, гигиенично. А то и я могу. Я тоже учился на фельдшера. Правда, практики никакой. На вашем пальце заодно и попрактиковался бы.

Александра беспомощно посмотрела на мужа, сердце её стало расширяться и замерцало в аритмии.

Николай молча уставился на Юровского, язык у него стал шершавым, как точильный камень для сабли. Девочки тоже застыли, оглушённые предложенной любезностью, и только Алексей прожёг коменданта взглядом, полным ненависти. «Ого! – подумал Юровский. – Да ты, оказывается, зверёк. Зря я за тебя так хлопотал. Что бы ты со мной сделал, если бы тебе досталась власть? Как расправлялся бы с революционерами? Хотя… с другой стороны, мальчик хочет защитить мать – понятно, естественно… Правильно. Хороший сын». И добавил:

– Шутка. Я пошутил. Пусть кольцо и перстень остаются у вас, гражданка Романова, раз уж вы не можете их снять. Советская власть передаёт их вам на временное хранение, но строго спросит в случае пропажи.

И не давая никому опомниться, жёстко заявил, словно захлопнул тяжёлую железную дверь:

– Повторяю: наличие драгоценностей будем проверять каждый день!

Сейчас он просмотрел содержимое шкатулки на удивление небрежно и быстро, чего никогда не было. И снова Александра почувствовала, будто в сердце ей вонзили раскалённую иглу. Она продемонстрировала коменданту свои растопыренные пальцы с обручальным кольцом и перстнем.

– Хорошо! Всё на месте, – сказал Юровский. – Всё очень хорошо. Только вот что, чуть не забыл: у нас в городе анархисты стали пошаливать. Только мы с эсерами покончили, а тут новые хлопоты. Анархисты! – и он улыбнулся, обращаясь к Николаю, словно ища у него сочувствия.

Николай кивнул:

– Да, с этими анархистами… – пробормотал он.

– Разберёмся! – заверил Юровский. – Главное, чтобы они до вас не смогли добраться!

– А что, есть такая опасность? – робко спросила Татьяна.

Юровский посмотрел на неё внезапно потеплевшим взглядом и ещё раз невольно отметил, что она самая красивая из всех дочерей. Он запретил себе любое проявление какого-либо чувства во время исполнения служебных обязанностей. И потому он не смел себе самому признаться, что она ему нравится, и, если бы не революция и его долг перед русским и мировым пролетариатом, он бы похитил Татьяну и скрылся с ней где-нибудь на краю земли, куда не добрались бы ни Голощёкин, ни Ленин со Свердловым, ни сам Карл Маркс.

– Опасность небольшая, но есть. Однако смею заметить, она не больше той, которую представлял для нас и для вас «une officier».

Николай и Александра помертвели. Девочки тоже испугались. Татьяна приоткрыла рот, словно собиралась сказать ему что-то умоляющее, но боялась произнести, и потому умоляла взглядом о снисхождении: это она писала ответы для «une officier»[57]. Один только Алексей не дрогнул, и Юровский оценил выдержку мальчика.

– Что вы имеете в виду? – осипшим голосом спросил Николай. И уже твёрже: – Не понимаю вас, Яков Михайлович! Какой офицер?

– Тот самый, – самым доброжелательным тоном ответил Юровский. – «Один офицер». Или, точнее, «некий офицер». Который обещал, да не пришёл.

– Я не знаю никакого офицера! – запротестовал Николай. – Откуда онне пришёл?

– Ниоткуда… Конечно, вы не знаете, – согласился Юровский. – Кто его знает? Да никто его не знает! Только не придёт он никогда и не пришёл бы… Но может прийти другой. Не хуже. А, может, и лучше… – неожиданно добавил Юровский. – Ну, всё! – резко сказал он. – Мне пора. Прошу извинить. Леонид, – приказал он поварёнку. – Пойдёшь со мной.

Мальчик ничего не ответил, только смотрел испуганно то на Юровского, то на Николая и Александру, то на Харитонова. Повар пожал плечами.

– А куда? – наконец, спросил мальчик шёпотом.

– Та-та! – возмутилась Александра. – Кута?! Зачем вам мальшик? Мальшик вам не надо!

– Мне – нет, – согласился Юровский. – Приехал его дядя и хочет повидать племянника.

– Приехал мой дядя? – вскрикнул поварёнок. – Где он?

– Да здесь, недалеко, – сказал Юровский. – В гостинице. Американской.

Александра схватила под столом за руку мужа и изо всех сил вонзилась ногтями в его ладонь. Николай другой рукой ласково погладил её одеревеневшие пальцы. Лицо у него было каменное.

– Так ведь!.. – воскликнул Алексей, но, встретившись глазами со страшным взглядом Марии, запнулся.

– Что? – обернулся Юровский, который уже был вместе с поварёнком у двери.

– Алексею не с кем играть! Он и так умирает от скуки! – звонко заявила Анастасия. – Вы надолго уводите?

– О, совсем ненадолго, – успокоил её Юровский. – Вот повидается с дядей и вернётся. Уже завтра и вернётся… Так что не умирайте. Даже от скуки. Доживёте до завтра, Алексей Николаевич? – спросил он у Алексея, смотревшего на него огромными горящими глазами.

Тот кивнул.

– Я-то доживу, – с вызовом сказал он. – Главное, чтобы вы дожили!

Юровский хотел было ему ответить, но махнул рукой и вышел.

В коридоре он столкнулся с красноармейцем, который нёс лукошко, полное белоснежных куриных яиц.

– Вот, товарищ комендант. Из монастыря. Несу им.

– Погоди, сынок, – остановил его Юровский. – Монашкам что сказал?

– Как вы велели: больше носить не надо.

– Правильно. Отнеси в комендантскую.

Некоторое время никто из Романовых не мог произнести ни слова. Молчали и слуги. Только доктор Боткин медленно перекрестился на икону Христа Вседержителя и вздохнул.

– Иван Седнев… – начал было Николай.

– Мы знаем, ваше величество, – тихо отозвался Боткин. – Мы всё знаем.

Николай обвёл взглядом лица Боткина, повара Харитонова, Труппа, горничную Демидову. Все они были совершенно спокойны, будто ничего только что не произошло, а Анна Стефановна Демидова, встретившись взглядом с Николаем, даже слегка ободряюще кивнула ему. Значит, они тоже знали, что дядя мальчика был расстрелян в местной тюрьме ещё в начале июня и никак не мог приехать сегодня на свидание с племянником. «Но мальчик вернётсязавтра, – повторил Николай про себя. – Клопов будут травитьзавтра. Может прийти „некий офицер“. Как надо понимать? Вместо того придёт, кто не пришёл? Обещал нас спасти, но не пришёл? А другой придёт? Надежда. Конечно, Юровский хотел сказать что-то очень важное. Завтра всё станет ясно!» – окончательно убедил себя Николай и почти успокоился.

Пройдя в комендантскую, Юровский сказал своему помощнику Никулину:

– Ну, сынок, всё решено: сегодня вечером.

– А как? – тихо спросил Никулин.

– Да вот сейчас с тобой и подумаем, – вздохнул Юровский. – Отведи-ка парнишку в дом Попова. Пусть поживёт там до завтра. Скажи ребятам, чтоб покормили. Отправим его к родственникам.

– А дядя? – шёпотом спросил Лёня. – Вы же сказали, там меня дядя мой дожидается…

– А он, понимаешь, сынок, ещё не пришёл, – ответил комендант. – Обещал сегодня, да видно, придёт завтра. Ничего, там тебе не будет скучно.

– А когда я вернусь к Алексею Николаевичу? – уже смелее спросил мальчик. – Тоже завтра? Он без меня будет скучать. Он так сказал.

– Да-да, тоже завтра. Иди.

Появился Ермаков – шумный, физиономия красная, заметно весёлый. С ним начальник охраны Павел Медведев.

– Ага! Вот и всекомандерыздесь! – крикнул Ермаков с порога. – Что приуныли? Такое событие, такой концерт, а у них рожи кислые.

– Прекрати шуметь, Пётр Захарович, – недовольно произнес Юровский. Он внимательно всмотрелся в лицо Ермакова и покачал головой. – Ты случайно не выпил? А? Честно!

– А, брось ты! – махнул рукой Ермаков. – Стопарь к обеду не считается. И вообще, вопросы твои, товарищ чекист, которые ты задаёшь военному комиссару, совершенно не к месту. Для таких вопросов у меня есть свойкомандер – военный комиссар Уральского края товарищ Голощёкин.

Юровский нетерпеливо качнул головой.

– Ладно. Постановление принёс?

– Какое ещё?

– Постановление исполкома. От Белобородова. Ты там был?

– Не принёс. Белобородов сказал, что постановление будет готово ближе к ночи. Поэтому я от Голощёкина сразу сюда, – ответил Ермаков.

– Задача ясна?

– А то как же! Яснее не бывает, – сказал Ермаков. – Филипп задачу поставил. Расход и – без следа.

– Ты готов?

– А то как же! – заявил Ермаков. – Мои люди на месте.

– Где это?

– Урочище Четырёх Братьев. Знаешь? – но так как Юровский не ответил, то он продолжил. – Вёрст пятнадцать-двадцать на север. Вблизи Коптяков.

– Не слишком ли близко от города?

– Нормально! – заверил Ермаков. – Там старые старательские шахты. Место хорошее. Там мы их, голубчиков, и обратим в пыль и прах. Откуда пришли, туда и вернутся. Как в Библии. Главный сжигатель придёт сразу на место. Он велел сказать: нужно литров двести бензина и пара бочек серной кислоты. Где взять, не сказал.

– Не много ли хочешь? – усмехнулся Юровский.

– Слушай, Яков! – возмутился Ермаков. – Я ничего не хочу. Так поджигальщик главный, Лютов, сказал. Ищи горючее.

Юровский снял трубку и велел соединить себя с Войковым.

– Тут имеется приём народного комиссара за снабжение, – услышал он прелестный женский голос, говоривший с сильным еврейским акцентом. Секретарша подключила Войкова немедленно.

– Маловато просишь, товарищ Яков, – в раздумье произнес Войков. – Дам тебе ещё двести керосина и дополнительно бочку кислоты. Куда подогнать?

– Прямо к Ипатьеву.

Потом Юровский позвонил Белобородову.

– Что там с постановлением?

– Готово постановление, – ответил Белобородов. – Ёще с утра.

– А почему не дал Ермакову?

– Понимаешь… – замялся Белобородов. – Все-таки мы тут решили, что совсем без центра нельзя. Надо хоть намекнуть. Или прямо спросить мнение. Для нас ничего не изменится. Пока телеграмма дойдёт, мы успеем всё сладить. Зато есть оправдание. Хотели посоветоваться, да возможности не было. Непреодолимая сила.

– И что же сейчас?

– Да как на грех, нет связи с Москвой. Никакой. Ни телеграфа, ни телефона. Представляешь?

– Бывает. А через Пермь и Питер?

– Филипп вовсю старается. Попробуем отправить телеграмму через Зиновьева. Он пообещал дать нам провод Свердлова или Ленина через петроградский телеграф. Ближе к ночи. Тогда и постановление получишь.

– Жду.

Он положил трубку, крутанул ручку, помолчал и почувствовал, что настроение у него улучшается. Значит, дело не так уж окончательно решённое. А вдруг Троцкий и Ленин успеют всё отменить? Что такое Свердлов против них? Еврейский выскочка. С канцелярской печатью. А эти могут решать вопросы реально. У одного – армия, у другого партия. У Свердлова, кроме Голощёкина, по сути, никого и ничего. Правда, есть ещё Шифф. Говорят, его видели в городе.

– Так что неизвестно, будем завтра давить клопов и играть с поварёнком или нет… – сказал он себе под нос.

– Ты чего это? – удивился Ермаков. – Каких клопов варить собрался?

– Да так, – Юровский махнул рукой. – Никаких. Просто вспомнил один еврейский анекдот.

– Расскажи! – потребовал Ермаков.

– Как-нибудь потом. Это старый анекдот. Неинтересный.

И повеселевшим голосом спросил:

– Ну, так на чем мы остановились? Пётр Захарович? Что у тебя ещё?

– С машиной у меня не знаю, как, – озабочено сказал Ермаков. – Машина-то есть, старый фиат, грузовик малого типа. Но не уверен.

– В чём не уверен? Почему?

– А сколько их? Кандидатов?

Юровский поморщился: Ермаков начинал действовать ему на нервы.

– Семеро.

– Не ошибаешься? – удивился Ермаков.

– Нет. Семеро.

– Я думал, двенадцать.

– Откуда ты столько насчитал? – спросил Юровский.

– Ну вот, давай считать вместе, – он стал загибать пальцы на правой руке. – Кровавый – один, немка – два, четыре девки, один пацан…

– Семеро.

– А второй пацан?

– Отменяется, – сказал Юровский.

– Тогда ещё два холуя, лекарь и служанка. Одиннадцать.

– Эти тоже отменяются.

Ермаков с подозрением посмотрел на Юровского.

– Ты сам решил?

– С какой стати сам? – с уже нескрываемым раздражением пробасил Юровский. – Всё решил президиум. Есть решение советской власти. Оно для нас закон. Я же тебе говорил привезти постановление. Чтоб потом вопросов никто не задавал.

– Я-то привезу, – с вызовом заявил Ермаков. – У меня ещё время есть. Но ты здесь тоже не очень-то перчись. Не царь, не Бог и не герой. Если что, персонально ответишь.

– Яужеотвечаю, – отрубил Юровский. – Хватит болтовни! Так-с, товарищи… Какие предложения по конкретным деталям исполнения?

Оказалось, что предложений никаких. Все молча сидели, глядя друг на друга, обливаясь потом.

– Делаем так… – наконец, сказал Ермаков.

Но в это время в комендантскую вошли Кудрин и Никулин, и он замолчал.

– Вы как раз ко времени, – отметил Юровский. – Давайте предложения по порядку исполнения задачи.

Но Кудрин и Никулин тоже, словно в рот воды набрали. Было слышно, как о стекло в окне бьётся громадная зелёная муха. За ней внимательно наблюдал Ермаков. Потом встал и с хрустом раздавил её на стекле.

– Трупная, – сообщил он, разглядывая мокрое пятно. – Ишь, примчалась загодя! И откуда они всё так быстро узнают? Шпионов своих, что ли, повсюду рассылают?

– Рассылают, рассылают, – ухмыльнулся Кудрин.

– Так, я предлагаю! – сказал, наконец, Ермаков. – Чтоб без лишнего шума, забросать их прямо в комнате гранатами.

– Это без шума? – усомнился Никулин.

– А… Я неудачно… – махнул рукой Ермаков. – Я по-другому хотел сказать. Но сначала ты.

– Делать все надо, действительно, без шума, тихо, – произнёс Юровский. – Лучше всего бы холодное оружие. Штык или кинжал. И заколоть прямо во сне, в кроватях. Чтоб без мучений и воплей на весь город. А от твоего варианта, Пётр, грохот поднимется, народ подумает – чехи ворвались. Поднимется стрельба, все друг в друга стрелять начнут.

Ермаков расхохотался.

– Точно! – заявил он. – Ты прав, Юровский! Так и будет. Но давай сделаем по-моему. Всё же повеселее.

– Ты что, не слышал, что я тебе сказал? – спросил Юровский.

– Что? Что? – забеспокоился Ермаков. – Что ты сказал?

– Чтоб не устраивал балаган.

– Полегче, полегче! – угрожающе ответил Ермаков. Теперь от него явственно запахло самогоном. – Раскомандовался!.. Ты мне не начальство.

– Повторяю специально для тебя, Пётр. В последний раз повторяю. В этом здании я тебе не только начальник, но и командир, – веско сказал Юровский. – И здесьты будешь выполнятьмоиприказы. Если окажешь неповиновение, заставлю тебя силой оружия. Понял? Повтори!

Ермаков примирительно поднял руки.

– Ну-ну, Юровский, не кипятись! Мы же свои люди. Зачем на ссору нарываться? Только врагам на радость.

– Вот и я думаю: зачем? – безо всякого выражения в голосе произнес Юровский. – Так что ты насчёт холодного оружия?

– Какого?

– Кинжалов, какого же ещё! – вмешался Кудрин. – Мы знаем, кто на какой кровати спит. Давайте определимся.

– Мне – царя! – потребовал Ермаков. – Николай Кровавый и последний обязан получить своё возмездие от карающей руки уральского пролетария!

– Нет, мне! – неожиданно возразил Кудрин.

– Да тихо вы! – прикрикнул на них Никулин. – Разорались… Нашли о чем спорить.

– Тебе-то за что? – пьяно разъярился Ермаков на Кудрина. – Какие у тебя такие заслуги перед советской властью? Может, ты за неё кровь пролил, как я? Нет, ты штаны протирал по конторам, когда я погибал под эсеровскими пулями! Я комиссар Верхне-Исетска, меня народ знает и уважает, рабочий класс любит, а ты – конторская крыса!..

– Прекратить! – загремел Юровский, и Ермаков вздрогнул. – Бабы базарные! А от тебя, сынок, я не ожидал… – сказал он Кудрину. – Так, прекращаем споры. Бросим жребий.

Он взял семь листков бумаги, написал семь имён, скрутил в трубочки, снял с гвоздя свою кожаную фуражку, положил в неё свёрнутые бумажки, подбросил несколько раз и предложил Ермакову: – Начинай!

Ермакову, как ни странно, достался Николай, Кудрину – императрица, Никулину – Татьяна, Медведеву – Алексей, Юровскому – Мария.

– Осталось двое, – отметил комендант и приказал Никулину: – Сынок, приведи Кабанова. А ты, Павел, приведёшь ещё одного человека из своих. Сходи заодно в охрану, принеси семь револьверов.

– Зачем?

– На всякий случай. У тебя кинжалы есть? То-то.

Медведев вскоре вернулся с револьверами, с ним пришёл начальник группы пулемётчиков Кабанов.

– Вот что, сынок, – сказал пулемётчику Юровский. – Нужно освободить ваше помещение. Убери там, вынеси всё – кровати, пулемёты… В общем, оно должно быть пустым.

– Совсем пустым? – спросил Кабанов.

– Совсем. Даю тебе полчаса.

– А куда перенести?

– Да куда хочешь, – ответил Юровский.

– А обратно?

Юровский отрицательно покачал головой.

– Так что? – спросил Кабанов. – Мы теперь и не нужны будем?

– Сегодня закрываем лавку.

– Ах-ха… – понимающе выдохнул Кабанов.

– Пошли, посмотрим твою комнату, сынок!

Через полчаса Юровский вернулся.

– Ну что? – спросил Ермаков.– Что ещё надумал?

– Ничего хорошего у нас не выйдет с кинжалами. Получится скотобойня. И где взять тех кинжалов. В общем, я принял решение: расстрел. Сейчас Кабанов освободит помещение. Там исполним.

– Надо посмотреть, – озабоченно сказал Ермаков.

– Пойдём.

– Ну что ж, – огляделся Ермаков. – Неплохо.

Они стояли в небольшой сводчатой комнате, с полосатыми обоями. Потолок каменный. Никулин щёлкнул выключателем, под потолком тускло загорелась пыльная лампочка. В помещении было единственное окно, забранное снаружи решёткой. Оно было вторым от угла дома, наполовину возвышалось над уровнем тротуара и выходило на Вознесенский переулок.

Никулин подошёл к окну, осмотрел его и сказал.

– Если перед окном поставить автомобиль, никто не увидит. А запустить мотор, не услышит.

– Верно, сынок, дело говоришь, – одобрил Юровский.

– Охрану я уже предупредил, – сказал Медведев.

Юровский подошёл к правой стенке и увидел ещё дверь. Он стукнул в неё кулаком.

– А что здесь, Павел Спиридонович? – спросил он.

– Какая-то кладовка, – ответил Медведев.

– Хорошо, – удовлетворённо сказал Юровский. – Подходит.

Они снова поднялись в комендантскую.

– До полуночи все свободны, – приказал Юровский. – Пределов дома не покидать! Вот ещё что, Павел Спиридонович, – обратился он к Медведеву. – Нас получается шестеро. Думаю, для верности надо, чтобы на каждого приговорённого у нас было по два исполнителя. Включи из команды восьмерых. У тебя там латыши – вот их и возьми.

– Латышей только двое. Остальные венгры.

– Веди, кого хочешь.

В половине одиннадцатого в доме Ипатьева появился Голощёкин.

– Докладывай! – сказал он Юровскому, усаживаясь за его стол.

– Докладываю. Все идёт нормально, – ответил комендант. – Рассчитано и подготовлено. Ждём только сигнала от Белобородова. И постановление.

– Как люди?

– Тоже нормально. Только твоя знаменитость Ермаков… В нём я не очень уверен.

– Почему? – удивился Голощёкин.

– Пришёл уже выпивши. И, похоже, добавляет. Наверное, принёс с собой. В таком состоянии такие, как он, становятся неуправляемыми. Не слышат команд. А ведь он при оружии. Кроме того, скажу тебе как человек, имеющий отношение к медицине: Ермаков из тех, кто в таких ситуациях пьянеет, но не от водки, а от вида умирающих и от запаха крови. Можешь его заменить?

– Нет, – отрицательно покачал головой Голощёкин. – Ничего менять уже не будем. – Кого ещё включил в команду?

– Кабанов Иван. Начальник группы пулемётчиков. Нормальный, надёжный парень. Ещё четверых Медведев приведёт – для верности.

– Не мало?

– Зачем больше? – сказал Юровский. – Исполняем ведь только семерых. Прислугу выпускаем?

– Ах, да! – спохватился Голощёкин. – Верно. Покажешь место?

– Пошли.

Они прошли в сад и по дороге столкнулись с Медведевым.

– Яков Михайлович! – озабоченно сказал Медведев. – Тут у меня двое латышей отказываются выполнять приказ.

– Что такое? – удивился Юровский.

– Да говорят, не желаем, дескать, стрелять в девиц.

– Ах, так! – возмутился Голощёкин. – Значит, их самих расстрелять до кучи!

– Не торопись, Филипп, – поморщился Юровский. – Это мои люди, и я разберусь сам. Видишь, что я говорил?

– А что ты говорил?

– Что не простое дело. Не каждый выдержит. Не у каждого найдётся кураж, чтоб стрелять в женщин и детей.

– Но-но! – прикрикнул на него Голощёкин. – Как это понимать?

– Как понимать? Как есть на самом деле, так и понимай… Павел Спиридонович! Найди недостающих.

Осмотрев помещение, Голощёкин остался доволен.

– Годится. Только смотри! – он подошёл к стене, противоположной входной двери и похлопал по ней ладонью. – Стенка-то каменная.

– Да, – кивнул Юровский. – И что же?

– А то, – ответил Голощёкин, – что возможен рикошет. Как бы вы и себя не переколошматили.

– В самом деле! – озадаченно произнёс Юровский.– Как же я не подумал! Опыта нет, видишь.

– Набирайся, набирайся опыта, – насмешливо посоветовал ему Голощёкин. – Делать надо так: каждый выбирает себе цель заранее и стреляет только в сердце. Тогда не будет рикошета, крови и лишних воплей. Всё быстро пройдёт. Пока! Через полчаса зайду.

– Так когда автомобиль?

– К двенадцати, как и договаривались, – ответил Голощёкин.

– Только, пожалуйста, не задержи.

– Не задержу. Какой пароль для водителя? – спросил Голощёкин.

– Пароль… – задумался Юровский. – Пусть будет пароль «трубочист».

Днём в доме Ипатьева неожиданно появились трое молчаливых женщин с вёдрами, швабрами и половыми тряпками. Две мирянки – Антонина и Вера, и монахиня.

– Гла…! – вскрикнула Анастасия и испуганно зажала ладошкой себе рот. Татьяна дёрнула её за рукав.

– Всех погубишь! – яростно прошептала она. И громко спросила Новосильцеву: – Можно, мы будем вам помогать?

– Не надо, барышня! – ответила Антонина. – Ручки-то у вас больно мягкие, нежные! Загрубеют, потрескаются, женихам не понравятся, разбегутся они от вас.

– И пусть! – победоносно ответила Анастасия. – Кому нужны такие женихи? А вот если кто полюбит, то и мои грубые руки любить должен.

Женщины рассмеялись, монахиня равнодушно промолчала.

– А мы поможем мебель двигать. И ведра носить!.. Скучно без работы.

– Ну, раз вы уж так… – согласилась Антонина. – Хорошо, беритесь вон за ту кровать.

Весело, радостно, с шутками и прибаутками девочки гремели кроватями и поставцами, перетаскивали с места на место столы и стулья. Долго отодвигали от стены дубовый комод, потом с таким же трудом водворяли его на место. Их смех разносился по всему дому – первый раз за всё время заточения.

Наконец, полы во всем доме были вымыты, и женщины направились к выходу. Проходя мимо Татьяны, Новосильцева шепнула:

– Скоро. Чуть потерпите. Может, сегодня.

Вечерний чай Романовым подали с опозданием на полчаса. Они, как всегда, поужинали вместе с прислугой. На этот раз в полном молчании. Каждый переживал вспыхнувшую надежду по-своему.

После ужина Николай и Александра уединились у окна.

– Ну что, родная? – тихо спросил он.

Жена молча покачала головой и прикрыла глаза.

– Наверное, мальчика мы уже никогда не увидим, – проговорила она по-английски.

– Никогда… никогда… наверное, – эхом отозвался Николай.

– Знаешь, друг мой дорогой, друг бесценный… – тихо произнесла Александра. – Я очень устала за эти двадцать с лишним лет. Очень хочу отдохнуть. И чувствую, и очень надеюсь, что скоро надежды наши исполнятся.

Николаю не давали покоя загадочные слова Юровского об офицере, который может прийти.

– Он же не просто так сказал!.. В его намёке – глубокий смысл просматривается, – сказал он убеждённо. – Юровский дал знать, что нам нужно ждать… наверное… боюсь даже допускать мысль! Освобождения? Бегства?

Александра оглядела комнату, детей, читающих вслух Салтыкова-Щедрина. Книгу в руках держала Анастасия и читала с таким комическим «выражением», что сёстры покатывались со смеху. Алексей молча сидел в стороне за столом и пытался писать письмо своему учителю русского языка Пётру Васильевичу. Но делать это ему не хотелось и он время от времени зевал так громко, что вздрагивали собаки и просыпался в углу клюющий носом доктор Боткин. Заглянула Демидова:

– Причёсываться, ваше величество? Прикажете?

– Сейчас, Нюточка моя дорогая, потошди немношечко, пожалюста…

Анна Стефановна пришла с деревянным гребнем, металлической щёткой для волос и со своей подушкой, в которой была упрятана часть драгоценностей.

– Ты чего это с подушкой? – спросил лениво Алексей.

– Так, Алексей Николаевич… – ответила она. – Не знаю, что вдруг на меня нашло. Боязно выпускать из рук. Что-то произойдёт: сердце ёкает. Боюсь чего-то.

– Пока мы живы, нельзя бояться, – назидательно сказал Алексей, – И вообще нельзя бояться! Никогда!

– Ну, вам-то проще, – сказала Демидова. – Вы все-таки мужчины, защитники.

И она стала слушать Анастасию. Демидова не разобралась, о чем речь в тексте, но с удовольствием сначала тихонько посмеивалась, когда смеялись девочки, а потом хохотала за компанию.

– Так что же ты всё-таки думаешь о намёках Юровского? Насчёт «une officier»? – шёпотом спросил Николай, нежно поглаживая руку жены, отметив одновременно, что пальцы у неё слегка опухшие. Значит, снова сердце беспокоит.

– Юровский… – сказала Александра, – Юровский мне с самого начала показался весьма приличным и порядочным человеком. Я тоже думаю, он хотел нам дать какой-то знак надежды. Он, безо всякого сомнения, вместе с Яковлевым.

– Без сомнения?..

– Без сомнения, – подтвердила Александра. – Кто ещё мог прислать сюда комиссарку? Она изображала монахиню – зачем? Пришла разведать.

– Неужели?! Я её не заметил, – сказал Николай с чувством радости, близким к отчаянию. – Боюсь даже думать… не спугнуть бы судьбу!.. А что твоя интуиция?

Она несколько раз кивнула:

– Yes, yes, yes… – прибавила. – Надешта. – И повторила, старательно выговаривая: – Надежда! Я совершенно и несгибаемо уверена!

Девочки прекратили чтение и посмотрели на родителей. А Александра на них – с каким-то новым чувством. Она подумала, как же все-таки обидно: иметь драгоценностей на пятьдесят миллионов золотом и ходить во всем старом и обтрёпанном, не иметь возможности купить или заказать хорошей модистке новые платья для девочек или костюм для Алексея, но только штатский!.. Хватит таскать гимнастёрку. Она скоро насквозь просвечивать будет. Не на войне все же, слава Господу! Хватит и Ники ходить в военном. Ему нужен хороший костюм – от английского или, в худшем случае, от французского портного. Сорочка нужна с накрахмаленным воротником – с настоящим, а не гуттаперчевым. Гуттаперчевые носят те, у кого нет нормальной прачки. И обувь!.. На девочек страшно смотреть: ни дать ни взять – нищенки с церковной паперти. Всю их обувь постепенно разворовали охранники. Часть в Тобольске, с остальной управились авдеевцы, и у дочерей остались только те ботинки, которые оказались на них. И как девочки ни ухаживают за обувью, все равно: верх потрескался и стёрся кое-где добела, каблуки перекошены, подошвы шлёпают. Гуталин давно кончился, и девочки последнее время смазывают свои ботиночки то остатками подсолнечного масла, то баночку дёгтя выпросят у охраны, и тогда Николай, смеясь, говорил: «Ну, теперь мы слились с народом окончательно! Пусть кто-нибудь теперь скажет, что наша династия далека от народа!» А вот Нюта, сама из петербургских мещан, учуяв запах дёгтя, демонстративно, прямо-такиаристократическиморщила нос…

«Macht nichts[58]! – заключила Александра. – Даст Господь, скоро все кончится. Первое, что надо будет сделать, всем нам обуться!» – твёрдо решила она.

Николай, которому изменила его знаменитая выдержка, повернулся к окну. С наружной стороны стекла отвалился кусочек краски и сквозь чистое пятнышко он увидел, как по Вознесенскому переулку бодро шагает главный военный комиссар Голощёкин.

Он вернулся к жене, прижал к своим губам её руку и прошептал:

– И знаю, и не знаю…

– Что бы нас ни ждало, нужно выполнять свой долг, а Бог сам решит, как дальше. Или, как говорит русский мужик… – она произнесла с трудом, но почти правильно: – Умереть захотел, но сначаля рожж посей! – и громко позвала: – Children! Дьети!

Девочки подошли ближе, Анастасия держала книжку открытой, прижимая её к груди. Алексей бросил писать и, не выпуская вставочки[59], обернулся в матери.

– Что бы то ни было, – значительно сказала Александра по-английски, – как бы ни двигались события, как бы ни складывалась каждая минута нашей жизни – сейчас и следующая за ней минута, мы должны исполнять свой долг. Так, сейчас все нашилекарстванужно ещё раз внимательно проверить. А также постельные и походные подушечки.

Поставив у двери на страже Труппа, девушки ещё раз внимательно осмотрели свои лифы, куда давно зашили бриллианты, перещупали маленькие подушечки, где тоже находились драгоценности. Демидова достала из сундука фуфайку и сказала Алексею:

– Ваше высочество, извольте примерить, пожалуйста!

– Это что? – спросил он.

– Вашилекарства.И одежда против простуды. Вчера для вас сшила.

Он с интересом прощупал фуфайку, пройдясь пальцами по бриллиантам, тесно положенных друг к другу. Каждый – в отдельной ячейке.

– Смотри-ка, Машка! – шёпотом сказал он. – Настоящий колонтарь[60]! Саблей не пробить.

– Пушкину бы такой! – ответила Мария. – Больше бы сказок тебе пришлось учить.

Он озадаченно посмотрел на сестру, не зная, как парировать: хорошо бы, конечно, чтоб Пушкин остался жив после дуэли, но учить лишние сказки… Он не любил учиться. Правда, если обещал учителю выучить тот или иной урок, честно выполнял обещание. На всякий случай он ответил сестре с максимальной неопределённостью:

– Да-а… – и сказал горничной: – Анна Стефановна, ну-ка примерю!

Он сам натянул фуфайку. Демидова поправила её на плечах, одёрнула рукава и обернулась к Александре.

– Спасибо, Анна Штефановна, – кивнула Александра. – Я отсюта карашо вишу: очень славно и удобно.

– Удобно! Как же! – возразил Алексей. – Тяжёлая!

– Ну, уж потерпите, Алексей Николаевич, – сказала Демидова. – Дело стоит того. Скоро всё переменится. Бог даст.

– Привыкнуть надо, – заявила Анастасия. – Помнишь, как Геракл силачом сделался?

– Конечно, помню! А то как же! – отпарировал Алексей. И добавил: – Только сейчас забыл немного.

– Геракл, он же Геркулес у римлян, стал каждый день таскать на спине телёнка, – сообщила Анастасия. – Отметь себе – каждый день! Телёнок незаметно рос, и Геракл незаметно креп. Потом обнаружил, что таскает целого быка и думает, что это телёнок!

Все засмеялись.

– Хорошо, – согласился Алексей. – Буду привыкать.

Он лёг на кровать, поворочался с боку на бок.

– Да, не пуховая, конечно…

Фуфайку он решил несколько дней совсем не снимать – только в ванной – и посмотреть, что получится.

Когда закончили, Ольга попросила Анастасию продолжить чтение. Но та протянула книгу Ольге:

– Пожалуйста, лучше ты. У меня язык уже не работает.

Ольга взяла книгу. Несмотря на все своё обычное спокойствие, которая она унаследовала от отца, она несколько раз останавливалась, – её тоже сбивали с толку посторонние мысли. Когда она прочла фразу Щедрина о том, что некоторые путают понятия Отечество и ваше превосходительство, даже отец перебил её:

– Да не так, не так надо читать! – нетерпеливо произнес он.

– А как? – спросила Ольга и тяжело вздохнула.

– С выражением, с выражением надо!

– Ах, папа! – опустила голову Ольга, – Прости меня, но и я устала. И голоса нет совершенно. Неспокойно почему-то.

Она передала книгу Татьяне и вышла в туалет. Обычно к этому времени охрана гасила свет в коридоре и не разрешала зажигать. Но сейчас две лампочки в потолочных плафонах светились. Она потрогала дверь уборной, постучала. Тихо. Вроде никого. Авдеевцы приучили их к осторожному пользованию туалетом. Бывало не раз, когда солдаты затаивались в туалете, а если кто из дочерей открывал дверь, вдруг вскакивали со стульчака с расстёгнутыми штанами, демонстрируя их содержимое.

Около десяти вечера Романовы и слуги с доктором помолились и легли спать. И, как ни странно, все уснули очень быстро и спокойно. И даже клопы почему-то их не побеспокоили.

Юровский то смотрел в тёмное окно, то выходил во двор, то снова возвращался. Наконец, во втором часу ночи послышался звук мотора. И тут же раздался телефонный звонок. Это был Белобородов.

– Всё, – сказал он. – Можешь приступать.

– Была связь?

– Очень плохая, через Пермь, но для нас достаточно. Я сейчас пришлю тебе бумагу с курьером. Распишешься в получении.

Курьер примчался через двадцать минут. Юровский расписался в получении пакета, вскрыл его и достал листок, на котором стояла подпись Белобородова и исполкомовская печать. Попутно отметив, что нужна вторая подпись – секретаря. Без неё документ формально можно считать незаконным, но это сейчас не имело никакого значения. Завтра Белобородов может поставить хоть десяток подписей секретаря. Он прочёл медленно и внимательно:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Ввиду того, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду того, что коронованный палач Николай Второй может избежать народного суда, президиум Уральского Областного Совета, выполняя волю революции и народа, ПОСТАНОВИЛ: бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях перед народом,

РАССТРЕЛЯТЬ

Председатель президиума исполкома

А. Белобородов

Внезапно он почувствовал, как по лбу его заструился горячий пот. Хлынул так обильно, что залил глаза. Он вытер лоб, бросил взгляд на остальных – команда выжидающе смотрела на него, не отрывая глаз.

– Жарко, – пояснил Юровский, достал носовой платок и вытер лицо и шею.

Перечитал постановление ещё раз. И снова поток пота залил глаза. Капли падали с ресниц, а он читал и перечитывал: «бывшего царя… бывшего царя…»

– Ну что там? – нетерпеливо спросил Ермаков. – Что думаешь?

Сверкнув в его сторону глазами, Юровский снова позвонил Белобородову.

– Александр! Саша…

– Ну! Что ещё? – недовольно отозвался Белобородов. – Я уже ушёл. Ты на пороге меня поймал.

– Тут… в бумаге всё правильно?

– Всё!

– Ошибки быть не может?

– Яков! – раздражённо сказал Белобородов. – Ты что, уснул там? Какая ошибка?! Все нормально. И центр в курсе.

– Но тут же только про один объект речь!

– Яков! – жёстко ответил Белобородов. – Выполняй приказ и не занимайся арифметикой! Так надо. У тебя столько объектов, сколько решил президиум. Сейчас к тебе подойдёт Голощёкин, он поможет тебе посчитать. Не обращай внимания на цифру. Действуй, как условились раньше! Всех исполняй.

И Белобородов бросил трубку. Юровский услышал резкий звонок отбоя.

Он долго сидел и тяжело молчал. Потом громко произнес:

– Так, товарищи! Приготовиться!

– А мы все давно готовы! – крикнул за всех Ермаков и вскочил. Он похлопал себя по поясу. За поясом у него были два нагана и маузер.

– Да, хорошо вооружился! – засмеялся Кудрин. – Страшно смотреть.

Остальные молчали.

– Твои латыши где? – Юровский спросил Павла Медведева.

– Я их приведу прямо на место, – ответил Медведев и вышел.

Юровский подошёл к двери, на косяке которой была большая кнопка электрического звонка, и нажал. По всему дому раздались три долгих оглушительных трели. Шумно стуча сапогами, Юровский в сопровождении Ермакова и Никулина прошёл в проходную комнату, где спал доктор Боткин. К Романовым можно было попасть только через него.

Доктор уже проснулся, был в брюках и исподней сорочке. Он трясущимися руками надевал очки, и когда надел, с тревогой вгляделся в Юровского и Ермакова.

– Евгений Сергеевич! – сказал Юровский. – Пожалуйста, разбудите наших постояльцев.

– А что? В чём дело? – встревожился Боткин и поднялся с кровати.

– Как мы и опасались, в городе осложнилась обстановка. Тревожно, – сказал Юровский. – Возможна стрельба. Анархисты.

Боткин недоверчиво смотрел то на одного, то на другого.

– Да что ты ему объясняешь, товарищ Яков! – вдруг вмешался Ермаков. – Сказано разбудить – иди и буди! – он вытащил из-за пояса маузер и попытался ткнуть им доктора в живот, но Юровский перехватил его руку.

– Молчать! – прошипел он яростным шёпотом. – И уже спокойнее добавил. – Ведите себя спокойнее, товарищ Ермаков. И не пугайте людей понапрасну, – и снова обратился к Боткину:

– Евгений Сергеевич! – как можно убедительнее произнес он. – Прошу извинить моего сотрудника, он, кажется, вчера немного выпил…

Боткин молча кивнул: бывает.

– Повторяю: в городе сложилась неспокойная обстановка. Ожидается выступление анархистов. Будет стрельба. Возможно, даже артиллерийская. Здание, в котором мы находимся, по нашим сведениям, избрано целью для пушек анархистов. Прошу вас разбудить семью. Пусть оденутся, и мы проводим их в безопасное помещение. Здесь же, на другой половине дома, в другую комнату, вниз, в полуподвальную. Там безопасно. Там мы подождём, пока пройдёт тревога. И немедленно отправимся в другое, более надёжное место. Транспорт уже здесь.

– Да, я слышал мотор. Это за нами автомобиль? – спросил Боткин.

– Совершенно верно, – честно сообщил Юровский. – За вами.

– Сейчас… Сию минуту, – сказал Боткин.

Он подтянул брюки, пристегнул подтяжки, подошёл к двери в комнату Романовых, аккуратно постучал и вошёл. Дверь не закрыл. Юровский и Ермаков услышали негромкий голос доктора:

– Ваше величество… Ваше величество!.. Извольте проснуться.

– А? Что? – послышался голос царя. – Это вы, Евгений Сергеевич? Что стряслось?

Боткин отвечал шёпотом.

В комнате зажёгся свет ночника, послышались недовольные голоса, громко и сердито заговорила по-английски Александра, потом едва слышно сказал по-русски Николай:

– Но ведь он нас днём предупреждал… Нам надо поскорее… Сейчас я уточню…

Открылась дверь, и вышел Николай в ночной сорочке.

– Яков Михайлович?.. Объясните, пожалуйста, что происходит? В чём дело? – хриплым со сна голосом спросил он. – Евгений Сергеевич говорит, в городе стрельба? Но мы ничего не слышали.

– Николай Александрович, – произнес Юровский. – Стрельбы пока нет, но она произойдёт с минуты на минуту. Необходимо спуститься в безопасное помещение. Возможен бой…

– Не простой бой!.. – неожиданно с истеричностью пьяного выкрикнул Ермаков. – А бой кровавый и последний!..

– Заглохнешь ты, наконец, Пётр Захарович! – полным ненависти голосом произнес Юровский.

Николай вопросительно посмотрел на коменданта.

– Не обращайте, пожалуйста, внимания, Николай Александрович. Товарищ Ермаков всегда в повышенном тонусе перед возможными боевыми действиями.

Николай, как и Боткин, понимающе кивнул.

– Ясно… Спасибо, Яков Михайлович, но мы предпочитаем остаться на месте. И никуда не ходить. Ведь вы же не эвакуируете соседние дома?

Такого вопроса Юровский не ожидал.

– Совершенно справедливо – не эвакуируем, – поспешно согласился он. – Потому что их жители не представляют для анархистов и их артиллерии такого интереса, как вы и вашидети. Нужно спуститься вниз, переждать. А потом сейчас же вас, Александру Фёдоровну и вашихдетеймы перевезём в другое, более спокойное место

Он специально с нажимом произнес «дети», будучи уверенным, что Николай подчинится. Но он не подчинился.

– Мы подождём здесь, – упрямо повторил Николай.

– Николай Александрович, – из последних сил оставаясь спокойным, произнес Юровский, железной хваткой взяв Ермакова за локоть. Тот даже не почувствовал, готовый открыть стрельбу немедленно. – Не стоит так рисковать семьёй. Если снаряд попадёт в вашу спальню, упадёт на кровать хоть Алексея… Или девушек… А я уверен, что он обязательно попадёт, так как анархистов интересует только ваша семья, расстрела которой они постоянно требуют. Вы себе своего упрямства никогда не простите.

И многозначительно произнес:

– Вы меня понимаете?

И тогда Николай сдался.

– Наверное, вы правы… Безусловно, правы. Не стоит рисковать. Тем более что, если я правильно понял, – перешёл он на шёпот, – у вас в отношении нас естьособыепланы?

– Есть, – подтвердил Юровский. – Особые. Офицерские.

Глаза Николая засветились счастьем.

– Господи, – у него выступили слезы и покатились по усам и бороде. – Ты услышал нас!.. Родной вы наш Яков Михайлович!.. – он порывисто шагнул к Юровскому, схватил обеими руками его руку и сердечно сжал её. – Если бы вы знали, как я вам благодарен! И супруга, и дети!.. Сколько вы даёте нам времени?

– Максимум полчаса.

– Мы управимся быстрее, – торопливо пообещал Николай.

– Очень хорошо. Мы вас ждём на лестничной площадке. Около медведя.

– А наши вещи? – спросил Николай.

– Ваши вещи будут доставлены сейчас же вслед за вами. Относительно сохранности не волнуйтесь. Вам моё честное слово.

Николай радостно улыбнулся.

– Вот теперь я не волнуюсь! Совсем не волнуюсь. Вы меня успокоили. Я полностью вам доверяю, Яков Михайлович! Потому что за это время убедился: вы исключительно порядочный и честный человек! Замечательный человек!

– Спасибо за доверие, Николай Александрович, – улыбнулся Юровский. – Поторопитесь, пожалуйста. Всё обойдётся. Всё будет хорошо…

Николай вдруг вспомнил, как год с небольшим тому он такие же слова и с такой надеждой говорил Керенскому, а совсем недавно – комиссару Яковлеву.

Встретить и проводить Романовых в полуподвал Юровский оставил Никулина, а сам пошёл проверить готовность расстрельной команды.

На верхней площадке широкой деревянной лестницы стояло чучело медведицы с двумя медвежатами, напротив – трюмо в ореховой раме.

Юровский глянул на себя в зеркало. Его обычно тёмно-загорелое лицо было сейчас бледным.

Он быстро спустился вниз, в сад, и направился в сторону расстрельной комнаты. У входа в неё нестройной группой стояла команда – Медведев, Кудрин, Кабанов и пятеро солдат – латышей и венгров, у которых, кроме наганов за поясом, за спиной были винчестеры со штык-ножами. Русские и венгры угрюмо молчали, латыши курили махорку и переговаривались на своём булькающем языке, иногда негромко посмеивались.

– Готовы?

– Готовы, – ответил ему за всех Кудрин.

И Юровский вернулся в дом.

Прошло почти сорок минут, когда в коридоре, где ждал Никулин, послышались тихие шаги. Романовы шли гуськом, не торопясь, – одетые, умытые.

Первым шёл Николай. Он нёс на руках Алексея. Оба они были в сапогах, военных тёмно-синих шароварах, гимнастёрках, на головах фуражки. За ними осторожно шла Александра в сером дорожном платье. Она прихрамывала и время от времени поправляла на правой руке спрятанный под рукавом огромный, от кисти до локтя, самодельный браслет из толстой золотой проволоки. В левой руке Александра держала маленькую подушку с зашитыми драгоценностями. Ольга поддерживала мать под локоть. На ходу девушка пыталась поправить лифчик с бриллиантами – он был ей тесен.

Лестница на пути в расстрельную комнату

За ними шли Татьяна и Мария и тоже несли маленькие подушки. У Анастасии на руках был её крохотный курносый Джим, она тесно прижимала собачку к груди. Замыкал шествие Никулин.

Проходя мимо чучела медведицы с медвежатами, Романовы почему-то осеняли себя крестным знамением.

Юровский ждал у лестницы внизу. Увидев появившегося на верхней площадке Николая с Алексеем на руках, негромко сказал:

– Ваши величества, прошу сюда, я с вами. Буду вас сопровождать и оберегать. Ваша безопасность – прежде всего.

Николай и Александра удивлённо-радостно переглянулись: в первый раз Юровский обратился к ним по титулу.

– Я же говорил, – шепнул с восторгом Николай. – Он на нашей стороне.

– Бог услышал нас… – Александра перекрестилась.

Когда Романовы сошли вниз, Юровский сочувственно спросил:

– Разве Алексею Николаевичу так плохо? Может быть, я помогу? Позвольте, понесу его.

Счастливый Николай отрицательно покачал головой.

– Душевно благодарен вам, родной вы наш Яков Михайлович. Но ваши хлопоты сейчас важнее моих. Справлюсь, не в первый раз. Алексей, поблагодари Якова Михайловича!

Мальчик смотрел на Юровского со страхом и надеждой одновременно.

– Большое спасибо, Яков Михайлович.

И едва слышно спросил:

– Ведь вы спасаете нас?..

– Конечно, спасаю! – заверил Юровский. – А вы готовы к такому важному событию, как освобождение?

Родители и сёстры Алексея замерли, окружив Юровского. Их охватило общее переживание – отчаянная надежда, предчувствие внезапного счастья и одновременно страх поверить в него. Анастасия дрожала, глядя на Юровского широко раскрытыми глазами. Она зажала собачке пасть, словно боялась, что Джим спугнёт лаем неожиданную и такую хрупкую радость.

– Мы готовы, Яков Михайлович, – тихо ответил Алексей.

– Тогда прошу, – бодро предложил Юровский и указал рукой на выход.

Романовы вышли в полную темноту, повернули налево. Осторожно ступая, прошли за Юровским шесть-восемь метров. Снова вошли в дом и гуськом стали спускаться по узкой деревянной лестнице. Она едва освещалась единственной тусклой лампочкой под потолком.

Внизу у входа в комнату стояли охранники и незнакомые солдаты. Услышав шаги Романовых, все обернулись к ним и пристально, с угрюмым любопытством стали их рассматривать.

Дойдя до последней ступеньки, Николай остановился, посмотрел на солдат, потом оглянулся по сторонам, словно увидел всё вокруг впервые, постоял несколько секунд. И вдруг резко повернулся и шагнул обратно. Он столкнулся с Александрой, она чуть не сбила с ног Ольгу.

– Осторожнее, ваше величество! – крикнул от двери Юровский. – Ступеньки узкие, не споткнитесь, сына не уроните! Идите сюда! Сюда, я вам говорю!.. Здесь ваше место. Специальное помещение, исключительно для вас подготовили.

И распахнул заскрипевшую дверь.

Николай постоял немного, прижимая к себе сына. Потом, словно во сне, медленно повернулся и молча прошёл в комнату.

За ним вошли Александра и дочери. Романовы остановились посередине и стали осматриваться.

Комната была совершенно пуста, чисто подметена и плохо освещена. Сквозь мутное стекло окна, забранного решёткой, можно было разглядеть переднее колесо грузовика, поставленного к окну почти вплотную. Громко завёлся мотор за окном и тут же заглох.

– Что же так? – недовольно спросила Александра, оглядываясь. – И chaise lounge[61]… кресли… стули нет? И сести нельзя?

– Прошу прощения, – сказал Юровский. – Минутку!

И вышел, закрыв за собой дверь.

– Павел, – тихо приказал он Медведеву. – Два стула.

– Их величества желают умереть на тронах? – насмешливым шёпотом спросил Кудрин.

Юровский приложил палец к губам и указал на дверь.

– Понял, понял! – закивал Кудрин.

Медведев принёс два стула и поставил их посреди комнаты. На один села императрица, на другой царь посадил сына. Сам стал рядом, чуть загораживая Алексея.

Юровский кивнул Медведеву:

– Приготовиться! – тихо приказал он.

Он сунул руку в карман за постановлением, как вдруг по лестнице послышались новые шаги. Сюда шли явно несколько человек.

– Что за чёрт! – встревожился Юровский.

Он вышел и глазам своим не поверил. По ступенькам в полутьме медленно и осторожно спускались доктор Боткин, повар Харитонов, лакей Трупп и горничная Демидова – она крепко прижимала к себе большую пуховую подушку.

Их вёл Ермаков. Он шёл позади, держа в обоих руках по револьверу.

– Это что? – бросился к нему Юровский, чуть не свалив Боткина. Харитонов и Трупп едва успели посторониться, прижавшись к стене. – Это что, я спрашиваю? – он схватил один из револьверов Ермакова за ствол и рванул к себе.

Вторым револьвером Ермаков неожиданно ткнул Юровского в грудь.

– Тебе сказано, всех? – тихо прорычал Ермаков. – Значит, всех! Иначе станешь вместе с ними! Верно я говорю, а, Филипп? – он оглянулся.

За спиной Ермакова стоял Голощекин и тоже держал наготове наган. Медленно взвёл курок.

– Всех, Яков, – бесстрастно и даже лениво произнес Голощёкин. – Без исключения. Таково решение исполкома.

Юровский замер. Потом рукавом своей чёрной рубашки вытер пот со лба, плюнул Ермакову под ноги и повернулся к нему спиной.

– Прошу всех в помещение. Не задерживаться! – приказал он романовской прислуге.

Он вошёл последним. Оглядел всех.

Императрица сидела на стуле у стены, ближе к задней арке комнаты. За ней в ряд стояли великие княжны Ольга, Татьяна и Мария, за их спинами Анастасия ласково шептала что-то собачке.

Чуть впереди императрицы сидел Алексей, за его спиной стал Боткин.

Император был по-прежнему рядом с сыном, чуть загораживая его от команды.

Повар Харитонов и лакей Трупп отошли к задней стене, Демидова стала у левого косяка двери, ведущей в кладовку. В полутьме белела её подушка.

Императрица сказал несколько резких фраз по-немецки, но Юровский не понял, разобрав лишь два слова: «zu lang» и «müde»[62].

– Нет, так нельзя! Настоятельно прошу – так надо: всем стать в строй, в один ряд! – громко потребовал Юровский. – Александра Федоровна, пожалуйте со стулом чуть вперёд… Так, хорошо! Николай Александрович, стул с Алексеем Николаевичем следует поставить рядом с её величеством. Ольгу Николаевну прошу сюда, на правый фланг. Рядом пусть станет Татьяна Николаевна… Вы, Мария Николаевна, тоже рядом… Анастасия Николаевна, поближе к сёстрам. И держите свою собачку покрепче. Анна Стефановна – к Александре Фёдоровне. Зачем вам эта подушка?..

И, не ожидая ответа, выстроил левый фланг, где в линию стали Боткин, Харитонов и Трупп.

– Так! – заявил он. – Прошу меня немного подождать.

Он вышел и приказал солдатам:

– Занять места! Стрелять только в сердце. Без лишней крови и криков!

Загрохотав сапогами, солдаты стали проходить в комнату. Но разместиться смогли только шестеро. Остальные остались за порогом, вытащили наганы и взвели курки.

В комнату стремительно вошёл Юровский.

– Прошу всех встать! Смирно!

Николай сидел на стуле и держал на коленях Алексея. Он легко, по-военному поднялся, посадил Алексея и выпрямился, теперь полностью загородив сына. Сверкнув глазами, с трудом поднялась императрица. Слуги вытянулись. Девушки с тревогой глянули на Юровского. Анастасия, стоявшая за спиной Татьяны, крепче прижала к себе собачку, которая неожиданно два раза пролаяла грозным басом.

Юровский дождался полной тишины, вытащил из кармана листок бумаги и прочитал, чеканя каждое слово:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Ввиду того, что чехословацкие банды угрожают красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду того, что коронованный палач Николай. Второй может избежать народного суда, президиум Уральского Областного Совета, выполняя волю революции и народа, ПОСТАНОВИЛ: бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых преступлениях перед народом,

РАССТРЕЛЯТЬ

Наступила тишина. Никто из приговорённых ничего не понял.

«Плохой сон, я ещё не проснулась», – подумала Анастасия. У неё, как в обмороке, внезапно закружилась голова. От слабости девушка покачнулась, но устояла. «Сейчас меня вырвет, – испугалась она. – Что он там прочитал? Почему мне стало плохо? Дышать тут нечем…»

Николай недоуменно посмотрел в лицо Юровскому, потом вгляделся в лица солдат и звонко воскликнул сорвавшимся голосом:

– Что вы сказали? Я не понял! Прочтите ещё раз!..

Юровский прочёл скороговоркой:

– «Ввиду наступления чехословацких банд, Николая Романова расстрелять!»

– Что? Что? – ещё громче крикнул Николай.

– Так нас никуда не повезут? – раздался спокойный голос Боткина. – Я так и думал! – хладнокровно фыркнул он. – Значит, жизнь отбираете… Семью-то за что?

Николай снова обернулся к своей семье, безумными глазами глядя на детей, которым Юровский только что пообещал перевести в безопасное место, и крикнул изо всех сил:

– Что это?! Что это?! Что э…

– Вот что! – сквозь зубы сказал Юровский, поднял маузер и выстрелил Николаю в затылок.

Густо загрохотали выстрелы.

Бывший император медленно повернулся к Юровскому. Левый глаз Николая в одно мгновение стал белым, круглым и навыкат, как у варёной рыбы. Вместо правого образовалась темно-пурпурная дыра. Он опустился на колени, прикрывая телом сына. Гимнастёрка на нем вздрагивала, когда в него попадали пули, оставляя рваные дымящиеся дырки. Всем стрелявшим захотелось лично убить царя. Ермаков палил из двух маузеров сразу сначала в Николая, потом в Александру, потом в девушек и прислугу.

Кадр из фильма Глеба Панфилова «Венценосная семья»

Раздались дикие крики и такой невыносимый женский визг, что Юровский ощутил, как его макушку обдало морозом и на ней приподнялись волосы. Ольга и Мария закричали и бросились друг другу в объятия, Татьяна и Анастасия застыли на месте, императрица осталась сидеть; её лицо медленно побелело, она внезапно отяжелевшей рукой осенила себя крестным знамением, потом расстрельную команду и успела прошептать по-русски: «Господи, прости им, не ведают бо…». В этот момент в лоб ей ударила пуля.

Снаружи дома шофёр запоздало пустил мотор, но выстрелы всё равно были слышны.

Комната наполнилась дымом и звоном пуль. Все стрелявшие войти в комнату не смогли, поэтому те, кто остался за порогом, просунули в помещение руки с револьверами и палили почти наугад.

Пули отшвырнули назад Ольгу и Марию. Ударившись спинами о стенку, сёстры отпустили друг друга, сползли вниз, присели на корточки. Обе зажали ладонями себе уши и визжали изо всех сил.

Татьяна была убита наповал и сразу, без звука, рухнула назад, навзничь – на Анастасию. Справа в комнате металась высокая фигура Демидовой: она закрывалась подушкой, потом упала. Пули отскакивали от стен и от девушек, жужжали по комнате и прыгали, словно град, по полу. Двое стрелявших были слегка задеты рикошетом, но, тоже захваченные общим зверски-отчаянным ужасом, продолжали нажимать изо всех сил на курки, стрелять и стрелять.

Доктор Боткин тяжело рухнул на правый бок, медленно перевернулся на грудь и затих. На затылке у него появились два больших отверстия. Из одного толчками обширно полилась ярко-алая кровь, из второго выглядывал лоскуток розового мозга. Рядом с ним, опираясь спиной о стену, медленно осел на пол Харитонов, вытянул на полу ноги. На колени ему упал грудью лакей Трупп. В правой руке Трупп всё ещё сжимал небольшой молитвенник в чёрном кожаном переплёте с четырёхконечным крестом: несколько секунд назад он был лютеранином. Оба умерли почти сразу – через десять-пятнадцать секунд от взрывного внутреннего кровоизлияния: пули более метких стрелков попали обоим сразу в сердце, разорвав по пути крупные сосуды. Для них всё кончилось, действительно, быстро и без мучений.

В Николая сначала одновременно стреляли Юровский, Кудрин и Ермаков, потом они перевели стрельбу на остальных. Когда у Ермакова опустели барабаны двух револьверов, он сунул их в карманы, выхватил из-за пояса маузер и принялся прицельно расстреливать Александру и девушек. Император, весь изрешечённый, какое-то время стоял, закрывая телом сына. Ему удалось немного продержаться на ногах, потом на коленях, хотя кровь у него хлестала из полутора десятка ран. Он залил ею сына, который сидел на стуле, запрокинув голову назад и только каждый раз вздрагивал, когда очередная пуля настигала его, оставляя дыру в гимнастёрке и отрикошетив от фуфайки. Наконец, мальчик медленно сполз и упал на отца.

Именно в этот момент, когда Алексей упал на мокрый от крови, тёплый труп отца, Николай с изумлением обнаружил, что всё происходящее в комнате он очень хорошо видит, но почему-то наблюдает за всем не внизу, а сверху, из-под потолка, и различает до подробностей себя самого, чернеющую лужу собственной крови, в которой лежат они оба – он и сын Алексей. Николай хорошо также увидел, как изрыгает плотный огонь гигантская митральеза из человеческих рук с наганами, торчащими из двери. Он обнаружил, что точно знает: Боткин, Харитонов и Трупп уже начали коченеть, и для них навсегда исчезло то, что называется горем, страданием и болью. Видел, как пули колотят по груди жены, но не причиняют ей вреда, так как на ней тоже бриллиантовый лиф. Рану в её лбу он видел сразу всю – аккуратное входное отверстие от револьверной пули и выходное, величиной с блюдце, скрытое окровавленными седыми волосами. И она лежит на полу, неловко подвернув под себя руку, на которой он увидел сквозь её одежду огромный, до локтя, браслет из толстой золотой проволоки. Александра каждый раз вздрагивала, когда в неё попадали пули, потом всё тише и меньше и, наконец, застыла на полу совсем. Затем она плавно взмыла вверх, оставив своё изуродованное тело на полу и приблизилась к мужу.

Кроме отверстий во лбу и на затылке, на её лице зияли две страшные ямы в глазницах. Пули ермаковского маузера размочалили ей оба глаза, дыры были огромны. Но очень скоро выражение ужаса и страдания на её лице исчезло, растаяли чёрные ямы в глазницах, и теперь оно выглядело так же – преисполненное нежной девичьей красоты, каким было до свадьбы.

«Аликс, родная, мы всё равно вместе!..» – хотел сказать он, до краёв полный счастья и любви, но обнаружил, что не может произнести ни одногоземногослова. Он протянул руку и хотел нежно сжать руку жены, на которой уже не было громадного золотого браслета, но ничего не ощутил, так как его рука прошла сквозь руку жены. Она смотрела на него и он – не увидел и не услышал – а понял, что она улыбается, и её тоже переполняет любовь, и она даёт ему понять, что надо торопиться.

Но он не хотел уходить без детей. Они оба смотрели, как у стенки на корточках сидят Ольга и Мария и, закрыв глаза и обхватив головы руками, отчаянно кричат так, что их крик слышен сквозь непрерывную оглушительную, до звона, пальбу и рёв автомобильного мотора в Вознесенском переулке. К их крику присоединился непрерывный визг Джима, который забился в угол и пытался изо всех сил слиться с ним, совсем растаять, чтоб его не настиг ужас, исходящий от людей, которых он всегда так любил – всех без исключения. А теперь предсмертная жуть волной захлестнула всех и его тоже, маленького, беспомощного и беззащитного. Смерть пахла порохом, пёс это понял и смирился, жалобно поскуливая.

Мимо них медленно и легко проплыли Боткин, Харитонов и Трупп и исчезли в бесконечности, суть которой была до сих пор непонятна, невообразима, а теперь они сами стали ею.

Так же медленно и легко приблизилась Ольга – пули снесли ей часть черепа, но её голова уже восстановилась и приобрела прежний вид, как в счастливые дни до революции. И она тоже внимательно смотрела вниз – на своё тело с наполовину снесённым черепом, на убитых сестёр, на застывшего на полу брата, на мёртвых, и потому близких доктора, повара и лакея, на пока ещё чуждую, не умершую, Демидову. Ольга ничего не говорила, да и не могла говорить, потому что, как и родители, влилась в новую данность, более реальную, чем всё, что было раньше: теперь нет ничего. Только одна всеохватывающая пронзительно-солнечная любовь.

К ним приблизились светло красивые и спокойно счастливые Татьяна и Мария. Николай и Александра прекрасно поняли, без слов, которые на земле всегда неточны или лживы, что дочери тоже не хотят уходить без младшей сестры и брата, а Анастасия и Алексей заставляли себя ждать. Но дольше они здесь находиться не могли и, взмыв вверх, растворились в солнечном свете любви, зная: где любовь, там Бог.

В комнату протиснулся Павел Медведев и закричал Юровскому, глядя в ужасе на мертвецов:

– Не стреляйте, Яков Михайлович! Не стреляйте! Во всей округе слышно. В домах свет!

Юровский посмотрел на Медведева сонными глазами, сунул в кобуру маузер и крикнул:

– Прекратить стрельбу! Прекратить немедленно!

Огонь затих, настала оглушительная тишина.

В комнату пролез Голощёкин. Он, как и все, принялся с любопытством рассматривать лежащих. Постепенно становилось светлее – рассеивался пороховой дым, и оседала белёсая известковая пыль. Сверху, со второго этажа, послышался вой собак.

– Это что? – удивлённо спросил Голощёкин.

– Царские собаки, – пояснил дрожащим голосом Медведев.

– Заткнуть! – приказал Голощёкин.

Один из солдат охраны бросился вверх по лестнице. Через полминуты вой прекратился.

– Один пёс сбежал! – сообщил возвратившийся охранник.

– Как это – сбежал? – спросил Голощекин.

– Обычно, – ответил охранник. – Как все собаки бегают. Я открыл дверь, а он – шнырь между ногами.

– Чёрт с ним, – сказал Юровский.

Вмешался Кудрин.

– Тут где-то третья собака была, малая, как кошка, – сказал он.

– Зачем тебе? – спросил Медведев. – Не воет же. Пусть живёт.

– Нет, не пусть! – возразил Кудрин. – Надо, чтоб полный комплект… Она где-то здесь, её вон та, полненькая, принесла.

– Анастасия, – подсказал кто-то из охранников.

– Да, – подтвердил Кудрин. – Анастасия. Куда же этот сукин сын запропастился? Проскочить у нас между ног и рвануть во двор он не мог…

И тут он увидел пса. Джим по прежнему изо всех сил прижимался к стене, закрыв глаза и думая, что так его никто не видит. Он сдерживал себя, чтоб не завыть, и плакал почти беззвучно, и тихонько попискивал, лишь когда совсем не было сил сдерживаться.

Кудрин взял у одного из латышей винчестер, прошёл в угол, одним ударом нанизал на штык-нож крохотного пса, который вскрикнул и замолчал, извиваясь на широком штыке. Кудрин стряхнул мёртвую собачку со штыка на труп Николая.

– Вот, – засмеялся он. – Теперь до кучи. Всем собакам – собачья смерть!

Но никто не отозвался. Только Голощёкин брезгливо проворчал:

– Болван ты, Кудрин, и больше ничего. На кой тебе понадобилась собака? Ты, видно, прирождённый убийца. Не зря в ЧК пошёл служить. Да?

– Он с детства живодёр, – бросил кто-то из охранников.

– Разговоры не разговаривать! Совсем молчать! – прикрикнул Голощёкин и обратился к Юровскому:

– Готовы? Всё?

– Кажется, всё, – с трудом пошевелил запёкшимися губами Юровский.

– Так! – сказал Голощёкин. – Теперь нужно щупать пульс и свидетельствовать смерть. У нас тут официальный врач, я привёз.

И крикнул в коридор:

– Иосиф Францевич!

Вошёл старик лет семидесяти в чёрном сюртуке, с докторским саквояжем в руках.

– Приступайте! – приказал военком.

Врач присел около Николая, взял его за правую кисть. Через тридцать секунд он повернулся к Голощёкину и кивнул. То же он констатировал, прощупав пульс у Александры, доктора, повара, лакея. Но когда подошел к телу Демидовой, она шевельнулась, потом внезапно выпрямилась, встала на ноги, качаясь и прижимая к себе подушку. Голова у неё болталась из стороны в сторону.

Словно со сна, Демидова медленно хлопала глазами и вдруг закричала так, что вздрогнули даже всегда невозмутимые латыши, которые за последние годы привыкли убивать так же спокойно и основательно, как привыкли пахать или убирать ячмень или рожь дома у себя где-нибудь в Курземе:

– Я жива! Я не умерла! Меня Бог спас! Слава Тебе, Господи! – и перекрестилась, шатаясь.

Голощёкин ошеломлённо уставился сначала на Демидову, потом на Юровского, а тот вопросительно – на Медведева.

– Это что? – спросил Голощёкин, выпучив глаза.

Начальник охраны Павел Медведев молча показал пальцем на Демидову одному из латышей. Тот неторопливо подошёл к горничной, вырвал у неё из рук подушку и отшвырнул в сторону. Потом, так же, по-крестьянски не спеша, снял из-за спины винчестер со штык-ножом и размахнулся, целя Демидовой в грудь. Но она с неожиданной силой схватилась за штык обеими руками. И крепкой, такой же крестьянской хваткой держала штык, несмотря на то, что из её порезанных ладоней хлынула кровь.

Латыш попытался вырвать винчестер у Демидовой, но она не выпускала.

Подошёл другой латыш, взял свой винчестер за ствол, размахнулся…

– Ха! – громко выдохнул он, словно всадил топор в полено. И одним ударом приклада разбил Демидовой череп. Поднял с пола её подушку и долго, тщательно и аккуратно вытирал углом подушки приклад винчестера.

– Что это было? Почему? – спросил Голощёкин.

– Пух, перья, – пояснил Медведев. – Пуля и железо пробивает, а в подушке или в перине может застрять.

Пульс у Демидовой Франц Иосифович проверять не стал и только кивнул Голощёкину. Снова вернулся к Татьяне, взял её руку, и тут девушка слегка шевельнулась. Доктор отскочил, как ошпаренный, и оглянулся на Голощёкина.

– И эта ещё здесь? Не желает уходить… – Голощёкин дал знак латышу, который добил Демидову. – Ну-ка, дорогой товарищ, отправь её по адресу!

Тот размахнулся винчестером, хакнул и с размаху ударил Татьяну штыком в грудь. Но, к его изумлению, штык не пробил тело девушки. Он хакнул ещё раз, ударил сильнее, но Татьяна только слегка вздрогнула и тихо простонала.

– Чёрт знает что такое! – возмутился Голощёкин. – Что у вас за штыки, братья-латыши? На помойке нашли? Почему нет надлежащего ухода за оружием? Наверное, сто лет не точили!..

К Татьяне подошёл Ермаков. Револьверы свои он уже перезарядил и, ни слова не говоря, добил девушку одним выстрелом в голову.

– А что эта? – спросил он у доктора, который держал руку Марии.

Франц Иосифович с сомнением покачал головой. И Ермаков выпустил две пули в голову Марии – в лоб и в темя.

– Ну вот, порядок! – удовлетворённо произнес Ермаков. – Остальные? Пацан и девка. Что там?

У Анастасии и Алексея пульс не прощупывался. Но Юровский, на всякий случай, приставил к голове наследника маузер, нажал на спуск. Курок щёлкнул, выстрела не последовало.

В этот момент раздался зычный голос Голощёкина.

– Погружать! – загремел он. – А здесь, – обратился он к Кудрину, – всё замыть, зачистить, чтобы никакого следа – чище, чем было!

– Есть, товарищ военный комиссар! – вытянулся Кудрин.

Солдаты внесли носилки – простыни из постелей Романовых, привязанные к тележным оглоблям. Принялись выносить трупы по одному и сваливать в кузов грузовика, который заехал во двор.

Охранники выносили трупы медленно, останавливаясь на каждом шагу, будто для передышки. Начало светать. В сумерках раннего утра Юровский увидел, как один солдат снял с руки императора золотые часы, другой вытащил из кармана его гимнастёрки золотой портсигар, третий внимательно изучал бумажник Боткина. Ещё один охранник, спрятал за голенище сапога серьги, которые он сорвал у царицы с ушей прямо с мочками.

– Слышь, – сказал один охранников фамилией Мишкевич и хихикнул. – А я царицку-то пощупал.

– И что? – спросил напарник.

– Тёплая ещё… Теперь и помереть спокойно можно. Царицку!

И тут раздался разъярённый голос Юровского.

– Отставить носить! Всем – шагом марш в караульную!

Там он приказал построиться и сказал:

– Так, сынки. Всё, украденное у покойников, – на стол. Немедленно! Или будет личный досмотр. У кого найду хоть царскую пуговицу, расстреляю на месте вот этой рукой! Даю на размышление десять секунд. Всё понятно?

– Всё, всё понятно, – заголосили все сразу. – Так мы разве?.. Так мы ж ништо!..

А Мишкевич заявил:

– Так мы, товарищ командир, на хранение… Чтоб не пропало что по дороге… А потом вам отдать!.. Чтоб вам не искать. Вот! – он выложил на стол золотой портсигар.

Скоро на столе образовалась горка часов, колец, брошек, золотых цепочек.

– Всё? – спросил Юровский.

– Всё, товарищ командир, всё отдано… Да разве же мы…

– За работу! – приказал Юровский.

И тут он услышал сдавленный женский крик. Юровский бросился во двор и к автомобилю.

– Что тут? – запыхавшись, спросил он у Кудрина. – Я слышал крик.

– Ожила эта… ну, младшая… Анастасия, что ли, – ответил обескураженно Кудрин. – Толстенькая.

– Да, – тупо сказал Юровский. – Толстенькая. Анастасия.

– Ожила! Представляешь, Яков Михайлович, – торопливо говорил Кудрин – у него тряслась нижняя челюсть. – Закинули мы её, девку эту, в кузов, сверху ей пёсика кинули, чтоб не скучала. А она как поднимется, да как заорёт! Ну, угостил её прикладом. Теперь она уже в раю, верно…

Погрузка тел заканчивалась, но в голове Юровского, в левом виске словно покалывала иголка – какая-то мысль не давала покоя и требовала ответа.

Водитель завёл машину.

– Ну, всё! – подошёл Ермаков. – Я поехал.

– Справишься? – спросил Юровский. – Всё продумано?

– А то как же! У меня по-другому не бывает.

– Подожди!

Юровский поставил ногу на заднее колесо, поднялся, заглянул в кузов. Покачал головой.

– Что такое? – забеспокоился Ермаков.

– Так… Ничего… И где место твоё?

– Урочище Четырёх братьев. Старательские шахты у Ганиной Ямы. Давно заброшенные. Вёрст восемнадцать отсюда в лесу. Никто не подберётся.

– За пару суток справишься?

– Может, и раньше. Ты, главное, не забудь: людей кормить надо. И сменять.

– Не забуду. Часов в девять привезут горячего из столовой исполкома. Буду ждать твой доклад. Да, Пётр! Вот ещё что! – остановил он Ермакова. – Там, в комендантской, корзина яиц. Возьми. Мы ещё провизии подвезём.

Он спустился в расстрельную комнату. Здесь солдаты посыпали древесными опилками полы, мыли доски, замывали кровь на обоях и на деревянной двери в кладовку.

Юровский достал из кармана химический карандаш, послюнил его и старательно написал на двери:

So ward Besaltzar in dieser Nach

Von seinen Knechten umgebracht

И тут он увидел сбоку ещё одну надпись. Он был готов поклясться, что ещё полчаса назад здесь ничего не было. Не могли же сами собой появиться эти знаки, похожие на каббалистические. «Что это ещё за „мене, текел, фарес“? Чушь, мистика какая-то!..»

Ермаков вернулся через полтора суток и принёс с собой в Американскую гостиницу отвратительную вонь жжёного мяса, костей и самогона.

– Ну, Пётр Захарыч? Как? – спросил Юровский.

– Всё! Навсегда! – заявил Ермаков, с размаху садясь на диван. – Из праха вышли – в прах вернулись! Все девять. Уже в раю. Или в аду. Фу-у-у! Устал. У тебя найдётся чего выпить?

Юровский удивился.

– Погоди ты с выпивкой. Что-то я не понял. Сколько, ты сказал, трупов утилизировал?

– Девять, – в свою очередь удивился вопросу Ермаков. – Все, как огурчики!

– Сынок, – с нарастающей тревогой переспросил Юровский. – Ты не путаешь? Сколько всё-таки?

– Так я же тебе сказал, Яков! – Ермаков тоже начал злиться. Бестолковые вопросы его всегда раздражали. – Девять покойников. Все!

Юровский даже привстал.

– Сынок, – ласково сказал он. – Не девять, а одиннадцать. Не надо так шутить. Место неудачное ты для этого выбрал. Ты в чека, а не в пивной.

Ермаков тоже встал и с обидой произнес:

– Это ты, Яков, не шути. Дело серьёзное, тяжёлое. Я и мои люди почти не спали, выложились по полной. Мне, знаешь, тоже не до хохмочек!..

– Тогда, сынок, считаем вместе, – предложил Юровский.

– Давай.

– Царь, царица, – начал Юровский, – четыре дочки, сын. Сколько?

– Семь, – сказал Ермаков.

– Доктор, повар, лакей, служанка. Сколько всего?

Ермаков подавленно замолчал.

– Ну, сколько? – переспросил Юровский.

– Одиннадцать, – тихо произнес Ермаков.

– Где ещё двое?

– Не могу понять… – ответил Ермаков.

– И что мы с тобой, Захарыч, теперь будем делать?

20. КРАСНАЯ МАШКА. НОВОСИЛЬЦЕВА И ЛЕГИОНЕРЫ

Так выглядела Евдокия Новосильцева в 1918 году

БЕЛОСНЕЖНО-ЛАКОВЫЙ, ослепительно сверкающий делоне бельвиль выпуска 1916 года с откинутым кожаным верхом и красно-синим флажком Соединённого Королевства на капоте неторопливо проехал через весь город и выбрался на Сибирский тракт. Никто ни разу не остановил автомобиль, хотя чуть ли не каждом перекрёстке сводные чешско-казачьи патрули проверяли всех подозрительных – и пеших, и конных, и с автомобилями.

В подозреваемых числилось всё население Екатеринбурга. Чуть не каждого третьего обывателя патрули останавливали, строго допрашивали, придирчиво проверяли бумаги.

Особенно терзали крестьян из пригородов, разносчиков, приказчиков, студентов – долго, с угрозами и обещаниями запереть беспаспортных в тюремном подвале без срока. Ввиду такой перспективы, многие умнели прямо на глазах и вытаскивали из карманов мятые грязные «колчаковки». Строго проверяли и офицеров, в основном, русских; правда, холодной никого не пугали. Без сомнений, резво хватали тех, кто сам напрашивался: уводил в сторону взгляд, без остановки вытирал пот с лица, отвечал невпопад на вопросы патрулей или вообще молол чепуху.

Столь густая фильтрация обывателей давала хорошие результаты. Вчера именно сводному патрулю удалось схватить членов заезжей омской банды, ограбившей за одну ночь четыре ювелирных магазина. Если бы налётчики были в партикулярном, могло бы обойтись. Но в военном, тем более, в форме французских зуавов, которых в Екатеринбурге быть не должно, они выдали себя сразу.

Но останавливать автомобиль британской миссии, в котором за рулём сидела военная барышня!.. Да, военная барышня управляет дорогим авто. Точнее даже, английская военная барышня – красотка в гладко пригнанном хаки, то есть, в френче, туго натянутом на заметной издалека груди, в юбке на пуговицах сбоку и длиною чуть ниже белого незагорелого колена; на головке – светло-коричневая форменная английская фуражка с широким и твёрдым козырьком. Сшита явно по заказу и, словно модная шляпка, изящно сдвинута набок. Встречный ветер поигрывает с прелестными английскими или, возможно, шотландскими волосами – темно-каштановыми, вьющимися и остриженными до шеи. Любой видит сразу: не пишбарышняштабная, не стенографистка, а, наверняка, из серьёзной службы. Быть может, даже секретной.

Рядом с ней матрос, типичный русский медведь. Усатая рожа сообщает готовность сломать хребет каждому, кто приблизится к военной красотке. На бескозырке у матроса написано «Аврора», на груди, по революционной моде, крест-накрест пулемётная лента, в ней боекомплект на 250 патронов под трёхлинейный десятизарядный маузер. Да и для пулемёта «максим» запас хороший.

На заднем диване тёмно-зелёной бегемотовой кожи – британский майор, проглотивший аршин. Со стеком, в замшевых перчатках; на поясе в кобуре шестизарядный револьвер уэбли-энд-скотт. По сторонам офицер не смотрит, в упор не видит никого, как и положено настоящему британцу. Он весь в своих английских мыслях, и никто не имеет права его от них отвлечь – ни патрули, ни постовые на контрольно-пропускных пунктах. И лишь когда солдаты, а иногда и офицеры, русские или иностранных миссий, при виде красотки за рулём ревели с чересчур большим восторгом, подбрасывая вверх свои фуражки, майор обдавал их таким морозным взглядом, что восторги обрывались и тут же замирали.

Никаких задержек для авто не случилось и при выезде из Екатеринбурга. На контроле была сводная команда – чех, два казака, два офицера – русский и английский. Русский поручик лихо козырнул флагу Соединённого Королевства, англичанин только едва кивнул соотечественникам в авто и небрежно стеком указал казакам поднять шлагбаум.

Автомобиль вырвался за город, оставляя позади огромный жёлтый шлейф пыли пополам с выхлопным дымом. Барышня, не снимая правой руки с руля, левой сдвинула со лба на глаза очки-консервы и резко нажала на дроссель, пока рванувшаяся вверх белая стрелка тахометра не остановилась на цифре тридцать миль в час.

Матрос обернулся, встретился взглядом с офицером. Тот неожиданно широко, совсем не по-английски, улыбнулся и подмигнул.

– Признаться, ждал, что на контроле документы все-таки проверят, – сказал по-русски матрос, облегчённо вздохнув.

– Да хоть тысячу раз, – заявил на том же языке майор. – Наши бумаги лучше настоящих, таких в мире не найдёте, даже у членов правительства его величества короля Георга Пятого.

Бумаги у всех троих были не английские, а русские, причём, настоящие, – на бланках комендатуры, с настоящими подписями и печатями. И для местных проверяющих это было удобнее, но у пассажиров имелись ещё и английские удостоверения.

– Вот наш лучший пропуск, – добавил майор и кивнул в сторону барышни за рулём.

– Да уж не всегда, – не согласился матрос. – Лишнее внимание… Где ещё видали такую боевую даму?

Шоферица между тем посмотрела в зеркало заднего вида, что-то ей не понравилось. Она сбросила скорость и аккуратно прижалась к левой стороне грунтовки (даже здесь, в российской глубинке, она вела автомобиль по дорожным правилам Англии!), мягко затормозила.

– Тент поднять надо, – сказала она. – К вечеру будем, как трубочисты. Павел Митрофанович, я вас попрошу…

Не вставая с места, матрос с усилием передвинул рычаг управления верхом. С поднятым кожаным верхом в машине стало жарче, но дышалось легче, а главное, жёлтый шлейф не оседал на спинах пассажиров.

Дама в автомобиле делоне бельвиль

Дорога была очень сухая, не сильно разбитая, так что скорость приходилось снижать только в деревнях или при обгоне телег. При виде автомобиля лошади в ужасе храпели, в деревнях собаки поднимали злобный лай, словно увидели медведя посреди дня. Куры, все без исключения, почему-то норовили непременно перебежать дорогу под самым

радиатором, даже если для этого им надо было мчаться к автомобилю с другого конца села. Ребятишки выскакивали из дворов, улюлюкали, визжали от восторга. Бабы крестились, иные плевали вслед стриженой городской лярве за рулём или выливали на дорогу вслед автомобилю помои. А старики только таращились изумлённо на никогда не виданную шоферицу.

Проезжая четвертую деревню, Новосильцева задавила рыжую курицу и крикнула от неожиданности. Её крик слился с предсмертным воплем несчастной птицы. Выехав за околицу, Новосильцева затормозила.

– Чёрт бы их побрал. С ума меня сведут, – пожаловалась она. – Нет чтобы, как все добропорядочные куры, сидеть по домам, на насестах. Сколько ещё будут на меня нападать? Павел Митрофанович, смените?

– С превеликим удовольствием, – заявил матрос. – Давно жду своей очереди.

– И не следует фурор поднимать среди дикого крестьянства сибирских пампасов. Тут меня вполне могут принять за какую-нибудь Машку-налётчицу. Погоню устроят или чехов позовут, – добавила Новосильцева, усаживаясь на задний диван.

– Чехов не позовут, – заверил Яковлев. – Да и той самой, знаменитой Машки уже нет. Кстати, она не налётчицей была, а партизанкой, и звали еёКрасная Машка.

Сев за руль, матрос мягко тронул с места. Но, перейдя на четвертную передачу, дал газ, и делоне полетел с фантастической скоростью сорок пять миль в час.

– На пожар? – крикнул ему сзади комиссар Яковлев. – Не парижский асфальт, Павел Митрофанович!

– Больше скорость – меньше ям! – оглянувшись, прокричал матрос Гончарюк.

И в самом деле, когда машину вела Новосильцева, автомобиль трясло на мелких и крупных ухабах, а сейчас он летел поверх них. Только перед небольшими речками или ручьями матросу приходилось снижать заметно скорость. Мостки для переезда чаще всего не годились, нужно было искать брод. И потом по берегу, осторожно снова выбираться на тракт.

Новосильцева села поудобнее рядом с Яковлевым, словно гнездилась под крыло. Положила голову ему на плечо, прижалась к нему, и, когда дорога стала получше и делоне полетел вперёд почти без тряски, уснула.

О Машке-налётчице, точнее, Красной Машке рассказал вчера Яковлеву артиллерийский капитан в ресторане «Лондон».

Проверок патрулей он не опасался: в кармане лежали настоящие документы, выправленные в гарнизоне капитаном Малиновским Дмитрием Аполлоновичем, информатором военной разведки большевиков. Английских у Яковлева тогда ещё не было, но и настоящие англичане при себе документы обычно не носили – патрули не проверяли военных из союзных миссий. Не опасался Яковлев и проверяющих с английской стороны. Каждый день в Екатеринбург одни английские офицеры появлялись, другие исчезали, и даже сам генерал Альфред Нокс понятия не имел, откуда здесь новые лица, по какому ведомству служат и кто у них начальник. Интересоваться было не по-джентльменски, особенно потому, что большинство военных британской миссии слетелись на Урал и в Сибирь делать деньги, причём, большие, и Нокс прекрасно знал об этом. Они сопровождали сюда из Мурманска грузы с консервами, оружием, обмундированием, боеприпасами. А отсюда по пути в мурманский порт брали под контроль вагоны с мехами, золотым песком, с драгоценным кедром и другим лесом-кругляком, фантастически дешёвым, можно сказать, почти бесплатным – своего рода подарок Верховного правителя английскому королю. Но за все поставки из Англии и других стран-интервентов Колчак неизменно расплачивался русским государственным золотом по чудовищно высоким расценкам.

Вчера Яковлев зашёл в офицерский ресторан не только поесть, но и опробовать свою новую английскую форму и легенду агента британской спецслужбы МИ-6. Едва он сделал заказ, как у его стола остановился невысокий артиллерийский штабс-капитан в поношенном, но аккуратно отглаженном мундире с тусклыми полевыми пуговицами. Яковлев сразу определил: перед ним боевой офицер, а на вид – лет всего двадцати пяти, не старше.

– Вы позволите, уважаемый коллега? – спросил капитан.

Оглядев зал, Яковлев обнаружил, что свободные столы в зале есть, но штабс уже по-хозяйски положил руки на спинку стула.

– Милости прошу, – кивнул Яковлев.

Артиллерист сел, одёрнул китель, огляделся и поманил пальцем официанта. Но тут же, спохватившись, привстал:

– Прошу прощения.… Совсем одичал на фронте. Позвольте представиться: штабс-капитан Мейбом Фёдор Фёдорович, командир артбатальона. А ваш чин, простите… – он посмотрел на английский погон, где был лишь один знак различия – маленькая королевская корона, покрытая рубиновой эмалью.

– Савельев Иван Ильич, майор вооружённых сил его величества. Состою при английской миссии.

– Так вы русский? – вытаращил глаза Мейбом.

– Именно. Русский на английской службе.

– Странно… То-то вижу в вашем лице что-то родное.

– Что же именно? – усмехнулся Яковлев.

– Не нашёл в нём снисходительного презрения к русским дикарям, ко мне, в частности.

– Чего изволите, гражданин офицер? – нагнулся к штабс-капитану официант во фраке и с белой бабочкой.

– Так-с, любезный… То же, что и моему уважаемому соседу. Графинчик там… Закусить. Что из горячего?

– Извольте, бифштексы, седло косули, рябчики есть. Сегодняшние.

– Тащи рябчиков.

Официант бесшумно растаял, а штабс-капитан расстегнул верхнюю пуговицу заношенного кителя и перевёл дух.

– Признаться, впервые встречаю русского англичанина, если позволено так выразиться, – заявил он. – То есть, русского на службе чужой державы.

– А Верховного правителя никогда не видели?

– При чем тут адмирал? – удивился Мейбом.

– Да при том, что он тоже состоит на службе английского короля. И тоже вполне официально.

– Как же это так? – не поверил капитан. – Он же правитель России! И на иностранной службе?

– Да очень просто. Когда Временное правительство уничтожило русскую армию и флот, многие офицеры подались на службу к союзникам. Правда, нашлись и такие, кто к немцам перебежал. Причём, большей частью прирождённые великороссы. А настоящие немцы, то есть, наши немцы, русские, к Вильгельму не побежали, остались здесь. У красных их тоже немало.

– Я сам из немцев, – вставил Мейбом. – Мы живём в России и служим ей уже триста лет. Ничего немецкого, кроме фамилии, не осталось.

– Догадался. С чем вас и поздравляю. Что же до адмирала Колчака, то он сначала американцам послужил, потом к англичанам перешёл. Они его и привезли сюда и назначили Верховным правителем. Только сначала устроили переворот и скинули эсеровское правительство.

– И что же, Верховный правитель России, на самом деле, подданный английского короля?

– Насчёт подданства ничего не скажу, – ответил Яковлев. – Не знаю даже, чьи мы подданные. Вот вы, штабс-капитан? – он испытывающе глянул в лицо Мейбому. – Вы по какому подданству себя числите?

Штабс-капитан задумался ненадолго, потом фыркнул:

– Что за вопрос! Я русский, стало быть, гражданин России.

Штабс-капитан Ф. Ф. Мейбом

– Какой России? Их много сейчас… Десятка полтора, а то и больше. Красная Россия, Сибирская, Уральская, Донская, Забайкальская. Уж не говорю о новых «странах», нарезанных из русских земель французами, англичанами, немцами, японцами. Азербайджан появился, какая-то Украина, Таврия… что там ещё?

– Мою Россию никто не посмеет разрезать на куски! Она у меня здесь! – хлопнув ладонью по груди, заявил Мейбом и слегка покраснел, видно, понял, что пережал с пафосом. И, желая выйти из нелепого момента, поспешил спросить:

– Значит, говорите, и Колчак… А он-то как попал к англичанам? Каким путём? Непростым, наверное.

– Проще некуда. Убедился, что «временные» с Керенским и не думают об армии и о флоте, а значит, в их планы не входит сохранение России такой, какой нам её передали предки. Мало того, новая власть сразу после февраля стала раздавать суверенитеты и автономии финнам, полякам, кавказским племенам, каким-то украинцам, бурятам, калмыкам… И, недолго думая, Александр Васильевич сложил с себя звание Главкомфлота и сначала вполне официально нанялся к американцам. Учил их минному делу, раскрывал наши военные секреты… – на что штабс-капитан неодобрительно присвистнул. – А когда к власти пришли большевики и американский президент Вильсон послал Ленину несколько телеграмм, поздравляя от имени Северо-Американских штатов с победой народовластия, Колчак от американцев уволился и поступил на службу королю. Мотив объявил простой: хочет продолжить войну против немцев в рядах английского войска, коль скоро русское войско, самоуничтожившись, такую войну продолжить не может. Вот только непонятно, почему адмиралу не предложили если не эскадру, то на худой конец, отряд, или хотя бы линкор, крейсер, или пусть даже плохонькую миноноску. Почему-то отправили на сухопутный театр военных действий. Продержали в Месопотамии, потом перекинули в Японию и, наконец, привезли к нам…

Он остановился, потому что подошел официант, поставил графин с водкой, плошки с красной и чёрной икрой, с филе маринованной стерляди, солёными рыжиками и груздями, блюдо с копчёным угрями и холодной телятиной.

– Ещё графин, – приказал Яковлев и спросил капитана: – Фёдор Фёдорович, разрешите мне считать вас своим гостем?

Тот широко развёл руками, от неожиданности не зная, что сказать, потом открыто улыбнулся:

– Почту за честь, Иван Ильич. Благодарю. Хотя неловко, ей-Богу…

– Да бросьте, мы же свои люди как-никак. Знаю, какое нашим, то есть, русским офицерам положено жалованье, к тому же его и не выплачивают… Будем проще. В следующий раз вы меня пригласите.

– При первом же удобном случае, – пообещал капитан.

Официант разложил по тарелкам жареного рябчика и наполнил рюмки.

– Итак, – начал Мейбом, – Вы сказали, Колчака нам привезли англичане. Что же, большое им за это спасибо! – криво усмехнулся он и поднял рюмку.

– Вы словно не одобряете Верховного? – придержал свою чарку Яковлев.

– Да что вы, дорогой коллега! – запротестовал капитан. – Кто я такой, чтобы судить военную биографию Верховного?

– Тем более, – подхватил Яковлев, выручая собеседника, – что служба адмирала королю носит более-менее формальный характер. Да, он числится в списках вооружённых сил Соединённого Королевства, но и в такой роли продолжает служить матушке-Руси.

– Единой и неделимой! – воскликнул штабс-капитан. – За что и выпьем!

– С огромным удовольствием!

Закусив стерлядками, выпили ещё по одной и взялись за рябчика, которого трудно было отличить от обычного голубя. Капитан, поглядывая на Яковлева снизу вверх, от тарелки, спросил:

– Смею поинтересоваться, Иван Ильич, по какой части вы в королевских войсках?

Яковлев добродушно прищурился, словно заранее прощая любопытство сотрапезника, взял графин и молча наполнил рюмки. Взял свою и, так же добродушно и снисходительно глядя штабс-капитану в глаза, тихо и скромно произнес:

– По деликатной. Я непременно удовлетворю ваше любопытство, обещаю. В другое время. Сразу после войны. Вы не против?

– Понял! – мгновенно отозвался капитан. И когда выпили, спросил: – Надеюсь, Иван Ильич, вы не решили, что я… – он бросил на Яковлева короткий взгляд. – Слишком любопытен.

– Ни в коем случае! – успокоил его Яковлев. – Но, скажем, в присутствии известного полковника Зайчека и его костоломов подобные вопросы полезнее оставить. Поговорим лучше о женщинах. Или о лошадях.

– О женщинах!.. – вдруг затуманился капитан и, отодвинув тарелку, взялся за графин. – Уж лучше бы не напоминали.

Яковлев промолчал, ожидая, что на том разговор о женщинах и закончится, но ошибся.

После двух последующих рюмок, которые были выпиты в молчании, капитан отвернулся. Глядя в сторону, долго молчал, потом повздыхал:

– Знаете, Иван Ильич, бывает такое, особенно, после очередного боя, когда в воздухе летят руки, ноги, головы товарищей… Тогда думаешь: ну уж теперь меня ничем не удивишь. Всё видел! В самом настоящем аду побывал. И вдруг происходит нечто… неожиданное и очень личное. И оно оказывается самым страшным. Но ещё страшнее… ещё страшнее… то, что вынужден это носить в себе, скрывать ото всех – от друзей, от товарищей, однополчан, от самого себя. От Бога скрывать, хотя, говорят, от него ничего не скроешь. Но я сомневаюсь в последнем.

– О чём вы? Безоружных приходилось расстреливать? Пленных? Или гражданских? – сочувственно спросил Яковлев.

– Да что вы о такой ерунде, в самом деле! – отмахнулся Мейбом. – Сразу видно: вопрос штабного! Извините, – спохватился он. – Я ничего обидного… понимаю, каждый служит на своём месте согласно приказу. Любая служба уважаема.

– Вы абсолютно правы, – мягко успокоил его Яковлев. – Мы не всегда вольны выбирать. Я, кстати, только в последнее время при канцелярии. Был ранен в Порт-Артуре, имею награды. И сейчас подавал рапорт, и не раз, по своему новому начальству, чтобы меня направили в войска, на передовую. Оказалось, что, как английский офицер, не имею права участвовать в боевых действиях на стороне других стран.

– А пленных у вас, в королевской армии, расстреливают?

– После бурской войныофициальновроде бы перестали, – ответил Яковлев. – Впрочем, после Соммы[63], говорят, пленных немцев расстреливали пачками. Сам я не участвовал, подтвердить или опровергнуть не могу. Хотя существующие международные правила войны по-прежнему запрещают любое насилие по отношению к пленным, а уж о расстрелах и говорить нечего. В китайском «Трактате о военном искусстве» написано: «Убийство человека, который уже покорился, сулит несчастье». Сказано за 800 лет до Рождества Христова. А звучит, будто сегодня.

– Ерунда! Сейчас всё по-другому. Не в Европе. У нас, – с упрямством первого хмеля заявил капитан. – За Уралом Европа кончилась. Вот давеча, в одной деревне чехи обнаружили партизана. Якобы красного. Хотя на самом деле, могу сказать вам по секрету совершенно определённо: большевики не создают здесь партизанских отрядов.

– Тогда откуда они берутся, красные партизаны? – удивился Яковлев.

– Из народа, точнее, из самого отребья народного. Но, бывает, и справные мужики уходят в партизаны. И таких много.

Капитан наполнил рюмки.

– Да-да. Всё равно из народа. Пусть из неправильного. Этот неправильный народ сбивается в настоящие волчьи стаи, отвечая на зверства чехов и нашей славной контрразведки. Получается, что партизанское движение в Сибири создают генерал Гайда и полковник Зайчек. А адмирал Колчак им не мешает большевизировать Сибирь. Да что там говорить… – он махнул рукой. – Да… с чего же я начал? Ах, да чёртов партизан. Знаю достоверно, он не красный был или большевик. Накануне чехи налетели в его село, стали грабить, девок хватать, баб помоложе. Один мужик, инвалид германской войны, бросился свою жену вилами отбивать и всадил их в живот чешскому сержанту. Для начала чехи выпороли всю деревню поголовно – от младенцев до стариков. Баб и девок тоже пороли наравне. Инвалида этого повесили на церковной двери. Остальных жителей мужского пола – всех без исключения – загнали в вагон, доложили Гайде. У славного брата-генерала, которого Колчак однажды своим преемником объявил, разговор короткий: «Всех под пулемёты!» Так что экзекуциями без границ уже никого не удивишь. А вы там что-то про Сомму, про буров, про правила войны…

– Добром всё это не кончится, – произнес Яковлев.

– Кончится для всех нас одинаково, – заявил капитан, критически осматривая птичью ножку. – Воробьёв они, что ли, теперь рябчиками называют? Уж лучше бы ворон подавали… Тут, дорогой майор, все дело в привычке! Мы привыкаем сечь всех подряд, а все подряд должны привыкать к послушанию и к ежедневной порке по расписанию. С русским народом иначе нельзя. Всё у нас есть, нет только дисциплины – отсюда все беды. Европейцы называют нас рабами – большего заблуждения не бывает. Дураки, ничего за тысячу лет о нас не поняли! Всё наоборот: нет на свете народа, который любил бы свободу больше, чем русские. Уж как Пётр Великий нас к дисциплине приучал! А сколько палок сломал о русскую спину Николай Первый! И Александр Третий тоже старался, а толку? Вот чем кончилось, – он повёл рукой вокруг. – Монархия на помойке, империя там же, а мы с вами сидим в осаждённой крепости. Причём, осаждённой изнутри – вот что самое интересное! Вы сидите в чужом, чтобы не сказать вражеском, мундире, мы грызём воробья и мечтаем о жареной вороне. А то, чему вас в гимназии или университете учили, оставьте для дураков или для ваших новых сослуживцев, англичан. Они лицемеры первостатейные, с удовольствием вас выслушают. И ещё добавят что-нибудь о бремени белого человека, несущего другим народам, диким, вроде русского, цивилизацию в обоймах своих винтовок. Так что на самом деле всё очень просто.

Он взял салфетку, долго рассматривал её и хмыкнул:

– Надо же! Крахмала не жалеют. Главное, ни одной вши.

Вытер жирные пальцы и швырнул салфетку на край стола. Она упала на пол, но официант тут же её подхватил, а на стол положил свежую.

– Позвольте? – по-хозяйски спросил Мейбом, взявшись за графин, опустевший уже наполовину, и наполнил рюмки. – Вы давеча о пленных заговорили… Выпьем?

Яковлев дождался, пока штабс-капитан закусит остатками икры.

– Так и что о пленных? – спросил он.

– Взять хотя бы ликвидацию второго полка краснюков – тех, кто сдался.

– Какого полка, не понял?

– Второго коммунистического, – уточнил Мейбом. – Плен для них обернулся вульгарной бойней. Мы экономили патроны и потому отправляли краснюков на тот свет молотками и топорами.

– Очень интересно, – заметил Яковлев. – Я бы даже сказал, увлекательно.

– Не очень увлекательно, положим, но абсолютно необходимая мера. Другим наука, чтобы не спешили записываться в красную армию.

– Помогло?

– Да как сказать… – почесал в затылке штабс-капитан. – Сказать по правде, не очень. Красная армия, говорят, увеличивается. Мало того, сейчас драться они стали ожесточённо и в плен не спешат. Отбиваются до предпоследнего патрона, последний – себе.

– Значит, мы, белая армия, из-за жестокости к пленным, не получили дополнительно перебежчиков, – констатировал Яковлев. – Так и что ваш второй коммунистический полк?

– У них с самого начала не заладилось. Их батарея сделала два-три выстрела и тут же была уничтожена огнём чешской артиллерии. Но краснюки поднялись и бросились на нас. Их много, мы их косим, как траву. Но они поднимаются и по трупам своих товарищей упорно идут на нас! Наш резерв цепью ложится за нами, получив приказ быть готовыми к штыковой атаке. Но сначала мы выкатили два орудия на открытую позицию и – картечью их, картечью!.. Одновременно наши обходные колонны зажали их на флангах. Тут все цепи красных остановились и развалились. Попытались красные броситься назад, а некуда – сзади Волга! Короче, загнали мы их прямо в воду.

– Дальше пошла обычная ликвидация, – продолжил капитан. – Сам я в ней не участвовал, но был там: красных, как свиней, забивали. А до того на нашем участке мы окружили остаток их дивизии. Краснюки подняли руки и запросили пощады. Но был приказ полковника Радзевича пленных не брать. Оставить в живых только двух-трёх для допроса. Так что мы скосили всех. Трое, оставленные в живых, оказались офицерами красных. Раньше служили в императорской армии. Спрашиваем: «Как же вы могли служить у коммунистов? Позор!» Отвечают: «Мы сами коммунисты». Немедленно пустили их в расход, даже без допроса! А на другом участке казаки одного красного расстреливать не спешили. Тут я был свидетелем. Они своего коммуниста для тренировки использовали.

– Тренировки чего?

– Рубки шашкой. Сидит красный на земле. Старшие казаки объясняют молодым, как надо рубить, чтобы с одного раза снести противнику голову. Потом один подошел к комиссару, угостил его папироской, потрепал по плечу: «Все будет хорошо, ничего не бойся». Красный закурил, а казак зашёл сзади и одним движением срубил ему башку. Чисто сработал! Просто на зависть. Вот выучка!

– Пленному срубил голову? – переспросил Яковлев.

– Я же сказал: пленному.

– Полный восторг?

Штабс-капитан недоуменно глянул на Яковлева, но так как майор хранил невозмутимое, очевидно, приобретённое на новой службе английское молчание, то Мейбом продолжил:

– Стал вопрос о пополнении частей. И тут натолкнулись на такое, чего никто не ожидал: массово отказываются служить в белой армии! У каждого сто причин. Ещё хуже с солдатским составом. Пришлось мобилизовать татар. А они русского языка не знают. Представляете картинку?

– Представляю, – произнес Яковлев. – Чем же вы их кормили? Ведь мусульмане?

– Сначала ничем. Они четыре дня на земле у штаба просидели без еды и питья. А просить не посмели. Ждали приказа. Начальство их призвало и забыло. Ну а потом тех, кто не убежал, пришлось кониной кормить. Свинину не жрут, сволочи. Лошадей для них забивали, а каждая – на вес золота. После войны мало лошадей в России осталось…

– Это и есть то особенное, о чём вы, дорогой Фёдор Фёдорович, хотели поведать английской штабной крысе? – поинтересовался Яковлев.

– Нет-нет, это я только подбираюсь к главному – по-пластунски… – усмехнулся капитан. – Главное же в том, что мне пришлось столкнуться двумя красными командирами. Точнее, это были командирши! Женщины! Красные! И имели обе одну и ту же кличку – «Красная Машка».

– Первая была проституткой из Казани. Ну, эта недолго воевала. Убита в боях у пороховых заводов. А вторая оказалась легендарной личностью. Про неё говорили: красавица, происходит из богатой аристократической семьи. Обе были садистками – такой слух о них шёл. А как на самом деле, лично никто не видел. Говорили, будто обе Красные Машки любили пытать пленных наших офицеров.

– Бывает, – отозвался английский майор. – Гражданская война есть всеобщее озверение. Всех сторон.

– Это вы, Иван Ильич, точно подметили, – вздохнул штабс-капитан. – Человек! – подозвал официанта. – Неси-ка ещё графин. И повтори ворон своих, то бишь рябчиков…

– Не много ли? – усомнился осторожно Яковлев.

– Рябчиков?

– Водки.

– Много? Да что вы, дорогой, для боевого офицера, для нас с вами, – слону воробьиная дробь… – заявил Мейбом. – Я при деньгах, за ваш счёт пить и не собирался, хотя вы любезно меня пригласили. Надо будет – доплачу.

– Продолжить мою историю? – спросил он, откусив от свежего рябчика. – Не надоело?

– Напротив, – заверил Яковлев. – Вы только разожгли моё любопытство.

– Вот такое же любопытство, а, может, ещё более острое появилось у меня после разговоров о второй Красной Машке… Слушайте, такого вы ещё не слышали.

…Как-то ночью на одной из стоянок я получил приказ полковника Сахарова явиться в штаб отряда. Прибыв туда, получил приказ захватить небольшой посёлок верстах в десяти и выбить из него красных, так как они могут угрожать нашему левому флангу. Я нашёл проводника и выслал вперёд полевую заставу. По сторонам выслал дозоры и главными силами пошёл на посёлок. Не доходя, перехватили какого-то мужичка на подводе. Спрашиваем, много ли там красных. Говорит, много, но они все пьяные и бесчинствуют, прямо как дьяволы…

На рассвете я атаковал посёлок. Краснюки выскакивали из домов в одном исподнем, не понимая, что происходит. Поэтому, из-за неожиданности нашей атаки, бой был коротким. Посёлок взят, краснюки разбегаются. Пленных мы не брали. Кто успел сбежать – остался жив, а кто не успел – расход на месте. Вторая рота сумела захватить весь штаб красных, а с ним и командиршу, знаменитую Красную Машку.

Я доложился по начальству: задание выполнено, штаб красных и Машка в наших руках. Полковник Сахаров приказал всех пленных немедленно расстрелять, а Красную Машку сохранить до его прибытия – ведь легендарная личность! Но если возникнет новый бой и опасность побега, то её тоже на месте прикончить.

Ночью наши заставы вошли в огневой контакт с разведкой красных. И я приказал немедленно привести ко мне Красную Машку, знаменитую аристократку-садистку. Мысленно рисую её портрет – грязной, злобной фурии.

Привели. Смотрю на неё – какие-то очень знакомые черты. Кого-то она мне сильно напоминает. Когда она поравнялась с моим столом, свет керосиновой лампы осветил её лицо…

И я едва не грохнулся в обморок… Передо мной стояла моя чистая прекрасная юношеская любовь – Верочка!.. Дочь присяжного поверенного Одинцова, лучшего друга моего отца. Правда, отец Верочки, хоть и столбовой дворянин, но страдал политической левизной, чуть ли не большевикам сочувствовал. Мой родитель, напротив, всегда отличался ортодоксальным монархизмом. Но это нисколько не омрачало давнюю и крепкую дружбу между нашими семьями.

Мы с Верочкой ещё в детстве полюбили друг друга и привыкли, что все называют нас женихом и невестой. Когда подошло время, решили обвенчаться, да германец всё разрушил!

Меня, после ускоренного курса военного училища отправили на Южный фронт, Верочка отучилась на курсах сестёр милосердия графини Бобриковой и упросила отправить и её на Южный, чтобы быть поближе ко мне. Мы несколько раз встретились, а потом вдруг потеряли друг друга. Сколько я её искал – бесполезно. Пропала без следа. Много таких было сестричек, разорванных снарядами и похороненных неопознанными в безымянных могилах. Тот участок фронта, где находился Верочкин санбат, немцы снарядами перепахали на три метра вглубь…

И вот мы чудом нашли друг друга. Чудом! Но чтоб при таких обстоятельствах?! Было, отчего сойти с ума.

С трудом произношу:

– Садитесь, прошу вас.

По её лицу скользнула знакомая – такая родная улыбка! Спокойно опустилась Верочка на стул. Молчит. Смотрит в сторону. Но вижу: узнала меня.

С огромным трудом беру себя в руки и приказываю караулу оставить нас. Спрашиваю, а голос дрожит, сейчас разрыдаюсь:

– Верочка! Вера, как же так? – говорю и глаз не могу от неё оторвать: лицо всё так же прекрасно, только сейчас на нём презрение пополам с ненавистью. – Как это случилось? Что заставило тебя… заставило вас стать такой ужасной – перейти к красным и даже воевать на их стороне? И против кого воевать? Против своих, против людей нашего с тобой круга? Против меня?.. Не верю. Сумасшествие, бред горячечный. Это не ты, любовь моя!

Вера подняла на меня свои по-прежнему чудесные, как ночные звёзды, глаза. Но в них теперь ни капли прежней любви и нежности, а одна лишь горячая ненависть. И говорит – резко и быстро:

– Прошу вас, господин белогвардейский палач, прекратить ненужную сентиментальность. Вы временный победитель, а я побеждённая. Вы называете меня Красной Машкой. Я горжусь этим прозвищем. Да, я уничтожала вас, царских карателей, и уверяю, что если бы сидела сейчас на вашем месте, то не стала бы задавать вам бессмысленных вопросов. А приказала бы немедленно вывести вас в расход, как выводила других белых бандитов! Такие, как вы, золотопогонные звери, разграбили наш дом, убили моих родителей, изнасиловали меня и мою тринадцатилетнюю сестру, после чего она повесилась!.. Никогда не будет вам прощения. Я и с того света буду вам мстить, найду способ!

Я был в шоке. Молча я слушал бред когда-то горячо любимой девушки, а сейчас явно ненормальной. И всё равно, передо мной стоял образ былой прелестной гимназисточки Верочки Одинцовой. Теперь передо мной был зверь – кровожадный и жестокий. Ужасно. За что такая мука?

Встав со стула, я велел конвою увести её.

Начинался рассвет. Я неподвижно, словно окаменев, сидел за своим столом и не мог избавиться от образа Веры – той Веры, из счастливой мирной жизни. Уснуть, конечно же, не мог.

Утром получил приказ из штаба полковника Сахарова немедленно оставить посёлок и двигаться на соединение с главными силами, предварительно расстреляв всех пленных, в том числе и Красную Машку. Но со мной творится что-то странное: я не вижу Красной Машки. Передо мной стоит только образ Верочки. Что это было? Сентиментальность? Или просто жалость к потерявшей разум несчастной женщине?

Снова приказываю привести её. Говорю решительно:

– Вера! За те зверства, которые вы совершили, вы приговорены к смертной казни – расстрелу на месте. Но, принимая во внимание наши давние, теперь забытые отношения и учитывая, что вы явно потеряли рассудок, я предлагаю вам два выхода: бесславно и позорно умереть у стенки под залпом солдат или совершить это самой, сейчас, в этой комнате, в моём присутствии.

С этими словами я спокойно подошел к ней, вынул из кобуры наган и протянул ей.

Она поднялась со стула, дрожащей рукой взяла от меня револьвер. Молча, как будто думая о чем-то другом, повернула барабан несколько раз… И вдруг с криком: «Мерзавец!» выстрелила в меня.

Огонь обжёг моё лицо, пуля сбила фуражку с головы! Я успел схватить её за руку, вырвать наган, повернуть на неё, нажал на курок, ещё, ещё… Красная Машка упала. Разрываемый горем и жалостью, я стал перед ней на колени. Последний раз она открыла свои прекрасные глаза и прошептала: «Прости…» И это была уже не прежняя Красная Машка, враг и убийца, а моя любимая Верочка…

Капитан схватил графин, налил себе, расплёскивая водку по столу, рюмку, залпом выпил, налил ещё, выпил. Не закусывая, махнул рукой и отвернулся. Потом вздохнул, собрался с духом и страдальчески взглянул в лицо Яковлеву.

– Что это, Иван Ильич? Что это было? – обескураженно спросил он. – Что?! – крикнул на весь зал.

– Новый роман Дюма, – невозмутимо констатировал Яковлев.

– Какой ещё Дюма! – стукнул капитан кулаком по столу. – Моя жизнь! Собственная! Не придуманная!..

Пожав плечами, Яковлев сказал холодно:

– Значит, вы так ничего и не поняли.

– Что тут ещё понимать? – оскорблённо вскричал Мейбом.

– Воюете, ничего не понимая ни в жизни, ни в людях, – отчеканил Яковлев. – Даже свою любовь – видно, сильную, настоящую, убили, будто муху по стеклу размазали. Только не уверяйте, что вы страдали. Страдать – удел и неотъемлемое свойство нормального человека, а не машины для убийств. Машина не рассуждает. Есть в русском языке слова «честь», «достоинство». Знаете такие слова? Не знаете. Приказал командир истребить людей, сдавшихся на вашу милость, – вы молотком усердно раскалываете пленным черепа. Средневековый палач, а не русский офицер. Да что там! Русский офицер хладнокровно, своей рукой порешил любимую женщину, которая ему была дороже жизни, – так он уверял. Но не задумался, какое горе заставило Верочку Одинцову стать Красной Машкой. Не попытался спасти её от неё же самой! И уж совсем не захотел её понять. Но я-то вас хорошо понимаю, капитан! У вас, как и у большинства наших коллег, просто нет навыка шевелить мозгами. И понимаю также, почему: непосильный труд. Скажу больше: с недавних пор я понял, почему для многих так привлекательна военная служба. Не надо работать головой. Вся мудрость жизни записана в уставе строевой службы. Голова пустая до прелести, полный комфорт. Такие вот, как вы, и профукали Россию.

– Да как ты смеешь, английский холуй!.. – захлебнулся ненавистью Мейбом. – Кто тебе, скотина, дал право лезть своими грязными сапогами мне в душу?!

Он вскочил, лицо его налилось кровью.

– Поучать? – взревел Мейбом. – Меня, боевого офицера, тыловая крыса – поучать?! Продал совесть иностранцам, напялил мундир цвета слоновьего дерьма и что – поумнел? Или ты приказы своих начальников не выполняешь?.. Выполняешь, иначе с тебя давно погоны содрали бы!.. – капитан фыркнул и резко сел; схватил рюмку, но обнаружил, что она пустая. – Ты мне скажи, почему ты не на фронте в наших войсках? Дезертировал в чужую армию! Знаю, знаю, что скажешь: перешёл к англичанам, чтоб стать европейцем. Надоело тебе жить в хлеву с русскими свиньями. Заела тебе век лапотная Россия. Так и я тоже не хочу жить в хлеву с русскими свиньями – уж очень они на тебя похожи. И живу среди русских людей, а не свиней! – с ненавистью закончил Мейбом, схватил графин и, не глядя на Яковлева, налил себе водки, и опрокинул чарку одним глотком. Вслед за ней отправил вторую. И не закусил, только судорожно глотал слюну.

Яковлев, подчёркнуто не замечая выпада, медленно взял графин и невозмутимо налил капитану ещё одну. Потом себе, но поднимать рюмку не торопился.

– Не надо горячиться, штабс-капитан, – произнёс он примирительно. – На нас уже смотрят. Особенно, вон те господа. Могут заинтересоваться, отчего вы нападаете на офицера британской миссии. Не знаю, как вы, но в мои планы не входит близкое знакомство с ними.

Мейбом повернул голову и увидел у входа в зал патруль – два чешских легионера, два казака и русский поручик. Офицер тихо разговаривал с метрдотелем и одновременно цепким взглядом рассматривал сидящих в зале. Поймав взгляд Мейбома, уставился на штабс-капитана.

Штабс-капитан, не спрашивая разрешения, схватил портсигар Яковлева, вытащил папиросу и стал прикуривать, ломая спичку за спичкой.

Яковлев невозмутимо вытащил из кармана зажигалку, щёлкнул и поднёс огонь капитану. Тот жадно затянулся несколько раз.

– А что до моих жизненных обстоятельств, уважаемый Фёдор Фёдорович… Не так они интересны и важны, чтобы тратить время на разговоры. Скажу главное: так у меня сложилось. В начале был не мой осознанный выбор, а чистый случай. Исторически, впрочем, обусловленный. Чаще всего так и бывает: сначала подчиняемся случаю, а потом врём сами себе, подгоняем под него аргументы. Почему Вера Одинцова оказалась среди ваших врагов, она вам объяснила. А вот почему вы стали её врагом? Честно говоря, понять не могу, как вы оказались именно в белой армии, а не в красной или английской.

Капитан некоторое время пыхтел, шевеля ноздрями, взял чарку и сказал ворчливо и почти примирительно:

– Не ваше это дело! Жалею, что вообще подсел к вашему столу, мистер английский майор. Я вам могу сотни соображений привести. Одного достаточно: мне слишком не нравится жидовская харя Троцкого, чтобы служить под его началом. А Ленина и его шайку я ненавижу за то, что они продолжают дело Керенского, разваливают Россию дальше. Или… сами можете придумать любые доводы, и все они будут верными и лживыми одновременно. А если по-честному… Тут случайность. Чистая. Россия раскололась надвое, и ты воленс-ноленс обязан выбрать только одну из сторон. Я оказался на белой стороне. Почему, и сам сначала не понимал. Потом дошло: среди белых привычнее, они – свои, все при погонах. Просто не захотелось мне искать новых друзей среди «товарищей», повторять, как попугай, новые молитвы новых попов, то есть красных комиссаров… Но заявляю: окажись я под красной звездой, воевал бы так же – на совесть. И белых пленных тоже не пощадил.

– Думаете, красные командиры дали бы вам такой приказ? – усмехнулся Яковлев.

– А ты, майор, разве не знаешь, что они тоже расстреливают пленных?

– По службе своей, я просто должен знать. Да, расстреливали. Сейчас предпочитают убеждать и перетаскивать пленных на свою сторону. И солдат, и офицеров, причём, успешно.

– Троцкий децимацию[64]ввёл, – вставил остывший Мейбом. – Против своих! Не слышал?

– Слышать – да, слышал. Но сам не видел и свидетели ни мне, ни моим коллегам по разведке пока не известны.

– Сам же признался – «пока»! – буркнул Мейбом.

Не ответив, Яковлев поманил официанта. Взял счёт, мельком глянул в него и бросил на стол. Достал из новенького кожаного бумажника четыре «сибирки» по тысяче рублей.

– За всё, что на столе. Сдачу себе оставь, любезный.

И не обращая внимания на благодарные поклоны официанта, сказал штабс-капитану, доверительно склонившись к нему:

– Скажу только для вас, по секрету: каждый день от нас к красным переходит все больше людей – и мобилизованных и даже добровольцев. Поток будет только увеличиваться. А теперь представьте себе на минутку: вы освобождаете Веру и уходите вместе с ней…

Тут он встал, коротко кивнул и бодро попрощался:

– Желаю вам разбить всех ваших врагов!

На улице он пожалел о своих последних словах насчёт перебежчиков. Интересно, захочет ли Мейбом донести в контрразведку о странном английском майоре, позволившем себе высказываться на грани опасного. Пожалуй, нет, не захочет. Капитан, как это бывает почти у всех русских за выпивкой, раскрыл душу перед незнакомцем, чтобы в пьяном порыве облегчить совесть. А то, что собеседник попался случайный, очень хорошо. Уйдёт незнакомец, унесёт с собой часть душевного груза и больше никогда не встретится, не напомнит о минуте слабости. Нет, Мейбом не пойдёт к Зайчеку. Хотя бы из традиционного презрения русского офицера к доносчикам, шпионам и сыскарям. Кроме того, штабс-капитан получил бесплатную выпивку – как же теперь доносить на угостившего? Нехорошо, не по-русски это. Не донесёт.

Яковлев теснее прижал к себе Новосильцеву. Похудела. Но живот с каждым днём выступает всё больше. Под глазами у нее тени от мягкой дорожной пыли, губы слегка приоткрыты, дышит глубоко и размеренно. Значит, уснула по-настоящему.

Всю ночь они мотались в автомобиле по адресам, где австрийцу Кнобельцу и Чудинову обещали бензин в дорогу, но без толку. И только в последнем месте, на военном складе, свой человек снабдил их бензином – тайно вынес две канистры. Но ждать его пришлось три часа и выехать сразу, не спавшими и голодными. Надо бы часа через два остановиться, перекусить и немного отдохнуть. А потом у какого-нибудь разъезда или на станции, где паровозы берут уголь и воду, договориться с командиром чешского эшелона, идущего на Владивосток, чтобы взял офицеров империи, правительство которой твёрдо обещало чехам после победы собственное государство.

Капитан Малиновский дополнительно снабдил Яковлева особым мандатом: командование Добровольческой русской армии, деникинской, подтверждало следование английского офицера Селиванова по важному спецзаданию во Владивосток. Всем государственным и военным учреждениям Сибири и Дальнего Востока предписывалось оказывать майору Селиванову всяческую поддержку, в том числе военную. Но самое главное, местный фальшивомонетчик Бляхман за сутки состряпал по образцу, добытому Малиновским, настоящее личное удостоверение английского военнослужащего из деликатной организации – недавно созданной SIS/Military Intelligence MI-6, внешнеполитической разведки министерства иностранных деле Соединённого Королевства. Такого офицера лучше не задерживать, не проверять и вообще с ним не связываться: разведчики всех стран не любят, когда ими чересчур интересуются.

Надо было отправляться в путь сразу, лучше всего – той же ночью 17 июля. Если бы не Анастасия.

– Мы не можем бросить девочку, – заявила Новосильцева. – Я такого себе никогда не прощу. И тебе.

– Что мы можем? – спросил Яковлев. – Она в розыске, ЧК прочёсывает и город, и окрестности.

– Надо взять её с собой.

– В таком состоянии? – возразил Яковлев. – Как ты её будешь лечить в дороге? И кормить? И водить в известное место? Она даже ходить не может.

Когда её вывезли из леса, девушка ещё несколько часов была в сознании – в состоянии психического шока, который притупляет восприятие, глушит на время физическую и психическую боль. Хоть и с трудом, путано, рассказала, как побывала в аду. Жизнью она обязана сестре: Татьяна упала на нее и закрыла от выстрелов. После чего несчастная впала в кому.

Наутро Кнобельц привёз из деревни знахарку – местную вогулку.

Маленькая, сморщенная, как сушёная слива, старушонка, едва говорившая по-русски, откликалась на Параскеву. Она выгнала всех из комнаты, закрыла дверь. Скоро по квартирке разнёсся ароматный запах дыма – вогулка жгла у больной душистые травы, долго и заунывно бормотала и даже пела тонким, скрипучим голосом. Через два часа вышла и сообщила:

– Уходила. Далеко.

– Кто? – удивилась Новосильцева. – Куда?

– Девка уходила. Душа девки не тут. Будет ходить, далеко бродить. Злой дух утомится, перестанет пугать. Тогда страх не будет. Нельзя трогать девку, нельзя будить. Нельзя разговаривать. Не показывать людям. Плохо, напугается душа – совсем не придёт, девка помрёт. Деньга давай! – потребовала она.

Яковлев протянул вогулке «петеньку» – царскую пятидесятирублевку.

– Такая сойдёт?

– Такая хороший деньга, сойдёт, – одобрила вогулка, пряча ассигнацию за пазуху. – Ещё такую две давай. Приду потом.

– Когда придёшь?

Вогулка подумала и стала считать, загибая пальцы.

– Одна день, две день… – досчитала до пяти, но показала десять пальцев. – Вот тогда приду. Немец лошадь пусть даёт. А ты деньга давай, две надо, – приказала она Яковлеву.

– Сейчас? – Яковлев снова открыл бумажник.

– Не сейчас, потом надо, когда немец привезёт, – заявила вогулка. – Сейчас нельзя – духи деньга заберут.

Вечером домохозяин Кнобельца поинтересовался:

– Кто там у тебя? Что за девка новая?

– Так я же говориль. Или не говориль?.. Свойчница из деревни приехаль, зестра зупруги моей. Славный барышня. Только кранк… хвораеть. Сильно.

– Чего такое у неё? – обеспокоился хозяин.

– Простуда, горячка, бредит, никого видит. А может, вроде тиф.

Хозяин отшатнулся и спросил с опаской:

– А доктора?

– Доктора! – махнул рукой австриец. – Банкрот станешь от доктора! И лекарств нигде таких, как надо… Я вот не люблю колдунов, а жена приказала позвать, такую старуху знает. Лечила. Песни пела. Деньги взяла. Ещё придёт.

– Знахарка, что ль?

– Да, знает лечить.

– Из местных?

– Вогулка. Параскевой кличут.

– Знаю Параскеву, все её знают, – успокоился хозяин. – Поможет. Брат, когда болел, тоже Параскеву звали. Сам бы ты хворобу не подхватил, все тут заболеем.

– Не все! – пообещал Кнобельц.

– Смотри! – предостерёг хозяин. – С тебя спрошу.

«Самому вздремнуть? Минут на двадцать…» – лениво подумал Яковлев, отметив, что и думать нет никакого желания. От чистого воздуха, от загустевшей смеси ароматов множества полевых цветов, слегка кружилась голова. Особенно сильным был тягучий запах медуницы. Она легко зазывала к себе множество пчёл и, когда они выполняли свою работу, позволяла унести тёплый нектар. Хотелось не просто дышать луговым воздухом, но и пить его не отрываясь и досыта, сколько влезет.

Он представил свою собственную голову, совершенно пустую внутри, и сразу почувствовал, как расслабилось все тело, ослабли и словно провисли белые нити нервов. Яковлев бездумно смотрел на пыльные кусты слева от дороги, потом перевёл взгляд на синеватую полосу леса у горизонта. Взгляд его по мере движения за что-то зацепился, словно натолкнулся на зазубрину. Яковлев вернул его обратно и остановил на круглом датчике бензобака. Белая стрелка на круглом чёрном циферблате с надписью «Gasoline» приближалась к нулю.

– Павел Митрофанович! – тронул он за плечо матроса и, когда тот оглянулся, блеснув «консервами», указал подбородком на датчик. – Похоже, горючка на исходе.

Матрос кивнул, аккуратно затормозил, прижавшись, как и Новосильцева, к левой обочине.

– Все в порядке, – сказал он, открывая дверь. – В гараже налили две канистры. Вёрст на пятьсот хватит.

– Нам столько и не нужно, – заметил Яковлев.

Матрос щёлкнул сзади запором багажника, опустил на землю обе канистры. Скрипнула тугая крышка канистры, после чего наступила тишина.

– Что за чёрт! – прорычал сзади матрос.

Яковлев вышел из машины.

– Да что же это такое, тудыть его в Босфор и Дарданеллы и в Гибралтар вместе! – ошарашенно твердил Гончарюк.

– Что ещё? – обеспокоился Яковлев.

– Понять не могу!..

Матрос нюхал открытую канистру. Потом вылил из нее на ладонь немного, снова понюхал и стряхнул жидкость на землю.

– Что это вы? – удивился Яковлев.

– Обман… Обдурили нас! – растерянно сказал матрос. – Вода, Василий Васильевич! Вода вместо газа!

– Шутите, что ли? Какая может быть вода в канистре для бензина?

– Да какие шутки? – вскричал Гончарюк. – Подменили канистры!.. Я сам, этими руками ночью загружал с газом, а когда утром взял машину, не проверил. Да и зачем проверять!..

Яковлев тоже понюхал канистру.

– А вторая?

– И вторая с водой! – крикнул матрос.

– Что за шум? – донёсся из машины сонный голос Новосильцевой. Она тоненько зевнула и вышла. – Только на секунду вздремнула!.. – пожаловалась она.

– Диверсия, – сообщил Яковлев.

– Пакость и воровство! – негодующе добавил матрос Гончарюк.

Новосильцева с сомнением покачала головой.

– Вы сказали, что сами загружали горючее? – спросила она. – Проверяли?

– Сам! Сам! – стукнул себя в грудь матрос. – И мой человек ночью дежурил в гараже!

– Не воровство, – уверенно сказала Новосильцева. – Кому-то надо нас остановить.

– Многим, – согласился Яковлев. – Но кто может знать? И если вмешалась контрразведка, почему нас выпустили из города?

– Когда-нибудь узнаем. Рано или поздно, – заверила Новосильцева, оглядываясь.

Матрос встал на бампер и тоже внимательно осмотрелся.

– Никого, – спрыгнув на землю, сообщил он.

– Пока никого, – возразил Яковлев.

И в этот момент впереди послышался стук копыт и скрип колёс. Из-за поворота показалась телега, запряжённая буланой лошадью. Правил пожилой мужик с седой бородой и в необычной для крестьянина чёрной шляпе с высокой тульей.

– Тпру! – он придержал вожжи, поравнявшись с автомобилем. – Бог в помощь! – сказал, внимательно рассматривая пассажиров.

– И тебе, отец, – отозвался матрос.

– Отдыхаете-от?

– Отдыхаем, отдыхаем… – хмуро ответил матрос Гончарюк. – С утра до вечера. И так каждый день.

Новосильцева равнодушно смотрела в небо. Молчал и Яковлев, сохраняя на лице английское бесстрастие.

– А я, памаш, в город собравши, а тут глядь-от – машина, вижу, стоит. Иль, можа, чегось надо? Как-от помочь? – спросил он, но таким тоном, словно потребовал доклада.

И, не дождавшись ответа, добавил:

– Иль всё-от ладно?

Фыркнула лошадь. Мужик подобрал вожжи, перевёл взгляд на матроса и спросил у него:

– Не слышают, знат? А то не понимают? И одеты непонятно. Бессермены, что ль? Заграничные?

– Английские военные, – кисло ответил матрос. – Но по-русски хорошо понимают. Иной раз и говорят. Когда вздумают.

Сам он внутренне напрягся. Неприятный мужик. Но чутье подсказывало: с ним всё же надо повежливее.

Крестьян кивнул, лошадь фыркнула ещё раз и сделала шаг вперёд.

– Стоять, Мушка! – прикрикнул он, не отрывая цепкого взгляда от Новосильцевой. – Рази ничегось-от не надо, так я дале пошёл, в город мне.

Он поправил свою шляпу, чмокнул, но тронуть не успел, потому что Яковлев спросил, обозначив лёгкий иностранный акцент:

– Скажи, пожалуйста, отец, далеко ли до ближайшего железнодорожного переезда?

Мужик ответил не сразу. Он снова стал разглядывать автомобиль, канистры на земле, потом опять остановил взгляд на Новосильцевой.

– Какой же армии будете? – спросил он, будто не услышал вопроса.

– Тебе-то что, мужик? – раздражённо бросил матрос. – Офицер спрашивает, не слышал? Переезд где?

– Переезд? – спохватился крестьянин. – Так недалече переезд. Версты три.

– Село там или разъезд?

– Не, до села ещё с пяток вёрст будет.

– Какое же там село?

– А Новая Прага теперича зовётся, – охотно сообщил мужик.

– Почему «теперь»? – хмуро удивился матрос. – А раньше? По-другому, что ли, звалось?

– Дак ещё с месяц назад оно у нас Раздольное было! – крякнул мужик. – А как чехи пришли и стали у нас, велели по-другому называться. Так что таперича мы Новая Прага! – и перекрестился – то ли с неодобрением, то ли с насмешкой.

– А поезд? – спросил Яковлев.

– Чтой про поезд? – переспросил мужик.

– Какой у вас поезд от чехов стоит? Военный броневой или обычный грузовой?

– Был чехов поезд, – ответил мужик. – Грузовой эшелон, для него и рельсы отдельно рядом с путями проложили, а то дорогу загораживал. Только нету того эшелона, загрузили добром и погнали в Сибирь. У нас молочный завод разобрали на части и увезли, лобогрейку[65]утащили мою… Ничего не заплатили, на том свете деньги пообещали, – сверкнул мужик глазами из-под шляпы.

– А чехи? Все уехали в Сибирь? – спросил матрос.

– Одни уехали, другие остались. Ждут ещё эшелон, говорят, сегодня будет.

– Спасибо, отец, – сказал Яковлев. – Дотянем, Павел Митрофанович?

Мужик кивнул, тронул вожжи, и телега поскрипела в сторону Екатеринбурга.

Матрос мрачно щёлкнул по стеклу датчика:

– Километров двадцать у нас есть. Странный мужичонка…. – заметил он. – И шляпа, как у еврейского раввина. Что скажете, Евдокия Федоровна?

– Отвратительный типус! – заявила Новосильцева. – Явный варнак[66]. Не удивлюсь, если его товарищи по душегубству поджидают нас впереди.

– Нет! – возразил Яковлев. – Сапоги его рассмотрели?

– А что такое с сапогами? – удивилась Новосильцева.

– Сверкают, как у офицера. У бродяги таких быть не может. И лошадь у него своя – сытая, послушная. Будь он разбойником, не уехал бы быстро, принялся зубы заговаривать, чтоб дружки подтянулись.

– А пусть и сапоги! Пусть не бродяга, – возразил матрос. – Мне, товарищ комиссар, приходилось слышать, что в Сибири, как раз в этих местах, целые села есть из разбойников и душегубов. Сплошь убийцы, от мала до велика. Такое у них наследственное сельское ремесло, веками, – всех прохожих резать. Есть и людоеды, натуральные. И тоже целыми деревнями. Не слыхали?

– Слышать-то слышал, – скептически отозвался Яковлев. – Но самому такие деревни наблюдать не приходилось, хотя я коренной сибиряк. Ежели и есть такие, так только где-нибудь в глуши. Но чтобы рядом с большим городом? На бойком месте? Тем более, в его селе чехи хозяйничают.

– А шляпа? – не соглашался матрос. – Шляпа у него не мужицкая. С какого-нибудь несчастного еврея содрал. С раввина.

– Как он вас напугал, однако, – усмехнулся Яковлев. – Вы, наверное, не видели, какие шляпы на самом деле носят раввины. Нет, дорогие мои друзья. Вы заметили, как он перекрестился?

– А как? – спросил матрос.

– Двумя перстами. Так что не варнак, а самый настоящий кержак. И не просто кержак, а беспоповец. Мало того, начётчик.

– Кержак? Это вы про раскольников, товарищ комиссар? – спросил матрос.

– Именно. Много их в Сибири, и на Урале, и дальше. Бежали двести лет назад и позже от церковного начальства и от царских карателей. Но от веры предков не отступили.

– А почему беспоповец? – заинтересовалась Новосильцева. – Помнится, в разведупре что-то преподавали про раскольников, но нормальная женская голова таких сложных материй не удерживает.

– Кержак? – переспросил матрос. – Верно, от слова «крыж», крест, значит, папский, католический.

– Ну, коль скоро вы заинтересовались… Для начала: сами себя они называют старообрядцами. А раскольниками называют нас с вами. Всех, кто принадлежит к официальной православной церкви.

Матрос удивлённо пожал плечами:

– А нас-то за что? От чего мы, Василий Васильевич, откололись? И Евдокия Федоровна? Она-то почему раскольница?

– Дело давнее. Ещё при царе Алексее Михайловиче заварилось, отце Петра Первого. Тогда затеяли царь и патриарх Никон церковную реформу. От неё Россия до сих не опомнилась.

– Креститься двумя или тремя пальцами? – скептически усмехнулась Новосильцева. – Из-за такой чепухи раскол?

– Не скажи, Дуняша… Три перста или два – только повод для спора. Смысл раскола гораздо глубже.

Он набил трубку и зажёг, распространяя вокруг медовый аромат дорого табака.

– Может, двинем дальше? – предложила Новосильцева. – По дороге и расскажешь.

Запротестовал матрос:

– Вам-то, Евдокия Фёдоровна, хорошо по дороге. А я ничего не услышу. Пусть товарищ комиссар перекурит, заодно расскажет, а мы послушаем.

– Хорошо, – согласился Яковлев. – Попробую коротко. Тем более, и сам знаю не много. Итак, время от времени наших монархов охватывала одна идиотская идея: захватить Средиземноморские проливы, освободить Стамбул от турок и создать гигантскую империю – Греко-Российскую, включив в неё историческую Византию с Константинополем.

– В большой и сильной стране всегда лучше жить, чем в маленькой и слабой, – заметила Новосильцева.

– Большая – не всегда «сильная», – возразил Яковлев. – Одна такая большая только что на наших глазах развалилась. И главные беды от этого ещё впереди. На очереди ещё одна большая империя – Австро-Венгрия. А что вы думаете, Павел Митрофанович?

– Думаю… думаю, что Европа никогда не даст России захватить Босфор и Дарданеллы. Другое дело, после мировой революции. Тогда и вся Европа, и Азия будут советскими. Для трудящихся Земли все проливы будут открыты. Не надо ничего захватывать – пользуйся на здоровье!

– Вы точно подметили, Павел Митрофанович, – согласился Яковлев. – В своё время Николай Первый только намекнул, что хорошо бы разделить помирающую Турцию между европейскими державами, а проливы отдать России, как тут же получил Крымскую войну. Плохо для Николая Палкина кончилась… Но его прадед Алексей Михайлович, думал, что проливы получит без труда. Для этого надо, чтобы балканские страны вошли в состав России. И не все, а только православные. И для начала нужно устранить все различия в церковных службах и обрядах разных стран. Такую реформу яростно взялся проводить патриарх Никон. Он спал и уже видел себя этаким православным Папой Московским. Приказал исправить все русские богослужебные книги по греческому образцу, изменить некоторые обряды и службы. Самое известное: до Никона русские и некоторые другие православные осеняли себя двоеперстным крестным знамением. А стамбульские греки, неизвестно от кого, переняли три перста. Народ, по крайней мере, изрядная часть его, от этой реформы отшатнулся. И дело было не двуперстии и тому подобных вещах. Люди смотрели глубже и правильно разглядели опасность. Новые реформы неминуемо вели к смене всего уклада жизни. Например, для староверов, тогдашних и нынешних, смысл жизни в труде. Дескать, Господь трудился, и мы должны.

– Вот! – заявил матрос. – Наш, пролетарский подход! Социалистический. Кто не работает, тот не ест. Надо старообрядцев записать в большевики.

– Пожалуйста, – попросил Яковлев. – Не перебивайте, иначе до утра не закончу. Итак… новые правила, европейско-православные, по которым должна жить Россия после реформ, предполагали, что смысл жизни – в деньгах. Есть у тебя деньги, превратил кровь и пот в трудящихся в монету, значит, Бог тебя любит. Неудачник, разорился, ограбили, значит, Господу ты не нужен, отправляйся на помойку.

– Не по-людски это, – не удержался матрос. – Извините, молчу.

– Староверы, как и вы, Павел Митрофанович, такое принять не могли. До реформ Россия была Земским государством, то есть с местным самоуправлением. Теперь превращалась в самодержавную империю с беспредельной властью императора, когда эксплуатация трудового народа усиливалась во сто крат, а дворянство окончательно превратилось в паразитов. Мало того: любая империя требует от церкви полного подчинения светской власти. Церковь превращается в обычное государственное ведомство – в министерство. И глава церкви – не избранный православными Патриарх, а сам царь, мирянин, на котором, как принято считать у верующих, нет церковной благодати и нет на него никакой управы. Морально-нравственные законы для такого главы церкви не писаны. Он их сам создаёт, какие хочет. Стоит ли удивляться, что многие русские решили: с реформами Никона Россия превращается в царство Антихриста…

Яковлев аккуратно выколотил трубку об автомобильное колесо.

– Вы, Павел Митрофанович, не смейтесь, – сказал он. – Те реформы коснулись каждого русского человека. Словно железным плугом пропахали живую грудь народа. И боль не отпускает даже сегодня.

– С чего вы взяли, товарищ комиссар? – обиделся матрос. – И не думал смеяться, наоборот, я такого нигде никогда не слышал.

– Это вы лицом не смеялись, – усмехнулся комиссар. – Смеялись умом – глаза вас выдали.

– Ошибаетесь, – возразил матрос. – В уме моём сейчас сплошное удивление и интерес.

– Ну что ж… С новым укладом разрушалась старая семья, точнее, семейная мораль. Для старовера семья – святое, олицетворение скромного и чистого образа жизни, угодного Богу. Пример новой морали скоро показал сын царя-реформатора – тогдашний эсер без партбилета Пётр Алексеевич. Деньги как смысл жизни, отказ от морали, издевательства над священством, беспробудное пьянство, семейные измены, сплошной блуд. Самые дикие извращения – мужеложство, скотоложство стали чуть ли не нормой. По крайней мере, строго не осуждались, разве что иногда на словах.

– Тьфу! – возмутился матрос. – Конечно, религия – опиум. Но если Библия запрещает человеку превращаться в скота, значит, правильно делает.

– Вот вам Библия и её почитание после Никона в империи: солдатская шлюха Марта Скавронская – на царском престоле. Стала Екатериной Первой. А Вторая? Государственных заслуг у неё не отобрать, но разве скромнее нельзя было жить? Ещё больше пользы принесла бы. Зимний дворец царица-матушка превратила в бордель. Положение любовника императрицы стало государственной должностью. Невероятно доходной! Самую большую гадость Екатерина Вторая сделала, когда освободила дворянство от военной службы, а крестьянам запретила жаловаться на своих хозяев под страхом наказания.

– Чётко матушка разделила народ на рабов и рабовладельцев, – не удержался матрос.

– Точнее не сказать, – согласился Яковлев.

– И после этогомыещё удивляемся, почему народ бунтовал, жёг усадьбы, убивал помещиков… Почему к власти пришли большевики… – неожиданно добавила тихим голосом Новосильцева.

– Мы? – переспросил матрос.

– Нет, Павел Митрофанович, –мы! – отрезала графиня Новосильцева.

– Вот такой жизни не хотели старообрядцы, – продолжил Яковлев.

– Так что получается, – удивлялся Гончарюк. – Они, раскольники, социал-демократы на деле? А в чём-то и большевики? – добавил он, совершенно сбитый с толку.

Яковлев расхохотался, а Новосильцева нахмурилась.

– Конечно, не большевики, – отсмеялся комиссар. – Но есть у них с нами много общего. Не зря такие староверы, как миллионер Савва Морозов, помогал нашей партии деньгами. Большими. И не он один. Почти все богачи из староверов поддерживали нас, большевиков. Не только нас, другие партии тоже. Ну, это сейчас. А тогда Никон проклял всех, кто крестился двумя перстами. И в прошлом, и в будущем. Дескать, не видать таким принципиальным царства небесного.

– А не получается, что Никон проклял всю русскую православную церковь, начиная с князя Владимира Крестителя? – вдруг спросила Новосильцева. – И все наших святых?

– Получается! – подхватил комиссар. – Староверы так и считают! Говорят: на чудотворных иконах все наши святые крестятся двумя перстами. Значит, Никон и их проклял. Конечно, власть терпеть не желала такую крамолу. И старообрядцы подверглись неслыханным преследованиям, пыткам, казням. Пришлось им бежать подальше от Москвы, в самые глухие края. Сюда, в наши места, переселились беглецы, в основном, из нижегородской губернии, с реки Керженец. Отсюда и название кержаки.

– Самое интересное, – продолжил Яковлев. – Староверы не признают царя, царской власти, всех законов российской империи. И конечно, церковной власти, царских и церковных чиновников. Потому что – дети Сатаны, слуги Антихриста. А коль скоро официальная церковь для них преступна, то многие староверы отказались и от священства. Сами ведут молитвенные службы дома или в скитах по старинным богослужебным книгам. Вместо попа избирают из своей среды начётчика – самого грамотного и уважаемого члена общины. Вот такие шляпы, как у проезжего мужика, начётчики и носят.

– Живут они, в основном, общинами, – сказал дальше Яковлев. – Очень закрытыми. Чужому туда хода нет. Но иногда делают исключения. Мне, к примеру, приходилось иной раз спасаться от охранки в староверческих деревнях. Надёжное убежище. Ни разу не выдали. Но всё равно: за стол с собой не сажают, кормят из особой посуды для чужих. Зато никаких заразных болезней, никакой холеры или сифилиса, как во многих русских деревнях, у староверов нет. Водку и табак запрещают, работают с утра до вечера все – и стар, и млад. Говорят, Бог работал шесть дней в неделю, а на седьмой отдыхал, значит, и все люди должны трудиться. Поэтому старообрядцы работают не покладая рук, оттого живут они долго, мужики у них крепкие до глубокой старости, женщины красивые, дети здоровые. И очень многие старообрядцы весьма зажиточные и даже богатые – промышленники, торговцы, ремесленники. Все поголовно грамотные. Бедняка или лодыря среди них найти, конечно, можно, но трудно. Лично я не встречал. Вот вам настоящие русские люди, можно сказать, исконные, коренные.

– Нет, – поёжилась Новосильцева. – Мне их, конечно, жаль, я теперь даже зауважала староверов. Но с тем начётчиком сама не села бы за один стол. Как он меня разглядывал!.. Как цыган лошадь на ярмарке.

– Вот тебе и опиум для народа! – продолжал удивляться матрос Гончарюк. – Ограниченные религией люди, а знают, где правда. И по правде живут.

– Может, все-таки поедем? – предложил Яковлев.

Вместо ответа матрос завёл мотор.

До переезда оказалось не две, а все пять вёрст.

Матрос въехал прямо на рельсы, перегородив путь, подтянул ручной тормоз и заглушил мотор. И в ту же минуту сзади раздался истошный женский крик:

– Уйди! Убирай с рельсов таратайку! Убирай! Али с разуму спрыгнул?!

Из будки обходчика выскочила толстая крестьянская баба в обычном сарафане, но с форменной железнодорожной фуражкой на голове и с двумя свёрнутыми флажками в руках – жёлто-зелёным и красным.

– Убери телегу, разбойник! В сей момент! – потребовала стрелочница, подойдя ближе.

– Ну что ты волнуешься, голуба, такая красава? – широко улыбнулся матрос Гончарюк. – Тебе-то что?

– Мне есть что! – крикнула тётка прямо ему в лицо. – При переезде служу, – она ткнула флажками в сторону будки. – Убери железо с путей. Сейчас поезд будет, от твоей телеги лепёшка останется!

– Никак! – печально сообщил матрос и развёл руками. – Не съехать теперь. Заглохла, проклятая. Ничего не сделать.

– Толкай! Толкай её! Руками! – кричала тётка, выбивая флажками пыль из синей форменки на груди матроса. – Пять минут, сквернавец! Через пять минут эшелон!.. Тебя чехи тут же расстреляют. Офицер! – обернулась она к Яковлеву. – Прикажи убрать аппарат, не доводи до беды!

Но Яковлев тоже вздохнул в ответ:

– Намертво стало. Придётся тебе, милая, останавливать поезд. Поторопись.

– Да как его остановишь, чтоб вам ни дна, ни покрышки! – в ярости крикнула баба и побежала по шпалам навстречу поезду, разматывая на ходу красный флажок.

Яковлев и Гончарюк переглянулись и удовлетворённо кивнули друг другу.

– Мне как? – из делоне послышался голос Новосиль- цевой. – Остаться или пора выходить?

– Я бы на вашем месте вышел, Евдокия Федоровна, – посоветовал матрос. – Один только Керенский знает, какой у них машинист. Что гордому чеху какая-то баба с флажком, даже с красным. Может и не остановиться.

Однако через полчаса, а не пять минут, к переезду медленно, с шипением приблизился товарный эшелон. Выпустив белое облако пара, паровоз дал оглушительный гудок и остановился в трёх метрах от замершего на переезде дорогого французского автомобиля.

Чешский офицер в сопровождении двух вооружённых солдат подошёл, грозно подняв кулак, но при виде английского майора, а особенно, военной барышни разжал кулак и поднёс два пальца к козырьку.

Бравые легионеры у эшелона с награбленным

Яковлев небрежно ответил тем же.

– How do you do? – спросил он, протягивая руку чеху.

Офицер смущённо улыбнулся и сказал, несмело пожимая руку майору:

– А можно с паном офицером руський язык говорить?

– Можно и по-русски, – согласился Яковлев.

– Надпоручик Ярек Кучера, – представился чех.

– Мэйджор Селиванов, офицер МИ-6.

– Прошу пана… Ми?.. – переспросил надпоручик. – Вас шесть?

– Политическая разведка правительства его величества короля Джорджа Пятого. Мои люди, – кивнул он в сторону Новосильцевой и Гончарюка.

– Понятно, понятно… – закивал Кучера. – Очень хорошо. И что можу я хорошего для пана майора? У вас авто не хочет ехать?

– Вы ведь направляетесь во Владивосток? – спросил Яковлев.

– Да-а! Владик, а там пароход и – Европа, Западный фронт. Наш легион есть у составе армии французской.

– Это мне известно. Скажите, господин надпоручик, вы, полагаю, знаете, что правительство Соединённого Королевства вместе с союзниками гарантировало для вас, чехословаков, создание своего государства? Впервые в истории.

– А то как же, пан майор! – воскликнул надпоручик. – То кожний чех знает, кожний сло́вак! И кожний день молимся и благодарим его величество короля Георга и всю Великобританию!

– Well! Для сведения: я здесь с особым заданием, политическим. Оно непосредственно связано с судьбой будущей Чехословакии.

– Благодарю! Благодарю вас, пан майор! Я можу буть полезным? Располагайте мной и моими людями!

– Мне нужно, чтобы вы нашли в вашем эшелоне три места для меня и моих людей. До самого Владивостока. Возражений нет?

– Как возражать, пан майор? Буду только счастливый помогать доблестным союзникам и друзьям моей родины! – с воодушевлением заверил надпоручик Кучера.

Яковлев кивнул.

– Вы, конечно, обратили внимание, что один из моих подчинённых – дама. Ей нужно обеспечить особые условия. Она, конечно, как и мы все, военный человек. Но немного дополнительного комфорта ей не помешает.

– Сделаем, пан майор, все сделаем! – козырнул надпоручик и щёлкнул каблуками.

– А в качестве платы за билет… – улыбнулся английский майор. – Или, точнее сказать, в знак дружбы наших держав предлагаю лично для вас наше авто – делоне бельвиль шестнадцатого года. Новая, можно сказать, машина. Правда, без бензина.

– О-о-о, пан майор! – растроганно положил руку себе на грудь надпоручик Кучера. – То очень дорогая плата за билет! В России только царь на такой ездил. Бог видит!

– Бог видит и другое: дружба и взаимная помощь, особенно, на военных дорогах, дороже любого самоходного железа, – веско отметил Яковлев.

– Так я распоряжусь, пан майор! С вашего дозволения.

– Распоряжайтесь.

Надпоручик отошёл к вагонам и минут пять совещался со своими.

Медленно подошла Новосильцева.

– До Владивостока? Очень хорошо, – сказала она. – Не люблю пересадок.

– Дай-то Бог, – отозвался матрос.

– Тем не менее, друзья мои, в дороге будет всякое, – заметил Яковлев. – Войну никто не остановил, наоборот, она будет только разгораться. Договоримся так: если, паче чаяния, нам придётся разделиться, то место сбора – Омск. Каждый оставляет о себе сведения запиской на вокзале, где люди ищут друг друга.

– А если в Омске не встретимся? – спросил матрос Гончарюк.

– Значит, в следующем крупном городе.

– И так до самого Владивостока, – добавила, усмехнувшись, Новосильцева.

– Как выйдет. Главное, собраться, – ответил Яковлев.

Тем временем солдаты столкнули автомобиль с переезда. Паровоз подался вперёд на несколько метров. В вагоне, ставшем на переезде, открыли дверь. Чехи быстро соорудили помост из толстых досок и быстро, без взаимных понуканий, вкатили автомобиль в теплушку. Надпоручик ещё немного пошептался со своими и подошел к Яковлеву.

– Вот тот vůz… вагон, значить, то – ваш, – указал он на теплушку в середине состава. – Почти совсем пустой. Там и slečna… барышне можно отдельное купе сделать. В Новой Праге есть тесар… плотник, возьмём его с собой, чтоб скоро сделал. Сейчас поезд пойдёт, так что на ходу забирайтесь прямо с этого места, как вагон перед вами будет. Увидимся в Новой Праге! – козырнул надпоручик.

Делоне бельвиль в стороне от шоссе

– До встречи! – ответил Яковлев.

К указанному вагону побежал солдат, а поезд лязгнул на месте всем составом, словно отряхиваясь, сдвинулся и стал быстро набирать ход. В средней теплушке открылась дверь, оттуда выглянули легионеры. Улыбаясь, они махали руками Яковлеву. Когда теплушка достигла переезда, солдаты весело закричали, протягивая руки:

– Просим! Просим сюда! Быстро прыгай! Барышня первая!

Новосильцева подбежала к вагону, солдаты подхватили её и внесли в вагон. Поезд пошёл ещё быстрее, дверь теплушки стала закрываться.

– Стой! Не закрывай! – закричал матрос Гончарюк, бросаясь к вагону.

– Не закрывай! Отвори дверь! Отвори! – Яковлев ринулся вслед.

Дверь продолжала двигаться, но матрос успел ухватиться за порог вагона, подпрыгнул и лёг на него, оказавшись наполовину в теплушке. Но весёлые чешские солдаты его неожиданно вышвырнули наружу.

Едва не споткнувшись о матроса, Яковлев в два прыжка догнал теплушку, одной рукой ухватился за ребро двери, другой за порог, изо всех сил толкнул дверь назад и тут же ощутил внезапную боль от удара прикладом по пальцам правой руки. Его левую руку солдаты отодрали от двери и вытолкнули Яковлева.

От боли и ярости у него потемнело в глазах. С трудом Яковлев удержался на ногах. Из вагона напоследок высунулись смеющиеся физиономии легионеров, один из них показал Яковлеву кукиш, и дверь со стуком закрылась.

– Кучер! Скотина! Покажись! – бешено кричал Яковлев. —Ты покойник, Кучер! Разрежу на куски своими руками!

Боль в руке пропала от ярости и гнева, с посиневших расшибленных пальцев потекла кровь.

На земле шевелился оглушённый матрос и никак не мог подняться.

Поезд стремительно удалялся, стук колёс становился тише, пока не затих. Перед поворотом, вдалеке, паровозный гудок взревел, будто в насмешку, и поезд пропал.

Яковлев, совершенно ошеломлённый, подал матросу левую руку. Тот с трудом поднялся, и в этот момент за спиной Яковлева трижды крякнул автомобильный клаксон.

В нескольких шагах комиссар и матрос увидели серый рено с открытым верхом. Около него гарцевали двое верховых – казаки при шашках, с кокардами на фуражках.

В автомобиле сидел офицер. Он что-то сказал верховым, те хлестнули лошадей, в несколько скачков оказались около Яковлева. Матрос снова упал на землю и перекатился в кусты. Но, похоже, он казакам был совсем не нужен. Они зажали Яковлева лошадьми с двух сторон:

– Пошёл! Пошёл к полковнику!

Офицер рядом водителем был в мундире русского пехотного подполковника, но с красно-белой ленточкой на фуражке вместо кокарды. Костистое лицо его было совершенно неподвижно, черные очки отбрасывали яркие блики.

– Рад вас видеть, гражданин Яковлев, – нехотя, бесцветным голосом произнес он. – Или товарищ Мячин? А может, Стоянович? Или все же мэйджор Селиванов, английский шпион?

Яковлев молча стоял, зажатый между лошадьми.

– Смею надеяться, что вы, как профессионал, по достоинству оцените мою операцию. Вы меня знаете, полагаю?

Яковлев всмотрелся внимательнее в костистое лицо. Перед ним был Йозеф Зайчек. Надо же, подполковник. Быстро продвигается в чине.

Не дождавшись ответа, Зайчек тихо скомандовал:

– Обыскать!

Казаки спешились, один схватил Яковлева за воротник и приставил к его горлу остриё шашки:

– Руки вгору! Дрыгнешься – сдохнешь сразу.

Другой быстро и умело Яковлева обыскал. Извлёк из кобуры уэбли, из-за голенища сапога вытащил плоский браунинг. Охлопал весь френч, обнаружил в кармашке рукава стилет и вырвал лезвие.

Во время обыска Яковлев не шевелился и пытался незаметно, боковым зрением разглядеть кустарник у рельсов.

– Денщика своего высматриваете? Революционного матроса? – усмехнулся Зайчек углом рта. – Не волнуйтесь, он мне не интересен. Пока, до поры. Не уйдёт. Вы не ушли, а уж он и подавно… Прошу садиться, карета для вас подана.

Казаки связали Яковлеву руки сыромятными ремнями и усадили на заднее сиденье. Зайчек обернулся:

– Вам, конечно, интересно, как я расставил сети? – с неохотной усмешкой спросил он. – Очень интересно, ещё бы!.. Не надо быть таким самонадеянным,товарищкомиссар. Думать следует, у кого газолин берёте. Неужели вы решили, что только ваши агенты могут быть у нас, а мои у вас нет?

И, не дождавшись ответа, добавил:

– А вот барышню вашу я повидать не прочь. Прямо сейчас. Поехали, догоним её в Новой Праге. Нет возражений?

Окончание в 3-й книге

Примечания

1

В декабре 1918 года корнет Крымского Ея Величества полка Сергей Марков в Киеве свидетельствовал, что в конце апреля он привозил императрице письмо от её брата Эрнста Гессенского с предложением убежища от имени кайзера – только для неё и дочерей. Но она отказалась оставить мужа и сына в Советской России. После чего, утверждал Марков, кайзер условия изменил, и вся семья была вывезена из Екатеринбурга в ночь с 16 на 17 июля. Все живы, все в безопасности. Корнет заявлял, что знает, где находятся Романовы, но сказать не имеет права.

2

С 1939 года – Таиланд. Даже в 1920 году французская газета «Фигаро» (№277 от 4 октября 1920 г.) сообщала, что великий князь Михаил Романов спасся, бежав из-под ареста в Перми, и, в конце концов, нашёл убежище при дворе Сиамского короля(ред.).

3

Вот и все(фр.).

4

В 1917 году Академия генштаба была эвакуирована из Петрограда в Екатеринбург.

5

Кирста А. Ф., надворный советник, начальник военного уголовного розыска Сибирской армии.

6

25 августа 1917 года генерал Л. Г. Корнилов с верными ему войсками предпринял, в сговоре с Керенским, попытку восстановить хоть какой-то порядок в столице и стране. Для этого свергнуть Временное правительство и установить военную диктатуру – до Учредительного собрания. Предполагался дуумвират – Керенский-Корнилов. Но в последний момент Керенский испугался, предал Корнилова, объявил изменником и посадил генерала и его единомышленников в тюрьму. Генерал Корнилов бежал на Дон, где казацкая старшина поначалу не приняла ни его, ни первых добровольцев белого движения, выступивших сначала против Временного правительства, потом против большевиков.

7

Двоюродный брат Модестова, приват-доцент Александр Порфирин, состоял в русской военной масонской ложе петроградского филиала «Великий Восток Франции». Был ли сам Модестов масоном, точно не известно(авт.).

8

То же, что и ланч у англичан.

9

Сержант в чехословацком легионе.

10

Анабазис: а) «Анабазис Кира» – сочинение Ксенофонта; б) продвижение армии по чужой территории.

11

Старший сержант.

12

Сказочник.

13

Сержанта.

14

Дырка в заднице(нем.).

15

Одолжи.

16

Бороду.

17

Свинья собачья.

18

Скотина.

19

Кто это там?

20

Выполняйте приказ!

21

Знаменитый производитель знаменитого коньяка, который был лучше французского.

22

В царской армии к подполковнику обращались «полковник».

23

Брат капитан. Ваш приказ выполнен. Арестованный доставлен.

24

Свободен (чешск.).

25

– Что там у тебя, Марек? – Несколько русских свиней. Из цирка. Хотят войти. – В доме есть свинарник? – Да, а там их подружки, такие же свиньи. – Так пусти их на колбасу. Давно домашней колбаски не пробовал. Соскучился. Могу сам приготовить. – Сейчас получишь свежий фарш. Чтоб к вечеру была готова.

26

Так будем пить и веселиться, пока молоды! (лат.). Международный студенческий гимн.

27

Медведь (местн.).

28

Детёныш северного оленя.

29

Этот эпизод генерал Дидерикс с восторженным умилением опишет в своей книге: дескать, все любили Соколова, даже преступник Вепрев позаботился о своём враге – не пожалел для следователя старой шапки, чтобы того не схватили красные. Какой-то странный восторг, однако. В шапках из неблюя половина Сибири ходила(авт.).

30

Manželka – жена(чешск.).

31

Горе побеждённым (лат.).

32

Линия – единица измерения калибра, равная 0,1 дюйма. Трёхлинейный патрон – 0,3 дюйма или 7,62 мм. И сегодня это самый распространённый калибр патрона для стрелкового оружия в России.

33

Презрительное название англичан.

34

Десятина казённая в XIX веке – около 1,09 га, владельческая (хозяйственная) – около 1,45 га.

35

Commedia dell arte (итал.) – вид итальянского народного (площадного) театра, спектакли которого создавались методом импровизации.

36

Дутов Александр Ильич (1864—1921) – атаман Оренбургского казачества, один из руководителей белого движения.

37

Самогон, перегнанный из кумыса, тоже спиртного напитка на основе кобыльего молока.

38

Одно из самоназваний старообрядцев, бежавших в Сибирь с берегов реки Керженец в нижегородской губернии.

39

Телохранитель.

40

Цитата из международного гимна коммунистов «Интернационал».

41

Пушной хлеб готовился из грубой муки с большой примесью половы (мякины) – мелкого соломенного мусора, остающегося после молотьбы колосьев.

42

«Королёвские номера» – лучшая гостиница в Перми.

43

Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).

44

Схиигумения – настоятельница монастыря, принявшая схиму – торжественную клятву соблюдать особо строгие аскетические правила жизни и служения.

45

Четверть – мера объёма в 3 литра.

46

То же, что прапорщик в русской армии.

47

Коробок – бричка(сиб. говор).

48

6 июля 1918 года – восстание левых эсеров.

49

…разбуди, я не могу больше смотреть этот страшный сон (нем.).

50

Очевидно, Ермаков имел в виду кокс.

51

Четверть двенадцатилитрового ведра, то есть 3 литра.

52

Самосидка, каштак (местн.) – самогон.

53

Двукрылое насекомое семейства галлиц. Опасный вредитель злаков.

54

Красный командир.

55

Порядок должен быть!

56

Палец(нем.).

57

Провокация чекистов, сочинивших письма от неких офицеров, якобы собиравшихся «похитить» Романовых.

58

Ладно, ничего(нем.).

59

Так в Петербурге называли и до сих пор называют школьную перьевую ручку.

60

Средневековый русский доспех.

61

Шезлонг (англ.).

62

«Слишком долго», «устали»(нем.).

63

Битва при реке Сомма (Северная Франция) английской и французской армий против германской с 1 июля по 18 ноября 1916 года. Одна из самых кровопролитных в истории человечества – убито и ранено более 1 000 000 человек. До неё человеческая жизнь простого человека и так стоила меньше гроша, а после – и вовсе ничего.

64

Децимация (от латинского decimus – «десятый») – наказание в армии Древнего Рима: казнь каждого десятого солдата за потерю знамени, дезертирство и трусость в бою.

65

Простейшая жатвенная машина.

66

Варнак – у сибирских казаков прозвище убийц, бродяг и ссыльных.

Content

Наследство последнего императора
2-я книга
Николай Волынский

1. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ОТЕЧЕСТВО В ОПАСНОСТИ!

2. ТЕРЕНТИЙ ЧЕМОДУРОВ, КАМЕРДИНЕР ИМПЕРАТОРА

3. АЛЕКСЕЙ ВОЛКОВ, КАМЕРДИНЕР ИМПЕРАТРИЦЫ

4. ГЕНЕРАЛ РАДОЛА ГАЙДА И «АНАБАЗИС»ЧЕХОСЛОВАЦКОГО ЛЕГИОНА

5. БОЕВЫЕ БУДНИ ЧЕХОСЛОВАЦКОГО ЛЕГИОНА

6. СЛЕДОВАТЕЛЬ НАМЕТКИН. ЧЕХО-ИСПАНСКАЯ ИНКВИЗИЦИЯ

7. ЛЕВ ТРОЦКИЙ: НИ ПЯДИ ЗЕМЛИ БЕЗ БОЯ!

8. СЛЕДОВАТЕЛЬ СОКОЛОВ. ПЕШКОМ ЧЕРЕЗ ДВА ФРОНТА

9. ГЕНЕРАЛ ДИДЕРИКС. ПРИШЁЛ ТОТ, КТО НУЖЕН

10. ИЗ ОТЧЁТА ЧАРЛЬЗА ЭЛИОТА МИНИСТРУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ БАЛЬФУРУ

11. СТРАХИ АДМИРАЛА КОЛЧАКА И БАСНИ СОЮЗНИКОВ

12. МАРИЯ МЕДВЕДЕВА: «МОЙ МУЖ – НЕ УБИВЕЦ!»

13. «ГОСУДАРЬ ЖИВ!» – ТИМОФЕЙ ЯЩИК, ЛЕЙБ-КАЗАКИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕОДОРОВНЫ

14. КАПИТАН КИРСТА ИДЁТ ПО СЛЕДУ

15. ДЛЯ СПАСЕНИЯ ЦАРСКОЙ СЕМЬИ НЕ НАШЛОСЬ ПУСТЯКОВЫХ ДЕНЕГ

16. ВЕЧЕР 16 ИЮЛЯ. СХИИГУМЕНИЯ МАГДАЛИНА

17. В КОПТЯКОВСКОМ ЛЕСУ

18. ГАНИНА ЯМА

19. НОЧЬ С 16 НА 17 ИЮЛЯ. ОСВОБОЖДЕНИЕ

20. КРАСНАЯ МАШКА. НОВОСИЛЬЦЕВА И ЛЕГИОНЕРЫ

Примечания