Чарльз Робертс

Царь зверей

ЦАРЬ ЗВЕРЕЙ

Джонс почувствовал вдруг, что может бесконечно долго держаться на поверхности воды, насыщенной солью и теплой, как парное молоко. Он был сильный и опытный пловец, и ему ничего больше не оставалось, как плыть свободно, не спеша, пока не наткнется на какую–нибудь землю или не погибнет от голода и жажды. На пути он мог, разумеется, встретиться с разными опасностями. Тропические воды — родина акулы и пилы–рыбы. Но он знал, что о тех опасностях, которые нельзя устранить, не стоит думать.

Джонс чувствовал себя спокойнее, чем в то время, когда ураган, промчавшийся несколько часов тому назад, утопил судно, на котором он ехал. Правда, на гребнях громадных волн все еще скакал ветер, сметая с них пену. Но зато в глубине царила восхитительная тишина. Джонс старался держаться как можно глубже, чтобы отдохнуть и прийти в себя после борьбы с водоворотом, который образовался на том месте, где судно пошло ко дну. Иногда подымал он голову и плечи над водой и окидывал взором поверхность моря, освещенную только звездами, чтобы посмотреть, не остался ли в живых кто–нибудь из его товарищей. Но, вспомнив, как ему трудно было выбраться из страшного водоворота, несмотря на свою силу и опытность, он больше не удивлялся, что все остальные моряки погибли.

Вся сила его пошла вначале на то, чтобы не утонуть. Нет, тогда он не волновался… Он думал только о сохранении своей жизни. Когда же он почувствовал, что крепко держится на воде и свободно дышит, а взглянув вверх, увидел над собою бархатное небо, усеянное звездами, его охватило вдруг сознание одиночества. Теперь он в первый раз понял, что значит быть одному в мире, и ему показалось, будто кто–то вонзил в сердце его холодную сталь.

Быть может, он не почувствовал бы себя таким одиноким, если бы у него под рукой была какая–нибудь доска. Даже смерть казалась ему не такой ужасной, как одиночество — стоит только сразу закрыть глаза и броситься в невообразимую глубину, находившуюся под ним.

Большинство людей, очутившихся в таком же положении, подняли бы руки вверх и пошли бы ко дну, испугавшись ужасной мысли иметь своим врагом целый океан. Но Джонс был не такой человек, чтобы сдаваться. Он не мог представить себе, чтобы можно было отказаться от борьбы, даже самой безнадежной, пока в человеке остается хоть малейшая возможность бороться. Он считал, что человек не должен сдаваться до тех пор, пока не умер.

Раньше всего он подумал о том, в какую сторону надо плыть. Ночь была еще не поздняя, так как корабль пошел ко дну два часа спустя после захода солнца. Взвесив хладнокровно свое положение, он решил плыть к западу. Он надеялся, придерживаясь этого направления, скорее всего добраться до земли. В сущности все равно, в какую сторону плыть. Ведь в этом море множество островов. Необходимо лишь твердо выбрать какое–нибудь направление и не менять его. Плавая бесцельно кругами, он только выбьется из сил. Узнавать направление он мог по звездам. Джонс, кочующий журналист, знал кое–что о звездах. И этих знаний было достаточно, чтобы определить направление. Он надеялся достигнуть земли до восхода солнца. Солнечные лучи могут расплавить мозги его под непокрытым черепом и довести его до безумия от жажды. Он знал, что всякая земля в этом море населена дикими зверями или еще более дикими людьми. Но вопрос о том, что он станет делать, когда доберется до земли, решать было рано.

Не спеша, чтобы сохранить свои силы, плыл он, лежа на боку. Приближаясь к гребню какой–нибудь длинной волны и чувствуя порыв ветра, он напрягал все свои силы, чтобы скользнуть через верхушку волны и скорее попасть в более спокойное и низкое углубление. Скоро, однако, ветер, как бы удовлетворившись всеми своими проделками, начал постепенно успокаиваться, и плыть стало легче. Ураган сменился легким ветерком. Ветерок тоже быстро исчез и только изредка, как бы случайно, налетал откуда–то порывами.

Темная волнистая поверхность моря сияла фосфорическим блеском. За Джонсом тянулся длинный сверкающий след. Фосфорическое свечение моря давно уже было известно Джонсу, но теперь он гораздо внимательнее присматривался к нему, желая чем–нибудь занять свои мысли. Крошечные искры мгновенно вспыхивающего яркого света, то появлявшиеся, то исчезавшие, казались ему глазами, которые злобно и презрительно следили за всеми его движениями, как бы заранее радуясь его неминуемой гибели. Пусть себе радуются! Он не будет обращать внимания на их злорадные насмешки и обманет их, не утонет. Всю ночь, казавшуюся ему бесконечной, развлекал он себя такими фантазиями, пока звезды не погасли, пока тропическая заря не вспыхнула на горизонте.

Она осветила низкий риф, находившийся приблизительно на расстоянии двенадцати миль. Волны с шумом и грохотом разбивались, налетая на него. Вдали виднелись пальмы и подернутая пурпурово–зеленой дымкой гора.

Джонс тихо засмеялся от радости и, свернув направо, поплыл прямо к рифу. Теперь он плыл еще медленнее, сохраняя все свои силы для последней борьбы с прибоем.

Когда он находился в нескольких сотнях шагов от грохочущих и разбивающихся о камни волн, которые целыми водопадами перекатывались через рифы, он увидел, что даже такой великолепный пловец, как он, не может пристать к земле с этой стороны. Скоро он заметил мыс, вдающийся далеко в море. Немедленно поплыл он к нему. Через два часа, в течение которых лучи солнца превратились в потоки расплавленной меди, заставляя его все время смачивать себе голову, обогнул он мыс и очутился вблизи такого места, где прибой, защищенный от ветра берегом, свирепствовал не так ужасно. Выбрав большую волну и рассчитав заранее, где она должна разбиться, он вместе с нею понесся к берегу. Он почувствовал под собою дно, бросился вперед и нырнул в лагуну, вовремя избежав следующей волны, которая могла бы захватить его.

За тихой лагуной виднелся золотистый песчаный берег, освещенный солнцем и прорезанный извивающейся, как змея, речкой.

Внимательно всматриваясь в каждое дерево густой лесной чащи, медленно плыл Джонс к берегу. Несколько попугаев, кричавших на деревьях, успокоили его. Значит, поблизости нет ни людей, ни хищных зверей. Он не знал, чего может ждать в этой неведомой стране. Он не знал, принадлежит ли этот остров к Новогвинейскому архипелагу или входит в состав Зондских островов. Если он принадлежит к Новогвинейскому архипелагу, самыми большими зверями на нем могли быть дикие свиньи и змеи. Если он входит в состав Зондских островов, там могут водиться все лютые звери Малайского полуострова. И все же Джонс надеялся, что попал не в Новую Гвинею, так как никаких животных, обитающих на земном шаре, не боялся так, как дикарей новогвинейских джунглей.

Выйдя на берег у самого устья реки, он прилег и с жадностью принялся пить чистую, прозрачную, почти горячую воду.

Отыскав неподалеку тенистое место, он сел спиною к дереву, чтобы отдохнуть, и стал обдумывать свое положение, внимательно всматриваясь в чащу леса. Ему отчаянно хотелось спать. Он невероятно устал. Но он решил не спать, а прежде всего хорошенько подумать, что делать. Чувствуя, однако, что глаза слипаются помимо его воли, он поспешно вскарабкался на дерево, переплел несколько ветвей, лег на них и сразу крепко заснул.

Все жаркое время дня он спал мертвым сном и проснулся от голода и невыносимой боли, вызванной неудобным положением тела. Растерев хорошенько онемевшие члены, он осмотрел дерево. Оно ему понравилось, так как на него можно было скоро и легко взбираться. Он наломал гибких веток и сплел из них нечто вроде платформы. Покрыв ее затем тоненькими веточками и листьями, он устроил себе удобную постель. И сразу обрадовался: у него теперь есть логово. Успокоившись, он спустился на землю и отправился искать пищу.

Он скоро увидел, что пищи здесь сколько угодно. Сидя на собственном своем дереве, он мог протянуть руку к соседнему манговому и нарвать плодов. В сотне шагов от него находилась целая роща диких смоковниц. Он был уверен, что неподалеку найдет питательный дюриан, а в водах лагуны может наловить множество вкусных, сочных раковин. Наевшись плодов манго и смоковницы, он сломал себе гибкий, но крепкий сук и, выйдя из своего тенистого убежища, двинулся на взморье, словно первобытный человек, голый, но гордый сознанием своего превосходства над четвероногими. Сильный, здоровый и хорошо сложенный, он не стыдился своей наготы и беззащитности. Он, напротив, почувствовал вдруг необычайный подъем духа и готовность смело встретить любые опасности.

Весь берег, как он только теперь заметил, был усеян наносным лесом и обломками судов. Порывшись хорошенько между ними, он выбрал один обломок с острым гвоздем на конце. Это оружие лучше, чем сломанный сук. Держа в руках это удобное, по его мнению, и сравнительно легкое оружие, он окинул проницательным взором густые ряды окружающей его зелени, где скрывалось столько неведомых ему опасностей, и принялся собирать ракушки себе на ужин.

Он встретил до сих пор только нескольких мартышек, нескольких попугаев и стаю розовых фламинго. Обломки судов на берегу совсем не тронуты. А ведь они могли бы заинтересовать даже самого глупого дикаря. И Джонс решил, что местность эта необитаема. А о присутствии больших зверей он узнает только после захода солнца, когда они придут к реке на водопой.

Ему недолго пришлось их ждать. Не успело солнце спуститься за деревья, как в чаще раздался топот тяжелых копыт, и к реке примчалось стадо буйволов. Все они собрались у реки в нескольких сотнях шагов от дерева Джонса, так что трудно было определить, к какой породе они принадлежат.

— Раз здесь водятся такие животные, — с некоторым смущением пробормотал Джонс, — я могу ждать всякую минуту появления леопардов, а быть может, и тигров. Надо смотреть в оба.

И он решил смастерить на следующий день что–нибудь вроде копья или дротика. Ведь копьем можно защищаться на расстоянии, а дубиной только вблизи. Как сокрушался он, что с ним нет ни двуствольного ружья его, ни револьверов, погибших во время кораблекрушения! Отказавшись от бесплодных сожалений, он стал мечтать о том, что хорошо было бы приготовить лук и стрелы. Смастерить было бы нетрудно, если бы он мог достать нож. Но и эти мечты, как мечты о ружье и револьверах, не привели ни к чему. Он махнул рукой, засмеялся и, пожав плечами, стал внимательно рассматривать свои длинные жилистые руки и мускулы обнаженного тела. Он невольно содрогнулся при мысли, что он теперь находится на той же ступени, на которой находился когда–то первобытный человек. И он дал себе клятву доказать своим четвероногим противникам, что сильнее их волей и умом.

Недолго пришлось ждать ему случая доказать это на деле. Не успела река, помутившаяся от грязи, поднятой со дна копытами буйволов, сделаться снова чистой и прозрачной, как пришла на водопой пара небольших оленей. Остерегаясь засады, олени во время водопоя по очереди подымали голову и внимательно осматривались кругом. Несмотря, однако, на всю свою бдительность, они не заметили врага, упорно преследовавшего их. Это был гибкий пятнистый оцелот, который бесшумно, словно призрак, крался за ними и теперь притаился за деревом Джонса. Он плотно прижался к земле и осторожно выглядывал из–за ствола, готовясь к прыжку.

Не успел он прыгнуть, как большие чуткие уши оленя уловили грозный звук, раздавшийся где–то за деревьями. В течение какой–нибудь доли секунды стояли олени неподвижно, насторожив уши, глаза и ноздри, а затем, сделав легкий прыжок, понеслись вдоль берега, словно подхваченные внезапным порывом ветра. Разочарованный оцелот оскалил от досады длинные белые зубы и, прыгнув на дерево, спрятался среди веток, внимательно высматривая оттуда, что могло так внезапно испугать его дичь. Но он никого и ничего не увидел, а потому вскарабкался еще выше, чтобы лучше разглядеть окружающую местность. Но вдруг встретил смелый взгляд человека, в упор смотревшего на него через край платформы.

Оцелот с испугом попятился назад. Прижав уши, он прилег к ветке и устремил злобный взгляд на человека. Джонс презирал оцелота. Ведь это просто крупная дикая кошка. Тем не менее вовсе не хотел, чтобы оцелот забирался на его дерево.

— Киш! — грозно крикнул он и хлопнул в ладоши.

Удивленное животное подняло и распушило свой хвост и, прыгнув с дерева, поспешно скользнуло в чащу леса.

— Для таких, как ты, и этого достаточно! — рассмеялся Джонс и стал приводить в порядок свою постель.

Когда сумерки сменились ночью и засверкали звезды, Джонс не мог уже видеть приходивших на водопой животных. Все они, словно призраки, бесшумно крались вдоль опушки леса, едва притрагивались к воде и куда–то исчезали. По временам он слышал тяжелый топот ног и громкий всплеск воды. Значит, речку посещают очень крупные звери. Один раз он даже услышал где–то недалеко в лесу предсмертный крик и затем непродолжительное барахтанье. Джонс сейчас же решил, что какой–нибудь олень пал жертвой оцелота. Вслед за предсмертным криком послышался громкий топот ног, удалявшийся от реки. Затем наступила полная тишина. Раздавался только неугомонный шум прибоя, разбивавшегося о прибрежные рифы.

Теплый морской воздух действовал на Джонса, как опиум, и он скоро почувствовал, что не в силах бороться со сном. Он попробовал было убедить себя, что может покойно спать на своей платформе, несмотря на хищных зверей, шныряющих в джунглях. В глубине души он прекрасно сознавал, что спать сейчас — безумие. А между тем все больше и больше поддавался сну, и перед ним начинали уже мелькать видения, когда целый поток оранжево–золотистого света, хлынувший на него из–за моря, разбудил его. Всходила луна. Он взглянул на нее, и сердце его сжалось при мысли о том, что, быть может, ему всю жизнь придется прожить в одиночестве. Какой–то странный звук, раздавшийся вдруг сзади, заставил его обернуться. Он увидел возле воды огромного леопарда. Пятна на шкуре ясно были видны при свете луны.

Джонс знал, что леопард так же легко взбирается на дерево, как и оцелот. Осторожно, не делая ни малейшего шума, потянулся он к своей дубине и осмотрел, крепко ли держится на ней гвоздь. Как жалел он, что не приготовил себе копья! Сердце его билось, и мускулы напрягались, готовясь к сомнительному поединку.

Леопард потянул вдруг воздух, словно почуял какой–то странный, незнакомый запах. Запах этот показался ему очень опасным. Это видно было по его возбужденному состоянию, по прижатым назад ушам и по нервным взмахам хвоста. Запах человека был, однако, нов для него. Ползком принялся он исследовать почву, пока не напал на человеческий след. На одну минуту замер он на месте, готовясь и к бою, и к бегству. Он почуял что–то зловещее. Осторожно пополз он по следу и дополз вплоть до самого дерева. Затем, обнюхав ствол, поднял голову вверх, всматриваясь пристально, нет ли кого–нибудь между ветками. Человек хладнокровно встретил взгляд этих светлых злобных глаз. Лучи света проникали теперь всюду между ветвями, и Джонс знал, что враг ясно видит его. Ведь у него светлая кожа. Он повернул голову таким образом, чтобы луна осветила все его лицо, и взглянул пристально в глаза зверя.

— Пошел вон, — приказал он повелительно и внятно. — Занимайся собственными делами и не смей вмешиваться в мои.

Зверь, видимо, смутился. Два раза отворачивал он глаза в сторону и снова устремлял их на человека. Упорный, повелительный взгляд Джонса ясно говорил ему, что он видит перед собой не трепещущую добычу, но противника, бесстрашного и готового сразиться с ним. Насколько опасен этот бледнокожий враг, он, конечно, не знал. Он видел только, что тот был, по–видимому, одинаковой с ним величины. А какие звуки он издавал! Не громкие, но полные непонятной угрозы. Леопард был лют и кровожаден, но он не хотел бесцельной битвы. Он привык видеть панический ужас в глазах тех, кто встречался с ним. Он искал жертвы, а не противника. Он знал, конечно, что в лесах живут звери пострашнее, чем леопарды. Так, например, он всегда остерегался тигра, а встречая в лесу следы старого буйвола, старался уйти с его дороги. Неужели это существо на дереве также возьмет перевес над ним?

— Дерево это мое, — продолжал сверху холодный голос, отчеканивая каждый слог. — Уходи прочь

В этом голосе слышалась уверенность и решимость, которая окончательно сбила с толку удивленного зверя. Мало–помалу он, по–видимому, решил, что ему не следует искать ссоры с самоуверенным незнакомцем, который сидит на ветках дерева и упорно смотрит на него. Он отвернулся в сторону и несколько секунд делал вид, будто совсем забыл о существовании человека. Отойдя затем от дерева, он не спеша направился к лесу.

Джонс торжествовал, одержав неожиданно такую крупную победу. Но тем не менее он вздохнул полной грудью, когда леопард скрылся из виду. Он знал, что исход поединка был бы весьма сомнителен. Зато он окончательно убедился в том, что спать здесь можно только днем. Остаток ночи он провел, раздумывая, как сделать безопасным свое убежище на дереве и как достать хорошее оружие.

В течение ночи к реке на водопой приходили разные обитатели леса. Между ними он заметил несколько пород оленей, несколько буйволов, двух оцелотов, несколько неизвестных ему маленьких животных и еще одного леопарда, а может быть, и того же, что приходил раньше. Посещения эти прекратились лишь перед самым восходом солнца, дав ему возможность проспать часа два.

Проснулся он от испуга. Ему показалось, будто леопард карабкается на дерево, собираясь напасть на него. Он схватил дубину и перегнулся через край платформы. Сон мигом отлетел от него, и он был готов к битве. Но вместо леопарда он увидел какаду, который, подняв кверху свой розовый хохол, висел головой вниз на соседней ветке и злобно смотрел на него. Джонс громко расхохотался, и птица с криком улетела, оскорбленная его смехом. Тогда он спустился с дерева и, окунувшись в соленую воду лагуны, принялся завтракать. Завтрак его состоял из смокв и плодов манго. Он был очень доволен, что на этот раз мог обойтись без ракушек, и дал себе слово добыть огонь с помощью трения, как только раздобудет оружие и устроит себе безопасное жилье.

Пересмотрев внимательно весь наносный лес на берегу, он нашел небольшую полосу перил, прикрепленную к подставке. Он с трудом отделил подставку и заострил ее конец, сделав его зазубренным. Кусок найденных перил был сделан из ясеня, твердого и неломкого. Он остался очень доволен — теперь у него было копье. Все утро рылся он между обломками, прикрыв голову и плечи мокрыми листьями, и нашел наконец удобную палку. На конце ее, подобно острому изогнутому клюву, торчал тяжелый железный гвоздь.

Поглощенный поисками оружия, Джонс совсем забыл о тех опасностях, которые подстерегали его.

Он услышал неподалеку тяжелое, хриплое дыхание. Волосы встали у него дыбом. Он обернулся.

В двенадцати шагах от Джонса стоял огромный старый буйвол и злобными глазами смотрел на него.

Джонс почти сразу пришел в себя. Таинственное хриплое дыхание испугало его, но он сейчас же взял себя в руки, как только понял, в чем дело. Зная прекрасно свою способность быстро бегать, он был уверен, что сумеет перехитрить буйвола и убежать от него, нырнув в лагуну, если это окажется необходимым. Но он не имел никакого намерения бежать, ему хотелось обойтись без этого. Он стоял как вкопанный, спокойно выдерживая взгляд животного.

Сначала казалось, что буйвол, недовольный появлением человека, собирается сейчас же напасть на него. Он рыл копытами песок, злился, а между тем не решался двинуться с места. Но вот он фыркнул и ступил два шага вперед. Непонятная однако неподвижность человека охладила ярость громадного животного. Хвост, которым буйвол сердито бил себя по бокам, внезапно опустился, и он отвел глаза в сторону, словно вспомнил о чем–то. Затем глухо заревел и, повернувшись назад, направился к реке. Раза два останавливался он и с вызывающим видом оглядывался, как бы надеясь, что человек будет преследовать его. Но Джонс стоял по–прежнему неподвижно, опираясь на свое копье, и не двигался с места, пока буйвол не перешел вброд на другую сторону реки.

— Надо пойти и выспаться теперь, чтобы не спать ночью, — сказал Джонс, поспешно направился к дереву и взобрался на него с легкостью шимпанзе.

Джонс крепко спал в течение всего полуденного жара, а остаток дня провел, стараясь получше укрепить свое жилище. Он притащил к дереву корабельные обломки и целую кучу длинных побегов дикой виноградной лозы, состоящих из необыкновенно крепких волокон. Пользуясь побегами винограда вместо веревок, он устроил себе очень прочную платформу с загнутыми вверх краями. Эти загнутые края не дадут ему свалиться вниз во время сна. Жилище его показалось ему теперь очень удобным для такого, как он, заброшенного человека. Только бы леопарды оставили его в покое. Если же они не согласятся на это, он вынужден будет дать им хороший урок.

Незадолго до захода солнца он принес к себе на дерево целый пучок веток смоковницы, затем сухой сосны, собранной среди обломков, и полудюжину раковин с острыми краями. Он надеялся прогнать сон, занимаясь приготовлением тонких, мягких волокон, которые должны были служить ему вместо трута при добывании огня. Но ему не удалось провести спокойно вечер, так как он не успел еще изучить всех свойств тропического леса.

Где–то вдали раздался вдруг оглушительный рев. По спине Джонса забегали мурашки. Леопарды не могут так реветь. Таким ревом возвещали о своем приближении только лев и тигр. Но львы здесь не водятся. Как будет он таким жалким оружием бороться с тигром? Сердце его замерло, и он стал прислушиваться к малейшему скрипу, готовый вскарабкаться, словно испуганная обезьяна, на самую верхушку дерева. Скоро однако к нему снова вернулась прежняя вера в силу человека. Он сказал себе, что он, даже голый и одинокий, все же господин над всеми этими зверями. Сколько раз читал он, как совершенно голые дикари, не имея никакого оружия, кроме заостренной палки, охотились в одиночку на тигров и ягуаров. Нет, он даст урок тигру, когда это понадобится, и заставит его уступить ему дорогу, как леопарда и буйвола. До самой темноты сидел он и острой раковиной стругал конец копья, пока копье стало острое, как игла.

Рев тигра распугал всех обитателей леса, и никто не вышел к реке на водопой. Продолжительное безмолвие это казалось зловещим Джонсу. С необыкновенным напряжением прислушивался он к малейшему шуму, и ему начинали уже чудиться несуществующие звуки. Один раз ему показалось даже, что он слышит тяжелые шаги под самым деревом. Он взглянул вниз, но никого там не увидел.

Но вот наконец взошла луна. Красный вздутый диск ее выглянул из–за горизонта, когда из чащи леса на расстоянии ста шагов от дерева вышел тигр. Ясно было, что он сразу почувствовал присутствие человека, так как с грозным видом потянул в себя воздух и сразу направился к дереву.

Когда полосатое зловещее животное подошло к дереву и устремило на Джонса свои страшные глаза, Джонс выругался и бросил в него обломок дерева.

Обломок ударил тигра по морде. Тигр заворчал от удивления и бешенства. Попятившись назад, он прилег к земле и прыгнул на самую нижнюю ветку, которая росла с правой стороны ствола. Крепко вцепившись когтями передних лап в развилину ветки, он провисел в таком положении секунды две, упираясь задними лапами в ствол дерева, и вскарабкался затем на сук.

Этого только Джонс и ждал. Он лежал, растянувшись на платформе, и держал копье наготове.

Легонько взмахнув им, он два раза ударил тигра по морде и попал ему острием прямо в глаз. Тигр заревел от боли, поднял заднюю лапу на следующую ветку и, повернув голову в сторону, чтобы избежать ударов по морде, подставил в то же время шею и горло.

Джонс решил рискнуть и изо всех сил махнул копьем. Он рассчитал верно: острие копья ударило тигра позади челюстей. Джонс изо всей силы нажал копье обеими руками, и оно вонзилось еще глубже. Тигр глухо заревел, судорожно откинулся назад и упал на землю, увлекая за собой и копье. Несколько минут катался он по земле, цеплялся за нее когтями, кашлял, выплевывая сгустки крови. Через несколько минут он вытянулся и замер на месте.

— Сломал копье, черт возьми! — проворчал Джонс, но сердце его трепетало от восторга.

Вскоре он спокойно заснул, решив, что труп тигра под деревом произведет сильное впечатление на других посетителей и будет держать их на приличном расстоянии.

Проснувшись на следующий день, Джонс задумался над тем, что ему делать с тигром. Ему очень хотелось снять с тигра шкуру, но у него не было ножа, и он отказался от своего намерения. В конце концов он решил оставить на месте мертвого зверя. Пусть все хищники знают, что с обитателем дерева шутить не следует. Оттащив труп, он оставил его на берегу в нескольких шагах от опушки леса, чтобы хищники могли его видеть. Он был уверен, что слухи об убийстве тигра разнесутся по всему лесу и его не будут больше беспокоить.

Джонс был прав. Среди диких животных, как и среди людей, слава очень много значит. Он был победителем короля лесов, и, следовательно, сам стал королем. «Даже слон будет теперь меня бояться», — думал Джонс.

Но счастье во всем благоприятствовало Джонсу, и ему недолго пришлось поддерживать свою славу.

На следующий день после приключения с тигром у острова бросило якорь голландское торговое судно. Оно выслало к берегу лодку с людьми, чтобы запастись пресной водой из реки Джонса, которая была известна некоторым торговым судам, ведущим торговлю с островами. На расстоянии одной–двух миль от рифов находился узкий вход в реку, вполне доступный для баркасов и катеров, и Джонс праздновал свое счастливое отречение от трона.

Суровые спасители не сразу поверили его рассказу. Но, осмотрев внимательно труп тигра с самодельным копьем в горле, они перестали сомневаться. Таким образом, Джонс, ступив на полированную палубу шхуны, захватил с собою и свою славу. Багаж, как видите, не тяжелый, но весьма драгоценный.

ОХОТНИК В ЛОВУШКЕ

Рев водопада и грохот бешеных стремнин, оставшихся за густой чащей леса, стихали по мере того, как Бернс спускался в долину.

Удушливый неподвижный воздух среди густых зарослей кустарника был полон всевозможными насекомыми. Бернс решил идти к реке, надеясь, что в этом месте она не такая бурная и ему легче будет найти более удобную и открытую дорогу. Поспешно свернув влево, он увидел перед собой сплошной темный лес. Но деревья скоро поредели, и среди них замелькало голубое небо, засверкал золотистый свет, заблестели спокойные воды. Так дошел он до окраины леса, откуда начинались густые заросли кустарников. Он зашагал между кустов, стараясь ступать как можно осторожнее.

Вдруг он почувствовал, что летит куда–то вниз, увлекая за собой целую стену кустарников, склонившихся под ним, словно под напором сильного ветра, С отчаянием ухватился он обеими руками за росшие по сторонам молодые деревца, но и те потянулись вслед за ним. Полузадушенный и ослепленный непроницаемой, густой листвой, он выпустил из рук ветки и почувствовал, что опускается еще ниже… сначала, как ему казалось, медленно, так как за это время он успел много чего передумать. Он чувствовал, что сердце готово каждую минуту выпрыгнуть у него из груди. Затем спуск ускорился, и он полетел вниз вместе е кустами, судорожно цепляясь за них, и погрузился в темную воду.

Вода оказалась холодной. У Бернса даже дух захватило: так быстро закрыла она его с головой. Через минуту он почувствовал вдруг, что нога его довольно сильно ударилась о какой–то странный предмет, который раздвинулся под нею. Бернс невольно подпрыгнул вверх. Голова его вынырнула на поверхность воды среди водоворота пены, листьев и обрывков веток. Он поспешил наполнить свежим воздухом свои легкие. Не успел он прочистить себе глаза и нос и немного прийти в себя, как его снова потянуло вниз. Только тут понял он, к невыразимому ужасу своему, что нога его в чем–то застряла.

Бернс был искусный пловец и с помощью рук скоро поднялся на поверхность. Но не успел он вздохнуть как следует, как его, несмотря на самое отчаянное барахтанье, снова потянуло вниз. Вторичная встряска окончательно отрезвила его, и он ясно понял, какая опасность ему угрожает. Напрягая всю силу своей воли, он перестал барахтаться и только слегка поводил руками, чтобы держаться в вертикальном положении. Вода доходила ему теперь до подбородка. Пена плескалась у его губ, а сквозь пелену струившейся по его лицу воды он смутно различал солнечный свет. Тем не менее он был очень доволен, что ему удалось наполнить легкие свежим воздухом прежде, чем снова погрузиться вниз.

Вынырнув опять из воды, он распростер руки, чтобы сохранить некоторое равновесие, хотя дышать он мог только тогда, когда откидывал голову назад.

Ему удалось, стоя неподвижно, успокоить взволнованную поверхность воды, и он попытался привести в порядок свои мысли.

Он находился в глубоком спокойном заливчике, где не было заметно почти никакого течения. В десяти шагах от берега воды реки журчали как–то глухо, словно утомленные вечным грохотом водопада и стремнин. У противоположного берега, покрытого лесом, врезывалась далеко б воду песчаная коса, отливавшая золотом под лучами солнца. На всем протяжении реки ничего не было видно, кроме темных вод и нависших густых ветвей. Он осторожно оглянулся, причем губы его оказались под водой, и увидел то, что ожидал: высокий, почти отвесный берег и красноватую расселину, только что образовавшуюся от обвала.

Совсем близко он увидел покрытую густой листвой верхушку молодого тополя, упавшего, по–видимому, недавно в воду, так как корни его не успели еще отделиться от берега. Осторожно протянул он к нему руку, желая узнать, настолько ли он крепок, чтобы с помощью его можно было выкарабкаться из воды. Но тополь согнулся под его рукой. Бернс потерял равновесие и снова погрузился в воду.

Бернс был в отчаянии, но не лишился, однако, самообладания. Не прошло и минуты, как он успел снова занять положение, при котором мог свободно дышать. Солнце немилосердно жгло ему голову, а потому он притянул к себе ветвистую верхушку тополя и укрылся в ее тени. Тополь не уплывал по течению, потому что корни его еще держались в воде, и тенью своей избавил голову Бернса от жары.

После исследования, произведенного при помощи свободной ноги, Бернс, как опытный житель лесов, пришел к заключению, что он попал в ловушку, состоящую из пары изогнутых и переплетенных ветвей или корней дерева, которое упало в заливчик вместе с обрушившейся частью берега, подмытого водой. Он отчетливо представил себе мрачную подводную глубину… Он ясно увидел пропитанные водой коричнево–зеленые, скользкие, беспощадные переплетенные ветки, которые раздвинулись, чтобы пропустить его ногу, и затем, словно клещи капкана, сомкнулись у самой его лодыжки. Он чувствовал их… Они не причиняли ему боли, но крепко держали его ногу. Обдумав хорошенько свое положение, он несколько успокоился, так как пришел к заключению, что ловушка состоит из очень гибких веток, а затонувшее дерево не отличается большой величиной и притом не слишком крепко держится на дне. «От него легко будет отделаться, — говорил он себе, — стоит только взяться разумно и хладнокровно за дело».

Набрав по возможности больше воздуха в легкие, он опустился под воду и стал пристально всматриваться в янтарно–коричневую прозрачную глубь. Как ни смотрел Бернс, он не видел дна заливчика, очень глубокого, по всей вероятности, зато ясно рассмотрел затонувшее дерево, переплетенные ветки которого держали его ногу. Золотистая полоса света проходила как раз по тому месту, где нога его попала между двух толстых изогнутых веток, похожих на коричневых змей.

Ловушка была, что и говорить, прескверная, и Бернс понял, что попал в крепкие тиски. Он высунул голову из воды, принял устойчивое положение и в течение нескольких минут дышал глубоко и спокойно, чтобы набраться сил для предстоящего ему дела, которое требовало быстроты и натиска. Наполнив свежим воздухом свои легкие, он сразу опустился вниз, в желтоватую глубину, и принялся изо всех сил тянуть покрытые илом ветки, стараясь разъединить их. Они поддались его усилиям, но не настолько, чтобы он мог освободить свою ногу. Еще минута, и он поспешно высунул голову, чтобы набрать свежего воздуха.

После нескольких минут отдыха он снова повторил свою попытку, которая кончилась такой же неудачей, как и первая. Ему удалось раздвинуть ветки лишь настолько, чтобы пробудить в себе надежду на освобождение, но освободиться он не мог. Несколько раз повторял он одну и ту же попытку и всякий раз терпел неудачу в ту самую минуту, когда воображал, что добьется желанного успеха. В конце концов он вынужден был, хотя бы на время, признать себя побежденным, так как до того выбился из сил, что с трудом держал голову над водой. Притянув к себе ветку молодого тополя, он ухватился за нее зубами, чтобы с ее помощью держаться в стоячем положении. Это дало ему возможность успокоить свои нервы и поддерживать равновесие, а вместе с тем свободнее и дольше дышать свежим воздухом, чем раньше.

Повиснув таким образом на ветке и чувствуя себя на волосок от возможности утонуть, думал он о безнадежности своего положения. Каким радостным, теплым и безмятежным казался его привыкшим к лесу глазам окружающий земной мир! Ни единый звук не нарушал тишины. Временами только слышалось или таинственное бульканье медленно текущей реки, или тихое чириканье невидимой птички, или резкий, пронзительный крик хищника–рыболова, парящего в голубом небе. Все казалось Бернсу дружелюбным в этом лесном мире, который с самого детства был ему близким и понятным другом. И вдруг этот мир изменил ему и собирается погубить его с такою же беспощадной жестокостью, с какою могла это сделать опаленная зноем пустыня или ледяные поля с их бушующими снежными вихрями. Вся кровь вскипела в нем от злобы и негодования. Но злоба согрела его и тем принесла ему огромную пользу, так как вода была холодная, весенняя. Красивая маленькая бабочка бледно–голубого цвета, похожая на лепесток барвинка, мелькнула вдруг мимо мрачного поднятого вверх лица Бернса и весело запорхала над освещенной солнцем водой. Увлеченная своей воздушной игрой, она забыла осторожность и случайно спустилась на волосок ниже, чем следовало, над вероломной блестящей поверхностью, которая мигом подхватила ее. Беспомощно барахтаясь, чтобы освободиться, понеслась она дальше по течению. Гибель бабочки показалась Бернсу напоминанием о том, что ждет его впереди.

Не в характере охотника было признавать себя побежденным, пока в мозгу его оставалась хоть малейшая искра сознания, которая могла поддержать силу воли. Он оглянулся кругом, отыскивая глазами, не найдется ли среди веток молодого тополя более крепкого сука, который мог бы служить ему рычагом. Будь у него в руках, говорил он себе, хорошая палка, он мог бы разъединить клещи, державшие в тисках его ногу, и освободить ее. Выбор его остановился на одной из веток, показавшейся ему вполне пригодной для этой цели. Он хотел уже сломать ее, когда до слуха его донесся легкий треск, раздавшийся где–то в кустах по ту сторону реки.

Инстинкт охотника сказал ему, что не следует шевелиться, и он только взглянул в ту сторону. Сквозь густую листву он заметил, что кто–то движется по берегу реки. Осторожно, не делая шума, спрятался он за листвою молодого тополя и, никому не видимый оттуда, ждал появления незримого еще путника.

Скоро он увидел огромного лосося, избитого и израненного во время падения с верхушки водопада. Лосось плыл, повернувшись брюхом вверх, направляясь вниз по течению, и был уже недалеко от того места, где находился Бернс. Встречное течение подхватило его, потянуло в заливчик и погнало прямо к скрытому за листвой лицу Бернса. Здесь он запутался среди веток и остановился. Красные жабры его чуть шевелились. Жизнь еще слегка теплилась в нем.

Бернс догадался теперь, что движение, замеченное им на берегу, имело связь с появлением умирающего лосося. Поэтому он нисколько не удивился, когда на песчаной косе увидел вдруг огромного черного медведя, пристально смотревшего на воду. Казалось, будто он смотрит на Бернса, лицо которого находилось над поверхностью воды. Но Бернс знал, что он смотрит на мертвого лосося. В уме его мелькнул вдруг самый невероятный план, и сердце его затрепетало от внезапно проснувшейся надежды. Вот он, его спаситель… опасный, конечно… но все же спаситель…

Он поспешил еще больше скрыть свое лицо за листвой тополя, чтобы медведь не заметил его. В своей поспешности он потерял равновесие и взволновал воду кругом себя. Сердце его замерло от ужаса. Он был уверен, что медведь испугается и не решится плыть за рыбой.

Но медведь, к удивлению его, не колебался ни минуты и смело прыгнул в воду. Заметив бульканье воды, медведь решил, что какая–нибудь выдра, любительница рыбы, задумала отнять у него добычу. Негодуя на хитрую выдру, медведь с такою силою шлепнулся в воду, что брызги взлетели до самых высоких веток, а плеск воды разнесся по берегам, как указание всем нарушителям чужих прав, чтобы они держались по возможности дальше. Лосось принадлежал ему, так как он первый увидел его.

Медведь — искусный пловец, несмотря на свой неуклюжий вид, и не успел еще Бернс хорошенько обдумать свой план, как услыхал под самым почти ухом сопенье и фырканье. Звуки эти показались ему громче, чем были на самом деле, так как передавались ему через поверхность воды. Бернс, доведенный до отчаяния, сразу приступил к исполнению своего плана.

Ветки, преградившие путь лососю, находились на расстоянии руки от лица Бернса. Медведь держался на воде довольно высоко и могучими плечами своими гнал перед собой такие волны, что они скрывали от него лицо Бернса. Доплыв до лосося, медведь с торжествующим видом схватил его зубами и приготовился плыть обратно к берегу.

Наступил роковой миг. С быстротою молнии протянул Бернс свои руки и, чуть не захлебываясь среди поднятого медведем водоворота, вцепился пальцами в длинную шерсть на бедрах огромного зверя. Инстинктивно закрыл он глаза, ожидая толчка и чувствуя, что еще минута, и легкие его лопнут.

Ждать ему пришлось недолго… каких–нибудь только две секунды, пока удивление медведя не перешло в настоящий панический ужас. Пораженный неожиданным нападением сзади и притом из глубины воды, он с невероятной быстротой и силой рванулся вперед. Бернс, крепко державшийся за шерсть, почувствовал, как рванулись бедра медведя, подхватив и его с такой силой, что ему показалось, будто ступня его сейчас вот оторвется от ноги. В первую минуту он хотел было выпустить медведя, чтобы спасти ногу, но тут же поборол свои опасения и продолжал крепко держаться за шерсть. Вдруг он почувствовал, что скользкие, пропитанные водой ветки расходятся, и вслед за этим его изо всей силы швырнуло вперед. Он был свободен! Выпустив из рук шерсть медведя, он всплыл на поверхность. Он задыхался, кашлял, моргал глазами.

Минуты две плыл он медленно, вдыхая свежий воздух и стараясь освободить от воды нос и глаза. Он боялся сначала, что медведь повернет назад и набросится на него. Чтобы напугать медведя, он крикнул так дико и пронзительно, как только позволяли ему усталые легкие. Но опасения его оказались напрасными. Медведь был слишком испуган и с безумною скоростью спешил к песчаной косе, забыв совершенно мертвого лосося, который медленно плыл вниз по течению.

Нога Бернса сильно болела, но зато на сердце у него было легко. Он плыл не спеша против течения и не спускал глаз с медведя, карабкавшегося на косу. Только добравшись до сухой земли, решился огромный зверь обернуться назад, пугливо осматриваясь кругом, чтобы увидеть, какое существо напало на него таким странным и небывалым способом. Человека он видел много раз, но человека, плавающего, как выдра, он никогда не видел, а потому не мог успокоиться. Он взглянул сердито на лосося, плывшего теперь посреди реки, и ему вообразилось вдруг, что лосось служил только приманкой тому ужасному и вероломному существу, блестящие серые глаза которого так упорно смотрели на него. Поспешно повернул он в другую сторону и направился к лесу, преследуемый громким насмешливым хохотом, от которого шаги его превратились скоро в сумасшедший галоп.

Когда наконец он скрылся из виду, Бернс выбрался на песчаную косу. Он снял свою мокрую одежду и растянулся на горячем песке, предоставив солнцу как можно глубже проникнуть в его кожу и согреть застывшую кровь.

СТРАШИЛИЩЕ ПОДВОДНЫХ ПЕЩЕР

I

О затонувшем жемчуге водолаз Ян Лаурвик узнал в одном из сингапурских трактиров, где перед самым приходом его произошло побоище. Когда он вошел туда, все уже затихло. Среди ночной тишины раздавалось только тяжелое дыхание Ласкара, который сидел, прислонившись спиною к стенке, возле трупа какого–то англичанина. Глаза Ласкара были полузакрыты, и Ян, взглянув на него, подумал, что вряд ли он выживет. Хозяин трактира, рослый китаец, лежал мертвый у своих кружек и бутылок. Ян взял знакомую бутылку, налил из нее стакан араку и поднес к губам умирающего Ласкара, который, глотнув, открыл глаза. Затем Ласкар допил стакан, выпрямился и, подав руку Яну, поблагодарил на малайском наречии.

— Кто это? — спросил Ян по–малайски, указывая на труп белого человека.

Лицо раненого Ласкара исказилось от боли и злобы.

— Он был мне другом, — отвечал он. — Нечестивые сыновья нечестивых матерей убили его.

— Какая подлость! — сочувственно произнес Ян. — Не могу ли я что–нибудь сделать для тебя?

— Недолго осталось мне жить, — сказал Ласкар равнодушно.

Взглянув на кровь, просачивающуюся сквозь его рубашку и стекающую на пол, Ян понял, что он говорит правду. Желая чем–нибудь помочь ему, он вынул из кармана красный носовой платок и перевязал ему левую руку в том месте, где между кистью и локтем из зиявшей глубокой раны ключом била алая кровь.

— Вы, видно, человек боевой, из таких же… как он, — сказал Ласкар, слабо кивая головой в сторону мертвого англичанина. — Дайте мне еще араку… Я хочу кое–что сказать вам… Да торопитесь… я скоро буду готов…

Ян подал ему араку. Ласкар выпил его залпом и затем из кармана, находившегося внутри его вязаного шелкового пояса, достал бумагу и развернул ее дрожащими руками. Ян увидел карту, грубо нарисованную тушью и исписанную малайскими буквами. Ласкар сурово взглянул на него уже начинавшими тускнеть глазами.

— Вы уверены, что они все ушли? — спросил он, устремляя тревожный взгляд в сторону дверей.

— Конечно, — отвечал Ян, сильно заинтересованный тем, что он ему скажет.

— Они постараются убить вас, — сказал умирающий. — Не пускайте их туда.

— Ни убить меня, ни забрать жемчуга им не удастся. Будьте покойны, если в этом только дело, — отвечал Ян.

Большие черные глаза Ласкара все еще были открыты. Но тем не менее он с большим трудом протянул руку, чтобы передать бумагу.

— Тут показано, где лежит затонувшее судно… возле берега, на глубине сорока двух — сорока восьми футов. Жемчуг там, в маленькой каюте на палубе. Судно наскочило на риф и разбилось вдребезги… Нас спаслось только семеро… потому что кругом кишели акулы и «убийцы»… Мой друг и я, мы только одни знали, как нарисовать эту карту… и вот поплатились за это…

Умирающий склонился вперед, лицом на колени, но затем снова выпрямился и устремил тусклые глаза свои на Яна Лаурвика.

— Смотрите, чтобы собаки эти… не взяли жемчуга…

Тут черные глаза его раскрылись еще шире, странный огонек сверкнул на минуту в них и погас. Он вздохнул и полетел вниз, свалившись головой на ноги своего мертвого друга.

II

Ян внимательно просмотрел карту, которая была нарисована грубо, но понятно. Он сразу узнал очертания восточного берега Явы. Место, где судно пошло ко дну, было то самое, которого остерегались все проходящие мимо суда. Здесь была самая предательская якорная стоянка возле отвесного, неприступного и необитаемого берега, вблизи от сильных и крайне изменчивых течений.

«Тем легче будет искать, — подумал Ян. — Только бы судно лежало не слишком глубоко. К тому же и опасности меньше, никто не помешает».

Ян собирался уже уйти, когда в голове его мелькнула вдруг неожиданная мысль. Недавнее побоище возникло, очевидно, из–за этой бумажонки, а потому бежавшие, выждав известное время, должны были вернуться обратно, чтобы отыскать ее. Не найдя ничего, они, разумеется, решат, что она у него, и тотчас же пустятся вдогонку. Тогда ему несдобровать.

Он оглянулся кругом, думая, как бы ему выйти из затруднительного положения, и увидел бутылку с китайской тушью, а в ней тоненькую кисточку, какою пишут обыкновенно на Востоке. Теперь эта тушь была ему так же дорога, как жемчуг. Он взял кисточку и перерисовал карту на другую бумажку. Затем сделал кое–какие изменения на карте Ласкара, указав место гибели судна на сто пятьдесят миль далее к востоку. Потом положил эту карту обратно в карман пояса умершего Ласкара и поспешно удалился. Он успокоился, только когда добрался до европейского квартала.

У Яна Лаурвика был небольшой капитал, но ему нужен был верный товарищ. Как человек бывалый, опытный, он знал, что для успеха всего дела ему необходимо иметь маленькое, но быстрое судно, с сильной паровой машиной и хорошо вооруженное на случай встречи с морскими разбойниками. Экипаж на этом судне должен быть опытный и немногочисленный. А проверить рассказ умершего было нетрудно, Лаурвик слышал еще раньше о гибели голландского судна вблизи острова Ява. Случилось это несколько месяцев тому назад. Осторожными расспросами он установил, что на погибшем судне находился жемчуг стоимостью в шестьдесят тысяч фунтов стерлингов — сумма настолько привлекательная, что рисковать стоило.

Обдумав все, Ян Лаурвик немедленно приступил к делу. Прежде всего он телеграфировал в Калькутту некоему капитану Джерри Парсону, чтобы тот немедля выезжал с первым пароходом в Сингапур, а затем занялся розысками подходящего судна и вербовкой экипажа.

Капитан Джерри Парсон был родом из Новой Англии, из города Портлэнда в штате Мэн. Он побывал в своей жизни и китоловом, и золотопромышленником, и торговцем орехами, и главнокомандующим в маленькой республике Центральной Америки, и овцеводом в Австралии. В настоящее время он вел торговлю драгоценными камнями с раджами Индии. Он очень любил барыши, но приключения любил еще больше.

Получив телеграмму от верного друга своего Яна Лаурвика, он сразу понял, что его ждут и барыши, и приключения. Он сейчас же сел на пароход.

Когда он приехал в Сингапур, Ян Лаурвик рассказал ему все, что слышал от Ласкара.

— Покажи карту! — сказал капитан.

Ян передал ему копию карты. Капитан несколько минут внимательно рассматривал ее.

— Одной карты мало, — сказал он презрительно. — И по–твоему Ласкар правду сказал?

— Я в этом уверен, — отвечал Ян с полным убеждением.

— Когда мы двинемся в путь? — спросил капитан.

Лицо Лаурвика просияло от удовольствия. Он протянул капитану руку, и они обменялись крепким рукопожатием.

— Завтра вечером, — ответил он.

— Прекрасно! — сказал капитан. — Завтра утром я принесу свои деньги.

Судно, нанятое Яном, было прочное, с быстрым ходом, но удобствами не отличалось. Машинистом на нем служил очень искусный и молчаливый шотландец. Управлять судном должен был капитан Джерри.

Экипаж состоял из валлийца небольшого роста и двух тощих, сухопарых янки. Лаурвик объяснил всем четверым, людям честным и верным, в чем заключается его предприятие, и обещал помимо назначенного жалованья выдать еще известное вознаграждение, если сокровище будет найдено.

Ход судна был настолько быстрый, что ему ничего не стоило улизнуть от переполнявших эти воды пиратских джонок. Но путешественники опасались, что на судно могут напасть врасплох в то время, когда оно будет стоять на якоре. Лаурвик снабдил судно большой пушкой и вооружил экипаж шестизарядными револьверами. Только после всех этих приготовлений почувствовал он себя готовым ко всем опасностям, которые могли встретиться на поверхности моря. Но те опасности, которые он мог встретить под водой, сильно его тревожили. Он знал, что будет там один, и помнил зловещее предупреждение Ласкара об акулах и «убийцах». Акулы довольно мало беспокоили его, но «убийцы», то есть рыбы–мечи, которые ничего не боятся, внушали ему некоторое почтение.

Вечером того же дня, когда приехал капитан Джерри, судно «Саравак» вышло из гавани. Переезд по проливам и вероломному Яванскому морю совершился так благополучно, что Ян Лаурвик, суеверный, как настоящий скандинавец, начинал даже беспокоиться. Погода стояла спокойная, и им удалось подойти близко к берегу. Теперь необходимо было следить за приметами вдоль береговой линии, указанными на карте Ласкара. Подъезжая к низменному мысу, за которым они давно уже наблюдали, увидели они, что тот принимает постепенно вид двугорбого верблюда, точь–в–точь как на карте. За ним находилась узкая бухта, у входа в которую тянулся риф, о который разбилось злосчастное судно. По обе стороны рифа были два очень опасных канала. Вода в это время стояла так низко, что видна была зубчатая верхушка рифа, покрытого пеной прибоя. Во время прилива зубцы скрывались под водой, превращаясь в превосходную западню для судов. Судя по карте, погибшее судно следовало искать на глубине сорока восьми футов против середины наружного подъема рифа.

«Саравак» остановился с другой стороны рифа. Здесь он будет хорошо защищен от волн. Пользуясь исключительной тишиной на море, Ян Лаурвик решил немедленно приступить к делу. Через полчаса после того, как «Саравак» бросил якорь, Ян был уже у рифа, захватив с собой водолазный костюм, капитана Джерри для управления воздушным насосом и машиниста–шотландца для управления паровым катером.

III

Возле рифа, на глубине от сорока восьми до семидесяти двух футов, тянулась каменистая мель, которая затем в нескольких сотнях шагов понижалась и исчезала в недрах океана. В теплых водах этой отмели плавали пестрые исполинские водоросли и странные рыбы, еще более ослепительные и пестрые, чем водоросли. А там дальше, в глубине, обитало множество плавающих, ползающих и неподвижных существ, самых разнообразных и необычайных форм. Тут были и самые крошечные, тысячи которых могли поместиться в ушке тончайшей иголки, и огромные, вроде исполинского осьминога со змееобразными щупальцами в двадцать — тридцать футов каждое. Все эти существа вели жизнь бесшумную, но полную ужасающей деятельности, жизнь, которую вечно подстерегает смерть.

И бот, по врожденному ли чутью или по какой–нибудь другой таинственной причине, поднялось вдруг волнение среди этих жителей морского дна, И до того было сильно их беспокойство, что все они двинулись вверх.

Чудовищный осьминог, пожирающий все, что только могли схватить его щупальца–руки, двигался по каменистой отмели до тех пор, пока не добрался до затонувшего судна. Судно показалось его огромным, пристальным и блестящим, как хрусталь, черным глазам, в глубине которых переливались зловещим огоньком тончайшие лучи света, до того странным явлением, что все внимание его сосредоточилось на нем. Никогда еще в своей жизни не видел он скал такой необыкновенной формы. Осторожно протянул он одно из гигантских щупалец, чтобы исследовать странную скалу. Притронувшись к этому чуждому и незнакомому предмету, он с опаской отдернул щупальце и попятился назад. Но судно к великому удивлению осьминога не сделало ни малейшей попытки броситься на него. В нем, очевидно, не было воинственных наклонностей. А что, если при более близком исследовании оно окажется съедобным? Осьминог был голоден. Вот почему еще раз, сначала осторожно, а затем более смело, протянул он свои щупальца, исследуя поверхность судна чувствительными присосками. Беспощадные щупальца схватили по пути нескольких притаившихся в судне рыб и моллюсков, а также прикрепившихся к килю вкусных хрупких крабов. Но от людей, затонувших вместе с судном, ничего не осталось, кроме костей. Мясо было давно съедено морскими хищниками, и кости стали гладкие, как отполированные.

Ощупывая затонувшее судно, осьминог огромными и выпуклыми глазами, блестящими, как зеркало, следил внимательно за всем, что происходило над ним и кругом него. И вот он увидел пилу–рыбу в семь футов длины, которая беззаботно плыла над ним. Одно из щупалец с быстротою молнии бросилось вверх и притронулось к ней своими смертоносными присосками. Напрасно билась красивая хищная рыба, стараясь освободиться от врага. Напрасно нырнула она вниз, надеясь проткнуть чудовище своей пилой. Не прошло и двух секунд, как щупальца обвили ее кругом. Силы мгновенно покинули рыбу… Осьминог притянул ее к себе, и через минуту она была уже у него в пасти.

С наслаждением пережевывая пищу, осьминог вдруг заметил какой–то красивый крупный предмет, который плыл между его глазами и поверхностью моря. Притянув обратно к себе свои щупальца, чудовище, точно парализованное, замерло, прижавшись как можно плотнее к темному остову затонувшего судна. Осьминог прекрасно знал, что темный предмет этот — «убийца», рыба–меч, единственное существо, которого он боялся. Змееобразные руки его и сильные челюсти были бессильны при встрече с зубами рыбы–меча, а ничем не прикрытое тело становилось совершенно беззащитным.

Рыба–меч не заметила находившегося под ней исполинского осьминога. Она гналась за другою дичью и быстро промчалась мимо. Появление ее лишило чудовище аппетита. Вместо того чтобы снова искать пищу, оно высматривало теперь укромный угол. Здесь, на открытом месте, оно чувствовало себя в опасности.

За утонувшим судном осьминог увидел отвесную скалистую стену, достигавшую почти самой верхушки рифа. У основания ее тянулся целый ряд низких пещер, которые образовались от постепенного разрушения каменных пород. Самая большая из этих пещер находилась прямо за судном, и осьминог обрадовался, увидя ее. С необыкновенной живостью двинулся он в эту пещеру задней частью туловища, заполнив всю ее своим мягким и раздутым телом. Он глядел из пещеры выпуклыми черными глазами, которые зорко наблюдали за всем окружающим, а пятнистые щупальца, каждое из которых было у основания своего толще человеческого бедра, он вытянул вперед, спрятав их среди водорослей. Осьминог надеялся, что какая–нибудь неосторожная жертва подойдет так близко, что ему удастся схватить ее.

Не успел осьминог расположиться в своем новом убежище, как перед его ужасными глазами мелькнула странная фигура, которая медленно спускалась чад затонувшим судном, окруженная прозрачной зеленоватой водой. Фигура эта была далеко не так длинна, как пила–рыба, которую он недавно поглотил. Она была толста и широка и на обоих концах своих тупая, чего никогда не бывает у рыб. Глаза у нее были огромные, круглые и выпуклые. От головы ее и от одного из странных круглых и толстых плавников тянулись прямо вверх два гибких щупальца, которые были так длинны, что осьминог не видел конца их. Да, странное это было существо, но осьминог чувствовал, что оно съедобное. Скрываясь среди разноцветных морских водорослей, щупальца осьминога трепетали от ожидания того мгновения, когда добыча приблизится на приличное расстояние.

Случилось, однако, что в ту минуту, когда странное существо спускалось, не делая ни малейшего движения своими плавниками, и уже приблизилось настолько, что осьминог мог схватить его, он увидел вдруг «убийцу». Осьминог мгновенно изменил свои планы. Он не интересовался больше появившимся вновь существом и желал только одного — остаться незамеченным. А вновь появившееся существо тем временем, не подозревая о таком близком соседстве подстерегавшего его осьминога и «убийцы», плывшего наверху, спустилось на судно и затем с большим трудом проложило себе путь к верхней каюте, таща за собой два длинных щупальца.

IV

Когда Ян Лаурвик, надев свой водолазный костюм, спускался в зеленовато–прозрачную глубину моря, он делал спокойно все, что требовалось его ремеслом, и не испытывал при этом никаких опасений. Он верил в свой костюм, в свою собственную ловкость и в своего товарища, капитана Джерри, управлявшего веревкой и воздушным насосом. На случай нападения зловредной акулы или пилы–рыбы он захватил с собою тяжелый, длинный обоюдоострый нож, самое лучшее оружие на глубине морской. Нож этот находился в ножнах, крепко привязанных к поясу. С ним был кроме того электрический фонарь, укрепленный на лбу прямо над глазами.

Ян Лаурвик много лет занимался розысками затонувших судов. Он работал с такою необыкновенной точностью и ловкостью, что казалось, будто им управляет какая–то волшебная сила. Он нисколько не был удивлен тем, что так скоро опустился на затонувшее судно, и сразу догадался, что это то самое судно, которое он искал.

Ласкар сказал ему, что жемчуг должен находиться на палубе, в маленькой каюте. Войдя в нее, он действительно нашел там после недолгих поисков несколько мешочков, завернутых в шелковую клеенку. Ян хорошо знал, как разворачивают такие мешочки. Сердце его сильно забилось при виде богатства, так неожиданно очутившегося у него под рукой.

Вдруг он почувствовал, что ему становится тяжело от давления воды и от сжатого воздуха внутри шлема. Поспешно привязал он мешочки к своему поясу и вышел из каюты. Дойдя до дверей, он с ужасом отскочил назад. Какой–то гибкий, извивающийся прут белесоватого цвета с сине–багровыми крапинками потянулся вдруг к нему и крепко ухватился за его руку своими присосками.

Ян сразу узнал этот извивающийся прут. Мигом выхватил он нож из футляра и одним ударом отрубил присосавшийся конец прута толщиною в два дюйма. Белесоватый прут, похожий на перерубленного червяка, скользнул назад. Ян отскочил от дверей и дернул веревку, давая знать, чтобы его тащили наверх. В ту же минуту два других таких же извивающихся прута потянулись к нему… Один из них присосался к его правой руке, а другой обвился вокруг его ноги над коленом. Сверху потянули канат. Но напрасно: Ян был точно пригвожден к своему месту.

Никогда еще в своей жизни не испытывал такого страха Ян Лаурвик, как в эту минуту. Но он все же не потерял присутствия духа. Он знал прекрасно, что товарищи в лодке не в состоянии будут пересилить осьминога и вытащить его из воды. Он понял, какую ошибку сделал, выйдя из каюты. Поспешно дернул он веревку, давая знак, чтобы ее не тянули, и, не обращая внимания на то, что рука его была схвачена, попытался отрубить конец щупальца, державший его ногу. Перехватив нож левой рукой, он освободил правую и прыгнул назад.

Ян надеялся, что внутри каюты ему легче будет защищаться от похожих на змей щупалец. Он знал, что на открытом месте они мигом обовьют его, сдавят и втянут в пасть чудовища. Здесь же, в узких дверях, ему легче будет защищаться своим ножом. Не успел он переступить за порог, как толстый обрубок, верхушку которого он отхватил ножом, снова потянулся к нему и присосался к его груди другими, самыми сильными присосками. Весь дрожа от волнения, отрезал он ножом роковые кружочки и, повернувшись в другую сторону, с бешенством отхватил конец щупальца, ухватившего его шлем.

Ян начинал уже задумываться, хорошо ли он сделал, спрятавшись в узкую дверь. Осьминог нисколько, по–видимому, не смущался тем, что он рубил и резал его щупальца. На этот раз он протянул их все. Три из них обвились вокруг правой ноги Яна под коленом и стали тащить его к себе. Ян с остервенением ударил их ножом, но безуспешно, так как в ту же минуту четвертое вцепилось ему в правую руку под локтем. Не успел он перехватить нож левой рукой и отставить ногу от дверей, как почувствовал, что шлем его готов свалиться с головы, но он не решался тронуть щупальца, тащившего его, из боязни отрезать вместе с ним и воздухопроводную трубу. Вдруг невыносимое давление на затылок прекратилось. Один из больших присосков раздавил стекло электрической лампы и попал на проволоку. Осьминога ударило электрическим током. Присосок мгновенно отпал и присосался к левой руке Яна. Ян очутился в еще более беспомощном положении, так как не мог теперь свободно действовать ножом. Правую ногу его тем временем одно из щупальцев тащило из дверей. Чтобы удержаться на месте, Ян откинулся назад и снова пустил в ход свой нож. Он решил бороться до последнего издыхания, сознавая, что чудовище мало–помалу его побеждает. Но не смерть сама страшила его… Он слишком часто встречался с нею лицом к лицу и хладнокровно относился к ней. Сердце Яна замирало от мысли, какая омерзительная смерть его ждала. И вдруг он вздрогнул от ужаса. Из–за борта судна к нему двигалось исполинское, раздутое, отвратительное существо, бледное, покрытое пятнами. Над щупальцами сверкали зловещим огнем два больших черных овальных глаза. Ужасные, пристальные глаза эти были устремлены прямо на него. Чудовище взбиралось на палубу, чтобы посмотреть, кто наносит ему столько беспокойства.

Ян понял, что близится конец борьбы. Но мысль эта не лишила его мужества. Он решил биться до конца. Напрягая все свои силы, перерезал он ножом щупальце, державшее его правую руку. Успех этот влил в него новые силы. Он с таким бешенством замахал своим ножом, что ему удалось войти в каюту раньше, чем щупальца снова схватили его.

Тем временем исполинское тело чудовища взобралось на палубу. Ян видел огромную пасть, которая то открывалась, то закрывалась.

Все смешалось в голове Яна Лаурвика. Бешенство овладело им. Он почувствовал прилив небывалой силы. Он решил идти напролом, прямо в объятия чудовища и воткнуть нож в эти пристальные глаза. А там будь, что будет!

Но он не успел исполнить свое отчаянное решение. Случилось чудо. Ян увидел какой–то темный предмет над своей головой. Осьминог тоже заметил этот предмет. Щупальца его сразу скользнули назад и освободили Яна. Через секунду огромная темная стрела упала на мягкую спину чудовища, и вода, всколыхнувшись, отбросила Яна внутрь каюты.

Стекло электрической лампы было разбито, и Ян в темноте едва различал борьбу гигантов. Ян был так возбужден, что забыл про новую опасность, которая грозила ему. А опасность заключалась в том, что чудовища могли сломать каюту или запутаться в воздушной трубе. Тогда Яну был бы конец. Но такая смерть казалась ему совсем не страшной. Ведь он только что спасся от куда более омерзительной смерти.

Хорошо знакомый с жизнью глубоких вод, он знал, что с осьминогом борется «убийца», самый страшный и беспощадный воин моря. Ян видел, как он широкими своими челюстями мигом отхватил три щупальца у самого основания их. Остальные щупальца заколыхались, поднялись вверх и набросились на «убийцу». Но под напором его крепких мускулов ткань их расползлась, как расползается ткань лопнувшего каната. Громадные прозрачные куски тела осьминога откусывались и швырялись в сторону. Схватив затем чудовище у самого основания щупалец, «убийца» принялся его трясти с силою бульдога, трясущего овцу. Щупальца распались и бессильно вытянулись. Ян понял, что поединок кончен и что ему пора удирать. Он бешено дернул веревку, и его тотчас же вытащили наверх. Перебравшись с помощью капитана Джерри через борт лодки, он упал без чувств на дно ее.

Придя в себя, Ян увидел, что лежит на койке в каюте «Саравака». Он страшно устал, и обморок его сменился глубоким сном. Проснувшись, он мигом поднялся и сел. Капитан Джерри, сгорая от любопытства, сидел подле него. Тут же стоял и машинист–шотландец.

— Ну вот, приятель, все кончилось благополучно. Сокровище в наших руках, — сказал капитан. — А мы уже думали, что с тобой что–нибудь случилось. Отчего ты так долго не вылезал?

— Я пережил столько ужасов! — дрожа, ответил Ян.

Он взял руку капитана Джерри и крепко сжал ее, как бы желая убедиться, что не спит, или чтобы окончательно прийти в себя от прикосновения живого человеческого тела.

— Ух! — продолжал он, вставая с койки. — Дай ты мне выйти на солнечный свет! Дай мне взглянуть на небо! Я все потом расскажу тебе, Джерри! Погоди немного… Все ли мешочки уцелели?

— Их было шесть на тебе. Они действительно стоят не меньше шестидесяти тысяч фунтов, — отвечал капитан.

— Ну, хорошо! Уедем только поскорей с этого места… на всех парах… — сказал Ян, — Там много еще осталось добычи… Но я ни за что не спущусь больше вниз, хоть скажи ты мне, что там сокровищ на целый миллион. Мистер Мак—Уэ, скоро мы двинемся в путь?

— Ровно через десять минут, — ответил шотландец.

— Прекрасно! Когда мы выедем их этой проклятой бухты и обойдем «Верблюда», я расскажу вам, что было со мной под этой зеленою гладью.

ЧАСОВОЙ НА СТРАЖЕ

Длинные отмели, поросшие бледно–зеленой осокой, и залитые лучами солнца, тянулись на несколько миль, начинаясь, от устья речки и кончаясь у подножия далеких покрытых темным лесом холмов. Небольшая тихая речка текла, прихотливо извиваясь, по цветущей равнине. В том месте, где ее сонливо журчавшее течение сливалось с главной рекой, в ее золотистые воды врезывалась узкая песчаная коса. Здесь высилась, словно часовой, длинноногая серовато–голубая птица, похожая на рисунок на японской ширме.

Плоская и узкая голова огромной цапли с вытянутым, наподобие кинжала, желтым клювом и с хохолком из двух гибких черных перьев была откинута далеко назад. Ее изогнутая и необыкновенно длинная шея покоилась между приподнятыми горбом голубыми крыльями, переходя внизу в щиток ржаво–серого цвета, слегка прикрывавший каштановую грудь птицы. Если бы не ее глаза, она казалась бы такой же сонной, как тихо дремавшие поросли осоки, как серебристо–голубая вода и опалово–бирюзовое небо. Но глаза цапли, круглые, немигающие и золотисто–блестящие, были широко открыты.

Над речной травой, резво порхая, пронеслась крупная бабочка с красновато–бурым тельцем, покрытым темными и красными знаками. Пролетев над водой, бабочка вдруг испугалась и понеслась назад к берегу, туда, где густо рос ярко–зеленый стрелолист с бледными и нежными цветами, дремавшими в застывшем воздухе. Бабочка увидела чашечки цветов и устремилась к ним, надеясь найти в глубине чистых венчиков капельку вкусного меда. Несясь над песчаной косой, она заметила неподвижную цаплю, резко выделявшуюся над рядами осоки. Возможно, что она приняла ее за столб или за пень, но цапля показалась ей удобным местом, где можно на минуту присесть и расправить свои крылышки. Бабочка подлетела ближе к птице. В немигающих золотистых глазах цапли она не заметила никакой угрозы. Целую минуту бабочка порхала вокруг этих глаз, как вдруг длинная шея и прямой желтый клюв рванулись с быстротой молнии вперед, и бедняжка была схвачена. Повернув голову к берегу, цапля одним ударом о песок оборвала бархатное платье бабочки. Потом, быстро проглотив ее, втянула шею обратно в плечи и приняла свое прежнее выжидательное положение.

Затем цапля заметила стрекоз. Трепеща крыльями над осокой и блестя, как рубиновая брошка на солнце, в воздухе мелькнула маленькая розовая лютка, спасаясь от преследования коромысла[1], сверкавшего изумрудами и аметистами. Судьба несчастной была предрешена. Великан был необыкновенно быстр и очень голоден. Его яркие крылья зашуршали, когда он догнал розовую беглянку и схватил ее своими челюстями.

Серебристое и гибкое тело жертвы судорожно затрепетало. Все это происходило возле неподвижной птицы на краю песчаной косы. Снова ринулся вперед, как молния, длинный желтый ключ и мгновенно поглотил и сверкавшую драгоценными камнями пленницу и пестрое чудовище.

Но этот скудный обед, даже если бы он состоял еще из десятка самых больших бабочек и самых крупных стрекоз, не мог насытить прожорливую цаплю. Она двинулась вперед, вошла в воду и остановилась. Здесь она приняла несколько другое положение: сгорбив спину, она наклонила голову и направила свой клюв вниз. Ее зловещие золотистые глаза следили и за тем, что происходило вокруг нее в воздухе. Но внимательнее всего следили они за водой, омывавшей ее ноги.

Долго стояла в воде огромная цапля. Сквозь прозрачную янтарно–бурую поверхность покрытой зыбью реки она различала на дне — частью песчаном, частью илистом — целую сеть причудливых узоров. Вдруг в воде мелькнула тень. С невероятной быстротой метнулся вниз клюв птицы и вытащил красивого серебристо–зеленоватого окуня, около пяти дюймов длины. Острые, как нож, жаберные крышки и сильные плавники рыбы с угрозой ощетинились. Но цапля вышла из воды и, бросив добычу на песок, лишила ее ударом клюва чувств. Оторвав у окуня жаберные крышки и плавники, цапля проглотила сначала голову рыбы, а потом туловище. При этом она так сильно и судорожно двигала горлом, что ее круглые желтые глаза стали еще серьезнее. Когда рыба очутилась глубоко в глотке, цапля вытянула во всю длину свою шею, стараясь проверить странными толчками, полностью ли, прошла добыча в желудок. Затем она снова заняла свой выжидательный пост. Но не успела цапля опять застыть, как на желтоватом дне реки мелькнул большой черный головастик. И он в одно мгновенье ока был проткнут клювом и проглочен. Мягкий, скользкий, лишенный плавников, он показался цапле очень вкусным.

Вскоре на гладкой поверхности речки, футах в пятнадцати от цапли, появилась узкая полоса зыби, закругленная на конце. Зыбь быстро приближалась, напоминая своими очертаниями хвост, кометы. На самой верхушке этой изогнутой полосы, когда она была уже совсем близко, появился маленький черный носик, а над ним блестящий черный глаз. Это была речная крыса, которая, покинув свое тесное убежище среди водяных лилий, отправилась куда–то путешествовать.

Огромная цапля внимательно следила за зверьком. Должно быть, крыса приняла сначала неподвижно стоявшую голубовато–серую фигуру за поставленный человеком столб, к которому он зачем–то привязывает свои лодки. Но уже через минуту крыса заметила что–то странное в наружности этого столбика. Она остановилась. Быть может, она увидела что–то грозное в желтых немигающих глазах птицы. После короткого колебания крыса переменила направление, переплыла реку, вскарабкалась на противоположный берег и скрылась среди бледных стеблей осоки. Цапля была вне себя от разочарования, но ни одним движением не выдала однако своего гнева. «Придет и мой черед, — подумала она, вероятно, — надо только уметь ждать». И она взглянула вверх по течению, надеясь увидеть другую, менее осторожную водяную крысу.

Но, вместо ожидаемой зыби, она заметила тень, мелькнувшую на поверхности реки и тотчас же исчезнувшую среди верхушек осоки. Птица, взглянула вверх. Там, в синеве небес, широко распустив крылья, парил коршун, смелый воздушный разбойник, на минуту приостановивший свой полет.

Цапля откинула голову еще дальше назад и повернула к небу острие своего клюва. Потом она приподняла наполовину свои могучие крылья, как бы собираясь броситься изо всех своих сил в атаку. Коршун камнем полетел вниз. Цапля не шелохнулась. Воздушный хищник, остановившись футах в десяти над нею и стараясь не наткнуться на ее острый клюв, раскрыл крылья и, шумно пролетев мимо, метнулся, как стрела, вверх. Еще раз перевернувшись в воздухе, он возобновил нападение, хлопая крыльями над головой цапли и стараясь в то же время увильнуть от ее смертоносного оружия. Но огромная птица не изменяла своего оборонительного положения и только острие ее клюва уверенно и быстро направлялось в ту сторону, где находился ее враг. Коршун, убедившись, вероятно, в бесполезности своего предприятия, улетел прочь на поиски гусенка или утенка.

Цапля с торжеством посмотрела ему вслед и выпрямилась во весь свой рост. Медленно повернув затем голову, она окинула внимательным взором все водное пространство, поросшее осокой и залитое солнцем. Один предмет привлек ее внимание. Далеко, вверх по течению извилистой реки, она заметила человека в лодке. Он греб не обыкновенными веслами, а сидел на корме и управлял челноком при помощи индейского весла в виде лопаты. Время от времени он зорко всматривался в берег. Немного погодя он вышел из лодки, встал на колени и в течение нескольких минут рылся в прибрежных растениях. Он искал там норы выхухолей и ставил капканы перед теми из них, которые казались ему обитаемыми. Птица внимательно следила за его движениями, оставаясь неподвижной, как тень, пока человек не очутился на довольно близком от нее расстоянии. Тогда, распустив свои широкие темные крылья, цапля с негодованием поднялась над рекой и полетела вверх по течению, вытянув далеко назад над осокой черные ноги.

Свою последнюю западню охотник поставил у самого устья речки. Потом он двинулся обратно, по тому же направлению, откуда приехал, и его грязновато–желтая соломенная шляпа долго мелькала то с одной стороны осоки, то с другой. Когда человек окончательно скрылся в лиловом тумане, над берегом реки показалась быстро летевшая назад голубая цапля. Достигнув песчаной косы, она опустилась в воду, сложила крылья и приняла свое прежнее наблюдательное положение, вытянув шею и подняв вверх голову. Постояв так довольно долго и ничего не поймав, птица решила, вместо того чтобы поджидать добычу, пойти ей навстречу. Широкими и неуклюжими, но твердыми и бесшумными шагами она медленно двинулась вдоль речки, придерживаясь узкой полосы ила между травой и водою. Ее длинная шея извивалась, голова была опущена вниз, а блестящий взгляд жадно всматривался под каждый лист. Речной берег был населен насекомыми, и острый клюв цапли то и дело опускался вниз. Больше всего привлекали ее однако лягушки, которых там было великое множество: большие и маленькие, зеленовато–желтые и светло–серые, они сидели на листьях лилий и смотрели выпученными глазами на голубое чудовище, пока оно не подходило к ним совсем близко. Тогда с необычайной быстротой, словно рой теней, они бросались в топь. Но желтый клюв птицы действовал еще быстрее, и лягушка, доведенная ударом до полного бесчувствия, исчезала в ненасытной пасти хищницы. Охота в этом месте оказалась удачнее, чем у песчаной косы, и доставила цапле большое удовольствие. Ей удалось даже схватить маленькую водяную крысу, выскочившую из осоки в ту минуту, когда она проходила мимо. Крохотный зверек был однако очень живуч, и птице пришлось с ним повозиться, прежде чем она могла беспрепятственно его проглотить. Насытившись, она посмотрела с довольным видом вокруг и неосторожно шагнула на отмель. В то же мгновенье послышался глухой зловещий звук, и что–то крепко ущемило ногу цапли. Она попала в капкан.

Огромная птица, испуганная болью и удивленная таким странным на нее нападением, поддалась слепому страху и утратила всякое самообладание, как и все дикие животные, внезапно теряющие свободу. Она чуть не сломала себе клюв, нанося яростные удары таинственному врагу, схватившему ее за ногу. Как безумная, она громко и хрипло кричала. Ее широкие крылья хлопали по осоке и цветам стрелолиста. Всеми силами старалась она освободиться. Но ей только удалось немного поднять капкан над водой, да и то на короткое время. Скоро он потянул ее вниз на землю.

Эта страшная борьба между цаплей и неумолимым капканом тянулась довольно долго, пока истерзанная птица не упала наконец совершенно обессиленная. Капкан при этом перевернулся и лег наискось. И пленница уже не могла больше выпрямиться. Распластав свои крылья, из которых одно попало в грязь, а другое — в воду, цапля лежала без движения. От изнеможения ее смертоносный клюв был полуоткрыт, и только глаза, все такие же зоркие и круглые, с черными зрачками, блестевшими, как драгоценные камни, не выражали ни слабости, ни страха, несмотря на жгучую боль в ноге. Нарядные стрекозы, на которых она не обращала внимания, летали и кружились над ее головой. Желтые и бледно–голубые бабочки садились почти рядом с ней на цветы стрелолиста, но и до них птице было очень мало дела. Из воды выплыла откуда–то жирная зеленая лягушка и вскарабкалась на кочку около цапли. Но, взглянув в яркие и страшные глаза поверженного врага, квакушка скользнула назад в воду, охваченная смертельным ужасом. Птица не пошевельнулась даже и тут. Окружающий мир перестал для нее существовать: ей ничего не оставалось, как ждать своей неизбежной гибели.

Тем временем, скрытая изгибом реки, приближалась, крадучись по грязному берегу, другая охотница. Это была большая бурая норка, жившая в логовище мускусной крысы, которую она давно съела. Норка шла, как всегда, искать пищу. Даже сытая, она не пропускала ни одного живого существа, которое могло барахтаться, страдать и умирать в мучениях, — утку, ржанку или целый выводок выхухолей. Но в этот день она не поймала ничего, кроме нескольких червяков да пары глупых лягушек. И ей хотелось вкусной красной крови.

Коротконогая, но с необыкновенно длинным и гибким телом, с быстрыми, как у змеи, движениями, с крепкими, упругими мускулами, с острой треугольной головой и с невыразимо злобным взглядом, норка наводила страх даже на тварей, в несколько раз превосходивших ее величиною. Когда она обошла изгиб реки и увидела лежавшую на краю воды огромную голубую птицу с распростертыми крыльями, ее глаза сверкнули, как раскаленные угли. Без малейшего колебания она бросилась вперед, собираясь схватить добычу за горло.

Но это движение было притворным. Норка знала, что клюв цапли — оружие, которого следует остерегаться. И потому, внезапно остановившись, она ловко прыгнула в сторону, пытаясь напасть на птицу сзади. Но она, по–видимому, не знала, какая гибкая была у цапли шея. В ответ на ее молниеносное движение навстречу ей метнулся большой желтый клюв, который отбросил ее назад и глубоко порезал ей плечо. Не успела хищница опомниться, как шея птицы снова согнулась, подобно пружине, а кинжалообразный клюв приготовился к отражению нового нападения.

Всякий другой дикий зверь был бы обескуражен такой защитой врага и отправился бы на поиски более легкой дичи. Но не таков был нрав норки. Ее буйная кровь разбушевалась, и ей захотелось борьбы на жизнь и смерть. Несмотря на свое бешенство, хищница не потеряла присущего ей лукавства. Сделав вид, будто хочет бежать, она мгновенно согнулась вдвое и бросилась стрелою к шее своей противницы. Но движения цапли, за которыми иногда даже трудно уследить, оказались не менее быстрыми. На этот раз меткий клюв попал норке в бок, причинив ей глубокую рану, а удар большого крыла столкнул ее в воду. Птица, ободренная успехом, попыталась встать на ноги. Но капкан опять потянул ее вниз. В тот миг, когда она снова упала, хищница уже успела выбраться из реки и уселась против своей добычи, стараясь держаться подальше от ее страшного оружия. Зверек весь пылал воинственным азартом. Каждый его мускул дрожал, ярко–красная кровь сочилась из его порезов, белые зубы были оскалены, а глаза горели, как раскаленные угли. Цапля, напротив, казалась совершенно спокойной. Ее неподвижная, но готовая в любую минуту отразить нападение голова была втянута назад между плечами, а ее зоркий взгляд смел и неустрашим.

Несколько секунд норка сидела неподвижно, как бы желая вывести из себя свою противницу, и вдруг с неуловимой быстротой прыгнула ей прямо на спину. Но и этот маневр, гениальный по своей стремительности, был сразу отражен птицей с удивительным спокойствием. Защита цапли была однако на этот раз не так сильна. Не успела птица отвести свой клюв, как норка скользнула дальше. Норка получила еще удар, порезавший ее морду, но не настолько сильный, однако, чтобы остановить ее. Не обращая внимания на рану, хищница поползла вперед, вонзила зубы в шею цапли и растянулась во всю длину на ее теле, стараясь не попадать под хлопавшие крылья. Битва была кончена. Победительница пила кровь, которую ей так хотелось.

Вдруг какая–то черная тень мелькнула, кружась, за хвостом норки, которая ничего однако не заметила. Через секунду темное пятно остановилось над листьями водяных лилий, а затем исчезло. Послышался свист, и громадный коршун, тот самый, нападение которого отразила перед этим цапля, упал с неба. Не успела норка поднять свою окровавленную морду, как когти хищника впились в ее тело. Одна лапа птицы схватила зверька за глотку, перерезала ему дыхательное горло и шейные жилы, а другая вцепилась в ее нежную поясницу и пронзила ее насквозь. Крылатый хищник оторвал норку от ее жертвы и поднял на воздух. Ее голова, шея и хвост беспомощно болтались в ясной лазури. Пролетев над зеленью осоки, коршун понес свою добычу вдаль, по ту сторону пурпуровых гор, в сердце поросших кедрами болот.

Не прошло и десяти минут, как великолепная бабочка, сверкавшая оранжевыми и каштановыми цветами, спокойно опустилась на спину мертвой цапли и, освещенная ярким сиянием солнца, затрепетала блестящими крыльями.

ЧЕРНАЯ КОТЛОВИНА

I

Поздно получил урок страха Хендерсон. Но зато вызубрил он этот урок хорошо. В Черной котловине научился он бояться.

Медленно, лениво следовали друг за другом еловые и сосновые бревна, — все вокруг да вокруг большой каменной котловины. Вода в ней была спокойная, глубокая, мрачная, покрытая сверху пеной. На одной стороне ее каменной стены находилась трещина, соединенная с шумным течением реки, которая стремительно и бурно неслась вперед, превращаясь затем в водопад, с ужасным ревом низвергавшийся в бездну. Над этой грохочущей, кипящей и бурлящей бездной подымалась белая завеса брызг, которая взлетала вверх, орошая зеленые березы. Трещина, которая соединялась с протекавшей мимо рекой и снабжала медленно текущей водой Черную котловину, находилась в двенадцати футах от краев водопада.

Хендерсон сидел у подножия старой белой березы, склонившейся над краем котловины. Он держал в руке незажженную трубку и, как зачарованный, следил за движущимися бревнами. Он смотрел, как они неслись с какой–то панической торопливостью, по пенистому течению реки прямо к краю водопада, а оттуда делали чудовищный прыжок вниз. Когда бревно неслось вблизи берега, судьба его находилась всего только секунду–две под сомнением. Оно или перескакивало через край водопада, попадало в белую завесу брызг и мгновенно исчезало в ужасной бездне, или в последнюю почти минуту, попав в полосу воды, текущей в котловину, начинало бесцельно кружиться. Здесь был отдых для бревен, передышка перед прыжком. Совершив круг, бревно снова подплывало к отверстию, через которое вошло. Отсюда оно или снова шло в бесцельное круговое путешествие, или подхватывалось волной и безвозвратно уносилось в объятия ужасного потока. Случалось, что два бревна после небольшой остановки, во время которой между ними происходило, по–видимому, тайное состязание на жизнь и смерть, принимались толкать друг друга и затем вместе валились в бездну. Иногда, напротив, оба они благополучно обходили несколько раз кругом котловины. Но всегда у трещины происходила минутная остановка, полная невыразимого ужаса.

Этот последний миг так мрачно действовал на воображение Хендерсона, что он совсем забыл свою трубку. Он и раньше бывал подле Черной котловины, но не в то время, когда там плавали бревна. К тому же сегодня утром он чувствовал себя усталым, потому что всего только три дня тому назад испытал невероятное напряжение всех своих сил, преследуя отчаянного преступника, которого он, как депутат–шериф, обязан был арестовать и отдать в руки правосудия.

Преступник этот, полуфранцуз по своему происхождению, известный под названием «Рыжий Пимо», был одним из самых опасных членов шайки, которую Хендерсон задумал уничтожить во что бы то ни стало. Хендерсон был избран депутатом года два тому назад и с самого начала решил посвятить все свои силы на уничтожение шайки. Незнакомый ни с каким страхом, он в то же время не имел себе равных в стрельбе, в сметливости и выносливости.

Ровно два года прошло с тех пор, как он посвятил себя этому делу, и за это время одного из шайки повесили, а двух присудили к пожизненной каторге. Все находили, что Хендерсон вполне оправдал свое назначение. Не находил этого только он сам. Пока Пимо и его пронырливый помощник Митчель не были повешены, Хендерсон чувствовал себя неловко. Митчеля он презирал. Но Пимо, умом которого держалась вся шайка, он удостаивал ненависти и даже зависти, ибо Пимо, жестокий и вероломный зверь, имеющий на своей совести убийство женщины, был в то же время прирожденным вождем и отличался несомненным мужеством.

Добравшись до водопада, Хендерсон вынужден был сознаться, что Пимо еще раз сбил его с толку. Убежденный в том, что разбойник находится среди путаных оврагов и лощин по ту сторону «Двух гор», он отпустил обоих усталых речных сторожей, которые были его помощниками, приказав им отправиться вниз по реке до Гринсвилля и ждать его там. Он решил остаться один и поохотиться еще дня два в надежде, что соперник его перестанет остерегаться. У Хендерсона была бесценная и никому не известная союзница — быстроногая дикарка, которая жила одна со своим отцом на прогалине леса. Она с детским обожанием смотрела на Хендерсона, как на героя. Эта робкая маленькая дикарка, известная в колонии под названием «Байсляева Сайси», изучила всю эту дикую местность, все дороги до таких мельчайших подробностей, что могла соперничать даже с самим Хендерсоном. Неукротимый депутат очень гордился ее дружбой. И вот теперь собирался он на прогалину, чтобы предложить несколько вопросов девочке. Но он хотел сначала кое–что сообразить. Надо собрать усталые мысли. Он поставил ружье между двумя молодыми деревьями, набил трубку, закурил ее с наслаждением и уселся под старой березой, откуда мог хорошо видеть, как кружатся бревна в Черной котловине.

Он так засмотрелся на путешествие этих бревен, что не в состоянии был больше думать. Трубка его погасла, а любопытство к попавшим в котловину бревнам дошло постепенно чуть ли не до бреда. Подхваченные капризным течением бревна избегали на некоторое время своей участи, а затем по какой–то непонятной причине выталкивали друг друга и неслись в стремительные волны потока. Хендерсон дошел наконец до того, что одухотворял каждое бревно и, наделив его чувствами, представлял себе его ощущения всякий раз, когда оно, затрепетав у входа в трещину, плыло дальше, еще раз избежав, хотя и не навсегда, своей гибели.

Затем он задремал с открытыми глазами, и ему приснилось, что сам он превратился вдруг в одно из этих бревен. И было это именно то, которое в эту минуту вертелось у роковой трещины. Пройдет ли оно мимо еще раз? Нет! Оно было уже в трещине. Течение сначала так нежно–предательски тянуло его, а затем с такой неудержимой силой повлекло за собой. С напряженными нервами и бьющимся сердцем старался Хендерсон удержать бревно своей волей и пристально устремленным взглядом. Все было напрасно. Медленно повернулось бревно в сторону от товарищей, с минуту стояло, вздрагивая, возле трещины, затем скользнуло быстро вперед и исчезло в потоке. С чувством невероятного ужаса пришел в себя Хендерсон и инстинктивно схватил револьвер, висевший у него за поясом. В ту же минуту кто–то накинул ему петлю на плечи, притянул ею руки к бокам и с такою силою дернул его, что он сразу перекинулся через корни березы. Падая, он ударился о ствол дерева и потерял сознание.

Когда Хендерсон пришел в себя, он увидел, что находится в каком–то небывалом положении. Он лежал на бревне лицом вниз, так что рот его был прижат к коре. Руки и ноги его были в воде и висели по обе стороны бревна. Сначала он подумал, что это все еще ему снится, и начал барахтаться, чтобы проснуться. Тут он увидел, что крепко привязан к бревну. Голова его сразу прояснилась, и им овладел страх, или, скорее, отчаяние, какого он никогда еще не испытывал в своей жизни. Скоро однако нервы его успокоились, и он вернулся к обычному самообладанию.

Он понял, что с ним случилось. Враги выследили его и захватили врасплох. Он очутился в том положении, в каком видел себя во сне. Он был привязан к одному из бревен, плавающих в Черной котловине.

II

Кровь на минуту, на две застыла у него в жилах. Он представил себе, как бревно его скользнет в поток и вместе с ним свалится в грохочущую бездну. Тут он заметил, что другие бревна обгоняют его. Что–то конечно задерживало его. Он хотел оглянуться, но был так туго притянут к бревну, что мог только на несколько дюймов приподнять лицо. Он увидел поверхность воды и роковую трещину, а за ней стремительный поток и белую завесу брызг, колыхавшуюся над бездной.

Он попытался растянуть свои путы и услышал вдруг грубый смех. Бревно его сделало внезапно скачок и начало двигаться. Он заключил, что его что–то удерживало перед этим. Спустя секунду он увидел острый облитый сталью конец багра, который уперся в передний конец бревна б двенадцати дюймах от его головы, и бревно снова остановилось. Медленно, очевидно под давлением чьей–то руки, оно повернулось так, что правое плечо Хендерсона опустилось, и он, подняв слегка голову, мог видеть все пространство над окраиной котловины.

На выступе, в трех футах от воды, он увидел прежде всего Рыжего Пимо, который держал багор и улыбался. Несколько выше его сидел на корточках Митчель. Он смотрел мрачно и каждую минуту хватался за нож.

Когда глаза Хендерсона встретились со злобно улыбающимися глазами врага, они смотрели твердо и холодно. Хендерсону, который всегда и во всяком деле чувствовал себя хозяином положения, теперь ничего не оставалось, как сохранять твердость воли и духа. Он считал, что не так ужасна смерть, как трусость перед соперником. Как ни был он беспомощен, нервы все же не отказывались служить ему. С холодным презрением встретил он улыбку Рыжего Пимо.

— Я давно уже мечтаю о том, — сказал разбойник мягким голосом, который покрывался грохотом водопада, — чтобы посадить человека на бревно и посмотреть, как это он, черт возьми, поплавает здесь, пока его не затянет водопад!

Хендерсон не ответил ему.

— Да, я твердо решил посадить сюда человека, — продолжал Пимо, — хотя до сих пор мне не удавалось найти ни мужчины, ни женщины, которые согласились бы устроить мне это прекрасное зрелище. Я чувствую, что вы согласны доставить мне это удовольствие. Я оставил ваши руки и ноги свободными, так что вы можете свободно грести ими. Стены котловины очень гладки, и там не за что уцепиться. Я надеюсь, что вы доставите мне любопытное зрелище. Но если вы устанете и не захотите плыть больше, то, пожалуйста, не обращайте внимания на мои чувства. Вас ждет водопад. И я никаких претензий не буду иметь против вас, если вы не пожелаете оправдать моих ожиданий.

Кончив свою длинную речь, Пимо сразу отнял багор. Бревно тотчас же двинулось вперед и присоединилось к остальным. В течение нескольких минут Хендерсон держал глаза закрытыми и зубы крепко стиснутыми, решив скорее плыть к неизбежной гибели. Но затем, устыдившись своей трусости, сразу переменил намерение. До последнего дыхания будет он бороться за свою жизнь и поможет случаю спасти его. Пусть судьба его, а не сам он, будет виновата в том, что он не в силах был противостоять ей. Нет, лучше бороться! И он тут же ясно представил себе, как Рыжий Пимо и Митчель сидят на выступе, курят и потешаются над мучениями своей жертвы. Но в ту минуту, когда бревно приближалось к трещине, он совсем забыл о них. Все способности его устремились к одной цели.

Бревно, к которому он был привязан, плыло на крайнем наружном конце процессии бревен. Хендерсон сразу сообразил, что оно, по всей вероятности, первое полетит в водопад. С отчаянными усилиями удалось ему ухватиться за ближайшее к нему бревно, толкнуть его вперед и в ту самую минуту, когда бревна находились на стороне, противоположной трещине, поместить на его место свое собственное. Немного погодя это бревно скользнуло в отверстие, а Хендерсон, обливаясь холодным потом, медленно проплыл мимо ужасной трещины.

Враги, спокойно сидевшие на выступе, приветствовали его громкими насмешливыми поздравлениями. Но он не слушал их и не обращал на них внимания. Он отчаянно боролся за свою жизнь и греб то одной, то другой рукой, стараясь направить неповоротливое, сидящее глубоко в воде бревно во внутренний поток. Он успел уже заметить, что бревна на окраине котловины сразу мчались к своей гибели, так как течение там было сильнее в глубине, чем на поверхности, а потому его бревно, обремененное тяжестью, должно было раньше других рухнуть в пропасть. Руки его были привязаны только выше локтей, ниже они двигались свободно. Левой рукой он снова успел схватить другое бревно и как раз вовремя. Он увидел, как его сразу же затянуло в бездну… Сам же он опять очутился на внешней окраине вращающейся процессии бревен.

На этот раз Хендерсон совсем не слышал, смеялись или нет сидевшие на выступе, когда он миновал трещину. Он отчаянно придумывал какой–нибудь новый и менее утомительный план. Упорно и равномерно греб он назад обеими руками и ногой до тех пор, пока бревно его почти совсем остановилось. Тогда он опять схватил плывшее мимо бревно и поплыл под его прикрытием. Вот он сделал половину круга. Здесь он снова принялся грести назад, остановил свое бревно и ловким движением толкнул другое вперед, вследствие чего между ним и трещиной оказались теперь два бревна. Самое крайнее из них было мгновенно, с безумной быстротой, втянуто в поток. Чувствуя, что силы его совсем падают, Хендерсон тем не менее продолжал грести назад, стараясь в то же время приблизиться к внутренней части котловины, и добился того, что между ним и крайним рядом бревен находилось уже три бревна. Глаза его ослабели, он почти ничего не видел, кровь так сильно шумела в углах, что он не слышал даже грохота водопада. Ах, если бы силы снова вернулись к нему!

Хендерсон волновался только до тех пор, пока проплыл два раза кругом котловины и два раза увидел, как бревна одно за другим скользнули почти прямо из–под его локтя в пену потока. Напрягая всю силу своей воли, постарался он вернуть себе спокойствие, чтобы отдохнуть хотя бы минуту. Он был теперь хладнокровен, мог строить планы и собраться с силами. До последней секунды решил он поддерживать свою жизнь. Авось подоспеет неожиданная помощь.

Когда он снова проплывал мимо трещины, между ним и смертью оставалось только одно бревно. И он увидел, как бревно это исчезло. Находясь совсем близко: у стены котловины, он попытался замедлить движение своего бревна, упираясь в камень левой рукой и ногой. Но каменная поверхность так отполировалась водой в течение долгих лет, что все усилия его принесли ему мало пользы. Не успел он еще ничего сделать, как проплыл кругом котловины и только благодаря своему отчаянному барахтанью спасся и на этот раз. Вблизи него не было больше бревна, которое он мог бы схватить и толкнуть вперед вместо себя. Весь вопрос заключался теперь в том, чтобы с помощью рук и ног бороться с течением. Целую минуту стояло бревно как бы в нерешительности перед отверстием, а Хендерсон в это время греб назад не только руками и ногой, но каждой частичкой своей воли, каждым нервом своего, тела. Дюйм за дюймом отвоевал он наконец себе спасение. Бревно двинулось мимо ворот смерти, и Хендерсон снова услышал, хотя и смутно, насмешливые восклицания, прорывавшиеся сквозь рев водопада.

Пройдя мимо, Хендерсон опять принялся грести назад, не так сильно теперь, пока к нему подплывали другие бревна. Он ухватился за них и поплыл под их прикрытием. Он скоро убедился, что, держась под прикрытием самого крайнего из них, он всегда будет иметь бревно между своим собственным и водопадом. Но в то же время он увидел, что самое крайнее бревно будет скоро вне его власти. Все кругом да кругом плыл он, стараясь беречь силы и закрывая глаза всякий раз, когда бревно рядом с ним исчезало в бездне. Мало–помалу от постоянного повторяющегося ужаса чувства его начали притупляться. Нужно было во что бы то ни стало приободриться. С бешенством, не останавливаясь, хватал он бревно за бревном. Наконец ему повезло. Он очутился с внутренней стороны процессии, а не с наружной. Тут в его затуманенном мозгу блеснула вдруг новая мысль, и он проклинал себя, что не подумал об этом раньше. В самом центре котловины не может быть течения. С неимоверными усилиями добрался он до него и остановился. Осторожно и не спеша поместил он свое бревно на самой оси водоворота, где собралась целая куча щепок и палок. Здесь бревно его завертелось медленно–медленно вокруг своего собственного центра, и Хендерсон после нескольких минут блаженного отдыха погрузился в забытье.

Он пришел в себя от выстрела и от стука пули, которая попала в бревно на три дюйма выше его головы. Несмотря даже на потрясающий грохот водопада, он все–таки узнал звуки своего собственного тяжелого кольта. Детская злоба овладела им при мысли, что собственное его испытанное оружие направляется против него. Не подымая головы, лежал он и бранился, бессильно стиснув зубы. Спустя несколько секунд раздался второй выстрел, и пуля на этот раз попала в бревно почти у самой его правой руки. Тут он понял все и пришел в себя. Стрелял Пимо, который хотел заставить Хендерсона принять снова участие в кружении бревен. Находясь в центре котловины, Хендерсон уже не развлекал своих палачей. Он не боялся получить пулю в голову. Мгновенная смерть принесет ему только успокоение. Но вдруг пуля прострелит ему руку, и он будет не в состоянии бороться с течением? Душа его наполнилась паническим страхом. Напрягая последние силы, принялся он снова грести и направил еще раз свое бревно к ужасному круговороту. Пимо стал насмехаться над ним, но он не слушал его.

III

До этой минуты солнце все время ярко освещало котловину, и деревья стояли неподвижно. Не слышно было ни малейшего дуновения ветерка. Теперь вдруг все потемнело кругом. Из трещины задул резкий порывистый ветер, отгоняя прочь толпившиеся бревна. Хендерсон так ослабел, что был близок к обмороку, и ум его потерял обычную ясность. Сознание Хендерсона поддерживалось только ужасом перед роковой трещиной, бушующим потоком и белой колыхающейся завесой брызг. Все остальное так смешалось в его голове, что он не понимал, откуда появились эти внезапные, полные брызг порывы ветра, которые помогают ему. Он почти машинально греб руками, направляясь по–прежнему к внутренней стороне хоровода бревен. Не обратил он также внимания и на то, что темнота, окружавшая его, прорезалась вдруг голубоватым светом и над котловиной раздался оглушительный треск, покрывший даже грохот водопада. Небеса разверзлись, хлынули потоки ливня, и поднялся ветер. Но он ничего не заметил. Он продолжал грести руками, безучастно перенося толчки бревен, которые ударялись о его плечи.

Зато Рыжий Пимо и Митчель далеко не были так равнодушны к поднявшейся буре, которая чуть не вдвое сгибала деревья, окружавшие котловину. В шестидесяти или семидесяти шагах от водопада находилось у них скрытое убежище, откуда было так же удобно наблюдать за происходившим. Это была небольшая хижина, выстроенная в овраге, куда можно было пройти по очень узкой тропинке и где было очень удобно скрываться. Когда буря дошла до бешенства, Пимо вскочил на ноги.

— Пойдем в пещеру! — крикнул он своему товарищу, выбивая пепел из трубки. — Мы и оттуда увидим, как он красиво скользнет через край, когда придет время.

Пимо направился вперед, пробираясь между гнущимися и шумящими деревьями, а Митчель, ворча, но покорно, следовал за ним. Хендерсон, лежащий на бревне в обмороке и окруженный шумом и грохотом, ничего не знал об их уходе.

Не прошло и двух минут после их ухода, как из–за берез выглянуло смоченное слезами смуглое личико, окаймленное черными спутанными волосами. Личико с тревогой заглянуло в котловину. Хендерсон был на бревне, которое находилось теперь у самой стены котловины и далеко от страшной трещины. Ужас, видневшийся в глазах девочки, сменился сразу радостным блеском. Лицо скрылось, а спустя минуту из–за берез вышла босоногая девочка, неся в руках багор, который Пимо бросил в кусты. Не обращая внимания на страшный ливень и на сильные порывы ветра, который рвал во все стороны ее юбку из домотканой материи, ловко спустилась она со скалы на выступ, где перед этим сидел Пимо. Здесь она аккуратно обвязала свою юбку и слезла с выступа, держа в руках багор, с которым, по–видимому, умела хорошо обращаться.

Хендерсон начинал уже понемногу приходить в себя и даже заметил бурю, когда почувствовал вдруг, как что–то резко толкнуло его бревно. Он догадался, что это острие багра, и подумал с отвращением, чего, собственно, хочет еще от него Пимо. Тут он почувствовал, что бревно его тащат назад, прямо к гладкой стене котловины. Еще минута, и путы его были перерезаны с большим трудом, как будто бы нож был слишком мал, а руки слишком слабы. Да, он увидел эти руки, маленькие, смуглые и грубые, и, к великому своему удивлению и радости, догадался, что его каким–то чудом спасла Байсляева Сайси. Через мгновение веревки свалились с него, и он, поднявшись на ноги, увидел девочку, которая с немым обожанием смотрела ему в глаза.

— Сайси! — крикнул он. — Ты?

— О, мистер Хендерсон, скорее! — сказала девочка, задыхаясь от волнения. — Они каждую минуту могут вернуться.

И, схватив его за плечо, она пыталась всеми силами вытащить его из котловины. Но Хендерсону больше не нужна была помощь. Жизнь вернулась к нему вместе с надеждой. В одну секунду выбрались они на окраину котловины и скрылись среди деревьев, согнутых бурей.

Не успели они спрятаться, как Хендерсон вспомнил о своем ружье и вернулся, чтобы взять его. Враги забыли про него. Оно упало в траву, но благодаря хорошо смазанной и устроенной камере патроны в нем остались сухими. С таким оружием в руках Хендерсон снова почувствовал себя хозяином положения. Слабости и опасений как не бывало. Только одно желание владело теперь им: он расправится с Рыжим Пимо здесь, на том самом месте, где тот дал ему такой ужасный урок страха. Он чувствовал, что никогда не будет прежним человеком, если сегодня же, до захода солнца, не сведет счеты с жестоким разбойником.

IV

Ливень и ветер немного поутихли. За рекой над горами еще вспыхивали молнии. Но грохот водопада заглушал раскаты грома. Хендерсон сразу составил план действий. Он повернулся к Сайси, которая стояла подле него молча и большими оживленными глазами всматривалась в тропинку, по которой мог вернуться Рыжий Пимо. Сердце ее трепетало при мысли о том, что каждая минута промедления подвергает опасности Хендерсона. Но она не смела торопить его.

Вдруг Хендерсон повернулся к ней и обнял рукой ее худенькие плечики.

— Дитя, ты спасла мне жизнь! — сказал он нежно. — Как узнала ты, что я попал в этот ад?

— Я сразу догадалась, что это вы, как только увидела, что Рыжий Пимо и Митчель выслеживают кого–то, — отвечала девочка, не спуская глаз с тропинки, как будто бы чувствовала себя обязанной следить за тем, чтобы Хендерсона не застали врасплох. — Я знаю, что они ищут вас, мистер Хендерсон, и пошла следом за ними… Ох, я все видела, все видела и чуть не умерла от того, что у меня не было ружья! И я бы убила их обоих, убила, если бы они не ушли! Но они скоро опять вернутся сюда.

Хендерсон склонился и поцеловал ее черную головку, говоря:

— Да благословит тебя бог, дитя! Надеюсь, мы всегда будем с тобою друзьями!

Девочка вспыхнула от радости и, забыв на минуту тропинку, подняла на него сияющие глаза. Но он собирался уже уходить.

— Пойдем, — сказал он, — здесь теперь не место для нас с тобой, дитя.

Они, как дикие кошки, прокрались лесом к середине тропинки, по которой должны были пройти разбойники, и устроили там засаду.

Минуты проходили за минутами в полном и глубоком молчании. Наконец девочка, слух которой был гораздо тоньше, чем слух Хендерсона, затаила дыхание и взглянула на своего товарища. Хендерсон понял и застыл на месте. Спустя минуту и он услышал приближение поспешных шагов. Наконец показался Пимо, который шагал, раскачиваясь из стороны в сторону. А за ним по пятам покорно следовал Митчель.

Хендерсон приподнял ружье, и лицо его сделалось серым и холодным, как сталь. Но даже Пимо он не способен был убить с тылу. Видно было, что негодяи совсем не подозревают, какой оборот приняли дела. Им было ясно, как дважды два — четыре, что Хендерсон до сих пор лежит на своем бревне в котловине, если не попал уже в пропасть. Когда они дошли до окраины котловины, из чащи вышел Хендерсон и отправился по их следам, держа ружье наготове.

На краю котловины Пимо остановился и, взглянув вниз, увидел, что жертвы его нет. Он тотчас же обернулся к Митчелю с улыбкой.

Но улыбка в ту же минуту застыла на его лице. Он почувствовал, что на него сзади устремлен взгляд холодных серых глаз Хендерсона. Он это почувствовал таинственным шестым чувством, которое просыпается подчас у людей и животных, живущих среди дикой природы. С быстротою молнии повернулся он, выхватил свой револьвер из–за пояса. Но в ту самую секунду, когда глаза его встретились с глазами Хендерсона, он увидел блеснувший огонек — и затем наступила тьма…

Тело Пимо скатилось прямо в Черную котловину и упало поперек двух плывущих бревен. Митчель, увидя падающего Пимо, поднял руки вверх.

Взглянув в лицо Хендерсона, Митчель понял, что ему не придется умереть здесь, у реки. Глаза его устремились тогда на котловину, следя за главарем шайки, которого он любил, если только мог кого–нибудь любить. Ошеломленный, следил он, не спуская глаз, за двумя бревнами, которые плыли кругом котловины. На них лицом кверху лежал труп Пимо. Так доплыли они до трещины, повернулись и сразу скользнули в водопад… Крик ужаса сорвался с губ Митчеля. Хендерсон понял, что случилось.

— Ступай за мной, Митчель! — сказал он. — Мне некогда. Иди впереди и держи все время руки вверх.

Он и Сайси отступили в сторону, чтобы пропустить Митчеля, который прошел мимо с поднятыми вверх руками. Злые глаза его при этом сверкнули мрачным, безумным огнем. Он, казалось, готов был прыгнуть, как волк, и вцепиться в горло человека, взявшего его в плен. Но взгляд Хендерсона был холоден и тверд, а ружье наготове. Порыв ярости замер в душе этого зверя. Когда же он заметил Сайси, он понял, что это она спасла Хендерсона. Темное лицо его исказилось от злобы, и он выругался. Девочка задрожала и, прижавшись в испуге к Хендерсону, закрыла лицо.

— Ничего он тебе не сделает, дитя, — сказал ей ласково Хендерсон. — Не придется ему больше безобразничать на земле!

УКРОЩЕНИЕ РЫЖЕГО МАК-УЭ

I

Тяжелый был в тот год санный путь в Верхнем Оттакунзисе. Дровосеки, пробыв четыре дня в поселке, возвращались к себе в лагерь. Вот уже три дня брели они по снегу. Впереди, перед первой упряжкой, крепко стиснув зубы и сердито насупив от усталости брови, плелся рыжий Мак—Уэ, пролагая путь среди глубокого снега. Из всей огромной семьи, известной под названием «черных Мак—Уэ», только у него была огненно–рыжая голова и широкое красное лицо. Он был знаменит своей раздражительностью и вспыльчивостью. Но он был хороший дровосек и хороший возница, и лошади, словно собаки, доверчиво плелись по его следам. Перед второй упряжкой шел высокий, тощий, одноглазый дровосек по имени Джим Джонсон, известный под названием «Глиняный глаз». Прозвище это он получил потому, что слепой глаз его был покрыт бельмом, отливавшим беловатым цветом фарфоровой глины.

Дровосеки везли провизию в лагерь Конроя на Малом Оттакунзисском озере. Молча двигался маленький отряд по пустыне, тишина которой нарушалась только звяканьем бубенчиков и скрипом полозьев. Снежные полянки между обнаженными березами и темно–зелеными соснами светились туманным желтовато–фиолетовым светом умирающего зимнего вечера. Когда свет этот сделался прозрачно–серым, сани свернули в сторону и стали спускаться по крутому склону, ведущему к уединенной хижине Джо Годдинга на окраине Бернтбрукских лугов. Темные очертания хижины ясно виднелись на бледной поляне.

В окнах ее не было света. Не пахло заманчиво дымом. Хижина казалась совершенно заброшенной.

— Стой! — крикнул Мак—Уэ, с беспокойством оглядываясь на Джонсона.

Сани сразу остановились, и бубенчики звякнули в один голос. В полной тишине дровосеки услышали отчаянный плач ребенка.

— Недоставало еще, чтобы там случилось что–нибудь! — проворчал Мак—Уэ, надежды которого на горячий ужин улетучились вдруг, как дым.

Услыша эти слова, Джонсон пробежал мимо него и большими скачками пустился вниз по склону.

Рыжий Мак—Уэ стал не спеша спускаться вслед за ним вместе с санями и лошадью. Он не терпел никаких нежных чувств и приготовился ко всяким неприятностям.

Когда он подъехал к дверям хижины, плач ребенка уже прекратился. Войдя в комнату, он нашел Джонсона на коленях перед плитой, которую тот поспешно растапливал. Рядом с ним, закутанная в его пальто, стояла крошечная белокурая девочка лет пяти. Она крепко держала его за руку» словно боялась, что он уйдет от нее. В хижине было почти так же холодно, как и на дворе. На полу посреди комнаты лежало окоченевшее тело Джо Годдинга, покрытое постельным бельем и одеялами. Очевидно, девочка напрасно пыталась согреть его.

Рыжий Мак—Уэ с минуту молча смотрел на тело, затем наклонился к нему и ощупал лицо и грудь.

— Мертвее мертвой селедки, — пробормотал он.

— Да! Бедный старый неудачник! — отвечал Джонсон, продолжая растапливать плиту.

— Сердце? — коротко спросил Мак—Уэ.

Джонсон не отвечал до тех пор, пока дрова не разгорелись, распространив приятную теплоту в комнате. Только тогда встал он с колен.

— Не знаю, — сказал он. — Умер он несколько часов тому назад. Огонь погас… Ребенок чуть не замерз… Больной, а вздумал один оставаться с ребенком!

И он строго взглянул на распростертого на полу Джо.

— Ни на что он не годился! — сказал Мак—Уэ, привыкший обо всех отзываться плохо.

Пока дровосеки разговаривали, голубоглазая белокурая девочка молча посматривала то на одного, то на другого. Джонсон первый вошел в хижину, первый приласкал ее и согрел, успокоил ее и отогнал от нее все ужасы. А между тем он не понравился ей, несмотря на то, что худое бледное лицо его было очень спокойно и добродушно. Она невзлюбила его слепой глаз и протянула свои ручки Мак—Уэ. Губы Мак—Уэ презрительно искривились. Сделав вид, что не замечает крошечных ручек, он подошел к мертвому и, подняв его с полу, уложил аккуратно на кровать и прикрыл одеялом, чтобы его не было видно.

— Нельзя быть таким злым, когда ребенок просится к тебе на руки, — сказал Джонсон, увидев, что голубые глаза девочки наполнились слезами.

— Все женщины похожи друг на дружку и в шесть, и в шестнадцать, и в шестьдесят шесть лет, — насмешливо ответил Мак—Уэ, поспешно шагая к дверям. — Терпеть их не могу! Смотри сам за ней, а я буду смотреть за лошадьми.

— Не говорите так громко! — сказала малютка. — Вы разбудите папу. Бедный папочка болен.

— Солнышко ты мое! — сказал Джонсон, прижимая малютку к своей груди. — Не бойся, мы не разбудим папу. Скажи лучше, как тебя зовут?

— Папа звал меня всегда Роза—Лилия, — ответила девочка, играя пуговкой на жилете Джонсона. — Согрелся он теперь? Он такой был холодный и ничего не отвечал мне.

— Роза—Лилия?.. Пусть будет по–твоему! — согласился Джонсон. — Не надо больше беспокоить папу. Займемся лучше ужином.

Комната обогрелась, и Джонсон с Розой—Лилией, двигаясь все время на цыпочках, накрыли стол, вскипятили чай и поджарили несколько ломтиков ветчины. Когда рыжий Мак—Уэ вернулся из конюшни и принялся стряхивать с себя снег, Роза—Лилия сказала ему: «Тс…» и, приложив палец к губам, взглянула в сторону неподвижной фигуры, лежавшей на кровати.

— Роза—Лилия говорит, что папе надо дать выспаться, — поспешил объяснить Джонсон таким многозначительным голосом, что произвел впечатление даже на Мак—Уэ.

Когда ужин был додан, Роза—Лилия, прежде чем придвинуть свой стул к столу, с минуту или две вертелась около Мак—Уэ, думая, вероятно, что окажет ему большое внимание, если сядет рядом с ним и позволит ему нарезать себе ветчину. Убедившись в том, что он даже не смотрит на нее, она глубоко вздохнула и села рядом е Джонсоном. После ужина, когда посуда была уже вымыта, она попросила Джонсона уложить ее в маленькую постельку, стоявшую у печки. Она захотела поцеловать отца и пожелать ему спокойной ночи, но Джонсон убедил ее, что будить его нельзя, так как ему сделается хуже. Девочка горько заплакала и долго еще всхлипывала во сне.

Целый почти час курили молча дровосеки, повернувшись спиной к длинной неподвижной фигуре на кровати. Наконец Джонсон встал и встряхнулся.

— Ну, — протянул он, — мы должны теперь сделать все, что можем, для бедного старого Джо.

— Придется, — отвечал Мак—Уэ.

— Нельзя же оставлять его здесь, в доме, — продолжал Джонсон нерешительно.

— Конечно, нет, — ответил Мак—Уэ. — Да и дом этот принадлежит не только ему, а и нам. Мы его похороним, как дровосека, пока хозяин пришлет за ним, чтобы свезти его в поселок, где пастор сделает с ним все, что надо.

Дровосеки завернули несчастного Годдинга в брезент, которым были покрыты сани, и зарыли его глубоко в снег под большим вязом за хижиной. Над ним устроили нечто вроде памятника из дров, чтобы лисицы и дикие кошки не потревожили его сна. На дрова они поставили крест. С облегченным сердцем они вернулись обратно в хижину и снова сели у огня, который, казалось им, горел веселее после того, как мертвый хозяин хижины был похоронен.

— Что нам делать теперь с ребенком… с маленькой Розой—Лилией? — начал Джонсон.

Рыжий Мак—Уэ вынул трубку изо рта и плюнул на решетку плиты в знак того, что ничего не может посоветовать.

— В поселке говорили, будто у Джо Годдинга нет ни близких, ни родных, никого, кроме этого ребенка, — продолжал Джонсон.

Мак—Уэ равнодушно пожал плечами.

— Нам придется взять ребенка с собою в лагерь, — сказал Джонсон. — Хозяин скажет, может быть, чтобы ее свезли в поселок после похорон. А может быть, он прикажет рабочим оставить ее у себя, чтобы в лагере веселей было, когда случится какая–нибудь неудача. Я думаю, когда ребята увидят ее милое личико, все охотно согласятся присматривать за нею.

Мак—Уэ снова плюнул на решетку плиты.

— Я никакого желания не имею, чтобы в лагере водились дети, а ты поступай, как хочешь, Джонсон! — отвечал он раздраженно. — Говорю только заранее, что не намерен смотреть за нею. Следует, кажется мне, подумать также о старой корове и курах Джо, которых я видел там в хлеву.

— Все это принадлежит Розе—Лилии и завтра отправится с нами в лагерь, — отвечал Джонсон решительно. — Мы скажем ей, что отца ее увезли ночью, потому что ему сделалось хуже, а ее мы возьмем к себе, пока он вернется назад.

В голосе его прозвучала нежность, сострадание.

Мак—Уэ, заметивший его волнение, насмешливо фыркнул. Выбив затем свою трубку, он наложил дров в плиту и рядом с нею постлал на полу свое одеяло.

— Превращай лагерь в ясли для детей, коли тебе так хочется, а мне до этого нет дела, — проворчал он.

II

Весь лагерь сразу подчинился Розе—Лилии, увидев ее голубые, полные слез глаза и ее прелестные розовые губки. Как только Дэви Леган, хозяин дровосеков, узнал, каким одиноким остался бедный ребенок после смерти отца, он сейчас же предложил лагерю удочерить ее. Джонсон оказался прав. Джимми Бракетт, кухарь, на которого главным образом должны были лечь заботы о новом члене семьи, восторженно поддержал предложение хозяина.

— У всех нас были матери, и никто не откажется смотреть за нею, — заявил он решительно, так как считал себя самым главным человеком в лагере после хозяина.

Все дровосеки шумно выразили свое согласие, за исключением Мак—Уэ, который сидел в стороне и насмешливо улыбался.

Роза—Лилия с первого же дня расположилась в лагере, как у себя дома. Оставаясь одна, она скучала и беспокоилась об отце, и Джимми Бракетт всеми силами старался развлечь ее сказками. Рассказывал он их целыми часами подряд, когда дровосеки отправлялись в лес. Горе детей проходит, к их счастью, очень скоро, и Роза—Лилия быстро научилась повторять: «Бедный папочка уехал далеко–далеко!» без малейшего дрожания губок и без того полного печали взгляда, от которого сердце рослых, здоровых дровосеков сжималось от жалости.

Лагерь Конроя — просто длинная бревенчатая просторная изба, щели которой хорошо законопачены. Посреди этой избы находилась большая печь. Вдоль одной стены шли два ряда нар, расположенных друг над другом, а у другой — стоял большой, тяжелый стол. У самой двери находилась небольшая пристройка, служившая кухней. Несколько тесная, она отличалась необыкновенной чистотой, порядком и блестящей жестяной посудой. Внутренний угол главной комнаты был отделен досками. Там находилась крошечная спальня, величиною с большой буфет. Помещение это предназначалось для самого хозяина. Там стояли две узкие койки: одна — для хозяина, который был слишком велик для нее, а другая — для священника–комиссионера, который раза два в зиму обходил на лыжах обширный округ, по которому разбросаны были в разных местах лагери. Койку священника хозяин предоставил Розе—Лилии с тем, однако, строгим условием, чтобы Джонсон продолжал ухаживать за нею и наблюдать за ее туалетом.

Роза—Лилия не пробыла и недели в лагере, как грубое отношение к ней Мак—Уэ возбудило неудовольствие даже хозяина, а он был человек справедливый. Все, само собою разумеется, признавали, что ни закон, ни контракт не могут заставить Мак—Уэ обращать внимание на ребенка и относиться к нему с такою же заботливостью, с какою относились все члены лагеря. Джимми Бракетт выразил только общие чувства, когда проворчал, глядя сердито на спину Мак—Уэ, который сидел, склонившись над тарелкой с бобами, и, ничего не подозревая, уплетал их с большим аппетитом.

— Посмей он только сделать что–нибудь, — мы научим его приличному обращению.

Но с рыжим Мак—Уэ ничего нельзя было поделать, так как все права были на его стороне.

Весь лагерь был у ног Розы—Лилии. Но ей этого было мало. Ей хотелось, чтобы этот огромный, суровый, рыжеволосый человек с сердитыми серыми глазами и громким голосом был также ласков с нею. Ей хотелось, чтобы он брал ее на руки и сажал к себе на колени, чтобы складным ножом вырезывал ей из дерева такие же лодочки и ящички и таких же чудных собак и кукол, какие ей вырезывали Джонсон и все дровосеки. В присутствии Джонсона она часто капризничала, так как была уверена, что он верный ее раб. И к тому же — приходится, к сожалению, сознаться в этом — она в глубине души своей никак не могла простить ему бельма на глазу. Впрочем, она благосклонно разрешала ему играть с ней. Ко всем остальным обитателям лагеря, кроме хозяина, на которого смотрела с благоговейным страхом, она относилась одинаково ласково и беспристрастно. Но мечтала она об одном: обратить не себя внимание рыжего Мак—Уэ.

После ужина дровосеки обыкновенно набивали свои трубки, закуривали их, и кто–нибудь затягивал песню, одну из тех бесконечных, однозвучных песен, которые поют все дровосеки.

Одни из этих песен чувствительны, другие религиозны, но попадаются между ними до того грубые по своим выражениям, что вас может бросить от них в жар. Грубые песни пользуются такою же любовью в лагере, как и чувствительные, поражая вас своим простодушием. Самые скромные дровосеки поют их, так как не сознают, по–видимому, всей чудовищности их смысла. Ни одна из таких песен, как бы по общему согласию, не пелась в лагере со времени появления в нем Розы—Лилии.

И вот, когда дровосеки пели или курили, или шутили, Роза—Лилия переходила от одного к другому, и крошечная фигурка ее смутно мелькала в наполненной густым дымом комнате, еле освещенной двумя масляными лампами. Дровосеки откладывали в сторону трубки и, взяв ее на колени, ласково гладили большими заскорузлыми руками ее шелковистые белокурые кудри и рассказывали ей на ушко лесные сказки, чтобы позабавить ее. Просидев спокойно каких–нибудь минуты две на коленях у одного, она слезала и направлялась к следующему. Добравшись наконец до того места, где сидел обыкновенно рыжий Мак—Уэ, закинув одну ногу на другую и прислонившись к спинке скамейки, она останавливалась на несколько минут и стояла, улыбаясь и надеясь, что он заметит ее. Затем она подходила ближе и, не говоря ни слова, прислонялась к его колену, ласково заглядывая ему в лицо. Если Мак—Уэ пел в это время, — а он был отличным певцом, — он так погружался в свое пение, что не замечал Розы—Лилии, и она уходила, с удивлением посматривая на него, и отправлялась искать утешения у своих верных приверженцев. Но когда Мак—Уэ не пел, он бросал на нее суровый взгляд своих сердитых серых глаз и, пощипывая лохматые брови, грубо спрашивал ее:

— Что тебе нужно, плакса?

Услышав грубый голос и увидев сердитые глаза, девочка уходила в другой конец комнаты, причем по щечкам ее катились иногда крупные слезы. Всякий раз после такого опыта отправлялась она к Джимми Бракетту, который старался успокоить ее чем–нибудь сладким, бросая при этом убийственные взгляды на Мак—Уэ. Но Мак—Уэ отвечал на них презрительной усмешкой, словно гордясь тем, что досадил девочке. Он случайно открыл, что слово «плакса» может всегда избавить его от Розы—Лилии. Девочка не любила, когда ее называли плаксой. К тому же он выражал этим протест против нежностей, которые расточались ей остальными.

Как ни возмущалась Роза—Лилия таким грубым отношением к себе, она забывала его, как только снова видела Мак—Уэ. Каждый вечер пыталась она взобраться к нему на колени или обратить на себя его внимание и каждый вечер уходила от него смущенная. Но ей удалось пристыдить Мак—Уэ. Однажды он, как и всегда, повторил свой обычный вопрос:

— Что тебе нужно, плакса?

Губы Розы—Лилии дрогнули, но она на этот раз не тронулась с места.

— Меня зовут не плаксой, — ответила она, — а Розой—Лилией. Я хотела попросить вас взять меня на колени на одну только минуточку, самую крошечную минуточку.

Мак—Уэ, застигнутый врасплох, со смущенной улыбкой оглянулся кругом. Но тут же вспыхнул от досады. В комнате наступило молчание, и он почувствовал, что все настроены против него. Он, нахмурив брови, взглянул на Розу—Лилию. Затем, пробормотав: «Не возьму я тебя!», вскочил со скамьи и грубо оттолкнул от себя девочку.

— Он злее черта! — пробормотал Берд Пиджон, обращаясь к Джонсону и с негодованием плюнув на пол. — Я думал, он прибьет малютку, так страшно посмотрел он на нее.

— Пусть только попробует! — проворчал сквозь зубы Джонсон, приняв такой вид, что даже в слепом глазу его можно было прочесть угрозу.

Два вечера подряд обходила сурового дровосека Роза—Лилия, но на третий опять подошла к нему. Мак—Уэ сразу заметил ее намерение и поспешил затянуть песню во всю глотку.

В песне этой было много грубых выражений. Джонсон насупился. Он знал, что Мак—Уэ запел именно эту песню, чтобы поиздеваться над ребенком. Джонсон забыл, что девочка не могла понять ни единого слова из всей этой песни. Вскочив со своего места у очага, он крикнул через всю наполненную дымом комнату:

— Молчи, рыжий!

Пение смолкло. Все вопросительно взглянули на Джонсона. Несколько минут длилось молчание. Но вот Мак—Уэ поднялся наконец со своего места. Брови его были нахмурены, глаза сердито устремлены на Джонсона.

— А тебе… какое дело до того… что я пою? — спросил он, подняв руку и растопырив свои огромные пальцы.

— Я тебе покажу, какое… — начал Джонсон взволнованно.

Но тут вмешался сам хозяин. Дэви Леган был человек нрава спокойного, а между тем умел держать весь лагерь в своих руках. К тому же он был человек справедливый, а ссору начал Джонсон.

— Замолчи, Джонсон! — строго сказал Леган. — Если в этом лагере суждено быть драке, то начну ее я… Не забывайте этого, ребята!

Мак—Уэ хмуро взглянул на него.

— Ты наш хозяин, Дэви Леган, и я согласен на все, что ты сделаешь, — сказал он. — Позволь прежде всего спросить тебя, как хозяина: лагерь это у нас или церковь? Джонсон может убираться к черту!.. Но если ты скажешь мне, чтобы я ничего не пел, кроме молитв, так я тебе скажу, что эта песня — моя молитва. Не нравится она вам, так я отправлюсь в такой лагерь, где дровосеки — мужчины, а не бабы–кормилицы.

— Твое дело, Мак—Уэ! — отвечал хозяин. — Я вполне понимаю тебя, понимаю, почему ты недоволен тем, что Джонсон так грубо прервал тебя. Он не имел права ни останавливать твоего пения, ни бранить тебя. У нас здесь не церковь. Ребята имеют полное право ругаться, как им угодно. Без этого никак нельзя. Да разве можно заставить кого–нибудь ходить на цыпочках и складывать губки бантиком ради какой–то там крохотной белокурой малютки, которая ясным солнышком загорелась у нас в лагере? Какой тут смысл? Я прошу тебя только не говорить скверных слов при девочке. Вот все, что я хотел сказать. На этом и покончим.

Все остались довольны речью хозяина, кроме Джонсона, но он вынужден был казаться довольным. Несколько минут длилось глубокое молчание. Оно было нарушено нежным голосом Розы—Лилии, которая все время стояла с заложенными за спину руками и, пока хозяин говорил, смотрела на него с благоговейным вниманием.

— Что вы сказали, Дэви? — спросила она.

— Все равно не научишься тому, что он сказал, — прервал ее Джонсон и, взяв ее на руки, отнес в спальню, чтобы уложить спать. Громкий взрыв хохота раздался ему вслед. Смех этот избавил Дэви Легана от ответа.

С тех пор Роза—Лилия стала избегать Мак—Уэ, хотя делала это с таким видом, который ясно указывал на то, что тут не обошлось без советов Джонсона и Джимми Бракетта. Тем не менее она часто с упреком посматривала не него, но всегда издали. Но на Мак—Уэ не действовали ее взгляды. Он, собственно говоря, ничего не имел против нее и желал только, чтобы она держалась подальше от него.

Но Роза—Лилия не считала себя побежденной.

III

Продолжительная зима, какая всегда бывает в северных лесах, близилась к концу. Снег на открытых местах становился в полдень до того рыхлым, что лошади с трудом тащились по дороге. Дровосеки работали с лихорадочной поспешностью, чтобы вовремя, пока не испортились окончательно дороги, доставить бревна к берегу реки. Теперь дровосеки очень уставали к вечеру и после ужина спешили, на койки, потому что им хотелось спать и было не до песен. Роза—Лилия огорчалась, что никто из дровосеков не обращает на нее внимания, кроме Джимми Бракетта и всегда верного ей Джонсона. Она забыла оскорбление, которое нанес ей Мак—Уэ, и ей снова захотелось сделать его своим другом. Но Мак—Уэ по–прежнему оставался твердым и непреклонным, как камень.

Но вот сама судьба стала неожиданно на сторону Розы—Лилии. Толстый сухой сук, сломанный и подброшенный на воздух падающим деревом, так сильно ударил Мак—Уэ, что он потерял сознание, и его с окровавленной головой снесли в хижину. Хозяин, хирург–самоучка, обмыл ему рану и зашил ее. Он приказал затем уложить раненого на собственную свою койку, заявив при этом, что Мак—Уэ останется здоровым и невредимым, так как таких, как он, не легко убить.

Прошло несколько часов, и Мак—Уэ наконец пришел в сознание. В эту минуту вблизи него никого не было, кроме Розы—Лилии. Сердце девочки было полно жалости, и она, стоя подле койки, тихо бормотала: «Бедный, бедный дядя Мак—Уэ! Как мне его жаль!» И она медленно качала головкой, слегка поглаживая бессильную теперь руку, лежавшую поверх одеяла.

Мак—Уэ полуоткрыл глаза, и взгляд его упал на голову Розы—Лилии, склонившуюся над его рукою. Губы его судорожно искривились, и он закрыл глаза. Но к удивлению своему почувствовал себя довольным. В комнату вошел Джимми Бракетт и поспешно увел девочку. «Кажется, он боится, что я ударю ее», смутно мелькнуло в голове Мак—Уэ.

Долго лежал он так, неясно сознавая, что делается кругом него. Наконец он открыл глаза, ощупал повязку на голове и попросил пить таким голосом, который мало походил на его обыкновенный, грубый голос. На зов к его удивлению откликнулась Роза—Лилия. Крошечными ручками своими притащила она оловянную кружку с водой и, осторожно подняв ее, поднесла к губам больного. Но ей трудно было напоить его, а ему трудно было привстать, чтобы напиться. В комнату, к счастью, зашел в это время Джимми Бракетт, а вслед за ним и сам хозяин. Девочке больше не пришлось ухаживать за больным. Хозяин приподнял Мак—Уэ, чтобы он мог напиться. Выпив с лихорадочной жадностью полкружки, Мак—Уэ слабым голосом заявил, что чувствует себя совсем хорошо.

— Счастливо ты отделался, Мак—Уэ, — весело сказал ему хозяин. — Надо было видеть тот сук, что ударил тебя. Не легко убить тебя, Мак—Уэ!

Рука Мак—Уэ бессильно свесилась с койки, и он почувствовал вдруг, что крошечные тонкие пальчики нежно гладят ее, что к ней прикасаются мягкие губки. Испытанное им при этом ощущение было так ново, что он даже не мог ответить на шутку хозяина.

К вечеру Мак—Уэ сделалось несравненно лучше, и он настоял на том, чтобы его перенесли на собственную его койку, утверждая, что ему не по себе в этом шкапу. На следующий день он собрался идти на работу, но хозяин был неумолим, и Мак—Уэ еще два дня оставался в заключении.

В течение всего этого времени Роза—Лилия, следуя строгому внушению Бракетта, не подходила к больному, чтобы не надоедать ему. Мак—Уэ ничего не делал. Он только курил и что–то строгал ножичком. Занимался он этим очень прилежно, но никому не показывал, что делает. Кончив строгать, он взял в кухне небольшую жестяную чашку и поставил на плиту, налив в нее темную пахучую жидкость из табачного сока и чернил. Роза—Лилия умирала от любопытства, особенно когда увидела, что он снял бусы, украшавшие его табачный индейский кисет, который он всегда носил с собою. Но она не смела подойти близко, чтобы лучше рассмотреть таинственную работу.

На следующий день Мак—Уэ снова отправился в лес, но только после завтрака и много позже других. Роза—Лилия стояла у дверей, когда он проходил мимо нее. Она взглянула на него ласково, очаровательно улыбнулась ему. Мак—Уэ не взглянул на нее, и лицо его было по–прежнему сурово, но, проходя мимо, он что–то сунул ей в руку. К великому восторгу своему она увидела маленькую темно–коричневую деревянную куклу с двумя очень искусно вставленными глазами из белых бус, с черными посредине зрачками.

Роза—Лилия крепко прижала к груди свое сокровище. Сначала она хотела показать куклу Джимми Бракетту, но в ту же минуту она инстинктивно почувствовала, что этого не следует делать. Подарок дан был украдкой, и она должна хранить его в тайне. Она унесла куклу и спрятала ее на своей койке, но приходила туда несколько раз в течение дня, чтобы полюбоваться ею. Вечером она унесла ее оттуда и присоединила к остальным своим игрушкам. Она ни слова не говорила Мак—Уэ, но играла с куклой так, чтобы он мог видеть это. С этих пор она не спускала с рук своего «маленького негритенка».

Нежность, которая пробудилась было в душе Мак—Уэ, вся вылилась в этом подарке, и он снова не замечал существования ребенка. Роза—Лилия тоже больше не старалась обратить на себя его внимание. Ей было довольно той тайны, которая существовала теперь между ними. Жизнь в лагере шла гладко и спокойно, все были заняты и ни о чем больше не думали, кроме своего дела.

Весна в тот год была ранняя и быстрая; теплые дожди, сменяющиеся жаркими солнечными лучами, быстро съедали снег.

Лед скоро прошел под напором вздымавшихся вод Оттакунзиса, и со всех пристаней понеслись наперегонки черные толпы бревен, стремившихся вниз по реке. Река делала крутой узкий поворот возле лагеря Конроя. Место это было скверное и при низкой воде, а во время весеннего разлива превращалось в бурный поток, наводящий ужас даже на привычных сплавщиков. Дровосеки постоянно наблюдали за этим изгибом во время сплава леса, чтобы в нем не образовалась запруда.

И вот, несмотря на самые невероятные усилия Дэви Легана и всех остальных дровосеков, бревна стали задерживаться в этом изгибе. Стремительное течение втыкало бревна в берег. Запруда образовалась в самой середине потока, куда не рискнул бы отправиться ни один из дровосеков. Не прошло и нескольких минут, как вся поверхность реки, от одного берега и до другого, покрылась бревнами, среди которых бурлили и пенились потоки воды, взлетая вверх и рассыпая во все стороны молочно–белые брызги. Бревно за бревном вытаскивали дровосеки, стоя на берегу, но сплошная масса бревен посреди реки не трогалась с места. Прибывающие сзади бревна образовали как бы рамку по краям ее и еще плотнее сжали реку, преградив окончательно путь течению. Страшный шум и грохот перешли вдруг сразу в мелкую и однообразную трескотню. Бревна, покрывавшие поверхность реки от одного берега до другого, преградили окончательно путь воде, которая стала подниматься с невероятной быстротой, угрожая затопить всю долину и смыть до основания лагерь.

Увидя грозящую опасность, хозяин схватил топор и, проложив себе путь среди чудовищной путаницы бревен в самом начале запруды, где бурлили и пенились потоки воды, выбрался на самую середину потока. Опытный глаз сразу указал ему, как можно при помощи ударов топора то в одном, то в другом месте пустить по реке большие бревна — «замочные», как их называют дровосеки, потому что они прочно удерживают на месте весь сплав. Отметив все эти бревна топором, он вышел на берег и спросил, не найдется ли двух охотников, которые согласились бы отрубить эти бревна от того места, где они застряли.

Борьба с запрудами — опасная задача. Она настолько опасна, что для нее ищут всегда охотников. Дэви Леган давно уже прославился своими подвигами при уничтожении запруд. На вызов его отвечали согласием все неженатые дровосеки, за исключением Джонсона, слепой глаз которого не позволял ему брать на себя таких опасных обязанностей. Хозяин выбрал Берда Пиджона и Энди Уайта — опытных сплавщиков, умеющих хорошо владеть топором.

Поплевав себе хорошенько, на ладони, молодые люди схватили топоры и с веселым, бодрым видом прыгнули с берега на самое основание запруды. Глаза всего лагеря со страхом и любопытством следили за ними. Люди эти совершали поистине героический подвиг, равный которому можно встретить разве только на поле битвы. Спокойно и хладнокровно, не боясь смерти, рубили они бревна. Обязанность их заключалась в том, чтобы отрубить застрявшие в земле концы бревен и затем в самую последнюю минуту постараться надуть злую судьбу и прыгнуть обратно на берег.

Не успели они еще перерубить всех бревен, как опытный глаз хозяина заметил, что бревна начинают отделяться у верхней окраины. Громкий предостерегающий крик его покрыл собою оглушительный грохот воды. В ту же минуту по всему пространству, покрытому бревнами, пронесся, гул, какой бывает при подземных ударах, заглушающий все другие звуки. Рубившие бревна дровосеки успели прыгнуть обратно на берег в ту самую минуту, когда запруда под ними начала разъединяться.

И вдруг раздался крик ужаса… Сердца дровосеков замерли от испуга. В тридцати шагах от них и в десяти от берега дровосеки увидели на бревне Розу—Лилию. Никем не замеченная, весело пробралась девочка на бревна, чтобы набрать себе смолы. Не успела она это сделать, как бревна пришли в движение, и ее охватил такой ужас, что она не попыталась даже вернуться на берег, а бросилась на бревно и, уцепившись за него ручонками, подняла отчаянный крик.

Стон ужаса пронесся по воздуху. Приближался тот страшный миг, когда поверхность помоста должна была разъединиться на части. Всякому опытному глазу было ясно видно, что к ребенку нет никакой возможности пробраться. Попытка спасти девочку была бы безумием. Дровосеки бросились к окраине берега, но тотчас же отскочили назад от едва не налетевших на них бревен. Остался один Джонсон. Как безумный, прыгнул он на ближайшее бревно, но тут же поскользнулся и упал. Несмотря на отчаянное сопротивление, он был подхвачен десятком рук и вытащен на берег.

В ту минуту, когда упал Джонсон, послышался чей–то безумный крик, и мимо дровосеков мелькнула гигантская фигура Мак—Уэ. Он прыгнул далеко на бревна. С необыкновенною ловкостью и уверенностью перепрыгивал Мак—Уэ с одного раскачивающегося бревна на другое, сворачивая то в одну, то в другую сторону, пока не добрался до бревна, за которое держалась ручонками Роза—Лилия. Он схватил ее за платье и сунул под мышку, словно куклу. Повернувшись обратно, он балансировал с минуту на месте и затем огромными скачками понесся к берегу.

Берег огласился громкими криками радости и удивления. Но дровосеки тут же смолкли, увидя, как бревно, плывшее на пути Мак—Уэ, поднялось одним концом вверх, ударило его и столкнуло в бурливший водоворот потока. С нечеловеческими усилиями выбрался Мак—Уэ из воды весь мокрый и, взобравшись на следующее бревно, твердыми, большими скачками пустился снова к берегу. В этот раз не слышно было ни единого звука. Дровосеки ждали, затаив дыхание. Они видели, что обычно красное лицо Мак—Уэ, было бело, как известь. Оставалось всего каких–нибудь два фута до берега, когда одно из бревен, на которое он собирался прыгнуть, вильнуло вдруг в сторону и Мак—Уэ, перевернувшись в воздухе, изо всех сил хлопнулся боком поперек бревна. К нему навстречу бросились хозяин, Бракетт и еще два дровосека. Они схватили его. Бревна колотили их со всех сторон, но они не обращали на ушибы никакого внимания и вместе с драгоценной ношей вытащили Мак—Уэ на берег. Не успел он ступить на землю, как свалился без чувств, продолжая так крепко держать девочку под мышкой, что ее насилу освободили из его объятий.

Роза—Лилия, которую кто–то из дровосеков взял на руки, дрожала всем телом от ужаса. Но она была жива и здорова. Увидя Мак—Уэ, лежащего неподвижно с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом, она рванулась из державших ее рук. Она подбежала к своему спасителю и, опустившись подле него на колени, схватила крошечными ручками его побледневшее лицо и принялась целовать его. Мак—Уэ открыл глаза и с трудом приподнялся на одном локте. Смущение появилось на его лице, когда он увидел стоявших кругом дровосеков. Взглянув затем на Розу—Лилию, он улыбнулся и ласково прижал ее к себе.

— Я очень… рад… что… — начал он, с трудом выговаривая слова.

Не успел он еще кончить, как глаза его сразу изменились, и он с хриплым криком упал навзничь.

Джимми Бракетт, не обращая внимания на сопротивление и плач Розы—Лилии, схватил ее на руки и понес в лагерь.

РОГА КАРИБУ

Ровные пустынные берега тесно обступали уединенное озеро. Его ясная поверхность отражала, как в зеркале, безоблачное красновато–оранжевое небо. Далеко за лесом только что скрылось солнце. Один берег озера был голый, безлесный, а другой был покрыт низкими, темными и плотными рядами сосен, которые подходили почти к самой воде. От лесистого берега в озеро врезывался песчаный мыс, на самом конце которого стоял, как вылитый из бронзы, исполинский лось, подняв вверх свою великолепную большую голову. Его морда была вытянута вперед. Казалось, животное хотело бросить кому–то громкий вызов. Широкие и плоские рога его были откинуты назад.

Невдалеке горел костер, у которого сидел охотник и любовался прекрасным силуэтом лося. Осторожно протянув руку, он взял ружье и свернутую из березовой коры трубу и тихо, как змея, пополз в чащу молодых сосен. Здесь он поднялся на ноги и скользнул дальше в лес.

Но в то же мгновенье животное, как бы почуяв невидимого врага, бесшумно скрылось среди ветвей.

Небольшой костер скоро погас совсем, оставив после себя лишь холмик белой золы. Наступила ясная ночь, безветренная, холодная, полная запаха сосен, лавровых ягод и папоротника. Охотник знал, что к утру будет мороз.

Мало–помалу окутанный мраком мир, который казался таким пустынным и безмолвным, стал постепенно населяться незримой и тайной жизнью; все вокруг преследовало друг друга, любило, пугалось, дрожало, наслаждалось или мстило. А между тем не слышно было ни одного звука кроме раздававшегося изредка загадочного шуршания сухих листьев или таинственного бульканья воды у далеких, поросших зеленью берегов.

Охотник, старавшийся идти по лесу так же бесшумно, как ходят дикие звери, скоро добрался до чащи сосен, из–под опущенных ветвей которых он мог видеть весь песчаный мыс. Он был разочарован, но не удивлен, когда заметил, что огромный лось скрылся. Усевшись спиной к небольшому дереву и положив на колени ружье и трубу из березовой коры, он принялся ждать с тем неутомимым терпением, которое труднее всего во всякой искусной охоте. Вокруг него, пользуясь тишиною ночи, появились откуда–то лесные мыши и завели свои игры, тонко пища и почти неслышно топоча ланками по сухим иглам и листьям.

Но вот над ровным темным горизонтом за озером показались первые бледные проблески восходившей луны. Охотник поднес к губам березовый рог и затрубил. Из трубы вырвался причудливый дикий и полный страстного призыва звук, словно голос пустыни, жаждавшей жизни и любви.

Два раза прозвучал этот странный зов, потом человек снова принялся ждать, с трепетом прислушиваясь ко всякому шороху.

Охотник знал, что, вызывая лося, всегда надо быть готовым ко всякой неожиданности. Потревоженный лось может конечно откликнуться: он просунет из чащи кустарников свою увенчанную рогами голову и горящими глазами начнет высматривать подругу, на зов которой он поспешил. Он может смутно почувствовать, что его обманули, и бесшумно скроется во мраке. Он может вообразить, что другой лось передразнил его. И тогда он бросится вперед, потрясая рогами, ломая кустарники и дико крича. Бывает и так, что на призыв может прибежать не самец, а злобная, обезумевшая от ревности самка, готовая затоптать копытами ненавистную соперницу. Наконец охотнику грозит еще большая опасность: может появиться старый сильный медведь, который, думая, что перед ним лось, прыгнет на охотника и одним ударом могучей лапы свернет ему шею. Человеку было от чего волноваться. Медведь, собираясь напасть, не предупреждает о своем намерении, ничем не дает знать о своем приближении. И охотник держал поэтому ружье наготове, зная, что в течение долгой холодной ночи может и ничего не произойти и что его зов не найдет отклика в залитом лунным светом воздухе.

Прошло довольно много времени после того, как человек протрубил в свой рог из березовой коры. Он сидел неподвижно, но если бы он взглянул назад, через плечо, то увидел бы тень, которая, делаясь все яснее, превратилась постепенно в исполинского лося, стоявшего как раз позади того небольшого дерева, к которому охотник прислонился спиной. Он увидел бы огромные развесистые рога, большую длинную голову, отвислую мягкую морду и маленькие глаза, которые сверкнули внезапной яростью, когда заметили притаившегося в засаде врага. Но гнев животного сменился тотчас же более разумной осторожностью: огромный зверь расплылся во мраке, а человек никогда не узнал, что и за ним тоже наблюдали.

В лесу прозвучал новый призыв. Громко и протяжно несся он по воздуху, незаметно переходя в нетерпеливые, настойчивые и полные ласки звуки. Когда труба умолкла, из темной чащи донесся треск ветвей, словно кто–то торопливо бежал к открытому месту. Охотник был смущен. Лось, спешащий в ответ на зов, старается избегать вероломного шума и появляется почти всегда неслышно. С сильно бьющимся сердцем человек склонился вперед, внимательно всматриваясь в песчаный мыс. К своему удивлению, он увидел не лося, а небольшую серую самку–карибу, которая казалась почти белой при свете восходившего месяца. Вслед за нею вышла другая самка, больше и темнее первой, и наконец красивый самец–карибу. Нежно и заманчиво прозвучал новый призыв, но никто из животных не обратил на него внимания. Самец–карибу, уже имевший двух подруг, не интересовался влюбленной самкой, хриплый голос которой звучал вдали.

Самец был прекрасно сложен. Светло–серая голова его, шея и плечи казались белыми, а туловище было бурое. Но рога его, хотя и развесистые, были так неправильно и неровно развиты, что охотник, которому нужна была только голова животного, не решился стрелять. Он надеялся найти рога получше, так как по охотничьим законам страны он имел право убить только одного карибу.

Несколько минут самец стоял неподвижно, устремив глаза на озеро и как бы собираясь его переплыть. Самки, вооруженные рогами поменьше, следили за ним с почтительным вниманием. Вдруг раздался стремительный треск среди кустарников, и маленькое стадо обернулось, желая видеть, кто к нему приближался. Через несколько мгновений сквозь кусты прорвался второй самец, почти такой же величины, как и первый, но гораздо темнее. Добежав почти до половины песчаного мыса, он остановился, захрапел и воинственно крикнул.

У нового пришельца были такие великолепные рога, что охотник даже забыл выстрелить. Белоголовый самец, удивленный неожиданным вызовом, в недоумении помахивал своими большими ушами. Затем в нем проснулась ревность. Кровь сразу ударила ему в голову. Оттолкнув своих подруг, преградивших ему дорогу, он с бешеным храпом ринулся навстречу противнику.

Опустив головы и засунув морды между коленями, враги, потрясая рогами, яростно столкнулись друг с другом. Стук их крепких рогов разнесся по всему лесу. Почти одинаковые, оба карибу одинаково вынесли натиск. Они, правда, при этом пошатнулись, но сразу оправились и снова укрепились на ногах, продолжая толкать друг друга, взрывая копытами песчаную почву.

Затем они оба одновременно отскочили друг от друга. Несколько мгновений они рассматривали друг друга, выставив вперед рога. Большеглазые самки тихо помахивали ушами и равнодушно глядели на побоище.

Вдруг темный самец сделал вид, что хочет обойти своего противника. Свернув вправо, он внезапно бросился вперед. Но белоголовый карибу был опытным борцом и не позволил провести себя такой уловкой. Он сразу устремился навстречу своему врагу. Снова застучали рога. Опять лесную тишину нарушил бешеный храп противников, толкавших друг друга и взрывавших копытами песок. Внезапно одна из задних ног белоголового самца попала в яму. Сбитый на минуту с позиции, он уступил врагу, который оттеснил его почти к самому краю воды. С неимоверными усилиями ему удалось однако оправиться. Благодаря счастливой случайности он даже вернулся на прежнее место. Животные остановились, чтобы перевести дыхание. Шансы их на исход битвы снова стали одинаковыми.

Белоголовый самец, судя по строению его рогов, был старше и, следовательно, искуснее в борьбе. Он сделал резкое движение, чтобы освободить свою голову, и прыгнул в сторону. Заметив хитрость белоголового карибу, темный самец яростно бросился вперед. Не встретив ожидаемого сопротивления, он споткнулся и упал на колени. Белоголовый карибу, почувствовав свое преимущество, сразу переменил первоначальный план и стремительно накинулся на противника. Тот на минуту растерялся, увидя над собой могучие плечи соперника.

Казалось, белоголовый самец должен победить. Ему оставалось только свалить врага, освободить свои рога, воткнуть их в бок несчастного темного карибу и втоптать его копытами в песок. Но он вдруг сам пошатнулся и медленно попятился назад. Воспользовавшись этим, его враг поднялся на ноги. Оба они снова стояли друг против друга, фыркали, храпели, толкали один другого, обливались потом, но ни один из них ни на дюйм не отходил от другого.

— Ну, теперь им не расцепиться! — тихо пробормотал охотник.

И был прав. Рога бойцов тесно переплелись. Но животные не сразу поняли свое печальное положение. Когда одно из них попыталось отступить назад, чтобы снова возобновить нападение, ему показалось вполне естественным, что противник с бешенством последовал за ним. Самки, заметив, что оба карибу без конца кружатся на одном и том же месте, видя, что борьба приобретает какой–то странный характер, с неодобрительным видом отошли к краю песчаного мыса. Только во время передышки враги сразу поняли, в какую беду они попали, и для проверки одновременно попятились назад. Сообразив наконец, в чем дело, они принялись с бешенством тащить друг друга, стараясь во что бы то ни стало расцепить свои рога.

Но все было напрасно. Крепки рога карибу. Враги не могли ни выпрямить свои шеи, ни поднять свои головы.

Положение белого самца было немного лучше, чем темного. Он был сильнее своего соперника и мало–помалу дотащил его до того места на песчаном мысу, где стояли обе самки. Заметив приближение сцепившихся бойцов, самки с негодующим фырканьем пустились бежать и скрылись в лесу. Задняя часть тела белоголового самца соскользнула с окраины мыса, а задние его ноги очутились на глубине двух футов в воде. Это снова разъярило его. С неимоверными усилиями он выбрался из воды, и немного оправившись, принялся свирепо толкать темного карибу, который едва стоял. Вскоре темный очутился у опушки леса, где одна из его задних ног запуталась в кустарнике. Несчастный был так измучен, что копыта его поскользнулись, и он опустился задом на песок. Обезумев от отчаяния, он пытался защищаться ударами своих ног, но это не принесло ему никакой пользы, и в конце концов он свалился на бок. Белоголовый самец, тоже ослабев, упал вслед за ним, и оба они лежали рядом, тяжело и шумно дыша.

Тогда охотник отложил в сторону свою трубу из березовой коры. Он собирался выйти из засады, чтобы сострадательным ударом ножа прекратить страдания животных. Но неожиданное препятствие помешало ему исполнить свое намерение. Оказалось, что не он один был зрителем этой странной борьбы.

Из чащи леса вышел вдруг большой черный медведь. Он бросился к обессилевшим карибу и, подняв свою огромную лапу, одним ударом размозжил шею белоголового самца. Затем он двинулся ко второму, который с отчаянием смотрел на него, и принялся медленно, с наслаждением, рвать его тело.

Но из лесу блеснул огонь. Медведь, простреленный в спину разрывной пулей охотника, рухнул на поджатые передние ноги своей жертвы. Человек вышел из засады и, вынув нож, твердой рукой перерезал горло раненого самца.

Несколько минут охотник стоял неподвижно и смотрел на трупы лесных великанов. Затем взор его скользнул по зеркальной поверхности воды и по ровным пустынным берегам озера. Какой странной показалась ему внезапно наступившая тишина и вся эта местность, освещенная бледным сиянием луны. Торжество, недавно переполнявшее его сердце, исчезло. Он чувствовал омерзение к самому себе при виде нелепой груды мертвых тел, лежавших среди спокойной прекрасной природы. Обойдя трупы кругом, он сел спиною к ним на бревно и закурил трубку.

МИССИС ГАММИТ И ЕЁ СВИНЬЯ

Мистер Беррон, одолжите мне ружье, — сказала миссис Гаммит, появляясь неожиданно в дверях конюшни, где сидел Джо Беррон и чинил упряжь. На миссис Гаммит была короткая юбка из домотканой бумажной материи и темный лиф, а на голове красная шляпа, сдвинутая назад. Из–под шляпы виден был покрытый потом лоб и растрепанные прямые, жесткие, желтоватые волосы с проседью.

— А зачем вам понадобилось ружье, миссис Гаммит? — спросил охотник, не выказывая однако ни малейшего удивления.

Три месяца уже не видал он миссис Гаммит, но знал, что она живет недалеко, по ту сторону горного кряжа, в семи–восьми милях от него, считая по полету ворон, и, следовательно, является его ближайшей соседкой.

— Медведи повадились вдруг ко мне, — ответила она. — Забираются по ночам в огород и роются там. На днях стащили белую хохлатую курицу со всеми яйцами, из которых должны были вылупиться цыплята в следующий понедельник. Стащили утку, а вчера ночью приходили за свиньей.

— Неужели и ее стащили? — с участием спросил Джо Беррон.

— Нет, — ответила миссис Гаммит решительно. — Не добрались. Напугали только… Все ходили кругом сарая да нюхали, отыскивая, куда влезть. Я слышала в поселке, будто медведи до страсти любят свинину. Моя свинья подняла такой визг, что разбудила меня, а я принялась тогда кричать из окна. Медведь большой такой, черный, сейчас же удрал за сарай. У меня дома нет никакого оружия, кроме метлы, и медведю, конечно, удалось удрать. Сегодня хочу разделаться с ним. Одолжите мне ружье.

— Пожалуйста, — согласился охотник. — Но приходилось ли вам когда–нибудь стрелять из ружья? — спросил он вдруг, собираясь идти в хижину за ружьем.

— Не могу сказать, чтобы приходилось, — ответила миссис Гаммит с оттенком некоторого пренебрежения в голосе. — Но я видела, как стреляют… Невелика наука, по–моему, всякий научиться может.

Джо Беррон засмеялся и отправился в хижину за ружьем. Он вполне доверял ловкости своей посетительницы и был уверен, что медведи пожалеют, что повадились к ней. Скоро он вернулся и передал ей старинное ружье, которое она небрежно схватила, словно метлу. Когда же он подал ей рог с порохом и небольшой мешочек с пулями, она не сразу решилась взять их.

— А зачем это? — спросила она.

Джо Беррон серьезно взглянул на нее.

— Миссис Гаммит, — сказал он, — я знаю, что вы со всем можете справиться, как любой мужчина, и даже, пожалуй, лучше. Но дело в том, что вы воспитывались не среди лесов и не можете поэтому знать, как заряжаются ружья. Людям, выросшим в городе, как вы, приходится рассказывать, как надо обращаться с ружьем. Это ружье не заряжено. Вот тут порох и пули для заряда. А это вот пистоны, — прибавил он, вынимая из кармана брюк небольшой жестяной коричневый ящичек.

Миссис Гаммит смутилась, поняв свое невежество, хотя в то же время почувствовала себя польщенной упоминанием о своем городском происхождении. Впрочем, город, в котором она родилась и выросла, состоял из семи домов и одной лавки.

— Да, пожалуй, будет лучше, если вы покажете мне, как надо зарядить эту штуку, — скромно сказала она.

И зоркие серые глаза ее не упустили ни малейшей подробности, когда охотник забивал заряд и показывал ей, куда надо вложить пистон, когда ей понадобится пустить в ход ружье.

— Остальное вам, разумеется, известно, — сказал в заключение Беррон, прикладывая ружье к плечу и искоса смотря на ствол ружья. — Закройте один глаз и цельтесь так, чтобы попасть позади лопатки… какой хотите. Не будет тогда медведь больше трогать ни вашей свиньи, ни вашего огорода. Запомните, миссис Гаммит, что в это время года медведи сильно жиреют от черники и мясо у них как свинина, даже лучше.

Когда миссис Гаммит, возвращаясь домой, шла среди тихого, безмолвного леса, продолжая держать ружье, словно метлу, она нисколько не сомневалась, что может бесстрашно встретиться лицом к лицу и расправиться с самым громадным обитателем леса. Она верила в себя и не без основания, так как в нее верил не только родимый поселок ее, но и поселенцы здешних лесов. Когда ей исполнилось шестьдесят лет и она унаследовала от единственного своего брата–холостяка небольшую ферму, находившуюся в пустыне, никто не усомнился в том, что она будет вести жизнь охотника и пионера. Если миссис Гаммит и леса не сойдутся в чем–нибудь, то тем хуже для лесов.

И действительно, в течение двух с половиною лет все шло, как по маслу. Уединенная жизнь нисколько не смущала миссис Гаммит, которая была вполне довольна своим собственным обществом. Хозяйство ее состояло из двух быков, приученных к ярму, пестрой коровы, один рог которой торчал вверх, а другой вниз, серого кота, индюка и двух индюшек, подававших большие надежды, кур — бурых, черных, белых, красных и крапчатых, жирной утки, доставлявшей ей одно только разочарование, и белой свиньи, составлявшей ее гордость. Что удивительного, если она не чувствовала себя одинокой, имея возможность разговаривать со всеми этими животными? К тому же силы окружающей ее дикой природы, как бы признав в ней женщину, которая может пробить себе дорогу, снисходительно относились к ней. Капризные и невероятно ранние морозы северной области щадили ее огород. Ее цыплята не болели типуном. Дикие кошки, куницы и лисы оставили ее ферму в покое. И вдруг появились медведи…

Ферму миссис Гаммит посещал всего один медведь, но он оказался так неутомим, любопытен и изобретателен, что в воображении миссис Гаммит он умножился в несколько раз. Когда она говорила Джо Беррону, что медведи становятся нахальными и не дают ей житья, она забыла, что дело идет об одном угрюмом, с истрепанной шерстью медведе, умудренном годами и опытом. Медведь этот случайно получил воспитание, какое редко выпадает на долю его товарищей, бродящих по пустынным лесам. Несколько лет он провел в плену в поселке, расположенном далеко южнее долины Куэх—Девик. Затем он прожил довольно долго в кочующем зверинце, откуда освободился благодаря крушению поезда, отделавшись при этом только потерей глаза.

В плену он научился глубоко уважать мужчин, потому что они умели бить его по носу, если он не исполнял того, чего они желали. Но к женщинам он привык относиться с презрением. Они визжали, когда он ворчал, и улепетывали, когда он протягивал к ним лапу. Когда он снова очутился на свободе и постепенно, хотя и с трудом, припомнил все давно забытые им способы добывания пищи, он нередко заглядывал в хижины дровосеков и пионеров. И вот, наткнувшись случайно на ферму миссис Гаммит и убедившись после долгого и тщательного наблюдения, что ею управляет не страшный мужчина, а одна из тех одетых в юбку существ, которые дрожали при звуках его ворчания, он даже облизался от предвкушаемого наслаждения. Наконец–то представился случай свободно полакомиться.

И все же старый медведь держал себя очень осторожно. Он решил, что не следует действовать слишком скоро, рассчитывая исключительно на беспомощность юбки. Он долго сидел в кустах, наблюдая за миссис Гаммит, когда она работала на грядках картофеля. Ее вид внушал ему опасения. Нет ли какого–нибудь обмана в этой юбке? Долго и внимательно наблюдал он за нею, пока не решил, что она, пожалуй, женщина. Тогда он задумал предпринять ночью пробный поход в огород. Ему ужасно понравились стручки гороха. Он ел их осторожно, так как боялся, не случилось бы чего–нибудь. Но ничего не случилось — миссис Гаммит спала крепко. Утром она пришла в ярость, но медведь ее ярости не видел.

Тогда он сделался еще смелее, хотя продолжал действовать под прикрытием ночи. Он испробовал все, что росло в огороде, и оставил столько следов, что миссис Гаммит вообразила, будто ее разоряет целая толпа медведей. После огорода он рискнул заглянуть во двор и в сарай. Здесь в небольшой кадочке, стоявшей в углу навеса, он заметил курицу, сидевшую на яйцах. Не обращая ни малейшего внимания на ее героическую самозащиту и на неприятное ощущение перьев, застрявших в зубах, он с аппетитом закусил ею. Миссис Гаммит и на этот раз ничего не слышала. Несмотря на все свое негодование, она никак не могла отвыкнуть от привычки спать крепко. Если бы медведь вернулся утром, он увидел бы, что поведение его очень не нравится доброй леди. Она решила наказать его, если он вздумает еще продолжать с нею эти шалости. Затем, как мы уже слышали, он стащил утку, к потере которой миссис Гаммит отнеслась довольно равнодушно, говоря себе, что она избавилась от ненужного хлама.

Существование белой свиньи медведь открыл, только когда наступили лунные ночи. И тут впервые встретился лицом к лицу с негодующей миссис Гаммит. Он очень любил свинину, но, занятый сначала приключениями в огороде и под навесом, он и не подозревал существования на ферме такого богатства, как свинья. Опасаясь капканов, он боялся сначала входить через узкую калитку в широких воротах сарая, которые всегда были закрыты. Он предпочел обойти кругом и обнюхать угол, где росла старая береза, служившая насестом огромному индюку. Осторожная птица подозрительно уставилась на него сверху и громко, пронзительно кулдыкнула, чтобы предупредить хозяйку. Удивленная и испуганная свинья забилась в самый темный угол загородки и оттуда молча через щель между досками смотрела на медведя. Потеряв всякое терпение, медведь вцепился когтями в край доски и рванул ее, пытаясь сломать. Но ему удалось отколоть только несколько щепок. Треск досок произвел слишком сильное впечатление на свинью и лишил ее всякого самообладания. Она так завизжала, что медведь с удивлением отскочил назад.

Не успел он еще прийти в себя и возобновить свое нападение, как в хижине распахнулось с громким стуком окно. Визг белой свиньи нарушил крепкий сон миссис Гаммит, и она сразу поняла, в чем дело.

— Брысь! Негодная скотина! — крикнула она, как безумная, и, потрясая кулаками, так далеко высунула из окна голову и плечи, что едва не потеряла равновесия.

Медведь, не понявший значения ее слов, стал на задние лапы и одним глазом принялся разглядывать седые волосы миссис Гаммит. Фермерша, решив, что наступила пора действовать, сбежала по лестнице в кухню, схватила там первое попавшееся ей под руку оружие, которое оказалось метлой, распахнула двери кухни и ринулась во двор, испуская пронзительные негодующие крики.

Странный вид был у миссис Гаммит при ярком лунном освещении. Мускулистые голые ноги ее энергично шагали, торча из–под короткой ночной сорочки, а метла бешено вертелась над ее головой. Целую минуту смотрел медведь на нее с удивлением, но затем нервы изменили ему. Женщина эта принадлежала, без сомнения, к какому–то особенному, невиданному им сорту. Осторожность никогда не мешает. Он повернулся с недовольным ворчаньем и пустился наутек, забыв свою медвежью гордость. Он решил не останавливаться до тех пор, пока не стихнут пронзительные крики, которые нарушали торжественную тишину ночи, посеребренной лунным светом.

Свинье грозила опасность, и миссис Гаммит немедленно отправилась в далекий путь, чтобы попросить ружье у Джо Беррона. Несмотря на доставшуюся ей так легко победу, она все же по достоинству оценила величину медведя и пришла к заключению, что метла — плохое оружие. Теперь же, получив ружье и хорошо помня данные ей Джо Берроном указания, как пользоваться им, она чувствовала себя способной уничтожить сколько угодно медведей, если только они, само собою разумеется, не явятся к ней все сразу. Когда же ей представилось вдруг, что ей, пожалуй, действительно придется иметь дело с целой стаей медведей, ею овладело весьма неприятное чувство, и она стала даже подумывать о том, не взять ли ей на ночь свинью в дом. Пожалуй, будет удобнее расстреливать врагов из окна своей спальни. Но тревога ее несколько улеглась, когда она вспомнила, что медведи никогда не ходят стаями. Она с нетерпением ждала ночи, чтобы скорее напугать медведя.

Любимая поговорка миссис Гаммит: «если будешь смотреть на чайник, он долго не закипит», оправдалась в эту ночь. Оставив дверь кухни полуоткрытой, она села возле окна. Невидимая снаружи, она ясно видела весь двор, освещенный луной. Медленно, очень медленно плыла луна по бледному летнему небу. Но медведь не приходил. Миссис Гаммит начинала думать и даже бояться, что ее яростная вылазка прошлого ночью навсегда отвадила его от фермы. Мало–помалу ее мысли стали путаться. Она все еще сидела и моргала глазами, желая себя уверить, что не спит. Но наконец голова ее склонилась на подоконник, и она заснула, прислонившись щекой к холодному дулу ружья.

Да, медведь долго колебался в эту ночь и пришел поздно. Луна начинала спускаться, когда он явился. За это время к нему успела вернуться прежняя уверенность, и он снова решил, что миссис Гаммит есть только женщина. Обнюхав еще раз щели и убедившись, что свинья все еще здесь, он обошел кругом и влез в калитку.

Свинья сразу увидела в освещенной луною калитке его неуклюжую черную фигуру. Вид этот наполнил сердце ее вполне справедливым ужасом, и она пронзительно завизжала. Визг ее среди четырех стен прозвучал так громко, что медведь невольно попятился назад. Он нечаянно наткнулся на грабли, стоявшие у стены.

Грабли свалились на него и вцепились в его шерсть, словно живые. Испуганный неожиданным нападением, медведь выскочил на освещенный луною двор. В ту же самую минуту дверь в кухню распахнулась и оттуда вылетела миссис Гаммит с ружьем в руке.

Медведь пытался скрыться позади сарая, чтобы там лучше обдумать свое положение. Но, увидя развевающиеся юбки миссис Гаммит, почувствовал вдруг невольную на себя досаду. Ему показалось неуместным такое бегство. Остановившись у самого угла сарая, где стояла береза, он повернулся обратно и, сердито заворчав, поднялся на задние лапы.

Старый индюк вытянул вперед длинную шею, неодобрительно взглянул на него и громко кулдыкнул.

Когда медведь остановился с таким решительным и грозным видом, миссис Гаммит тоже инстинктивно остановилась. Не потому, чтобы она «хоть капельку струсила», а чтобы осмотреть ружье Джо Беррона. Она приложила его к плечу, прицелилась, как ее учил охотник, и потянула собачку. Ружье не выстрелило. Сняв ружье с плеча, она строго осмотрела его и увидела, что забыла взвести курок. По лицу ее пробежала тень смущения, и она искоса посмотрела на медведя, желая узнать, заметил ли он это. По–видимому, он не заметил и продолжал стоять на задних лапах, с неудовольствием посматривая на нее одним глазом.

— Не думай, что моя ошибка поможет тебе отделаться от меня, — пробормотала миссис Гаммит, крепко стиснув зубы.

Она взвела курок и приложила ружье к плечу.

К ее несчастью, Джо Беррон забыл ей сказать, какой глаз следует закрыть, а потому миссис Гаммит закрыла тот глаз, который был ближе к ружью, то есть к курку, который она собиралась спустить. К тому же она очень плохо прицелилась. Ей казалось совершенно достаточным, чтобы дуло ружья было обращено на медведя. Она спустила курок.

На этот раз ружье заговорило. Раздался страшный, оглушительный выстрел, и миссис Гаммит невольно отскочила назад, почувствовав сильную отдачу ружья. Спустя минуту она пришла в себя и с гордым сознанием того, что ей удалось произвести оглушительный выстрел, взглянула в сторону медведя, надеясь увидеть его лежащим на земле и издыхающим. Вместо этого она услышала среди ветвей березы судорожное хлопанье крыльев над самой головой медведя. Вслед за этим на землю с громким курлыканьем свалился с дерева старый индюк, предсмертный крик которого прозвучал горьким упреком в ушах миссис Гаммит. Птица упала бы непременно на медведя, но нервы зверя были до того потрясены всей этой суматохой, что он без памяти удирал за кусты.

Восторг на лице миссис Гаммит сменился смущением. Она покраснела от досады до самых ушей и, швырнув ружье на землю, толкнула его ногой. Она знала, что сделала все, что нужно, но проклятое ружье надуло ее. Недаром же она никогда и ничего хорошего не думала о ружье. Вперед она будет рассчитывать на собственные свои силы.

Несчастный индюк лежал неподвижно. Миссис Гаммит подошла к нему и с глубоким сожалением склонилась над его распростертым телом. Она любила эту самодовольную старую птицу.

— Ах, как худо! — бормотала она печально. — Как худо! И чего ты полез под выстрел!

Тут она вспомнила вдруг, что перья легче всего щипать, когда птица еще теплая. Она схватила индюка и направилась обратно по двору. Отыскав в кухне корзину и усевшись на пороге, она принялась при лунном свете ощипывать перья своей несчастной жертвы. Индюк оказался мясистым и жирным. При виде его необъятной величины миссис Гаммит покачала головой и пробормотала:

— Пока съешь его, навсегда возненавидишь индюшачье мясо.

На следующий день миссис Гаммит тщательно вычистила ружье и поставила его за платяной шкаф. В дальнейшем войну с медведями она решила вести собственным своим оружием.

Как настоящая фермерша, она прежде всего обратила внимание на вилы и кайенский перец. Но, обдумав положение, она остановилась на горячей воде. Кипятить воду не нужно. Можно ее просто подогреть. Она заметила, что медведь, желавший завладеть ее свиньей, знает уже, как надо пройти к загородке. Медведь, думала она, решил, что громкий выстрел, напугавший его, безвреден, а потому снова придет за свиньей и будет на этот раз смелее прежнего.

Миссис Гаммит не знала медвежьих обычаев. И все же она оказалась права. Большинство медведей было бы ошеломлено всем случившимся. Но этот медведь знал по опыту, что мужчины, если захотят сделать какую–нибудь неприятность медведю, всегда своего добьются. Он был уверен, что миссис Гаммит тоже хотела устроить ему неприятность. Но она ничего не добилась. Значит, она не мужчина, чего он опасался, а женщина. Поэтому он вернулся на следующую ночь, твердо решив, что ни визги, ни метлы, ни развевающиеся юбки, ни выстрелы не помешают ему взять свинью. Он пришел рано, хотя для миссис Гаммит это было не рано, так как она успела воспользоваться временем и составить план нападения.

Загородка белой свиньи, как мы уже говорили, находилась в самом углу сарая, под сеновалом. Над тем местом, где медведь должен был перелезть через загородку, чтобы попасть к свинье, миссис Гаммит раздвинула доски, составляющие пол сеновала и в то же время потолок сарая. Она очень рано отправилась туда и устроила засаду возле отверстия, захватив с собою три ведра горячей воды. Ведра она плотно закутала одеялами, брезентом и сеном, чтобы вода не остыла. Она позаботилась кроме того, чтобы под рукой у нее были вилы. Ведь если враг заметит ее, он, пожалуй, попытается взобраться к ней.

Миссис Гаммит не успела ни заснуть, ни потерять терпения, — так рано явился медведь. Белая свинья, удивленная и взволнованная небывалым хождением над ее головой, также не ложилась спать. Она беспокойно толкалась из одного угла загородки в другой, когда, заглянув в щель загородки, увидела черную ужасную фигуру, заслонившую калитку. Не теряя ни секунды, подняла она тот пронзительный визг, который уже два раза спасал ее от смерти.

Медведь остановился и одним глазом стал глядеть в щель. Миссис Гаммит затаила дыхание. В одно мгновение медведь уже вскарабкался на загородку и перелез через нее. Визг белой свиньи усилился. Миссис Гаммит решила, что пора действовать. Выхватив одно ведро из–под одеяла, она выплеснула дымящуюся воду на смутно черневшую внизу фигуру.

Раздался оглушительный, ужас наводящий рев, покрываемый тоненьким, пронзительным визгом свиньи. Не давая себе даже труда посмотреть, что она сделала, миссис Гаммит схватила второе ведро и наклонилась через край отверстия, чтобы выплеснуть воду. Сквозь подымающиеся облака пара она увидела, как медведь карабкался вверх по загородке, собираясь, очевидно, удирать. Она дала ему хороший урок, но она решила дать ему еще один, пока он еще здесь. Перевесившись далеко вперед, она изо всей силы швырнула ему вдогонку вилы, стараясь попасть в заднюю часть туловища. Но тут она потеряла равновесие и с громким криком свалилась вниз, к свинье.

Счастье даже в эту ужасную минуту было на стороне миссис Гаммит. Она упала на спину свиньи. Это уменьшило силу ее падения и, как ни странно, не принесло ни малейшего вреда свинье. Свинья совсем обезумела от ужасов, сразу вдруг обрушившихся на нее. Выскочив из–под миссис Гаммит, она заметалась из одного угла в другой, с такою силою стукаясь о стенки загородки, что, казалось, сейчас вот наступил конец и свинье и загородке.

Еле переводя дух от испуга, но все же гордая сознанием своей победы, миссис Гаммит вскочила на ноги и поправила свое платье. Медведь тем временем успел удрать. Но свинья все еще продолжала метаться, к великому удивлению миссис Гаммит.

— Ах, ты, бедняжка! — закричала она наконец. — Да никак и на тебя попала горячая вода? Ну, ничего, скоро пройдет. Лучше обжечься, чем попасть в когти медведя.

Миссис Гаммит чувствовала себя вполне довольной. Она была уверена, что медведь не будет больше ее беспокоить, и надеялась, что опыт с горячей водой послужит хорошим уроком для всех остальных медведей, которые, как она воображала, были заодно с этим. Надежды ее подтвердились. Медведь, хотя и не особенно сильно пострадавший от горячей воды, совсем изменил свой взгляд на женщин и перекочевал в другой, более отдаленный охотничий участок. Шерсть его в нескольких местах вылезла, и он долго, очень долго жалел себя.

Прошла неделя, а никто ни разу не совершил набега ни на хлев, ни на курятник, ни на огород. Миссис Гаммит окончательно уверовала в свою победу. К тому же мясо индюка оказалось очень вкусным.

В одно прекрасное утро, когда в лесу дул свежий, благоухающий ветерок, она решила, что пора отнести ружье Джо Беррону.

— Пригодилось вам мое ружье, миссис Гаммит? — с любопытством спросил ее охотник.

— Я разделалась с медведями, мистер Беррон, — ответила миссис Гаммит. — Но ружье ваше тут ни при чем. Помогла мне горячая вода. На медведей надо охотиться горячей водой.

— Но, надеюсь, ружье стреляло исправно? — сказал охотник.

В голосе миссис Гаммит слышалась необыкновенная сдержанность, когда она ответила:

— Очень вам благодарна, мистер Беррон, за одолжение. Вы говорили, что думали, но я должна предупредить вас: не верьте вашему ружью, не то всю жизнь будете горько раскаиваться. Оно стреляет не туда, куда целишься.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАК-ЛЕГГАНА

Мак—Легган остановился посреди дороги и пристально взглянул направо, в чащу. В течение уже целого получаса смутно чувствовал он, что его преследуют. Поглощенный однако собственными своими мыслями, он не обращал на это внимания. Но тут он почему–то вдруг сразу убедился, что за ним следят, хотя мог поклясться, что не видит, не слышит, не обоняет ничего подозрительного. Около полумили прошел он уже по дороге, окаймленной исполинскими деревьями и густым кустарником. Дорога была узкая, прямая и закрытая верхушками деревьев от солнца и неба, но ясно видная в сумерках. Позади себя он также ничего не заметил. А между тем он чувствовал присутствие чего–то совсем близко. У него, как и у всех вообще людей, жизнь которых проходит среди полной тишины, просыпалось нечто вроде шестого чувства. Он пренебрегал этим чувством даже в самых необходимых случаях, а между тем, когда внимательно относился к нему, приходил к заключению, что оно никогда не подымает ложной тревоги.

Он был опытный охотник и зорко всматривался в чащу кустарника, не двигаясь с места в течение нескольких минут. Маленький пестрый дятел внимательно посмотрел на него и поспешно взлетел на верхушку исполинской сосны. Все было тихо кругом. А между тем Мак—Легган был уверен, что чувство не обманывает его, что за ним наблюдают, что кто–то идет по его следам. Пораздумав хорошенько, он тихо сказал себе:

— Пантера!

И продолжал свой путь.

Мак—Легган нисколько не струсил, несмотря даже на то, что он оставил свое ружье в лагере и прекрасно знал, что пантера — опасный противник. Но хорошо знакомый с нравами диких зверей, он знал в то же время, что ни одна пантера не будет добровольно искать ссоры с человеком. Сильная и хитрая кошка эта не из трусости, а вполне сознательно признает, что человек сильнее ее, и где возможно уступает ему дорогу. Мак—Легган знал также, что у пантеры является подчас странное желание тайком следить за человеком, делая это с замечательной осторожностью и необычайным упорством, словно с намерением изучить его и найти причины его превосходства над собой.

Сведения Мак—Леггана о диких зверях не ограничивались одним только знакомством с их привычками и нравами. Он знал, что человеку трудно изучить зверей до мельчайших подробностей, так как каждый отдельный зверь одной и той же породы имеет особый характер, сбивающий с толку натуралистов. Он был готов держать пари, что невидимый преследователь не осмелится напасть на него. И все же он знал, что бывают исключения.

Поспешно перевязал он ремни тяжелого мешка, из–за которого он не взял ружья, чтобы в случае надобности можно было сразу сбросить его с плеч. У него было одно только оружие — новый топор, купленный им в поселке. Топор был легкий, с ореховой рукояткой. Такой топор в руках опытного жителя лесов — оружие очень опасное. Мы уже говорили, что нервы Мак—Леггана были совершенно в порядке. Он только сердился на себя за то, что он, старый охотник, много раз имевший дело с дикими зверями, позволил охотиться за собой. С негодованием присматривался он ко всем кустам, мимо которых проходил, окидывая подозрительным взглядом каждый сук, тянувшийся через дорогу. Он вспомнил, что пантера любит нападать, прыгая с ветки на шею своей жертвы. При этой мысли волосы на его затылке стали дыбом.

Дорога, проложенная от поселка к лагерю Мак—Леггана, шла по холмистой местности и все время поднималась в гору. Но осенний воздух был так свеж, а тенистые деревья, подернутые октябрьским золотом, были так красивы, что Мак—Легган совсем не чувствовал тяжести своего мешка. Крепкие мускулы его не испытывали усталости. Встревоженный однако близостью невидимого спутника, который скрывался где–то среди окружающей листвы, он ускорил шаги, мечтая поскорее добраться к своему ружью и отомстить тому, кто осмелился беспокоить его во время путешествия.

И вдруг где–то впереди услышал он крик оленя, крик дикий, но музыкальный, полный угрозы и вызова, далеко разносившийся среди безмолвного упругого воздуха. Мак—Легган еще раз пожалел, что не захватил с собою ружья. Так громко кричать мог только необыкновенно большой олень, украшенный великолепными рогами. Мак—Леггану нужен был, во–первых, запас сушеного мяса для своей кладовой, а во–вторых, хорошие рога, так как красивая голова оленя считалась в той местности весьма ценной вещью. Члены «Общества любителей оленей» платили дорого за такую голову.

Крик повторился несколько раз с короткими промежутками. В ответ ему послышался такой же вызывающий крик с левой стороны дороги. Вызовы и ответы быстро сменились, приближаясь друг к другу. Мак—Легган зашагал еще скорее. Серые глаза его, глядевшие из–под густых нависших бровей, сверкали от волнения. Он совсем забыл о близости своего невидимого упорного преследователя. Шестое чувство его сразу притупилось. Он думал только о том, чтобы вовремя поспеть к месту единоборства оленей.

От нетерпения ему начинало казаться, что соперники слишком медлят. Когда же они наконец начнут поединок? И вдруг до напряженного слуха его слабо и смутно донеслись сухие звуки ударявшихся друг о друга рогов. Место поединка находилось, очевидно, ближе, чем он предполагал. Он пустился вперед бесшумной рысью, надеясь, что поспеет вовремя.

Пробежав некоторое расстояние, он услышал не только стук рогов, но сердитое фырканье и храпенье. Стук рогов скоро прекратился и закончился бегством и преследованием. Поединок кончился, и Мак—Легган с сердечным трепетом услышал, что бегство и погоня направляются в его сторону.

Не прошло и полминуты, как побежденный выбежал на дорогу и понесся по ней с широко раскрытыми от ужаса глазами, с раздутыми и покрытыми кровавой пеной ноздрями и окровавленными, израненными боками. Мак—Легган вежливо уступил ему дорогу, и он пробежал мимо, не обратив на него никакого внимания. Он не узнал своего главного врага, человека, в этот постыдный час своего поражения и унижения.

Не так поступил победитель. Мак—Легган никогда не видал такого огромного, великолепного оленя. Великан сразу прекратил преследование, как только заметил высокую фигуру, стоявшую неподвижно у самой окраины дороги. Мак—Легган надеялся, что он повернет обратно и поспешит к своему стаду, чтобы увести его подальше от опасности. Но огромное животное, торжествовавшее победу и необыкновенно возбужденное, выказало совсем другие намерения. Несколько минут смотрело оно в упор на Мак—Легтана, и Мак—Легган сразу увидел, что в этом смелом, горящем взгляде нет ни малейших признаков страха. Олень сердито рыл землю одним из своих острых передних копыт, и Мак—Легган, хорошо знавший, что это означает, оглянулся кругом, нет ли поблизости дерева, на которое легко было бы вскарабкаться. Ах, зачем он оставил дома ружье?!

К счастью Мак—Леггана, противник его не был грубым и несведущим борцом. Он придерживался, как весь род его, известных формальностей в поединках. Вызов свой он начал несколькими ударами копыта о землю, затем сердито фыркнул и наставил рога. После этого он, жеманясь, двинулся вперед церемониальным шагом и, закончив таким способом свой официальный вызов, разразился вдруг неистовым бешенством.

Но Мак—Легган успел тем временем вскарабкаться на дерево, сбросив свой мешок с плеч.

Прошло несколько минут, прежде чем Мак—Легган окончательно убедился в том, что он находится в безопасности. С безумной яростью бился олень рогами о дерево. Бросив беглый взгляд в сторону, Мак—Легган увидел несколько ланей, которые осторожно пробирались по дороге, желая видеть, что случилось с их властелином–победителем. Немного погодя они остановились, тревожно нюхая воздух и наклонив уши вперед, и с удивлением смотрели на него. Не прошло и минуты, как они вдруг повернули назад, понеслись прочь огромными прыжками и скоро скрылись в чаще. Мак—Легган с удивлением посмотрел им вслед, не понимая почему они так внезапно убежали. Но через минуту он все понял, так как увидел в кустах рыжую голову огромной пантеры.

Мак—Легган был рад тому, что подозрения его подтвердились. Значит, он действительно знает диких зверей. Но в то же время появление пантеры встревожило его. Как опрометчиво поступил он, отправившись в путь без ружья!

Взглянув вниз на великолепного оленя, который бесновался под деревом, он почувствовал вдруг желание предупредить его об опасности, угрожавшей ему из–за кустов. Все симпатии его были на стороне оленя.

— Вместо того чтобы тянуть глупую шею свою и стараться меня ударить, — сказал он, наклоняясь к нему, — ты бы лучше смотрел по сторонам и заботился о собственной своей шкуре. Там, в кустах, прячется огромная пантера, и, пока ты без всякой пользы для себя пытаешься ударить меня, она собирается вцепиться в тебя когтями.

Оказалось, что олень не понимает английского языка. Его бешенство еще усилилось при звуках человечьего голоса, и, употребляя самые невероятные усилия, он старался копытами или рогами достать Мак—Леггана. Убедившись наконец, что это не удается ему, он злобно сверкнул глазами и, оглянувшись кругом, увидел на земле мешок.

Он принял его, очевидно, за какую–то часть человека и с торжествующим видом набросился на него. Он принялся топтать и бить его копытами, колол его рогами и, разорвав его, разбросал в разные стороны все продукты, которые Мак—Легган накупил в поселке.

Жестянка с патокой, маленькая жестянка с толченым перцем, завернутая в ярко–красную бумагу, белый мешок с мукой, пакет с бобами и пакет с сахаром — все разлетелось по траве. Бобы и сахар рассыпались в самом начале, жестянки откатились в сторону, и олень обратил все свое внимание на мешок с мукой. Он распорол его рогами и, ткнувшись в него мордой, фыркнул изо всей силы. Расправившись так легко с мешком, он решил, что теперь можно снова заняться Мак—Легганом. Он вернулся к дереву и поднял вверх глаза, густо окаймленные мукой. Затем он с вызывающим видом фыркнул носом, красные ноздри которого были осыпаны мукой.

Мак—Легган так рассердился, что напудренная морда оленя нисколько его не рассмешила. При виде своих разбросанных драгоценных припасов все симпатии его перешли на сторону пантеры.

— Надеюсь, что пантера хорошо проучит тебя за это! — крикнул он и выругался.

В ответ на это олень сделал новую попытку добраться до него. Разочарованный и на этот раз, он вернулся к мешку.

Бобы, сахар и мука не могли больше сопротивляться ему, и он направился к маленькой красной жестянке с перцем, отлетевшей к соседнему дереву. Он разбил ее ударом копыта и, схватив ее рогом, подбросил в воздух. Жестянка упала ему на плечи, и перец высыпался на шею, покрытую длинными волосами. Удивленный таким нападением жестянки, олень быстро повернулся. Но, попытавшись окончательно уничтожить копытами дерзкую жестянку, он разразился вдруг громким, судорожным чиханьем. Ни разу еще в жизни не случалось с ним ничего подобного. Растопырив ноги, стоял он и чихал, чихал без конца.

Гнев Мак—Леггана сразу прошел. Он пришел в восторг. Он готов был уже захохотать. Но вдруг увидел на ветке, над самой головой оленя, притаившуюся пантеру. Она прыгнула вниз и вонзила зубы и когти в шею оленя.

Олень отчаянно чихал. Но нападение пантеры привело его несколько в себя. Он фыркнул, высоко прыгнул в воздух и начал лягаться, становиться на дыбы, надеясь таким способом сбросить с себя противника. Видя, что это ему не удается, он метнулся и сторону и, подняв морду, принялся колотить рогами сидевшую на спине пантеру.

Пантера продолжала терзать его зубами и когтями, решив, по–видимому, ни за что не слезать со спины. Но тут перец, которым была обсыпана шесть оленя, попал в глаза и нос пантеры. Удивленная, она глухо заворчала и затем начала судорожно чихать. В самый разгар ее чихания олень еще раз метнулся в сторону, и пантера, полуослепшая от перца, свалилась на землю. Мак—Легган едва не погиб из–за этого — он так расхохотался, что чуть не упал с дерева.

Стряхнув с себя пантеру, олень яростно бросился к ней, собираясь нанести ей удар передними копытами. Но пантера успела увильнуть от удара и, обойдя кругом оленя, попыталась снова вскочить ему на спину. Полуослепленная однако перцем, она не рассчитала расстояния и только слегка зацепилась за него когтями. В то время, как она старалась удержаться и увильнуть от ударов рогов, перец снова попал ей в нос. Несмотря на сверхъестественные усилия удержаться от чихания, голова ее поднялась вверх, спина выпрямилась, пасть раскрылась, и она разразилась громким, судорожным чиханьем. Как заворчала она от бешенства и разочарования, когда почувствовала, что снова падает на землю, беспомощно размахивая лапами по воздуху!

Придя в себя, она, словно пружина, отпрянула в сторону. Но на этот раз движения ее были не так быстры, и одно из воинственных копыт оленя изо всей силы хватило ее по бедру. Удар, на ее счастье, пришелся наискось, иначе он мог бы повредить ей кости. Однако и этого было достаточно. Она сердито заворчала, нырнула в кусты, вскарабкалась с трудом на другое дерево и стала ползком пробираться среди переплетенных ветвей наутек. Она не хотела больше оленьего мяса с таким странным запахом.

С полминуты стоял победитель неподвижно, не спуская с нее сверкающих глаз, сердито фыркал и тряс рогами. Подойдя затем к дереву, он взглянул на Мак—Леггана, как бы говоря: «Видел? Так отделаю я и тебя, если ты спустишься вниз и тронешь меня!»

Бок и шея его были ранены, но он не обращал на раны никакого внимания. Видно было однако, что он устал, так как он не пытался больше сбросить Мак—Леггана с дерева.

— Молодец! — сказал Мак—Легган, вытирая слезы, выступившие у него на глаза от смеха. — Никогда не думал, что олень может так отделать пантеру!

Олень с полным пренебрежением отнесся к этому комплименту и, повернувшись к имуществу Мак—Леггана, смотрел на него, раздумывая, очевидно, нельзя ли еще его как–нибудь попортить.

Конечно, можно! Вот там блестит жестянка с патокой. Он бросился к ней и, несмотря на крики Мак—Леггана, так хватил ее копытом, что пробил огромную дыру, откуда тотчас же забулькала желтовато–коричневая густая жидкость. Олень с изумлением посмотрел на жестянку и затем с пренебрежением ткнул ее рогом. Один из отростков рога проткнул стенку жестянки насквозь. Поспешно подняв вверх голову, олень попытался подбросить жестянку на воздух.

Но, к великому его удивлению, она осталась висеть на роге. Густая и липкая жидкость хлынула из нее потоком, окатив ему голову, уши и морду. С негодованием затряс олень рогами. Из жестянки вытек новый сладкий поток патоки. Патока залила ему всю шею и раненый бок. Видя, что ничтожная, но крайне упорная вещь не хочет расстаться с ним, он склонил рога к земле и с негодованием ударил жестянку задним копытом, пробуя сбить ее. Но попытка эта кончилась полной неудачей, и он с бешенством принялся рыть землю копытами. А патока тем временем продолжала литься из жестянки и покрыла густым слоем листья, стебли и землю. Олень, подняв вверх голову, оглянулся кругом с растерянным видом, как бы впервые в своей жизни теряя веру в собственную свою доблесть и силу.

Мак—Легган взвизгивал от восторга. Уцепившись крепко руками и ногами за ветку, чтобы не упасть, он покатывался со смеху. Когда звуки этого смеха донеслись до слуха оленя, он подошел к дереву и взглянул вверх, но не с яростью, как раньше, а с упреком.

— Проваливай! — крикнул Мак—Легган. — Ты уморишь меня от смеха.

Глаза оленя сверкнули, и он сердито потряс рогами. Не успел он тряхнуть ими, как жестянка, пустая на этот раз, глухо стукнулась об его рог. Огонь в глазах оленя сразу погас, и он судорожно метнулся в сторону. Жестянка опять стукнулась. Олень метнулся снова и с бешенством потряс головою. Жестянка застучала громче. Мужество доблестного борца, которого не могли устрашить ни соперник, ни пантера, ни даже человек, испарилось, как вода. В паническом ужасе бросился он в кусты. Жестянка продолжала стучать, и олень мчался все быстрее и быстрее.

Мак—Легган, уставший от смеха, спустился с дерева и занялся осмотром своих исковерканных припасов. Все было истреблено, кроме топора.

— Спасибо, что хоть топор мне оставил, — сказал он. — Впрочем, я не сердился бы на тебя, если бы ты уничтожил даже топор! За такое представление можно заплатить вдвое больше, чем я заплатил.

ПТИЧИЙ ОСТРОВ

Далеко в стороне от пути, по которому ходят суда, в самой пустынной северной части Атлантического океана, поднимаются к бледному, неприветливому небу черные скалы небольшого острова. Окруженный неумолчным грохотом прибоя, островок этот дрожит от криков бесчисленных стай морских птиц.

Почти весь остров состоит из камня — серых зубчатых скал, тяжело громоздящихся друг на друга, и одного высокого обращенного на восток утеса, изрытого трещинами и впадинами. Только на южной стороне острова вместо камня — песок. Здесь в холодном туманном июне появляются пучки жесткой травы, слегка окрашенной в зеленоватый цвет.

На этом уединенном и бесплодном клочке земли, которого избегали даже китоловы из–за окружающих его вероломных рифов, не было, конечно, людей. Тем не менее он весь был наполнен шумом и гулом бурной жизни, так как морские птицы считали его раем. Каждый фут его почвы, все его скалы и пески были населены миллионами тупиков, поморников, чистиков и полярных чаек, заглушавших своими хриплыми пронзительными голосами даже гром прибоя.

Каждое пернатое племя занимало отдельную часть острова. Тупики, или морские попугаи, как их называют матросы за их большой крючковатый клюв, заселили песчаный откос. Там они устраивали свои гнезда в глубоких норах, защищенных от нападения хищных поморников и полярных чаек. Чистики захватили один из скалистых углов острова и сидели прямо, тесными рядами, как крохотные пингвины. Каждая пара их, уединившись от другой, занималась своим единственным драгоценным яйцом. Неподалеку от них расположились шумными стаями крупные, хищные, с черными спинами, морские чайки. Их вопли и дикие крики сливались в оглушительный концерт. А поморники, или, как их называют, ванны, не столь многочисленные, как другие обитатели острова, занимали более низкие уступы и трещины скал под колонией тупиков. Это место им нравилось больше всего. Они не хотели и не умели рыть нор, подобно маленьким смешным тупикам, и слишком ценили свои драгоценные яйца, чтобы нести их на узких открытых выступах утеса, где не хватало места для устройства настоящих гнезд. Словом, они поселились там, где им хотелось. Полярные чайки, чистики и тупики — все они также были уверены, что занимают лучшую часть острова, и чувствовали себя вполне довольными.

Самыми слабыми в этом многочисленном царстве пернатых были тупики. Но у них были другие качества, заменявшие недостаток роста и силы. Они умели рыть для своих гнезд глубокие норы, где их яйца и птенцы были в полной безопасности от нападений поморников и морских чаек. Каждый клочок песчаного берега был изрыт их жилищами. На дне каждой норы находилось или одно большое яйцо, или довольно странный птенец с огромной головой, громадным клювом и ненасытным аппетитом. К концу июня большинство из них уже вылезло из яиц. У входа каждой норы сидел на страже один из родителей, тогда как другой ловил рыбу, чтобы наполнять ненасытную утробу своего птенца. Эти серьезные и странные птицы сидели прямо, неподвижно, бесконечными рядами, охраняя свои дома. Их спокойный, деловой вид был так непохож на шумное поведение остальных птиц.

Слева от страны тупиков, где скалы сразу обрывались, находилась наполненная землей расселина, в которой можно было устроить только одно гнездо.

Поселившаяся здесь семья тупиков была отделена от других, так как ее жилье находилось в восьми или десяти футах от гнезда ее сородичей. Из большого единственного яйца благополучно вылупился птенец с почти постоянно открытым клювом. Несмотря на заботы своих родителей, он был всегда голоден. Как водится, его отец сидел на страже у входа в нору, а мать отправилась ловить рыбу за белой полосой прибоя.

Тупик — странная и занятная птица. Туловище у него белое снизу, черновато–бурое сверху с грязновато–серой полосой на шее. Ноги перепончатые, как у утки, крепкий, как у пингвина, хвост, очень небольшие, но сильные крылья и круглая голова. Зато клюв страшно смешной: изогнутый, как у попугая, длинный и высокий, он кажется тяжелее и больше головы. Кроме того он снабжен, неизвестно для какой цели, роговыми пластинками. Над каждым глазом тупика торчит небольшой рог, похожий на бородавку. А в каждом углу клюва, в том месте, где он соединяется с колеей головы, виден ярко–красный, сморщенный и мясистый придаток, похожий на крохотную розу. Клюв этот, конечно, пригоден для рытья земли и рыбной ловли, но странные наросты совершенно бесполезны и только уродуют его.

Над уступами утеса, над белой пеной прибоя, над свинцово–серыми волнами громко хлопали бесчисленные крылья больших морских чаек и поморников. Туники старались летать как можно меньше. Быстро и прямо неслись они от своих гнезд к морю, хватали рыбу и с добычей возвращались домой. На всем пространстве их небольшой колонии, на изрытой норами южной части острова, все было тихо. Слышны были только хлопанья крыльев трех или четырех морских хищников, смотревших, кого бы ограбить.

Этих–то разбойников и боялся больше всего тупик, сидевший у входа в свое гнездо, на краю колонии.

Он был стар и опытен. Он знал, что легкокрылые поморники, хотя они и вдвое меньше полярных морских чаек, были гораздо опаснее их, так как очень храбры. В гнезде послышалось нетерпеливое карканье голодного птенца. Тупик повернулся, сунул свой большой клюв в нору и что–то тихо проворчал, как бы успокаивая свое дитя. Когда он вытянул голову обратно и взглянул вверх, перья на его шее взъерошились, и он сердито щелкнул клювом. Огромный поморник ржавого цвета с черными крапинками, длиннохвостый, с крыльями, как у коршуна, кружился прямо над ним и смотрел на него злыми глазами.

Минуты за две перед этим жена тупика, отправившаяся на охоту в море, заметила жирную селедку на глубине одного фута под поверхностью прозрачной, зеркальной волны. Расплескав во все стороны воду, она нырнула и пустилась преследовать рыбу, которая плыла с поразительной быстротой. Чтобы догнать ее, тупичихе пришлось пустить в ход не только свои сильные перепончатые ноги, но и короткие крепкие крылья. Так мчалась она под водой, похожая сверху на странное существо, на какую–то фантастическую смесь птицы и рыбы. Наконец она поймала селедку и крепко стиснула ее своим сильным клювом. Затем, отчаянно хлопая крыльями и разбрызгивая воду, она выбралась из моря, поднялась на воздух и, как пуля, понеслась прямо к дому с добычей во рту, прорезая высокую пену прибоя.

Тупик поднял глаза и увидел свою летящую подругу. Поморник, следивший за его взглядом, также заметил тупичиху и жирную селедку, которую она несла. Без малейшего усилия, одним только великолепным взмахом, распустил он свои длинные крылья и пустился ей наперерез.

Тупичиха, несмотря на свой огромный клюв и на тяжесть селедки, понеслась стрелою над утесами, когда увидела спускавшегося к ней хищника. Она метнулась в сторону и удачно избежала удара. Но в то же мгновение она почувствовала над собой взмахи крыльев, едва не сбившие ее на землю. Длинный, прямой и крючковатый, как у коршуна, клюв громко щелкнул у самой ее головы, пытаясь схватить рыбу, которую она несла. Но птица, несмотря на свой испуг, все же не растерялась. Стараясь крепко держать свою добычу, она уравновесила крылья и снова полетела к своей норе. Тут и муж заметил грозившую ей опасность. После короткого колебания он бросился вниз по откосу, спеша на помощь жене. Как бомба, он налетел на хищника, который готовился ко второму нападению. Взбешенный тупик набросился на разбойника сзади и едва не перевернул его вверх ногами. Целую минуту поморник отчаянно хлопал крыльями, чтобы удержаться на воздухе и не разбиться о скалы. Когда он наконец пришел в себя, его противник был уже на море и с наслаждением плавал в волнах. Тупичиха, продолжавшая держать рыбу в своем уродливом клюве, успела тем временем скользнуть в гнездо и принялась кормить своего прожорливого птенца.

Поморник был вне себя от своей неудачи. Будь он коршуном или соколом, на которых он до некоторой степени был похож, и будь у него такие же, как у них, смертоносные когти, нападение на самку тупика окончилось бы совсем иначе. Но его красивые черные ноги не были вооружены ничем, кроме перепонок для плавания. Единственным его оружием были крючковатый клюв и длинные, сильные крылья. Но при его смелости и это оружие почти всегда обеспечивало ему победу. И потому поражение, которое ему только что нанесли две маленькие серьезные птички, необычайно его рассердило. Со злобным криком понесся он вдоль стерегших свои норы тупиков, преследовавших его негодующим щелканьем своих клювов. Щелканье это, несмотря на громкий рев прибоя и на пронзительные вопли морских птиц, отчетливо разносилось по всему острову. Время от времени поморник спускался ниже и наносил удар крылом какому–нибудь из этих бесстрашных часовых. Часовой сразу поднимался, ерошил свои перья и затем с оскорбленным видом снова занимал свой прежний сторожевой пост.

Но не из одной только жажды мести летел поморник над владениями тупиков. Он хотел есть — все равно что: рыбу, яйца или птенцов. Прекрасный рыболов — хотя он не мог сравниться с тупиками, потому что не умел плавать под водой, как они, — он предпочитал однако, чтобы другие охотились для него, и любил отнимать силою добытую честным трудом добычу. Смелый и бесстрашный разбойник, он любил грабеж ради грабежа, И когда он летел над норами тупиков, несколько кружившихся в воздухе морских чаек поспешно спустились ниже, желая посмотреть, чем все это кончится. Они надеялись, что в суматохе и им удастся, может быть, чем–нибудь поживиться.

Вдруг поморник заметил над собою тупика, который летел с моря и нес в клюве какую–то необыкновенно красивую рыбу. Счастливый охотник мчался прямо к своему гнезду, но ловкий разбойник одним взмахом очутился перед ним. Крылья двух противников переплелись. Тупик, получив удар в спину, уронил добычу; рыба упала перед ближайшей норой. Владелец норы протянул с быстротой молнии голову и, схватив неожиданно упавшую ему с неба пищу за хвост, повернулся, чтобы скользнуть с нею в гнездо. Но длинный клюв поморника вцепился в то же мгновенье рыбе в голову. Секунды две каждый из них тащил к себе добычу, хлопая крыльями и глухо ворча. Оскорбленный владелец рыбы, уже успевший оправиться, тоже схватил ее клювом поперек живота и принялся тащить и трясти.

Перья и песок летали по воздуху над тремя бойцами. Но сидевшие вблизи тупики не обращали никакого внимания ни на шум схватки, ни на хлопанье крыльев и лишь изредка поворачивали свои большие клювы. Зато чайки кричали во все горло и спускались все ниже, надеясь принять участие в свалке.

Но не успели они погрузить в добычу свои жадные носы, как борьба кончилась. Рыба была разорвана на части. Тупик, схвативший ее за хвост, попятился с торжествующим видом назад и скрылся с ним в норе. Настоящий владелец остался только с тем, что поместилось у него в клюве. А разбойник, успевший захватить самую большую долю добычи, пробрался широкими взмахами крыльев вверх сквозь крикливую стаю чаек. Поднявшись высоко над ними, поморник направился к плоскому уступу в глубине острова, где он вместе со своей подругой устроил себе гнездо.

Тем временем рядом с утесом случилось происшествие, которое страшно взволновало чистиков и полярных чаек.

Каждая пара чистиков, как мы уже говорили, клала одно только яйцо и, не устраивая гнезда, оставляла его лежать на обнаженном узком выступе скалы. Обыкновенно эти яйца были расположены на таком расстоянии друг от друга, чтобы родители могли свободно их высиживать. Все яйца по цвету были так похожи одно на другое, что сами владельцы часто смешивали их. И вот случилось, что две самки, положившие яйца на выступе скалы, объявили своим одно и то же яйцо и захотели высиживать его одновременно. С глухим гортанным ворчанием они затеяли драку. Мужья их, только что вернувшиеся с рыбной ловли, тоже приняли участие в споре. В суматохе яйцо скатилось с уступа и разбилось о скалы. Но чистики в пылу битвы этого не заметили. Мало–помалу борьба двух семейств взволновала ближайших соседей. Соседи тоже присоединились к свалке, и их несчастные яйца посыпались одно за другим через край выступа. Большие морские чайки, жившие шумной колонией на вершине утеса, мигом спустились вниз, спеша воспользоваться неожиданной пищей. Они любили яйца и с радостными криками носились по воздуху ниже того места, где с прежним рвением чистики продолжали сражение. Некоторые из падавших яиц чайки ловко подхватывали клювом и тут же, во время полета, их высасывали, а другие поедали на скалах. Глупые чистики дрались долго. Множество яиц летело вниз. Восторженно кричали пировавшие. Весь этот шум обратил на себя внимание и тех морских чаек, которые сидели на своих яйцах и должны были оставаться на своих гнездах, не покидая их ни в каком случае. Кончилось тем, что они забыли лежавшую на них ответственность и, привстав на своих гнездах, стали смотреть жадными глазами вниз, выставив наружу свои хищные желтые клювы. Многие из них не могли побороть искушения и с хриплыми стонами бросились вниз, чтобы присоединиться к грабежу.

Над верхушкой утеса бесшумно летали темные поморники. Они страшно любили яйца полярных чаек, большие и жирные. Мигом налетели они на покинутые гнезда и, разломав их своими длинными клювами, жадно принялись пировать. Кругом них сидели на яйцах сотни других чаек, оставшихся верными своему долгу. Но они лишь сердито ворчали, не делая ни малейшей попытки помешать разбойникам. И вот, прежде чем легкомысленные чайки успели вернуться назад, поморники уже очистили все оставленные гнезда и улетели прочь. Охваченные злобой и жаждой мести ограбленные чайки понеслись внутрь острова. Им хотелось выместить на ком–нибудь свой гнев.

В это время большой поморник, стащивший рыбу у тупика, летел к своему гнезду. Жена его, давно уже ждавшая с нетерпением возвращения мужа, увидела его и, встав со своих красивых, зеленовато–бурых, крапчатых яиц, поднялась на воздух и помчалась к морю. Всего несколько минут оставались покинутые ею драгоценные яйца открытыми, прежде чем самец успел к ним добраться. Но и этого короткого времени было достаточно, чтобы их постигла роковая судьба. Огромная морская чайка с радостным криком упала с неба прямо на гнездо, проткнула клювом одно из яиц, из которого скоро должен был вылупиться птенец, вытащила его и с жадностью съела. Но не успела она проткнуть второе яйцо, как на нее налетел поморник и клювом злобно стащил ее с гнезда.

В этой чайке было два с половиной фута длины, считая от острия ее желтого клюва до конца хвоста, и была она в два раза больше своего бесстрашного и взбешенного противника. Кроме того ее собственное гнездо было только что разрушено, и она находилась в самом воинственном состоянии духа. При других обстоятельствах она, конечно, струсила бы и поспешила бы улизнуть от врага. Но теперь она повернулась к нему и нанесла удар. Поморник, более увертливый, чем чайка, быстро уклонился и схватил ее за шиворот. Противники вцепились друг в друга. Вырванные перья полетели во все стороны. Схватка эта происходила возле самого гнезда поморника. Лежавшие в гнезде два яйца оказались на виду у других хищников. Две большие чайки спустились в гнездо и раздавили их. Как ни был раздражен поморник, он увидел беду. Бесстыдный грабитель, он был вместе с тем храбрым воином, не знавшим страха. Отбросив от себя врага, он налетел, как безумный, на новых хищников. Чайки спустились и не знали, что им делать — сражаться или бежать. Заметив однако, что все преимущества были на их стороне, они решили драться. Первая чайка присоединилась к ним, и все вместе они свалили храброго поморника. Смятый, исколотый клювами и истоптанный ногами, он пал. Через полминуты его темное тело с истерзанным горлом неподвижно лежало под красными перепончатыми лапами победителей.

Вдруг все три чайки подняли головы и оглянулись. Они увидели жену убитого поморника, которая спешила с моря домой. Они заметили еще двух поморников, желавших посмотреть, что произошло в их владениях. Чайки не хотели начинать новый бой. Они поспешно удалились, тяжело хлопая крыльями, и затерялись среди миллионов своих крикливых соплеменниц.

Жена убитого поморника спустилась ниже, но не села на свое гнездо. Без единого крика и низко склонив голову, она долго кружилась над разбросанными остатками своего жилья и над трупом своего супруга. А неподвижные ряды тупиков, как выточенные из дерева раскрашенные игрушки, сидели на своих яйцах и торжественно разглядывали несчастную птицу.

МЕЛИНДА И РЫСИ

Глубокий снег, выпавший в середине февраля, скрыл под своим покровом все пни, торчавшие на пастбище, и окутал все извилины и отверстия изгороди, окружавшей небольшую уединенную ферму. Наезженная дорога, которая вела в ближайший поселок, бесследно исчезла. Бревенчатую хижину с низкой крышей и одной трубой снег засыпал почти до половины — до нижних стекол трех крошечных окон.

Засыпал он и бревенчатый хлев и дровяной сарай. Только края их крыш чернели из–под блестящей, волнистой белой поверхности.

Навес над колодцем посреди двора был весь покрыт сплошной белой обледенелой шапкой: стенки колодца покрылись разноцветным льдом, который, нарастая постепенно, добрался до самых краев колоды, из которой пил скот. От дверей хижины и до дверей хлева через весь двор тянулась расчищенная тропинка, утоптанная и покрытая соломой.

На солнышке против сарая жались друг к другу четыре белые овцы, а в соломе рылись куры и красный кохинхинский петух. Двери хлева были плотно прикрыты, чтобы избавить лошадь и корову от холода, которого овцы почти не чувствовали, благодаря своей густой шерсти.

В хижине была старинная высокая печь, жарко натопленная. У стола стояла худенькая, бледная девушка с белокурыми пушистыми волосами и месила тесто из гречневой муки для оладий. Тонкие руки ее были запачканы мукой. На лбу тоже белела мука, потому что девушка беспрестанно поправляла волосы, которые лезли ей на глаза.

У самой почти печки сидела в тяжелом кресле–качалке толстая старуха с раскрасневшимся от жары лицом и вязала. Вязала она как–то порывисто, нетерпеливо. Казалось, она была недовольна тем, что ее сильные старые пальцы вынуждены заниматься такой ничтожной работой.

Изредка она беспокойно взглядывала в окно. За полузамерзшим оконным стеклом виден был двор и заваленный снегом путь, который вел в поселок.

— Сегодня, Мелинда, — сердито сказала старуха, — ровно неделя с тех пор, как мимо нас проехала последняя телега. Пройдет еще неделя, пока снова проложат дорогу.

— Ну и пусть себе, бабушка! — отвечала девушка. — Какое нам дело до этого! На целый еще месяц хватит провизии.

И говоря это, она задумчиво смотрела на засыпанную снегом дорогу. Ей надоели звуки бубенчиков и постоянная езда в поселок.

Тем временем от опушки леса, который находился с другой стороны хижины, пробиралась ползком по снегу пара больших серых животных. Животные эти были похожи на кошек. Старуха их не видела, потому что они прятались за хлевом и сараем.

Широкие подбитые шерстью лапы, словно лыжи, поддерживали больших кошек на рыхлой поверхности снега. Уши, украшенные пучками волос, были подняты вверх и чутко прислушивались к малейшему шуму. Безобразные короткие хвосты беспокойно шевелились. Большие круглые глаза, бледные, зеленовато–желтые, с узкими, как щелочки, зрачками бросали кругом тревожные взгляды.

Рыси, видимо, чувствовали себя неловко, пробираясь среди бела дня по открытому полю. Но голод до того измучил их, что они забыли о всякой осторожности. Голод заставил их выйти на охоту вдвоем. Вместе они надеялись свалить такую дичь, с которой поодиночке каждая из них не в силах была бы справиться. Голод поборол их природное отвращение к близости человека. Они решились не ночью, а днем пробраться к хлеву и теперь жадно вдыхали теплый запах овец, проникавший через дверные щели.

Сидя в кустах, засыпанных снегом, они заметили, что овец из хлева выпускают только днем. И вот они, забыв все, кроме голода, двинулись прямо через поле к хлеву.

Не прошло и нескольких минут, как во дворе послышалось тревожное кудахтанье кур, испуганное блеяние и топот овечьих ног. Старуха привстала, но сейчас же снова тяжело опустилась на кресло. Она страдала ревматизмом, и лицо ее искривилось от боли. Девушка уронила на пол большую деревянную ложку и бросилась к окну. Бледное лицо ее еще больше побледнело от ужаса, затем вспыхнуло от сострадания, а большие голубые глаза сверкнули гневом.

— Рыси! — крикнула она, подымая с полу ложку и бросаясь к двери. — Набросились на овцу… терзают ее!

— Мелинда! — крикнула старуха так громко и повелительно, что девушка невольно остановилась. — Брось глупую ложку и возьми ружье!

Девушка отбросила в сторону ложку, словно обожгла себе ею пальцы, и нерешительно взглянула на ружье. Ружье висело на бревенчатой стене.

— Я не могу стрелять! — воскликнула она, качая головой. — Я боюсь ружья.

Не успела она произнести этих слов, как во дворе снова послышалось блеяние овец. Девушка схватила топор с длинной рукояткой, распахнула дверь и с жалобным криком бросилась спасать своих любимых овец.

— Чудачка! — пробормотала старуха не то с досадой, не то с одобрением. — Боится до смерти ружья, а не боится сражаться с рысями!

Корчась от боли, двинулась она вместе со стулом к открытой двери и сняла ружье, внимательно следя за тем, что происходит на дворе.

Мелинда, выбежав во двор, увидела, что одна овца лежит уже, беспомощно дергая ногами, на покрытом кровью снегу. Огромная рысь, терзавшая овцу, злобно взглянула на девушку зеленовато–желтыми глазами.

Две овцы стояли в глубоком снегу позади колодца, а четвертая, случайно отделившаяся от своих подруг, успела добежать только до колоды и находилась в каких–нибудь двенадцати шагах от хижины. Она споткнулась и, упав на колени, отчаянно заблеяла. Вторая рысь, вскочив ей на спину, старалась перекусить горло, защищенное густой шерстью.

Мелинда была робкая девушка. Но в эту ужасную минуту сердце ее переполнилось такой невероятной жалостью, что она позабыла всякий страх. Как безумная, бросилась она к огромной кошке и, подняв топор, ударила ее по голове. Но слабые руки ее не в силах были держать крепко рукоятку. Топор перевернулся и ударил кошку не острием, а плоской стороной.

Оглушенная рысь разжала когти и, злобно зашипев, свалилась на землю. Окровавленная, но не смертельно раненная овца с жалобным блеянием подбежала к своим товаркам, которые стояли, озираясь кругом с глупым видом и погрузившись чуть не по самое брюхо в рыхлый глубокий снег.

Потерпевшая неудачу рысь очнулась спустя минуту и так грозно заворчала на девушку, что та не решилась тронуться с места и стояла, держа топор наготове.

Несколько секунд смотрели девушка и рысь друг на друга. Наконец зеленовато–желтые глаза кошки, не выдержав упорного взгляда голубых человеческих глаз, забегали по сторонам. Злобно фыркнув и пронзительно взвизгнув, рысь прыгнула в сторону и бросилась за колодец. Спустя минуту она была уже подле овец, которые стояли неподвижно, окаменев от ужаса.

Недолго думая, девушка бросилась к ним на выручку. Недовольная своей минутной трусостью, она теперь действовала гораздо решительнее. С быстротою стрелы, пронзительно крича, бросилась она на врага. Рысь, услыша неожиданный крик, потеряла мужество и забыла свой голод. Она сгорбилась, сделала огромный прыжок, успев вовремя уклониться от мстительного топора, и бросилась к сараю, где другая рысь пожирала свою добычу.

Раненая овца была спасена. Но кровь девушки бурлила от гнева. Она была победительницей. Она бесстрашно встретилась лицом к лицу с врагом и обратила его в бегство… спасла одну овцу… а теперь отомстит за другую.

Она с громким угрожающим криком направилась к рысям, собираясь прогнать их.

Но положение ее теперь изменилось. Рыси были снова вместе и чувствовали себя сильнее.

Им удалось уже завладеть добычей, и они теперь считали ее принадлежащей им по праву. А право свое хищники защищают отчаянно. Шерсть на спине у них стала дыбом, маленькие хвосты–обрубки ощетинились, уши прилегли к голове, и обе они в один голос послали девушке грозный вызов. Оставив свою добычу, они поползли ей навстречу.

Им, правда, не нравился упорный взгляд ее блестящих голубых глаз, но они чувствовали, что она молода и нерешительна.

Девушка остановилась, не зная, что лучше — бежать или вступить в борьбу.

Рыси также остановились, прилегли к земле и, вцепившись когтями в утоптанный снег, внимательно наблюдали за ней, готовые ежеминутно прыгнуть.

Тем временем больная старуха, передвигая стул, добралась до самых дверей. Она сразу увидела, что случилось. Старое мужественное сердце ее исполнилось гордости при виде храбрости своей слабенькой внучки, на которую она до сих пор смотрела с некоторым пренебрежением.

Гриджсы из Некуика и с Литтль—Ривера всегда славились своими рослыми, здоровыми мужчинами и высокими женщинами. И старухе казалось, что эта худенькая голубоглазая девушка наносит своим видом оскорбление всему роду.

И вот в ту минуту, когда она увидела Мелинду и двух страшных хищников, стоявших друг против друга, сердце ее затрепетало от безумного ужаса. Собрав все силы свои, она поднялась почти во весь рост и схватила ружье, которое сын ее Джек, отправившийся на рубку леса, держал всегда заряженным. Тяжело опустившись снова в кресло, она взвела курок и пронзительно крикнула:

— Не двигайся, Мелинда! Я буду сейчас стрелять. Ни один мускул не дрогнул в лице девушки. Она только побледнела при мысли, что вот сейчас прогремит выстрел. Зато рыси повернули головы, и зеленовато–желтые глаза их сверкнули злобой при виде старухи, сидевшей у дверей.

Блеснул красный огонек, взвился дымок, и прогремел такой громкий выстрел, что, казалось, будто все стекла вылетят сейчас из окон хижины. Одна из рысей опрокинулась на спину и осталась лежать неподвижно, убитая большим зарядом крупной дроби. Вторая рысь, задетая разлетевшимися дробинками, повернулась и, словно испуганная кошка, большими скачками понеслась в лес по снегу.

Старуха самодовольно улыбнулась, приставила дымящееся ружье к стенке и поправила свой чепец. Долго стояла Мелинда, не трогаясь с места и не спуская глаз с мертвой рыси. Затем, швырнув топор, бросилась к хижине. Упав на колени, она спрятала лицо в передник бабушки и громко зарыдала.

Старуха удивленно взглянула на нее, ласково погладила ее белокурые пушистые волосы и сказала:

— Полно, перестань! Нечего плакать… Ты крошечный комарик, а сердце у тебя бесстрашное, Мелинда. Я горжусь тобою, и отец будет гордиться тобою, когда я все расскажу ему.

Видя однако, что девушка продолжает плакать и плечи ее судорожно вздрагивают, старуха заботливо склонилась над ней.

— Полно, перестань! — сказала она, — Не надо плакать, милая. Лучше снова приняться за оладьи, пока тесто не перекисло.

И девушка и бабушка прекрасно знали, что тесто не может перекиснуть. Но тем не менее девушка сразу успокоилась, поспешно вскочила на ноги, тихонько засмеялась, откинула рукой волосы, достала из стола другую ложку и весело принялась месить тесто. Овцы тем временем кое–как выкарабкались из глубокого снега. Собравшись в кучу посреди двора, они стояли, опустив головы, и со страхом смотрели на неподвижное тело мертвой рыси.

БЕЛЫЙ ВОЛК

В ту ночь, когда он родился в дымном вигваме, неподалеку от Майчикамоу, раздался вдруг странный и протяжный вой ветра среди гранитных скал, нависших над рекой. Молодая женщина, лежавшая на куче оленьих шкур, открыла глаза и безумным, тусклым взглядом оглянулась кругом. С минуту прислушивалась она, а затем положила руку на ребенка, лежавшего у ее груди.

— Ему надо дать имя, — прошептала она. — Пусть все зовут его Ночным Ветром.

Ухаживавшая за ней старуха, мать ее мужа, покачала головой.

— Тише, дочь моя! — сказала она, стараясь успокоить ее. — Это не ветер. Это воет старый белый волк. Назовем ребенка Белым Волком. Быть может, старый белый бродяга полюбит твоего сына и принесет ему счастье.

— Нет, пусть его зовут Ночной Ветер! — пронзительно вскрикнула молодая мать.

Она повернула голову к стене вигвама, и с губ ее сорвался тяжелый вздох. С этим вздохом вылетел дух ее и понесся над черными соснами и пустынными горами, отыскивая счастливые охотничьи луга своих отцов.

Старуха поспешно схватила ребенка, опасаясь, чтобы дух матери не унес его с собой.

— Да, — крикнула она, заворачивая ребенка в одеяло и с тревогой оглядываясь через плечо, — пусть его зовут Ночной Ветер!

Отец впоследствии всегда говорил, что нельзя противоречить матери ребенка в предсмертный час. Но старуха по–прежнему утверждала, что в ту ночь выл не ветер, а белый волк, и дрожала от страха при мысли, что белый волк возненавидит ребенка.

Годы проходили за годами, а между тем опасения старухи не оправдывались. Мальчик рос без всяких приключений среди вигвамов на берегу Майчикамоу. Когда он настолько вырос, что мог ходить на охоту и научился отыскивать следы в темных сосновых лесах, всюду разнесся слух, что он находится под особенным покровительством волчьей стаи. Рассказывали — сам он не подтверждал этого, но я не отрицал, — будто видели, как старый белый волк, вой которого походил на вой ветра в расселинах гор, постоянно следовал за мальчиком, держась от него на некотором расстоянии и как бы охраняя его. Мальчик не боялся ходить один в лес, а, напротив, шел туда с таким видом, как будто был уверен, что находится под охраною невидимых сил. А когда ночью раздавался среди гранитных скал не то свист ветра, не то протяжный вой волка, мальчик становился беспокойным и рвался из вигвама. Отец всеми силами подавлял в сыне эти наклонности до тех пор, пока мальчик не сделался настолько большим и умным, что мог сам собственной волей своей подавлять их. Но племя его ничего не находило странного и ужасного в том, что мальчик стремился к таинственному, ибо он происходил из рода Несквепии — рода «колдунов».

Ночной Ветер рос и становился юношей. Белый волк все реже и реже принимал участие в его делах. И постепенно о нем забывали. Но во все серьезные минуты жизни мальчика он снова появлялся, напоминая о своем присутствии воем, похожим на вой ветра, или скользя беловатой тенью по его следам. Одни говорили, что это все один и тот же волшебный зверь, вечно юный и здоровый. Другие, напротив, утверждали, что страшный хранитель юноши передал своему потомку свои обязанности. Нет никакой надобности решать, кто был прав. Но когда Ночному Ветру исполнилось восемнадцать лет и его подвергли обычному испытанию, большой белый волк неожиданно явился к нему на помощь. Сидя один на вершине горы, юноша, ослабевший от долгого поста, видел призраки небывалых зверей и страшных птиц. Но в последнюю минуту всегда появлялся образ белого волка и разгонял призраки.

В тот год зима была суровая. В рыбачьей деревушке, расположенной у самого устья Наташкуэна, где находился в то время Ночной Ветер, пронесся вдруг слух, что индейцы, живущие в глубине страны, умирают от голода. Прошло уже шесть месяцев с тех пор, как Ночной Ветер ушел из дому, нанявшись проводником в экспедицию, которая исследовала минералы. Душа его томилась желанием скорее вернуться в маленькую деревушку на берегу Майчикамоу. Он только и думал, что о своем просторном вигваме из березовой коры с двумя жердями под крышей. Думал с тоской и тревогой о своей красивой и доброй молодой жене и о своем медно–красном пятилетнем сыне, черные глаза которого искрились, как зыбь морская под лучами солнца; он вспоминал, как сын выбегал ему навстречу и с криком радости обнимал его колени.

Сильно опечалился Ночной Ветер, услыша о голоде. Неужели правда, что там, среди глубоких снегов, в его далеком вигваме царит голод, тогда как ему тепло и так сытно под крышей бледнолицых? И он решился уйти от выгодного места, отказавшись без всяких объяснений. Он надел лыжи, нагрузил тобогган[2] пемиканом[3] и мукой и направился в глубь страны. Жители деревни, которые томились зимним бездельем, вышли для развлечения покурить трубки у дверей своих хижин, с удивлением смотрели ему вслед и качали головой.

— Где ему добраться до Майчикамоу с таким тяжелым грузом! — сказал один из них.

— Волки съедят его вместе с пемиканом, — заметил другой.

Третий с досадой и презрением выплюнул на снег жвачку табаку.

Они заперли двери и направились к очагу, чтобы, греясь у огня, помечтать на досуге о скорейшем наступлении весны. Человек, тащивший постромки тобоггана, нагруженного съестными припасами, ни разу не оглянулся назад. Он думал о вигваме из березовой коры, где голодали его жена и ребенок.

Перевалив на другую сторону горного хребта, Ночной Ветер вошел в дикую местность Лабрадора, покрытую холмами и изрезанную долинами. Темные остроконечные верхушки сосен вздымались высоко над снежной пеленой. Ночной Ветер быстро шагал вперед. Лыжи его, погружаясь в снег, глухо вздыхали.

Спокойно и уверенно шел он вперед, присматриваясь к дорожным приметам. Он находил свой путь по едва заметной разнице в очертаниях холмов, долин и ущелий. Непривычный человек непременно заплутался бы в этих так похожих друг на друга холмах. Около полудня он сделал привал и развел костер, на котором сварил себе котелок чаю по способу бледнолицых, и съел, кусок сухого пемикана. Не теряя напрасно времени, он сейчас же после обеда двинулся в путь.

На Лабрадоре смеркается рано в это время года, и Ночной Ветер, видя удлиняющиеся тени, то и дело оглядывался. Он был так погружен в свои мысли, что оглядывался совершенно инстинктивно. Скоро однако он поймал себя на этом и удивился сначала, зачем он оглядывается. Но вдруг он почувствовал какое–то странное ощущение в затылке и сразу все понял: кто–то преследовал его.

Дорога шла по открытому засыпанному снегом руслу маленькой речонки, по обе стороны которой тянулись сосновые леса. Ночной Ветер остановился и устремил в глубину чащи зоркие, привычные глаза охотника, но ничего не увидел. Он прислушался, но ничего не услышал, кроме едва почти заметного оханья снега. Он потянул ноздрями воздух, но обоняние ничего не сказало ему. Тогда он продолжал свой путь, но тут же по неприятному ощущению в спине и в волосах понял, что глубина леса и справа, и слева полна живых существ.

Теперь он не сомневался больше, что его преследуют волки.

Сердце упало у него при мысли о жене и ребенке, которые томились голодом в своем вигваме на берегу Майчикамоу. Сейчас ему нечего бояться, но он прекрасно знал, что, когда наступит ночь, волки осмелеют. Он не боялся за себя. Он знал, что задаст хорошую потасовку волкам, прежде чем им удастся свалить его с ног. Сердце его замирало при мысли о том, что съестные припасы никогда не достигнут вигвама. Он ускорил шаги, надеясь найти такое место, где он мог бы расположиться поудобнее и защищаться.

Ночной Ветер был прав. В той стране, усеянной глыбами скал и фантастическими пригорками, легче было найти удобную для защиты крепость, чем на открытой местности. И действительно, благодаря дневному свету, который держал волков на приличном расстоянии, он скоро нашел такую крепость. На горном склоне находилась отвесная скалистая глыба. У подошвы ее он решил разбить свой лагерь.

Подымаясь по склону, он срубил мимоходом сухое сосновое деревцо, потом захиревшую березку и бросил их на тобогган. Он поместил тобогган у подножия скалы, а в десяти футах от него развел костер, небольшой индейский костер, сложенный из маленькой кучки веток. Сухого леса нигде поблизости не было, а зеленые сосны могут загореться, только если их подожгут сухими ветками. Он хотел двинуться в лес за хорошим топливом, но уже заметно стемнело, и среди деревьев там и сям показались волки. Некоторые из них вышли из–за деревьев, но сейчас же снова скрылись за ними, зато другие остановились и в упор смотрели на него.

— Как–никак, а топливо добыть необходимо, — решил Ночной Ветер.

На полдороге между скалистой глыбой и опушкой леса росла небольшая сосна. Он знал, что сочный ствол ее не будет хорошо гореть. Но он надеялся, что с помощью этой сосны ему удастся сохранить сухое топливо на более продолжительное время, даже, быть может, до восхода солнца, если только он будет экономно подкладывать его. Он развел яркий огонь, чтобы заставить волков отступить подальше в лес. Затем, подойдя к сосне, срубил ее и потащил к скале.

Наблюдавшие за ним волки приняли это за отступление, и нерешительность их сразу пропала. Дружно, как по команде, вылетели они из своего убежища и огромными скачками понеслись к Ночному Ветру. Оглянувшись через плечо и увидя мчавшихся на него волков, индеец бросил дерево и бегом пустился к костру. Ему казалось, что все уже погибло и он никогда не добежит до костра. Но нет! Он не допустил, чтобы враги напали на него сзади! Подняв топор, он повернулся к ним лицом.

Преследователи находились уже в каких–нибудь двенадцати шагах от него, когда вдруг остановились и стали пятиться назад. Между ними и индейцем появился откуда–то огромный белый волк. Он стоял неподвижно н, оскалив страшные клыки, прижав уши и ощетинив на спине шерсть, не спускал глаз со своих товарищей. Он, по–видимому, был вожаком, так как ни один волк не осмелился идти против него. Неохотно повернули они назад и остановились в нескольких шагах от лесной опушки. Одни из них остались стоять, другие прилегли к земле, третьи уселись на задние лапы, а некоторые беспокойно ходили взад и вперед. Но все без исключения смотрели на своего неумолимого вожака, словно ожидая, что он может каждую минуту взять обратно свой приказ и отдаст им добычу.

Долго смотрел Ночной Ветер на своего странного защитника. Затем повернулся и, не торопясь, пошел к костру. Спокойно стал он разрубать дерево на мелкие поленья, чтобы экономнее подкладывать их в огонь. Костер он передвинул ближе к скале. Усевшись спиной к тобоггану, он стал приготовлять ужин. Ему страшно захотелось густой горячей похлебки из пемикана, но он боялся, что соблазнительный запах такого кушанья разнесется по морозному воздуху и заставит волков забыть уважение к своему вожаку. Поэтому он съел немного клейкой и неприятной на вкус кашицы из двух горстей муки, сваренных в горячем чае. Запах такого варева не мог, по его мнению, соблазнить волков. Тут у него в голове мелькнула мысль, не, следует ли из любезности предложить горсть пемикана своему покровителю, который, словно часовой, медленно прохаживался взад и вперед мимо него, не спуская в то же время глаз с волков, стоящих за опушкой леса. Но в глазах Ночного Ветра белый волк был не простым, обыкновенным волком, а поэтому он побоялся оскорбить его, предложив ему пищу бледнолицых.

Поужинав, Ночной Ветер зажег трубку и закурил, сидя у костра. Несмотря на сильный холод, ему было очень тепло: скала защищала его сзади, снежные сугробы с боков, и завернут он был кроме того в теплое одеяло. Иногда он подбрасывал топливо в костер. Нужно, чтобы дров у него хватило на целую ночь. О сне он и не думал. Маленькие зоркие глаза его, обращенные по ту сторону костра, следили сквозь тонкую пелену дыма за целым рядом злобных узких глаз, пристально смотревших на него из–за деревьев. Не видел он только глаз своего неутомимого часового, который глядел на своих подчиненных. Долго ли продержится этот часовой? Долго ли голодные волки будут повиноваться своему вожаку? Нет! Конечно, нет! Он не должен спать.

И он курил трубку за трубкой, поддерживая небольшой огонь и думая все время о вигваме на пустынном снежном берегу Майчикамоу. Ни на минуту при этом не спускал он взора со страшного полукруга жадных глаз и с тощей спины своего неутомимого часового. Мало–помалу ему стали чудиться самые странные видения. Волки исчезли вдруг куда–то, и вместо них отовсюду из лесного мрака потянулись духи его предков: белые и черные медведи с человеческими головами, орлы, выступавшие огромными шагами, серые рыси, пристальным взором пронизывающие его насквозь, и огромные черные лоси с покрытыми снегом рогами. Вид их наполнил душу его благоговейной любовью, но не страхом. Не испугался он также, когда белый хранитель его стал вдруг огромен, как карибу, и, усевшись возле костра, устремил на него многозначительный взгляд. Ночной Ветер напрягал весь свой ум, чтобы понять значение этого взгляда, и не мог. И вот, пока он думал, послышался вдруг громкий протяжный вой — не то вой ветра, не то вой волка.

Вой становился все громче и громче, все протяжнее и унылее. Ночной Ветер вздрогнул, и видение исчезло. Он поднял голову. Над верхушками деревьев, прямо против него, сияла луна. Ему было смертельно холодно. Костер совсем прогорел, и от него осталась только небольшая кучка головешек. Страшная стая, караулившая его, исчезла куда–то с опушки леса, устремившись, без сомнения, по следам другой дичи. На прежнем посту оставался один только белый часовой. Он снова принял обыкновенные свои размеры. Он был крупнее остальных волков, но все же гораздо меньше, чем только что казалось Ночному Ветру. Он сидел на задних лапах возле угасающего костра. Длинная морда его была поднята вверх, и он выл, глядя на луну.

Вой прекратился, как только Ночной Ветер поднял голову. Волк опустил морду и уставился на человека. Ночной Ветер бросил несколько полен на тлеющие головешки и раздувал их, пока они не разгорелись ярким пламенем. Он знал, что его разбудил вой белого волка и спас ему жизнь, так как иначе он замерз бы.

— Благодарю тебя, белый брат! — сказал он, вставая.

Он был уверен, что таинственный зверь поймет слова, сказанные на языке Несквеппи.

При звуках человеческого голоса волк навострил уши, секунды две с недоумением смотрел на индейца, а затем встал и медленно побрел в лес.

Ночной Ветер понял, что опасность миновала. Он бросил на костер все топливо, какое у него было. Отогревшись хорошенько, он притащил к костру срубленное им перед этим дерево и сварил себе вкусную похлебку из пемикана и муки. После еды он почувствовал себя гораздо бодрее. Ему не хотелось спать, и он двинулся в дальнейший путь, решив сделать привал в полдень и выспаться хорошенько.

За несколько дней до этого в одном из вигвамов на Майчикамоу заболел ребенок. Жители той деревни голодали, но ребенок заболел не от голода. Никто из мудрецов племени не мог определить, что это за болезнь. Дядя ребенка, седой старик, который много раз бывал в поселениях Гудсонской компании, разбросанных по всему Лабрадору, сказал тогда, что у бледнолицых есть снадобья от всяких болезней. Если малютку доставить в ближайшее селение белых, жизнь его будет спасена. Старику и самому хотелось погреться и поесть у бледнолицых. Он сказал, что охотно возьмется доставить малютку в поселение у Северо—Западной реки, где его скоро вылечат. И мать, не пролив ни единой слезы, несмотря на то, что сердце ее было преисполнено печали, отпустила с ним ребенка. Только на бледнолицых она теперь и надеялась. Муж убьет ее, если ребенок умрет в его отсутствие.

Быстро двигался вперед Ночной Ветер и много миль оставил в этот день позади себя. В полдень он сделал привал, развел большой костер и, вырыв лыжами глубокий ров в снегу, проспал в нем часа два. Воздух был так чист и свеж, что оказалось достаточным и такого кратковременного сна. В эту ночь он не заметил волков и решил, что странный покровитель его отвел их на охоту куда–нибудь в другое место.

Дорога от Наташкуэна шла почти все время к северу. На четвертый день своего путешествия он увидел незадолго до вечера следы волчьей стаи, направлявшиеся к востоку. Следы эти не испугали его. Он заинтересовался ими только как охотник. Наклонившись, он, к удивлению своему, заметил, что волчьи следы прикрывали собой другие следы.

Это были следы человека на лыжах, который тащил за собой нагруженные сани и держал путь к востоку.

Ночной Ветер решил, что путник шел из деревни на берегу Майчикамоу, кто–нибудь, вероятно, из его племени. Он тщательно осмотрел следы и увидел, что путник шел нетвердой походкой и местами спотыкался, как от слабости. Волчья стая гналась, очевидно, за ним.

Следы были совсем еще свежие, и ясно было, что охота происходит не так далеко впереди. Первым побуждением мужественного Ночного Ветра было преследовать волков, не медля ни единой минуты. Но тут он вспомнил о жене и ребенке, которые голодают и которым он один может помочь. Он остановился и готов был уже вернуться назад.

Несколько мгновений он простоял на одном месте, не зная, на что ему решиться. Если он пойдет на помощь человеку, которого преследует волчья стая, его самого могут разорвать на части и съесть. Он обязан был думать о своей семье и беречь себя для нее. Но тут ему представилось, как соплеменник его, который выбился из сил, стараясь уйти от волков, останется один среди безмолвной пустыни и вынужден будет отбиваться от целой волчьей стаи. Ведь в конце концов жена и его ребенок находятся под кровом среди своего народа, и никто, пока в деревне есть хотя один кусок мяса, не даст им умереть с голоду. Еще раз собирался он вернуться назад. Но он представил себе измученного путника, спотыкающегося на каждом шагу, и, выхватив ружье из тобоггана, бросился по следам волков.

Солнце еще не садилось, и он был уверен, что стая не осмелится тронуть человека, пока не стемнеет. Он шел, таща за собой тобогган, которого не мог оставить, так как боялся, что драгоценный груз его сделается добычей рысей и лисиц.

Присмотревшись внимательно к волчьим следам, он увидел, что стая не так уж велика — штук двадцать волков, не более. Если у беглеца осталось хоть немного силы для борьбы, оба они, став спиной друг к другу, будут в состоянии, быть может, справиться.

Не прошел Ночной Ветер и полумили, как увидел, что волчьи следы разделились и идут теперь с обеих сторон одинокого путника, следы которого стали совсем неуверенными и неровными. И Ночной Ветер ясно представил себе, как несчастный путник, выбившись окончательно из сил, готовится к отчаянной защите и, прислонившись спиной к какой–нибудь скале, ставит перед собой нагруженные сани, а волки, окружив его, ждут только, когда можно будет начать нападение.

Он ускорил шаги, ожидая каждую минуту, что вот сейчас увидит усталого путника и волков. Но путник не появлялся. Быстро темнело. Почему путник не останавливается и не готовится к защите? Но тут дорога круто повернула в сторону, и в пятидесяти шагах от себя он увидел человека.

Человек стоял, прислонившись спиной к скале, но нагруженные сани находились не перед ним, а за ним, как драгоценность, ради спасения которой он готов был пожертвовать своею жизнью. Человек высокого роста, измученный преследованием, выпрямился и, подняв мушкет, выстрелил в стаю волков, выскочившую вдруг из леса с левой стороны от него. Не имея времени снова зарядить ружье, он швырнул его на снег и, попятившись к саням, выхватил оттуда топор.

Ночной Ветер видел лицо старика и узнал его. Громко вскрикнув, освободился он от постромок тобоггана и бросился вперед. С ним вместе подоспели и волки.

Впереди стаи несся белый волк, который так быстро налетел на старика, что тот не успел даже взмахнуть топором.

Из груди Ночного Ветра вырвался громкий крик горя и ужаса, когда он увидел, что белый покровитель его готов вцепиться в горло старика. Но он не колебался ни одной минуты. Подняв ружье, он прицелился и выстрелил… Белый волк упал.

Ночной Ветер, обезумевший от ужаса при мысли о святотатстве, которое он совершил, подняв оружие на белого волка, посылал выстрел за выстрелом, каждый раз убивая по волку. Не успел он выстрелить и двенадцати раз, как вся стая, охваченная страхом, скрылась из виду.

Ночной Ветер, не взглянув даже на человека, которого он спас, шагнул туда, где лежал белый волк, и, бросившись на его труп, стал умолять простить его за то, что он сделал. В ту же минуту до слуха его донесся слабый детский голос. У него замерло сердце, и он поднял голову.

— Я так и думал, что ты скоро придешь, — сказал тоненький дрожащий голосок, — я давно уже зову тебя.

Маленькое, худенькое личико и горящие глазки появились из мехов, лежавших в санях. Ночной Ветер забыл убитого волка. Склонившись к саням, он прижал к своему сердцу худенького, маленького мальчика. Он был слишком взволнован, чтобы о чем–нибудь спрашивать. Он содрогался от ужаса при мысли, что мог опоздать.

Старик тем временем развел костер.

— Мальчик был очень болен, — сказал он так спокойно, будто ничего не случилось. — Я вез его на Северо—Западную реку, чтобы его там вылечили бледнолицые. Но ему теперь лучше, и мы можем вернуться на Майчикамоу вместе с твоей провизией.

— Хорошо, — сказал Ночной Ветер.

Он встал и долго смотрел на тело убитого им белого волка.

— Мы возьмем его с собой, — сказал он наконец, — и похороним, как вождя. Мы поступим худо, если оставим его здесь на съедение лисицам.

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ

Этот песчаный остров находился вблизи плоского и низменного берега материка. На нем не было ни деревьев, ни кустов. Всюду выше линии прилива росла высокая болотная трава с твердыми желтовато–серыми стеблями, нежная зелень сверкала только возле ручейка, который вытекал из бившего посреди острова источника. Трудно было представить себе, чтобы кто–нибудь мог прельститься этим клочком земли. А между тем на той стороне острова, которая была обращена к открытому морю, стоял большой одноэтажный дом с широкой верандой и низким сараем. Единственным преимуществом, которым могло похвастаться это уединенное место, была прохлада. Когда на соседнем материке все изнемогали и днем и ночью от удушливой жары, здесь всегда веял свежий ветерок. Вот почему один городской житель приобрел себе этот заброшенный островок и выстроил на нем дачу, надеясь, что живительный воздух вернет румянец его побледневшим детям. Семья приехала на остров в конце июня, а в начале сентября уехала, забив все двери и окна, чтобы предохранить дом от зимних бурь.

Взрослые не грустили о том, что должны были после двухмесячного пребывания в обществе ветра, солнца, волн и тихо колебавшейся травы вернуться в город. Зато дети уехали со слезами. Они оставили здесь свою любимицу — хорошенькую кошечку, полосатую, как тигр. Кошка пропала за два дня до их отъезда, скрывшись самым таинственным образом с голой поверхности острова. Дети решили, что ее схватил случайно пролетавший орел.

Так казалось всем, а между тем кошка находилась в заключении на другом конце острова — под сломанной бочкой и кучей песку.

Эта старая бочка, с одной стороны которой были выбиты доски, стояла полузарытая в песок на верхушке песчаной дюны. Кошка забралась в бочку и уснула. Песок поднимался все выше и выше и достиг наконец такой высоты, что собственной тяжестью своей опрокинул бочку, неожиданно скрыв спавшую кошку от людских глаз и света.

Когда дети, с отчаянием искавшие свою любимицу по всему острову, прибежали к песчаной дюне, они только мельком взглянули на бочку, потому что не могли слышать слабые крики, раздававшиеся временами в темной глубине. Они ушли домой печальные, не подозревая, что кошечка томилась в заключении под самыми их ногами.

Трое суток мяукала пленница, напрасно призывая на помощь. На четвертый день ветер изменил направление, и поднялась буря. В несколько часов она смела с бочки песок, В тюрьму проник свет. Кошка сунула в щель лапку. Когда она вытащила ее, отверстие было уже значительно шире. Она заметила это и продолжала работать. Дыра быстро увеличилась, и скоро кошка вышла из бочки.

Ветер продолжал свирепствовать на острове, взрывая повсюду песок. С ревом, напоминавшим гул бомбардировки, волны налетали одна за другой на берег. Истрепанная бурей трава клонилась к земле, и длинные ряды ее трепетавших стеблей колыхались из одной стороны в другую. А сверху на всю эту суматоху спокойно смотрело солнце, сияя в глубине безоблачного неба.

Выйдя из своего заключения, кошка едва держалась на ногах под напором ветра. Она прильнула к траве, думая найти себе там убежище. Но стебли травы лежали на земле, примятые ветром, и не могли укрыть кошку. Тогда она решила отправиться в дом. Там она найдет не только пищу и убежище, но и ласку, которая заставит ее забыть все пережитые ею ужасы.

Вид покинутой людьми дачи не испугал кошку: дача показалась ей лишь необыкновенно тихой и пустынной при ярком сиянии солнца и свисте ветра. Кошка не могла понять значения плотно закрытых ставней и дверей. Ветер свирепо рванул кошку, пытаясь сбросить ее с веранды. С трудом вскарабкалась она на карниз окна в столовой, куда ее так часто впускали, и провисела здесь несколько минут, громко мяукая. Тогда ею овладел панический страх. Она прыгнула вниз и побежала к сараю. Закрыт! Никогда еще не видела она, чтобы его двери были на запоре, и не могла понять, что это значит. Медленно поползла она вдоль фундамента, но он был сделан плотно и прочно. Стены старого милого дома были мертвы и неподвижны, пугая ее своим безмолвием.

Летом дети нежили и сытно кормили кошечку. Ей незачем было заботиться о пище. К счастью, ради забавы она научилась охотиться на мышей и кузнечиков. Наголодавшись за время своего долгого пребывания под песком, она сразу превратилась в хищницу и начала осторожно пробираться к защищенной от ветра стороне дюны, где находилась поросшая травой яма. Здесь буря не пригибала к земле стеблей, а только колыхала их верхушки. Тепло и сравнительное спокойствие царили в этом месте. Маленькие болотные жители — мыши и землеройки — собирались сюда и без всякой помехи занимались своим делом. Кошка скоро поймала мышь и утолила свой голод. Затем она изловила еще несколько и вернулась к дому. Много часов ходила она кругом, нюхала, заглядывала в окна, жалобно мяукая. Она не обращала внимания на то, что ветром ее сдувало иногда с гладкой обнаженной веранды. Доведенная в конце концов до отчаяния, она свернулась клубочком под ставнями детской и заснула.

На следующий день ветер утих, и трава подняла свои верхушки. Кругом, радуясь золотистым лучам сентябрьского солнца, снова запорхали птички и маленькие бабочки. Пустынный остров был полон деятельной жизни. Среди стеблей и дюн копошились мыши, землеройки, кузнечики, и кошке не приходилось голодать. В дом она возвращалась часто, ходила кругом сарая, взбиралась на крышу и трубу, кричала глухим, грустным голосом, который разносился по всему острову, или жалобно мяукала, как покинутый матерью котенок. Целыми часами, когда голод не гнал ее на охоту, она сидела на карнизе окна, у дверей или на ступеньках веранды, надеясь, что вот–вот милые и знакомые голоса позовут ее и приласкают. Охотилась она с особенным ожесточением, как бы желая отомстить за какую–то большую, но не вполне ей понятную обиду.

В течение следующих двух или трех недель жизнь пленницы на острове была не очень ужасной, несмотря на полное одиночество и тоску. Птиц и мышей на острове было сколько угодно. Кроме того она скоро научилась ловить мелкую рыбу в устье ручейка, где соленая вода смешивалась с пресной. Она очень увлекалась этой охотой: хватала добычу лапкой и выбрасывала ее далеко на берег. Но зато кошке пришлось очень плохо, когда забушевали осенние бури, на небе нависли черные низкие тучи и зашумели ливни. Вся дичь спряталась, и ее трудно стало находить. Пленница мокла теперь до костей, пробираясь среди сырой поникшей травы. Голодная, мрачная и печальная сидела она около дома, у стены, защищавшей ее от ветра, и злобно следила за гулким морским прибоем. Около недели бушевала буря, затем погода прояснилась. На восьмой день к берегу прибило небольшую шхуну, изуродованную волнами. На ней, тем не менее, находились пассажиры — мокрые, грязные крысы, которые смело поплыли к земле и разбежались по траве. Крысы скоро почувствовали себя как дома и устроили себе жилье под старыми полузарытыми в песок бревнами, нагнав панику на мышей и землероек.

Кошка вышла после бури на охоту. В траве мелькнуло что–то большое, темное… Она приютилась, надеясь поймать жирную болотную мышь, но, сделав прыжок, упала на огромную корабельную крысу. Крыса много видела на своем веку и не раз участвовала в боях. Она больно искусала кошку. До сих пор кошку никто еще не кусал. В первую минуту она хотела было убежать. Но затем в ней проснулась унаследованная от предков горячность. Не обращая внимания на свои раны, кошка вступила в борьбу с крысой и скоро убила ее. Несмотря на мучивший ее голод, она потащила убитого врага к дому и с гордостью положила его на полу веранды, у самых дверей, надеясь, что ей удастся показать его своим исчезнувшим друзьям. Несколько минут она стояла в безнадежном ожидании. Она думала, быть может, что такое великолепное приношение смягчит сердца уехавших, и они вернутся назад. Но никто не вернулся. Кошка с грустью потащила крысу к обычному своего логовищу в песок и съела ее всю, до самого хвоста. Раны свои она зализала, и они скоро зажили благодаря чистому, здоровому воздуху. Крысы больше уже не кусали ее, потому что она научилась с ними обращаться.

В октябре начались ночные заморозки. Кошка скоро решила, что гораздо лучше охотиться в темноте, а днем спать. Она заметила, что вся ее дичь, за исключением птиц, бодрствовала при странном серебристом свете месяца. А птицы еще до бури улетели на материк, чтобы приготовиться к путешествию на юг. Побелевшая трава всюду шевелилась по ночам, везде в ней слышался шелест, и с писком шныряли среди стеблей маленькие призрачные тени, резко выделяясь на поверхности белого песка. На острове появились в эту пору новые птицы, которые вначале наводили на кошку страх, а затем разозлили ее. Это были большие бурые совы, прилетевшие сюда с материка, чтобы позабавиться осенней ловлей мышей. Кошка увидела одну из сов однажды вечером, когда та бесшумно носилась над матовыми макушками травы. Прижав уши, она стала внимательно следить за еще невиданным существом, которое показалось ей огромным. Круглое лицо совы с крючковатым носом и свирепыми глазами напугало ее. Кошка однако не была трусихой. Она продолжала охотиться, не переставая соблюдать необходимую осторожность. Сова тоже заметила притаившегося в траве странного зверя и сразу на него налетела. Кошка злобно зашипела, заворчала и, прыгнув вверх, протянула лапу с выпущенными когтями. Птица замахала крыльями и поднялась выше на воздух, увернувшись вовремя от удара. С той поры совы предоставили кошке полную свободу. Они поняли, что не следует сталкиваться с животным, которое покрыто темными полосами, так ловко прыгает и наделено такими острыми когтями. Они заметили в кошке кроме того сходство с опасным зверем — рысью. Кошка встревожила сов, но зато крысы обрадовались. Болотная трава на острове была полна такой неиссякаемой жизнью, что ни крысы, ни кошка, ни совы не могли опустошить ее. Мыши, ускользнувшие от злой судьбы, относились к исчезновению своих товарищей с полным равнодушием.

Когда наступила наконец зима, кошка стала чувствовать себя все более несчастной и бездомной. На всем острове она не находила уголка, где можно было бы укрыться от дождя и непогоды. Даже бочка, первая виновница всех несчастий кошечки, не могла приютить ее. Ветры давно уже перевернули эту бочку открытой стороной к небу, наполнили песком и засыпали. Из всех обитателей острова лишь одна кошка не имела приюта, когда наступила зима и снег засыпал траву. Крысы спрятались среди обломков разбитого судна, мыши и землеройки устроили себе теплые подземелья, а у сов были гнезда в дуплах деревьев, которые росли на материке. Кошка, дрожавшая от холода и страха, ютилась у стен недоступного для нее и неумолимого дома, где кружился снег, наметая высокие сугробы.

Ко всем этим бедам скоро прибавился и недостаток пищи. Мыши спокойно бегали в своих подземных коридорах, где в случае надобности они могли питаться корнями травы. Крысы прорыли себе ходы в рыхлом снегу, надеясь попасть в жилище мышей, которых они с удовольствием ели. Но скоро лед, который с каждым приливом становился все толще, положил конец этой охоте. Крысы были бы не прочь поймать сову, но те не прилетали больше на остров, намереваясь вернуться лишь тогда, когда снежный покров станет тверже и мыши начнут выходить из своих нор и играть под открытым небом. Теперь же птицам легче было охотиться в густых чащах горных лесов.

Когда снег перестал валить и снова выглянуло солнышко, начались такие холода, о которых кошка не имела до тех пор и понятия. От голода она не могла спать и постоянно бродила с одного места на другое. И это было для нее счастьем, потому что усни она, не имея другого убежища, кроме стен дома, она никогда не проснулась бы. Но вот однажды она зашла во время своих скитаний на самую отдаленную, часть острова. Там она нашла на берегу глубокую впадину, недоступную ветрам и освещенную солнцем. Внутри этой впадины был песок, не покрытый льдом, потому что прилив туда не доходил. В снегу над впадиной кошка увидела множество крошечных отверстий: то были входы в мышиные норы.

Дрожа от волнения, кошка притаилась у одного из отверстий. Она ждала минут десять, не шевельнув ни одним усом, пока из дырки не выглянула маленькая остроконечная мордочка. Кошка не дала ей времени осмотреться кругом и бросилась вперед. Мышь, сразу заметив опасность, откинулась назад и согнулась вдвое в узком проходе. Кошка, пришедшая в отчаяние, нырнула с головой и плечами прямо в рыхлый снег, чтобы схватить исчезнувшую добычу. Ей посчастливилось, и она вцепилась в нее когтями, В первый раз за несколько холодных дней она сытно пообедала.

Кошка получила еще один урок. Смышленая от природы, она сделалась под влиянием безысходной нужды еще умнее и сразу сообразила, что пищу можно находить и в снегу. Никогда раньше она об этом не думала. Ход, у которого она поймала мышь, был ею совершенно разрушен. Она отошла от него и притаилась у другого. Здесь ей пришлось ждать довольно долго, пока вторая остроконечная мордочка осмелилась выглянуть из дыры. Кошка сразу показала, что опыт пошел ей на пользу. Она прыгнула сбоку. Протянув лапу, она отрезала добыче отступление. Ей повезло. Нырнув с головой в пушистый снег, она сразу почувствовала мышь в своих когтях.

Кошка не только наелась, но и нашла себе развлечение. Как часто прежде сидела она у мышиных нор, не подозревая, что стоит только разрушить стену — и сразу поймаешь мышь!

Когда она подкрадывалась к следующему отверстию, туда шмыгнула мышка. Кошка не успела ее схватить и решила попробовать, нельзя ли ей пробраться вслед за добычей. Она принялась рыть лапами, и скоро все тело ее погрузилось в снег. Она не нашла, конечно, беглянки, успевшей тем временем уйти далеко в глубь норы. Глаза кошки, ее рот, усы и шубка — все было полно белых пушинок, когда она, разочарованная, вылезла на поверхность. Но зато она увидела, что под снегом гораздо теплее, чем на морозном воздухе. Это был для нее второй и весьма важный урок.

Она поймала еще одну мышь. Но ей не хотелось есть. Она потащила ее к дому и положила на ступеньки веранды. Здесь она долго мяукала, поглядывая на закрытую дверь. Но не получив никакого ответа, потащила добычу в сугроб. Тут она свернулась клубочком, собираясь заснуть. Но холод был слишком резок, и кошка попыталась зарыться в снег. Снег, мягкий и рыхлый, легко поддавался. Она продолжала рыть до тех пор, пока не вырыла маленькой пещеры. Тогда она осторожно влезла туда и несколько раз повернулась кругом, надавливая телом на стенки и пол, так что получилась круглая комнатка с узким входом. Довольная, она заснула так спокойно, как ни разу еще не спала со времени исчезновения своих друзей.

Жизнь кошки, хлопотливая по–прежнему, сделалась не такой ужасной после того, как она обзавелась прочным жилищем и всеми свойствами дикого зверя. Терпеливо сидя у мышиных норок, она сытно наедалась, а в своей снежной берлоге спала спокойно и чувствовала себя в безопасности. Когда на поверхности снега образовалась ледяная кора, из норок стали выходить по ночам мыши и устраивать свои праздники. Вернулись и совы. Кошка попыталась схватить одну из них, но получила такой удар клювом и когтями, что решила оставить их в покое.

Этой зимой ей пришлось пережить еще одно приключение, не имевшее, впрочем, серьезных последствий. Однажды, когда наступили сильные морозы, на остров прилетела огромная белая сова, жительница северных снежных пустынь. Кошка увидела ее, когда сидела поздно вечером в углу веранды. Ей достаточно было одного взгляда, чтобы понять различие между этой птицей и ее болотными бурыми сородичами. Она поспешила незаметно проскользнуть в свою нору, пока страшная гостья не улетела.

Когда вернулась весна и в мелких поросших осокой прудах запел пронзительный хор лягушек, а в ожившей травке появились птичьи гнезда, жизнь пленницы сделалась почти роскошной. Зато она снова почувствовала себя бездомной, так как ее уютная снежная комната исчезла вместе со снегом. Особенных неудобств это ей, впрочем, не причиняло, потому что погода с каждым днем становилась теплее, а сама она, вернувшись к забытым инстинктам своих предков, беззаботно бродяжничала по всему острову.

Но прошлого своего она не забыла. Однажды в июне на воде появилась шлюпка, быстро плывшая к берегу и наполненная пассажирами. Звуки детских голосов зазвенели в воздухе и нарушили тишину острова. Кошка, спавшая на веранде, услышала их. Несколько мгновений она стояла неподвижно, навострив уши. Затем с молниеносной быстротой она пустилась бежать к пристани и сразу попала в руки четырех счастливых детей, которые так взъерошили ее шерсть, что потом она целый час приводила себя в порядок.

В ВОДЕ И ПОД ЗЕМЛЁЙ

Глубокое медно–красное русло маленькой речки прорезывало большой желтоватый солончак. По обе стороны между колыхавшейся на берегу травой и линией самого высокого прилива тянулись бледно–коричневые берега, потрескавшиеся от жгучих лучей солнца, покрытые корой соли и чахлыми пучками морского укропа, крестовника и розмарина. Возле речки стоял старый, изъеденный непогодами и годами столб, подымаясь, как часовой, над широкой степью. Когда–то здесь находилась небольшая гавань для рыбачьих лодок, давным–давно исчезнувшая по воле капризного и беспощадного ила.

В сорока или пятидесяти шагах от старого столба тянулось, врезываясь в желтовато–зеленую степь, низкое плоскогорье, поросшее темными елями и соснами. Влево видна была плотина, на верхушке которой выросло несколько стеблей коровяка. За плотиной нежились на солнце давно отвоеванные у моря голубовато–зеленые луга тимофеевки, клевера и вики. А по ним, как по душистому ковру, извивалась тихая речка, наполненная до самых почти краев пресной водой и соединявшаяся с главной рекой через отверстие для спуска воды в плотине.

Раздельная линия между высокой пропитанной солью желтоватой травой и обнаженными глинистыми берегами была так резко обозначена, как будто ее вырыла лопата землекопа. Она была переплетена корнями, которые тянулись к раскаленной глине и там, как бы испугавшись, скручивались колечками.

У подножия старого столба, окруженного этими корнями, показалась вдруг остроконечная бурая головка с крошечными ушками и маленькими яркими глазками, близко сидевшими друг к другу. Головка осторожно высунулась из отверстия узкого подземелья. Острая мордочка с расширенными и дрожащими ноздрями втягивала воздух — не пахнет ли где опасностью. А похожие на бисер глазки всматривались в небо, траву и залитую солнцем глину. Но опасности нигде не было, и глаза зверька ничего не замечали, кроме пестрой гусеницы, которая перебиралась по засохшей глине от одного пучка крестовника к другому.

За остроконечной головкой из подземелья показалось и буроватое туловище. Зверек быстро перебежал лужайку и тотчас же вернулся назад, с быстротой молнии скрывшись под землей. А смелая гусеница куда–то исчезла.

Вдали летал беловато–пестрый болотный ястреб. Крылья его были короче и шире, чем у большинства ястребов, и он размахивал ими, как ворона, вместо того чтобы плавно скользить в воздухе, как его знатные родственники. Ястреб летал почти над самой травой, опустив вниз голову. Его свирепые и немигающие глаза жадно чего–то искали среди стеблей травы. Медленно и внимательно осматривал он луга. Вдруг, точно пораженный выстрелом, он упал в траву, а минуту спустя снова взлетел, крепко держа в когтях какой–то маленький серенький комочек — землеройку. По мнению ястреба, землеройка была так мала, что ее не стоило нести на вершину сухого дерева. Поэтому он подлетел к плотине и там жадно проглотил добычу. Вытерев клюв о жесткую траву, он вернулся назад и снова принялся обследовать луга.

Тем временем маленькая бурая остроконечная головка с глазками, как бисер, снова появилась в отверстии подземелья, у подножия столба. Все показалось ей по–прежнему спокойным. Морской укроп и крестовник были покрыты насекомыми. Красновато–бурое туловище вынырнуло вслед за головой и шмыгнуло к ближайшему пучку травы. Носик зверька стал быстро обнюхивать листочки, отыскивая насекомых. Вдали мелькнула болотная крыса — небольшое, на смелое животное, с темно–коричневой спинкой и нежно–бурым, как у мыши, брюшком. Плечи крысы и ее коротенькие передние лапки были испачканы землей, как у всех копателей подземелий. Крошечные ушки зверька были крепко прижаты к голове. Широкие челюсти придавали треугольной мордочке выражение задумчивости. Этой задумчивости не бывает ни у лесных мышей, ни у домашних. Болотная крыса, убежденная в силе своих маленьких зубов и не уверенная в быстроте своих ног, имела опасную привычку вступать в бой даже тогда, когда лучше было бы убежать. Врагов у болотной крысы было очень много, и эта привычка могла бы привести к полному истреблению всего ее рода, если бы природа не наделила ее поразительной способностью к непрерывному размножению.

Несмотря на всю смелость болотной крысы, у нее были враги, с которыми даже она, самая большая и сильная из всех крыс, избегала встречаться. Охотясь среди морского укропа, она заметила вдруг широкую темную тень, с необыкновенной быстротой двигавшуюся по раскаленной равнине.

Крыса не подняла глаз кверху: ей этого не нужно было. Она слишком хорошо знала, кому принадлежит зловещая тень. Она с необыкновенной быстротой пробежала открытое пространство, отделявшее отверстие подземелья от морского укропа, и как раз вовремя вбежала в нору. Не успели ее задние лапки скрыться в земле, как крепкие когти ястреба глубоко вцепились в стебли и с такой яростью несколько раз сжались и разжались, что совсем испортили вход в подземелье. Но не травы жаждала огромная птица, и, с бешенством поднявшись вверх, она перелетела на другую сторону плотины.

А бурая крыса мчалась в это время, как безумная, по подземелью, все еще чувствуя позади себя страшного врага. Под землей было не совсем темно. Там и сям сквозь корни и травы пробивался свет, а через круглые отверстия туда проникал местами даже желтовато–зеленый отблеск дня. Дно подземелья было разрыхлено лапками и зубами множества крыс и землероек. Вправо и влево шли боковые ходы, запутываясь в безвыходный лабиринт. Но бурая крыса неслась все вперед, подальше от воды, в самую глубь земли, думая только о том, как бы подальше уйти от ястреба.

В своем стремительном беге она столкнулась вдруг с маленькой путешественницей, которая двигалась в противоположном направлении. Туннель был так узок, что только с большой осторожностью и предусмотрительностью обе путницы могли в нем разойтись. Путешественница оказалась землеройкой, которая была гораздо меньше болотной крысы, но отличалась неприветливым, как у бешеного буйвола, нравом. Она рассердилась на крысу, которая осмелилась с нею столкнуться. Оскалив свои острые зубы, она схватила крысу за ухо и мигом разрезала и растрепала его. Землеройка не должна была так поступать. Бурая крыса не похожа ни на слабую трусливую мышь, ни на неуклюжего крота: она была храбрым воином, не очень сильным, но страшно драчливым. Бешено схватив землеройку за шиворот, она укусила ее, слегка встряхнула и, бросив на землю, пустилась бежать дальше. Только добравшись до своего уютного гнезда, устроенного в норе под плотиной, она почувствовала себя спокойнее. Вскоре после этого стали дуть сильные юго–западные ветры, которые погнали воду в конец воронкообразной трубы шлюза, наполнили реки и вызвали сильное наводнение. Никогда еще вода не поднималась так высоко. Она захватила врасплох маленьких обитателей подземелья.

Когда первые потоки залили пучки морского укропа и бесшумно прокрались в подземные ходы, на полях и лугах поднялась невообразимая суматоха. Со всех сторон слышался визг и писк. Миллионы коричневых и оранжевых кузнечиков, черных, зеленых, голубых я красных жуков, лоснящихся червяков и мохнатых гусениц поднимались взапуски по стебелькам травы. Целые армии мышей, крыс и землероек вылезали из подземелья, стремясь пробраться на другую сторону плотины, так как прекрасно понимали, что там наводнение их не тронет.

Большая бурая крыса спала на дне своей норы, когда холодный душ неожиданно окатил ее сверху. Задыхаясь от испуга, она бросилась вверх по крутому склону своей галереи и попала в воду. Крыса хорошо плавала, но любила плавать только по собственной охоте. А теперь ей вовсе не хотелось лезть в воду. Она долго сидела на задних лапках и сердито пищала. Потом встряхнулась, чтобы сбросить с шерсти несколько блестящих капель воды, и присоединилась к беглецам, собравшимся на плотине.

Положение беглецов было незавидным. Спасаясь от потопа, они попадали прямо в пасть другой беде. Не успели хлынуть первые потоки воды, как болотные ястребы, жившие по соседству, быстро собрались в маленькие охотничьи стаи, зная очень хорошо, какое угощенье принес им потоп. Прилетели и вороны. Держась на некотором расстоянии друг от друга, ястребы носились, широко распустив крылья, над плотиной, громко кричали, хватали добычу и тут же пожирали ее. Двое из них, вполне насытившись, тяжело полетели прямо к лесу, который рос на верхушке горного кряжа. А вороны, которых было штук сорок, громко каркая, носились над самой плотиной и ожесточенно хватали несчастных беглецов своими клювами, похожими на кинжалы.

Большая бурая крыса, умудренная жизненным опытом, сразу поняла положение беглецов. Заметив над собой ястреба, она мигом согнула спину дугой и перескочила через дюжину растерявшихся грызунов. Потом снова выпрямилась и очутилась в толпе землероек и мелких мышей. В ту же минуту она увидела спускавшуюся на нее ворону. Злые, жадные глаза птицы были устремлены не на нее, а на сидевшую рядом с ней землеройку. Но бурая крыса решила, что ворона угрожает ей, и пришла в ярость. Она подпрыгнула, вцепилась зубами в черное бедро вороны над самым коленом и потянула ее вниз, в середину обезумевших беглецов. Ворона заорала во все горло от боли и бешенства. Своим убийственным клювом она принялась бить направо и налево, уложив тут же на месте несколько мышей. Ее сильные черные крылья распугали всех остальных беглецов. Но на плотине было много таких же яростных болотных крыс и землероек. Они набросились на птицу, взобрались к ней на крылья и с ожесточением стали рвать твердые пестрые перья, которые защищали ворону от ран. Крысы были страшно злы и, конечно, одолели бы ворону, если бы другие вороны не прилетели на помощь своей товарке. В один миг они ее освободили, и плотина покрылась изодранными мохнатыми трупами. Испачканная кровью, и взъерошенная, со сверкавшими от бешенства глазами, ворона поднялась на воздух и полетела к лесу, чтобы привести себя в порядок в тихой сосновой чаще. А бурая крыса, виновница этого побоища, быстро скользнула через край плотины, отделавшись небольшим укусом на бедре. Одержав победу над таким опасным врагом, она нисколько не беспокоилась о своей ране, и только осторожность заставила ее нырнуть под защиту зеленой травы.

Здесь, на душистом лугу, где тимофеевка и клевер стояли ближе друг к другу, чем редкие грубые стебли, растущие на солончаке, не было настоящих подземных ходов. Крысы скрывались в траве. Они подгрызали травинки у самой земли. Травинки соединялись верхушками вместе, и получалась отличная крыша. Беглянка прекрасно знала путь в траве, освещенный нежно–зеленым светом. Путь этот был полон мышей и землероек, но крыса не обращала на них внимания и лишь изредка кусала их, чтобы они уступали ей дорогу или двигались скорее. Так дошла она до берега речонки, до глубокой норы под густыми корнями дикой розы.

Бурая крыса когда–то жила в этой норе. Она очень хорошо ее помнила. Но теперь нора была занята маленькой злой землеройкой. Крыса уважала права собственности и пожелала снова завладеть своим старым жилищем. Оскорбленная землеройка вступила было с ней в драку, но напрасно. Она была изгнана после шумного и кровопролитного боя, и бурая крыса уютно расположилась в норе.

Прошло несколько дней, и юго–западные ветры стихли. Вода отошла назад к своим обычным летним границам, и большинство переселенцев вернулось на свои прежние места, на солончак. Но бурая крыса предпочла остаться под розой. Она пристрастилась к тимофеевке и клеверу, так как они была полны бурыми сверчками и большими очень вкусными зелеными кузнечиками. К тому же в жаркие июльские дни она любила плавать в чистой воде речки, придерживаясь все время берега и избегая густых водорослей, где могли скрываться быстрые щуки. Нора у нее была вместительная, и в ней нашелся уголок и для ее подруги, одетой в красивую шелковистую шубку.

Несмотря на ястребов, лисиц, ласок и выдр, бурая крыса спокойно жила под кустом роз, но вдруг в одно знойное утро все изменилось. На лугу раздались громкие голоса людей, фырканье, топот и ржание лошадей, появились какие–то красные великаны, которые двигались и стучали.

Одно из этих чудовищ поползло по дальнему краю луга, а другое направилось вдоль берега речки. Трава была здесь такая высокая и густая, что лошади ныряли по самое брюхо. Вдруг красный великан, которым управлял человек, громко крикнул. Это был резкий, пронзительный и страшный крик. А трава еще до этого крика полегла длинными рядами, к великому ужасу и удивлению ее обитателей. В сравнении с этой непонятной бедой наводнение казалось пустяком. Болотные, водяные и мускусные крысы, землеройки и кровожадные ласки — все опрометью побежали прочь. Но были и такие, которые опоздали и не успели понять, что с ними случилось: большие ножи великана, срезывая траву почти у самой земли, подхватывали зазевавшихся и убивали их на месте.

Пронзительный вопль несущего смерть красного великана был для всех хорошим предупреждением. Когда болотная бурая крыса его услышала, она тотчас же шмыгнула на дно своей норы и улеглась там, дрожа всем телом. А подруга ее выскочила из своего убежища и, пробравшись сквозь покрытые шипами ветки розовых кустов, прыгнула в воду и спряталась на противоположном берегу. Ножи крикливого великана скользнули почти над самым отверстием норы, и буйно трепетавшее сердце бурой крысы едва не разорвалось от ужаса. Но вот ножи прошли мимо и двинулись дальше. Когда их стук затих вдали, на самом конце луга, у плотины, бурая крыса пришла в себя и осмелилась выглянуть наружу. Она была поражена, увидев длинные кучи травы на земле, а в них запутавшихся шмелей и кузнечиков, которые, обезумев от страха, старались освободиться. Одаренная храбрым сердцем и умением пользоваться случаем, крыса тотчас же выпрыгнула из своего жилья и принялась хватать испуганных и беспомощных насекомых. Она охотилась в полное свое удовольствие, не подвергаясь при этом никакой опасности, так как красный великан, вместе с людьми и лошадьми, держал ястребов и ворон на приличном расстоянии. Тем временем страшный великан доехал до плотины, повернул назад и двинулся в самую середину луга. Крик его становился все громче, и бурая крыса поспешила обратно в нору.

Обитатели луга находились в страшной тревоге, пока продолжался сенокос. Сначала они скрывались под срезанной травой, чувствуя себя в безопасности, так как враг не мог их там увидеть. Следующий день они провели, прячась под длинными рядами сохнувшего сена, которое было полно кузнечиков и увядших головок клевера. Когда же всю скошенную траву сгребли вместе и сложили в копны, они перебрались к копнам. Но уже на следующий же день они очутились под жгучими лучами солнца, так как все копны увезли прочь на телегах. И этот день был полон ужасов для обитателей луга! Рыжий ирландский терьер, прибежавший вслед за косцами, с громким лаем бросался под копны и сотнями губил несчастных мышей. Зато бурая крыса и ее подруга жили спокойно, оставаясь все время в норе.

Когда сено убрали, — частью отвезли в сараи, а частью искусно сложили в высокие стога, — для жителей лугов и полей настало плохое время: вся поверхность земли оказалась совершенно открытой днем для глаз ястребов и ворон, а ночью для грозных сов. Некоторые обитатели луга поселились тогда на плоскогорье, другие устроили колонии по берегам ручья, третьи наконец вернулись назад к плотине, на солончак, где траву еще не косили, а остальные неблагоразумно забрались под стога сена, сделавшись таким образом легкой добычей ласок. Но скоро короткая и густая зелень снова поднялась над землей, зрея для второго сенокоса. Опять появились подземелья, снова закипела жизнь. Но опасностей стало гораздо больше, так как умные вороны скоро поняли, что сильным клювом легко проткнуть тонкие и не слишком плотные крыши подземных ходов.

Скоро выпал густой и холодный снег — враг всех зверей, но друг крысиного и мышиного племени. Он покрыл луга вплоть до самой воды. Мыши и крысы проложили в нем удобные коридоры. Пищи у грызунов было достаточно: они могли прекрасно жить, поедая стебли трав и корни растений. И ни один враг не мог пробраться к ним; опасность грозила им только тогда, когда они выходили подышать свежим воздухом. Днем крысы скрывались в своих подземельях, а ночью затевали игры на поверхности твердого снега. Вот тут–то обыкновенно их и постигали всяческие бедствия. Ястребы, правда, улетели, а вороны спали, но зато совы, лисицы и ласки спускались с гор утолять свой голод. Самыми опасными врагами грызунов были совы, очень быстрые и проворные. Иногда к ним присоединялись еще, наводя ужас на всех мелких зверьков, их огромные сородичи с севера, которых гнал сюда голод и холод с далеких полярных пустынь. Веселые пляски крыс на тускло освещенных равнинах то и дело прерывались разными трагедиями. Но память грызунов была коротка: их опасные забавы ни на минуту не прекращались, и их пушистые армии редели с поразительной быстротой.

Но бурая болотная крыса оставалась по–прежнему невредимой. Она хорошо спрятала все входы и выходы своих подземелий, скрытые среди колючих стеблей розовых кустов, поднимавшихся на пять–шесть дюймов над поверхностью снега. Один выводок за другим рождался и вырастал у нее в норе. Ее первая подруга куда–то загадочно исчезла. Крысе было не особенно удобно расспрашивать об этом ястребов и куниц, и она не могла разузнать, куда девалась ее подруга. Да и кроме того место пропавшей было вскоре занято другой. Но с самой бурой крысой ничего не случилось. Выходя ночью поиграть, она прыгала в тени розовых кустов, спасаясь таким образом от совиных глаз и когтей.

Был уже конец зимы, когда с бурой крысой случилось самое страшное из всех ее приключений. Избегая открытых мест, она привыкла забавляться под своим родимым кустом. Она искусно плавала, ныряла, как ее родственница, мускусная крыса, или как давнишний ее враг — выдра. Она умела проплывать под водою большое расстояние, отыскивая свежие корни водяных лилий, крошечных ракушек, водяных улиток, полуокоченевших жуков и разных личинок. Вода в речке во время замерзания поднялась высоко, а затем сжалась и отстала от своей ледяной коры, так что между льдом и поверхностью реки получилось воздушное пространство. Бурая крыса прорыла шахту, которая вела от куста роз под лед. Зимняя охота в реке была довольно опасна, так как неподалеку жила большая выдра, которая тоже любила охотиться подо льдом. Но мудрая бурая крыса знала, что осторожность всегда может спасти ее от выдры. Гораздо опаснее была громадная щука, поселившаяся возле плотины. Бурая крыса видела ее всего только раз. Издали она показалась ей очень длинной, прямой, серовато–зеленой. Но и этого одного раза было довольно, чтобы крыса удесятерила свою осторожность.

И вот однажды, когда бурая крыса после плавания вниз по реке спешила домой, она была встревожена громким стуком на поверхности льда, недалеко от заднего входа в ее подземелье. Кто–то пробивал топором отверстие во льду. Бурая крыса стремительно поплыла назад вниз по течению. Ей казалось, что стук топора преследует ее по пятам. Спрятавшись в одном из самых скрытых уголков воздушного пространства, она ждала, когда стук прекратится. Затем с необыкновенной осторожностью она снова пустилась вверх по течению.

Приближаясь к дому, крыса увидела на дне речки круглое пятно света, которое проникало через отверстие во льду. В середине этого яркого круга висел, медленно колыхаясь в воде, большой кусок жирной свинины. Бурая крыса никогда не видела свинины, но угадала, что свинина, должно быть, очень вкусная вещь. Очень осторожно она подплыла ближе, чтобы исследовать таинственное блюдо. Почему бы не полакомиться? Но в ту самую минуту, когда она уже хотела схватить кусок, сверху раздался снова тот же страшный стук. Бурая крыса приняла это за предостережение и в паническом ужасе пустилась вниз по реке.

Но через несколько минут грозные звуки прекратились, и мужество снова вернулось к беглянке. Она решила непременно попробовать таинственный соблазнительный кусок. Вдруг она услышала слабый плеск. Вспомнив большую щуку, она оглянулась назад.

Да, ужасная щука, как тень, скользила за ней.

Бурая крыса была искусным пловцом. Она помчалась с необыкновенной скоростью, превратившись в бурую полоску, которая, словно молния, рассекала воду. Из–под ее меха выходил крошечными пузырьками воздух, подымаясь вверх и разбиваясь о ледяную крышу. Но щука плыла еще скорее и быстро ее нагоняла. Проплывая мимо куска свинины, крыса поняла, что щука догонит ее. Вход в нору был еще очень далек. Но она вспомнила крошечную воздушную дырку у самого берега. Дырка так мала, что вряд ли она в ней поместится. Но другого выхода не было.

Не поздно ли? Она уже видела вблизи себя длинное и страшное тело прожорливой хищницы. Употребив последнее, судорожное усилие, от которого едва не разорвалось ее сердце, она добралась до воздушной дырки, поднялась наполовину из воды и в последнюю минуту перед смертью обернулась в страхе назад.

К великому ее удивлению щука больше не гналась за ней. Она находилась в середине того столба света, который лился из отверстия: во льду. Таинственный кусок исчез, но бурая крыса не заметила этого. Все внимание ее было поглощено каким–то странным и ужасным поведением щуки. Ее длинное серо–зеленое тело раскачивалось взад и вперед, то выходя из яркого круга, то снова попадая в него. Страшные челюсти рыбы двигались из стороны в сторону, и бурая крыса увидела между ними тонкую веревку, которая тянулась наверх и уходила наружу. Еще минута — и щука прыгнула прямо вверх, взволновав вокруг себя воду, и пропала.

Все это было совершенно непонятно для бурой крысы. Она дрожала всем телом. Несколько минут сидела она, не смея пошевелиться. Никогда еще ей не было так страшно. Наконец, все еще в нерешительности, она направилась прямо к своему подземелью и укрылась в самом отдаленном углу норы. Она никак не могла понять, почему так бесследно исчезла большая щука.

ЕДИНСТВЕННЫЙ

I

Родился он не в темной горной пещере, подобно тысячам своих угрюмых предков, а в тесной железной клетке, на соломе. Вместе с ним родились два брата и сестра. Жить им предстояло в неволе. Вот почему молчаливая и неукротимая мать их, которая безумно любила свободу, не в силах была перенести ту мысль, что детеныши обречены на жизнь в рабстве, и хотела без всякой пощады убить их, когда еще слепые они сосали ее грудь. Но бдительный сторож предупредил ее намерение. Щенки большого лесного волка, рожденные в неволе, — существа редкие и драгоценные. Вот почему четырех маленьких волчат, беспомощных и визжавших от голода, передали на попечение приемной матери — собаке, огорченной недавней потерей своих собственных детей.

Когда волчата настолько выросли, что их можно было отнять от груди, двух братьев и сестру, сильных и здоровых, продали торговцу дикими зверями, который отвез их в Гамбург. Но Единственный, как его назвал укротитель Томми, остался при цирке. Он был самый большой, самый смышленый и самый способный волчонок из всего выводка. Томми отлично понимал животных и надеялся сделать из него лучшего артиста всей цирковой труппы.

Джо Томми был охотником в далеких лесах Нью—Брунсвика. Там он изучил нравы диких зверей и почувствовал отвращение к охотничьему ремеслу. Душа его возмущалась убийством животных. Оставив свое прежнее занятие, он бесцельно бродил по стране. Посетив однажды кочующий цирк, где показывали двух ученых медведей и небольшого слона, он понял вдруг свое призвание. Он понял, что рожден быть укротителем зверей. Он нанялся в цирк. Не прошло и года, как он сделался известным укротителем и поступил на службу в один из самых крупных зверинцев в Америке. Он прославился не только своим удивительным уменьем управлять животными, но и своей внешностью, так как на арену он всегда выходил в костюме жителя далеких лесов, из домотканой материи, а не в обыкновенном цирковом наряде.

Единственный! Странное имя для рожденного в неволе волчонка. Но он рос, и прозвище его все более оправдывалось. Находясь под влиянием своей кроткой приемной матери–собаки, он полюбил своего укротителя. Но с другими людьми и животными он был сдержан и холоден. Вся его привязанность сосредоточивалась на Томми. Укротитель, платя ему такой же любовью, учил его с неутомимым терпением и всегда был к нему снисходителен. Через несколько лет он сделал из него самого искусного и самого замечательного волка, который когда–либо украшал собою подмостки цирка.

Ростом Единственный равнялся крупному датскому догу. Но ни одна собака не могла бы похвастаться такими широкими плечами и грудью и такими сильными длинными челюстями. Когда волк смотрел на Томми, его умные глаза были полны преданности и понятливости. Но когда он глядел сквозь решетку клетки на толпу, в глубине его загадочных зеленоватых зрачков загорались зловещие неукротимые огоньки. Во всем, кроме добровольного подчинения укротителю, он был истинным хищником, прямым потомком диких исполинских обитателей северо–западных лесов. Зрители не понимали, почему этот грозный зверь, наделенный такими страшными клыками, так покорен Томми. Среди публики всегда находилось несколько безнадежных пессимистов, которые клялись, что наступит день, когда волк непременно набросится на своего хозяина и перекусит ему горло.

Кроме Единственного, бывший охотник учил и других животных. Тут были львы, леопарды, тигры, слоны, две зебры и белый медведь. Все они покорно подчинялись дрессировщику, и только волк действовал не как раб, а как свободный помощник.

Несмотря на дикий огонь, бушевавший в его жилах, Единственный был в общем доволен своей жизнью. Цирк был большой и пользовался такой известностью, что посещал почти всегда крупные города, оставаясь в каждом из них по нескольку недель подряд. В это время волк пользовался обыкновенно некоторой свободой. Его часто пускали погулять в какое–нибудь безопасное, окруженное высокой загородкой место, где он мог бегать, прыгать, расправлять свои могучие мускулы и дышать полной грудью. Нередко также, всего чаще в сумерки, хозяин прикреплял тяжелую цепь к его ошейнику и, как собаку, водил его в зеленеющий парк или по проселочным дорогам. Не так бывало, когда цирк совершал турне. Единственный ненавидел тесную клетку, в которой он обыкновенно путешествовал. Его раздражал непрестанный скрипучий стук колес по рельсам. Он терпеть не мог качания вагона, не выносил головокружительного бега лесов и степей мимо решетчатых окон его темницы. Случалось иногда, что поезд останавливался на час или два где–нибудь в лесу, на запасном пути, чтобы пропустить вперед другой, более скорый. Тогда Единственный с удивлением разглядывал темные просеки и таинственные колоннады деревьев или далекие холмы и горизонты, а ветер приносил ему благоухающий запах сосен и кедров. Кровь сильнее бурлила тогда в его жилах от бессознательной, но безумной жажды свободы, о которой он никогда ничего не слышал. В такие минуты мускулы его судорожно сжимались и дрожали, и он чувствовал непреодолимое желание сломать решетку. Если же такая остановка случалась ночью и над верхушкой обнаженного холма сияла луна, волк поднимал вверх свою длинную морду и издавал тот жуткий, протяжный и пронзительный вой, значения которого он не понимал. Эти необычные звуки поднимали тревогу среди других животных, которые тоже начинали выть, визжать, ворчать и реветь. Тогда появлялся Томми и прекращал вой волка, прикрыв его клетку брезентом. Заслышав голос укротителя, спокойный, но властный, Единственный ложился на пол своей тюрьмы и успокаивался.

После одного такого продолжительного переезда цирк остановился на несколько недель в городке, лежащем внутри страны. Он расположился в предместье, заняв целый ряд деревянных сараев и больших белых палаток. В одном из этих сараев находилось помещение Единственного, а также клетки, пумы, леопарда и небольшого черного гималайского медведя. Тут же поблизости стоял обширный открытый навес, где помещались слоны.

В первую же ночь, незадолго до рассвета, когда утомленные служащие зверинца заснули глубоким сном, чуткие ноздри волка почувствовали какой–то странный острый запах. Он мгновенно вскочил на ноги и потянул носом воздух. Ночная тьма, глядевшая в окно сарая, внезапно озарилась странным красноватым отблеском. В других клетках также послышалось тревожное ворчание. Раздался жалобный визг маленького черного медведя. Красный отблеск превратился вскоре в настоящее зарево. Затрубили тревогу и слоны. Царившая до тех пор гробовая тишина нарушилась громкими криками, воем и топотом людей, метавшихся взад и вперед вдоль клеток. Целое облако удушливого дыма проникло в помещение Единственного. Волк закашлялся, удивляясь, почему это не идет Томми.

Но вот он пришел, а с ним один из сторожей со слоном. В исступлении они принялись толкать и тянуть клетки из сарая. На дворе бушевал ветер, и прежде чем первая клетка с пумой была вытащена из дверей, над головой их запрыгали зловещие языки пламени. Слон, охваченный паническим ужасом, трубил и рвался на свободу. Сторож крикнул:

— Мы никого не можем спасти из этого сарая… вывезем хотя бы львов!

С этими словами он закрыл одной рукой глаза, а другой с остервенением потащил клетку визжавшей пумы. А Томми чуть не погиб. Он не хотел спастись сам, не попытавшись освободить заключенных животных. Поспешно бросился он к оставшимся клеткам и настежь открыл их. Сделав знак волку следовать за собой, он закрыл руками лицо и напролом пустился через огонь.

Звери выскочили из–за решеток. В первую минуту их положение казалось почти безнадежным. Леопард струсил, прыгнул назад в клетку и клубком свернулся в самом дальнем углу, шипя и плюясь. Единственный бросился было к выходу, из которого только что выбежал Томми. Пламя пахнуло ему в морду и заставило отскочить на середину клетки, где стоял маленький медведь и жалобно визжал. В ту же минуту поток воды, пущенный из пожарной машины, хлынул в окно, облил волка и опрокинул медведя. Струя почти сейчас же исчезла. Ее направили в другое место, так как пожарные считали этот сарай обреченным на гибель. Тем не менее водяной поток указал путь спасения маленькому медведю. Он мигом выскочил из окна, а за ним и Единственный, сделавший громадный прыжок в ту самую минуту, когда огненные языки потянулись по полу сарая и скользнули в клетку скорчившегося леопарда.

Волк совсем растерялся, когда, выскочив из окна, он очутился в духоте, где плясало пламя, где валил дым, где слышались возгласы людей и шум пожарной машины, где ревел огонь, раздавалось шипенье воды, где кричали звери. Но по каким–то причинам он верил в мудрость медведя и последовал за ним. Медведь бежал наискось против ветра. Вдруг волка окружило целое облако удушливого дыма, и он потерял из вида своего проводника. Тем не менее он продолжал нестись вперед, вытянувшись во всю длину и животом почти касаясь земли. Через несколько секунд он очутился на свежем воздухе. Глаза его болели от дыма, нос и губы были слегка обожжены, мокрая шерсть дымилась. Сначала он почти не сознавал, что ему удалось вырваться из плена, и несколько шагов он еще продолжал мчаться напрямик по полям. Наконец он достиг леса и, остановившись, оглянулся назад. Маленького медведя нигде не было видно. Дул ночной прохладный ветер. Там, вдали, волк увидел красное чудовище, которое ревело и бесновалось, словно собираясь пожрать весь мир. Ужас объял зверя. Он бросился в лес и пустился бежать, думая только о том, как бы подальше удрать от страшного пожара.

Не пробежал Единственный и двух миль, как очутился в открытой местности, где поля чередовались с пастбищами, фермами и небольшими рощами. Все прямо несся он через сады и дворы ферм. Скот, испуганный заревом на небе, рыл землю копытами и фыркал на волка, когда тот пробегал мимо. Люди сердито кричали на него, когда он мчался по цветочным грядкам и через виноградные лозы. Волк не знал, что следует избегать ферм. Он еще не боялся людей. Наконец какой–то фермер послал ему вдогонку целый заряд дроби. Две или три дробинки попали ему в бедро. Они ранили его слабо и не причинили ему боли, но он понял, что люди — существа опасные. С этой минуты он стал уклоняться от прямого пути и держаться более пустынных мест. Когда на востоке показались первые проблески рассвета, зарева на небе уже не было. К этому времени волк очутился среди низкорослых кустарников, высоких лесов и огромных скал.

Солнце стояло уже высоко, когда Единственный умерил свой бег. Безумный ужас перед огнем сменился теперь восхитительным сознанием свободы. Он почувствовал голод и хотел повернуть назад — на поиски своего хозяина. Но нет! Там, в той стороне, было пламя! И волк еще быстрее прежнего пустился вперед. Вдруг почти под самым его носом выскочил откуда–то кролик. Никогда до этого времени Единственный не пробовал живой добычи, а между тем, повинуясь инстинкту, он бросился его преследовать. К великому его разочарованию, хорошенький маленький зверек поспешил скрыться в густом терновнике, куда волк не мог проникнуть. Морда его, болевшая от ожогов, не выдержала острых колючек. Пробродив полчаса около кустов в надежде, что исчезнувший кролик оттуда выскочит, он отказался от охоты.

Поздно вечером Единственный добрался до поселка и осторожно обошел его кругом. На пастбище среди бугров, кочек и суковатых обожженных пней он неожиданно встретил стадо овец. С минуту он стоял, пораженный их видом, но когда испуганные животные обратились в бегство, ему неожиданно захотелось преследовать их. Не прошло и минуты, как он набросился на ягненка, который бежал сзади всех. Повинуясь инстинкту, он схватил его за горло. В нем проснулась любовь хищника к теплому мясу, и он принялся за пиршество. Затем, еще не сознавая, что делает, он спрятал остатки своего ужина под нависшей скалой. Довольный собою, он скрылся в темной чаще и проспал несколько часов подряд.

Луна ярко светила на небе, когда волк проснулся. Ее странный свет его ошеломил и пробудил в нем непонятные желания. Взобравшись на верхушку обнаженного бугра, он осмотрелся. Вдали виднелись огоньки поселка, расположенного под откосом. Но он стремился к чему–то иному. Сидя на задних лапах, он протянул морду вверх, к сверкавшему месяцу, и издал протяжный и жуткий крик своего племени.

Волчий вой был неизвестен, или, вернее, давно забыт в этой части страны. Но всякий из местных жителей, кто слышал его хоть раз, не нуждался в объяснениях. Не прошло и полминуты, как все собаки поселка завыли от бешенства и страха, залаяли и затявкали. Но этот шум не произвел на Единственного никакого впечатления. Он показался ему не страшнее чириканья воробьев. Послышался стук отпираемых дверей, замелькали фонари, и из домов вышли люди, спеша узнать, в чем дело. Вдали, освещенный луной, низко стоявшей на небе, виден был силуэт воющего волка. Вдруг уголком глаза Единственный заметил полдюжины фермеров, спешивших к пастбищу вместе с собаками! Люди! Неужели они тронут его? Но тут в нем заговорили угрызения совести. Он вспомнил убитого им ягненка. Весьма возможно — пришло ему в голову, — что ягненок принадлежал этим людям и его ждут из–за этого какие–нибудь неприятности. Мгновенно он замолк, скользнул с верхушки бугра и, растянувшись во всю длину, понесся вперед.

С той поры он остерегался подходить близко к поселкам. Успешно овладев первой добычей, он сразу превратился в искусного охотника. В нем проснулись давно забытые смутные воспоминания, перешедшие к нему по наследству от предков: он вдруг научился подстерегать робких кроликов, гоняться за рыжими оленями и убивать их. Местность, где он находился, была полна дичью. Он ел до отвала. Так он прожил несколько дней, подвигаясь постепенно все дальше на север, где тянулись обширные пустынные леса. Вскоре он дошел до поросшей высокими деревьями горы, которая одиноко поднималась над безграничным пространством лесистой равнины. С верхушки скалы зоркие глаза Единственного заметили поселок, состоявший из отдельных ферм, разбросанных у подошвы высокого холма. Но человеческие жилища были очень далеко. Волк отыскал глубокую пещеру и поселился в ней, решив дальше не идти. Он почувствовал, что достиг наконец своих собственных владений.

II

Обитатели поселка у подошвы Одинокой горы пришли в ярость. В течение шести недель кто–то давил их овец, кто–то, хорошо знавший свое дело, совершал одно убийство за другим. Заподозрили даже нескольких честных собак. Их обвинили лишь потому, что они, на свое несчастье, были сильны и могли убить любую овцу. Известно, что жители далеких лесов, когда они чем–нибудь встревожены, доходят иногда до самых неожиданных заключений.

Больше всех возмущался Брес Тимменс. За это время он потерял не только шесть овец, но и своего лучшего пса — помесь легавой и овчарки. Пса застрелил, по одному подозрению, сосед за то, что у него были длинные ноги и очень сильные челюсти. Но и после смерти пса овцы не перестали гибнуть. Брес Тимменс отомстил за своего любимца, публично отколотив против таверны своего слишком торопливого соседа. Сосед, получив примерное наказание, просил извинения, и ссора прекратилась. Но загадка, кто истребляет скот, оставалась по–прежнему нерешенной. «Если не пес Бреса Тимменса, то чей же в таком случае?» осторожно говорили многие. Жизнь каждой собаки поселка, даже такой, которая была не больше сурка, висела на ниточке. Брес Тимменс очень любил собак. Не желая, чтобы и другие псы погибли так же несправедливо, как его собственный, он решил пустить в ход все свое искусство и открыть настоящего виновника.

Но подозрение с несчастных псов пало само собой. На пастбище нашли с перегрызенным горлом собаку Джо Андерсона — могучее животное, помесь легавой с ньюфаундлендом, сильную, как буйвол. Она погибла, защищая овец, всем было ясно, что ни одна собака не могла ее убить — не было такой, которая могла бы с ней справиться.

— Это, наверное, медведь, которому захотелось отведать баранины, — говорили некоторые в таверне. — Ведь вы сами видели, что он не съел собаку, а только перекусил ей горло: хотел проучить ее, чтобы она не мешалась в его дела с овцами.

— Ну, нет, вы ошибаетесь, — твердым голосом возразил им Тимменс. — Медведь истерзал бы ее, изранил, искалечил, а не стал бы грызть ей горло. Медведь работает больше лапами, чем челюстями. Нет, ребята, наш неведомый враг — волк.

Джо Андерсон фыркнул и сплюнул за дверь.

— Волк! — сказал он насмешливо. — Поди, поди, поохоться за ним, Брес Тимменс. Хотелось бы мне видеть того волка, который мог бы справиться с моим Дэном.

— Думай, как знаешь, Джо, — сказал Тимменс, — а только я выслежу его и через день или два покажу его тебе. Ручаюсь.

— Здесь когда–то водились серые степные волки, — сказал хозяин таверны. — Но прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как их окончательно истребили. Если Брес прав, — а я думаю, что он прав, — то это должен быть один из тех больших лесных волков, о которых мы читаем в книгах. Он поселился в наших безопасных старых лесах, чтобы заставить нас образумиться. Будь осторожен, Брес. Если тебе не удастся справиться с этим зверем, он справится с тобой.

— Постараюсь не дать маху, — ответил Тимменс и, вытащив из ящика за прилавком крепкую стальную цепь для капкана, пошел домой.

План его был очень прост. Он знал, что будет иметь дело с опасным противником. Но и сам он был опытный житель лесов и знал каждую расселину, каждую трещину Одинокой горы. Он сообразил, что прежде всего надо выследить логово большого волка, а затем поставить капканы; один из них он решил расположить на тропинке, по которой ходил волк. Этот волк, если он действительно умен, обойдет его ловушку. А несколько в стороне от первого капкана следует поставить два других. Этих капканов зверь не избежит. Ружье он на всякий случай захватил с собой, хотя ему, собственно говоря, хотелось взять волка живьем.

Несколько дней, полных волнения, Тимменс провел в напрасных поисках, обходя поросшие кедрами болота и высокие изрытые верхушки горы. И вот однажды поздно вечером, когда лес благоухал и воздух был неподвижен, он заметил след, тянувшийся вверх по крутому склону, между выступами. Осторожно, крадучись, как рысь, он двинулся по этому следу, надеясь, что на следующем повороте он доберется наконец до логова своего врага. Надежда его оправдалась, но ему не повезло. Следующий поворот, который должен был привести его прямо к цели, огибал плечо горы, основание которой было подмыто дождями. Тимменс стал на выступ. Выступ подался под его тяжестью и с глухим протяжным грохотом рухнул вниз.

Тимменс, опытный житель лесов, высоко подпрыгнул в воздухе, чтобы не дать камням засыпать себя. Он упал на камни, жестоко расшибся и минут пятнадцать или двадцать лежал совершенно неподвижно. Тем временем пыль и щебень постепенно осели, и снова засверкали солнечные лучи.

Наконец Тимменс открыл глаза. Несколько мгновений он лежал неподвижно, с трудом соображая, где он находится. Он чувствовал какую–то тяжесть в своих ногах и, открыв глаза, увидел, что они наполовину завалены. Тут он все вспомнил. Сильно ли он расшибся? Он боялся тронуться с места, опасаясь, что ему не удастся это сделать.

Однако он не чувствовал сильной боли. Голова у него, правда, ныла, а левая рука была покрыта кровью. Но, присмотревшись, он заметил, что один из тяжелых капканов порезал ему большой палец.

Где же однако его ружье? Осторожно повернув голову, Тимменс оглянулся, отыскивая его. Напрасно! Во время катастрофы оно отлетело в сторону и упало в чащу. Он внимательно разглядывал кустарники. Вдруг его ошеломленные и подавленные на время чувства сразу пробудились к жизни. Он вздрогнул, как ошпаренный, и мурашки забегали у него по спине. В десяти шагах от него сидел на задних лапах и внимательно глядел на него исполинский волк.

Сначала Тимменс хотел вскочить на ноги и крикнуть громко: авось страшный незнакомец поймет, что имеет дело с человеком, с которым не следует связываться? Но жизненный опыт подсказал Тимменсу остаться на месте. Он не был уверен, что будет в состоянии подняться. Еще менее надеялся он на то, что крик произведет впечатление на громадного зверя, не питавшего, по–видимому, никакого злого умысла. Во всех сомнительных случаях, когда человек сталкивается с дикой природой, выигрывает обыкновенно тот, кто умеет хранить молчание и полную неподвижность. Вот почему Тимменс остался спокойно лежать, пытливо всматриваясь в волка. Зверь тоже не сводил с него глаз.

Они смотрели друг на друга несколько минут. Затем Единственный медленно поднял одну из своих задних ног и почесал себе за ухом. При виде такого добродушного поведения зверя Тимменс почувствовал глубокое облегчение.

«Волк находится, должно быть, в хорошем настроении, — подумал он, — иначе ему и в голову не пришло бы чесать себе за ухом. А может быть, он полагает, что я очень плотно засыпан и могу подождать, как старая выброшенная кость?»

Единственный вдруг встал, потянулся, громко зевнул, подошел ближе и снова сел, склонив голову на один бок и как бы вежливо говоря:

«Давайте познакомимся».

«Нет, право, никогда еще не видел я волка в таком прекрасном расположении духа! — подумал Тимменс. — Не попробовать ли заговорить с ним по–свойски?»

— Проваливай к черту! — громко крикнул он.

Зверь склонил голову на другой бок и вопросительно взглянул на него. Ведь таким же повелительным голосом говорил с ним и Томми, хотя слова были для него новые. Он понял только, что от него чего–то требовали, но чего именно — не знал. Голос ему понравился: он напоминал голос Томми. Нравился ему и запах домотканой рубахи Тимменса. Он также напоминал запах Томми. Единственный вдруг заволновался, и ему захотелось понравиться незнакомцу. Но чего же тот требовал от него? Волк слегка приподнялся и оглянулся кругом, надеясь сообразить, чего от него хотят. Он повернул голову, и Тимменс увидел на звере толстый кожаный ошейник, наполовину скрытый густой шерстью.

— Провались я на этом месте, — пробормотал Тимменс, — если это не убежавший откуда–то ручной волк!

С этими словами он сел, высвободился из–под земли и щебня, и, убедившись, что ноги и руки его целы, встал. На мгновение вся освещенная солнцем страна завертелась и поплыла мимо него. Только теперь Тимменс почувствовал, что все его тело избито и болит. Тем не менее он удержался на ногах. Он увидел, что волк смотрел на него недоверчиво, но в то же время дружелюбно, — как собака, которая желает познакомиться. Он стоял, размышляя, и вдруг вспомнил, что он где–то читал о большом пожаре, который случился в большом зверинце Силлаби и Гопкинса. Он решил, что незнакомец — один из бежавших во время несчастья зверей.

— Пойди сюда, сэр! Пойди сюда, волк! — сказал он ласково, протягивая животному руку.

«Волк!» Этот звук был знаком Единственному. Медленно махая хвостом, он подошел к человеку и в ожидании ласки просунул свою большую голову под руку Тимменса. Ему нравилась, конечно, свобода, но он начинал чувствовать себя одиноким. Тимменс хорошо понимал животных. В голосе его чувствовалась доброта и сознание своей власти. Прикосновение руки его было нежное, но в то же время твердое и решительное. Единственный понял, что этому человеку следует повиноваться, как Томми. Когда новый хозяин приказал волку лечь, он тотчас же повиновался и покорно лежал до тех пор, пока Тимменс стряхивал сор со своих волос и с сапог, вытирал листьями окровавленные руки и собирал разбросанные капканы и ружье. Затем он вынул из кармана большие завернутые в газету бутерброды со свининой и предложил один из них своему странному товарищу. Единственный не хотел есть, так как желудок его был набит прекрасной бараниной, но, считая, вероятно, невежливым отказываться, он проглотил угощение. Тимменс вытащил стальную цепь, прикрепил ее к ошейнику Единственного и, сказав: «Идем», направился домой. Волк последовал за ним.

Грудь Тимменса вздымалась от волнения. Что значила потеря одной собаки и полдюжины каких–то овец в сравнении с таким чудным пленником, которого, можно сказать, взял голыми руками! Он не мог не признаться, конечно, что своим торжеством он был обязан какому–то сходству своему с прежним хозяином волка. Некоторую тревогу он чувствовал лишь при мысли о том, как поведет себя зверь, когда придет в поселок. Пока животное это было кротко, как ягненок, но Тимменс не забыл судьбы собаки Джо Андерсона, и в душе его возникли сомнения. Он осмотрел цепь и ошейник Единственного и, к своему удовольствию, убедился, что все было очень, прочно.

День склонялся к вечеру, когда Тимменс и волк вышли из лесной чащи на покрытое пнями пастбище перед поселком. И здесь, когда они шли по лугу, принадлежавшему Биллю Смиту, с ними случилось удивительное происшествие.

Всю свою жизнь привык Тимменс иметь дело с быками, и смирными и злыми. И никогда еще не бывало, чтобы хоть один из них на него набрасывался. Несмотря на это, он нисколько не был удивлен, когда из–за чащи тополей выскочил вдруг рыжий с белой мордой бык Смита и, наставив вперед широкие рога, бросился на человека. Тимменс вспомнил, что этот бык, известный своим злобным нравом, был приставлен к стаду Смита, чтобы защищать его от нападения. Вокруг не было ни одного дерева, за которым можно было бы укрыться. Нигде не видно было ни одной палки. А пристрелить такого ценного породистого быка Тимменс не решался.

— Черт! — пробормотал он недовольно.

Выпустив из рук цепь Единственного, он пустился бежать, размахивая руками и сердито крича на быка. Но тот был слишком туп и не понимал, что обязан повиноваться. Он несся очертя голову, как лавина. Смущенный Тимменс прыгнул в сторону и бросился прямо к лесу, надеясь при помощи этой хитрости увернуться от своего преследователя. Волк, оставшись один, не обращал никакого внимания на коров, думая, вероятно, что они пользуются таким же покровительством человека, как и овцы. К тому же в нем проснулось сознание своего долга, а чувство это одинаково развито, как у собаки, так и у зверя. Он прижал уши, и глаза его внезапно сузились и превратились в горевшие зеленоватым огоньком щелочки. Губы его раскрылись, обнажив большие белые клыки, и, не издав ни малейшего звука, он налетел на рыжего быка. Тимменс оглянулся через плечо. Можно было подумать, что Единственный всю свою жизнь только и делал, что охотился на быков: так страшно щелкнули его зубы, когда он схватил огромное животное за горло. К удивлению Тимменса, бык вдруг остановился, пошатнулся и упал на передние колени. Затем под тяжестью собственного своего тела и натиска своего врага он свалился на бок. Волк отскочил и стоял, поджидая, готовый повторить нападение, если понадобится. Но никакой необходимости в этом не оказалось. Медленно поднялся большой рыжий бык на ноги и тупо оглянулся кругом. Кровь хлынула у него из морды. Он покачнулся и рухнул мертвым на землю. А Единственный, махая хвостом, как собака, подошел к человеку, надеясь получить от него одобрение.

Тимменс с сожалением смотрел на убитого врага. Погладив по голове своего защитника, он поспешно схватил цепь и медленно проговорил:

— Должен сознаться, товарищ, что ты спас мою шкуру. Бык этот был действительно злой и набрасывался на всех безо всякого повода. И все же тебя потребуют к ответу. К тому же, думается мне, такого ягненочка, как ты, и небезопасно держать в доме.

Единственный ласково замахал хвостом. Человек и зверь пошли дальше. Тимменс, погруженный в глубокие мысли, шел с опущенной головой. Увидя на дороге удобное бревно, он сел на него и приказал волку лечь у своих ног. Вынув из кармана оставшийся бутерброд, он разломал его и скормил зверю, кладя по кусочку в его окровавленную пасть. Затем, обратившись к нему, он твердо сказал:

— Товарищ, помочь тут ничем нельзя… Билль Смит притянет меня к суду за убийство своего быка, и мне придется заплатить немало денег. Бык был породистый и привезен издалека. Смит никаким словам не поверит и скажет, что я нарочно спустил тебя, чтобы спасти свою шкуру. Да, черт возьми! Не очень–то тебя любят в этих местах, и, если мне не удастся присмотреть за тобой, кто–нибудь прикончит тебя, товарищ. Мы должны держаться друг друга, ты и я. И то правда, поладили мы с тобой хорошо, а все–таки оставить тебя здесь нельзя, и вот я решил написать Силлаби и Гопкинсу и дать им знать, что ты нашелся, товарищ. Надеюсь, денег, которые они уплатят мне, хватит, чтобы разделаться с Биллем Смитом.

Так он и поступил. Через две недели Единственный и Томми снова увеселяли публику, а поселок Одинокой горы по–прежнему живет спокойной жизнью.

ЛЕСНЫЕ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛИ

Голубой сентябрьский полдень. На лугах тепло и ясно. В лесной чаще — прохладные сумерки.

Немного в стороне от других деревьев стоит высокий дуб. Его вершина давным–давно расщеплена ударами молний. Одна из его уродливых и сучковатых веток, покрытая редкой листвой, тянется кверху, открывая в стволе круглое темное отверстие. Жизнь еще упорно держится в наружных слоях дерева и в его грубой, шероховатой коре, но сердцевина его давно уже гниет. Круглый вход у самого почти основания ветки, проделанный в живых еще слоях, ведет в самые недра лесного великана. На противоположной стороне, выше первого входа, находится второй, ведущий туда же. При тусклом свете, проникающем в дупло через оба входа, можно разглядеть кучку сладко спящих на дне его маленьких, покрытых рыжевато–бурою шерстью созданий.

Сладко дремлет лес, обласканный полуденным теплом, и все кругом тихо и безмолвно. Но вот тишину нарушают звуки приближающихся шагов. Трещат под ногами сухие ветки. Шаги эти, конечно, человеческие. Ни одно живое существо, кроме человека, не осмелится так грубо и беззаботно нарушать тишину природы. Все дикие обитатели леса, от медведя до мыши, ходят всегда осторожно, крадучись, стараясь все видеть и быть невидимыми, заниматься охотой и избегать охотников.

Среди высоких тенистых деревьев движутся двое: рослый широкоплечий лесник с топором в руке и тоненький, худенький мальчик с легким ружьем. Особенно шумит лесник, обутый в тяжелые сапоги и широко шагающий. У мальчика на ногах мокасины, и он идет беззвучно, как индеец. Его быстрые голубые глаза зорко всматриваются в каждый куст, в каждый пень, в каждую ветку, надеясь подметить какую–нибудь лесную тайну.

Поравнявшись с разбитым молнией дубом, мальчик остановился и посмотрел наверх.

— Хотел бы я знать, кто живет вот в этой дыре, Джеб? — сказал он.

Лесник тоже поднял голову.

— Это беличье дерево, — ответил он.

— Беличье дерево? — повторил удивленно мальчик. — Как будто не всякое дерево беличье, когда кругом прыгают белки?

— Ну, нет! Белка белке — рознь. Вот сейчас увидишь.

Лесник поднял топор и ударил обухом три или четыре раза по дереву. В ту же минуту из дупла выглянуло маленькое животное и тотчас же взлетело на воздух. Да, взлетело, хотя отважное создание — настоящее четвероногое, а не птица. За ним с той же стремительностью вылетели шесть или семь таких же крохотных белок и скрылись среди таинственных теней чащи. Все они летели, широко расставив ноги, соединенные меховой перепонкой. В воздухе они были похожи на продолговатые игрушечные зонтики, сломанные ветром. Мальчик посмотрел им вслед и вскрикнул от удивления, стараясь не упустить из виду ни одного из зверьков. Но все они сразу исчезли в листве деревьев.

Впрочем, не все. Как только белочки стали вылетать из своей крепости, лесник отхватил топором ветку и бросил ее вдогонку последней белке. Лесник всегда очень метко бросал в цель топор, кирку или палку, но на этот раз благодаря обманчивым теням и мелькавшим светлым пятнам промахнулся. Он только слегка задел пушистый хвост. Хвост был для белки рулем. Сильный и гибкий, этот руль лишь отклонился в сторону, не потерпев никакого повреждения. Но крохотный воздухоплаватель потерял равновесие и стремглав спустился на землю.

— Ах! — огорченно воскликнул мальчик.

Но его любопытство тотчас же взяло верх над сожалением. Вместе с лесником он бросился вперед, надеясь схватить и рассмотреть упавшего зверька.

Но зверек исчез бесследно. Оба они видели, как белка свалилась с дерева, оба они заметили, куда она упала, а между тем они ничего не нашли, кроме слегка смятой поверхности мха.

— Перехитрила, плутовка! — сказал лесник, почесывая щетинистый подбородок и внимательно разглядывая кусты.

— И прекрасно! — воскликнул мальчик. — Я очень рад, что она убежала… Я боялся, что ты убил ее, Джеб.

— Я хотел только свалить ее, — ответил лесник. — Ну, теперь ты знаешь, где они живут, и можешь живьем словить белочку ловушкой, если захочешь познакомиться с ними.

Лесник и мальчик вышли из лесу. За ними пристально следили кроткие темные глазки летучей белки, пока они не скрылись из виду. Глаза у белки были выпуклые, большие и, казалось, состояли из одного только зрачка. Не тронутая брошенной в нее палкой и нисколько не испуганная своим неожиданным спуском, белка так быстро шмыгнула в сторону, что враги не могли уследить за нею. Скрывшись за стволом дерева, она с быстротою молнии взобралась, на его верхушку. Но она не села там на задние лапки, как это делают обычно другие белки, а растянулась во всю свою длину на ветке, плотно к ней прижавшись. Светло–бурая шерсть ее так поразительно сливалась с цветом древесной коры, что белка была совсем не видна.

Летучие белки, живущие в восточной Канаде, мало известны. Они немного крупнее обыкновенных белок, и мех у них не светло–желтый, как у тех, а буровато–серый. Светло–желтый мех был бы слишком заметен в бурых лесах Канады, и летучие белки погибли бы неминуемо, если бы они вовремя не переменили цвет своей одежды, чтобы успешнее обманывать врагов.

Прошло несколько минут после того, как замерли в отдалении шаги людей, а зверек все еще не трогался с ветки, внимательно прислушиваясь к малейшему шуму и вдыхая дрожащими ноздрями тонкий, едва заметный запах леса. Но вдруг огромные глаза белки сделались еще больше, и во влажной их глубине мелькнул страх. Что за странный, сухой и шуршащий звук… слабый шелест… там, позади, на поверхности коры?.. Она нервно повернула голову назад… Ничего! А между тем непонятный звук продолжался, но так тихо и так слабо, что даже самое чуткое ухо усомнилось бы в его существовании.

Маленькая наблюдательница не двигалась. Шелест послышался выше, как будто кто–то полз по дереву. Наконец из–за ствола показалась плоская буровато–черная голова и остановилась, слегка раскачиваясь. Это была большая змея.

Ее глаза, тусклые и жестокие, встретились со взглядом белки. На минуту черная голова как бы окаменела, но затем снова закачалась, делая ровные и медленные движения, точно парализуя неподвижно лежавшего зверька. В то же время глаза змеи как бы сдвинулись вместе, стараясь сосредоточить всю свою силу на кротком блестящем взоре белки. Не переставая раскачиваться, страшная голова потянулась ближе, а за нею следом показалось черное извивающееся туловище. Все ближе и ближе двигалась змея, ни на мгновенье не отводя в сторону своих узких и злых глаз, пока не приблизилась наконец на такое расстояние, чтобы вонзить зубы в затылок добычи. Но в это мгновенье белочка повернулась, подняла свой широкий, пушистый хвост и, сорвавшись с ветки, понеслась по воздуху к старому дубу. Гипнотический сеанс черной змеи на этот раз не удался. Рассерженная и разочарованная, она поползла в другое место, надеясь отыскать мышь или какую–нибудь другую, более податливую тварь. А летучая белка весело вскарабкалась вверх, скользнула в дупло и, свернувшись поудобнее клубочком, расположилась поспать до вечера. Две товарки ее вернулись еще раньше, а остальные присоединились немного погодя и также улеглись на покой.

Вечером не успело закатиться солнце, как взошла луна. Ее длинный серебристый луч пробрался сквозь верхушки листвы и заглянул в дупло пораженного молнией дуба. Одна за другой вышли оттуда летучие белки и понеслись по воздуху. Можно было подумать, что они отправились на поиски пищи. Ничуть не бывало! Они, как дети, только что выпущенные из школы, поспешили прежде всего вознаградить себя за долгое сидение. Есть им не хотелось. Еды в это время у них было вдоволь, и кладовые их были уже набиты зелеными орехами и молодыми сосновыми шишками. Они знали, что в лесу много вкусных припасов и что земля покрыта, ягодами. Стоило спуститься вниз, чтобы выбрать любые. Зачем же спешить? Не лучше ли позабавиться в зеленой листве?

Белки страшно любили летать. Полеты их начинались обыкновенно с верхушки какого–нибудь дерева и кончались у подножия другого. Длина полета зависела от силы первоначального толчка и наклона спуска. Эту забаву они повторяли без конца, то и дело несясь вверх и издавая при этом нечто вроде радостного чириканья. Освещенные серебристым светом луны, они мчались с быстротою призраков одна мимо другой, и казалось, что они играют в пятнашки. Но они никогда не пятнали друг друга, а, напротив, старались не столкнуться и не упасть на землю, где бродили лисицы, хорьки и ласки.

Больше всего белки боялись темневшей внизу земли, а между тем наверху, среди густых ветвей, было не меньше опасностей. В самый разгар их веселых полетов где–то среди деревьев послышался вдруг глухой, зловещий крик. Угу!.. у!.. у!.. угу! — перекатывался он в воздухе, наводя ужас. Он раздавался где–то далеко, но игры пушистых воздухоплавателей прекратились при первом же его звуке. Можно было подумать, что в лесах Канады вдруг перестали водиться летучие белки.

Зловещие крики смолкли минут через пятнадцать или двадцать. Но прошло еще много времени, прежде чем веселые зверьки решили, что опасность удалилась куда–нибудь в другую часть леса. Сначала робко, а немного погодя с прежним увлечением они принялись снова за игру.

Чем дальше, тем больше увлекались белки своей забавой. Луна, стоявшая высоко, заливала ярким светом весь лес. Взад и вперед носились маленькие воздухоплаватели в полосе серебристого света. И вдруг на одного из них бесшумно опустилось черное облако и унесло в темноту. В этом облаке пылали два горящих глаза, а под ними тянулись вперед два ряда острых и кривых когтей. Послышался заглушенный крик, и жизнь навсегда покинула веселого воздухоплавателя. Сверкнув глазами, облако скрылось в тени леса, унося с собой свою добычу.

Игра сразу прекратилась. Белка, которая утром так благополучно избежала палки лесника, а потом — черной змеи, летела ниже своей товарки, когда ту схватила сова. Она видела все, что случилось, и сразу потеряла охоту носиться по воздуху. Она притаилась в укромном уголке, пока сердечко ее не успокоилось, а затем осторожно спустилась с дерева и принялась искать пищу. У нее был запас орехов и сосновых шишек, но ей захотелось более сочной еды, и она отправилась за спелыми ягодами.

Случилось так, что мальчик вздумал последовать совету лесника и расставить ловушки. Он любил следить за жизнью лесных зверей. Ему хотелось познакомиться с летучими белками не по рисункам и книжкам. И он решил поймать одну из белочек, продержать ее у себя немного, изучить ее привычки, а затем отпустить на свободу. Вечером мальчик вернулся к беличьему дереву, захватив с собой большую клетку–ловушку, которая была сделана из прочной проволоки и состояла из двух отделений. В этой самой клетке у мальчика жили раньше рыжая белка и бурундук. Внутреннее отделение клетки состояло из вращающегося проволочного цилиндра, предназначенного для упражнений маленькой пленницы, если она пожелает развлечься. Широкая дверь клетки открывалась наружу, подымаясь в то же время вверх. Она прикреплялась к пружине, находившейся внутри клетки, и закрывалась при малейшем прикосновении. К пружине мальчик прикрепил разную приманку, рассчитанную на капризный аппетит белки. Здесь были ореховые ядра, яблоко, кусок зеленого хлебного колоса и даже сморщенный ломтик ветчины.

Мальчик не знал, чем питается летучая белка, и думал, что она любит то же, что и ее рыжая родственница. Он был уверен, что какое–нибудь из приготовленных лакомств понравится ей.

По соседству с разбитым молнией дубом мальчик увидел еще другого лесного гиганта, который не свалился только оттого, что крепкие сучья соседей поддерживали его макушку. Мальчик решил, что стоявшее в наклонном положении дерево должно быть любимым местом летучих белок, по которому они взбираются наверх после своих путешествий по земле. Поэтому он прикрепил свою клетку к этому дереву в шести–семи футах от земли и удалился.

Время шло, а из затеи мальчика ничего не выходило. Клетка пугала белок, и они тщательно ее обходили; ни один зверек не подошел к ней до самого рассвета.

Бывают случаи, когда злой рок как бы нарочно избирает какое–нибудь животное и упорно преследует в течение целого дня. На этот раз рок преследовал маленького воздухоплавателя, который едва не попался Джебу Смиту и черной змее, а затем счастливо избежал когтей совы. Его увидела ласка в ту самую минуту, когда он лакомился сочными ягодами.

Гибкая как уж, но еще более проворная хищница неудачно охотилась в эту ночь, и потому глаза ее вспыхнули при виде добычи, а длинное тонкое туловище стрелой скользнуло вперед. Белка взвизгнула от страха и пустилась к наклонному дереву, откуда ей удобнее было взлететь на воздух. Но летучие белки бегают не так быстро, как рыжие. Она двигалась медленнее ласки, и враг почти настигал ее, когда она добралась до свалившегося древесного ствола. Она собрала все свои силы, и ей удалось снова избежать нападения. Обезумев от ужаса, она бросилась в отчаянии по знакомой дорожке и наткнулась на клетку. Ей некогда было рассуждать о том, перескочить ли через нее или обойти ее кругом, и она устремилась прямо в западню, задев впопыхах пружину, соединенную с дверцей. В ту же минуту она услышала, как сзади что–то щелкнуло. Дверца опустилась и захлопнулась. Ласка, не успевшая остановиться, ударилась с разбегу о проволоку клетки с такой силой, что у нее на носу показалась кровь.

И преследовательница и преследуемая пришли в себя лишь спустя несколько секунд. Хорошо, что мальчик крепко привязал клетку к дереву. Иначе ласка могла бы оторвать ее и свалить на землю. Бешено прыгала хищница на западню, бегала кругом нее и кидалась то в одну сторону, то в другую, стремясь схватить добычу через проволочную сетку. Белка визжала от страха и металась то туда, то сюда. Она не сообразила, что надо держаться в центре клетки. Не могла она понять и того, что тюрьма спасла ее. И вот в ту минуту, когда она сделала отчаянный прыжок, она попала неожиданно в круглое отверстие и очутилась во втором отделении клетки. Не успела она опомниться, как уже карабкалась, точно безумная, по окружности вращавшегося цилиндра.

Ласка растерялась. Она стояла и с удивлением следила за непонятными движениями своей жертвы. Ее тонкие губы приподнялись, обнажив зубы, и казалось, что она злобно ворчала. Скоро, однако, она опомнилась и бросилась изо всей силы на верхушку цилиндра и как раз в том направлении, в котором он вращался. Это была большая ошибка с ее стороны. Странное колесо не только не остановилось, а продолжало крутиться вместе с нею и наконец с такой злобой швырнуло ее на воздух, что она со всего размаха упала на корни ближайшего дерева. Раздосадованная неудачей, ласка вскочила на ноги, бросила злобный взгляд на таинственный предмет и убежала с таким чувством унижения, какого никто из ее племени, неровно, не испытывал.

Измученная невероятным волнением и страхом, белка перестала карабкаться по колесу. Всеми своими четырьмя лапками и даже зубами вцепилась она в проволоку и тяжестью собственного тела остановила цилиндр. Тогда она пролезла назад через круглое отверстие и уселась на полу первого отделения, дрожа и задыхаясь. Так нашел ее мальчик, который всегда вставал рано и пришел вскоре после восхода солнца. Он был удивлен, увидев кровь на дверцах клетки, но ни о чем, конечно, не догадался.

НА КРЫШЕ МИРА

Настоящей крышей мира была эта пустыня, открытая холодным ветрам. Небольшие холмы казались еще меньше при свете мерцающих звезд. Кое–где виднелось море, за которым снова начиналась земля. Всюду лежал обледенелый снег, сбитый ветром в сугробы. Ветер, который в течение многих недель подряд носился по неизмеримым пространствам пустыни, вдруг стих совершенно. Но тишина эта только увеличивала невыразимый холод.

С левой стороны, где в отдалении тускло виднелись небольшие холмы, раздался вдруг резкий звук и замер вдали. Это треснул толстый лед. Послышался глухой рокот и какой–то странный скрежет. Затем все снова стихло.

И однако здесь, на пустынной крыше мира, с которой, казалось, все было давно уже сметено ветром вечности, таилась скрытая жизнь. Справа от холмов, между длинными рядами нагроможденных льдин, медленно, тяжелой, неуклюжей поступью, двигалось какое–то белое существо семи–восьми футов длины и четырех высоты, с узкой плоской сверху головой, которая была низко опущена и грозно поворачивалась из стороны в сторону. Будь это днем, а не при тусклом свете мерцающих звезд, вы сразу увидели бы на конце морды этого белого существа черный нос, черную полосу губ и маленькие свирепые глаза с черными веками. Иногда зверь подымал голову, расширял ноздри и втягивал воздух, прислушиваясь к тишине. Это был полярный медведь, старый самец, слишком беспокойный и хищный, чтобы проспать всю полярную зиму в снежной берлоге.

Откуда–то издали, со стороны моря, послышался легкий звук, как бы треск тонкого льда. Белый медведь понял этот звук. Он ждал его. Это тюлени разбивали свои отдушины, чтобы подышать воздухом. Странные отдушины эти были разбросаны по плавающим ледяным полям, как будто бы сам океан нуждался в них, чтобы наполнить свои исполинские легкие воздухом. Большими, но совсем бесшумными шагами, точно снежный призрак, двинулся медведь в ту сторону, откуда послышался звук. Вдруг он свалился вниз и, казалось, исчез. На самом же деле он полз осторожно, неслышно к отдушинам. Движения его были так мягки и незаметны, он был сам так похож на льдину, что глаз, потерявший его нечаянно из виду, с трудом мог бы открыть его снова.

Все ближе и ближе подползал он. Наконец, растянувшись неподвижно и положив морду на самый край ледяного кряжа, он увидел темные очертания тюленей, смутные, как тени, то и дело выскакивавшие, чтобы хоть несколько минут полежать на льду. Через каждые несколько секунд один из них скользил обратно в воду, а другой неловко карабкался на его место. При таком диком морозе они должны были внимательно следить за своими отдушинами, иначе отдушины замерзнут, и тюлени погибнут под толстым слоем льда.

Эти короткие промежутки времени, когда они взбирались на крышу мира, чтобы подышать воздухом, были самыми опасными в их жизни. Они лежали обыкновенно у самого края отдушины, причем тот из них, который исполнял обязанности часового, зорко всматривался кроткими, ясными глазами в расстилавшуюся кругом ледяную пустыню.

Вдруг из–за снежных сугробов вынырнул какой–то человек. Он выполз на четвереньках из низенькой двери юрты, затем вскочил на ноги и внимательно оглянулся. Плотная, коренастая фигура его вся была закутана в мех. Когда маленькие мигающие глазки человека очистились от дыма, наполнявшего, его юрту, они могли проникнуть сквозь мглистую морозную тьму еще дальше, чем глаза медведя. Он сразу заметил отсутствие ветра, лютый холод, и глаза его засверкали надеждой. Он боялся не холода, а голода, который угрожал одинокому селению. Пока бушевал ветер, все съестные припасы людей были съедены. Он радостно приветствовал холод, который должен был закрыть большинство тюленьих отдушин. Тогда тюлени толпами соберутся у тех из них, которые не замерзнут. Несколько минут стоял он неподвижно, всматриваясь вдаль и прислушиваясь, как недавно прислушивался медведь. Он тоже услышал легкий треск льда. В ту же минуту он повернулся и поспешно пополз обратно в свою юрту.

Немного погодя он снова вышел. За поясом у него был длинный нож. В одной руке он держал старый мушкет Гудсон–бейской компании, в другой — копье из кости со стальным наконечником. Порох и пули были слишком дороги, и он тратил их, только когда копье не попадало в цель. Он отправился туда, откуда слышал треск льда. Он знал находившуюся там отдушину и, несмотря на тьму, мог легко найти ее. Сначала он шел, выпрямившись во весь рост и бесшумно, как медведь. Затем опустился ка лед и полез плашмя, пока не добрался до окраины ледяного кряжа. Здесь, выглянув осторожно, он увидел тюленя, который то выскакивал из отдушины, то снова скрывался в ней.

С этой минуты все движения человека сделались так медленны, что стали едва заметны. Он не замерз только оттого, что был закутан в мех и что кожа его была вымазана жиром. Да и от охотничьего волнения кровь быстрее переливалась в жилах и согревала его. Он находился уже на расстоянии выстрела, но мгла, окружавшая его, мешала ему целиться верно. Поэтому он подполз еще ближе, надеясь на свое любимое оружие — копье, которым он мог пробить даже толстую кожу моржа.

Между ним и тюленями оставалась лишь низкая окраина ледяного кряжа да ровное пространство сплошного льда. Наступило самое решительное мгновенье. Перевесься он через край льдины и опустись вниз — он был бы на таком расстоянии, с которого можно было бросить копье. Он вскочил бы на ноги и бросил бы его раньше, чем самый проворный тюлень успел бы скрыться под водой. Он лежал неподвижно, а между тем все мысли его, все нервы, мышцы напряглись до предела. Глаза его горели, точно раскаленные угли.

И вот в эту самую минуту по всей пустыне разлился призрачный свет. Свет бледнел, исчезал, затем снова появлялся, опускаясь с колыхающейся на небе занавеси, которая превращалась вдруг в исполинскую ослепительную радугу, сверкающую, как целая дюжина лун. Три тюленя, лежавшие в это время на льду, подняли одновременно свои головы, радостно приветствуя свет. Человек не мог удержаться и поднял голову. Но, вспомнив о голодавшем селении, опять притаился, опасаясь, как бы тюлени не заметили его головы над окраиной ледяной глыбы. Большой белый медведь, лежавший с другой стороны отдушины, тоже поднял глаза. Свет встревожил его. Он знал, что свет может помешать его охоте.

Минуты две лежали тюлени неподвижно, пользуясь внезапным светом, чтобы осмотреть беспредельное пространство льда и снега. Не заметив никакой опасности, они снова принялись нырять. Лед, мгновенно покрывавший поверхность воды, трещал всякий раз, когда они ныряли. Несмотря на их осторожность, они не заметили ни узкой морды с черным носом, выглядывавшей из–за ледяной глыбы, ни комка сероватого меха, покрывавшего голову человека.

Внезапно серебристый свет северного сияния превратился вдруг в целый сноп разноцветных лучей. Подобно трубам исполинского органа, они тянулись от горизонта почти до зенита и с безумной быстротой двигались из стороны в сторону, то удлиняясь, то укорачиваясь, то сталкиваясь друг с другом и в то же время ни на минуту не уклоняясь от прямой линии. Зеленый, цвет превращался в розовый и в нежнейший сапфировый, и в огненный, и в прекрасный лиловый, рассыпаясь по беспредельному небесному своду. Человек тем временем, опасаясь замерзнуть, скользнул назад и принялся быстро, но бесшумно сгибаться и разгибаться, чтобы хоть сколько–нибудь привести в движение свою кровь. А медведь, надеясь на смущение, произведенное этим постоянно меняющимся светом, спустился через край льда и скрылся в расселине. Благодаря яркому и одуряющему блеску небесного света он подошел к тюленям на десять футов ближе, чем его соперник–человек. В ту же минуту глаза человека выглянули из–за верхушки ледяного кряжа. Зоркий взгляд подозрительно устремился на расселину, где притаился медведь. Кто кроется там, среди пурпурных теней? Нет… это просто обман зрения. Мало ли что может почудиться при заколдованном свете северного сияния. Зоркие глаза человека устремились по–прежнему на тюленей.

Несмотря на дороговизну зарядов, человек все же начал подумывать о том, не взяться ли ему за ружье, как вдруг вся небесная иллюминация исчезла, точно смытая чьей–то рукою.

Переход был настолько резок, что в течение нескольких секунд казалось, будто весь мир погрузился в непроницаемую тьму.

Пользуясь этим, человек быстро и бесшумно, как пантера, скользнул через край и очутился внизу на расстоянии двенадцати шагов от того места, где лежали тюлени. Он поднял руку с копьем и ждал, пока глаза его свыкнутся с тусклым светом мерцающих звезд. Когда все мышцы его напряглись до последней степени, он услышал или, скорее, почувствовал движение среди мглы какого–то огромного существа. Вслед за этим раздалось барахтанье, всплеск воды, затем второй всплеск, шум отчаянной борьбы и хриплый, лающий крик. Человек помнил прекрасно, что на льду было три тюленя перед тем, как погас свет. Он ясно слышал, что два спаслись. Кто же бросился на третьего? С бешенством дикого зверя, у которого отняли добычу, прыгнул он на два шага вниз. Но тут ему пришлось остановиться, так как он не знал, кто перед ним. Кровь застыла у него в жилах. Холод проник в его тело. Но он не чувствовал и не боялся холода. Он знал только, что здесь, в темноте, враг.

Но вот снова полился сверху свет… серебристый свет северного сияния. Он возник так же внезапно и таинственно, как исчез.

Прямо у самой отдушины, склонившись над телом убитого тюленя, с поднятой кверху лапой и окровавленной открытой пастью стоял медведь и злобно смотрел на человека.

Не медля ни минуты, человек бросил копье. Оно полетело верно. Но медведь поднял лапу, чтобы отразить удар. Он опоздал и только слегка отклонил его. Копье попало, но не туда, куда должно было. Оно вонзилось глубоко, но не убило медведя. С бешеным ревом вытащил его медведь и направился к человеку.

Противники находились на расстоянии двадцати шагов друг от друга. Свет колеблющихся лучей — зеленых, красных и золотых — озарял их. Человек смело смотрел в упор на медведя. Мигом стащил он с рук большие меховые рукавицы, привязанные ремешками к его рукавам. Приложив тяжелое ружье к плечу, он спокойно и хладнокровно прицелился. Раздался оглушительный выстрел, точно из маленькой пушки. Густое облако дыма поднялось на воздух перед самым отверстием дула.

Покрытая шерстью громада поднялась на дыбы и с широко открытой пастью бросилась вперед. Человек отскочил в сторону, но недостаточно далеко. Громадная лапа протянулась к нему и сбила его с ног. На него навалился медведь. Но затем медведь опрокинулся на спину и неподвижно растянулся на льду.

Человек вскочил на ноги и отряхнулся. Смуглое лицо его сияло торжеством, когда он надевал рукавицы. Он улыбнулся во весь рот, похлопал одобрительно старое ружье Гудсон–бейской компании, повернулся и послал громкий задорный крик туда, где находилось его селение.

Примечания

1

Стрекозы бывают трех видов: маленькая — лютка, средняя — стрекоза и большая, хищная — коромысло.

2

Сани.

3

Мясной порошок.

Content

Чарльз Робертс
Царь зверей

ЦАРЬ ЗВЕРЕЙ

ОХОТНИК В ЛОВУШКЕ

СТРАШИЛИЩЕ ПОДВОДНЫХ ПЕЩЕР

ЧАСОВОЙ НА СТРАЖЕ

ЧЕРНАЯ КОТЛОВИНА

УКРОЩЕНИЕ РЫЖЕГО МАК-УЭ

РОГА КАРИБУ

МИССИС ГАММИТ И ЕЁ СВИНЬЯ

ПРИКЛЮЧЕНИЕ МАК-ЛЕГГАНА

ПТИЧИЙ ОСТРОВ

МЕЛИНДА И РЫСИ

БЕЛЫЙ ВОЛК

НА НЕОБИТАЕМОМ ОСТРОВЕ

В ВОДЕ И ПОД ЗЕМЛЁЙ

ЕДИНСТВЕННЫЙ

ЛЕСНЫЕ ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛИ

НА КРЫШЕ МИРА

Примечания