Сергей Куц

Вор и убийца

Глава 1

Площадь правосудия

— А ну поднимайтесь!

Отвыкшие от света глаза на миг ослепли.

— Шевелитесь, грязные свиньи! И поторапливайтесь, пока я добрый!

В камеру ввалился самый жирный из встречавшихся мне в королевской тюрьме надсмотрщиков. На дюжину шагов от него несло перегаром. Зловонные пары из его пасти мгновенно смешались с затхлым воздухом каменного мешка, в котором коротали свои последние часы арестанты. К коим, как ни горько это признать, принадлежал и я.

Следом за надсмотрщиком в полуоткрытую дверь из обитого медью почерневшего дуба вошли два тюремных алебардиста в одеянии желто-оранжевого королевского цвета. Еще несколько гремели ржавым железом в освещенном факелами коридоре. Древки их алебард основательно укоротили, чтобы удобнее было управляться в тюремных помещениях.

— По одному и на выход! — проревел тюремщик, звякнув связкой массивных ключей, зажатых в толстых коротких пальцах. Такие у меня всегда вызывали отвращение.

Опершись на закованные в кандалы руки, я неуклюже поднялся. Рана под рубцом на левой ноге напомнила о себе тремя болезненными уколами. Проклятый пепел! Ведь почти зажила.

— Да шустрей там!

Цепи на ногах позволяли делать только короткие шажки, которые изрядно меня повеселили бы, смотри я на это дело со стороны. Но дьявол! Я там, где я есть. Проклинаю тот день, когда мы наполнили паруса и погнались за караваном купцов!

— Один, второй, — поднеся к небритой роже фонарь и скорчив отвратительную гримасу, тюремщик пересчитывал переступающих порог камеры заключенных, — третий, четвертый…

В меня ткнула лапа с зеленой татуировкой.

— …пятый, шестой, седьмой, восьмой. Ага, все тут. — Тряся обвислым животом, тюремщик зашелся хриплым смехом. — Да и куда ж вам подеваться!

Ржущий надсмотрщик — зрелище невыносимое. Я отвел глаза.

— Ты чего морду воротишь?

Тюремщик дернул меня за рукав рубахи. К моему лицу приблизились зло сощуренные, налитые кровью глаза.

— Стройте их и ведите на площадь, — бросил алебардистам тюремщик, — а мы с господином капитаном скоро нагоним. Ты ведь капитан? Не так ли?

Отвечать я не собирался, да и не успел бы. Пудовый кулачище угодил прямо в солнечное сплетение. Задыхаясь, рухнул на колени, изо рта потекла вязкая слюна. Я поймал на себе выразительные взгляды Чекко и Лоиса: «Помочь, капитан?» Резко мотнул головой. Не вмешивайтесь!

Жирный гад от души пнул сапогом по ноге, точно угодив по почти зажившей ране. После вспышки боли меня затопила ненависть. Стража уже отвела парней на дюжину шагов, и с тюремщиком я остался один на один. Собравшись, ждал, когда он подойдет поближе.

Плюнув мне под ноги, надсмотрщик опустился на корточки несколькими шагами левее, подпер спиной стену.

— Это тебе не купцов щипать, пират, — зло рассмеялся он и потянулся к болтавшейся на поясе фляжке, подставив мне свой бок.

Я рванулся, вложил в прыжок все оставшиеся после месяца заключения силы. Тюремщик вскочил, отшвырнул флягу, а я вспорол пустоту и влетел плечом в шершавую кладку. Толстяк оказался необычайно проворным. Пока я поднимался, он ловко обошел меня справа и смачно врезал тыльной стороной ладони по спине. Грохнувшись на колени, я не успел дернуться, как получил еще один удар по лопаткам и уткнулся лицом в сырой пол. Надсмотрщик придавил спину тяжелым коленом, умело заломил мне руки. Попытка шевельнуться принесла избитому телу адскую боль.

— Не ерепенься, — услышал я сквозь собственный хрип, — вас ведут на суд, сам знаешь, какой приговор вынесет лорд Деспилье. Но не отчаивайся.

Я замер. Речь надсмотрщика совершенно изменилась, причем в лучшую сторону.

— Есть человек, который хочет, чтобы твоя душа осталась среди живых. Если не наделаешь глупостей, то увидишь завтрашнее утро. Будь спокоен и хотя бы внешне покорен судьбе. А теперь… пшел, собака!

Прежний тюремщик вернулся. Он наградил меня пинком и отборными ругательствами и погнал по коридорам королевской тюрьмы. Я двигал ногами, словно пьяный, гадая о странном тюремщике и моем таинственном доброжелателе. Предположения возникали самые дикие, вплоть до слуг сатаны!.. Ох, не о том думается на пороге смерти! Чтобы отогнать непрошеные мысли, я бездумно считал попадавшиеся на пути двери камер.

Когда грубые руки вытолкали меня из ворот тюрьмы, постарался выбросить из головы сумасшедшие домыслы. Конечно, насколько это возможно в нынешнем положении. Будь что будет!

Площадь Правосудия и прилегающие улочки были заполнены гомонящим народом. За восемь месяцев столица королевства Арния нисколько не изменилась. Разве что появились траурные полотнища.

Нахлынули воспоминания — как обчистил дворец арнийского вице-короля, правящего в заморских владениях, и отправился транжирить золотые руали в Ревентоль. Помню, я славно отметил свое двадцатисемилетие. Меньше года прошло. Потом, когда наскучили дни и ночи бесконечного разгульного празднества, вдруг задумал поменять воровское ремесло на пиратское. Остатков от великолепного куша, отхваченного в доме вице-короля, хватило, чтобы на Костяном Крабе, острове вольного братства, снарядить приличный корабль.

Фортуна благоволила, золото и серебро сами плыли в руки. Через два месяца флибустьерства меня пригласил в свою флотилию Рыжий Крюк, самый грозный и щедрый среди свободного братства пират, чье имя гремело повсюду, даже в дальних портах.

Задались веселые деньки! А потом мы угодили в хитрую ловушку. Арнийцы, арнидокцы, герийцы и лекантийцы забыли свои извечные дрязги и устроили ненавистному Рыжему Крюку западню. Сам Крюк ушел, но его капитаны — нет. Мы дрались отчаянно, однако и мой «Скорпион» взяли на абордаж, и теперь я снова в Ревентоле. Я и семеро выживших на корабле.

Парней построили гуськом, сковали кандалы одной цепью. Впереди высилась могучая фигура Чекко, за ним — близнецы Жак и Жан. В затылок Жану смотрел седой Гюг, моя правая рука на «Скорпионе». Рубаки Лоис и Дино оказались неразлучными даже здесь, они стояли рядом. Последним был Булез. Замок цепи, крепящейся к моим оковам, щелкнул как раз за его спиной.

Тюремные алебардисты заняли места по обе стороны от нас.

— Живо вперед!

Заключенных направили на противоположный край площади сквозь прямой проход в орущей толпе, осыпающей пиратов проклятиями и ядовитыми насмешками. Люд сдерживал двойной ряд королевских гвардейцев в идеально сшитых камзолах и позолоченных кирасах. Рядом с ними любой представитель тюремной стражи смотрелся гадким утенком.

Когда до гранитного помоста, на котором обычно вершили правосудие королевские судьи, оставалось не более двух десятков футов, алебардисты остановились. Под улюлюканье ревентольцев нас заставили упасть на колени и приказали ждать. Недолго.

На помост взошел судебный пристав. Призвав к тишине, он громогласно объявил:

— Верховный судья Высокого трибунала королевства лорд Деспилье!

По ступеням поднялся граф Альберт Деспилье. Поджарый, с вытянутым высохшим лицом, черными, глубоко посаженными глазами, он всем своим видом подтверждал недобрую репутацию. Облаченный в пурпурную мантию судья смерил холодным взглядом притихших горожан и уселся в высокое кресло, стоящее справа от пустующего места короля.

Вдовствующая королева-мать Мария Луиза почила три недели назад, и убитый горем сын, теперешний король Герард V, оплакивал утрату в аббатстве Мон-Терье. Хотя лично я полагал, что Герард предавался в аббатстве отнюдь не траурному молению. О враждебных отношениях нынешнего короля с матерью поговаривали далеко за пределами королевства.

Слева от монаршего трона пустовало место кардинала. Кто же его займет? Старческая немощь кардинала Кунигуда давно стала притчей во языцех. Неужели и это кресло останется свободным?

— Архиепископ Антуан! — известил пристав, разрешив мои раздумья.

Кто же еще! Архиепископ слыл первым из претендентов на мантию Кунигуда.

Антуан оказался высоким человеком с открытыми и благородными чертами лица. Однако, как ни крути, он член Высокого трибунала, и при этой мысли зародившаяся было симпатия молниеносно исчезла.

— Королевский обвинитель лорд Тренкап!

Это имя мне ничего не говорило. Да и сам лорд Тренкап не производил особого впечатления: какой-то неприметный господин в коричневом костюме. Зато, когда услышал имя королевского защитника, признаться, стало не по себе. Развеялись последние сомнения в том, каким приговором завершится трибунал.

— Вице-король Заморской Арнии лорд Даман!

Пиратом я не делал тайны, откуда взялись руали, позволившие снарядить «Скорпион», и очень скоро весь Костяной Краб знал, кто обчистил сундуки арнийского вице-короля. Само собой, известие об этом недолго добиралось до резиденции Конрада Дамана. Даман нанял убийц, которые отправили на тот свет моего первого и единственного настоящего друга, боцмана «Скорпиона» Дью Вермана, и едва не добрались до меня. К Даману появились кровные счеты.

Да, это был он! Его пухлые щеки и блестящую лысину не спутать ни с чьими другими.

Первое, что сделал Даман, как только вскарабкался на помост, это нашел взглядом меня. Вице-король улыбнулся своей приторной кривой улыбкой, в его глазах зажегся мстительный огонек.

Сняв воображаемую шляпу, я картинно поклонился и наигранно пригладил якобы взлохмаченную прическу. Мои прямые черные волосы падали на плечи. Толпа незамедлительно разразилась злорадным хохотом. Разговоры о жадности вице-короля давно дошли до Ревентоля, и о моем визите в подвал Конрада Дамана здесь тоже были наслышаны.

— Именем милостью Божьей короля Герарда V Высокий трибунал слушает дело о морском разбое, — произнес верховный судья, хищно взглянув на подсудимых. — Вызывается Лоис Вект.

Младшие судебные приставы, сменившие тюремную стражу, сняли цепной замок и вытолкали Лоиса вперед.

Суд вышел скорым и жестоким. Выслушав обвинителя и не менее обличительную речь нашего «защитника» Дамана, Деспилье дал слово Лоису, который лишь покосился презрительно на реющий над помостом королевский флаг и отвернулся.

— Смертная казнь, — сухо проронил верховный судья, не удосужившись соблюсти протокол. В торговом Ревентоле пират — это хуже, чем детоубийца.

Лоиса приковали к столбу смертников. К его чести, держался он молодцом.

Затем Деспилье называл имена Гюга, Булеза, Чекко, Жана и Жака. Суд над ними, в коем не проглядывалось и намека на выслушивание свидетелей и прочие тонкости, получился таким же коротким и закончился тем же приговором. Лишь семнадцатилетним близнецам Жану и Жаку Деспилье уготовал иную участь.

— Смертная казнь заменяется пятилетней каторгой на галерах.

Было искренне жаль братьев. Больше трех лет на арнийских галерах не выдерживал никто, это поистине хуже смертной казни.

Рядом со мной оставался один Дино.

— Николас Гард, — потребовал судья.

Приставы приблизились ко мне и, освободив от цепи, толкнули к помосту.

Шагнув, я вдруг почувствовал острую боль в ноге. Рана напомнила о себе весьма некстати. С трудом сохраняя спокойствие, я старался не хромать. Все, что угодно, лишь бы не доставить лишнего удовольствия толпе, бьющейся в экстазе от предвкушения казней.

— Николас Гард, — начал зачитывать судебное заключение Тренкап, — вы обвиняетесь…

Я не слышал его. Выглянувшее из-за кафедрального собора Святого Франциска яркое солнце не только ослепило меня, но, похоже, и оглушило. В голове крутились слова тюремщика. Неужели сказанное им всего лишь дьявольский розыгрыш? Я начал думать, что это так, надежда на спасение едва теплилась.

— Гард, у вас есть что сказать в свое оправдание? Лорд Даман высказался, — обратился ко мне Деспилье.

Я даже не услышал, что нес вице-король. Качнув головой, ответил:

— Скажу лишь, что ничуть не раскаиваюсь в содеянном.

— Тогда виновен, и ваша виновность, Гард, как капитана корабля флибустьеров и приспешника Рыжего Крюка, более чем очевидна. Наказание — смертная казнь. — Верховный судья повернулся к приставам: — Уведите его.

— Позвольте, ваша честь! — вдруг поднялся Даман, нервно вытирая платком вспотевшую лысину.

Что у него на уме? Или Даману недостаточно моей смерти?

— Защите есть что добавить?

— Да, ваша честь.

— Что ж, извольте. — Альберт Деспилье откинулся на спинку кресла, не сводя с меня змеиного взгляда.

— Всем известно, — торопливо начал Даман в повисшей над площадью гробовой тишине, — о булле папы Иннокентия XII, что говорит про незамедлительное отлучение от матери-церкви всех детей, родившихся от богопротивной связи сыновей и дочерей человеческого рода с расами нелюдей, а также всех потомков этих детей…

Наверное, я побледнел, потому что замысел Дамана прояснился. Он хотел лишить меня последнего, что нам еще оставалось. Права на покаяние!

— Ваша честь, я должен уточнить, — неожиданно вмешался архиепископ. Не проронивший до сих пор ни звука церковник заговорил, когда разбирательство коснулось преступлений против Святой церкви. Именно для этого на каждом заседании Высокого трибунала и должен был присутствовать кардинал. — В булле Иннокентия XII написано лишь о рекомендации отлучать от лона церкви детей, рожденных от связей людей с эльфами, гномами, орками и прочими. Но это отнюдь не императивное повеление.

Даман тяжело задышал и покрылся бурыми пятнами.

— Спасибо, — обратился к архиепископу Деспилье. — Трибунал учел ваше замечание.

К растерявшемуся вице-королю уверенность вернулась быстро, он вкрадчиво продолжил:

— Поговаривают, что в роду Гарда имелись орки. — Конрад Даман бросил в мою сторону взгляд и самодовольно надул щеки. — У меня все, ваша честь, — сказал он.

— Принимая во внимание сказанное выше лордом Даманом, трибунал обязан проверить указанное обстоятельство, — цинично произнес верховный судья. — Поднимите Гарда на помост.

Два пристава схватили меня за локти и потащили к судьям. Дабы унизить побольше, они тащили меня спиной вперед.

— Я распоряжусь, чтобы сюда принесли Обруч, — сказал архиепископ.

— Не стоит утруждать себя, ваше преосвященство, все уже готово. — Деспилье улыбнулся, посмотрев в мою сторону.

Меня снова бросили на колени. Теперь уже в шаге от стола, за которым сидели судьи королевского трибунала.

Рядом застыл старший пристав, держа на вытянутых руках поднос с Обручем. Это был просто обруч без каких бы то ни было украшений. Единственным его отличием являлись редчайшая красная сталь, из какой его выплавили, и, конечно, магия. Та магия, которую святые отцы заключили в десятки обручей из красной стали и которая позволяла обнаружить несчастных, о коих говорилось в булле Иннокентия XII.

Подобно затравленному зверю я наблюдал, как архиепископ Антуан принял у пристава Обруч, поднял над моей головой и начал медленно опускать вниз. Обмануть Обруч невозможно. Себя тоже. Мою прабабку изнасиловали орки, и посему я был обречен на отлучение от церкви. А значит, меня выдаст боль; а значит, перед смертью не будет покаяния; а значит, я точно отправлюсь в ад!

Обруч коснулся головы. Через мгновение нахлынула невыносимая боль. Я выдержал три удара сердца и закричал. Я кричал, кричал и кричал…

Пришел в себя у столба смертников.

Приставы вели к гранитному помосту Дино.

— Эх, Николас, крепко тебе досталось, — заметив, что я очнулся, заговорил старик Гюг.

— Да, — захрипел пересохшим горлом Чекко, — ты, капитан, орал, словно жарился на углях в преисподней.

— Заткнись, Чекко! — напустились на него остальные. — Вечно лезешь со своими тупыми шутками.

Я молчал. Все стало безразлично.

— Эй, взбодрись, капитан! — попытался ухмыльнуться Гюг. — Не все так худо, как тебе кажется.

Я поднял мутный взор.

— Антуан, благослови, Боже, его причинное место, — Лоис не смог отказать себе в последней вольности, в богохульстве, — сказал, что твоя участь и так незавидна и не стоит ее усугублять…

— Короче, — перебил его Чекко, — Антуан не стал отлучать тебя. Видел бы ты, как взбесился господин Деспилье, а Даман, черт бы его побрал, вообще слюнями брызгал. Но архиепископ стоял на своем как скала. Нет, и все.

В душе я почувствовал легкость и свободу. Не знаю, как такое возможно у столба смертников, но, оказывается, возможно. Я с искренней благодарностью посмотрел на Антуана.

Тем временем к нам присоединился Дино.

На радость собравшейся толпе старший пристав торжественно объявил:

— Приговор Высокого трибунала королевства приводится в исполнение немедленно!

Многотысячное человеческое море завопило от восторга. А еще твердят про просвещенный век!

Справа от гранитного помоста серела каменная гранитная стена. Ее прозвали «Стеной казней». Она появилась в Ревентоле в тот месяц, когда я кутил в здешних трактирах. В те дни у Марии Луизы возникла серьезная проблема: гильдия палачей взвинтила небывалую цену на свои услуги. Тогда-то и выскочил как чертик из табакерки граф Альберт Деспилье. Пообещав королеве-матери разобраться с палачами, он заимел должность верховного судьи с весьма заманчивым денежным жалованьем и массой привилегий, а вместо палачей привлек к казням королевских аркебузиров, и теперь у этой срочно возведенной стены солдаты расстреливали осужденных.

Эх, не думалось восемь месяцев назад, что доведется стоять перед дулами аркебуз на площади Правосудия.

Судебные приставы подошли к Лоису. Его осудили первым, посему он первым предстанет перед Господом. Лоису вставили в рот кляп, дабы не поносил короля и трибунал, а на голову надели грязный мешок. «Милостивым» королевским эдиктом преступников спасали от тяжкой доли смотреть в глаза смерти.

К столбу смертников, громыхая, подкатился черный фургон. Внутри фургона находился священник, который должен был свершить таинство покаяния, дабы избавить души преступников от груза грехов. В фургоне имелось две дверцы: одна — около кучера, а вторая — у оси задних колес.

Лоиса подвели к фургону и толкнули в распахнутую заднюю дверь. Через несколько минут кучер склонился к крохотному окошку, а потом сообщил, что исповедь окончена. Приставы отодвинули засов и, не церемонясь, вытянули Лоиса наружу. Нет, Лоис не сопротивлялся, но и облегчать жизнь приставам явно не собирался. Пусть сами тащат, коль им надобно.

Лоиса приволокли к стене и развернули лицом к аркебузирам. Приставы торопливо убрались, и солдаты подняли оружие.

— Пли!

Лоис упал без единого звука. Мы тоже молчали. Каждый думал о своем.

За Лоисом последовали Гюг, Булез и Чекко. Близнецов куда-то увели. Остались я и Дино. К столбу приблизилась тройка приставов. Мой черед… Последнее, что я увидел, — это четыре окровавленных тела у испещренной пулями стены. Рот заткнули тряпкой, а когда надели мешок, в нос ударил удушливый запах мертвечины. Мешки использовались не один раз и долго не снимались с расстрелянных.

Меня подвели к фургону и с силой толкнули внутрь. Сзади с лязгом задвинулся засов.

На спине выступил ледяной пот. Почему тишина? Неужто Даман подговорил священника и я все-таки приму смерть без покаяния?! Что-то скрипнуло, как будто каблук растер пыль. Вновь лязгнул засов. На сей раз где-то впереди.

Мешок полетел на пол фургона.

Передо мной стоял высокий, крепко сложенный человек лет сорока на вид, монашеский наряд которого резко контрастировал с лицом воина. Незнакомец вынул из моего рта кляп и тут же, деловито используя ключ с тюремным клеймом, освободил от оков. Сначала руки, а затем ноги.

— Все расспросы после, — бросил он, — а сейчас раздевайся. Донага и быстро!

Успев распрощаться с жизнью, я был ошеломлен происходящим, мысли путались, но руки сами потянулись к пуговицам. Удовлетворенно кивнув, незнакомец скрылся за тяжелой дверью с решетчатым окошком, делившей фургон на две части. Через миг мужчина вернулся и кинул мне сверток.

— Наденешь это, — сказал он.

За его могучей спиной показалась обнаженная фигура. Человек одного со мной роста. Кожа его отливала нездоровой синевой; лицо, казалось, окаменело. Он был неестественно равнодушен. Монах отстранился, и обнаженный нагнулся к моей рубахе.

Я остолбенел. Человек мог надевать мою одежду только для одного!

— Что замер? — яростно прошипел над ухом незнакомец в рясе. — Он неизлечимо болен, его семье щедро заплатили, чтобы заменить тебя у Стены казней.

Не дожидаясь ответной реакции, монах опрокинул меня на пол и стащил оставшийся сапог и штаны. Когда обреченный на смерть закончил одеваться, незнакомец нацепил на него кандалы, вставил в рот кляп и спрятал бесстрастное лицо со спокойными глазами под мешком.

По совести говоря, я был как тряпичная кукла. Поняв, что на вразумительные выводы и быстрые действия в эти минуты я не способен, незнакомец схватил меня и сверток с одеждой в охапку и, цедя сквозь зубы ругательства, оттащил на половину, где должен был располагаться священник. Задвинув засов, дал знак кучеру.

— Хотя бы посиди тихо и смирно, — велел незнакомец.

Это словно отрезвило. Что ж, судьба в очередной раз решила лихо повертеть мной. Посмотрим, к чему приведет новый зигзаг. Я потянулся к свертку. В нем обнаружились монашеская ряса и скромный наряд ревентольца достатка ниже среднего, но еще не нищенствующего.

— Тс-с! — Незнакомец поднес палец к губам.

Не догадываясь, что схватили за локти отнюдь не капитана флибустьеров, судебные приставы выдернули из фургона беднягу, принявшего мой крест, и громко хлопнули задней дверцей.

Воспользовавшись паузой, я торопливо оделся.

— Так-то лучше, — одобрительно произнес незнакомец.

Снаружи грянул залп аркебуз.

Переждав, пока стихнет кровожадный рев толпы, незнакомец ехидно произнес:

— Поздравляю со вторым рождением!

Я чувствовал себя последним подлецом.

— Но кто и почему… — начал я.

— Уже говорил: прибереги расспросы на потом.

— Хотя бы ваше имя, сударь.

— Это пожалуйста. Оливер Фоссато. В прошлом — солдат удачи, недолго — монах, а ныне снова наемник. Можешь обращаться ко мне на «ты» и просто — Фосс. Но повременим с беседой. Накинь капюшон и будь тише воды!

Глубокий капюшон монашеской рясы укрыл половину лица.

В фургон швырнули последнего из смертников. Дино. На этой раз обряд покаяния был соблюден до точки.

Мою душу раздирали злоба, обида и стыд. Я должен помочь другу. Но как? Любая попытка избавить Дино от казни закончится тем, что аркебузиры расстреляют его, меня и вдобавок моего таинственного спасителя. Я не мог рисковать жизнью Фосса. Знаю, это трусливое и низкое оправдание. Но дьявол меня подери! Я не мог сделать ничего! Кровь и песок!

Прости, Дино…

Его увели.

Я грузно осел на пол.

— Догадываюсь, что у тебя на сердце, — рядом примостился Фосс. — Но иначе нельзя.

Фургон затрясся по булыжникам площади Правосудия.

Ухнули аркебузы… Будь проклята эта толпа!

Покойся с миром, Дино…

— Зачем я вам?

Отчего-то я был уверен, что Фосс действует не один.

Оливер покачал головой:

— Ты нужен одному весьма могущественному человеку. Ты ведь не пират. Ты вор и всегда был им, даже когда ловил морские ветра под флагом Крюка. Ты вор, и вор, каких еще не рождалось в этом мире. Хваленые подвалы Конрада Дамана были для тебя сущим пустяком, ты попадал в ситуации и похлеще. Я знаю это, и ты, Николас, знаешь это.

Я попытался не отвести взгляда и не перемениться в лице. Он чертовски прав. Но откуда…

— Поверь, мой наниматель долго следил за твоими… хм… приключениями. — Фосс перебил ход моих мыслей, он словно бы читал их. — Ему многое известно. Да ты и сам понимаешь, что в определенных кругах имя Николаса Гарда на слуху.

Мой взор случайно упал на крохотное оконце. Фургон подкатил к тюремным воротам!

— Не волнуйся. Ведь эта телега оттуда.

Ворота медленно, со скрипом, распахнулись. Фургон вновь затрясся, но это длилось недолго.

— Приехали, Николас. Поднимайся, что бы ни случилось, молчи и не откидывай капюшон!

Фосс выпрыгнул через распахнувшуюся дверцу, я последовал за ним. Мы очутились в полукруглом внутреннем дворике скромных размеров. Никаких выходящих в него окон я не заметил, только несколько дверей. Кучер, не говоря ни слова и не оборачиваясь, скрылся в одной из них.

— Лошади готовы.

Обернувшись на новый голос, я непроизвольно отпрянул. Рядом стоял тот самый жирный тюремщик! Он держал под уздцы двух пегих жеребцов явно не из самых лучших конюшен, но вполне крепеньких.

— Не волнуйся, — произнес Фосс. Мое поведение забавляло его. — Это свой человек.

— Извини за тумаки, приятель, — добродушно пробасил толстяк. — Но иначе было нельзя.

Я не нашел что сказать.

— Как там, Акан? — обратился к тюремщику Фосс.

— Все чисто.

— Тогда не будем медлить. По коням!

Когда я и Оливер запрыгнули в седла, Акан сунул Фоссу фонарь и повел жеребцов к неприметным невысоким воротам напротив тех, что впустили нас во дворик. Толстяк кивнул Оливеру и запер ворота, оставшись по ту сторону створок из потемневших от времени неокрашенных досок. Мы снова были вдвоем. За воротами тянулся малопримечательный коридор без окон и дверей со стенами из неотесанного камня. Коридор был низкий, проходилось постоянно наклоняться.

Коридор вывел к воротцам, которые на вид ничем не отличались от предыдущих. Спешившись, Фосс потушил лампу и поставил ее на землю, затем чуть раздвинул створки ворот, чтобы смог проехать всадник, и я вновь оказался на площади Правосудия.

Фосс вывел своего скакуна и закрыл проход.

— Давай за мной! — Мой спаситель ловко вскочил в седло.

Продираясь сквозь расходящийся по домам люд, старался не смотреть в сторону Стены казней. Вокруг сновали горожане. Я слышал скрип собственных зубов и всей душой ненавидел ревентольцев!

Особняки богатых кварталов сменились одноэтажными улочками Ревентоля, то тут, то там начали попадаться лачуги бедняков.

— Молчи, — вновь предупредил Фосс.

Кривая улочка нижнего города уперлась в величественную стену внешних бастионов столицы арнийского королевства. У ворот, как всегда, переминалась с ноги на ногу хмурая очередь. Крестьянам и простым обывателям эдиктом Марии Луизы повелевалось покидать город только через северо-западные ворота. Низшее монашество, рясы представителей которого сейчас были на нас, также относилось к черному люду.

Под испепеляющими взглядами ожидающих мы пустили лошадей прямиком к десятку пикинеров.

— Куда без очереди! — сдвинул брови изрядно потрепанный капрал лет пятидесяти.

— Спасать грешные души, сын мой! — Свесившись с коня, Фосс сунул ему в ладонь серебряный руаль.

Довольно крякнув, капрал спрятал монету под кирасу:

— Говорил и буду говорить, что у святых отцов акромя четок всегда найдется чем погреть руку. Пропустить их!

Ревентоль остался позади. Северный тракт уносил двух монахов прочь. Я не знал, что ждет нас завтра, но по меньшей мере завтра у меня имелось!

Глава 2

«Гусь и окорок»

За косыми струями ливня в ночной мгле едва угадывались островерхие крыши домов очередной деревни. Скакали весь день, и мои силы уже были на исходе. А еще этот зарядивший с полудня дождь!

Тяжелые тучи сделали ночь темной, но не чернее моих дум. Я снова и снова вспоминал трибунал. Судилище без шанса избежать смертного приговора или каторги… Четыре месяца назад Даман убил Вермана, а сегодня еще пятерых: Булеза, Гюга, Чекко, Дино и Лоиса. Пятерых моих людей, моих товарищей. А двоих обрек на худшее, чем смерть.

Даман и теперь вот Деспилье… Два человека, которые не знают, что Николас Гард жив. Жив и поэтому сполна расплатится по кровавому счету!

Мысли о мести долго не позволяли усталости взять верх. Но проклятый пепел! Я вымотался до предела. Грубая монашеская ряса и одежда под ней промокли под холодным осенним дождем до нитки. Деревенька вот-вот закончится, но обещанного Фоссом трактира с сухой постелью и горячим ужином не видать.

— Почти приехали, — произнес Оливер.

Это я и сам понял! За изгибом Северного такта в темноте показались ярко освещенные окна придорожного трактира. До ночлега рукой подать. Я почувствовал, что не могу избавиться от дурацкой блаженной улыбки.

— Давай за мной!

Фосс вдруг свернул с мощеного тракта на едва приметную дорожку, уходящую в густую рощу.

— Куда… — вырвалось у меня.

Оливер быстро скрылся в темноте среди деревьев. Мне не оставалось ничего иного, как пустить своего жеребца следом, пока Фосс не ускакал слишком далеко. Из-за низко нависающих ветвей ночь на проселочной дороге казалась гораздо непрогляднее, чем на тракте. Фосса и его коня почти не было видно, поэтому приходилось ориентироваться скорее по слуху, чем по зрению.

— Пол-лиги, и будет кров! — нарушив молчание, бодро выкрикнул Оливер.

— Большой или малой? — выдавил я, стараясь погасить вспышку злости. Конечно, он не устал! Не он же просидел месяц в королевской тюрьме!

— Что?

— Лиги большой или малой?

— Малой. Большая в чести лишь у моряков.

Не буду скрывать, стало чуточку легче. Господи, я сейчас вывалюсь из седла!..

— Добрейшие, отворяйте! — Возглас Фосса вырвал из незаметно подкравшегося сна. — Эй! Есть кто живой?

Дождь немного стих. Узкая дорога уперлась в высокий деревянный забор, какие часто встречаются у зажиточных крестьян: крепкий, на каменной кладке. Только раза в два выше, чем обычно. Перед массивными воротами на ветру качалась вывеска с изображением гуся и окорока, на двух семифутовых шестах ярко горели стеклянные фонари.

— Кампо, выпотроши тебя черти, проспишь всех постояльцев! — вновь загорланил Оливер и что было сил застучал кулаком по дубовой створке.

Под его натиском ворота наконец распахнулись. Слуги в длиннополых ливреях схватили жеребцов под уздцы и повели внутрь просторного двора, посреди которого гордо высился двухэтажный трактир. Именно гордо и именно высился, поскольку фасад постоялого двора не затерялся бы и среди самых дорогих кварталов больших городов и столиц.

Не дожидаясь, пока слуги заведут лошадей под навес перед крыльцом, Фосс спрыгнул на землю и с видом человека, не раз здесь бывавшего, уверено зашагал в трактир. Я не столь ловко соскочил с седла — лошади всегда были моим слабым местом — и последовал за ним.

Просторный, ярко освещенный холл, роскошный и практически пустой. На широких окнах с позолоченными рамами висели шелковые портьеры, под ногами пружинил мягкий ковер. Напротив входных дверей блестела покрытая лаком стойка. По обе стороны от нее вдоль стен располагались кабинки из красного дерева, отделанные толстой тканью: для тех, кто желал уединения. Все они были пусты, может, по причине позднего времени.

Из полутора дюжин столов, занимавших остальное пространство, накрыт оказался только ближний к камину, и то лишь для одной персоны. Немолодой господин заканчивал ужин. Характерная бородка клинышком выдавала в нем подданного огсбургской короны. Более не заметил никого. Будь я на месте хозяина сего заведения, ломал бы руки от подобного «наплыва» постояльцев.

Кстати, сам трактирщик, немолодой мужчина с проседью в волосах, дружески беседовал с Фоссом и расстроенным из-за отсутствия гостей почему-то не выглядел. Трактирщик обладал крупным телосложением, но не из-за полноты, а из-за дремавшей в нем силы. Даже сейчас, когда годы щедро посеребрили виски, на руках с закатанными по локоть рукавами играли тугие канаты мышц.

— Маргарет! — позвал он, когда я подошел ближе. — Проводи господина в его комнату.

Присев в реверансе, Маргарет, миловидная служанка в белоснежном чепчике и с накрахмаленным кружевным воротничком, пригласила подняться на второй этаж.

Николас Гард шагал по лестнице, обитой дорогим ковром, оставляя за собой лужи воды. Но, право слово, в то мгновение мне было совершенно наплевать на это. Как только представил, что сейчас попаду в теплую комнату с сухой и мягкой постелью, глаза начали слипаться, а ноги едва передвигались.

— Скоро поднимусь, — окликнул меня Фосс.

Ответить я не удосужился, мне и на него было глубоко наплевать.

— Ваш номер, сударь, — сказала служанка, отперла замок и протянула мне ключи. — Общий зал и две комнаты. Одну займете вы, другую ваш компаньон.

— Спасибо.

— Желаете чего-нибудь горячего?

Хотелось спать, но и перекусить я тоже был не прочь.

— Да, пожалуйста, в номер.

— Если позволите, через десять минут.

Когда Маргарет исчезла, я двинулся в спальню. Широкую кровать уже разостлали. Не помню, как скинул с себя промокшую одежду и, нырнув под одеяло, оказался в объятиях сна.

Открыл глаза. Утро, которого могло не быть! А я — живой… Живой, не изувеченный королевским правосудием и свободный. Чудо наяву! Я лежал и тихо наслаждался одной-единственной мыслью. Жив!

Секундная стрелка настенных часов отмеряла круг за кругом. Меня постепенно охватывали тягостные раздумья. Я цел, а парни будут кормить червей.

Напротив висело Распятие. Поднявшись, я завернулся в простыню и встал перед ним на колени. Молитва получилась сумбурной, но я помянул каждого из казненных вчера, прося Бога Отца и Бога Сына принять их грешные души. Нет, молитва не искупит мою вину перед товарищами, потому окончательно я прощусь с ними, лишь отомстив. Но, закончив молитву, я ощутил странное облегчение. Удивительно, ведь я совсем не набожен.

Отступив на два шага, развернулся, оставив тяжелые воспоминания у Распятия. Дино, Чекко, Гюг, Булез и Лоис — не первые, кто был рядом и кого уже нет. Некоторые смерти отомщены… Жаль, что далеко не все, но, клянусь, команда моего корабля не окажется забытой. Какой именно будет месть? Я не знал. Сейчас я думал только о смерти Дамана и Деспилье. Я не убийца, а вор, но только одно может поставить точку в этой истории.

Дальнейшие планы пока не строил, сейчас нужно лечь на дно и восстановить силы, а отмщение свершится потом, и до тех пор я буду гнать воспоминания о погибшей команде. Потому что те, кто рядом, иногда погибают, но, если сам ускользнул от Костлявой Джейн, ты должен жить. Жить, а не убиваться. Так всегда говаривал Старик, и именно это он повторил, умирая на моих руках.

Часы показывали четверть второго.

— Фосс, — негромко позвал я, светя голым торсом в общем зале номера.

Во второй комнате было пусто, а идеально заправленная кровать не могла дать ответ, ночевал ли здесь кто-то вообще. Я вернулся в зал и еще раз оглянулся.

Как же так!

У широкого окна на стуле висела новая одежда. Не скажу почему, но я ни на мгновение не усомнился в том, что роскошный наряд, стоивший, на взгляд, больше, чем хороший домик в провинциальном захолустье, предназначался именно мне. К сожалению.

Высокие сапоги из редкой нынче красной кожи с серебряными пряжками; штаны с модным в придворных салонах лоском; тонкая кружевная рубашка, вышитая старогвендарским узором; ярко-зеленый камзол с золотыми пуговицами и широкополая шляпа с перьями королевского фоариу могли бы вызвать восторг у сынков ревентольских богачей, но не у вора. Никогда не чурался дорогих костюмов, однако не таких пестрых, как перья у попугая на насесте. Я обреченно вздохнул, надеть-то придется.

Только сначала умыться!

Ванна, к моему восторгу, оказалась полна еще не остывшей воды. Я медленно погрузился в нее, чувствуя кожей, как смываются пот и тюремная грязь.

— Недурно, — признался себе.

Шпага с каменьями на эфесе являлась отнюдь не безвкусной игрушкой. Настоящее оружие, сделанное для того, чтобы убивать, а не для фокусов в руке франта, разбазаривающего отцовское наследство. Меня опять понесло…

Взглянув в зеркало и покачав головой, я пристегнул клинок к поясу. В животе давно настойчиво урчало. Повинуясь чувству голода, покинул номер и направился на поиски хозяина таверны. Длинный коридор был пуст. В противоположной стороне от полукруглого окна начиналась лестница, снизу раздавались слабые голоса.

— Владыка!

Вздрогнув от неожиданности, я повернулся. Слева от неприметной распахнутой двери, согнувшись и закрыв лицо руками, стояла женщина. Эльфийка!

Никогда не видел перворожденных, слишком мало осталось их в этом мире, но ошибиться было нельзя. В домотканом крестьянском платье из простой шерсти, со спутанными волосами… однако это была эльфийка, и как будто без ошейника. Почти всюду на Большом Орноре эльфам запрещено появляться без ошейника раба. В Арнии тоже.

— Владыка, — горячо зашептала она, не отрывая ладоней от лица, — Олари-Гвендар пал, Сапфировый Берег утонул в крови, а четырем псам этого мало. Их армии у наших границ. Владыка! Что будет с нашими Лесами?

Истеричные интонации, которые зазвучали в голосе эльфийки, с первых слов заставили подумать о помешательстве перворожденной. Я отступил на шаг. Сумасшедшие всегда вызывали у меня брезгливость.

— Мадам… — проронил я. Кажется, она приняла меня за кого-то другого.

— Кровь! Кровь и смерть! Деревья горят. — Эльфийка замолкла и вдруг вскрикнула: — Смотри! Смотри, что они сделали с моими глазами!

Я непроизвольно вздрогнул. Зрелище не для слабонервных, вместо глаз — зажившие рубцы, а некогда прекрасное лицо изрезано шрамами. Эльфийка спрятала обезображенный лик и упала на колени, тихо плача и скуля.

Однажды Бог Отец, а может сам дьявол, явил алхимикам гномов секрет пороха. Те, посчитав новый порошок пустой забавой для фейерверков, продали секрет его изготовления людям. На свое горе. Очень скоро у людских армий появились бомбарды, а за ними и аркебузы. Магия древних рас оказалась бессильной против нового оружия.

Первыми истребили и загнали в резервации орков Большого Орнора — самого обширного материка Орнора. Затем союз четырех возвысившихся людских королевств — Арнии, Леканта, Арнидока и Герии — разбил гномов Седых, Бурых и Железных гор. Еще семь лет понадобилось четырем королям, прозванным за алчность и жестокость четырьмя псами, чтобы поделить между собой Закатный Орнор и Дальний Орнор, западные и восточные материки. А затем настал черед перворожденных, которые дорого заплатили за свое прошлое.

Боги людей — Отец и Сын, — как род человеческий, как тысячи тысяч родителей и их чад, единое на земле и единое же на небе, долго не признавались нелюдями за настоящих богов. До тех пор, пока людям и иным расам не стало слишком тесно в Орноре в первый раз. Давно это было, упоминания о тех событиях сохранились лишь в священных текстах.

Началась война людей и нелюдей, она захлестнула весь мир. Боги всех смертных рас облекли себя плотью и сражались на поле брани наравне со своими детьми. Тогда эльфы, гномы и орки на своей шкуре познали силу Бога Отца и Бога Сына. Великих, но не всемогущих в людской плоти. Бог Сын был пленен, его смертная оболочка умерщвлена. Жестокой казнью — распятием. Он первым из богов, что сражались средь смертных, вновь вознесся на небеса.

Когда настало время четырех псов, эльфам конечно же припомнили распятие Бога Сына, а также все остальное: что было и чего не могло быть, но стало правдой в устах Вселенской инквизиции. Начались войны Святого Отмщения!

В Первую эльфийскую войну разрушили Олари-Гвендар и Сапфировый Берег, царства эльфов на большом южном архипелаге и лежащем за островами материке — Зеленом Орноре. Во Вторую эльфийскую войну уже горели леса перворожденных Гвендара, самого крупного из королевств эльфов, которое простиралось на севере Большого Орнора. Жестокость, с которой уничтожалась раса бессмертных, не знала границ. Когда от эльфов осталась лишь горстка, их Владыка и лучшие маги наложили на свои земли чудовищное проклятие. Леса эльфов превратились в ад, ужас поселился средь сумрака и теней в обезображенных дьявольским колдовством рощах. Твари, которых, казалось, изрыгнула преисподняя, нападали на солдат и днем и ночью. Страх гнал смертных прочь, а на карте материка появилось огромное черное пятно. Темное Запустение, окруженное Сумеречьем, как нарекли пограничные с ним земли. Скоро Темное Запустение стали называть проще — Запустение.

Но и того, что захватили четыре пса, было предостаточно. Мир перекроили за время жизни одного поколения. Арния, Герия, Лекант и Арнидок принялись выжимать соки из новоприобретенных колоний, время от времени вгрызаясь в глотки друг другу, а остальные людские королевства вот уже полтора столетия влачили жалкое существование в тени «большого квартета». Лишь молодая Огсбургская империя хищно скалила зубы, интриговала и, как мнилось многим, ждала своего часа.

— Мадам, вам чем-нибудь помочь? — Я попытался успокоить эльфийку. Жалость во мне поборола неприязнь. — Принести воды?

Перворожденная никак не отреагировала, словно забыла обо мне. Я навис над ней, не ведая, как поступить.

— Лека, Лека! Что ты здесь делаешь? — По узкой лестнице за серой дверцей, запыхавшись, поднималась служанка. Опасливо глянув на меня, она склонилась к эльфийке и успокаивающе заговорила с ней. Как ни странно, это подействовало: перворожденная прекратила плакать и доверчиво наклонила голову к горничной.

— Сударь, пожалуйста, не говорите мастеру Кампо, что видели Леку. — Горничная умоляюще посмотрела на меня, подняв эльфийку с пола. Служанка походила на Маргарет, как сестра, только была постарше и чуть пополнее. — Хозяин не любит, когда Лека попадается на глаза гостям.

— Да, конечно.

— Спасибо, сударь. Вы очень добры.

Шепча что-то эльфийке, горничная увела Леку вниз, еще раз просяще взглянув на меня.

Что за судьба выбелила волосы бессмертной и покрыла лицо морщинами? Почему она назвала меня Владыкой, вспомнив верховный титул эльфийских чародеев? Я простоял какое-то время на месте, глядя на затворившуюся дверь, но чувство голода не прервало раздумья.

Приблизившись к лестнице, спускающейся в гостиничный холл, услышал зычный бас:

— Трактирщик! Готовь лошадей, да побыстрее! И кружку темного эля!

Стуча коваными каблуками, к хозяину заведения двигалась широкоплечая громада в синем мундире королевского лейб-лейтенанта. Внизу уже было не так пусто. Огсбургец сидел на прежнем месте, словно и не покидал его ночью. У окна шептались трое купцов с длинными усами и то и дело тыкали пальцами в толстый гроссбух. Женский смех за ширмой выдал влюбленную парочку. Но главное, за столиком посреди зала с Фоссом беседовал пухлощекий господин в костюме, сшитом с богатой вульгарностью.

Незаметно для незнакомца, устроившегося спиной к лестнице, Оливер дал мне знак остаться наверху. Неужели это мой таинственный спаситель и наниматель? Я отошел к стене и начал внимательно наблюдать за собеседниками.

— Ты чего городишь, милейший?! Бери экипаж и впрягай лошадей! Да не вздумай подсунуть мне дохлых кляч, как в той деревне у тракта!

Трактирщик мотнул головой, что-то втолковывая гвардейцу. Фосс сломал сургучную печать на полученном от незнакомца письме и внимательно прочитал его, держа над зажженной свечой. Перед ним стоял всего лишь посыльный… Я разочарованно выругался. Старик говаривал, что глупо оценивать внешний вид заказчика, когда получаешь куш. Знаю, глупо, но отчего-то приятней грабить подлецов и королевских вельмож-хапуг, чем исполнять их прихоти. Пальцы, жадные до золотых монет, противно перебирали громоздкие четки….Естественно, еще и ценитель салонной моды.

— Не морочь голову! — Офицер навалился на стойку.

Трактирщик протянул лейтенанту какой-то желтый лист. Уткнувшись в него, гвардеец изредка косился на хозяина заведения, а закончив читать, молча опрокинул кружку эля, кинул медяк и, схватив медвежьей лапой брошенный на стол палаш, широко зашагал к дверям, рыча на трижды клятого вице-губернатора Гренгори и его драные вшивыми котами привилегии.

Собеседник Фосса пялился на пару тугих кошелей, перекочевавших на стол из кармана Оливера. Фосс поднес письмо к огню свечи. Когда лист бумаги сгорел, посыльный поднялся, забрал мешочки с монетами и, не медля, уплыл прочь.

— Это он? — на всякий случай поинтересовался я, спустившись на первый этаж.

Мой вопрос рассмешил Фосса до крайности.

— Слава богу, нет, — сквозь смех ответил Оливер. — Сей экземпляр годен лишь на роль мальчика на побегушках да для отвода глаз. — Фосс проследил взглядом за тронувшейся каретой и добавил: — Такого трудно не заметить.

— Да уж.

— Кстати, ты, наверное, еще не завтракал, — заметил он и подозвал к себе служанку: — Маргарет, будь любезна, накорми сэра Христофера.

Когда служанка удалилась за вином, бобами с мясом и картофелем с зеленью, Фосс пояснил:

— Назовись новым именем, на всякий случай. Твоя новая фамилия — Бонн.

Я кивнул. Затеянная Фоссом игра мне была совершенно безразлична, сейчас больше волновало урчание в животе.

— Вино волшебное, очень рекомендую. — Оливер наполовину наполнил высокий бокал.

— Какой-то странный трактир, — сказал я.

— Находишь его необычным? — Фосс приподнял бровь и с иронией взглянул на меня.

— Нахожу. — Я с трудом оторвался от созерцания дымящихся тарелок, которые ставила передо мной добрая фея Маргарет.

Оливер пожал плечами и пригубил вина.

Маргарет наклонилась к столу, умело расставила приборы. В вырезе ее платья красиво белела молочная грудь. Заметив, куда падает мой взгляд, Фосс понимающе улыбнулся. Когда служанка направилась на кухню, две пары мужских глаз одобрительно проводили ее приятные формы до двери.

— Девчонок моих не обижайте. — На стол легла огромная тень. Трактирщик подмигнул Фоссу и уселся рядом. — Девки у меня ладные, да не для лапанья. Для развлечений в округе всегда открыты двери матушки Соли. У нее две новые милашки появились. Говорят, прямо из дворца лерпийских дожей. Огонь, а не девицы!

— А что ж им не сиделось в Лерпо, да еще во дворце дожей? — Оливер состроил нарочито недоверчивую гримасу. — А, Кампо?

— Не знаю. Наверное, старикашки совсем зачахли на своих сундуках, а в наших краях молодухам есть где разгуляться.

— Особенно под крылом матушки Соли. — Фосс с сожалением повертел наполовину опустевший бокал. — Надо бы ее навестить.

— Ее?

— Тебе, старый пройдоха, давно пора отучиться ловить людей на словах. Всех клиентов распугаешь.

— А тебе, пропойца, надо промочить горло. Уж больно у тебя разнесчастный вид, когда смотришь в бокал. Пойдем в подвал, выберем бочонок, вспомним прошлое да решим, когда навестим старушку Соли.

— Кстати, — обратился ко мне Оливер, поднимаясь из-за стола, — Христофер, у вас есть невеста? Нет? Тогда едемте с нами! Дамы из дворца лерпийских дожей!

— Пошли, сводник. — Трактирщик хлопнул Фосса по спине, увлекая за собой.

Фосс был заметно навеселе. Интересно, от вина или от общения с хозяином гостиницы? Они явно знакомы, притом давно. Странное дело — дружба наемника и трактирщика. Хотя что здесь странного? Трактир. Его роскошь в здешней глуши… эльфийка… губернаторские привилегии… В общем, к черту! Я мысленно махнул на все рукой и принялся за завтрак.

Вспомнился Лерпо.

В фермерской Новой Лернии ходили легенды о богатстве торговых городов Семиградья, в особенности Лерпо. В мои одиннадцать лет, когда увидел Лерпо с борта купеческой шебеки, город почудился еще более сказочным, чем представлялся по рассказам. В тот день я не хотел поворачивать время вспять, чтобы не сбегать с фермы отчима; не пробираться тайком на первый попавшийся корабль, не подумав, что он может пойти куда-то еще, кроме Семиградья; не сидеть шесть дней в трюме, пока не кончились еда и вода, а потом полтора месяца не терпеть насмешки команды и кручение пальцем у виска. Слава богу, меня не выкинули за борт, а сделали юнгой за тарелку супа из солонины, и я был счастлив, когда капитан шебеки отпустил сопливого мальчугана на все четыре стороны. Мое счастье длилось три дня. Потом очень хотелось есть. Через неделю я лежал под старым мостом, умирая от голода, и до слез желал вернуться домой. Тогда меня и нашел Старик.

— Сударь, пожалуйста, выслушайте меня, — к столу подошла Маргарет. Служанка говорила едва слышно, почти шепотом, умоляюще сложив ладони на груди. — Сестра отлучилась только на минуту, на кухню, а Лека исчезла. Не рассказывайте об этом мастеру. Кампо не любит, когда Лека досаждает постояльцам. Мастер очень рассердится.

Я был очень удивлен просящим тоном Маргарет и каким-то детским испугом в ее глазах и поэтому не сразу сообразил, что речь идет о слепой эльфийке.

— …когда поднялась наверх, увидела вас и Леку и по…

Маргарет осеклась на полуслове. Ни я, ни она не заметили, как Фосс очутился рядом. Служанка испуганно захлопала ресницами и поспешила из зала. Я подумал, что, будь с Фоссом хозяин гостиницы, она упала бы в обморок.

— Ты видел слепую эльфийку?

— Кто она такая? И откуда здесь перворожденная?

Оливер задумчиво посмотрел в окно. Его взгляд был устремлен явно не во двор.

— Кампо и я родом из Зеленых Кантонов, — заговорил Фосс после непродолжительной паузы. — Деревню, где я вырос, не найти ни на одной карте. Вокруг только леса с волчьими тропами. Судьба в этой глуши одна — рубить лес да сплавлять его вниз по реке до ближайшего городка. И нищета! Поэтому я едва дождался семнадцатой зимы и каждое утро выглядывал в окно родительского дома с одной-единственной надеждой: когда же появится вербовщик?! Наконец этот день пришел, и я записался в вольную дружину. «Красный трилистник» на девятнадцать лет стал мне семьей. Этот знак вышит на нашем знамени.

Эмблема дружины ни о чем мне не говорила, но это не важно. Зато все знают, что ни одна дружина из Кантонов не запятнала свою честь, и лучших пикинеров, чем эти наемники, в мире не существовало. Это правда.

— Там я познакомился с Кампо. Поначалу мы чуть на ножах не подрались, ведь Кампо родом из соседней деревни. — Фосс задумчиво почесал подбородок. — Косились мы друг на друга недолго, до первой заварухи. После Боденского сражения побратались и так уже дружим больше двух десятков лет. Знаешь, это годы сплошных войн, но я часто и с теплом вспоминаю то время. Мы были молоды и веселы.

Оливер снова ненадолго задумался.

— Однажды мы поняли, что пора на покой, и покинули дружину. Кампо решил открыть трактир где-нибудь в спокойном местечке. Деньги у него имелись, он всегда слыл прижимистым. А я ввязался в одну авантюру, которая оставила меня совершенно без гроша. Помаялся какое-то время и принял монашеский сан. Ненадолго. — Оливер искренне рассмеялся. — Да, это было ошибкой, монах из меня вышел никудышный. Как-то зимней ночью я взял на душу еще один грех. Снял рясу и перемахнул через монастырскую стену. Снова стал солдатом удачи, только теперь у меня были лишь собственный клинок и две серебряные монеты. Но на сей раз мне повезло. Очень скоро я встретил Хозяина, кому служу и поныне.

Что и мне пророчишь! Однако вслух я произнес иное:

— Ты ни словом не обмолвился о слепой эльфийке.

— Перворожденная случайно попала к Кампо, — ответил Фосс. — Дела у него тогда шли скверно. Заведение больше походило на чуть облагороженный сарай и располагалось у той деревни, где мы вчера свернули в лес. Кампо рассказывал, что Лека постучалась в дверь поздно ночью, она дрожала от холода и едва держалась на ногах. Никто до сих пор не знает, откуда она явилась в здешние края. Кампо не прогнал ее, и его великодушие было вознаграждено. У Леки есть Дар. На сто шагов рядом с ней никто не в силах колдовать, ее способности словно гасят все другие. И еще. Она чувствует, если кто-то рядом пытается что-нибудь подсмотреть, подслушать или украсть. Особенно при помощи магии. Кампо, не будь дураком, смекнул, что это сулит, и деньги потекли к нему рекой. Теперь в его трактире ведутся важные переговоры и назначаются тайные встречи, но ни один самый искусный шпион никогда не скажет, что происходило в стенах «Гуся и окорока». Сейчас эльфийка — собственность Кампо. Правда, он не заставляет ее носить ошейник; здесь, в трактире, это не возбраняется.

Признаюсь, так и чесалось проверить сказанное Фоссом на деле.

— Даже не думай, вор, — резко произнес Оливер. — Здесь это бес-по-лез-но. Ты не сможешь услышать шепот за стеной или увидеть монету в кромешной темноте.

Мне очень не понравились эти слова.

— …а равно прокрасться без единого звука, раствориться в темноте или справиться с магическим замком.

Да, мне определенно не нравилось сказанное. Слишком немногие знали, какой именно магией обладает Николас Гард, и почти все они умерли много лет назад за много лиг от Арнии.

— У тебя напряженный вид, — произнес Фосс.

— Есть от чего напрячься, — процедил я.

— Не спорю. — Фосс заговорил тише, как будто решил успокоить меня. — Мало кто любит, когда раскрываются его самые сокровенные тайны, и, когда такое происходит, понимаешь, что человек, сидящий напротив, далеко не случайно появился в твоей жизни.

Я исподлобья смотрел на бывшего наемника, ожидая, что еще он скажет.

— Говорю я не о себе, — продолжал Оливер. — Говорю о нашем Хозяине. Он долго следил за тобой.

— Хочешь сказать, о твоем Хозяине.

— Нет, о нашем Хозяине. Ведь если ночная крыса взялась за заказ, она доведет его до конца. Даже ценой своей шкуры! И лучше, если ночная крыса обязана тебе жизнью, а это наш случай. Так ведь, Гард, последний из ночных крыс?

Это уже слишком! Никто, кроме мертвецов, не знал, что последняя ночная крыса еще бродит под луной.

— Кто наниматель?!

— Всему свое время.

Фосс долго и внимательно вглядывался в мое лицо, а мне было не до него. Казалось, Оливера послал сам дьявол. Я почти поверил в это.

— Платит он весьма и весьма щедро, — произнес Фосс и изменившимся вдруг тоном добавил: — Пойдем, выберешь себе новую лошадь, сэр Христофер.

Глава 3

Встречи

Мышастый неторопливо ступал по дороге, ведущей к гостинице мастера Кампо. В сумерках очертания деревьев выглядели размытыми. В эту осеннюю пору темнело быстро, а холодало еще быстрей. Пришпорив жеребца, я зябко повел плечами и посетовал на собственное легкомысленное желание с утра захватить с собой только легкий плащ.

За неделю, проведенную в трактире, я отоспался и отъелся как никогда. Дни выдались блаженные, почти райские. Почти, потому что угнетала неизвестность.

После памятной беседы в первый день Фосс не заговаривал о чем-либо серьезном, а если я начинал спрашивать, он или отмахивался, или находил новую тему для разговора. Оливера, кстати, не было в трактире уже два дня. Я же по совету хозяина таверны провел их в заведении матушки Соли. Нахваленные Кампо дамы свое дело знали, они и впрямь приехали из Лерпо.

Я тосковал по этому городу, в котором нашел новую семью. Старик сделал из меня едва ли не принца и самого заветного жениха купеческой столицы Большого Орнора. Но главное, он передал мне секреты ремесла и развил во мне пять тлеющих огоньков магии. Старик говорил, что я вор от рождения, во мне Звезда Харуза: пять воровских Даров.

Скучал ли я по Старику? Конечно! Я любил его. Главарь ночных крыс был легендой, большинство даже считало его вымышленной личностью, а он жил себе да посмеивался в ус. Лишь когда кто-то переходил дорогу его клану, Старик напоминал о себе. С ночными крысами предпочитали не связываться и многочисленные купеческие гильдии, и дожи города, и отбросы городского дна, которым сливали самую грязную и трудную работу особого толка. Пока не появился он… Кровь и песок! Прочь воспоминания!..

Обычно, когда в память врывались события того дня, что убил почти всех нас, я срывал знатный куш, и карета уносила последнего из ночных крыс подальше от теней прошлого.

Но не сейчас. Я обязан жизнью кому-то неизвестному и должен отработать долг. Бог воров Харуз, или демон, как называли его церковники, не простит, если я не заплачу по долгу крови. Однажды я нарушил клятву, и ночных крыс стерли в прах, как будто их и не было, да и прежнего Николаса Гарда не стало…

Огни гостиницы появились, как всегда, неожиданно.

Во дворе освещенного фонарями трактира переминалась с ноги на ногу немолодая женщина в поношенном платье, такие обычно носят фермерские жены. У ног женщины стояла большая корзина, доверху наполненная яблоками. Крестьянка робко пыталась обратить на себя внимание, но сновавшая туда-сюда прислуга Кампо совершенно не замечала ее.

— Почем товар?

Усталое лицо озарилось надеждой. Не дожидаясь, когда женщина назовет цену, я протянул три серебряные монеты из кошелька, что получил от Фосса «на расходы». Дрогнувшим голосом фермерша залепетала слова благодарности, неуклюже наполнила куль яблоками и протянула его мне. На эти деньги она дотянет до весны. Я заметил на пальце крестьянки кольцо вдовы и испытал жалость к ее детям. Фермерская доля тяжела, мне это ведомо не понаслышке.

Покинув седло, с удовольствием почувствовал под ногами землю.

Никогда не был мастаком в верховой езде. Мышастый, очевидно, чувствуя это, все время норовил досадить мне, и я надумал его подкупить. Седой и почти беззубый конюх Кампо прошепелявил однажды о слабости мышастого. Яблоки! Я показал жеребцу краснобокого красавца. Конь зло и с подозрением покосился на меня и чуть не откусил пальцы, затем требовательно посмотрел на куль яблок. Его фырканье стало довольным. Я дал мышастому еще яблоко, но сейчас жеребец отошел на второй план.

Как и ее госпожа, эта служанка была одета во все черное. Камеристка молча подошла к фермерше и, не произнеся ни звука, протянула монету. Не столь весомую, как моя, но для крестьянки и это было счастьем. Получив куль, служанка развернулась к гостинице. Глядя ей в спину, я вдруг почувствовал на себе чужой пристальный взгляд. Из окна второго этажа, отодвинув занавеску, смотрела она. Вся в черном, строгая и величественная, в такой же маске, как у горничной.

Она появилась в трактире три дня назад. Я заканчивал ужин, когда во двор вкатилась темно-серая крытая двуколка. Лицо возницы скрывал глубокий капюшон, он гораздо больше походил на мертвеца, чем на живого человека: в его скупых движениях не было ничего лишнего.

Расплывшись в широкой улыбке радушного трактирщика, Кампо поспешил во двор встречать новых гостей. Двуколка привезла двоих. Госпожа внимательно выслушала Кампо, что-то кратко ответила и протянула тугой кошель. Гостиничные слуги приняли у горничной багаж, карета укатила обратно в ночь, а новая постоялица и ее камеристка переступили порог «Гуся и окорока». Пропустив горничную вперед, госпожа на миг задержалась и сквозь прорези в маске окинула взглядом холл.

Я смотрел на нее как завороженный. Сначала взгляд притягивало ее платье из дорогого черного сукна, оно бросало открытый вызов моде своим мрачным цветом, полным отсутствием разрезов и высоким глухим воротом, а затем я понял, что от дамы в черном исходит какая-то сила, суть которой оставалась тайной. Это ощущалось явственно, и, наверное, не мной одним. Облик новой постоялицы не показался кому-то из прислуги и гостей неуместным или карнавальным — она была красива. Почему-то возникала уверенность в этом, несмотря на маску, плотную шаль на плечах, перчатки и сверхстрогое платье.

Сейчас незнакомка пристально смотрела на меня, словно ожидала чего-то. Я поглубже натянул широкополую шляпу и попытался сделать вид, что не заметил внимания к своей персоне, а когда снова глянул вверх, в окне никого не было.

Таинственная леди вызывала жгучий интерес. Утром встретил неизвестную на лестнице. Аромат ее духов манил к себе, как манит свет ночного мотылька. Я попробовал завести разговор, но она обожгла меня взглядом и обошла стороной, словно пустое место. А ее запах сказал, что она не только красива. Она еще и молода. Запах никогда не врет.

Я зло и протяжно выругался. Меня тянуло к юбке, будто зеленого юнца!

Внимание привлек нарастающий шум. Через несколько минут в просторный двор «Гуся и окорока» въехали четыре кареты без гербов и дюжина всадников. Вооруженные до зубов слуги напоминали бандитов.

Пребывание в трактире становилось занимательным. Показавшийся из гостиницы Кампо застыл на пороге в учтивой позе. Он не выглядел озабоченным: ребята у него крепкие и все знают, где припрятан верный клинок.

Каждый экипаж привез трех человек. Приехавшие сбились в кучу и принялись о чем-то таинственно шептаться. Мне стало смешно. Они тоже были в масках, шляпах и длиннополых плащах, как на карнавале в Цилирии. Настоящие заговорщики.

Вскоре неизвестные подозвали хозяина трактира, и после короткого разговора в руки трактирщика перетекло целое состояние. Да, репутация — вещь прибыльная.

Когда дюжина господ в плащах проследовала в гостиницу, я отвернулся. Не мог скрыть ухмылку. Я все еще улыбался, когда проходивший мимо заговорил, его голос я не спутал бы ни с одним другим. Красная маска скрывала Конрада Дамана.

Минуту я стоял в оцепенении, наблюдая сквозь окна, как в холле осматриваются двенадцать масок. Я размышлял, как поступить дальше, и не сразу заметил, что ладонь опустилась на эфес шпаги. Это отрезвило. Я вор, а не убийца, а месть нужно подавать холодной. Передав мышастого уставшему ждать помощнику конюха, я посильней натянул поля шляпы и двинул в гостиницу, не спуская глаз с красной маски. Никаких мыслей, что делать дальше, я не имел и, действуя по наитию, переступил порог гостиницы.

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и не поворачиваясь лицом к Даману, неспешно обогнул вновь прибывших. Я превратился в слух. Как же хотелось обострить его! Как мне не хватало магии воровского бога!

— Господа, — раздалось за спиной, — встретимся внизу, а пока у каждого есть час.

— Пожалуйста, ключи от ваших номеров, — произнес Кампо. — Пойдемте, я покажу.

Я поднимался по лестнице. Позади застучали подбитые каблуки дюжины пар сапог. Я должен был знать, где остановится вице-король!

Наш номер располагался в конце коридора, что оказалось очень кстати. Замешкавшись у своей двери, осторожно посмотрел через плечо, чтобы запомнить, где поселится красная маска. Номер Дамана располагался рядом, на противоположной стороне, и отлично просматривался через узкую щель незакрытой двери. Я не зажигал светильника, так что из коридора щель не заметят.

Я делал это сотни раз: ждал, затаившись в темноте. Ждал, сам не зная чего, но ждал. Коридор был тих и пуст. Я не спускал взгляда с двери в номер Дамана. Медленно протекли сначала пять минут, потом десять. Пятнадцать. Со стороны лестницы послышались шаги.

Наверх поднимался постоянно торчавший в холле огсбургец. Он потерял личину вечного благодушия и выглядел крайне сосредоточенным. Имперец сжимал под мышкой тугой саквояж. Огсбургец миновал свой номер и негромко постучался к Даману! Дверь открылась практически мгновенно, словно за ней нетерпеливо дожидались стука, и впустила гостя.

Спустя полминуты я стал действовать. Неслышным воровским шагом подошел к номеру вице-короля. За дверью шел разговор, но даже с почти орочьим слухом слов было не разобрать. Проклятая эльфийка! Нужна магия! Я едва сдерживался, чтобы не нарушить запреты «Гуся и окорока».

С замиранием сердца прислонился ухом к двери. Только бы никто не высунулся в коридор! Я мог услышать отдельные слова, только общий смысл разговора из них не прояснялся. Однако самое главное я не пропустил. Конрад Даман и имперец прощались. Я поспешно вернулся в свой номер.

Даман остался один, имперец спустился вниз, наверное, на свое привычное место, к элю и сарделькам, а я нетерпеливо теребил выуженную из рукава булавку и отсчитывал минуты до истечения часа.

…Двери распахнулись практически одновременно, и неизвестные в масках по одному или парами направились в холл трактира. Красная маска среди них!

Дверь номера Дамана и булавка! Булавка — вещь нехитрая, но не в руке опытного вора, тем более лучшего ученика Старика. Вчера любопытства ради опробовал ее на замке собственного номера. Ничего неожиданного не обнаружилось. В замке покоев Дамана тоже. Дверь тихо затворилась за моей спиной.

Здесь ничего примечательного, кроме пузатого, оббитого медью сундучка. На его крышке гномья резьба; значит, запорный механизм тоже гномий. Это могло существенно осложнить дело.

Я досадливо цокнул языком. Замок действительно сделан гномом, да не абы кем, а настоящим мастером. Такой замок без специальных инструментов не открыть, очень-очень немногие могли бы с ним совладать без помощи магии, с одной булавкой в руке. Но я лучший вор.

Внутри лежали десять щедро набитых кошелей и три бумаги.

Первой оказался королевский патент на назначение барона Конрада Дамана на должность генерал-губернатора Загорья, или, как еще именовали это северное графство, Арнийского Сумеречья. Да уж, не теплое вице-королевство у южных морей: до Запустения рукой подать, и население — горцы, вечно косящиеся на ревентольских монархов! Зато целая россыпь железных и серебряных рудников. Даман найдет где погреть руки.

Две другие бумаги скреплялись печатью с незнакомым гербом. Это интриговало. Сорвав печати, я ничуть не пожалел, что оставил Даману свидетельство своего визита. В первой подробно анализировались действия Конрада Дамана, шпиона и отступника. О! Он хороший шпион. Я покосился на кошели — работа Дамана оценивалась полновесными имперскими марками. Вторая бегло наставляла Дамана относительно новой должности генерал-губернатора Загорья. Конечно, с точки зрения имперских интересов; особенно подробно описывались способы связи с огсбургскими агентами.

Обе бумаги скреплялись подписью самого имперского канцлера. Высокого полета мошенник — барон Даман! Умудриться усидеть сразу на двух стульях! Да каких! Это его и погубит. Я спрятал обе бумаги во внутренний карман камзола. Они обязательно окажутся на столе арнийского короля. Жаль, не сейчас, сначала надо сделать дело моего спасителя, но Герард обязательно их прочитает. Это я себе пообещал.

Какое-то мгновение я рассматривал кошельки, потом и они перекочевали ко мне со стола. Приятная тяжесть, что ни говори. В деньгах сейчас нужды нет, но как лишний раз не насолить Даману? Тем паче золотые марки!

Вот и все. Неприятный сюрприз ожидает Конрада. С этой мыслью я вернулся к себе в номер. Бумаги и золото спрятал в шкаф и, натянув на глаза шляпу, спустился в холл.

Безумие! Я не отдавал себе отчета в собственных действиях. Мной овладело какое-то сумасшествие! Жажда мести затмила разум.

Маски уединились в кабинке, которая смогла вместить дюжину человек. Я нашел место за ближайшим столиком. Недалеко, но подозрений как будто ни у кого не вызвал и попросил легкого вина и мяса.

Без магии Харуза разговор масок угадывался с огромным трудом.

— …представляю новых членов нашего сообщества, — мне все же удалось разобрать слова, звучавшие за обитой тканью стеной, — граф Маркан, граф Донбери и барон Даман.

— Очень радостно, что граф Маркан и граф Донбери все-таки решились присоединиться к нашей партии. Голоса их фракций в парламенте очень нам нужны. — Заговоривший вторым обладал зрелым и сильным голосом, его уверенный тон выдавал предводителя. — Также приятно видеть барона Дамана. Жаль, что граф Деспилье не смог покинуть столицу…

— Граф Деспилье, а также я и наши товарищи воодушевлены известием о возвращении вашей светлости из ссылки. Старая перечница почила как нельзя более вовремя, — узнал я елейный голос Дамана.

Предводителю собравшихся, вероятно, не понравилось, что его столь бесцеремонно перебили.

— Деспилье действительно так полагает? — холодно поинтересовался он.

— Разумеется, ваша светлость.

— Странно слышать подобное от людей, которых вся столица записывала в фавориты старой королевы.

— Мы служили и служим не Марии Луизе, а арнийскому королевству. — Даман не растерялся и нашел что ответить. Однако прозвучало довольно фальшиво.

— Мы тоже служим королевству. Видит Господь, это правда. Объединив общие усилия наших сторонников, Арния вернет былые позиции в мире.

Даман снова попытался уверить его светлость в своей преданности.

— Не забывайте, барон, только общими усилиями удалось добиться вашего нового назначения. Мы очень рассчитываем на серебро Загорья.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Даман. — Я как раз хотел обсудить…

— Об этом позже, — осек Дамана предводитель. — Известия и слухи до провинции доходят с большим опозданием. Вы же все из столицы. Я хочу знать последние новости. Говорите, кому есть что сказать.

Дальнейший разговор напоминал военный совет.

— Что в парламенте?

— Палата общин бурлит. Она бесполезна и бестолкова, как всегда, но теперь к нашей фракции присоединятся голоса консерваторов графа Донбери и новых роялистов графа Маркана. Столь нужный нам закон пройдет.

— А в палате лордов, как я понимаю, проблем с ним не ожидается?

— Не ожидается, ваша светлость.

— Хорошо. Кстати, о палате лордов. У нас есть перевес в голосах пэров? Это к вопросу о новом адмирале флота.

— Сейчас пэров больше волнует, кто возглавит кабинет и когда он будет сформирован.

— И…

— Сегодня кандидатура лорда-мэра Ревентоля выглядит незыблемой. Король явно благоволит к нему. Тут мы бессильны.

— Проклятый Хартс, чертов выскочка, — зло прошипел предводитель заговорщиков. — Без кабинета влиять на молодого короля будет крайне затруднительно. Господа, нужно во что бы то ни стало подорвать доверие к Хартсу и его будущему кабинету.

— Но Хартс еще не премьер-министр, — возразил кто-то.

— Вы, барон, сомневаетесь, что это произойдет до конца месяца? Я лично — нет.

— Есть и хорошая новость. Новый кардинал и столичные клирики отделились от короля. Кардинал Антуан и его величество пока не показывают вида, что появились разногласия, однако я ручаюсь, что между ними сейчас бездна.

— В самом деле ручаетесь?

— Ручаюсь, ваша светлость. — Голос был тихим, и оттого ответ прозвучал неубедительно.

— Что ж, посмотрим, — произнес властный голос. — Антуан совсем не прост. Возможно, ссора с королем всего лишь интрига. Тем не менее его разрыв с государем произошел очень вовремя. Жаль старика Гудмунта, прежний кардинал был тих и безобиден.

— Нет худа без добра, ваша светлость.

— Вы правы, милорд. Через полгода Антуан поедет в Тиму для высочайшего утверждения нового сана. К тому времени он станет очень мешать нам здесь. Но он непременно уедет, а папа придержит его при себе.

— Папа хочет слишком много!

— Придется дать это папе. Королевству ни к чему новая конфронтация со священным престолом.

— Ваша светлость, очень многие недовольны уступками Тиме.

— И вы в их числе, граф?

— И я, ваша светлость.

— Думаю, что смогу убедить присутствующих в своей правоте, — произнесли в ответ. В прозвучавших словах не было никакой угрозы. Одна спокойная неколебимая уверенность. — Мне так же интересны новости о маршале королевства и герцоге Гриффиле.

— Со дня похорон королевы маршал практически не показывается на людях, а Гриффил, наоборот, с помпой вернулся в столицу после амнистии, объявленной всем ссыльным. Но через три дня почему-то отправился в свое родовое поместье.

— Довольно интригующе. Они ведут между собой переговоры?

— Нет, и это абсолютно достоверно.

— Уже радует. Необходимо подобрать к ним ключи, а если не получится, нужно нейтрализовать влияние обоих на двор и парламент. Все наши усилия необходимо сосредоточить на этой цели. Даже Хартс вторичен по сравнению с маршалом и герцогом.

За ширмой говорили еще долго, и я, никогда не интересовавшийся арнийской политикой, начал терять интерес к происходящему. По правде говоря, я совершенно запутался в омуте открывшихся мне интриг.

Понятно было только одно. Хоть Мария Луиза и слыла изрядной стервой, но за корону цеплялась крепко. Покойница железной хваткой держала парламент и душила малейшие поползновения дворцовых группировок в сторону ее власти. После ее кончины двор зашевелился, распался на старые и новые альянсы. Аристократия вгрызлась друг другу в глотки, началась схватка за ум и душу молодого короля.

Я размышлял, как в этой мутной воде доставить королю Герарду бумаги Дамана. Может быть, просто, по-воровски, проникнуть в покои арнийского монарха? Но не решит ли тогда король, что бумаги поддельные?

— Задумался, Христофер? Или вино в голову ударило?

Это был Фосс. В мятом плаще, невыспавшийся, с синяками под усталыми глазами.

— Пойдем, — продолжил Фосс, — время собирать камни.

Я молча последовал за Оливером. Меня охватило сильное волнение.

— Здесь Даман.

— Не только он, — мрачно ответил Фосс.

К этому времени окончательно стемнело. К экипажам масок прибавилась новая карета без гербов, только стояла она чуть поодаль. За ней в причудливой игре теней фыркали лошади каких-то вооруженных охранников. Фосс направился прямиком к прибывшему экипажу. Мы залезли внутрь.

— Монсеньор, — вырвалось у меня. — Ваше…

— Не нужно, Гард, — перебил меня кардинал Антуан. — Не время для формальностей.

Я все же поцеловал перстень арнийского первосвященника, надетый поверх багровой перчатки. Людям моей профессии негоже лишний раз гневить Бога Отца и Бога Сына.

— В трактире герцог Чезмур и компания, — сказал Оливер.

— Очень занимательно. — Кардинал даже подался вперед. — Их много?

— Кажется, здесь собрались все.

— Впрочем, так и должно быть, — сказал кардинал скорее себе. — Старому лису давно пора показать нос из ссылки. Многое отдал бы за то, чтобы знать, о чем они шепчутся.

Антуан задумчиво потеребил бородку.

— Вам, случайно, не удалось услышать разговор того многочисленного собрания?

Я отрицательно мотнул головой. Признаюсь, далось это с некоторым трудом. Антуана я видел второй раз в жизни, при близком знакомстве он тоже вызывал большую симпатию. Дело даже не в том, что кардинал спас меня от пуль. Его открытое лицо совсем еще нестарого человека и взгляд глубоких, очень проницательных глаз вызвали доверие. Только такому человеку мог служить Фосс, ему хотелось верить.

Тем не менее я соврал. Я обязан Антуану и, клянусь именем Харуза, сполна заплачу долг! Если только он не назовет чрезмерную цену, тогда я просто смоюсь. Но в любом случае влезать в дворцовые интриги желания у меня не было.

— Жаль. Очень жаль, — сказал Антуан. — Даст бог, их замыслы быстро всплывут на поверхность. Не так ли, Оливер?

— Так, монсеньор.

— Скажите, Град, — обратился ко мне кардинал, — что вы знаете об интронизации в сан первосвященника королевства?

Вопрос Антуана сбил с толку и показался неуместным, но я честно ответил общеизвестными истинами.

— В любом королевстве после смерти старого кардинала совет архиепископов выбирает нового. В Арнии в этом вопросе решающее слово имеет король. — Антуан смотрел на меня спокойным, очень проницательным взглядом. Я не понимал, зачем у меня выясняют то, что скажет и последняя столичная кухарка. — Потом новый кардинал отправляется в Тиму, где папа утверждает его в сане, а новый первосвященник королевства присягает целованием святого перстня Бога Сына.

— И что потом? — пытливо посмотрел на меня кардинал.

— Потом новый кардинал отвечает на дюжину вопросов папы о вере и свершениях церкви в королевстве. Затем отвечает на дюжину вопросов епископов Тимы и задает свои двенадцать вопросов.

— И никто не в силах лгать и лукавить, ибо святая сила перстня Бога Сына сего не позволяет, — подытожил мой рассказ Антуан и тяжело вздохнул.

Я решил, что кардинал вспомнил о, мягко говоря, натянутых отношениях между арнийской церковью и священным престолом. Скоро выяснилось, что я ошибся.

— Что скажете, Николас, — Антуан стиснул четки, — если узнаете, что святой перстень украли, а взамен подсунули искусную подделку?

Я не клирик. Не набожный прихожанин. Я вор.

— Вы хотите вновь украсть святой перстень и вернуть его в Тиму, и сделать это должен я.

— Да, Гард! — Глаза кардинала запылали. — Вы вновь украдете его и вернете матери-церкви. Только сначала отдадите мне. Через полгода я поеду в Тиму на утверждение моего сана. Перстень должен быть у меня! От этого выиграют священный престол, арнийская церковь и Арния.

— Согласен, — просто ответил я.

— Не все так просто. — В перчатках кардинала появилось Распятие в две ладони длиной. Из магической красной стали!

— Что это? — спросил я, хотя уже знал ответ. Клятвенный крест! Сейчас от меня потребуют произнесения клятвы, которая навсегда переплетется с моей судьбой, и если я нарушу ее… Об этом лучше не вспоминать. Однажды я отступил от клятвы, скрепленной магией клятвенного креста, и ночных крыс не стало…

— Поклянитесь, Гард, что вы будете делать все возможное и невозможное, чтобы принести перстень Бога Сына мне. — Кардинал протянул Распятие.

— Клянусь, — сорвалось с уст, когда в руке оказался крест. Я на мгновение ослеп, чтобы вновь обрести зрение после вспышки света, мелькнувшей только предо мной. Дьявол! Это она, магия клятвенного креста!

О Харуз! Что это было? Что я наделал! Достаточно всего одного слова! И оно прозвучало помимо моей воли! Как?.. Я обреченно вздохнул и вернул Распятие. Не знаю, что толкнуло произнести клятву, однако отныне я принадлежал кардиналу. Не требовалось даже повторять все слово в слово, да и саму клятву можно составить коряво… Это пустое, важен смысл. Магия сделает все сама.

После кивка кардинала заговорил Фосс:

— Награда будет щедрой. Золотом.

Оливер назвал цену, за какую можно купить короля! Только зачем мне золото, если так глупо положил жизнь на клятвенный крест? Я не смогу отказаться от данного обещания без чудовищных последствий для всего, что мне дорого. Пускай сейчас меня ничто не держит, нет ничего родного, только расплата все равно окажется чрезмерной. Магия найдет куда ударить побольней… Я могу идти к исполнению клятвы хоть всю жизнь, но при этом нельзя отойти в сторону, взять передышку. Только вперед!.. Кажется, кардинал что-то говорил…

— Вам известно об Ордене Грааля? — Антуан пытливо меня разглядывал. — В прошлом это самый могущественный и богатый орден. Рыцари Грааля почти не имели дел с церковниками. Долгих двести лет нельзя было сказать, что они истинно в лоне церкви.

Теперь я слушал очень внимательно, поскольку понимал, что моя жизнь вот-вот соприкоснется с историей почти забытого ордена.

— Однажды случилось то, к чему все шло. Рыцари Грааля сблизились с эльфами, замахнулись на саму матерь-церковь и были уничтожены. Все, до единого рыцаря, были преданы мечу, а слухи, что кто-то спасся и втайне возродил орден, чтобы отомстить, так и остались слухами. — Антуан неожиданно замолк, словно задумался, но вскоре продолжил: — Так думали все, в том числе и я. До недавнего времени.

Я падал в ту пропасть, куда канул древний орден.

— Осталось одно логово рыцарей. Последний оплот Ордена Грааля, где и таятся отступники. Пока еще таятся, — поправился Антуан. — Святой перстень там.

Мне вспомнились живучие жуткие байки о рыцарях Грааля.

— Туда вы и отправляетесь, Гард.

— Где их крепость?

— В Запустении.

— Глубоко внутри Запустения, — уточнил Фосс. — Далеко от его окраины. Незадолго до войны с Гвендаром эльфы позволили построить в своих владениях орденский форпост.

Это приговор!

Запустение!

В ушах до сих пор звенело это слово. Ни Бог Отец, ни Бог Сын еще не сотворили замок, который не поддастся вору, а я вор! Чтобы очутиться у замка, вору нередко требуется гораздо большее искусство, чем для вскрытия самого хитрого затворного механизма. Так практически всегда. Но как добраться до чего-то, что в самом сердце Запустения? Туда, куда не углубляются ни многотысячные армии, ни безумно храбрые сорвиголовы-одиночки, а если последние все же находятся и претворяют свои самоубийственные замыслы в жизнь, то мир их больше никогда не видит.

Карета кардинала уехала. Наши немногочисленные пожитки, свернутые в тугие тюки, уже были на лошадях. Фосс прощался с Кампо, я кутался в походный плащ. Путешествие начнется этой ночью. Очень неблагоразумно оставаться в одном трактире с Даманом, тем паче после моего визита в его номер.

Маски еще сидели на первом этаже трактира. Я, глядя в окно на генерал-губернатора Загорья, похлопывал по карману с его бумагами. Это отвлекало от тяжелых раздумий, которые захлестнули меня после клятвы и разговора с арнийским кардиналом. Проклятый пепел! Запустение!

Наконец мы оказались в седлах. Фосс уверенно направил своего жеребца во тьму за забором, я последовал за ним.

У ворот согнулась чья-то фигура. Когда подъехали ближе, меня прошиб холодный пот. Та самая слепая эльфийка! Она словно прозрела, ее лицо повернулось прямо в мою сторону. Перворожденная как будто силилась что-то разглядеть, она безмолвствовала.

А я вдруг понял, я вдруг вспомнил. Я использовал магию в «Гусе и окороке». Я был необычайно взволнован и, видимо, утратив контроль над собой, обратился к магии, когда вскрывал сундук в номере Дамана и когда подслушивал разговор масок. Я воровал и шпионил!

Но почему эльфийка молчала?

Глава 4

Замок Сош

Копыта лошадей застучали по мостику из серых досок. Канава со сточными водами под деревянным настилом, обозначавшая границу города, осталась позади. Норич больше походил на большую деревню, причем самую грязную из тех, что когда-либо попадались мне раньше.

— Что верно, то верно, — согласился с моими суждениями Фосс и хлестнул плетью по скрюченной руке нищенки, потянувшейся к его жеребцу.

Даже в дне пути от Ревентоля бродяги попадались часто, а мы находились в дороге уже неделю, и нищие превратились в привычную часть пейзажа. В окрестностях Норича, главного города самого удаленного от столицы графства, сновали целые стаи нищих. Несмотря на суровость законов.

Монаршие эдикты запрещали бродягам топтать городскую пыль и шататься по королевским трактам. Нарушители отлавливались драгунами. Те, которые попадались властям впервые, лишались уха, во второй раз — другого уха. На третий раз палач вырывал ноздри. Если горькая судьба снова сводила с шерифом, бедолага отправлялся на виселицу.

Правда, чем больше виселиц возводилось, тем бродяги становились многочисленнее, и сейчас я озаботился тем, чтобы не подпустить к нашим лошадям других оборванцев. В нескольких шагах от городских стражников, которые лениво переминались по ту сторону мостика, можно не опасаться за свою жизнь. Но только не за кошельки!

Фосс свирепо рыкнул и снова огрел нищенку по тощей руке, а я с демонстративной ленцой обнажил шпагу. Это в конце концов подействовало, и нас оставили в покое. Пришпорив коней, два всадника покинули Норич.

Через три малые лиги нищих на тракте поубавилось, но безносые и безухие среди них теперь встречались гораздо чаще. Двум вооруженным до зубов дворянам не стоило их опасаться. Мы и не опасались, как и они нас. Бродяги дрожали только перед красными мундирами драгун.

Я зябко поежился. Здесь, у подножия гор, путешествие верхом — не самое лучшее времяпрепровождение. Темные — теперь лишнее внимание ни к чему — шерстяные камзолы мелкопоместной знати и тяжелые, подбитые мехом плащи, как оказалось, плохо защищали от холода. Все из-за слишком частых дождей. Слишком частых для любого другого угла Большого Орнора, но не для самого северного арнийского графства по эту сторону Долгого хребта. Я уповал на скорое окончание нашей поездки. По словам Оливера, замок, куда мы держали путь, находился в двух часах езды.

Фосс только что закончил с очередным актом моего посвящения в дебри ревентольской политики. Слушал я его не слишком старательно, пропускал основную часть повествования мимо ушей и вникал только в главное. Молодой король и новый кардинал на деле являлись куда большими союзниками, чем демонстрировали на публике, и их внешний разлад был частью многоходовой игры. Не скажу, что эти рассказы утомляли, ведь в дороге заняться нечем. Но, когда бывший наемник сменил тему разговора, я почему-то обрадовался.

— Почти добрались, — сказал он.

Мы свернули с большого тракта на проселочную дорогу. По обеим сторонам тянулась дикая роща. Половина деревьев сбросила листву, серые мокрые стволы с голыми ветками навевали тоску. Через несколько дней уже ноябрь.

Фосс резко дернул поводья. Недалеко прогремел одинокий выстрел.

— Ты слышал?

Оливер кивнул и вытащил из седельной сумки один из четырех своих пистолей.

— Точно, стреляют, — произнес он, когда раздался второй выстрел.

— Может, охотник?

— Может, и охотник, — Оливер пустил жеребца легкой рысью, — но что-то подсказывает, там нужна помощь.

Я поскакал за Фоссом и тоже вытащил пистоль.

Через некоторое время послышались возбужденные крики и ругань. Две дюжины бродяг с палками и камнями в руках окружили карету. В паре десятков шагов от нее лежал возница с окровавленной головой. Над ним нависли двое нищих с хищными оскалами на грязных бородатых рожах. Раздался третий хлопок, и громила, дернувший на себя дверцу экипажа, осел наземь. Рядом с ним уже валялось окровавленное тело. Банда разразилась яростным ором и плотней обступила карету. Нас пока не увидели.

Фосс тихо выругался.

— Пригляди за кучером, — велел он.

Оливер бросил поводья, выхватил второй пистоль и, направляя лошадь ногами, помчался прямо на разбойничью толпу.

Нас заметили. Бродяги кинулись в стороны. Но не все. Тройка самых отчаянных ринулась навстречу Оливеру. Первый из них, наверное, не знал, что такое боевой конь, и был забит копытами; двое других, более ловких, решили наброситься с разных сторон. Один попытался схватить жеребца за уздцы, другой — стащить Фосса с седла. Массивная пуля сделала из его лица кашу, разбойник рухнул наземь без единого стона. Разрядив второй пистоль, Фосс избавился от другого нападавшего.

Бросив теперь уже бесполезные железяки, Оливер выхватил два других пистоля и широко раскинул руки.

— Ну, — крикнул он, — кто еще?

Разбойники заколебались, но ненадолго. Разделившись на несколько групп, они начали неспешно выползать на дорогу. Часть двинулась в мою сторону.

Я соскочил с мышастого, так как чувствовал себя в седле не столь уверенно, как бывший наемник, и также обнажил пистоли, направив оружие на ближайших бродяг. У моих ног лежал возница, он находился в беспамятстве и слабо постанывал.

— Сдавайтесь! — заорал лысый урод с выдранными ноздрями. — Все одно, всех не перестреляете.

Он держался в отдалении, но Фосс не промахнулся. Бродяга рухнул на колени, а потом уткнулся лицом в землю. Оливер стрелял в пах. Пуля не убила, но сделала из разбойника жутко вопящее существо, для которого мир превратился в боль. Чем сильней он кричал, тем меньше решимости оставалось на лицах бандитов.

Точку поставил я. Один из разбойников поднял с земли камень и осторожно, дабы никто не увидел, вынул из кармана ремень с петлей на конце. Такой пращей сняли кучера. Я выстрелил и достал новый пистоль. Убивал я не впервые, но на сей раз появилось нечто вроде сожаления.

Одно дело — забрать чью-то жизнь в горячке абордажного боя или пырнуть ножом на узкой ночной улице, чтобы грабитель не ударил первым. Совсем другое — убить, чтобы остудить чей-то пыл, хотя сейчас и не светский раут! Эти глупые сожаления вдруг сильно обозлили меня. Помянув дьявола, я принялся искать новую цель.

— Мы уходим, — послышался хриплый возглас из толпы разбойников. — Не стреляйте!

Косясь на нас, бандиты деловито обчистили своих мертвых товарищей. После, не церемонясь, подхватили на руки чуть поутихшего лысого и убрались с дороги. Скоро их спины скрылись за серыми деревьями. Теперь мы могли спрятать оружие.

Фосс слез с коня и зашагал к карете. Есть ли в ней кто-то живой, мы не знали, ибо пассажиры до сих пор себя не проявили. Я же наклонился к зашевелившемуся вознице и помог ему подняться на ноги. Что-то у него спрашивать сейчас было бесполезно. Кучер еще не вполне пришел в себя и смотрел на меня малоосмысленным взором.

Оливер заглянул внутрь экипажа и вдруг склонился в учтивом поклоне.

— Леди Кайлер! — донесся до меня его возглас. Какое-то время Оливер говорил что-то еще; я не мог разобрать, что именно. Потом Фосс залез в карету.

— Спасибо, сударь. Вы очень добры, — поблагодарил кучер. Я помог доковылять ему до экипажа и взобраться на козлы. Возница был еще очень слаб, но изъявил желание занять свое место. Он сказал, что карета везла племянницу арнийского кардинала и служанку. Сначала на дорогу выскочили двое оборванцев и бросились под копыта лошадей, что вынудило остановить коней, а после он ничего не помнит.

Я заглянул внутрь экипажа. Одно из сидений было залито кровью тяжело раненной и пребывавшей без сознания служанки. Девушка, которая располагалась напротив, не сводила с горничной взгляда. Кажется, она не пострадала. Алиса Кайлер сжимала в руках два пистоля. С виду далеко не такие массивные и угрожающие, как у Фосса, но для двух громил, чьи тела валялись у кареты, их хватило.

Передо мной предстала племянница Антуана Соша — совсем юная девушка с бледным отрешенным лицом и золотистыми локонами. Я вежливо поклонился, но далеко не сразу удостоился ответного кивка. Ее можно было понять.

— Как там? — спросил у меня Фосс.

— Тихо, — ответил я, — не думаю, что разбойники вернутся.

После напоминания о бандитах девушка вздрогнула и отложила разряженные пистоли в сторону, ее красивое лицо еще больше побелело. Бедняжка, она убила впервые.

— Ей лучше? — спросила Алиса. Столь тихо, что я едва разобрал слова.

— Не знаю, — признался Оливер. — Пуля попала под сердце. Вашу служанку нужно как можно скорей доставить в замок. Там есть лекарь с патентом на святую магию, он должен помочь.

Бывший наемник навис над горничной. Служанка тяжело и прерывисто дышала. Когда кучер упал с козел, лошади, перепуганные воплями банды, тянули экипаж еще три десятка шагов, пока вновь не были остановлены. Затем грянул первый выстрел. Главарь разбойников разрядил единственную в шайке аркебузу прямо в дверцу кареты, ранил горничную и через мгновение получил пулю от леди Кайлер.

Фосс только что закончил с перевязкой служанки, она потеряла слишком много крови. Я покачал головой: вряд ли поможет и святая магия, однако предпочел оставить свое мнение при себе.

— Нужно ехать, и как можно скорей, — повторил Оливер. — Давай в седло! А я поведу карету!

Спустя мгновение мы тронулись в путь; вернее, полетели так, словно за нами гналась сама смерть. Порой мне казалось, что карета леди Кайлер точно развалится на следующем ухабе или она сама высунется в окошко и потребует ехать медленнее. Но нет. Фосс только покрикивал на четверку лошадей и чаще поднимал хлыст. Сидящий рядом возница подгонял животных залихватским свистом. Я же шипел ругательства и старался удержаться на мышастом. Позади скакал конь Оливера, чьи поводья привязали к седлу моего жеребца.

Скоро показался небольшой замок из бурого камня. Кардинал содержал его в превосходном состоянии: на стенах не заметно следов осыпания, ров наполнен водой, а лес вокруг срублен. Редкая картина по нынешним временам, и она означала, что арнийский первосвященник не чурается трат на безопасность и, главное, имеет на это средства.

Охранники, вооруженные шпагами и аркебузами, пропустили Фосса без каких-либо вопросов. У подъемного моста и в самом замке стражников было много. Я еще раз подумал, что кардинал всецело придерживается известной поговорки: «Богу молись, а сам не плошай».

— У нас раненая! — крикнул Оливер, едва карета остановилась во внутреннем дворе замка. — Где лекарь?

Я в нерешительности замер на пороге, не зная, то ли войти в гостиную, то ли вернуться в свою комнату. У камина сидела леди Кайлер, на ее коленях лежали «Жития святых». Девушка смотрела на раскрытые страницы с тем выражением лица, какое бывает, когда книга — лишь повод для уединения и мысли витают где-то далеко-далеко.

Мы опоздали.

Два дня назад взмыленные лошади влетели в родовой замок Антуана Сош. Лекарь был у кареты уже через пару минут. Приставив ко лбу раненой ладонь, он сказал, что жизни в женщине осталось так мало, что любые носилки попросту убьют ее.

— Мне нужна вода и ваши молитвы во спасение, — произнес он и положил руки на рану служанки, чья грудь практически перестала вздыматься. Спустя три часа он выбрался из экипажа, побелевший и измотанный до предела. Фосс сказал, что это один из лучших лекарей Ревентоля, но все его искусство и патентованная лечебная магия оказались бессильны. Горничная умерла. Единственное, что смог сделать врачеватель, — это вернуть ей сознание за несколько мгновений до смерти. Она успела исповедаться и отошла в иной мир.

В этом крыле замка повсюду лежали мягкие ковры. Алиса Кайлер не услышала моих шагов. Она сидела боком к раскрытым дверям и глядела на огонь. Отчего-то вспомнилась соседская девчушка Катрин; из той, другой, забытой фермерской жизни. Мы дружили, я был по-детски влюблен в Катрин, как и все окрестные мальчишки. Однажды она куда-то пропала. Через три дня мы с ребятами случайно нашли Катрин. Та сидела на берегу пруда и задумчиво смотрела на воду. Тогда у нее умерла мать.

Но чужое внимание прервало воспоминания. Леди Кайлер чуть растерянно поглядела на меня, потом улыбнулась и, кивнув, пригласила к себе.

Усевшись в кресло напротив, я завел вежливую беседу.

О чем говорят малознакомые господа? Обычно о предыдущей встрече. Но, чтобы не бередить свежую рану, касаться этой темы не хотелось, посему для разговора оставался иной предмет. Мы заговорили о погоде, тем более что рассуждения о будущих или минувших дождях всегда находили живой отклик в Арнии.

Племянница кардинала оказалась весьма приятным собеседником. Она была из тех людей, с которыми легко находишь общий язык даже через несколько минут после знакомства. Приятно удивило, как быстро пропала моя скованность. Знаете, когда беседуешь с кем-то, похоронившим недавно близкого человека, волей-неволей переходишь на сочувственный лад, говоришь тише и ищешь такие слова, чтобы лишний раз не вызвать грусть. Сейчас же про это забылось. Алиса отлично владела своими чувствами. Именно владела, а не притворялась или лицемерила, как это часто бывает. Скоро разговор шел не только о погоде.

— …да, — рассмеялась она, — как же у него получилось?

Любимая байка Старика о сапожнике и городском судье неизменно пользовалась успехом.

— Видите ли, — я сделал важный вид, — ботинки-то были непростые.

— Ах, точно! — опять засмеялась Алиса, а я снова насладился видом чуть заметных ямочек на ее казавшемся невинным лице. Дивно красивом и не испорченном ни пороком, ни недугом, ни годами.

— Хотите еще один рассказ?

— Конечно! — Алиса радостно всплеснула ладошками. Искренний интерес, который загорелся в глазах племянницы Антуана, был чертовски приятен. — Только давайте не сейчас. Устроим верховую прогулку! А, Николас?

Не успев хорошенько познакомиться, мы уже договорились о совместной прогулке. Подобное крайне предосудительно для молодых людей, только меня это взволновало мало. Не потому, что вор Гард и Гард, в прошлом самый завидный жених Лерпо, являлись циниками, хотя это правда, а оттого, что я вовсе не строил далекоидущих планов и не собирался злоупотреблять доверием девушки. Я находился в замке Сош из-за долга перед кардиналом и собирался честно и сполна заплатить, но влезать в его дела больше, чем требовалось, желания не возникало. Да еще заводить какие-то шашни с его родственницей. Боже упаси!

Тем не менее я не собирался отказываться от идеи провести время с прекрасной собеседницей.

— Почему нет? — согласился я. — С удовольствием!

Рядом с Тихоней, невысокой кобылой леди Кайлер, мой жеребец выглядел настоящим гигантом. Поначалу я даже испытывал неловкость, смотря на Алису сверху вниз, но так увлекся общением, что неприятное чувство незаметно улетучилось.

— Я сирота. — Глаза Алисы погрустнели.

Девушка замолчала. Ее взор устремился на дальнюю рощицу с еще не облетевшей листвой, что желтела в лиге от стен замка Сош. Я тоже осекся, досадуя на свой дурацкий вопрос. Надо же так испортить настроение под конец прогулки! К счастью, Алиса изучала деревья недолго.

— Родители умерли, когда меня еще не отняли от груди кормилицы. Я совсем не помню их.

Едва леди Кайлер заговорила вновь, я попытался поймать ее взгляд, чтобы понять, насколько опечалил спутницу. Видимо, это было столь явно, что девушка ответила улыбкой. Мою вину простили.

— До двенадцати лет я воспитывалась при дяде.

Алиса вдруг внимательно посмотрела на меня.

— Знаете, Гард, он отнюдь не такой сухой и мрачный, как сплетничают в столице!

— Соглашусь с вами. Он вовсе не показался мне суровым кардиналом, каким должен быть глава арнийской церкви, — поспешил кивнуть я.

За два часа прогулки я успел увидеть леди Кайлер чуть рассерженной, тогда она выглядела еще очаровательней, как и сейчас. Но мне больше нравились ее теплота и доброта.

— Вы действительно так считаете? — Алиса нахмурилась и по-детски строго посмотрела на меня.

— Можете быть уверены в моих словах, — произнес я и испугался. Это прозвучало чересчур бравурно и цинично. Хорошо, что девушка ничего не заметила.

Удовлетворившись ответом и успокоившись, Алиса продолжила рассказывать о себе.

— У меня было счастливое детство. У дяди нет других наследников, и он искренне любит меня. Он мне больше чем отец, — говорила она, а я думал, что юная особа похожа на прекрасный цветок, что долго рос в теплице, да и будет еще там расти. Но что его ждет, когда исчезнет заботливый садовник? Я ненамного старше, моя жизнь вовсе не была чередой непрерывных страданий и лишений, однако за свои четверть века насмотрелся и пережил многое. — Как только исполнилось двенадцать, дядя отписал в Тиму, и в тамошнем пансионе для девиц благородного сословия нашлось место. О! Как же я не хотела ехать в Тиму! Я сожалела, что дядя Антуан столь влиятелен и смог устроить племянницу в девичий пансион при папском дворе.

— Не хотели в Тиму? Увидеть город апостолов — для многих предел мечтаний! А уж воспитываться при дворе папы…

— Грешна, — весело рассмеялась Алиса. — Винюсь и каюсь. Грешна. Я такая домоседка! И страсть как жду каникул!

— Не такая уж и домоседка. — Я тоже заулыбался. Смеялась леди Кайлер весьма заразительно. — Кто же предложил верховую прогулку?

— Я, — созналась Алиса. — А вы, Гард? Расскажите о себе!

Просьба ввела меня в некоторое замешательство. С чего начать и начинать ли вообще? Ну в самом деле, не распространяться же о воровском ремесле и судьбе перекати-поля? Не говорить же о пиратстве!

— Вы тоже из тех? — Алиса неожиданно сменила шутливый тон.

— Кого — тех? — не понял я.

— Тех, кого нанимает мой дядя. Ему нужны люди, знающие толк в особых делах, и они вовсе не ремесленники или купцы! У такого человека, как кардинал, много врагов, вокруг много интриг, а некоторые плетет он сам. Это неизбежно. — Алиса странным образом посерьезнела. — Для этого нужны люди с не самыми обычными умениями и талантами, которые не любят толковать о своем прошлом.

Я молчал. Что ей ответить? Признаться?

— Надеюсь, мои слова не задели вас! — теперь встрепенулась леди Кайлер. — Господин Фоссато тоже не очень жалует разговоры на данную тему. Но кто усомнится в его благородстве?

— Нет, что вы, — солгал я. В отличие от Фосса, чье ремесло наемника довольно честное, коли не предаешь, пока платят, мои воровские навыки нельзя назвать доблестными. Я начал злиться: и на Алису, и на себя. С чего вдруг меня стала заботить этичность ночной профессии?!

А ответ прост. Рядом с этой девушкой трудно было быть вором. Что за напасть ты наслал на меня, Харуз!

Повисла неловкая пауза. За несколько тягостных мгновений лошади закончили подъем на высокий холм. С него открывался прекрасный вид на замок и петляющую к главным воротам дорогу. Любуясь пейзажем, мы молчали, так как имелся удобный предлог.

— Экипаж, — нарушила тишину Алиса. — Кажется, это карета Антуана.

Это значило, что два лениво тянувшихся последних дня закончились. Теперь время пойдет в ином темпе.

В западные ворота внутренней стены замка вводили десять груженых лошадей. Животные несли по одному ящику с каждого бока. Один футов пять в длину и два в ширину; другой — в два раза короче. Отсюда, с противоположной стены, точнее определить было затруднительно. Погонщиков во внутреннюю крепость не пускали, туда могли попасть только гости кардинала и личная охрана Антуана.

Мы выйдем в поход завтра, вместе с этим караваном.

Нужно выспаться. Я направился в свои покои, вспоминая сегодняшний день. Начиная с раннего завтрака и до самого ужина он был заполнен приготовлениями и разговорами. Фосс и Антуан, запершись в кабинете хозяина замка, подолгу обсуждали детали предстоящей экспедиции. За обедом Оливер частично раскрыл, что они надумали.

С первыми лучами солнца мы покинем замок. Дюжина наймитов из гильдии купеческой стражи будет сопровождать и охранять груз. Наймиты пойдут с нами до границ Загорья — графства по ту сторону Долгого хребта. Там нас встретит новый компаньон по путешествию в проклятые леса. Фосс уверял, что в Загорье дороги гораздо безопаснее, и купеческая стража не потребуется, к тому же не лишнее — замести все возможные следы.

Что же в этих ящиках? Об их содержимом Оливер умолчал, сказал только, что это плата для части охотников, которые пойдут с нами вглубь Запустения. Меня снова разобрало любопытство. Не золото ли? Нет, это предположение отметалось за явной несостоятельностью, слишком уж много золота нужно для двадцати ящиков. Тут десятком охраны не обойтись, да и кто доверит такое умопомрачительное богатство наемникам?

В Загорье мы доберемся до Бранда, столицы граничащего с Запустением графства. Там дождемся остальных участников похода, единственная задача которых — довести меня до твердыни разгромленного ордена и привести обратно, а если потребуется, сложить за меня голову. Так оно и случится, я был практически уверен в этом. Как и в своей неизбежной смерти где-то в мрачных проклятых лесах эльфов. Похоже, наши сопровождающие — настоящие сумасшедшие либо крепко приперты Антуаном к стенке, а может, просто дико жадны. Скорее всего, в них есть и то, и другое, и третье. Как и во мне. Мы, определенно, найдем общий язык.

— И умрем, — пробормотал я, поднимаясь по крутым ступенькам на жилой этаж донжона. Но не столь просто!

Меня охватил азарт. Трудность задачи возбуждала. Может быть, и сгинем без следа, но сначала потягаемся с Костлявой Джейн! Старику за меня стыдно не будет. Это не бравада. Это философия ночных крыс и, если хотите, моя тоже. Я уже совершал невозможное, и если не Бог Отец или Бог Сын, так пусть Харуз поможет своему любимчику. Да хоть дьявол!

От богохульных мыслей заметно полегчало. Вчера леди Кайлер в шутку назвалась грешницей. Ведала бы она о моих мыслях! Наверное, не пожелала бы знаться с такой пропащей душой, или она не в Тиме провела треть своих дней!

Я поднялся на следующий этаж. Моя комната здесь.

Ради чего все? Признаться, мораль воровской работы раньше меня не беспокоила. Обчищу ли я чей-нибудь сундук ради своего кармана или выполню чужой заказ, все едино, без разницы. Я никогда не ломал голову на сей счет. Конечно, я не отберу кусок у беззащитной вдовы, ребенка или беспомощного старика, но даже если и так, то что с того?

Кардинал рассказал, зачем ему перстень Бога Сына. Раскрыв в Тиме тайное ложе рыцарей Грааля, Антуан спасет церковь и приобретет при дворе папы необычайный авторитет, а значит, сможет разрешить давние разногласия между Арнией и папским престолом. В итоге укрепится власть молодого арнийского монарха, и королевство быстро восстановит свои пошатнувшиеся позиции.

Но меньше знаешь — крепче спишь. И дольше живешь. У меня не имелось оснований подозревать кардинала в том, что он отдал приказ убрать вора после того, как я выкраду перстень, но это было бы крайне логично и разумно. С точки зрения высокой политики. Скорей всего, со мной покончат, как только выберемся из Запустения. Раньше вряд ли, ибо в проклятых эльфийских лесах дорог каждый клинок, а когда вновь окажемся в Загорье, сразу — чик! Вот только всего не предусмотреть. Планы обыкновенно рушатся в самый неподходящий момент, и этот момент выберу я.

Я не собирался отказываться от своих обязательств перед Антуаном. Отнюдь. Перстень он получит! Но не мою жизнь.

От не самых радостных размышлений отвлек вид моей комнаты. Вернее, дальней стены комнаты. Опустив засов на входной двери, я окинул жилище придирчивым взглядом. Удовлетворившись осмотром, налил вина из кувшина с затейливой резьбой.

Тайник обнаружился случайно. Вчера вздумалось проверить свои воровские умения, и в стене, чуть выше человеческого роста, нашелся старый секрет. Вековой слой пыли свидетельствовал, что последний, кто знал о нем, давно умер. Туда я сложил бо́льшую часть дамановских монет и бумаги. Если суждено вернуться из Запустения, замок Сош окажется первым местом, куда я направлюсь. Замок охраняется превосходно. От небольшой вражеской армии. От искусного вора — нет. Поэтому владения кардинала послужат превосходным сейфом. До востребования! Не хуже, чем в домах ростовщиков Семиградья.

Спасибо его высокопреосвященству!

У изголовья кровати висела перевязь с бракемартом. Эта разновидность прямой сабли почти неизвестна в фехтовальных гимназиях Большого Орнора, и я тоже ничего не знал о ней до Костяного Краба. Там бракемарт превратился для меня в лучшее оружие абордажной схватки.

— За это, монсеньор, тоже спасибо, — произнес я, теперь без тени насмешки.

В подвалах замка находился целый арсенал всевозможных клинков. Я буквально впился взглядом в бракемарт, как только он попался на глаза. Заметив это, Антуан подарил мне его. Единственный, имевшийся на складе… Для него это был пустяк, но не для бывшего флибустьера. Я с благоговением взялся за эфес клинка.

Прекрасный экземпляр, такой, пожалуй, и на Крабе не найдешь. Сталь с клеймом гномьих мастеров Западного Орнора, невероятно дорогая и столь же редкая, была под стать отличной балансировке и отделке — изысканной, но строгой и неброской. Оружие истинного мастера клинкового боя.

Я не являлся таковым. Правда, дрался намного лучше, чем ездил верхом, хотя фехтовал намного хуже, чем воровал. Я слыл опасным противником, но не более того. Однако даже новичок почувствует, что именно называют отличным оружием, когда возьмет его в руки.

Обнажив клинок, я не удержался и принялся за упражнения. Заснул через час.

На востоке уже хозяйничало утро. Закатная же сторона неба еще находилась во власти ночи.

Кабинет Антуана располагался в самой высокой башне замка, из его окон было видно, как в ночи растворяется цепочка фонарей. Небольшой караван уходил на север, к горам. Миссия Оливера началась.

Доказательство существования логова проклятых рыцарей сделает кардинала немыслимо авторитетным при папском дворе, и молодой король получит от святого престола необходимую поддержку. Пока же его власть крайне слаба. Позже…

Много позже (Антуан не мог лукавить перед самим собой), может быть, удастся объединить силы королевств Большого Орнона в священном походе вглубь Запустения и окончательно разгромить рыцарей Грааля. Сейчас мало кто считал их чем-то большим, чем старые сказки, но Антуан знал правду уже давно.

Удастся ли его людям преодолеть все опасности Запустения и вернуться с перстнем? Арнийский первосвященник не мог ответить на этот вопрос. Антуан задумчиво смотрел на медленно тающие огни фонарей. В какое-то мгновение ему показалось, что он в кабинете не один. Эта мысль проскользнула и тут же исчезла, ибо слишком много других дум теснилось в голове.

Ощущение присутствия кого-то рядом вдруг сделалось отчетливым, кардиналу стало не по себе.

Он обернулся. Узкая холодная сталь ударила в горло. Антуан обеими руками схватился за рану. Он захлебывался кровью и не мог даже вскрикнуть. Дорогой ковер приглушил падение. Через две минуты Антуан вздрогнул в последний раз. Его глаза закрылись навсегда.

Глава 5

Загорье

К вечеру значительно похолодало. Там, за горами, в северной части старой Арнии, еще господствовала осень; в Загорье же ощущалось скорое приближение зимы. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами.

Холодный воздух пронял сразу, как только перевалили через Долгий хребет. Каменная гряда разделяла материк на две примерно равные половины. Южная часть горного массива состояла из высоких отвесных скал и была совершенно непригодна для жилья. Севернее скалы переходили в холмы. Эту часть гор и холмы с давних пор населяли многочисленные, враждующие между собой племена. Более развитые южане долго пытались покорить горцев, но раз за разом терпели неудачу. Пока не появился порох.

— Скоро выпадет снег, — сказал Фосс. — В этих краях он может пролежать все три зимних месяца и не растаять. Мне такое по душе, это лучше, чем вечная слякоть и сырость по ту сторону гор.

— Я читал, что раньше в эльфийских лесах снега не видели.

— Теперь он там есть, — мрачно заметил мой компаньон по походу в Запустение. Фосс сплюнул. Близкая встреча с проклятыми лесами и у него рождала совсем нерадужные мысли.

Королевский тракт вел наш небольшой караван с Таможенного перевала вниз. Горы мы уже практически миновали. Вокруг на холмах простирался лес, и ни одного поселения в округе. Зато деревья по обе стороны от дороги срублены на пятьдесят шагов от обочины.

— Чтоб никакая тварь не смогла подобраться незамеченной, — пояснил Оливер.

Я непроизвольно посмотрел в сторону низких пеньков и покрепче сжал рукоять клинка. Хорошо хоть тракт полон людей, навстречу часто попадались и одинокие путешественники, и длинные вереницы купеческих повозок. Из Арнии в Загорье вела единственная дорога.

Фосс сказал, что этот край присоединил к своим владениям дед нынешнего короля, покончив с вольницей диких горцев.

Дикими их считали и сейчас. По меньшей мере склонными к бунтам. Считали справедливо, так как мятежи или попытки оных предпринимались горцами с завидной регулярностью, поэтому Загорье являлось единственным графством, которое отделялось от остального королевства таможней. Горцам запрещалось посещать все остальные земли его величества Герарда V без «гостевого патента», что выдавался арнийскими чиновниками в столице Загорья.

В то же время самому распоследнему босяку здесь дозволялось ходить среди бела дня вооруженным до зубов. Арнийское Сумеречье являло собой место, опасное для людей, как и все другие земли на границе с Запустением. И, разумеется, оружный человек более склонен к бунту, чем бессловесный холоп.

Наша охрана осталась за таможней. Лишние глаза в таком деле не нужны, тем более что Загорье отличалось от юга почти полным отсутствием разбоя. Хотя, признаться, управляться с лошадьми вдвоем очень неудобно.

Мы везли мушкеты. Прошлой ночью, еще до таможни, я незаметно для других выяснил, что в ящиках. По моим подсчетам выходило, что в ящиках, которые везли лошади, лежало пятнадцать десятков стволов этого новейшего оружия.

Мушкеты появились недавно, от аркебуз их отличал больший калибр и новый ружейный замок, увеличивающий скорость стрельбы. Армии Большого Орнора еще не использовали мушкеты в заметных количествах. Цена каждого кусалась, и сто пятьдесят дорогих стволов в пересчете на серебро стоили целого состояния. Кому мы везли их, я не знал, и, по правде говоря, это меня мало волновало.

— Ты не задумывался, почему по ту сторону гор Запустение не тревожит людей? — спросил я.

— Церковники говорят, что дыхание Тьмы, — тон Фосса сделался одновременно и насмешливым, и пафосным, — останавливается их молитвами. А за горами обитают сплошь грешники-дикари да каторжане, и молитв святого братства на них не упасешься.

— Все это странно, — произнес я.

— Странно, — согласился бывший наемник, — но поразмышлять сможешь позже. Лошади опять сбиваются в кучу, мы должны добраться до крыши над головой засветло. Опасно, если ночь застанет в пути.

Растолкав уставших животных, мы продолжили путь.

Наши лошади приближались к небольшому городку с крепким высоким частоколом и дозорными башенками по всей окружности стен. За укреплением прятался Первый Приют.

У ворот с десятком стражников, вооруженных копьями и короткими аркебузами, толпились последние путники, спешившие укрыться от приближавшейся ночи за деревянными стенами.

— Успели, — облегченно вздохнул Фосс. Дорога за нашей спиной была пуста.

В ворота прошли без лишних проволочек и взимания мзды, привычной по опыту общения с городской стражей всех остальных виденных мной городов. Стражники в плоских железных шлемах и кожаных куртках с нашитыми металлическими бляшками бегло осмотрели наших лошадей. Но ящики не вскрывали. Старший десятка довольствовался бумагой, выписанной на таможне.

— Пропустить! — рявкнул он. — Да пошевеливайтесь, беременные мухи!

Во всем остальном десятник был настоящим стражником. Кому он адресовал мух, осталось загадкой, вполне может быть, и нам, добропорядочным торговцам.

— Стань тут с лошадьми, — сказал Оливер. — Нас уже должны ждать. В «Белой вазе». Трактир средней паршивости, зато без проходимцев и карманников с улицы за столами. Я туда. Найду человека, которому поручено озаботиться нашим устройством на ночлег, и обратно.

Ворота выходили на небольшую квадратную площадь. В разные стороны разбегались прямые, вымощенные булыжником улицы, на которых могли спокойно разминуться две телеги. Почти все дома были двухэтажные, крытые добротной черепицей. У некоторых первый этаж сложен из оштукатуренного камня.

Обычный процветающий городок на пути оживленного торгового тракта, кабы не черты, присущие именно Загорью. Все дома имели на окнах массивные ставни с запорами внутри, как раз сейчас их активно затворяли. Многие подворья были полностью покрыты крышами. Так, чтобы они переходили в заборы. По сегодняшним разговорам с Фоссом выходило, что Первый Приют — типичный городок Арнийского Сумеречья.

На улицах и площади полно фонарей. Фонарщики степенно переходили от одного светильника к другому, разжигая в каждом огонь. Местные жители определенно опасались темноты и не жаждали оставаться с ней наедине.

— …оно так, ночью здесь безопасно, — беседовали двое купцов-лекантийцев, которые прошли через ворота перед нашим караваном. Один из них толковал другому о Первом Приюте. — Запустение далековато, да стража ходит по улицам всю ночь. Фонари к тому же. Но береженого Бог бережет, до рассвета без лишней надобности нос на улицу не суй.

Из ближайшего проулка протопали сапоги дюжины городских стражников. Те же копья и кожаные куртки, что и у охраны ворот. Стражники хмуро покосились на люд, мнущийся на площади, и двинулись дальше, еще более мрачно пялясь то на тени в углах, то на вечернее небо. Городок напоминал крепость, готовящуюся к осаде.

Веселое местечко это Сумеречье. А Запустение еще веселей?

Показался Фосс. Оливер шел в сопровождении грузного горца, в котором я узнал Акана — тюремщика, помогавшего мне попасть в руки кардинала. От надзирателя в нем мало что осталось. Кожаная куртка, обитая по краям темным мехом, какую тут носил каждый второй; высокие сапоги, короткий меч и засапожный нож придавали ему облик настоящего горца.

— Я из здешних, — ответил он на невысказанный вопрос и представился: — Акан Рой.

— Дальше мы двинемся вместе, — произнес Оливер, — до самого конца.

Напоминание о цели похода не потушило озорного блеска в глазах толстяка. Сейчас Акан вызывал у меня симпатию, и дело даже не в том, что горец помог спастись от пуль: просто мне всегда нравились веселые толстяки. Я даже обрадовался, узнав, что он идет с нами.

Толстяк повел нас к «Белой вазе». Трактир с широким крытым двором располагался на пятой улице от южных ворот. Городок как будто состоял из постоялых дворов на любой кошелек и вкус — роскошные трактиры соседствовали с куда более скромными.

Судя по количеству гостиниц, горожане жили за счет приема на постой путешественников и купцов. Первый Приют являлся первым и единственным пристанищем на дороге от таможни вглубь графства.

Обеденный зал «Белой вазы» оказался самым заурядным — такой же, как в тысяче других подобных заведений. Между столиков в табачном дыму бегали услужливые девицы в белых чепцах с приятными округлостями под передниками. У выхода подпирал стену вышибала с перебитым носом и пудовыми кулачищами. Хозяин таверны навис грудью над стойкой. Он аж лоснился от удовольствия, оглядывая полный, гудящий басами зал своего заведения.

Из кухни тянуло аппетитными запахами, в животе заурчало. Я занял свободный столик и, похлебывая темный эль, любезно принесенный веселой молодухой, ждал своих компаньонов. Они устраивали лошадей и, зная мою неуклюжесть в обращении с этими упрямыми животными, сразу отправили меня сюда.

Посреди зала потасканного вида певичка бренчала на лютне что-то монотонное. Гостям представление нравилось, торговый народ одобрительно кивал словам незатейливой песенки о хитром купце и глупом бандите. А кроме купцов и их помощников, в «Белой вазе» никого не было.

Я блаженно вытянул под столом ноги — наконец-то не в седле — и принялся набивать трубку табаком.

— Да чтоб тебя!..

Вслед за злобным рыком раздался грохот падающего тела. Большого тела. Какой-то здоровяк споткнулся о мои вытянутые ноги. Сейчас начнется драка. Первый день в Загорье очень походил на день моего прибытия на Костяной Краб. Бракемарт и поясной кинжал слегка вышли из ножен под столом. В драке, особенно уличной или кабацкой, ночная крыса могла удивить любого, а после и удавить. Я был лучшим среди ночных крыс.

Однако любой вор должен избегать стычек. Вору следует быть незаметным.

— Прошу прощения. — Я встал из-за стола, одновременно поднялся и упавший.

С нехорошим прищуром на меня пялился здоровенный детина с типично арнийскими соломенными волосами. Семифутовый амбал с широкими плечами и массивной нижней челюстью. Всю левую часть лица пересекал старый шрам. Поверх охотничьей куртки из грубой кожи на широком ремне висели два ножа, а из-за спины торчал короткий лук. Куртка была залита элем.

— Еще раз прошу прощения, — повторил я, — готов заплатить за пролитый эль…

Здоровяк схватил меня за руку, потянувшуюся к кошельку:

— Погоди, милейший.

Я выдернул руку из лапы арнийца. По-хорошему разойтись не удастся. К моему лицу приблизились небритый шрам и два зло сощуренных глаза.

— Одной монетки Джону Шраму маловато-то будет! На Крабе за такое дороже брали!

На Крабе? Значит, он из берегового братства. Или врет, чтобы напустить страха. Пираты слыли самыми отчаянными головорезами.

— Эй! Вы! Оба! — Трактирщик, размахивая руками, спешил к нашему столику. За его спиной с дубинкой в руках шагал вышибала, еще один протискивался через кольцо обступивших нас постояльцев. Торговцы были не прочь поглазеть на драку. — Всех гостей мне распугаете!

— Они не из пугливых! — крикнул трактирщику арниец и снова повернулся ко мне, обдав перегаром и чесночным духом. Толпа одобрительно загудела. Представление может состояться!

Тяжело дышащий трактирщик и двое его молодцов оказались рядом.

— Не беспокойтесь, уважаемый! — Кровь отхлынула от моего лица, что означало сильную злость. Непонятно чем, но меня разъярила рожа со шрамом, внутри я кипел от бешенства, а внешне оставался холоден. Крыса не должна показывать эмоции. — Мы не причиним ущерба вашему приличному заведению.

Обнажив сталь, я нарочито медленно положил на стол оголенные кинжал и бракемарт, а затем поднял руки ладонями вверх до уровня груди. Со стороны данный жест казался призывом к примирению. Однако на Костяном Крабе это было приглашением к схватке. Я указывал, что буду драться кинжалом и бракемартом.

Толпа разочарованно вздохнула. Но вышибалы приблизились к моему столу вплотную. Их хозяин по-прежнему смотрел на зачинщиков драки с видом недоверчивого хорька, лысиной чувствовал, что ссора разгорается.

— Стражей уже позвали, — сообщил он.

Я незаметно отодвинул от себя лавку, на которой сидел, она не должна мешать. Мой взгляд был прикован к арнийцу. Тот смотрел на стол с двумя клинками и бормотал проклятья. Он все понял. Он точно был на Крабе!

— Мы продолжим разговор на улице, — произнес Шрам и потянулся к своему оружию, чтобы положить его на доски около моих клинков.

— Вы продолжите здесь и только разговор!

Черная перчатка опустилась на плечо арнийца и крепко сжала его.

Засопев, Шрам резко обернулся. За его спиной стояли Фосс и Акан.

— Мы приехали. — В тихом голосе Оливера слышался лязг стали. Бывший наемник отпустил плечо арнийца и, с демонстративной небрежностью сняв перчатки, бросил их на столешницу. Его взгляд не отрывался от Шрама.

— Это он. — Рой кивнул в мою сторону.

Арниец покосился на меня, громко выдохнул и рухнул на лавку за соседним свободным столом.

— Эля мне! — по-звериному прорычал он ближайшей подавальщице. — Мяса и бобов!

Акан устроился рядом с ним и принялся что-то негромко втолковывать. Толпа разочарованно загудела. Но представление окончилось, так и не начавшись. Гости «Белой вазы» возвратились к прежним занятиям: к еде, питью да разговорам. Умолкшая было певичка вновь заголосила, всеобщее внимание снова обратилось к похождениям ушлого купца.

— Разумеется, мы компенсируем все убытки и с вызванной стражей тоже договоримся. — Фоссато поставил точку в препирательствах с хозяином постоялого двора. Несколько звонких монет перекочевало в его руки.

— Само собой, обычное дело, — теперь владелец «Белой вазы» согласился с доводами Оливера. — Просто старые знакомцы давно не виделись и на радостях при встрече чуть повздорили.

Еще раз нарочито вздохнув от скудости «компенсации», трактирщик удалился.

— А ты, Николас, чего стоишь? — сказал Фосс, обернувшись в мою сторону.

Я как раз спрятал клинки в ножны. По понятиям, принятым на Крабе, обнаженная в пылу перепалки сталь не должна возвращаться в ножны, не омывшись кровью, и косые взгляды с соседнего столика давали понять, что к этому спору мы еще вернемся. Рано или поздно, но я и не возражал. Джон Шрам не понравился мне с первого взгляда.

— Он из лучших следопытов, которые ходят в Запустение. — Фосс устроился рядом.

— Один такой?

— Нет, не один, есть еще несколько. И почти все из тех, кого можно было найти, пойдут с нами. До конца похода Джон и остальные будут оберегать твою шкуру пуще собственной.

Фосс многозначительно замолчал. До конца похода? А что потом? Потом мы сможем выяснять отношения, сколько вздумается? Либо… Свидетели всегда лишние. Однако и я предпочел промолчать.

Ужин так и прошел. Почти в полной тишине, изредка прерываемой ничего не значащими фразами.

С рассветом мы и десятки других путешественников седлали лошадей. Утро выдалось холодным и ясным. Ничто не напоминало, что на многие лиги вокруг столь опасное Сумеречье — вокруг была та же житейская суета, что и везде.

Покинув северные ворота Первого Приюта, наш караван продолжил путь к столице графства. Рой поведал, что до него еще семь дневных переходов. Первый Приют являлся коронным городком, потому что строился и содержался исключительно из королевской казны. Чтобы защитить путников и торговые караваны от ужасов ночной поры, корона заложила восемь перевалочных пунктов на дороге от гор до столицы Загорья.

Все остальные городки назывались также незатейливо: Второй Приют, Третий, Четвертый… С момента основания они быстро обросли тавернами и постоялыми дворами, налоги которых также шли в королевскую казну. Конечно, стекались сначала в Бранд и во двор генерал-губернатора Загорья. Теперь часть денег непременно осядет в мошне Конрада Дамана, а следовательно, и в моем кошельке. По возвращении из Запустения… Если вернемся… Я навещу дом старого знакомого, вдруг там появятся какие-нибудь новые интересные бумаги, и заодно пополню запас своих монет.

Главный город Арнийского Сумеречья располагался у самой границы с Северной маркой — владениями Огсбургов, чья молодая и быстро растущая империя являлась бельмом на глазу старых монархий Большого Орнора. Пять лет назад Огсбурги отхватили у Леканта владения в Сумеречье и превратились в западных соседей Арнии. С тех пор аппетиты огсбургского императора Карла Первого вроде бы поутихли, благо что Ревентоль держал в Загорье внушительные силы королевских войск и наемников. Но слухи ходили всякие.

Дорога постоянно петляла и шла по многочисленным холмам то вверх, то вниз. Лес вдоль тракта был все так же тщательно вырублен. Сразу за Первым Приютом начали попадаться фермы и деревни горцев. От них веяло прочностью и зажиточностью, но в то же время какой-то вечной тревогой или даже настороженностью. На окнах висели тяжелые, закрывающиеся изнутри деревянные ставни, такие же, как во встретившихся ранее трактирах. Дворы без крыш почти не попадались.

На третий день пути, в полдень, Запустение впервые напомнило о себе, уж для меня, так точно. В трех десятках шагов от развилки дорог тлело пепелище. Рядом, на вбитой в землю палке, висела табличка с надписью на горском наречии.

— Во имя Бога Отца и Бога Сына! Здесь предана очищающему огню ведьма Цирта Лоудон из Верхнего Ручья, — перевел Акан. — Путник, произнеси молитву за спасение ее души и ради надежды на прощение!

Рой слез с коня и принялся читать молитву, мы последовали его примеру. Моя молитва звучала где-то в глубине сознания. Мысли становились все тягостнее: от понимания цели нашего путешествия, от мрачности и дикости окрестных мест, от здешнего мракобесия. От образа отчаявшейся женщины, которую тянет на костер жестокая толпа. Я никогда не жаловался на излишнюю впечатлительность, но почему-то сейчас мне казалось, что ради спасения души сожгли невиновного человека.

Мои спутники закончили молиться. Осенив себя знамением, я вскочил в седло.

— Иногда это необходимо, — чрезвычайно серьезно произнес Акан. Веселый сотоварищ, травивший в дороге анекдоты и забавные истории, куда-то исчез. — Тут с подобным не шутят.

Никто ему не ответил, даже обычно громкоголосый Шрам был погружен в себя.

Скоро наше путешествие стал сопровождать какой-то едва слышный, но запредельно тоскливый вой. Периодически он переходил в захлебывающееся рыдание. То были не волки или какие-нибудь иные звери.

— Ведьмина душа плачет, — сказал Акан.

— Голодная. — Шрам осклабился в мою сторону.

— Ее ведь предали смерти под молитвы о спасении и прощении? — спросил я.

Вой действовал мне на нервы. Неужели это и правда душа сгоревшей женщины? До самого последнего времени хотелось верить, что слухи о Запустении изрядно преувеличены.

— А если не молились? Вдруг забыли? А, вор? — снова оскалился Джон. Он не упускал возможности бросить мне какое-нибудь язвительное замечание, но черту, за которой на Крабе начиналась смертная схватка, более не переходил. То ли им руководило чувство долга перед Антуаном, то ли опасался Фосса, а может, увидел во мне опасного противника. Тоже ведь с Краба!

Я решил не замечать арнийца до конца путешествия. Сначала дело, потом личное. Лучший следопыт изрядно повысит шансы на возвращение из Запустения.

— Почему бы тебе не отправиться в лес? — продолжил Шрам. — Прочтешь молитву и…

— Давай вперед! — грубо перебил его Фосс.

Шрам не посмел перечить, бывший наемник умел заставить уважать себя одним взглядом.

Вой раздался ближе, с противоположной стороны от дороги.

— И все же? — Я непроизвольно проверил наличие в седельных сумках пистолей.

— За ее душу молились, но там проклятые земли, — Акан махнул в сторону севера, — совсем рядом. Посему всегда держи оружие наготове.

— Но и про молитву не забывай, — вставил Оливер. — Это тебе монах говорит, пусть и бывший.

Встревоженными ни Рой, ни Фосс не выглядели. Как и Шрам. На многолюдный тракт нечисть днем не нападала. Впереди и позади нас в обе стороны двигались путники.

К вечеру мы благополучно добрались до Четвертого Приюта.

Следующие дни в дороге казались заурядными. Наш караван мирно шел на север. Тракт становился все оживленнее. К вечеру мы должны были достигнуть столицы Загорья.

Днем Сумеречье выглядело умиротворенным, чего не скажешь о ночи. Мгла, что висела темной стеной над лесом за частоколом, казалась еще мрачнее, чем раньше. Лунный свет не мог пробиться сквозь небо, затянутое тучами.

Во сне меня мучили кошмары, очень яркие, словно все происходило наяву. История с сожженной ведьмой и криками ее неупокоенной души соответствовала самым диким байкам про Запустение, какими любили пичкать друг друга по ту сторону Долгого хребта. Две ночи подряд мне слышался во сне вой мертвой ведьмы. А еще каждую ночь кто-то ходил по крыше. Или что-то. В Сумеречье никто в здравом уме не решился бы гулять в это время по кровле.

Таясь и едва слышно ступая, нечто кралось прямо над нашими головами, затихало на время, потом двигалось опять. За это я мог ручаться. Магический слух Харуза не мог обмануть. Теперь Николас Гард спал с кинжалом в руках. Другой кинжал я прятал под подушку, а на расстоянии фута на спинке стула висел пояс с двумя заряженными пистолями и бракемартом.

— Дурные сны уже есть? — Фосс пристроил свою лошадь рядом, когда покинули очередной Приют.

— Не дурные, — признался я, — страшные.

— Страшные, — согласился он. — Здесь у каждого вновь прибывшего так. Первые дни ничего, а потом начинаются кошмары. После то ли привыкаешь, то ли еще что, но кошмары больше не беспокоят.

— А что же Запустение? Как там?

— Не знаю, — сказал Оливер. — В проклятых лесах мне побывать не довелось. Шрам может рассказать.

Я выругался.

— Он не расскажет. Но я хотел спросить о другом. По всем прежним разговорам, что довелось слышать, Запустение смертельно опасно. Однако же Шрам из следопытов? Выходит, есть охотники побродить по эльфийским лесам и оттуда можно выбраться живым?

Фосс согласно кивнул:

— В Запустение ходят. Ищут по руинам городов старое эльфийское серебро и золото либо мифрил, особенно ценят оружие и доспехи из мифрила. Иногда находят, но редко, и только самые отчаянные следопыты решаются забраться подальше. Самые отчаянные или глупые до безумия. Шрам один из таких. Необыкновенно смел и никогда не отступает от своего слова, на него можно положиться. Только после нашего возвращения из Запустения держи с ним ухо востро, он не прощает обид. Не знаю почему, но у Джона на тебя зуб.

Я развел руками. Вернемся, посмотрим!

Оливер тем временем продолжил:

— Кроме того, в Запустение отправляются за различными травами, которые более нигде не растут. Лекари и маги дают за них неплохие деньги. Или за тушками и шкурами всякой живности. Еще по Запустению бродит нечисть, наткнуться ночью на упыря — там самое обычное дело. Но если за день забраться в лес как можно дальше, то становится гораздо безопасней. Есть места, где и вовсе не появляются твари, охочие до людского мяса. Таких мест немного, но хороший следопыт знает их все.

Фосс ткнул плетью в сторону Шрама, ехавшего вместе с Роем в голове каравана.

— Впрочем, тут, в Сумеречье, тоже нечего шляться по ночным лесам, — добавил Оливер.

— Далеко ли следопыты заходили в Запустение? — Я дал себе зарок поменьше думать, что ждет нас в проклятом эльфийском лесу, но мысли постоянно возвращались к нему.

Оливер не ответил. Бывший наемник достал трубку, неспешно набил ее и разжег. Его лицо ничего не выражало. Я тоже молчал, ожидая ответа.

— Те, которые возвращались назад, заходили вглубь Запустения самое большее на три-четыре дня пути, — заговорил Фосс, выпустив первую струйку дыма, и пристально посмотрел на меня.

Мне, вору, а впоследствии и пирату, не раз и не два приходилось смотреть в глаза смерти. Я никогда не лез на рожон, не геройствовал, однако старался встречать смертельную угрозу лицом к лицу и с оружием в руках. И всегда риск смерти был ценой большого куша, ведь зря ночная крыса не рискует. Этому учил Старик, благодаря его науке меня приняли за своего на Крабе. Я не боялся гибели, но сейчас стало не по себе. Глазами Фосса на меня смотрела смерть.

— Нам предстоит забраться намного дальше, — негромко произнес он и вновь затянулся крепким табаком.

— Как далеко? Куда?

— Об этом позже, — ответил Фосс и добавил: — Кроме твоей удачи, вор, нам надеяться не на что.

— Она не подведет, — произнес я. Банальные и фальшивые слова, только ничего лучшего в голову не пришло.

— Не подведет, — согласился Оливер.

Уверенности в его голосе я не услышал. Нам предстояло сделать невозможное.

Глава 6

Упырь

Местность вокруг торгового пути постепенно становилась более обжитой. Распаханные поля и фермы встречались все чаще. Число путников на тракте тоже выросло, притом в разы. Мы приближались к большому городу. Рой сказал, что Бранд примерно в четырех лигах отсюда.

За широким перепаханным полем, которое рассекалось дорогой надвое, виднелся частокол очередной деревни. До заката осталось часа три.

— Что за столпотворение? — произнес Фосс, когда подъехали к селению.

До нас долетели звуки перепалки. Толпа крестьян обступила десяток крытых повозок. Размахивая руками, горцы громко спорили с возницами, одетыми в длиннополые старомодные кафтаны. Правда, я бы не стал говорить гномам в лицо, что их одежда не соответствует принятому нынче покрою.

Гномы, а это были именно они, широкоплечими глыбами стояли у своих телег. Рудники в их владениях изрядно истощились, особенно в Седых горах. После поражений прошлых лет им запрещалось осваивать новые месторождения. Конечно, не очень-то проконтролируешь, чем бородачи занимаются в своих глубинах, только все больше и больше гномьих купцов колесило по Сумеречью, скупая ценные металлы и железные слитки хорошего качества. Долгий хребет пересекали единицы из их расы. Бородатые скряги не желали платить непомерные, по их мнению, деньги за пребывание в южных краях. Поговаривали, что лишь Огсбурги не драли с гномов по три шкуры.

— Нет, нет и нет, почтеннейшие. — Громогласный бас старшего в торговой экспедиции гномов перекрыл шум толпы. — Мы чтим ваши обычаи, но наше дело совершенно не терпит отлагательств. Мы немедленно продолжим путь. Прошу вас, уважаемые, дайте дорогу нашим повозкам!

Гном еле сдерживал раздражение, однако ему все еще удавалось подбирать слова и не обрушивать на селян гору отборных ругательств. Кто знает, во что бы вылилась перепалка, случись она сейчас. В людских землях конфликты с местными почти всегда разрешаются не в пользу нелюди.

Крестьяне приметили наше приближение, и внимание большинства из них переключилось на караван лошадей с четырьмя всадниками во главе. Скоро мы подъехали вплотную к собравшейся толпе.

— Это не обычай, милсдарь! — бросил в лицо купца пожилой горец.

Добротное сукно, из которого была сшита одежда старика, выдавало в нем деревенского голову. Но благообразный облик портила козлиная бородка. Не чета гномьему богатству — бороде, опускавшейся густым покровом аж до ярко-зеленого кушака.

— Но, почтеннейший…

— Это закон! — взвизгнул горец и схватил гнома за грудки. — Скоро ночь! Или вы сейчас же пойдете с нами, или будете торчать здесь в своих клятых повозках до самого утра!

Гном побагровел. Десяток его товарищей потемнели лицами и схватились за торчащее за кушаками оружие. Селяне пока не увидели, но вот-вот заметят…

Намечавшееся смертоубийство пресек окрик Оливера:

— Что здесь происходит?

Все смолкли и уставились на Фосса.

Оставаясь в седле, Оливер навис над толпой властным изваянием. С прямой, как меч, спиной, глазами, стреляющими по сторонам молниями, и открытым лицом он, как никогда, походил на воина. Наряд торговца средней руки — невзрачный серый камзол и простой темный плащ — не портил впечатления. Ох, не простым наемником был в прошлом Фоссато; такому, как он, нельзя не довериться в бою.

— Что здесь происходит? — повторил Фосс угрожающе тихим голосом.

Толпа молчала.

— Вот, милсдарь, смотрите! — Голос деревенского головы нарушил тишину. Горец шмыгнул к стремени жеребца Оливера, пританцовывая от нетерпения.

— Куда смотреть? — склонился к нему Фосс.

Крестьянин непонимающе уставился на него, а потом встрепенулся и махнул рукой:

— Там!

Сельский люд расступился. За спинами крестьян на окровавленной простыне лежало тело немолодого человека. Мертвец был одет, вернее, раздет почти донага. Смерть настигла его во сне. Его убили, перерезав горло: шею покрывала корка спекшейся крови.

— Упырь у нас завелся, — сказал деревенский голова. — Третий мертвый с той поры, как четвертого дня схоронили конюха Тантина.

Толпа взволнованно колыхнулась.

— Думаете, это сделал вампир? — Я спешился и направился к мертвому телу. Видал перерезанные глотки и, думается, смогу отличить ножевую рану от следа, оставленного чем-нибудь иным. Может, и не вампир прикончил беднягу.

— Он, милсдарь. — Староста схватил меня за рукав и сразу же отпустил, снова указав на мертвеца: — Его дело!

Крестьяне тотчас все разом заговорили об упырях и старом конюхе, а Фоссато сделал мне предупреждающий знак. Оливер не желал, чтобы я подходил к мертвому ближе. Я остановился в двух шагах от трупа.

— Пока не стемнело, пока нечисть не набралась сил, нужно вскрыть могилу Тантина. — Голос сельского головы снова сорвался на крик. — Ее все одно уже раскопали! Ну же! Идемте! Вы, вы и вы.

Горец поочередно ткнул пальцем в мою сторону, в сторону Фосса и гномьего старшего. Хотя мы приковали к себе внимание почти всех селян, две дюжины крепких сельских молодцов по-прежнему окружали повозки торговцев, не позволяя им тронуться в путь.

— Сюда, милсдарь! Да скорее! Стемнеет скоро! — крикнул крестьянин гному. Тот засопел, но присоединился к Фоссу и Рою, которые направились к простыне с мертвецом.

Шрам остался с нашими лошадьми. Кони беспокойно фыркали, всеобщее возбуждение и напряжение начало передаваться и животным.

— Где ваш священник? — поинтересовался Оливер, разглядывая мертвеца. — Без него ничего не выйдет.

Только он и Акан сохраняли спокойствие в окружавшем нас гомоне. Рой даже довольно хмыкнул, поймав мой оценивающий взгляд, когда поравнялся с гномом. Толстяк не уступал ему в размахе плеч ни дюйма.

— Нет у нас святого отца. Но в соседнюю деревню уже послали, — поспешил уверить деревенский голова и добавил совсем тихо: — Наш-то спился давно.

— Нам надлежит присутствовать при вскрытии могилы, — заговорил Фосс, обращаясь к гному. С первых слов Оливера крестьянин одобрительно закивал. — Мы должны засвидетельствовать, что в земле действительно лежит упырь. Мы не здешние, мы не местные, и мы должны свидетельствовать непредвзято.

— Вот-вот! О том же толкуем с купцами уже битый час! — Горец кивнул козлиной бородкой на гнома.

Торговец глубоко вздохнул и собрался возразить в очередной раз, но не успел.

— Это закон, — надавил на него Фосс. — Закон графства.

— Закон, — подтвердил Акан. — Случайный путник должен свидетельствовать при всех случаях уничтожения нежити и нечисти в Загорье.

Я ожидал, что в ответ на этот довод крыть гному будет нечем. Тот метал взгляды то на Фоссато, то на Роя и мял толстыми пальцами свой кушак. На его бородатом лице явственно читалось, что плевать он хотел на законы графства, но выдать такое вслух гном не решался. В кругленькую сумму влетит.

— Едут! — выкрикнули из толпы.

Все обернулись на дорогу. К деревне рысью скакали шестеро всадников, на четверых из них алели мундиры королевских драгун. Гном обреченно поник.

— Будь по-вашему, — ворчливо произнес он. Первым среди драгунов ехал офицер, спор с ним мог привести к печальным результатам.

Двумя другими оказались посыльный из деревни и священник. По пути сюда их нагнали драгуны. Закон обязывал и военных свидетельствовать о вскрытии могилы. Как потом сказал Рой, одного офицера было бы предостаточно, но офицер велел и нам, торговцам, присутствовать на кладбище.

Упрямство купца с Седых гор взяло верх, и он снова попытался убедить всех оставить его в покое. Мол, повозки не успеют добраться до города затемно.

— Успеют, — отрезал подлейтенант. — Они могут отправляться туда прямо сейчас, а вы, почтеннейший, преспокойно догоните их в одиночку. Этой ночью на тракте будет полно войск, дорога станет неопасной.

Гном сдался.

— Война, господин подлейтенант? — учтиво спросил Оливер.

С момента появления офицера Фосс не демонстрировал свою харизму: лишнее внимание ни к чему. Теперь он просто торговец, знающий, где его место и где место подлейтенанта королевских драгун.

— Ну что вы, какая война! Просто гарнизон столицы покидает Бранд. Новый генерал-губернатор намерен немедленно навести порядок в Загорье и извести всю нечисть под корень. — Офицер состроил откровенно скептическую мину. — Для этого гарнизону Бранда следует рассредоточиться по графству. Во всех городках и крупных селах отныне будут размещены королевские войска.

Сельский голова озабоченно уставился на офицера. Брать на постой драгун или наемников никак не хотелось.

— Войскам приказано выступить немедля. Даже если стемнело, — продолжил драгун. — Чтобы скорее перебраться на новое место, а интенданты потом подтянут все необходимое.

Оливер и Акан отошли в сторону. После короткого разговора Рой направился к нашему каравану. Вместе со Шрамом он повел лошадей в столицу Загорья. Вслед за ними покатили повозки гномов, их старший оставил при себе двух помощников, наказав ждать его у дороги.

— Нам пора, — велел подлейтенант. — Святой отец зовет.

Кладбище располагалось недалеко: по другую сторону от деревни, за оврагом. На окраине погоста горел огромный костер.

Наверное, на кладбище собрались все жители деревни. Мамки держали на руках маленьких детей, а совсем уж немощные старики сидели на заранее расставленных лавках. Горцы вооружились короткими мечами и копьями, у многих имелись луки. За поясами самых зажиточных торчали пистоли.

Простыню с мертвецом положили рядом со свежевыкопанной могилой. Носильщики старались не прикасаться к трупу. В яме темнела крышка крашеного деревянного гроба. Под него уже просунули веревки, чтобы поднять наверх.

Священник встал над мертвым и, открыв молитвенник, принялся читать «За упокой», осеняя труп знамениями. Пространство вокруг вскрытой могилы наполнилось монотонным бормотанием. Горцы повторяли слова молитвы за священником.

Я поежился. Холодно и промозгло. В эту пору темнеет рано, и очень неуютно встречать вечер на кладбище посреди Сумеречья. Даже при большом скоплении людей.

— Кто-то ходит по крыше по ночам, — негромко сказал я. Мы с гномом и Фоссом стояли чуть поодаль от остальных.

— Знаю, — ответил Оливер и тихо выругался. Очень грязно. Набожность в бывшем наемнике отсутствовала напрочь.

Священник дал знак поднимать гроб. Молитва в его устах звучать не переставала ни на мгновение. Селяне замерли, наблюдая, как поднимается грубый деревянный ящик. Аккуратно, словно что-то опасное, его переместили на противоположный от мертвеца край разрытой могилы.

Святой отец подошел к гробу и, переведя дух, произнес:

— Вскрывайте!

Слова молитвы зазвучали вновь.

У меня в горле стоял ком. Губы пересохли.

Покойник лежал перевернутым, лицом ко дну гроба. Веревки на ногах и руках были разорваны.

Фосс выругался снова, теперь уже открыто. Однако этого никто не заметил. Крестьяне сначала хлынули к гробу, а потом попятились на несколько шагов назад. Кто-то крикнул об эльфийском проклятии, заплакали дети, и тут же запричитали бабы. Какого черта они пришли на погост семьями?! Деревенский голова пытался успокоить селян. Но голос потонул в общем гомоне. Его не слышали и не видели.

— Достаньте его, — дрогнувшим голосом произнес бледный священник, — и переверните.

Гном и мы вдруг оказались ближе всех к могиле вампира.

— Ну же! — Священник повернулся к нам. — Скоро стемнеет!

— Во имя всех богов Горы! — Гном осенил бороду знаком древних божеств своего племени. Их имена были едва ли не под запретом, но и священника, и окружающих это сейчас не волновало. Как и откровенно богохульные ругательства, сыпавшиеся из Фосса, словно из рваного мешка. О Харуз, помоги вору! Мое сердце бешено колотилось в груди.

Сзади раздался лязг металла. По приказу белого как полотно подлейтенанта драгуны торопливо заряжали аркебузы. Сам офицер держал в обеих руках по пистолю. Неожиданно это приободрило. Гном взял упыря за ноги, я и Фосс — за руки. Молитва священника зазвучала громче.

На лбу выступила испарина. Тело вампира было не окоченевшим, а теплым, как у живого! Мы положили упыря прямо перед святым отцом.

— Он не холодный, — прошептал Оливер. Наемник тоже заметил.

Я оглянулся. Из деревенских разбежалось больше половины, сейчас на кладбище остались только мужчины.

Священник подозвал старосту:

— Принесите вилы и найдите с десяток крепких парней. Да посмелее!

Снова зазвучала молитва, теперь уже короткая. Церковник трижды плеснул на вампира освященной водой и распорядился крепко держать широко раскинутые ноги и руки упыря, а горло придавить к земле двузубыми вилами.

Я думал, что мое сердце сейчас выпрыгнет, когда всем весом навалился на левое плечо вампира. Каждую конечность нежити удерживало по два человека. Оливер вонзил отполированные деревянные зубья вил глубоко в землю над горлом вампира.

— Молитесь! — Голос разнесся далеко над кладбищем. Горцы застыли немыми изваяниями. — Молитесь во имя Бога Отца и Бога Сына! Во имя надежды на спасение!

Подошедший к священнику крестьянин подал двухфутовый осиновый кол и деревянный молоток. Святой отец приставил кол к сердцу упыря.

— Во имя надежды на спасение! — что было сил закричал церковник и ударил молотком по осиновому колу. Дерево вошло в мертвую плоть на несколько дюймов. Хлынувшая кровь брызнула на лицо священника.

— Во имя Господа нашего!..

Вампир вдруг резко дернулся, туловище сильно выгнулось. Упырь едва не вырвал конечности из захвата державших его людей. Силы ему было не занимать, и, будь нас двое или трое, нежити удалось бы подняться. Вампир зашипел по-змеиному и замотал головой из стороны в сторону. Фосс давил вилами на шею нежити, не давая освободиться.

Удар молотка загнал осиновый кол в сердце вампира на четверть.

— Проклинаю тебя, исчадие ада! Изыди в преисподнюю! — Священник ударил молотком в третий раз.

Вампир перестал биться головой о землю. Оскалив рот с острыми желтыми клыками, упырь испустил долгий протяжный рык, полный злобы и тоски. Глаза без зрачков с почерневшими белками не отрывались от меня. Такого леденящего ужаса я не испытывал никогда. Вампир дернулся еще раз и затих.

— Держите его!

Священник достал кинжал с широким плоским лезвием. Неумело, пачкаясь в крови, церковник отделил голову упыря от тела.

— Теперь этого! — Священник махнул на ночную жертву. — Скорей! Солнце вот-вот зайдет.

Мы навалились на труп. Святой отец повторил обряд. На сей раз мертвый вел себя, как и положено мертвецу, но осиновый кол был забит, а голова отсечена.

— Тащите их в огонь, — велел священник деревенскому голове. Он был весь в крови, словно неумелый мясник, вид церковника внушал страх. Наша одежда тоже пострадала, было очень неприятно осознавать, что на тебе кровь нежити. — Спалите их дотла!

Крестьянин часто закивал и принялся отдавать распоряжения своим.

— Где еще двое уморенных вампиром?

— Так здесь же, святой отец, — засуетился деревенский голова и повел нас к двум свежим могильным холмикам.

— Вы не разрыли их, — со стоном произнес священник.

— Да как же… Да мы же… — Горец не знал, что сказать.

— Копайте, — устало произнес церковник.

На небе стемнело, а ночью копать могилы упырей не принято. Крестьяне растерянно смотрели на голову.

— Копайте! — напустился на них священник. — Или утром здесь появятся новые живые мертвецы!

Оливер невесело посмотрел на меня: все только начиналось. Два вампира ночью на кладбище — это слишком много даже для Сумеречья. Я непроизвольно проверил, на месте ли мое оружие. Два кинжала, два пистоля и бракемарт при мне. Фосс одобрительно крякнул и тоже осмотрел свое снаряжение.

— Жгите как можно больше факелов! Больше света! — командовал священник. — Разрывайте могилы по очереди. И пускай соберется как можно больше людей, от множества молитв их сила слабеет.

Крестьяне окружили две свежие могилы плотным кольцом. Десятки горящих факелов давали много света, и темнота отступила далеко за спины, но робеющие мужики никак не решались приступить к делу. Зазвучавшая молитва заставила наконец копать. Охрипшему голосу священника вторила крестьянская многоголосица. Скоро послышался стук металла о крышку гроба. Разрыв яму пошире, четверо смельчаков прыгнули вниз, чтобы поднять гроб.

Я задержал дыхание.

— Святая Матерь! — раздался снизу удивленный возглас.

Однако церковник отвлекаться не стал. Молитва не умолкала. Что там такое?

— Поднимайте, поднимайте! — торопливо велел голова.

Из ямы показалась голова рыжеволосого горца. Его лицо выглядело обескураженным, но отнюдь не испуганным. Крестьянин вылез наверх и принял деревянный ящик. Широкоплечий детина один втащил его к ногам священника.

— Очень легкий, — ровным голосом произнес рыжий. Дыхание крестьянина не выдавало в нем человека, только что ворочавшего тяжести.

— Поди ж ты, — пробормотал гном. — Неужто пуст? Я мешками и сам поворочал, и со стороны насмотрелся. Один человек гроб с телом так не подымет.

Слова гнома встретили тишиной.

— Сбивайте крышку, — велел священник.

Гроб был пуст.

Если пару минут назад казалось, что на кладбище стояла тишина, то теперь она сделалась продолжением черного ночного неба и тяжело опустилась на плечи каждому. Вампир на свободе, где-то здесь, рядом. Крестьянская толпа взорвалась криками и спорами, многие тут же поспешили к домашним.

Когда суматоха улеглась, рядом с могилой осталась едва ли пятая часть крестьян во главе с их старостой.

— Нужно выкопать второй гроб. — Он нерешительно обратился к священнику. Тот молча устало согласился.

Второй гроб подняли наверх очень быстро. Он также оказался пуст.

— Два кровососа разгуливают по округе, — констатировал Фосс. — Пошли, Гард, нам нужно нагонять наших. Да внимательней смотри по сторонам, эти твари могут быть где угодно.

Наемник не шутил.

— Почему ты не пустил меня осмотреть труп на дороге? — спросил я. Хотелось заговорить, чтобы сбросить напряжение! — По сравнению с откопанным первый мертвец совсем тихий.

— Не нужно подставляться лишний раз, — произнес Фосс.

— Погодите, почтеннейшие! — окликнул нас гном. — Вы же в Бранд направляетесь?

— Туда.

— Позвольте составить вам компанию. Со мной еще двое.

Фоссато не возражал. Я тем более. Впятером ехать по ночной дороге лучше, чем вдвоем.

Мы торопливо зашагали к деревне, однако быстро покинуть растревоженное и гудящее как улей селение не удалось. Староста нагнал нас, когда уже вскочили на лошадей. Пока не исполнены все формальности освидетельствования упырей во время обряда уничтожения нежити, отправляться нельзя. Горец тщательно вписывал наши имена, род занятий и цель путешествия по Загорью в «Деревенскую книгу».

Почерк у него был отменный, но как же медленно он писал! Еще пропустили вперед драгунского офицера. Куда нам, торгашам, до дворянина! Мы безропотно ждали, даже гном.

Наконец мы оказались свободны. Над миром стояла глубокая черная ночь. Пятеро всадников направились в неуютную темноту. Я поежился. Было страшно: все-таки во взбудораженной деревне нас окружало множество людей, свечи и факелы, а тут… Однако ни Фосс, ни гном ни в какую не желали дожидаться утра.

Мы скакали тесной группкой, напряженно вслушиваясь и всматриваясь во мглу. Какие-то звериные рыки неотступно следовали за нами. Огни деревни давно исчезли позади.

— Скорее! — Фосс пришпорил своего жеребца. Мы не отставали.

За нами кто-то бежал. Или что-то? Я потянулся к магии, обострил слух. За нашими спинами определенно раздавался топот. Мои спутники не могли ничего слышать, но я знал, что нас преследуют. Что там за тварь?! Я устал от страха за эту долгую ночь.

— Давайте поднажмем! — крикнул я.

Оливер обеспокоенно посмотрел на меня. Наемник прекрасно знал о моих воровских талантах. Догадался ли он о чем-то?

Теперь я различал за спиной не только топот. Сзади едва слышно заплакал ребенок. Откуда, дьявол побери, здесь ребенок?! И топот определенно догонял нас.

— Там! — крикнул один из помощников гнома. — Я видел там человека! Он стоял у деревьев!

Гном указывал куда-то в темноту позади нас. Не сговариваясь, мы пришпорили лошадей. Безумная скачка по ночному тракту продолжилась! Только бы животное подо мной не споткнулось, не упало! Или под кем-нибудь еще. Оставлять здесь живую душу — значит обрекать ее на смерть либо на что-то похуже.

Неожиданно впереди на дороге появился свет. Множество огней прогоняли ночную мглу. Это шла пехота, о которой говорил драгунский офицер. Мы устремились навстречу нашему спасению и едва не налетели на десяток всадников, двигавшихся впереди пехотинцев в полной тишине и темноте. Разведка!

Никогда бы не подумал, что буду рад отборной ругани в свой адрес!

Отряд не сильно большой, сотни две пикинеров. Наемники из Кантонов. Фоссато поведал, что их черно-желтые полосатые куртки стоят уважения. Флаг с тремя осами принадлежал одному из самых известных отрядов Большого Орнора. «Осиная дружина»! Вот уже пять лет они, несколько тысяч «ос», удерживали Арнийское Сумеречье в повиновении. Кроме нескольких сотен драгун, других королевских войск в Загорье не имелось. Не считать же надежной опорой короля стражу городков из местных горцев! Но четыре тысячи «ос» — этого вполне достаточно для спокойствия графства.

Злые из-за ночного марша солдаты громыхали коваными сапогами на юг и отпускали скабрезные шуточки про пятерку тупых торговцев, разгуливающих в ночи без мамочки. Да трое из них вообще гномские шлюхи! Каждый приличный человек знает, что у гномских баб растут бородищи до самой до той.

До моих спутников похабные слова солдат не доносились. Я же не собирался окорачивать шутников, не дурак переть против сотни рыл, да и не до того сейчас. Я явственно ощущал на себе разочарованный голодный взгляд. Преследователь нас едва не догнал.

Дальше до самого Бранда нам постоянно встречались новые и новые роты, шедшие на юг. Среди них были даже красные мундиры драгун.

— Кого же новый генерал-губернатор оставляет в городе? — подивился Фосс.

У самого Бранда разминулись с лучниками. Белая кость, как сказал Оливер, лучшая часть «Осиной дружины». Аркебузы и пушки давно грохотали по Орнору, но никакая аркебуза не сравнится в скорострельности и дальности поражения с пятифунтовым тисовым луком из Зеленых Кантонов. Аркебузу можно вручить любому лапотнику, и через неделю муштры из него получится годный стрелок. Ведь и прицеливаться не надо, заряжай да пали, куда капрал гавкнул, а луком нужно владеть с детства.

Кроме наемников и городской стражи, на окраине столицы Загорья уже почти никого не было. Мы прошли через ворота в деревянном частоколе на земляном валу и углубились в посад. Там распрощались с гномами и затем въехали за каменные стены самого города. Постоялый двор «У кота», куда направлялся наш караван, размещался в нижнем Бранде. Так здесь назывались купеческие кварталы на южной и восточной окраинах города.

Когда я устроился в чистой постели, на крыше раздались шаги. К дьяволу! Я уже почти привык, что кто-то разгуливает по ночам над головой. Сон пришел быстро.

Глава 7

В Бранде

Улица, петляя, шла вниз с небольшим уклоном. Бранд раскинулся на огромном пологом холме. Разросся город очень давно, задолго до появления в Загорье арнийских чиновников. Поэтому тут не было прямых улиц и площадей, очерченных в границах правильных форм, как в многочисленных Приютах. Оживленные проулки разбегались в разные стороны совершенно хаотично, и чем дальше от главных улиц и городских площадей, тем сильнее они сужались.

Все, как в других старинных городах Большого Орнора. Я ощущал себя как дома на этих тесных городских тропах.

Торговля в Загорье процветала, богател и главный город графства. Бранд очень напоминал мне Лерпо, сразу даже не скажешь, чем именно. Внешне этот город никак не походил на города Семиградья. Ни архитектурой домов-крепостей, таких же массивных, с тяжелыми ставнями на окнах и крытыми дворами, как во всем Загорье. Ни одеждой горожан. На юге больше красок и меньше меха, а кожи нет вовсе. Здесь же, на севере, преобладали куртки темных цветов из дубленой кожи, отделанные мехом. Причем подобным образом облачались не только горцы.

Бранд казался большим плавильным котлом, в котором смешались люди из всех возможных земель и мест. Вероятно, именно этим данный город, расположенный в опасном и неприветливом краю, напоминал мне Лерпо. Мою вторую родину, где о камни десятков причалов плещутся волны теплого и ласкового моря. Здесь также бойко торговали; на центральных улицах не стихал шум и гам. Народ толкался локтями, ругался, звенел монетами в кошелях. Рай для вора.

А ночью Бранд замирал, с тревогой прячась под крепкими крышами, и вдоль фонарей с наступлением темноты проходили лишь усиленные отряды стражи. Арбалетчики и пикинеры из дежурных караулов были единственными, кто решался выйти на улицу после заката солнца. Люди боялись, и отнюдь не работников ножа и топора. Ночной разбой в Бранде давно вымер, причем в прямом смысле этого слова. Вор или грабитель часто не доживали до утра, как и любой другой горожанин или гость города, который вздумал бы прятаться по подворотням. Три ночи, как прибыли в Бранд, и каждое утро слышали рассказы о новых жертвах упырей.

Местные осеняли себя знамениями и делились новостями. В последнее время вампиры как с цепи сорвались. По приказу епископа вскрыли все свежие могилы на городском кладбище и учинили трупам «вампирскую мессу», но упыри не унимались. Горожане кряхтели и снова осеняли себя знамениями. Горцы отличались искренней набожностью, чего давно не увидишь в южных королевствах.

Сумеречье накладывало на Бранд и другой отпечаток. Повсюду много нелюдей. Гномов из торговых экспедиций сновало столько, словно все их шахты истощились разом. Бородачам отвели целый квартал, куда в обязательном порядке селили всех пришлых с Бурых, Седых или Железных гор, как бы те косо ни глядели друг на друга из-за вековой вражды.

Еще больше в толпе шагало орков. В среднем они на полголовы выше людей. В Большом Орноре орков осталось немного, и все их малочисленные селения находились к северу от Долгого хребта. Племена орков изрядно проредили в стародавних войнах с южными королевствами, которые разделили между собой земли нынешнего Сумеречья.

С тех пор оркам отвели самые скудные наделы на границе с Запустением. Пересекать Долгий хребет этому племени запрещалось категорически. Разве что в клетках. Преступников-орков часто продавали на юг, в цирки или зоопарки. Южане всегда восторгались подобными «экспонатами». У меня это вызывало отвращение, близкое к тошноте.

По юности я однажды открыл клетки с орками в зверинце Лерпо, чтобы те смогли сбежать. Но лучше бы им оставаться за решетками: пойманных казнили на потеху публике с необыкновенной жестокостью.

Я не мог ответить тогда на вопрос, зачем вскрыл замки на орочьих клетках. Старик говорил, что во мне играет кровь их расы, но я точно знал, что нет более свирепых бойцов на пиратских кораблях, чем добравшиеся до Краба северные орки. С их бесшабашной боевой яростью не могли сравниться даже их вконец одичавшие собраться — орки из чащоб Зеленого Орнора.

Сумеречье давало оркам относительную свободу. Королевским чиновникам не было до них никакого дела, и, кабы те не нанимались в купеческую стражу или не занимались контрабандой, об их племени давно забыли бы. Орк не существует, пока не пересек горы, или не присоединился к мятежу, или не нарушил закон. Для местных бюрократов, разумеется.

Но на улице не заметить орка трудно. В гордых осанках и прямых взглядах ощущались звериная уверенность в своих силах и решимость принять любой вызов. Война и тяжкие потери пошли на пользу орочьей расе. В лишениях выжили только сильные духом и телом. Поэтому их старались не задевать и лишний раз не беспокоить. Любой конфликт с орком разрешался не в пользу последнего, как происходило и при столкновениях с гномами. Только стражу попробуй дождись — днем городская охрана не баловала своим присутствием, а вооруженный до зубов орк мог внезапно оказаться рядом.

Несколько раз мне встречались и эльфы. На каждого из них был надет ошейник с указанием имени хозяина. Во всем мире осталось совсем мало эльфов, и в любом краю их жизнь — это доля рабов. Встреченные мной в Бранде эльфы являли собой забитых жалких существ с потухшими безжизненными взорами. Бессмертие в ошейнике раба могли выдержать только окончательно поставившие на себе крест. Те, кто не в силах принять смерть от собственной руки. Орки стали железными, эльфы рассыпались в труху.

Глядя вслед поникшей сутулой фигуре с корзиной яблок на плече, я мысленно спрашивал себя: эта ли раса сотворила чудеса, о которых сегодня ходят легенды? Могли ли они пожертвовать собой и наложить на свои леса проклятие, родившее Запустение?

До Бранда мне довелось встретить только одну представительницу расы перворожденных. Слепую эльфийку в таверне Кампо. За три дня в столице Загорья я увидел еще нескольких, и все они смотрели на мир погасшими и безвольными взорами. А ведь еще недавно я хотел развлечься с эльфийкой, да хорошо, что не получилось. Женщина с пустотой вместо души удовольствия не доставит.

Акан рассказал, что город славится не только постоялыми дворами, но и публичными домами. В городе имелось целых два квартала с пикантными заведениями. С проститутками на любой вкус и кошелек и эльфийками для клиентов с самыми завышенными запросами.

Впрочем, в постель к перворожденной я не попал лишь по стечению обстоятельств. В публичном доме, который навестил по наводке Роя, мне досталась совершенно обычная куртизанка рода человеческого. Красивая, ухоженная — притон был не из дешевых, я всегда брезговал недорогими шлюхами, — но вовсе не эльфийка. Их там не оказалось.

Мой выбор чем-то неуловимо напоминал племянницу кардинала Антуана. В комнате с проституткой я представлял, что обнимаю Алису Кайлер, и мне это нравилось.

Все время после того, как мы покинули замок Сош, я испытывал смутное ощущение, что девушка где-то рядом. С удовольствием вспоминал дни, которые провел, общаясь с Алисой, и однажды поймал себя на том, что глупо улыбаюсь, думая о ней. Конечно, это не любовь, подобное случалось и раньше. Увлечение. Я никогда не противился новым романам, ведь небольшое амурное приключение делает жизнь краше.

Из-за угла показалась лавка портного, там должен быть мой готовый заказ. Я тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение. Снова преследовало чувство, что племянница Антуана где-то поблизости.

Хозяин ателье вернул мне привычный облик. Портной одел меня почти во все черное. Черный камзол и такого же цвета шляпа с широкими круглыми полями. Прямые штаны заправлены в невысокие сапоги с мягкой подошвой и почти без каблука. За спиной висел длиннополый угольно-темный плащ, закутаешься в него ночью — и бесформенную тень не примут за человека. Все черное, кроме белой рубашки. Без модных кружев вокруг шеи и на руках, какие я никогда не терпел. Снежную ткань почти не видно под камзолом.

Мою прежнюю одежду купца средней руки туго упаковали в сверток, который я вручил сопливому мальчишке. За серебряную монетку я бы мог нанять носильщиком взрослого бугая, но уж больно жалостливый вид имел голодный пацан. Теперь на его столе целую неделю будет еда.

Было неприятно носить одежду, испачканную кровью упыря, и по-хорошему ее следовало бы сжечь. Однако я получил прежние шмотки за деньги Фосса, поэтому решил поинтересоваться у него, что с ними делать. Хотя кому они нужны? Я бросил взгляд за плечо. Счастливый из-за нежданного заработка малец следовал за мной. Лучше дам ему целый золотой, от меня не убудет.

Мы должны были отправиться к Запустению со дня на день, и Николас Гард, ночная крыса, не мог идти на дело, не облачившись в черное. Фарт для вора, как жизнь. Фарт — это все то, что сопутствовало при прежнем успехе. Черная одежда привычного покроя сидела как вторая кожа. Я довольно замурлыкал глупую веселую песенку из прошлого. Портному был заказан наряд из дорогой и толстой шерсти, ведь по эту сторону гор зима всегда долгая и холодная. Пощупал ткань плаща: плотная, поможет согреться и спрятаться от ветров.

Чтобы не выделяться из толпы, обвешался оружием. Два кинжала, два пистоля, бракемарт. В сапоге спрятан метательный нож. Я всегда хорошо вооружался, идя на рисковое дело. Однако разгуливать настоящим ходячим арсеналом оказалось не слишком привычно, хотя так даже лучше. В Загорье с оружием не принято расставаться, а с ним, конечно, уютней и безопасней.

Мы пришли к постоялому двору «У кота». Под присмотром слуги мальчишка поднял сверток в комнату, которую я делил с Оливером, и с округлившимися как блюдца глазами получил от меня полновесную золотую монету. А я устроился на лавке в дюжине шагов от наемника и его собеседников. Напротив Оливера сидели гном и эльф. Лица всех троих были весьма серьезны, а тарелки и кружки с элем почти не тронуты. Колоритная компания вела непростой разговор.

Сразу бросилось в глаза, что этот эльф кардинально отличался от встреченных ранее. В его взгляде сохранилась жизнь. Осанка выдавала в перворожденном воина, движения говорили об охотнике. Эльф был с ошейником, но при этом с оружием. Я заметил длинный классический эльфийский лук и утяжеленную рапиру с широким клинком, каким наносят рубящие удары. Эльф и гном оделись по местной моде и практически одинаково: куртка, широкие, почти как шаровары, штаны, высокие сапоги.

Рядом со мной устроился Рой. Усаживаясь, Акан почесал недельную щетину. Он поспорил с Джоном, что отрастит приличные усы и бородку за два месяца. Они надеялись вернуться из Запустения!

— А ты приоделся.

— Кто они? — спросил я.

— Твои новые няньки. Будут тебя оберегать! Оливер как будто уже столковался с ними.

— Что-то не похоже, — возразил я.

Гном мотнул густой бородой и встал из-за стола.

— Сейчас Фосс посулит больше, — ухмыльнулся Рой и, потребовав эля у пробегавшей мимо служанки, продолжил: — Всегда так. Барамуд и Крик никогда не соглашаются с первоначальной ценой, сколько ни предложи. Но с ними уже велся разговор, идти они согласны. Спорят об оплате.

Оливер действительно сделал успокаивающий жест и предложил гному снова сесть на лавку. Эльф лениво посматривал то на кипевшего праведным гневом гнома, то на Фоссато. Торгуются. С гномами иначе дел не ведут.

— Барамуд и Крик. Кто из них кто?

— Криком зовут эльфа. Поговаривают, что угодил в плен еще в Первую эльфийскую. Только он про это не расскажет. Долгие разговоры не жалует. — Рой отхлебнул принесенного эля и довольно цокнул языком. Напиток в таверне отменный. — Крик немой, без языка. По слухам, в плену и вырвали.

— Отчего тогда «Крик»? — Я отрицательно покачал головой служанке. Пить и есть не хотелось.

— Никто не знает, — ответил Акан. — «Криком» его называет гном. Барамуд — хозяин эльфа, но на деле и не поймешь, кто из них раб, а кто господин.

Рой опорожнил кружку и потребовал еще. Толстяк неуемно поглощал эль и ничуть не хмелел.

— Не советую спрашивать гнома, зачем он прикупил эльфа и почему тот «Крик». — Рой попробовал сделать лицо посерьезней, что у него всегда получалось скверно. Выдавали вечные смешинки в глазах.

— Откуда он? — спросил я, кивнув на гнома. Тот уже довольно откинулся на спинку лавки и согласно поддакивал бывшему наемнику. — С Железных, Седых или Бурых гор?

— Второй вопрос, который не стоит задавать Барамуду, — заулыбался Рой. — Он изгой. Видишь кольцо в ухе?

Я попытался различить, но длинные, наполовину седые волосы все прятали. Седина у их расы означала весьма почтенный возраст.

— Почему, тоже не спрашивай. Это третья запретная тема. Видал я одного малого, которого Барамуд хорошенько отходил за назойливость. Кулаки-то у него пудовые!

— В остальном милейшие люди! — ехидно заметил я.

Горец засмеялся, шутка ему понравилась. Смеялся он всегда заразительно. Милашка, принесшая эль, тоже захихикала. Акан благодушно посмотрел на нее, отхлебнул эля из новой кружки, довольно причмокнул и заговорил вновь:

— Сколько ни выведывали, другие гномы тоже не знают, почему он стал изгоем. Они вообще не помнят соплеменника с таким именем и уклоняются от дальнейшего разговора, что, разумеется, очень и очень странно. Барамуд и Крик появились в Сумеречье не столь давно. Откуда явились, тоже никто не знает, но они уже заслужили репутацию лучших контрабандистов и следопытов. Забираются в Запустение дальше всех других.

— Эту парочку ждем последние два дня?

— Будет еще один. Зовут Манроком. Но привычней для него и остальных прозвище Морок. Он орк.

— Орк? — почему-то удивился я. Хотя чего здесь странного? Орк, следопыт, Сумеречье и Запустение. Обычное дело в северных краях.

— Вождь клана. С нами он идти не собирается. Сказал, что не дурак.

— В самом деле, не дурак, — согласился я.

— Скоро увидим, дурак или нет. Фосс сделает ему предложение, от которого тот не откажется. А если откажется, будет дураком. Он не хуже тех двоих, а с нами должны идти лучшие. Нам предстоит невозможное.

Горец сказал фразу, которую мы повторяли слишком часто. С недавних пор слова о невозможности нашей миссии будили во мне раздражение. Я уставился на Роя, думая, как бы огрызнуться похлеще. Однако перехватил взгляд горца и посмотрел в сторону Фосса, наше внимание переключилось на переговорщиков.

Гном и эльф покидали заведение. Попрощавшись с Оливером, они направились к выходу, взоры обоих были прикованы ко мне. Смотрели вызывающе и явно оценивающе. Пальцы Крика затанцевали, воспроизводя неизвестный мне язык жестов. Барамуд нехорошо на меня покосился, а эльф, явно довольный реакцией хозяина, нахально усмехнулся. После, не оборачиваясь, они вышли на улицу. При этом Крик похлопывал гнома по плечу. Никак не похоже на подобающее для раба поведение.

Когда я не понимаю кого-то или не могу увидеть логику в чьих-то действиях, возникает подозрительность.

— Почему мы идем туда? — спросил я, заняв освободившееся место напротив Фосса.

— Странный вопрос, — удивился наемник и посмотрел на такого же озадаченного Роя, пристроившегося рядом.

— Что тобой движет, заставляя идти в Запустение? Жажда наживы? Страх? Или что-то другое? — Я заговорил тихо, едва слышно. Я мог говорить открыто, не боясь подслушивания. Гул заполненной таверны превращал любой разговор в приватный. Однако с привычкой так просто не расстаться. Вор не любит рассуждать о деле в полный голос.

Фосс пристально поглядел на меня, но я не дал ему ответить, потому что знал, что он скажет:

— Я обязан вашему Хозяину жизнью и отплачу сполна, клянусь Харузом! Полагаю, вы тоже имеете собственные железные обязательства перед ним, и Джон — наверняка. Что-то, что перекрывает риск смерти и страх за свою жизнь.

— Допустим, — произнес Фоссато.

— Мы идем на невозможное. Все в одной лодке, — продолжил я, состроив кислую мину. Опять это невозможное! — Но гном и эльф отправляются с нами ради денег! Я не верю, что есть кто-то, кто готов продать свою жизнь за монеты. На сумасшедших они тоже не тянут, и кто они вообще такие, также никто не ведает. Я не доверяю им!

— Ты в самом деле так думаешь?

— Именно. Наша затея практически безнадежна. Не могу поверить, что собственная жизнь стоит меньше, чем чьи-то деньги!

Я не лукавил. Мысль о Барамуде и Крике рождала тревогу. Было в них что-то неестественное; я не мог понять, что именно. Это настораживало, и дело даже не в том, что, по всеобщим представлениям, эльфы и гномы не переносят друг друга. В них отталкивало нечто иное.

— Больших денег, — пробормотал Рой. Кажется, мои слова заставили его задуматься.

— Очень и очень больших денег, — добавил Фосс. — В любом случае это не мое решение. Хозяин искал лучших из лучших, и он их нашел. Тех, у кого есть хотя бы мизерные шансы забраться туда, куда раньше не заходил никто. Потом, мы уповаем на удачу лучшего вора нашего мира. Твою, Гард. И на твоего Харуза тоже. — Фосс смочил элем пересохшее горло: — Но повторюсь. Сначала нам нужно пробраться в самую глубь Запустения. Крик — единственный следопыт из эльфов. Лучше его старых лесов не знает никто из перворожденных. Джон ходил в Запустение, наверное, уже сотни раз. Только он и в подметки не годится Крику.

— Я тоже был долгое время ходоком. Так у нас в деревнях кличут следопытов. До встречи с Хозяином… — Рой вдруг закашлялся и озабоченно поглядел на Фосса. Каждого из нас к Антуану привела кривая дорожка. — Поверь старому следопыту. Крик самый лучший.

Слова горца озадачили меня. Вид вечно благодушного толстяка никак не вязался с образом следопыта, крадущегося по Запустению. Впрочем, и на тюремного надсмотрщика Акан тоже не походил. «У всех нас своя извилистая тропинка», — снова подумалось мне.

— В любом случае, — Фосс слега хлопнул ладонью по столешнице, подводя черту в споре, — решение об участии гнома и эльфа в нашей экспедиции принято давно и не нами. С ними все обговаривалось заранее. Сейчас их нужно брать с собой или убивать.

Оливер не шутил.

— И потом, — продолжил он. — С момента, когда мы покинули замок Хозяина, связь с ним не поддерживалась. Никто не должен знать наш маршрут.

Сдавшись, я разочарованно вздохнул. По договоренности с Антуаном я подчинялся Оливеру во всем. До тех пор, пока не окажемся у стен логова рыцарей Грааля.

К нашему столу подошел Шрам. Он не показывался с самого утра.

— Я привел Морока.

Размахом плеч и ростом орк уступал большинству своих соплеменников. На Манроке была распахнутая куртка; за широким вырезом рубахи виднелась не слишком широкая, я бы даже сказал, впалая грудь. Но внешний облик вождя являлся обманчивым. Он относился к той породе мужчин, у которых за внешней слабостью прячется внушительная физическая сила. Орка словно сплели из тугих натянутых мускулов без капли жира. Таких, как он, называют солью земли.

По меркам своей расы орк имел средние телосложение и рост. На обветренном скуластом лице застыло сосредоточенное выражение. Чуть тронутые сединой виски выдавали средний возраст. Орки живут столько же, сколько и люди.

За спиной висел изогнутый орочий меч. На Крабе мне довелось видеть, какие страшные рваные раны оставляет его зубчатое лезвие.

— Рад видеть тебя, Морок! — вставая, произнес Фосс. Как показалось, его слова звучали искренне.

— Я тоже. Мир и тепло вашим очагам, Оливер и Акан.

Манрок также тепло улыбнулся, с его лица исчезла каменная собранность. Прежде он определенно вел дела с доверенными людьми Антуана.

— Садитесь, — предложил Фосс Шраму и Мороку. — Помню, ты не любишь долгих разговоров, поэтому сразу приступим к делу. Я все привез.

Лицо орка вновь стало сосредоточенным. Манрок вопросительно посмотрел на меня. Фосс дал знак, что при мне можно говорить. Присутствие Джона вопросов у орка не вызывало. Значит, как я и догадывался, следопыт из Арнии был связан с Антуаном уже давно, и ему в экспедиции тоже стоит доверять. Несмотря на наши недружественные отношения. Доверять относительно конечно же, примерно как Фоссато и Рою или даже меньше, но удара в спину в проклятом лесу можно не бояться.

— Я бы хотел взглянуть на них, — сказал Морок. — Вы здесь остановились?

— Идем. — Фосс повел нас наверх.

В комнату, которую я делил с Оливером, накануне подняли один из ящиков с мушкетами. Многие торговцы поступали подобным образом, дабы скрыть от посторонних глаз переговоры, сопровождающиеся демонстрацией своего товара. Остальные ящики и тюки хранились под замком в складской пристройке с отдельными секциями. Каждый уважающий себя трактир Загорья состоял из жилой части с номерами, обеденного зала, конюшни и складских ячеек. Разумеется, не считая кухни и хозяйского крыла.

— Мы привезли не пять десятков, — произнес Оливер, открывая дверь нашего номера.

— Сколько? — Морок напрягся. — Меньше?

— Больше. — Фосс закрыл за нами дверь. Не поднялся лишь Джон. Арниец заявил, что с элем ему интересней, но я уловил еле слышное бормотание за спиной: «Меньше знаешь, крепче спишь». Не скажешь, что Шрам был не прав.

— Сколько? — повторил орк.

— Полторы сотни.

На несколько мгновений в комнате повисло молчание.

— Я хочу посмотреть поближе, — прервал молчание Манрок. — А потом спрошу, чего тебе надобно. Но, думаю, я знаю, что именно, и вряд ли соглашусь.

— Как знаешь.

— Только, — в словах Морока прозвучала плохо скрываемая угроза, — пятьдесят штук мои. Я выполнил свою часть уговора.

— Это сомнению не подвергается, — спокойно ответил Фосс.

Наемник сорвал пломбу и вскрыл ящик, стоящий в дальнем от окна углу. Внутри, в щедро насыпанных опилках, лежал продолговатый сверток из хорошо промасленного холста. Морок бережно, как дитя, достал его и развернул на столе.

Оружие было без отделки. Зато качество стали и дерево приклада говорили о настоящем произведении оружейного искусства. Длинный ствол явно превосходил по калибру любую аркебузу. Бросилось в глаза, что мушкет весил тяжелее привычных ружей. Рядом с ним лежали металлические двузубые вилы на деревянной ножке с заостренным железным штырем в нижней части. Замок мушкета выглядел необычно. Той ночью, у таможни, я не придал особого значения устройству мушкета, и сейчас меня терзало любопытство.

Век фитильных аркебуз стремительно приближался к концу. Три человеческих поколения назад появились первые колесцовые замки, и почти сразу же исчезли пистоли с фитилем. Однако аркебуз старого образца в мире оставалось еще очень и очень много. Особенно в таких медвежьих углах, как Загорье. Только оружие в руках орка было снаряжено не колесцовым замком.

Орк примерился к мушкету. В его руках оружие не выглядело столь уж большим. Манрок водил стволом из стороны в сторону и довольно щурился. Положив мушкет обратно на холст, орк провел пальцем по замку.

— Кремневый, — благоговейно произнес он. Замки, выполненные по новейшей технологии, мало кому довелось видеть, тем более опробовать на деле. — Подобных в Сумеречье нет.

— И не только здесь, — произнес Фосс. — Мушкетов очень немного во всем Большом Орноре, а кремневых и подавно. В колониях таких и вовсе не сыщешь.

Орк с видимым сожалением прикрыл мушкет холстом и подошел к Оливеру. Едва Манрок обернулся к наемнику, Рой подмигнул мне и потер ладони за спиной вождя.

— Все припасы и лодки, о которых мы уговаривались, собраны и ждут тебя и твоих людей у моей родовой стоянки. Это цена пяти десятков мушкетов. Ты хочешь, чтобы я вместе с соплеменниками отправился на верную смерть ради еще одной сотни ружей? Пусть даже таких?

— Мы идем не за смертью, — возразил Оливер.

Орк смотрел на него с нескрываемым сомнением.

— И ты тоже пойдешь. Ты и четверо твоих лучших ходоков.

— Нет! Об этом разговор уже шел. Не затевай его снова. Повторяю, нет! — Орк повернулся спиной к Фоссу и двинулся к двери. В речи Манрока звучало явное раздражение. — Я спускаюсь вниз. Хочу получить свои ящики немедленно.

— Сто пятьдесят кремневых мушкетов, — проговорил вслед орку Фосс. Его речь была спокойна, но слова падали с незыблемой решимостью повернуть ситуацию в свою пользу, — и еще столько же с колесцовым замком. Вдобавок тысяча колесцовых аркебуз. Порох, припасы к ним и мушкетам в любом количестве. Сколько назовешь! Хватит на три или четыре таких клана, как твой.

Развернувшись, орк оперся плечом о стену. Его пальцы вцепились в поясной ремень, горящие глаза буравили наемника. На лице застыла непроницаемая маска.

— Это все? — негромко произнес он.

— Чего ты хочешь?

— Пистоли, клинки, арбалеты. Лошади!

— Уверен, мы сможем прийти к разумному соглашению. Сколько?

Вместо ответа орк вдруг сменил тему разговора. Вернее, мне так показалось сначала.

— Три Снежных луга. Что вы знаете о них? — спросил Манрок.

Мы непонимающе переглянулись.

— Когда еще не разразились войны с гномами и эльфами Большого Орнора, армии ваших королей, четырех псов, разгромили орков. Тогда в нескольких сражениях пали лучшие воины моего народа; оставшихся ловили и резали, как на скотобойне. Вместе с женщинами, детьми и стариками. Просто убивали, часто уже без издевательств. Солдаты людей устали от этой рутины…

Морок подошел к окну и уставился куда-то вдаль. Он смотрел в прошлое.

— В памяти орков это осталось навсегда, — продолжил Морок. — К местечку с названием Три Снежных луга сбежались сразу несколько кланов. Я не буду перечислять имена мертвых; вам, людям, это ничего не скажет. Ведь все случившееся там вымарано из вашей истории.

— Я кое-что слышал, — тихо произнес Рой. — Горцы знают историю не только южных королевств.

Орк как-то странно посмотрел на Акана. Мне показалось, что в его взоре мелькнула благодарность.

— Там собрались остатки кланов. Оборванные и почти без оружия, — вновь заговорил Манрок. — Не больше шести-семи сотен, считая младенцев и стариков. Они узнали, что в дне пути герийский отряд в пять тысяч. Тяжелая конница и латная пехота. Сытые. Холеные. С пушками. Можно было бежать, но кланы дали бой. Они решили выиграть время для других. Чтобы орки ушли выше, на север. У Трех Снежных лугов пали все орки из тех кланов. Но они унесли с собой в могилу больше половины из людского войска. Слышали, что было потом?

— Нет, — признался Оливер.

Я тоже мотнул головой. Старик дал мне прекрасное образование, однако про эту битву не говорилось ни в одном учебнике.

— Четыре пса испугались! Да, да! Испугались. Преследование и травля орков прекратились. Мы добрались до границы эльфийских лесов. Те, кто смог. Но мы не знали, что делать дальше. Эльфы не пускали на север и убивали любого, кто заходил под тень их деревьев. С юга медленно подтягивались новые отряды людей, сжимая кольцо окружения. Однако нас больше не трогали! А потом случилось настоящее чудо! Четыре пса прислали своих послов и ультиматум. Отныне оркам дозволялось жить на окраине их владений. В местах, которые будут определены каждому клану. В резервациях. В голоде и нищете. Но мой народ спасся от истребления! Мы выжили! — Морок сделал паузу и вперил взгляд в Фосса. — С тех пор каждый орк знает, что может наступить день, когда его сердце остановится ради жизни клана и народа. Я и четыре моих лучших ходока пойдут с тобой!

Оливер и Акан шумно выдохнули. Рой вытер проступивший на лбу пот. Я потрясенно смотрел на орка. Только что он отдал свою жизнь во имя своих соплеменников. Вряд ли я в силах поступить так же. Заплатить своей судьбой за кого-то конкретного Николас Гард, наверное, мог бы. Но не за всех сразу. В большинстве своем люди редкостные сволочи. Я не испытывал к людскому племени никаких теплых чувств.

— Полторы сотни мушкетов — это аванс, — осторожно сказал Оливер. Манрок вызвал волнение даже у старого наемника. — Все остальное после нашего возвращения. Хозяин никогда не обманывает.

— Мало кому можно верить так, как твоему Хозяину, — ответил орк. — Я хочу кружку эля. Надо прийти в себя. Но сегодня же обговорим все детали. Наедине.

— Как считаешь нужным, — сказал Оливер.

Мы спустились вниз. Чуточку выпить хотелось всем. Под мысли об орке Мороке и его расе. Не думал, что чьи-то слова окажутся столь впечатляющими, но тот день принес еще много непростых чувств. К сожалению, тяжелых чувств.

Глава 8

Охота

— Прошу прощения за беспокойство.

Служанка снова присела в реверансе и покинула номер, который занимали я и Фосс. В таверне «У кота» прислуга была вышколена, как в лучших столичных постоялых дворах. И это при том, что гостиница располагалась в нижнем Бранде, где селились купцы средней руки.

За окном быстро темнело. В нашей гостинице, помимо прочего, держали за правило проверять номера постояльцев на надежность внутренних запоров на ставнях, и слуги выполняли эту ежедневную обязанность добросовестно. Я едва не попался на странном для гостя таверны занятии, когда поднялся в номер после кружки эля и проверял оконные петли на скрип. Служанка вошла в комнату без стука. Чтобы скрыть собственный прокол, пришлось разыграть негодование и возмутиться визитом без предупреждения. Мой гнев вогнал молоденькую девчушку в краску, отчего та не заметила, как я спрятал в рукав камзола масленку.

Оставшись один, не поленился подойти к двери и запереть ее на ключ. Потом отворил ставни, чтобы тщательно смазать все петли маслом.

Закрыв окно, проверил пистоли и спрятал их под подушку на своей кровати. С серебряными пулями. Я собирался на охоту. Тварь, которая сидела на крыше, не давала мне покоя каждую ночь, она определенно крутилась около нас. Я не мог больше выступать в роли добычи для хищника, рано или поздно это существо нападет, и нападет в самый неожиданный момент. Пусть первой ударит ночная крыса.

С момента принятия решения покончить с гадиной мне стало почти безразлично, что или кого встречу наверху. Будь то вампир или еще кто-то, но вор, отмеченный Звездой Харуза, опасен для любого. Очень опасен. Магический слух, ночное зрение, бесшумный шаг и умение растворяться во тьме дают реальные шансы удавить любою нечисть. Клянусь именем воровского бога!

— А если придется замки вскрывать… — Я негромко усмехнулся и посмотрел на потолок. — Тем хуже для тебя!

Тварь не такая уж сильная и грозная, я был уверен в этом. Иначе давно проникла бы в комнату к спящим людям. Честно говоря, возникали большие сомнения, что это вампир: какой-то он нерешительный, слабый, что ли, однако лучше перестраховаться и иметь пистоли, заряженные серебром.

Я собирался выйти на крышу в час, когда таверна погрузится в тишину. Ни Фосс, ни кто-либо другой не знали о моих планах на сегодняшнюю ночь. Задача беречь вора до самого сердца Запустения вряд ли может согласоваться с попыткой прикончить тварь, что прячется над нашими головами. Как только Оливер уснет, я отворю окно и поднимусь наверх. Теперь петли не скрипнут, а затейливый карниз внешней стены таверны для меня что лестница. Либо я не вор.

На улице стемнело окончательно, но отходить ко сну было еще рано. Со спокойным и равнодушным видом я направился в обеденный зал таверны. Еще не очень поздно, но трапезная таверны «У кота» опустела наполовину. Хозяин заведения, дородный мужчина с пышными седыми бакенбардами, разочарованно мял свой белоснежный передник. Он весьма напоминал кота. Лоснящегося, сытого. Но не сегодня. Мастер Дольфин разочарованно махнул рукой и скрылся за дверью в кухню.

Страшные слухи о вампирах распугали добрую половину завсегдатаев постоялых дворов во всей округе. Ежедневная кровавая жатва упырей оказалась слишком обильной даже по меркам горожан Бранда. Люди с наступлением сумерек, за час-два до окончательного воцарения темноты, торопились в свои дома.

Но человек есть человек. Страх перед вампирами разогнал только половину гостей питейных заведений. Да и отчего не выпить, не посидеть, не поговорить, если снимаешь комнату в этой же таверне?

Бывший наемник откинулся на спинку лавки и с довольным видом набивал курительную трубку. Оливер пользовал табак исключительно из Кантонов. Фосс пребывал в одиночестве, хотя я отсутствовал совсем недолго. Ни Роя, ни Шрама, ни Морока. Тем лучше, удобный случай поговорить наедине.

— Когда мы выступаем? — Я устроился напротив наемника.

Оливер словно не заметил меня. Глядя в сторону, Фосс затянулся и выпустил три колечка. Весь его вид говорил, что я пристал с разговором не вовремя. В момент, когда хочется уйти от мыслей, терзающих каждый день, не очень-то расположен к разговорам, особенно если тебя только-только оставили в покое. Даже Оливер не железный и может позволить себе несколько минут блаженного ничегонеделания.

— Фосс, — раздраженно сказал я и попытался поймать его взгляд. — Мне кажется, меньше остальных о нашем походе знаю я. Но я не собираюсь идти в Запустение, как слепой и глухой!

— Ты готов нарушить свое слово? — У Оливера дернулась скула. Наемник вперил в меня свой пронзительный взгляд. Моя уловка удалась. Намек, что я могу отказаться от похода, должен был вывести его из равновесия. Я хотел получить от этого разговора больше, чем привычные фразы, мол, заберемся поглубже в проклятые эльфийские леса, а там видно будет. Я действительно не желал идти в неизвестность.

— Не в моих обычаях забирать данное ранее слово, я его сдержу. Но… — Я смотрел прямо в глаза Оливера и старался не отвести взгляда. Сделать это было, прямо скажем, очень непросто.

— Что «но»? — Наемник посмотрел в сторону, шумно выдохнул и выпустил изо рта табачный дым.

Я победил!

— Но я хочу знать о нашем походе все, что знаешь ты! Либо мы идем в Запустение вместе, либо я сам ищу способ рассчитаться с твоим Хозяином. — Я особо выделил два последних слова. Я блефовал. Ринуться в Запустение в одиночку — почти верное самоубийство, но вор никогда не должен идти на дело, не зная, как добраться до цели. Вор не должен отдавать свою судьбу в чьи-то руки. Я ночная крыса! Вор! А не марионетка, которую выкинут при первом удобном случае. Смолчи сейчас Оливер, и я бы уверился, что арнийский первосвященник отказал мне в праве на возвращение из Запустения.

— Мы выступаем через два дня. Столько нужно, чтобы Морок утром забрал полученный груз, доставил его своим людям и вернулся сюда. Потом мы идем с ним на север до родовой стоянки орка. — Оливер пыхнул дымом и грязно выругался. — Там мы пересаживаемся на лодки и на несколько дней углубляемся в леса. Идти будем по Черной речке, это быстрей и безопасней, чем по земле. Черная речка спускается с гор и поворачивает к Запустению как раз недалеко от стоянки Манрока.

Оливер говорил нехотя, и я никак не мог уловить, оправдались мои подозрения или нет. Но Фосс точно не собирался рассказывать мне этого раньше.

— Поплывем до Гнилого водопада. Спустимся вниз. Наша цель — добраться до места, где Черная впадает в Тарту. Когда-то по ней ходили корабли до эльфийской столицы. Что там сейчас, не знает никто. Кроме того, что именно там наша цель.

— Это все?

— Нет. Дальше Гнилого водопада никто не заходил. По старым картам от водопада до устья Черной речки расстояние в три раза большее, чем мы пройдем со дня входа в Запустение. Это если напрямик.

— Почему не зайти в Запустение сразу через Тарту? Из-за того, что нам придется огибать весь материк? — Я бы предпочел продлить наше путешествие в разы, зато добраться до великой эльфийской реки со стороны безопасных прибрежных морей. Лучше обогнуть полматерика и миновать половину стран Большого Орнора, чем один день идти через Запустение.

— Тарта слишком опасна в своем устье даже по меркам Запустения, — отрезал Фосс. — Теперь все. — Оливер поднялся. — Я — спать, — буркнул он. Состоявшийся разговор был решительно не по душе наемнику.

— Подожди! Антуан просил не сообщать мне маршрута?

Мгновение Оливер медлил с ответом:

— Он приказал мне не делать этого.

Наемник выглядел странно, я никогда не видел его таким. Он был и рассержен, и одновременно сбит с толку.

— Почему тогда ты рассказал?

Вместо ответа Фосс двинулся к лестнице на второй этаж. Когда я уже решил, что разговор окончен, Оливер, не оборачиваясь, бросил последнюю фразу:

— Не знаю.

Несколько долгих минут я переваривал беседу. Разговор с Фоссом показался мне откровенным, но ответа, на который я рассчитывал, по-прежнему не было. Не прояснилось, входит в планы Антуана мое возвращение из Запустения или нет. Возможно, кардинал не давал Оливеру указаний держать со мной ухо востро, иначе тот не откровенничал бы про маршрут. А может, это, наоборот, означает, что мне суждено остаться в Запустении, унеся все тайны экспедиции в могилу.

Только одно обстоятельство было явным. Прямой указ не раскрывать вору детали будущего похода означал, что Антуан не доверяет мне и полагает, что я могу сбежать до того, как наш отряд войдет в эльфийский лес. А раз не доверяет сейчас, то как верить вору, ночной крысе, потом, когда вор узнает гораздо больше тайн арнийского первосвященника?! Я остался при своих сомнениях.

Таверна потихоньку пустела. Люди отправлялись спать раньше обычного, слухи о разгулявшихся в последнее время упырях не способствовали долгим посиделкам. Вино и эль почему-то поглощались народом с меньшей охоткой. К полуночи гости в таверне «У кота» остались лишь за тремя столиками. Фосс поднялся наверх уже часа три назад. Пора!

По-воровски тихо, разве что открыл замок ключом, я проник в наш номер и замер у окна. Бывший наемник мирно спал, сверху также не раздавалось ни звука, только шумел ветер за окном. Обостренный магией слух не улавливал ничего подозрительного.

Я неспешно вооружился. Два пистоля, бракемарт в плотных ножнах, поясной кинжал, один засапожный нож и два метательных в рукавах. Черный плащ с глубоким капюшоном, маска на лице и перчатки сделали меня одним целым с темнотой.

Некоторые утверждают, что могут почувствовать во сне близкую опасность либо чужого человека, и просыпаются. Возможно, но только не в том случае, если рядом ночная крыса. Особенно когда она использует всю воровскую магию. Никто и никогда не проснется, если я крадусь рядом в ночной тьме. Николас Гард мог бы быть не только вором, но и убийцей.

Под мерный храп Оливера я отворил окно и, ухватившись за карниз, начал медленно подниматься наверх. Сердце бешено колотилось. Мне показалось, что на крыше прямо над головой раздался давешний шорох. Отсчитывая в голове секунды и обливаясь холодным потом, я подтягивался выше.

Время кажется вечностью, когда смерть близка и ничего не можешь предпринять для своей защиты. Беспомощность и уязвимость превращают каждое мгновение в бесконечно долгое. Но я наконец очутился на крыше и спрятался за большой плоской трубой. Я потянулся сразу ко всем воровским талантам, в ночной темноте магия Харуза делала меня сверхчеловеком. Я видел сквозь мглу очертания любых предметов, даже безлунной ночью, а слух помогал там, где магический взгляд гасили тени.

Все мои воровские таланты обострились до предела. На крыше находился я один. Я не шевелился, став частью тени дымоходной трубы. Ночь и магия слили меня с ночной мглой воедино. Я ждал. Мне казалось, что ждать придется недолго, и предчувствия не обманули.

На крыше появился кто-то еще. Или что-то. Несколько мгновений назад я понял, что не один: кожей ощущалось чужое присутствие. Трудно объяснить, как почувствовал появление кого-то другого, но теперь в ночи прятались двое.

Широкий поясной ремень успокаивающе отягощало оружие. Рука крепко сжала рукоять длинного двенадцатидюймового кинжала; другая легла на пистоль, снаряженный серебром. Моей целью, скорее всего, был не человек или кто-то иной из смертных рас Орнора. Противник ступил на крышу совершенно бесшумно. Я не видел ни движения, ни новой тени. Но он был здесь!

Я вжался спиной в кирпичную кладку дымохода и отмерял удары сердца, не шевелясь, дыша как можно медленней и тише. Ничего не происходило. Только усиливалась тревога и появились первые признаки страха. Слух не улавливал ничего. Видна была лишь часть крыши. Труба позади скрывала добрую треть кровли.

Выпрямившись во весь рост, я окинул взглядом крышу. За дымоходом никого! Но тварь, на которую я охотился, подкралась ближе. Взгляд буравил тени, я слышал только шум ветра и редкие звуки спящего города, а она сделала еще один невидимый шаг. Воровской нюх на опасность не оставлял сомнений. Я похолодел. Охотник превращался в дичь. Попытаться уйти, слившись с ночной мглой? Мне казалось, что это будет самым разумным… Со мной заговорил страх. Поддайся! Беги!..

Надо действовать, чтобы побороть панику! Чертыхнувшись, решительно направился к центру кровли. Теперь я не прятался. На самом верху было относительно пусто. Тварь не сможет приблизиться вплотную ко мне, не обнаружив себя. Я увижу ее за мгновение до хищного прыжка. Этого должного хватить, чтобы встретить ее ударом или выстрелом. Этого хватит!

Я обнажил бракемарт и положил один из двух пистолей в левую ладонь. Так стоял посреди крыши и ждал.

Сквозь тяжелые предзимние тучи пробился рваный лунный свет. Тень у трубы в двух десятках шагов от меня выпрямилась. Черная, как ночь, человеческая фигура оказалась безоружной. Ее очертания словно бы сливались с окружающей тенью, но руки отчетливо различались под еще не скрывшейся луной. Они были пусты. Тень подалась вперед.

Я выстрелил. Нажимая спусковой крючок, понял, что промахнулся. С невероятной быстротой тень кинулась ко мне по кромке крыши. Отбросив пистоль, метнул нож в смазанное черное пятно и прыгнул в сторону. Снова бросил нож, целясь в движение, пойманное боковым зрением. Развернулся и выставил пред собой бракемарт. Крыша была пуста.

Шорох сзади и сильнейший толчок в спину сбили с ног. Я покатился к краю кровли, грохоча клинком бракемарта по черепице. Я потерял ориентацию и стал совершенно беспомощным, пока катился вниз. Упершись боком в парапет кровли, вскочил на ноги и снова выкинул вперед клинок, целясь в горло тени. Та оказалась рядом!

На сей раз я не промахнулся. Но бракемарт пришлось откинуть в сторону, поскольку он угодил в ловушку щелкнувшей даги. Лезвие уперлось в основание одного из двух боковых раздвижных клинков фехтовального кинжала. Мой противник не нежить! Сквозь собственное сбившееся дыхание я услышал чужое. Взгляд поймал его глаза. Это спасло жизнь! Во вражеском взоре мелькнул сигнал об ударе! Вторым кинжалом мне целили под ребра.

Оставалось только прыгнуть с крыши. Я полетел спиной вниз. Каким-то образом удалось перегруппироваться и приземлиться на ноги, но потом я все же свалился на спину. Удар о мостовую словно выдернул все внутренности, а потом кое-как впихнул обратно. В глазах потемнело, дома вокруг меня качались, словно при морском шторме. Нужно встать!

Я поднялся и посмотрел на крышу. В следующее мгновение уже выстрелил по тени на краю кровли, но снова попал в пустоту.

— Проклятье! — вырвалось у меня. Мой противник скрылся за парапетом.

Послышались шум и гул голосов, они раздавались со всех сторон. Я поспешно стянул с лица черную маску и вогнал бракемарт в ножны. Скоро меня обступила невесть откуда взявшаяся толпа. Мир все еще шатался передо мной. Я оперся о фонарный столб, чтобы не упасть из-за подкашивающихся ног. Меня плотно окружали громко галдящие ночные постояльцы из нашей таверны и соседних гостиниц, кто-то из прислуги.

— …вышел прогуляться и увидел, как с крыши смотрит какая-то тварь. Тогда выстрелил в нее. — Я вдруг понял, что это звучит моя речь. Я как будто слышал себя со стороны, в голове шумело, было трудно сфокусировать взгляд.

— Прогуляться! — зарычал кто-то.

Справа от меня с налитыми бычьей злобой глазами стоял Джон. За нами маячила грузная фигура Акана; тот успокаивающе похлопывал по могучим плечам арнийца. Оливера я не заметил. Окна нашего номера выходили на противоположную сторону таверны. Когда прозвучали выстрелы, наемник спал и, должно быть, еще не спустился.

Шрам ругнулся и, взорвавшись, кинулся на меня. Я дернулся на шаг в сторону от столба, но уйти от удара не удалось. Огромный кулак крепко врезал мне по лицу, разбил губу и опрокинул на мостовую. В глазах снова потемнело.

— Какого!.. — процедил я, сплюнув на булыжники солоноватую кровь, и поднялся на ноги.

Рой и еще несколько человек повисли на яростно сопящем Шраме. Он смотрел на меня бешено вращающимися глазами, но ничего более не предпринимал. Либо просто не мог это сделать, поскольку был скручен навалившимся на него народом.

Чего не скажешь обо мне. В ушах все еще звенело, однако удар странным образом прояснил сознание. Я вперил взгляд в Джона. По моей челюсти текла кровь, внутри закипела мстительная злость.

— Отпустите его! — произнес я. — Мы сами разберемся!

— Немедленно прекратить! — сзади раздался громкий властный окрик. — Я сказал, немедленно прекратить! Или мигом окажетесь за решеткой! Бросить оружие!

Из-за проулка выскочили офицер городской стражи и десяток рядовых. Стражники почти бежали. На нас нацелились алебарды и тяжелые шпаги.

Я вынул из-за пояса оставшийся при мне разряженный пистоль, кинжал и, отстегнув ножны с бракемартом, положил все оружие на землю. Немного помешкав, простился и с засапожным ножом. Затем продемонстрировал ладони офицеру. Тот удостоверился, что мои руки пусты, и потребовал освободить Джона с предупреждением о необходимости подобающего поведения.

— Что здесь произошло? — требовательно спросил офицер.

На его плече светлел лейтенантский бант. Манера держаться явно говорила, что он происходил из дворян. Посеребренная кираса на мундире из дорогой ткани свидетельствовала не только о родовитости, но и о сегодняшнем благополучии его фамилии. Сочетание знатности и богатства в офицерской среде большая редкость, ведь мелкие дворянские фамилии, коих в Арнии большинство, давно разорились. Их отпрыскам остались только имя да скромное служивое жалованье.

— Господин лейтенант… — Я склонил голову в учтивом поклоне, как подобает законопослушному подданному короля Герарда, и изложил только что озвученное: увидел на крыше чью-то тень и выстрелил в нее.

Офицер слушал вполуха, то и дело поглядывая на небо. С туч срывались первые капли холодного осеннего дождя. Как только я закончил, последовал требовательный вопрос к Джону:

— Теперь вы. Что здесь случилось и почему вы напали?

У офицера были крупная фигура и щербины на большом лице, подходившем скорее для зажиточного мельника. Однако он подчеркнуто держался дворянских манер и обращался исключительно на «вы», чтобы сгладить впечатление от своей фермерской рожи.

Шрам угрюмо покосился в мою сторону. Присутствие стражи и накрапывающий дождь охладили его, сопение стало тише, но взгляд все еще буравил меня.

— Обознался, — прохрипел себе под нос Джон.

— Обознался?! — вскипел офицер. Его сытое лицо настолько побагровело от гнева, что это было заметно даже при неровном свете фонарей. — Обоих в комендатуру до выяснения!

Лейтенантская перчатка властно ткнула в сторону Шрама и затем указала на меня.

— Господин капитан! — Перед начальником стражи вдруг выплыла заискивающая физиономия Роя. — Позвольте мне…

— Лейтенант! — напыщенно перебил его офицер. Гнев быстро сменился ухмылкой. Очень самодовольно и оттого глупо, однако я попридержал свои мысли.

— Простите великодушно, господин лейтенант! Позвольте все объяснить… — подобострастно продолжил Акан. Роль просителя выглядела очень убедительно. Не хуже, чем образ тюремщика из королевской тюрьмы. Куда делся привычный, вечно благодушный толстяк? Теперь горец был заискивающим ничтожеством, каких любит доить всякий властный чин. Особенно из городской стражи и особенно только что повышенный просителем в звании. Акану бы в лицедеи податься!

Продолжая унижаться и переминаться с ноги на ногу, Рой уговаривал офицера ограничиться ордером об уплате штрафа. Когда горец, словно невзначай, переложил из одного кармана в другой пухлый кошелек, лейтенант снизошел до уговоров.

— Дождь пошел. Продолжим разбирательство под крышей, — констатировал офицер, велев смутьянам следовать за ним. Мы повиновались и в окружении стражников направились в наш трактир.

Каждый приличный постоялый двор в купеческом квартале имеет кабины, где уважаемые гости могут обсудить сделку без лишних ушей и глаз. Общий зал трактира «У кота» был разделен стенкой из полированного бруса. В меньшей части, которая составляла примерно четверть площади трапезной, располагались кабины. Офицер посадил меня рядом с собой в одной из них, а Джон и Рой устроились напротив. Рядовые стражники расселись по лавкам в общем помещении.

На темно-зеленое сукно стола лег небольшой лист желтой бумаги из городской типографии. Ордер на уплату штрафа, куда офицер должен был вписать имена возмутителей ночной тишины. Начался откровенный торг. Споря и одновременно лебезя, Акан постепенно выкладывал перед офицерским чином стопку серебряных монет.

— За беспокойство и чтобы сгладить недоразумение, — приговаривал каждый раз Рой, кладя еще одну монетку. Сколько он выложил серебра, я не считал, только постоянно косился на Джона. Тот отвечал мне мрачным взглядом. Какого дьявола он набросился на меня?

Посреди торга в кабинку заглянул Оливер, лицо наемника ничего не выражало. Снаружи раздавался гвалт, поднятый стражниками. Не сказав ни слова, Фосс поспешил удалиться. Его визит стоил Рою пары дополнительных монет.

Когда тревога господина лейтенанта за общественный порядок улеглась и утихла под слоем звонких кругляшей, он затребовал чернила и перо. После небольшой назидательной речи офицер начал долго, по буквам, заполнять ордер на штраф. Грамотности в нем было куда меньше, чем властной наглости и жадности. Лейтенант вписывал имена, которыми назвались я и Шрам. Вызванный сонный трактирщик подтвердил подлинность наших имен, других-то он и не знал, после чего удостоверил ордер свой подписью.

— Вот это с утра будет в комендатуре, — покончив с формальностями, сказал лоснящийся от довольства офицер и ткнул толстым пальцем в ордер. — А вам двоим завтра надлежит явиться туда же для уплаты штрафа.

Рой, Джон и я поднялись. Я встал с явным облегчением. Лавка оказалась очень жесткой, а господин лейтенант был малограмотной свиньей. Ему потребовался едва ли не час, чтобы заполнить ордер — вписать туда несколько слов. В общем зале гостей, кроме стражи, уже не наблюдалось. С явным нетерпением на лицах уставший трактирщик и две измотанные служанки ждали, когда мы закончим. К их разочарованию, лейтенант никуда не торопился:

— Мне подогретого вина, а моим людям эля.

Я поднимался по лестнице в свой номер. Позади грузно топал горец, разделяя своей широкой спиной меня и Шрама.

— Завтра с утра вместе с Оливером все обсудим, — буркнул Рой. — Это обоим ясно?

— Ясно, — произнес в сторону остывший арниец и молча направился к своей двери.

Я кивнул Рою и также двинулся к номеру. Кстати, где Фосс? Не мог же он снова лечь спать? Мрачное лицо бывшего наемника предвещало тягостный разговор. Щелкнув замком, зашел в номер. Свет от коридорного светильника падал сквозь дверной проем прямо на распахнутое окно. Фосс, не шевелясь, лежал на залитом кровью полу.

Глава 9

Крест, вышитый красным

— Сюда! Помогите! — закричал я, метнувшись к Оливеру.

Бывший наемник, опрокинувшись навзничь, лежал без сознания у окна. Из узкой раны на горле в темную лужу под спиной Фоссато стекала кровь. Разрез с чуть рваными краями был отчетливо различим даже в полуосвещенном номере.

Я схватил руку Оливера, пытаясь найти пульс. Он еще был жив, пульс частый, но удары сердца едва прослушивались. Жизнь уходила с каждой каплей крови. Стащив скатерть со стола, я упал на колени перед Фоссом, смял угол толстой материи в импровизированный тампон и приложил к ране. Затем положил голову Оливера себе на колени. Нельзя допустить ток крови вверх и попадание в глотку, иначе он захлебнется.

По лестнице громыхали кованые сапоги. Первыми в номер влетели стражники и две служанки, потом Рой, хозяин таверны, Джон и лейтенант с вытянувшимся лицом. Комната наполнилась галдящим людом, показались другие постояльцы гостиницы. Я прокричал о чистых бинтах и поменял намокший кусок скатерти на новый. Поток крови уменьшился, но ненамного. Фосс умирал.

— Надо переложить его на кровать, — рядом присел покрасневший от волнения мастер Дольфин. — Скорей!

Джон и трое стражников перенесли Оливера на постель. Служанки положили кучу подушек под его спину, придав раненому сидячее положение. Хозяин таверны поправил голову Фоссато, так чтобы она наклонилась вниз. Рядом сквернословил Рой. Тяжело дыша, трактирщик отодвинул меня от бывшего наемника, неожиданно расторопными движениями, без суеты, перевязал горло чуть ниже раны и приложил к ней сложенные в трубочку бинты, поданные кем-то из прислуги. Кровотечение заметно уменьшилось. Законы графства обязывали хозяев гостиниц уметь оказывать врачебную помощь.

Я отошел к окну, чтобы перевести дух и глотнуть свежего воздуха. В забитом людьми номере становилось душно. Моя одежда пропиталась кровью, руки и лицо испачкались.

— Почему ставни открыты? — рядом появился Рой. От былого весельчака не осталось и следа. Джон, приблизившийся к нам, был не менее мрачен. Однако в мою сторону косо не смотрел.

— Не знаю, — сказал я. — Когда поднялся сюда, ставни были распахнуты.

Я описал первые мгновения после того, как обнаружил лежащего на спине Оливера. Мы переглянулись. Кто-то напал на него. Я был уверен, что это тот человек, с которым дрался на крыше, но не мог озвучить свое предположение. В комнате, полной народа, не до приватных разговоров.

Зачем темная фигура попыталась убить Фосса, и как она проникла в номер? Спина вдруг покрылась холодным потом. Это я оставил окно открытым, когда вылез наружу! Взгляд упал на лежащего без сознания Фоссато… Я выругался вполголоса.

По коридору вновь затопали солдатские сапоги. В сопровождении двух стражников в номер вошел священник в темно-коричневой рясе с красным крестом над сердцем, какую носили только инквизиторы.

— Отец Томас. — Трактирщик поспешно поклонился и отошел от Оливера.

Церковник не обращал никакого внимания на владельца гостиницы, словно того не существовало. Пожилой лысеющий мужчина с белой коротко остриженной бородкой внешне совсем не походил на представителя конгрегации Вселенской инквизиции. Он скорей напоминал доктора или мага-лекаря. Но отец Томас был именно инквизитором, позже я узнал его полное имя — Томас Велдон. Священник остановился у постели Оливера и пристально осмотрел раненого; впрочем, не прикасаясь к нему. Без прикладывания тканевых тампонов кровь снова обильно потекла из раны бывшего наемника.

Я дернулся, чтобы указать инквизитору на усилившееся кровотечение, но Рой предупредительно покачал головой.

Отец Томас задумчиво погладил бородку и, не сводя взора с Фоссато, пожелал, чтобы посторонние покинули комнату. Железные нотки в голосе инквизитора точно так же не соответствовали образу доброго доктора, как и темно-коричневая ряса самой грозной и страшной конгрегации матери-церкви.

После появления инквизитора число зевак в комнате поубавилось. Остались лишь несколько стражников, лейтенант, трактирщик с одной служанкой и наша троица.

— Вы сопровождали укушенного упырем?

Не вынес ли церковник приговор Оливеру, с ходу заявив об укусе вампира? Велдон оглядел меня, Роя и Шрама, уделив особое внимание моему окровавленному наряду. Его проницательный ледяной взгляд буравил насквозь, рядом с инквизитором становилось очень неуютно.

— Да, святой отец, — произнес Акан. — Мы — товарищи раненого…

— Хорошо, — перебил его инквизитор, — вы тоже останетесь здесь.

Церковник говорил приказным тоном, не терпящим возражений. Он снова повернулся к Фоссу. На сей раз инквизитор возложил ладони на голову бывшего наемника и принялся читать молитвы.

Я тихо ругнулся. Он же угробит его! Кровь молитвами не остановить! Нужно приложить бинты к ране. Когда шагнул вперед, тяжелая лапа Роя легла на плечо:

— Стой тихо!

Монотонное звучание молитвы заполнило комнату. Инквизитор не повышал голоса, но его речь будто охватила все пространство вокруг. Голос священника дрогнул, и он убрал руки от головы Фосса. Вместо раны на шее появился рубец шрама. Церковник оказался сильнейшим магом-врачевателем!

— Рана заживлена. Господь милосерден, укус не задел жизненно важных артерий, но дьявольская тварь сильно толкнула его. Падая, ваш друг ударился затылком о край столешницы и теперь в беспамятстве, — тоном опытного врачевателя произнес Велдон, подходя к нам. — Ныне его жизнь вне опасности. Вот душа…

Голос выдавал сильнейшую усталость, но взглядом инквизитор все так же давил на нас. Под личиной лекаря с седой бородкой скрывался человек, в черных глазах которого все остальные являлись закоренелыми грешниками.

— Кто обнаружил несчастного? — спросил священник.

— Его заметил я, святой отец.

— Тебе крайне повезло, сын мой. Его нашли очень вовремя, он потерял много крови. Сейчас без сознания, а мог бы уже и преставиться. Без исповеди!

Теперь Велдон смотрел только на меня. Говорил, что я вовремя обнаружил Фосса и тем самым спас ему жизнь, но за словами церковника отчетливо слышалось обвинение в мой адрес.

— Упырь укусил вашего товарища в шею, — продолжил инквизитор. — Вы понимаете, что это значит?

Рой хмурился, но молчал. Я посмотрел на Джона, у того проступил круглый желвак на правой щеке. Оба они выглядели так, словно видели у кровати Фоссато палача. У меня имелось что возразить церковнику, ведь я точно знал, что Оливера ранил не вампир, однако про это лучше было помолчать.

Священник повернулся к постели Оливера.

— С этой ночи он отдается на попечение церкви, — резюмировал отец Томас. — В аббатстве Маунт исцеляют души и спасают всех, кто пострадал от когтей и клыков нечисти. Сие чадо Господа найдет помощь и покой в том святом месте, как и все остальные.

Рой шумно засопел. Шрам тихо забубнил проклятья, его кулаки сжимались и разжимались. Но мы перестали существовать для инквизитора, он нас не замечал. Все его внимание переключилось на лежащего в беспамятстве Оливера.

— Господин лейтенант! — неожиданно для меня обратился священник. Сейчас в номере остались только мы, Велдон и офицер с несколькими солдатами. Все прочие исчезли, даже трактирщик.

— Да, святой отец. — Лейтенант услужливо вытянулся во фрунт. Вся его спесивость куда-то исчезла.

— Вы знаете, что должны делать.

— Да, святой отец, — повторил офицер и обратился к нам: — Господа, вынужден подвергнуть вас аресту.

Я растерянно посмотрел на Роя, а затем на офицера. Семеро стражников за его спиной решительно развернулись в нашу сторону, обнажив оружие.

— Слушайте его и без глупостей, — процедил Акан и уже громче произнес для присутствующих: — Мы, безусловно, подчинимся требованиям закона.

Под конвоем мы спустились вниз, словно преступники, только без цепей. В общем зале на лавках сидели солдаты, а у стойки трактирщика переговаривались еще два инквизитора. Один — молодой и длиннющий, второй — средних лет. Под рясой старшего проглядывало изрядное брюшко. Оба церковника разительно отличались от отца Томаса. У них тоже имелись крестные кресты, но взгляд не цеплялся за темно-коричневые одеяния и не возникало гнетущего ощущения угрозы.

Никого другого в обеденном зале не было: ни прислуги, ни постояльцев, ни хозяина гостиницы. Акана снова усадили напротив лейтенанта, а меня и Джона вывели из помещения. Я успел наскоро умыться в бадье с водой и смыть кровь.

На улице вокруг постоялого двора сновали стражники. Сколько же их сюда нагнали?

Офицер препоручил нас десятку солдат, те повели к городской тюрьме, а Рой задержался на постоялом дворе в обществе господина лейтенанта и наконец-то отыскавшегося в закутках гостиницы сонного мастера Дольфина. Требовалось составить опись сундуков и тюков арестованных, которые будут храниться в гостинице во время нашего заточения. Конечно, до тех пор, пока мы в состоянии платить за хранение, если срок оплаты истечет, а мы все еще будем под стражей и откажемся или не сможем оплачивать услуги, все имущество перейдет в собственность казны. Не окажись офицер столь медлительным при заполнении бумаг, нас бы отконвоировали в тюрьму втроем. Все сундуки успел забрать Морок, и, за исключением личных вещей, в номерах ничего не осталось.

Я и Джон молча передвигали ногами. Покинув взбудораженный и наполненный стражей гостиничный квартал, мы вступили на мостовые спящего ночного города. Улицы хорошо освещались, как и во всех городках Загорья, но повсюду было безлюдно. Лишь дважды повстречались другие наряды стражи. Постепенно светало.

Тюрьма размещалась в северной части города, за периметром внутреннего бастиона Бранда. Перед нами предстал приземистый старый замок, довольно значительный по занимаемой территории. Стены опоясывал неглубокий, как мне показалось, ров с водой, через который вел каменный мост.

Мы прошли через наполовину раскрытые ворота южной башни мимо дюжины зевающих пикинеров и повернули направо. Тюремное здание из грубого темного камня пристроилось к стене в западном крыле бастиона. Почти во всех окнах виднелись побуревшие от времени железные прутья. В противоположной стороне за казармами и складами стоял дворец генерал-губернатора Загорья. Я помнил, весьма интересные бумаги лежали в надежном месте. Однако сейчас мне было не до Конрада Дамана.

За тяжелыми двустворчатыми дверями тюрьмы, обитыми крашеными металлическими листами, находилось просторное квадратное помещение с двумя зарешеченными дверями справа и слева от входа и лестницами, ведущими вниз и вверх. Нас направили на второй этаж, где передали капралу с несвежим лицом, длинными черными усами и мешками под глазами. За его спиной на кушетках развалились четыре стражника, все они спали. Конвой ушел.

— Имена, — буркнул капрал, взял перо из заляпанной чернильницы и открыл толстую тетрадь. На нас он не смотрел, наши руки не были связаны, и мы вполне могли бы прибить подофицера и остальных спящих тюремщиков. Все непродолжительное время ареста с нами обходились сносно, а для меня даже непривычно учтиво. Ни лейтенант, ни его солдаты не позволили себе тычков, оскорблений и всего остального, что должен испытать каждый заключенный. Я все время поглядывал на Шрама и, пока были в таверне, на Роя. Если не считать мрачных физиономий, мои компаньоны вели себя абсолютно спокойно, и я решил не форсировать события.

Вероятно, арест спутников или близких родственников пострадавших от нечисти — в Загорье рядовое явление, требуется он для спокойной отправки выжившего в лапах дьявольской твари в это самое аббатство Маунт. Может быть, там просто клиника? Хотя вряд ли: Акан и Шрам восприняли сказанное инквизитором очень неспокойно. Нас арестовали, чтобы не сорвались и не помешали вывезти Фосса за город. Равнодушие же стражников легко объяснялось нашим положением. Мы были временно задержанные, а не преступники, которых легко обобрать до нитки, и никто слова не скажет. Нас даже не обыскивали.

— Следуйте за мной. — Гораздо сноровистее, чем давешний лейтенант, вписав названные нами имена в документ, вислоусый тюремщик встал из-за стола и направился в коридор, заворачивающий вправо.

Мы молча направились за ним. Сразу за поворотом коридора, плотно облепленного факелами и массивными дубовыми дверьми с небольшими окошечками, тюремщик остановился.

— Это ваша, — сказал он и лязгнул замком двери одной из камер. Мы вошли внутрь. — Жрачка и вода будут в полдень. Для нужника подойдет вон то ведро. Кто-то из вас вынесет его днем, когда доставят еду. И учтите, у нас приличное заведение, не чета тому, что внизу, в подвале.

Хохотнув без видимой причины, капрал захлопнул дверь и снова загремел замком.

Камера имела размеры семь шагов в длину и три в ширину. Высоко, под самым потолком, виднелось узкое окошко с решеткой, из него в камеру падал тусклый серый свет раннего утра. Было сухо. В четырех углах лежали кучки высушенной травы, что меня изрядно удивило. Ни сырости, ни прелости.

— Впрямь приличное заведение, — произнес я и устроился на соломе. Как же здорово растянуться! День был долгим, а трудная ночь — еще длиннее. Кучка приятно пахнущего сена казалась сейчас мягкой постелью.

В противоположном углу лег Джон. Я периодически поглядывал на него, памятуя о последней стычке, да и вообще… Но с момента, когда нашли потерявшего сознание Оливера, он не проявлял агрессии в мой адрес. Сейчас Шрам уставился в потолок и задумчиво жевал соломинку.

Очень хотелось спать, однако в голове все время крутились мысли о Фоссе. Беспокойство за бывшего наемника не удивляло, ведь совместное предприятие, в котором ты или пан, или пропал, сближает.

— Что будет с Фоссом? — спросил я. — Церковник говорил о каком-то аббатстве.

— Аббатство Маунт, — ответил Шрам и, в сердцах выругавшись, снова стал похожим на самого себя. — Проклятый пепел! Аббатство Маунт — что твоя тюрьма!

Арниец вскочил на ноги и принялся мерить камеру шагами, выплевывая ругательства. Я терпеливо ждал пояснений, не пытаясь успокоить взбешенного Шрама. С ним придется неопределенное время делить замкнутое пространство.

— Скоро четыре года, как я ошиваюсь в Загорье, — продолжил Джон, усевшись на свое место. — Порой доходили рассказы, как кого-нибудь из здешних или гостевых кусали упыри либо прочая нечисть. Кто был мертв, того упокаивали.

В груди появился холодный комок. Я вспомнил обряд упокоения деревенского вампира, его жуткие глаза с почерневшими белками без зрачков, забрызганного кровью сельского священника. Одно из самых страшных и неприятных воспоминаний за мои четверть века.

Шрам сплюнул и, найдя новую сухую соломинку, заговорил вновь:

— Кто жив, того отвозят в это аббатство. Я не слышал, чтобы из Маунта возвращались. Попасть туда — все одно что получить тюремный срок до конца дней.

— Нужно вытащить Оливера. Далеко до аббатства?

— Не знаю. Ждем Роя, — ответил Джон, покачиваясь и роняя крепкие ругательства про тюрьму, церковь, нечисть, эльфов, упырей и все треклятое Загорье вместе с Сумеречьем и Запустением. Он определенно не находил себе места из-за бездействия, покуда Оливер пребывал в цепких лапах инквизиции.

Я же буквально проваливался в сон. Ждем Роя, а сейчас спать. Пока он не появится в камере, предпринимать что-то бессмысленно. Засыпая, вдруг поймал на себе пристальный взгляд Шрама и даже сквозь тягучую дремоту понял, что он смотрит на меня как-то по-новому. Без обычной бычьей злобы.

Хорошо, не рассказал ему, что нападавший проник в комнату из-за меня…

Ржавые петли скрипнули, дверь открылась и впустила Роя. Вместе с ним прибыли три закупоренных кувшина вина, четверть сырного круга, ржаной хлеб, десяток луковиц и какой-то небольшой тюк, завернутый в серый шерстяной плащ. Мне показалось, что Акан зашел в камеру, едва я закрыл глаза.

— Это тебе, — произнес Рой, кидая мне тряпичный ворох. Это был наряд купца средней руки, из наших запасов. Горец догадался захватить мне одежду взамен испачканной кровью. Я был благодарен ему и тут же принялся переодеваться.

— Сколько времени? — спросил, надев поверх свежей рубашки теплый плотный камзол из грубой ткани.

— Почти восемь, — ответил толстяк. На пути во внутренний бастион его должны были провести через площадь Двух кузнецов, где имелся дом купеческой гильдии графства с уличными часами на фасаде.

Выходит, я проспал больше часа. Чувствовал себя еще хуже, чем до того как заснул. Сильно разболелась голова, хотелось лечь и не шевелиться.

— Давайте есть. — Рой слегка пнул сапог сонного Шрама, который тоже прикорнул.

— Капрал обещал кормежку не ранее полудня, — пробормотал арниец.

— Несколько медяков разжалобили его чуткое сердце, — ухмыльнулся Акан, ломая хлеб на куски. Привычное для него легкое настроение вернулось.

Я закончил переодеваться и присоседился к общему завтраку. Чавкали мы по-свински громко, все трое, и это совершенно не раздражало. По крайней мере, меня: сказалась привычка к тюрьме. Поругались на кислятину, которую тюремщик почему-то назвал вином, но каждый осушил свою емкость до дна. Еда и питье придали сил, боль в затылке как будто ушла.

— Теперь к делу, — сказал Рой, вытирая руки об одежду. — Фосса укусила какая-то тварь…

— Никто его не кусал. — Я решил рассказать, что на самом деле произошло.

Меня слушали, не перебивая, только иногда сопел и раздувал ноздри Шрам. Он снова начал нехорошо коситься в мою сторону.

— Нож? — переспросил Рой.

— Да, именно нож. Возможно, со специальным лезвием, чтобы оставить рану, как от укуса клыками. Но уверяю, что дрался на крыше с человеком, — закончил я и добавил: — Либо с кем-то из других рас, но со смертным.

— Это меняет дело, — задумчиво произнес Рой и поскреб пальцем щетину на массивном подбородке. — Признаться, я не знал, как нам поступить и что делать дальше.

Шрам резко вскочил, теперь он бросал косые взгляды уже на Роя. В его прошлом скрывалось нечто такое, что связывало их с Оливером гораздо больше, чем простой найм для опасного похода вглубь Запустения.

— Меняет дело? — Джон навис над толстяком. — Ты решил оставить его инквизиции? Это все равно что заживо похоронить в том аббатстве!

Поднявшись, Рой схватил арнийца за ворот куртки и крепко припечатал спиной к стене. Шрам вцепился в руки горца, попытался оторвать их от себя, но не вышло. Со стороны Рой выглядел толстяком, у которого холодец вместо мышц. Однако силы ему было не занимать.

— Запоминай, что я говорю, и не дергайся. — Рой на мгновение уперся лбом в лоб Джона, а потом неожиданно отпустил его, демонстративно повернулся спиной, дошел до кучи соломы, куда и уселся. Шрам был в ярости, часто дышал, однако так и не кинулся на горца, что меня крайне удивило. — Мы все думали, что Оливера укусил вампир. Это приговор. В наших краях каждый знает, что укушенный сам станет упырем, как только отойдет в иной мир. Он может умереть сразу, а может позже, но рано или поздно превратится в нечисть. Поэтому выживших всегда везут в аббатство Маунт, где они и кончают свои дни. Уяснил? Всегда! Это тюрьма, только не такая, как все, другая. Туда может попасть и любимая шлюха генерал-губернатора, и он сам. Инквизиции Загорья нет дела, какого полета птица угодила в ее силки.

— И ты хотел оставить Фосса в тюрьме? — снова зарычал Шрам.

— А ты прикажешь идти в Запустение в компании с упырем?

Джон и Рой уставились друг на друга. Арниец опять сопел и сжимал кулаки. Лицо Роя закаменело. Прошло несколько минут, и Джон сдался, он отвернулся и начал тихо сыпать проклятья.

— Но теперь мы должны вытащить Фосса, чего бы это ни стоило, — вдруг устало произнес Рой и потянулся к курительной трубке и табаку в небольшом кисете на поясе. Тюремщики не обыскивали его так же, как и нас.

— Надо было рассказать все как есть тому инквизитору, — произнес я после возникшей паузы.

— Бесполезно. Ты не знаешь Велдона. — Рой пустил первое дымное кольцо. — О нем давно ходит молва как о фанатике и человеке, для которого звон монет — пустой звук. Его нельзя ни переубедить, ни купить.

— Тогда черт с ним! Как далеко до аббатства? — Сейчас это главное, что должно нас волновать. В пути гораздо легче отбить Фосса у инквизиторов, чем за стенами монастыря. Понимали это и остальные.

— День пути. — Горец задумался над моим вопросом. — Сейчас поздняя осень, в эту пору темнеет рано. Значит, Оливера повезут из города, едва рассветет.

— Нужно выбираться отсюда немедленно! — Шрам в сердцах вмазал ногой по пустому кувшину, и тот разлетелся вдребезги, разбившись о стену.

Я подошел к двери и, вынув из рукава булавку, проверил замок. Все-таки зря стражники не удосужились нас обыскать. Механизм запора не представлял никакой сложности и открывался без воровской магии.

— Дверь считайте открытой, вскрою замок за одно мгновение, — произнес я.

— Слышишь, Рой, — сказал Шрам, — пора делать ноги.

Акан приблизился ко мне и зачем-то дернул деревянную ручку пока еще закрытой двери.

— Бежать, — пробормотал он и, повысив голос, продолжил: — Выйдем в коридор, потом повяжем стражу, что дрыхнет на втором этаже. А как проберемся через бастион? Там днем уйма народа шныряет.

— Ночью? — предложил я.

— Ночью опасно, — ответил Рой, — но мы сможем незаметно проскочить наружу, а на безлюдных улицах нас никто не найдет. Ворота бастиона будут заперты, охрана там куда строже тюремной, поэтому найдем где-нибудь веревки и тихо спустимся по крепостной стене вниз.

— Нет, — возразил Джон, — так не пойдет. К ночи Фосс окажется в Маунте.

Горец махнул рукой и опустился на одну из соломенных куч. Его ночь была бессонной.

— Что предлагаешь? — Рой посмотрел на арнийца.

Тот медлил с ответом.

— Надо идти сейчас, проклятый пепел, — заговорил наконец Шрам. Он толкал нас на самоубийственную затею, только бросить Фосса мы тоже не могли. — Пускай Гард вскрывает замок, — продолжил Джон, — стражи здесь мало, да и та как сонные мухи. Если повезет, переоденемся в камзолы стражников и незаметно выйдем в город.

— Где нас потом и схватят! — воскликнул горец. — Надо идти ночью. Выберемся из города, а потом будем думать, как вытаскивать Фосса!

— Знаешь, Рой, — заговорил арниец, едва сдерживаясь, — хочется хорошенько дать тебе по роже. Ты же знаешь кучу крысиных ходов из Бранда. Да и я здесь не первый год.

Не произнеся ни слова, Рой начал подыматься. Что-то будет, надо вмешиваться! Однако встать между ними я не успел.

Оглушительный грохот потряс камеру. Показалось, что задрожали, заходили ходуном каменные стены и тюремный пол. Взрыв! Потом последовали еще два таких же мощных раската, и в решетчатое окно влетела волна пыли.

— Что это? — прохрипел Шрам. Меня опрокинуло на спину, я лежал, ошалев от произошедшего. Взрывная волна не могла пройти сквозь толстые стены каменного здания, но нас раскидало по углам камеры.

— Думаю… — стоя на карачках, Рой сплевывал пыль, — думаю, на воздух взлетел арсенал гарнизона.

В ушах звенело. Клубы пыли заполонили пространство вокруг, не давая вздохнуть полной грудью, но это было именно то, что нужно.

— Это наш шанс! — выкрикнул я.

Мне вторили еще пять взрывов.

Глава 10

За город

После череды взрывов бастион погрузился в тишину. Мы замерли, вслушиваясь в происходящее за тюремным окном. Несколько мгновений не доносилось ни звука, а потом послышались возбужденные голоса, которые быстро переросли в громкий гул растревоженного человеческого муравейника. Кто-то постоянно требовал воды, перемежая ор отборными ругательствами.

— А ну-ка. — Рой встал на колено рядом с окном.

Шрам живо скинул сапоги и взобрался на спину горцу. Кряхтя и отдуваясь, раскрасневшийся Акан тяжело выпрямился.

— Что там? — спросил он.

— Дым. Похоже, пожар. У колодца рвет глотку офицер из драгун, остальные таскают воду.

— Что еще?

Вместо ответа арниец спрыгнул на пол.

— Больше ничего, — сказал он. — Видно из окна препаршиво.

Рой сделал глубокий вдох, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Семифутовый Джон весил изрядно.

— Давай, вор, действуй, — обратился ко мне толстяк.

Я легко вскрыл замок и осторожно приоткрыл дверь.

— Пусто.

Не сказать, что сердце бешено колотилось, но внутреннее напряжение определенно присутствовало. Трое безоружных шли на пятерых стражников, сон которых явно улетучился после недавнего грохота.

Сняли по паре факелов со стены и затушили огонь, чтобы свет не выдал, пока будем красться по тюрьме. С этими деревяшками в руках тихо двинулись дальше. Лучше, чем ничего. Открывать остальные камеры, чтобы толпа арестантов смела стражу, мы не стали. Скорее всего, там такие же случайные заключенные, как трое купцов из постоялого двора «У кота». Не сговариваясь, решили, что толку от них будет мало. Да и как-то тихо за дубовыми дверьми; возможно, нет никого.

Первым крался арниец. Достигнув поворота коридора, Джон заглянул за угол.

— И там пусто, — произнес он.

В помещении с кушетками и столом, где равнодушный ко всему капрал записывал наши имена, на самом деле не было ни души. У лестницы, ведущей вниз, обнаружились две прислоненные к стене алебарды с удлиненными остриями и четырьмя гранями. Шрам и Рой вооружились по-настоящему, и мы начали спускаться, стараясь ступать как можно тише.

— На первом этаже кто-то есть, — прошептал я за их спинами. Магический слух уловил чужой разговор. — Слов пока не разобрать.

У двери во двор бастиона переговаривались двое. Вислоусый капрал-тюремщик и один из стражников без чина. Подофицер уперся плечом в тяжелую створку полуоткрытой двери. Оба тюремщика наблюдали за суматохой во внутренней крепости Бранда.

Рой и Джон переглянулись и направили алебарды остриями вперед. Когда их заметили, до тюремщиков осталось несколько шагов. Остолбенев от неожиданности, стражники потеряли драгоценные мгновения, которые могли спасти им жизнь. Растерявшись, они не сообразили выскочить из здания тюрьмы. Капрал успел рыкнуть об ублюдках и неуклюже попытался обнажить шпагу, когда граненое острие, ударив в грудь, проткнуло его насквозь. С перекошенной физиономией арниец наблюдал, как капрал оседает на каменный пол, ухватившись двумя руками за древко алебарды.

Горец прикончил второго тюремщика, воткнув наконечник оружия под горло, отчего смерть наступила мгновенно. Стальное жало выскочило через затылок. Смертельный укус «Осиной дружины»! Той самой, что вывели из Бранда накануне нашего прибытия в город. Такой удар считался излюбленным приемом пехоты под черно-желтым полосатым знаменем.

Я с легким изумлением смотрел то на Роя, то на тело у его ног. Благодушный толстяк, к которому привык за последнее время, плохо соотносился с образом пехотинца. Тем более что он родом из Загорья, а не из Кантонов. Иноземцев редко принимали в ряды наемников из Зеленых Кантонов. Хотя совсем не обязательно, что он воевал именно в «Осиной дружине», возможно, в другом отряде, но, несомненно, Акану довелось сражаться в строю кантонцев. Наемники-пикинеры часто метят в горло, которое обычно не защищено даже у противника в доспехах, а в армиях остального Орнора, напротив, не практикуют обучение копейщиков излишествам на поле боя. Горец понял мой невысказанный вопрос, однако до пояснений не снизошел. Лишь отрезал:

— Не до разговоров.

Капрал все еще мучился. Он сполз на пол, изо рта текла темно-бурая струйка, взгляд уставился в пустоту. Окровавленные руки хватались за древко алебарды, оставляя кровавые борозды. Мне всегда претила бессмысленная смерть, я убивал, лишь защищаясь, и из-за этого не раз доводилось отказываться от настоящего «золотого дождя», когда появлялись особые предложения о работе. Много крови лилось и на корабле под Веселым Роджером, только флибустьерские дни вспоминались скорее как война, а не как морской разбой. Но там тоже не было убийств ради убийств.

— Надо было просто запереть их где-нибудь, — с упреком произнес я.

— Надо было. У тебя есть ключи и время на возню? — зло ответил Рой и набросился на арнийца: — Да прибей ты его!

Шрам вырвал из слабеющих рук капрала алебарду и как-то по-мясницки вогнал ее в смертельно раненного. Тюремщик дернулся и затих. Я смотрел на чертыхающегося Джона. Уголовник и бывший головорез-пират. Откуда же у него собачья преданность Фоссу?

Из темного проема у распахнутой решетчатой двери слева от лестницы послышались приглушенные голоса. Первым у входа в левое крыло тюрьмы оказался Рой. Грязное слово, слетевшее с его уст, не сулило нам ничего хорошего. В паре десятков шагов, на противоположном конце коридора, открылась деревянная дверь, и в нашу сторону небольшой толпой направились новые стражники. Нас заметили, но пока для тюремщиков мы не представляли никакого интереса. Побег арестантов и расправа над двумя их товарищами прошли без свидетелей.

Через несколько мгновений они дойдут сюда и увидят убитых. Нужно что-то срочно предпринять! Бежать, забаррикадироваться или принять бой: на троих у нас две алебарды и пара коротких оголенных шпаг заколотых стражников. Я лихорадочно оглянулся по сторонам. Каждая из пришедших в голову мыслей была хуже предыдущей. Наш шанс только в побеге, но на пятки сразу сядут озверевшие солдаты, вопящие на весь двор бастиона. Там и скрутят.

Рой с грохотом захлопнул решетчатую дверь. Не ожидавшие такого тюремщики застыли в дюжине шагов от нас.

— Что за… — Бас одного из них потонул в хохоте десяти мордоворотов. Стражники еще не поняли, что происходит.

— Алебарду! — заорал горец и, не дожидаясь ответа, выдернул оружие у Джона. Решетка двери запиралась навесным замком. Два кольца-проушины (каждое величиной с кулак), сквозь которые должна продеваться дужка замка, были пусты. Рой просунул оружейное древко в кольца и вжался спиной в стену на расстоянии двух вытянутых рук от коридора. Так, чтобы не удалось достать с той стороны. Стальной наконечник упирался в металлическое кольцо на двери острием секиры вверх, отчего за него было не ухватиться. Акан мертвой хваткой вцепился в древко, удерживая его в горизонтальном положении.

Посыпались ругань и угрозы. Кто-то дергал за прутья решетки. Вырвать алебарду из рук толстяка не удавалось. Мы их задержали, только надолго ли? Я посмотрел на пустой дверной проем, ведущий в правое крыло тюрьмы. Есть ли тут выход в левую половину здания? Да и, в конце концов, стражники попросту могут выскочить наружу через окна без железных прутьев и зайти сюда через центральный вход. Захотелось взвыть от досады! Рядом с затворившимися створками двойной двери у стены стоял прислоненный брус засова. Мы оставили двери не запертыми! Я ринулся туда, чтобы закрыть дверь, но резкий окрик Шрама заставил обернуться. Арниец кричал Рою.

— Дай сюда. — Шрам выхватил древко алебарды и плечом отодвинул горца. Потом Джон со странным выражением лица посмотрел на нас и отрывисто произнес: — Теперь… Бегите!

— Что? — вырвалось у меня. Он жертвует собой ради нашего шанса на побег? Громила и разбойник из баек, какие рассказывают за кружкой эля? Да только я не повторил бы его поступок.

— Бегите, — оскалился Джон. — Либо сдохнем все трое, либо только один из нас.

Толстяк не стал медлить и, хлопнув меня по спине, толкнул к выходу. Мы торопливо зашагали прочь. В голове образовалась какая-то каша, хотелось что-то сказать Шраму, но, кроме ругани, ничто не шло на язык. Я бросил взгляд на арнийца: в нашу сторону он не смотрел.

— Стой! — Акан задержал меня у самого выхода.

Мы перекинули через плечи перевязи шпаг и засунули клинки в ножны. Так меньше будем походить на беглых арестантов. Не оглядываясь, я и Рой вышли из тюрьмы.

Снаружи царил хаос. С ведрами в руках бегали солдаты и слуги, а у колодца по-прежнему надрывал глотку офицер в красном драгунском мундире. Других офицеров рядом не наблюдалось. Взгляд сам собой уперся в столб черного дыма, что поднимался впереди за казармами. На наше счастье, поднятый людьми гомон не позволял услышать крики тюремщиков внутри арестантского дома.

— Все-таки арсенал. Нужно спешить, — сказал Рой.

В нашем распоряжении имелось совсем немного времени, чтобы покинуть бастион. Надо было обойти пожар и покинуть укрепление через высокую четырехугольную башню с воротами. Путь шел мимо ревущего пламени, что конечно же на руку — не пристанут с ненужными расспросами. Я сглазил.

— Вы! Оба! — гаркнул офицер, когда мы поравнялись с колодцем, и в нескольких емких выражениях описал нашу биографию. — Почему без ведер?

У ног драгуна стояли три пустые деревянные бадьи. Он был очень высок, даже повыше Джона, и не менее широкоплеч. Офицер казался мне смутно знакомым.

— Чего вылупились! — Драгун снова накинулся на нас, перечисляя всех родственников до седьмого колена.

— Так даже лучше. — Рой взял одно ведро и протянул мне второе. Вокруг суетились, кричали и бегали десятки людей с ведрами. Мы растворились в общей суматохе. Я с трудом сохранял спокойствие у очереди к колодцу, куда велел стать офицер, чтобы наполнить бадьи. Все ждал, что из дверей двухэтажного здания с решетками на окнах выскочат разъяренные тюремщики. Однако Шрам все еще удерживал их внутри.

Перед нами у колодца стояли двое. Солдат и кузнечный подмастерье. Они набрали воду очень быстро, но время в бездействии и ожидании погони текло мучительно долго. Рядом сопел и переминался с ноги на ногу Рой.

— Ничего, — сказал он, когда рядом никого не осталось, — будем удирать с ведрами. Пожар за казармами, свернем за угол, а там и выход в город.

Вертя ручку колодезного ворота, я стрелял глазами то на тюрьму, то на офицера. Где встречал его раньше?

— Ну, давай, — бросил горец и устремился к гарнизонным казармам, за которыми поднимался столб черного дыма. Я торопливо двинул за ним. Хотелось бежать, только не получилось. Мы рисковали расплескать бадьи, а это точно привлекло бы внимание. Шли торопливым шагом, как и остальной народ с ведрами.

Толстяк скрылся за углом, а я в последний раз окинул взглядом тюрьму. Шрам по-прежнему не выпускал стражников. Повсюду носились десятки людей. Я облегченно выдохнул, потому что мы окончательно затерялись в толпе, над которой размахивал руками офицер в красном драгунском камзоле. Я вспомнил, где видел его. На постоялом дворе «Гусь и окорок», куда Оливер вывез меня с ревентольской площади Правосудия. Только тогда на офицере был синий гвардейский мундир. Ну да черти с ним!

Пожар уже распространился на приличную площадь. Огонь охватил четыре строения и грозил перекинуться на соседние. Отдельные языки пламени достигали высоты в три, а то и в четыре человеческих роста. Поблизости нестерпимо несло жаром. Мы подошли, насколько могли, и выплеснули воду. Результат как от комариного укуса.

— Считай, пороховых запасов в Бранде больше нет, — прикрываясь рукой от дыхания пожара, обронил Рой.

— Надо уходить. — Я был немногословен. Трудно сдержаться и не оглядываться. Я и не пытался и постоянно ждал окрика стражи.

Горец повел к южной башне бастиона, через которую нас конвоировали в тюрьму этой ночью. Створки ворот были открыты нараспашку. У выхода в город встречались два потока людей. Изо рва с водой под крепостной стеной к пламени тащили воду и потом снова возвращались. Мы беспрепятственно прошли под башней, тем более что и в наших руках были пустые деревянные бадьи, и очутились на городских улицах.

Взрыв на арсенале и пожар оказались настоящими подарками судьбы, нам неслыханно повезло. Кабы только не Джон… В душе появилось ощущение предательства. Я понимал, что Шрам сознательно пошел на жертву. Но мы несли потери, еще не вступив в Запустение.

Повсюду только и слышались разговоры о пожаре в бастионе. Черный дым поднимался высоко в небо и был виден из каждой конуры в Бранде. Лавочники, охотники, мастеровые, купцы говорили об одном: на арсенале жахнуло! В казармах! Нет, то дворец самого генерал-губернатора пылает!

Мы спешили в таверну «У кота». Не очень разумно, но иного варианта не имелось.

— Там деньги, оружие и лошади! — сказал Рой.

Если не считать двух шпаг, мы остались практически с голыми руками. Последние монеты Рой потратил на подкуп тюремной стражи, когда устраивал нам завтрак. Да и инквизиторов без лошадей не нагоним.

Скоро достигли Нижнего Бранда и гостиницы «У кота». Сказать, что мастер Дольфин смотрел на нас с удивлением, когда мы появились в его заведении, — не сказать ничего. Пока приближались к стойке, за которой он стоял, чтобы взять ключи от номера, владелец таверны изменился в лице. Было ясно, что он не желает неприятностей. Протянув Рою и мне ключи, трактирщик попытался скрыться на кухне.

— Добрейший! — Возглас толстяка остановил его на полпути. Когда Дольфин обернулся, натянув на лицо приветливую улыбку, Акан беззаботно попросил: — Вели подать нам через час мяса и пива, а после скажи седлать наших лошадей.

Кивнув, трактирщик удалился. Рой тихо проговорил:

— У нас считаные минуты. Сдается, Дольфин отправит весточку страже или даже отцу Томасу. Так, на всякий случай. Поэтому пускай думает, что мы застрянем здесь часа на два.

Я согласился с ним, волнение трактирщика сразу бросилось в глаза. Мы наполовину пересекли общий зал, полупустой в утренний час, когда в таверну вошли двое. Гном Барамуд и немой эльф Крик направились к нам.

— В бастионе пожар, — сказал гном после короткого приветствия. — Все городские ворота заперты.

Барамуд говорил так, словно знал о побеге из тюрьмы, у контрабандистов и прочих лихих людей нюх на такие вещи. Эльф скучающе рассматривал немногочисленных утренних посетителей, делая вид, что ему все безразлично. Хотя кто их, эльфов, разберет. Горец жестом пригласил сесть за ближайший столик.

— Знаешь, как выбраться из города? — спросил он.

Гном кивнул, но, прежде чем он ответил, я встрял в разговор:

— Мы здесь еще два часа. Потом отправляемся верхом. Вы в седлах?

Гном и эльф снова утвердительно кивнули.

— Буду в номере, — произнес я. Горец выглядел несколько обескураженным, но продолжать беседу тоже не стал.

— Ждите здесь, — сказал он Барамуду и вслед за мной последовал наверх.

В номере прибрали. Кровать Оливера заправили чистым бельем, следы крови на полу замыли. Ничто не напоминало о недавних событиях. Вещей бывшего наемника тоже нигде не было видно. На моей постели лежало оружие, с которым я отправился на ночную вылазку. Я поспешно прицепил к поясному ремню ножны, с удовольствием вогнал в них любимый бракемарт. Засунул за пояс кинжал, пистоль и спрятал под штаниной засапожный нож. Метательные ножи и второй пистоль, к сожалению, пропали во время стычки с загадочным противником. Рядом в сундуке кучкой лежали другие мои немногочисленные пожитки. Их придется оставить, чтобы не вызвать у хозяина лишней подозрительности. Хотя не помешают шляпа с большими круглыми полями, чуть опущенными вниз, и теплый шерстяной плащ. В карманы камзола перекочевали еще немного монет, пороховница и мешочек с пулями. Шпага тюремщика полетела на дно сундука.

В комнату без стука вошел Рой.

— Не доверяешь им? — без обиняков спросил он. Горская куртка, в Арнийском Сумеречье такая у каждого второго, была перетянута солдатской портупеей с парой кинжалов и тяжелым укороченным клинком с широким лезвием в потертых ножнах. За спиной торчала рукоять пистоля.

— Нет, — признался я. Трудно объяснить почему, но эльф и гном вызывали у меня сильное, просто кричащее чувство тревоги. К счастью, толстяк не стал докапываться до причин недоверия. Дорого было каждое мгновение.

— Потом об этом поговорим. Сейчас уходим, — сказал Рой. — Лошадей придется бросить. Берем только оружие и деньги.

— Сможешь вывести за стены?

Для меня не составляло труда уйти из города. Ночью я легко пересек бы укрепления. Но время таяло с каждым вздохом: к вечеру Фосс уже окажется в аббатстве. Горец пробормотал что-то невнятное, что, очевидно, должно было означать положительный ответ.

Я опасался, что Барамуд или Крик обнаружатся на втором этаже у наших дверей. К счастью, в коридоре было пусто. Рой направился к узкой лестнице, которая вела на кухню, минуя общий зал таверны. Она использовалась в основном горничными. Удача продолжала сопутствовать нам. Хозяина гостинцы на кухне не обнаружилось. Прислуга, конечно, очень удивилась, когда мы появились среди сковород и тарелок, но расспросов не последовало.

Мы выбрались наружу через черный ход, что вывел на узкую извилистую улицу. Не теряя даром драгоценные минуты, Рой направился в сторону крепостных стен. Мы условились, что он пойдет первым, а я за ним, опустив пониже поля шляпы.

Если ищут беглецов из тюрьмы, то двух, поэтому шли раздельно. Город жил обычной жизнью: торговался, ругался, сплетничал, множил слухи о пожаре на бастионе. В конце петляющей улочки навстречу протопало четыре стражника. Четыре алебардиста не представляли особой угрозы, да и днем в столице Загорья городская стража — явление редкое. Но направлялись они в сторону таверны «У кота».

Мысли постоянно возвращались к Джону. Нельзя оставлять его в когтях тюремщиков, воровской бог не терпит малодушия. Я пытался убедить себя, что мы обязательно вызволим Шрама, но понимал, что обещания эти — пустые. Арнийца, скорее всего, прикончат, прежде чем сможем вернуться в Бранд, освободив Фосса.

Молчание давило, и я заговорил о Шраме, когда остановились на перекрестке у телеги с конским навозом, дабы в двух словах перемолвиться о дальнейшем. Акан не на шутку разъярился и попросил заткнуться.

Наш постоялый двор размещался в Нижнем Бранде, части города, в большинстве своем состоявшей из постоялых дворов для купеческой братии. До крепостных стен рукой подать. Слова гнома, что Бранд наглухо заперт, не подтвердились. Из города можно было уйти по меньшей мере здесь.

У белой башни, из которой шла дорога на юго-восток, образовалась огромная очередь. Крестьяне, повозки, всадники. Поток желающих покинуть город медленно продвигался вперед после тщательного и потому неспешного обыска усиленным нарядом стражи.

Я поравнялся с Роем, тот стоял в хвосте людской вереницы и смотрел куда-то вперед.

— Жди тут, — произнес толстяк и направился к квадратному деревянному зданию, пристроенному к белой башне.

Рой уверенно зашел внутрь. Скоро он показался вновь, махнул мне рукой.

Когда я приблизился к Акану, из пристройки вывалился пяток стражников во главе с капралом. Подофицер с рябым от пережитой когда-то оспы лицом сразу высыпал серию ругательств о треклятом утре, а потом без предисловий обрушился на нас. Солдаты чуть ли не взашей начали толкать меня и Роя к городским воротам. Рой подмигнул, и я безропотно принял участие в спектакле изгнания из Бранда двух негодяев, от коих господину капралу давно житья нет.

— В следующий раз вперед ногами вынесут, — бросил напоследок старший стражник и довольно хрюкнул.

Продался Рою с потрохами, боров. Зато мы наконец покинули ставший смертельно опасным Бранд.

В посаде Рой повел на Конюшенную улицу. Нам были нужны лошади. Почти не торгуясь, горец купил двух скакунов. Хозяин конюшни, худой долговязый тип с козлиной бородкой, великодушно велел взнуздать их и не брать серебра за сбрую.

— И на том спасибо, — сказал Рой, когда мы вскочили в седла. — Денег у меня больше нет.

У деревянного частокола, что окружал посад и являлся первой линией укреплений, никакого столпотворения не оказалось. Пикинеры расслабленно стояли по обе стороны от ворот и не интересовались ничем, кроме привычной скромной мзды от путников, прибывших в город. На нас даже не взглянули.

Мы выехали на торговый тракт. Скакали по нему недолго, довольно скоро свернули на гораздо менее широкую полупустую дорогу.

— Путь проклятых, — назвал ее Рой.

Глава 11

Путь проклятых

Матерь-церковь учит о спасении души. Старик заставлял меня ходить на службу в кафедральный собор Лерпо почти каждое воскресенье. Я пробовал возражать, ведь в юном возрасте множество гораздо более интересных вещей, чем пребывание в храме. Спрашивал, зачем ночной крысе воцерковленность, о которой в соборе постоянно твердили святые отцы, и как совместить веру в Бога Отца и Бога Сына с почитанием Харуза? Лукаво улыбаясь, Старик пояснял, что без Харуза не будет его магии, и тут же задавал вопрос: как обстояло со спасением души в древние времена, когда люди и не слыхивали о Святой церкви? Я пытался ответить, но все, что приходило в голову, на поверку оказывалось очень неубедительным. Тогда Старик советовал воспринимать службы как часть образования, где вместо зубрежки книг — песнопения священников.

Истинным сыном матери-церкви я так и не стал. Нет, я не отрекался от Бога Отца или Бога Сына, не проклинал Священное писание, но моя жизнь проходила почти без молитв. Я редко вспоминал о Боге, гораздо чаще — о Харузе, а церковники называли его не иначе как демоном из преисподней. Церковь говорила, что упоминание дьявольских имен в мыслях или вслух равно общению с чертом. Души таких людей прокляты, как проклята падшая душа Люцифера и его присных демонов, вурдалаков, оборотней — всей нечистой силы. Но до встречи с отцом Томасом Велдоном инквизиторы мной не интересовались, а я мало кого посвящал в тайны воровской магии и уж совсем не произносил имени Харуза, если кто-нибудь был поблизости.

Впал ли я в смертный грех, обращаясь к воровской магии полузабытого бога из прошлых веков? Проклята ли моя душа? А души жертв вампиров или верных долгу и присяге ратников, чьи мечи унесли жизни десятков врагов? Я не мог ответить на эти вопросы и вряд ли когда-нибудь отыщу способ найти истину. Да и буду ли искать? Обычно жизнь не оставляет времени на высокие материи и толкает к приземленным решениям, чаще всего нужно быстро действовать и не ломать голову над устоявшимся порядком вещей.

В Загорье каждый знает, что укушенный вампиром или раненный когтями и клыками иной нежити обречен на превращение в упыря. Либо он найдет упокоение и обретет спасение своей проклятой души в лоне церкви, а лучше всего спасают души инквизиторы из аббатства Маунт.

Если судить по набожности горцев, позиции конгрегации Вселенской инквизиции в Сумеречье куда сильнее, чем в остальных частях Большого Орнора, не говоря о колониях. Инквизиторов боялись и ненавидели. Скорее по старой памяти, ведь уже сотню лет их окружала лишь кровавая слава былого, а дела нынешние были почти незаметны. Глупо отрицать людскую неприязнь к красным крестам, но только не к северу от Долгого хребта. За горами инквизиторов не воспринимали как неизбежное зло, у них действительно искали спасения душ несчастных родственников или товарищей. Даже Акан решительно отказывался предпринимать что-либо для вызволения Фосса, пока думал, что бывший наемник стал жертвой вампира.

«Проклятые души» доставлялись в аббатство Маунт, располагавшееся в дневном переходе на юго-восток от Бранда. Человек с проклятой душой никогда не возвращался из аббатства. Толстяк рассказывал, что ни родственникам, ни друзьям ни за какие деньги не дозволялось видеться с угодившим в Маунт.

Многие шли туда добровольно. Для меня это было абсолютно непостижимо. Трудно, даже невозможно представить, что по собственной воле можно отправиться в тюрьму до конца своих дней, а Рой говорил об этом совершенно спокойно. В словах толстяка даже послышалась толика благодарности, когда он упомянул, что инквизиторы иногда зовут родню на похороны упокоившихся в стенах аббатства. Горцы не понаслышке знали, что такое нежить, и проявляли полную покорность церкви.

Я изредка косился на Роя, пытаясь заглянуть в его душу. Поднимет ли он руку на церковников, когда дело дойдет до освобождения Оливера? Толстяк не проявлял малодушия, и я практически уверился в нем. Тем более что после долгой скачки в седле мне стало не до размышлений об Акане.

Рой купил двух жеребцов. Высокие крепкие кони спокойно выдержали трехчасовой бег рысью, чего не скажешь обо мне. Я спрыгнул на землю, едва лошадей пустили шагом, чтобы не загнать, и теперь с большим удовольствием шел пешком. Рой предпочел остаться в седле.

— Собрался на своих двоих всю дорогу оттопать? — ехидно кривясь, поинтересовался толстяк. Выглядел он свежо и бодро, не скажешь, что скачка доставила ему видимые неудобства. — Гляди, через час снова пустимся рысью. Кони как раз отдохнут.

Я выругался, что вызвало у Роя новый приступ веселья.

— Когда мы их нагоним? — спросил, перебивая смех горца. После столь долгой тряски в седле рожа у меня должна была быть кислой. Погоня — отнюдь не размеренный ход купеческого каравана. Спина и зад ужасно ныли, словно это я тащил на плечах коня, а не наоборот. — И много ли вооруженных головорезов сопровождает инквизиторов?

Рой посерьезнел:

— Какая будет охрана, не знаю. По времени расклад такой…

Он молчал, едва шевеля губами, и думал. Горец считал в уме.

— Ноябрь, считай, кончился. В пять часов пополудни стемнеет. К этому времени они должны прибыть в Маунт, — произнес Рой. — Мы покинули Бранд часов в десять. Через два или три часа нагоним.

— У нас почти не будет времени, чтобы укрыться где-нибудь до темноты.

— Продолжим ехать ночью. — Акан помрачнел.

Порыв осеннего ветра нагнал холода. Я поежился и плотней закутался в шерстяной плащ. Свинцовые тучи тяжело нависали над головами. В воздухе ощущалась зима; чувствовалось, что скоро пойдет снег, но лишь бы не сегодня. Без мороза дорога быстро превратится в грязевую кашу, мы увязнем и не сможем догнать инквизиторов. Хотя и без распутицы дела обстояли не лучшим образом. Мы встретим эту ночь под открытым небом, что в Загорье смертельно опасно.

Возможно, Рой был прав, когда говорил, что надо сначала все обдумать, а потом уже вытаскивать Фосса из стен аббатства, а не бросаться в погоню. День, два или даже месяц ничего не решат. Я хотел было сказать ему об этом, да оставил соображения при себе. Пустое. Нет смысла возвращаться. За спиной — поднятый на уши Бранд, там ищут двух беглецов. Потеряли Шрама и, как стало ясно теперь, опрометчиво кинулись в погоню. Мне казалось, что Рой думает в эти минуты о том же. Толстяк шептал сквернословия и хмуро смотрел на деревья.

Я невесело оглядывался на чащи по обе стороны от дороги. Лес из сосен и елей вперемешку с голыми березами и осинами вплотную подступал к узкой проселочной дороге в две колеи. Безветренная тишина. Я поймал себя на ощущении, что придавлен безысходностью.

Единственную дорогу, которая вела к аббатству, Акан назвал Путем проклятых. Практически безлюдная, она была полной противоположностью торговым трактам Загорья, вокруг которых чащу вырубали на десятки шагов. Там кипела жизнь, здесь мы оказались одни. Изредка наш путь пересекали такие же узкие дороги, иногда лесные тропы, и ни одного людского дома окрест.

— Куда отправимся, когда отобьем Фосса? — спросил я.

— К Манроку, как и уговаривались. Стоянка его рода к северо-востоку от здешних краев, на границе с Запустением. В семи днях пути от Бранда, если ехать на телеге. Там рядом имеется местечко «Дорнок». То ли большая деревня, то ли городок. Впрочем, не важно. — Бросив взгляд на небо, Рой принялся набивать табаком трубку с коротким, толстым, под стать себе, мундштуком. — Просто запомни это название. В Дорноке в любой таверне узнаешь, как добраться до Морока.

— Неделя пути, — пробормотал я, — и еще эту ночь пережить.

Перспектива провести ночь на лесной дороге беспокоила меня гораздо больше, чем нападение на инквизиторскую стражу. Краем глаза уловил движение слева от себя, это Рой непроизвольно проверил, как скользит в ножнах короткий горский меч.

— Крышу до глубокой ночи найдем. Места здесь не столь безлюдны, как кажется, — произнес спутник.

— Надеешься или знаешь?

— Знаю, — с уверенностью сказал толстяк, выпуская первое колечко дыма. — Как у всякого монастыря, вблизи аббатства Маунт множество сел и хуторов. Отыщем, где укрыться или даже переждать погоню. Слово старого контрабандиста!

Толстяк подмигнул и вдруг замурлыкал похабную песенку. Поди, не врет! Я немного успокоился. Темнота, которая к вечеру накроет округу, являлась самым слабым звеном в нашем, с позволения сказать, плане. Однако выясняется, что не столь уж плохи наши дела.

Я едва удержался от предложения снова пустить коней вскачь. Нужно скорей нагнать Фосса!

— Они! — негромко воскликнул Рой и одернул поводья жеребца, вмиг переводя его на медленную рысь.

Я управился с лошадью не столь ловко. Мой конь недовольно захрапел и, тряхнув мордой, зло покосился на седока.

Мы проскакали примерно два часа и снова пустили коней рысью. На последнем участке пути дорога немного расширилась, больше не петляла веревкой и часто шла прямыми отрезками. Справа и слева от колеи даже появились вырубки. Только по-прежнему не видно было ни случайных путников, ни каких-либо селений.

Горец сквернословил не переставая. Аббатство совсем рядом! Но мы наконец увидели нашу цель! Впереди, на расстоянии сотни шагов, неспешно двигалась крытая повозка с парой лошадок в упряжи, а за ней ехали два всадника, вооруженных мечами и луками. Типичные горские куртки и шаровары выдавали купеческую стражу. Однако это был не торговец. На серой ткани тента красной краской был нарисован большой крест.

— Пистоли заряжены? — зачем-то хрипло переспросил Рой. Его голос был напряжен.

Я кивнул. Мы уговорились, что пистоли будут у меня. Догоняем повозку, я нацеливаю оружие на конвоиров, потом скручиваем охранников их же ремнями, то же делаем с монахами, что должны находиться в телеге. Завязываем им глаза тряпками и, освободив Фоссато, катим подальше от аббатства. Потом, по уверению Роя, он найдет людей, которые доставят пленников к стенам Маунта, когда уляжется волна поисков пропавших инквизиторов.

Рой настаивал на том, чтобы кровь не проливать. Он явно обрадовался, когда обнаружилось, что конвоиров всего двое. Я в спор не вступал, однако принятое решение не выглядело разумным. Но что ж, без крови, значит, без крови. Я вор, а не убийца. Зато убедился в верности утренних подозрений — Акан не желал поднимать руку на церковников.

Только как бы мы повязали охрану, окажись в ней десяток человек? Вопрос повиснуть в воздухе не успел, потому что мы пришпорили лошадей. Толстяк двигался в нескольких шагах позади меня, чтобы ненароком не навести стражников на ненужные мысли. А они вели себя совершенно беззаботно, увлеченно обсуждали что-то, не смотрели по сторонам, даже не обернулись, хотя не могли не услышать за спиной топота копыт.

Я вплотную приблизился к охранникам, до них оставалось не более шести-семи футов. Ехавший по правую руку оглянулся, осмотрел меня без какого-либо интереса и вернулся к болтовне со своим напарником. Телега мирно и размеренно скрипела колесами. Я бросил взгляд на толстяка. Рой кивнул мне и наполовину вытащил из ножен клинок. Глубоко выдохнув, я отпустил поводья, выхватил из-за пояса оба пистоля и нацелил их в спины конвоиров.

В следующее мгновение длинная стрела вонзилась в шею охраннику, который только что равнодушно оглядывался. Из пробитой артерии ударил алый фонтан, убитый упал на загривок своего коня. А я вдруг понял, что миг назад уловил летящий свист и вибрацию воздуха у щеки. Стрела прошла в паре дюймов от моей головы.

Я выстрелил во второго конвоира. Стремительно понесшиеся события заставили нажать на спусковой крючок пистоля помимо моей воли. Второй охранник кулем свалился на землю. Одна нога запутались в стременах, и испуганная лошадь понеслась вперед по дороге, волоча за собой мертвое тело. Конь первого убитого с всадником на спине поскакал по направлению к аббатству.

— Возницу! — раздался крик Роя.

Шпоры чересчур сильно ударили в бока и пустили жеребца в галоп. Я судорожно вцепился одной рукой в поводья, отбросил в сторону разряженное оружие. Уже через несколько шагов осадил коня и едва не полетел через его голову. Но остановить жеребца удалось.

Повозка тоже остановилась. На меня уставились двое. Совсем юный перепуганный бледный инквизитор и монастырский служка с длинным прутом-хлыстом в руках. Из-под шапки крестьянина в беспорядке выбивались длинные седые пряди, но мужик был еще крепок и широк в плечах. Он недобро и почти без боязни смотрел на меня. Я направил пистоль в их сторону и для наглядности качнул дулом сначала на служку, потом на монаха. Угрожать или приказывать не стал. Пытаясь совладать с конем, сбил дыхание и теперь мог выдавить из себя лишь сиплый выдох.

Не сводя взгляда с возницы и инквизитора, я отчаянно пытался успокоить возбужденного рысака, который перетаптывался на месте и все норовил крутануться. После попадания стрелы в первого конвоира и моего выстрела минуло не более десяти ударов сердца. Дьявол! Откуда взялся неизвестный лучник? Он где-то рядом!

По дороге со стороны Бранда неспешно ступала пара лошадей с крайне приметными всадниками. Барамуд и его раб Крик! Я с удивлением воззрился на них, забыв и про пленников, и про своего жеребца, отчего рысаку все-таки удалось обернуться вокруг своего хвоста.

Рой направил своего коня навстречу нежданным гостям, он легко управлял конем с помощью коленей и стремян. В руках горец сжимал меч и кинжал. Выражение лица Роя было недобрым.

Гном, напротив, приветливо махнул Акану и сказал что-то рабу. Внешне эльф никак не отреагировал на сказанное. Поперек его седла лежал лук с наложенной на тетиву стрелой, ее наконечник смотрел на толстяка. Непроницаемое лицо эльфа не предвещало ничего хорошего. За плечами перворожденного был приторочен колчан со стрелами.

— Вы, оба, — бросил я, — живо с телеги!

Юный инквизитор молнией спрыгнул на обочину. Мужик медлил, он упрямо, с вызовом смотрел на меня. Наверное, где-то кистень припрятан. Я демонстративно направил ствол пистоля между его глаз. Не до сантиментов!

— Давай без глупостей! — сказал излюбленную фразу дорожных грабителей.

— Слушай его! Ради всего святого! — взмолился монашек, схватил за рукав видавшего виды крестьянского кафтана и едва ли не силой стащил возницу на землю.

— Теперь идите. Медленно идите!

Я ткнул дулом в сторону прибывших всадников. Рой и гном с эльфом сближались с видом бойцов на ринге.

На сей раз меня послушались беспрекословно. Как только они отступили от телеги, я покинул седло, переложил рукоять пистоля в левую ладонь, обнажил бракемарт и последовал за пленниками, укрываясь за их спинами, словно за щитом. Пускай меткость эльфийских стрел испытают сначала они. Откровенная низость моих действий совершенно не беспокоила: на кону жизнь и смерть, а церковник и служка для меня никто.

Обретя неожиданную свободу, мой жеребец победно заржал и рванул в сторону. Я не привязал поводья к телеге! Но было не до него, а близость смерти помогла отринуть возникшую досаду.

— Эй, Рой! — раздался бас гнома. — Это ж мы! Вам на помощь пришли!

Барамуд снова помахал рукой и раззявил бородатый рот в подобии улыбки, да при этом отстегнул от ремня на крупе лошади клевец с изогнутым книзу клювом и топорищем длиной с руку. Эльф застыл в прежнем положении. Стрела также лежала на тетиве. Я шел вперед за живыми щитами. Инквизитор тихонечко подвывал и бормотал молитву, мужик молча передвигал ногами.

Жеребец горца медленно ступал к Барамуду. В двадцати футах от него Акан остановил коня, Крик и Барамуд тоже замерли и безмолвно наблюдали за моими пленниками, пока те не поравнялись с конем Роя.

Сейчас прольется кровь, и я шкурой чувствовал, что кровь потечет наша. Мы не доберемся до эльфа быстрей, чем он выпустит несколько стрел, если только не снять перворожденного из пистоля первым. Я покрепче сжал отполированную рукоять. Если верить легендам, эльф продырявит меня насквозь прежде, чем надавлю на спусковой крючок. Остается надеяться, что щит из двух тел даст мне шанс. Я старался не гадать, смутят ли пленники эльфа и замешкается ли тот на мгновение, выцеливая меня, или перворожденный сразу засадит в них стрелы, чтобы потом продырявить мою шкуру. К дьяволу все мысли!

— Рой! Узнаешь нас? — опять попробовал заговорить Барамуд. Улыбка сползла с широкого лица гнома, он метал взгляд то на горца, то в мою сторону.

— Узнаю.

На дорогу упала гнетущая тишина, затих даже инквизитор. Я улавливал только собственное неровное дыхание и лошадиное похрапывание. Конь эльфа выглядел очень плохо — разгоряченное животное в мыле. Лошадь неожиданно громко и хрипло засипела, отчаянно заржала. Задние ноги подкосились, конь начал заваливаться на землю. Из ноздрей загнанного до смерти животного потекла бурая жидкость.

Эльф покачнулся в седле и вдруг резко поднял лук. Я выстрелил.

— Дьявол! — вырвалось у меня. Промазал! Я понял, что пуля пролетит мимо, еще до нажатия крючка, но не смог остановить выстрел. Я видел, как Крик отпустил тетиву и с невероятной скоростью потянулся за второй стрелой.

Инквизитор и крестьянин рухнули передо мной без единого звука. Эльф бил точно в сердце. Третий раз положить стрелу он не успел, иначе оказался бы придавлен собственной лошадью. Крик ловко выпрыгнул из стремян и с кошачьей грацией откатился на три шага от бьющегося в агонии коня.

Я рванул к эльфу. Чтобы прикончить его клинком, пока он снова не выпустил стрелу! В ушах гремело эхо пистольного выстрела. Навстречу понеслась лошадь гнома.

— В сторону! — заорал Рой.

Я легко отскочил, избегая копыт гномьего жеребца. Конь Барамуда блестел от пота и тоже тяжело хрипел. Жеребец вдруг пронзительно заржал и встал на дыбы, выбрасывая гнома из седла. Горец метнул кинжал, и лезвие вонзилось в бедро лошади по рукоять. Сам толстяк спешился. Своего коня он держал под уздцы, прикрываясь им от эльфа.

Барамуд поднялся на ноги разъяренной горой, с клевцом и одноручной секирой. Его конь умчался. Гном бешено вращал глазами, с его уст на незнакомом языке несся поток брани. С оголенным кинжалом и бракемартом в руках я шагнул ему навстречу. Рой тоже двинулся к нему, по-прежнему держа между собой и эльфом коня. Перворожденный натянул тетиву, граненый наконечник стрелы хищно блеснул. Однако Крик не стрелял. Эльф вертел головой и кивал на изгиб дороги со стороны Бранда.

К нам неслись полтора десятка всадников. Тюремная стража! Раздались три хлопка — пальнули из кавалерийских аркебуз. Все пули прошли мимо. С сотни шагов очень непросто попасть из такого оружия, зато их намерения стали предельно ясны. Они мчались убивать нас!

— Барамуд! — что было силы прокричал Акан. — Бьем стражу! После разбираемся между собой!

Гном зарычал, скрестил над головой секиру и клевец и повернулся взъерошенной бородой к всадникам.

Развернувшись на каблуках, эльф пустил в стражников первую стрелу.

Глава 12

Крысоловы

— В лес! — снова прокричал Рой. Отбросив поводья своего жеребца, толстяк ломанул к деревьям справа от дороги.

Эльф и гном остались на месте, и, глядя на них, я тоже замешкался. Барамуд тряс оружием в высоко поднятых лапищах, его раб опустошал колчан. Я зачарованно наблюдал, с какой потрясающей быстротой перворожденный стреляет по всадникам. Три из четырех стрел легли точно в цель. Эльф поразил двоих всадников и коня третьего, тот на подкосившихся ногах с ходу рухнул в дорожную пыль. Его наездник кубарем покатился вперед и угодил под копыта несшихся позади лошадей.

— В лес, уроды! В лес!

Рой ревел, не стесняясь в выражениях. Еще один конник получил стрелу. Лошади шли тяжело; это не ускользнуло даже от меня. Но они проскакали уже половину расстояния!

— В лес!

Я побежал сломя голову. Кони на полном скаку просто затопчут нас! Краем глаза уловил, что рядом несется эльф. Мы укрылись за деревьями на противоположной от Роя стороне дороги. Барамуд широким шагом шествовал к Акану. Он демонстративно не смотрел на приближающихся всадников. Кровь и песок! Чертово гномье упрямство! Он не успевает!

Через несколько ударов сердца лошади домчались. Гному не хватило одного шага, чтобы спрятаться за деревьями. Сразу пятеро стражников повернули к нему; трое из них, осадив коней, вскинули аркебузы. Грянули выстрелы, гнома толкнуло вперед. Барамуд упал на колено и, выронив секиру, схватился за ствол березы.

Двое спешились, в их руках блеснула сталь. Подойти ближе верхом мешали ветки. Однако добить Барамуда не удалось — навстречу с руганью выпрыгнул Рой.

Справа от меня раздался хруст ломающихся сучьев. Крик тоже выскочил из-за деревьев и сделал три шага к проселочной колее. Каждый шаг эльфа означал полет одной стрелы. Его стрелы вонзились в троих стражников с аркебузами, которые только что разрядили оружие в гнома. Все рухнули из седел. Но происходящего вокруг эльф не замечал. Тройка других стражников пустила коней на перворожденного; последний из прискакавших остановил коня много дальше и кружил у телеги с Оливером. Еще двое ждали чего-то вдалеке, у поворота дороги, где Крик и заметил погоню.

Я бросился вперед, чтобы прикрыть эльфа. Мысль, зачем мне это нужно, в голову не пришла. Кони двух стражников медленно разворачивались в нашу сторону, всадники достали аркебузы. Похолодев, я обнаружил, что на меня нацелили два ружейных ствола. Третий жеребец выглядел свежее и сразу вырвался вперед. Я в отчаянии метнул кинжал и под грохот стрельбы прыгнул в сторону.

Они промазали, я — нет! Кинжал воткнулся прямо между глаз лошади в паре шагов от Крика, который, натянув тетиву, выискивал удобный момент, чтобы стрельнуть в одного из двух противников Роя и не задеть толстяка. Ко всему, что происходило непосредственно вокруг, эльф был по-прежнему слеп и глух.

Наездника сраженной лошади придавила массивная туша. Я опустил бракемарт. Клинок убил его быстро. Мне удалось не смотреть в глаза обреченного, когда ударил под сердце. Так проще, я все же не мясник, чтобы легко забирать жизнь у поверженного беспомощного врага.

Вытащив из ножен второй кинжал, приготовился отразить атаку другого конного стражника, который с проклятьем отбросил разряженную аркебузу и, пришпорив кобылу, обнажил рейтшверт. Тяжелая шпага, даже скорее меч, отлично подходила для рубки пешего — излюбленный клинок огсбургских рейтаров.

Его лошадь не успела разогнаться, а он уже приблизился вплотную. Я без труда отступил в сторону и принял бракемартом падающий сверху рейтшверт. Затем, шагнув назад, поставил противника в невыгодное положение. Ему приходилось вытягиваться, потому что подпустить коня ближе не удавалось. Уставшее животное плохо слушалось наездника, и несколько попыток сблизиться успехом не увенчались. Каждый раз я делал шаг назад, держась от крупа лошади на расстоянии вытянутой руки, и легко отражал выпады стражника. Верховым он был плохим.

Второго из стрелявших по мне я сейчас не видел. Схватка перешла в противостояние с одним противником, что очень нехорошо, потому что в любой миг я мог пропустить удар в спину. Встретив в очередной раз рейтшверт, скользнул ближе к стременам и по рукоять вогнал кинжал в бедро стражника. Человек и лошадь закричали одновременно. Длинное лезвие пригвоздило ногу наездника к крупу кобылы. Я схватил лошадь под уздцы, чтобы самому не угодить под копыта раненого животного, чье тело била крупная дрожь.

Всадник выронил клинок и судорожно вцепился в рукоять кинжала. Он едва не выпал из седла, боль поглотила его целиком, и мне оставалось только прикончить растерявшегося врага. Я воткнул саблю в живот и выдернул кинжал из окровавленной плоти. Стражник упал; почуявшая свободу кобыла ринулась прочь.

Рой уже рубился один на один. Левой рукой! Правая безвольно висела, рукав куртки выше плеча взмок. Стражник, что доскакал до телеги, сидел на земле, прислонившись спиной к заднему колесу, он был ранен, из плеча торчало древко эльфийской стрелы. Сам Крик добивал последнего из находившихся в седле — вскочив на коня за спиной стражника, перворожденный несколько раз погрузил в его бока пару охотничьих ножей. Лук и пустой колчан лежали на пожухлой осенней траве.

Я поспешил к Акану. Его противник затравленно оглянулся и пропустил выпад короткого горского меча. Мы прикончили всех! Мы и стрелы эльфа! На лбу выступила обильная испарина, я взмок, меня иссушила жажда.

Послышался хлопок, потом еще один. Я равнодушно посмотрел на двух всадников, которые так и остались у поворота на Бранд. Трудно передать мое внутреннее состояние, только новые выстрелы казались чем-то неопасным, словно раздавались где-то далеко. Может быть, сыграла роль приглушенность пальбы или то, что стражники развернули коней и скрылись из виду.

— Рой, как ты? — окликнул я толстяка.

— Ничего, — ответил горец, приподняв плечо и согнув поврежденную руку в локте. Толстяк кривился от боли, но молчал. Рука двигалась и нестерпимых мучений не доставляла, значит, рана не должна быть серьезной.

— Что с гномом? — спросил я.

Барамуд с закрытыми глазами сидел на земле в нескольких шагах от нас, опершись спиной о дерево. Гном что-то неслышно бормотал. Жив, но не смертельное ли у него ранение? Мимо прошел эльф, вытирая пучком сухой травы красные разводы на ноже. Лицо Крика эмоций не выражало.

— Надо сделать перевязку. Тебе и гному.

Я нагнулся к убитому стражнику, чтобы отпороть рукав камзола и сделать из рубахи бинты. Меч Роя поразил его в грудь, и кровь правую руку мертвеца еще не залила. Одет он был в коричневую куртку городской стражи. Внимание привлекла черная траурная повязка выше локтя.

— Что это?

— Крысоловы. Их знак.

Я с удивлением воззрился на толстяка. Занятное известие для ночной крысы.

— Полсотни наемников при генерал-губернаторе, — пояснил Акан, — квартируют в казармах стражи и получают жалованье, но они не совсем стражники. Ловят беглых, иногда охотятся на контрабандистов, выполняют особые губернаторские поручения, когда не нужна огласка. Местных в крысоловы не набирают.

Я надрезал шов на рукаве мертвеца и потянул ткань в разные стороны. Нитки шва лопались с громким треском. Рубаха крысолова была в меру белой и чистой. Брезгливости не ощущал. Не первый и, полагаю, не последний убитый передо мной.

Я, как ни крути, вор, пират и попросту темная личность.

— Крысоловы — это личная гвардия загорских генерал-губернаторов, кормятся с губернаторской кухни, — продолжил толстяк, скидывая куртку. — С его же казны имеют половину жалованья. С недавних пор сидят на коште у Конрада Дамана, а сегодня, как видишь, кто-то вспомнил об их изначальном предназначении и направил за нами. Аж треть отряда!

Не думаю, что Даман узнал про меня и натравил своих крысолов. Просто в Бранде кто-то не поленился сопоставить очевидное и организовал погоню по наиболее вероятному маршруту беглецов либо вырвал сведения у Шрама. Я отогнал мысль о пытке. Для Джона лучшим исходом была бы быстрая смерть у дверей бастионной тюрьмы.

Ранение горца выглядело неопасным. Разрез длиной в палец хоть и был глубок, но скорее кровоточил и доставлял боль, чем представлял серьезную угрозу. Если только Рой не поймает гангрену.

— Кровь остановил, нужно найти мазь для ран. — Я перетянул руку горца выше пореза и забинтовал повреждение. — В повозке инквизиторов должно что-то быть.

— Точно, — толстяк, кряхтя, натянул куртку. Боль он испытывал серьезную, я недооценил тяжесть ранения, — и про Фосса мы подзабыли.

Прихватив меч и насвистывая песенку, Рой направился к телеге. Его нисколько не волновала смерть вокруг.

Крик склонился над гномом, тот бормотал на своем языке, взгляд Барамуда был каким-то осоловевшим. Перворожденный сорвал с плеч хозяина одежду. Могучий торс Барамуда покрывала бурая корка, крови он потерял изрядно.

— Подстрелили меня, песьи выродки, — прохрипел гном, поймав мой взгляд. — Есть у тебя что выпить? А то у него не допросишься.

Эльф с бесстрастным лицом заканчивал перевязку. В его наплечной сумке имелись и настоящие бинты, и мазь, толстый слой которой он намазал под белой льняной перевязью на лопатке, куда угодила пуля.

Я развел руками, впрочем, Барамуд не увидел этого, его взор помутнел и поплыл. Дьявол! Как же хочется пить. У одного из убитых нашлась полная фляжка эля. Я с наслаждением выдул половину, оставшееся влил в глотку Барамуда. Пил он с жадностью.

Потом вдвоем, я и эльф, тащили гнома до телеги. Тяжел же он! Словно гору на плечи взвалили. Барамуд пребывал в полубессознательном состоянии, но хотя бы самостоятельно переставлял ноги.

— Эй, Гард, сюда! — позвал горец. Его голос раздавался из-за тента.

— Сейчас!

Мы с большим трудом перевалили гнома на повозку к кучке соломы, где раньше сидели монашек и служка. Барамуд часто дышал, словно ему не хватало воздуха. Снизу доносились стоны раненого стражника. Дорога позади повозки напоминала место небольшого сражения: у тел убитых крысоловов фыркали четыре лошади. Остальные разбежались. Один из крысоловов снова протяжно застонал.

Обнажив нож, эльф опустился на корточки перед ним. Я уловил выражение лица Крика. Маска бесстрастности исчезла, он предвкушал убийство с видимым удовольствием.

На жизнь стражника наплевать, но как-то не по душе, когда человека режут, словно скот, пускай и врага. Крик поднял голову и улыбнулся. Красивый, с идеальными пропорциями лик и белоснежная улыбка, а в глазах смерть. Я отвернулся. Перворожденному есть за что убивать людей. Стон стражника оборвался.

Я залез на телегу и, отдернув полог серого тента, забрался внутрь. На меня смотрел осунувшийся бледный Оливер. С небольшой щетиной, что на свободе и в здравии для него было немыслимо, бывший наемник полулежал на носилках. Акан подбил под его спину одеяло и подушку. Второе одеяло прикрывало ноги. Фосс был одет в дорожную одежду, какую носил, когда добирались до Бранда. Рой примостился рядом.

— Рад тебя видеть, вор, — негромко произнес бывший наемник. Говорил он тихо. Заметно было, что Оливер крайне ослаб, слова давались ему с трудом, однако в глазах светилась прежняя несгибаемая воля.

Поприветствовав, я крепко пожал руку Фосса. Кажется, он действительно был рад меня видеть.

— Я рассказал, что произошло, — сообщил горец.

— Помню только, подошел к окну… — заговорил Оливер и замолчал, пытаясь отыскать в памяти картинку из прошлого.

Вздохнув, я снова поделился воспоминаниями о событиях, которые произошли в тот злополучный день в таверне «У кота». Рассказал о шорохе над головой и схватке с таинственным незнакомцем. Когда заговорил о противнике в черном, Оливер напрягся, словно поймал ниточку воспоминаний, но через несколько ударов сердца вновь откинулся на подушку.

— Нет, — признался он, — не получается что-нибудь вспомнить. Могу лишь сказать… Что-то привлекло мое внимание за ставнями гостиничного окна.

— Это я не закрыл их. — Мне было очень непросто произнести эти слова. Из-за моей авантюры Оливер едва не лишился жизни, и сейчас сил у него осталось, как у немощного старика.

— Нужно уходить отсюда, и как можно скорее. — Внешне Фосс не отреагировал на мое признание, за что я был крайне благодарен. Он сменил тему разговора, может быть потому, что уловил мое мрачное настроение. — Как скоро стемнеет?

Толстяк на мгновение высунулся наружу.

— Час у нас имеется, — сказал он и добавил: — Гном ранен.

— Рана серьезная? — спросил Фосс. Его глаза закрылись, силы отставляли бывшего наемника.

— Потерял много крови и передвигаться самостоятельно не сумеет, — пояснил я.

— Мы можем добраться туда на повозке? — Оливер с большим усилием разлепил глаза и обратился к горцу. Разговор давался ему с еще большим трудом.

— Теперь только телегой, — ответил Рой, — втроем двоих на носилках не утащим.

Очевидно, Акан собирался замести следы в лесу. Не скажу, что данный замысел мне понравился, уж лучше ехать по дороге, чем углубляться в чащу. Ночью в лесу не видно ни зги, а на проселке, то бишь на открытом месте, легче заметить опасность. Я даже порадовался, что будем уходить дорогой.

— Почему вы едва не накинулись друг на друга перед появлением стражников? — вдруг спросил Фосс.

— Тут тебе не отвечу. — Толстяк выглядел озадаченным. — Барамуд и Крик должны идти с нами в Запустение, они вызвались помочь с инквизиторами. Однако Николас не доверяет им. Мы покинули Бранд вдвоем, поначалу мне это было не по душе, но уж очень странно вели себя гном и эльф, когда нас нагнали. Мы чуть не выпустили друг другу кишки.

Фосс вопросительно посмотрел на меня.

— В них есть что-то ненастоящее. Не скажу, что именно меня настораживает, но я в самом деле не верю им. — Объяснить свою подозрительность было нелегко. У меня имелось только предчувствие, и более ничего.

— Да, только эльф положил половину крысоловов, — возразил Рой одновременно самому себе и мне. — Барамуд хорошо получил из аркебузы, сам двигаться не сможет. Эльф его не бросит и без нас гнома не утащит. Пока можно не беспокоиться на их счет.

— Надо собрать аркебузы и пороховой припас, — произнес я. — Не будут лишними.

Бывший наемник и горец согласились. Впрочем, мне было все равно, что они думают по этому поводу, я нутром чувствовал, что от погони мы не избавились. Двое крысоловов ускакали не в Бранд. Почти уверен, что мы перебили лишь авангард погони, который выбился вперед на более быстрых и выносливых конях.

Кряхтя и стараясь не задевать поврежденную руку, горец выбрался наружу, чтобы выяснить, что и как с Барамудом, и проверить упряжь и лошадей. Скоро стемнеет, нужно уходить. Фосс замолк, закрыл глаза и как будто уснул. Я последовал за Роем.

— Погоди, Гард, — неожиданно окликнул бывший наемник. Я обернулся. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты и Рой здесь, а я не в Маунте.

Оливер пристально смотрел на меня, почти не мигая. Что ему ответить?

— Мы и Джона вытащим, — сказал я. Слова вырвались сами собой, хотя я давно похоронил Шрама. Но, проклятый пепел, мы его не бросим! Если только Джон жив, я вытащу его из тюрьмы!

Откинув полог, я вылез из-под тента. Гном тихонько похрапывал. Скорее всего, эльф усыпил его чем-то из своей сумки. Крик бродил между трупов всадников — перворожденный собирал стрелы.

Рой возился с лошадьми, а я принялся собирать аркебузы. Мародерствовал, что называется. Стволы имелись у каждого из убитых. Две аркебузы оказались сильно повреждены и полетели в кусты. Я собирал оружие, срезал пороховницы и мешочки с пулями. Боеприпасы и аркебузы складывал за задним бортом повозки. Обыскивать мертвые тела, чтобы найти монеты, тоже не брезговал. Набралось изрядное количество медяков, немного серебра и даже один золотой руаль! Будут не лишними, раз Рой говорит, что мы на дне.

Когда тронулись в путь, уже смеркалось. На землю сразу опустился собачий холод! Хорошо, Рой додумался снять с крысоловов куртки. Не очень-то приятно накидывать на плечи окровавленную одежду с плеча мертвеца, но это лучше, чем мерзнуть. Выбирать не приходилось.

Я и эльф, задрав кусок серого тента вверх, разместились в задней части телеги. Гнома перенесли поближе к Фоссу. Барамуд все еще спал под неизвестным эльфийским наркотиком. Рой одной рукой правил лошадьми: эльф обработал его рану и сделал повязку через плечо. Позади к повозке попарно привязали четырех оседланных лошадей, одной из которых оказался жеребец толстяка.

Я заряжал два наших пистоля и аркебузы. Почти дюжина колесцовых кавалерийских аркебуз и целый арсенал припаса. Не сомневаюсь, они нам непременно понадобятся: или против ночных тварей, или чтобы бить по погоне. Крик одобрительно посмотрел на меня и, вернув на лицо маску равнодушия, уставился на лес справа от телеги.

Ехали мы медленно. С каждой минутой внутри нарастало напряжение. Я не мог понять причину — то ли шкурой ночной крысы чувствовал приближение крысоловов, то ли давила серость уходящего дня. Ночь близко!

Повозка свернула с дороги на Маунт. Проселок походил на Путь проклятых, часто шел прямыми отрезками, только без вырубки. Иногда ветки деревьев нависали над колеей.

Стемнело окончательно, уже час мы двигались при свете луны. Лес вокруг был тих. Ехали в полном молчании, под фырканье коней и скрип колес. Я вслушивался в темноту магией Харуза и не обманулся! Погоня шла по следу!

Эльф привстал и замер, он тоже уловил отзвук лошадиного топота.

— Крысоловы! — крикнул я, предупреждая об опасности. Рой ответил проклятьями.

Эльф уселся на прежнее место, положил рядом лук и первую стрелу, а я схватился за ближайший ствол.

Скоро каждый мог услышать приближающуюся погоню; похоже, там не один десяток всадников, а два или три. По нашему следу пустили весь отряд крысоловов!

— Рой! — позвал я. — Долго нам еще?

— Долго!

Я выругался. Будет бой. А вот и они! Теперь можно было увидеть факельное зарево над верхушками деревьев позади нас.

Когда первые крысоловы показались на дороге, до них оставалось с полсотни шагов. Нас они пока не заметили. Мы ехали без фонарей, а крысоловов слепил свет собственных факелов. Сбоку раздался звук спущенной тетивы. Я тоже выстрелил. Стрелы и пули скосили сразу нескольких всадников. Вопли! Ругань! Конское ржание! На землю упали факелы.

Я выстрелил еще дважды. Наобум. С той стороны мелькали тени, не разобрать, в кого целиться. Эльф ждал. Ответ последовал, когда дорожный изгиб скрыл повозку за деревьями. По нам выпустили целый залп! Прогреми он чуть раньше, повозка превратилась бы в решето.

Я лихорадочно оглядывался по сторонам! В следующий раз или бежим в лес, или получаем пули. Но мы не имели права бросить раненых, да и смерть от аркебузной пули могла оказаться милостью по сравнению с тем неизвестным, что скрывалось за деревьями. Бьюсь об заклад, что сейчас в темноте прячутся голодные и злые глаза.

Рой громко сквернословил. Он отчаянно пытался пустить вскачь лошадей, но выходило плохо. Мы поехали лишь немногим быстрей.

Лунный диск скрылся за тучами, ночь сделалась еще чернее. Я с благодарностью посмотрел на небо, помянув Бога Отца и Бога Сына. Беглецам тьма всегда кстати. Я мысленно возносил молитвенные слова, чередуя их с именем Харуза, бога-покровителя моего воровского ремесла. И Бог услышал меня! Расплата за святотатство наступила немедленно. Ветер неожиданно стих, и небеса разверзлись белыми снежными хлопьями.

Снег сыпал щедро. Земля покрылась белым за считаные минуты. Округу словно подсветили мягким неуловимым снежным светом, и сейчас мы были как на ладони! На дорогу высыпал десяток стражников. Тридцать шагов для конного — не расстояние. Однако они осадили лошадей.

— Все! Пригнитесь! — Мой голос утонул в грохоте стрельбы и диком конском ржании. Сразу три лошади из четырех позади телеги приняли на себя аркебузные выстрелы. Крайняя слева лежала, не шевелясь, две других бились в агонии. Жеребец Роя как будто не пострадал, он испуганно фыркал и пытался встать на дыбы, но мешала привязь. Повозка дернулась и остановилась.

Вслушался в себя — сердце бешено колотилось, но я был цел. Рядом вскочил эльф. Перворожденный скалился и таращил на меня глаза. Махнув рукой на умирающих животных, Крик поднял лук. Эльф начал новую жатву. С той стороны раздалась брань, дважды стрельнули. Но ринуться вперед, под смертоносные стрелы, никто не рискнул. Среди крысоловов возникла неразбериха, они пятились или пытались укрыться от лучника, а сзади напирали другие.

— Живы? — просипел Рой.

Я не ответил. Это было бы расточительностью и непозволительной роскошью: драгоценные секунды таяли с каждым мгновением. Я открыл пальбу по толпе людей и животных. Нажав на спусковой крючок в последний раз, выхватил кинжал и спрыгнул на снег. Вопреки моим опасениям, жижи под ногами не оказалось. Мы не зря мерзли — мороз прихватил землю, и колеса телеги не увязнут на раскисшей дороге. Теперь нужно сделать так, чтобы телега могла ехать.

Вторая из раненых лошадей затихла. Кобыла справа била передними копытами, стараясь подняться, но безуспешно. Я лихорадочно перерезал ремни, не отпускавшие телегу от мертвых животных. Все, теперь в повозку! Шум и крики позади переросли в какой-то хаос. Беспорядочно стреляли, только уже не в нашу сторону.

Что там, черт возьми, происходит? Крики людей доносились из-за деревьев, оттуда бежала дорожная колея. Еще выстрел… Другой! Я уставился на тела, легшие на снег от стрел Крика и моих аркебуз, и вдруг понял, что тени над ними не являются ни людьми, ни лошадьми! Бог Отец и Бог Сын!

На сей раз я взывал искренне! Попятился назад, не в силах отвести взгляда от дорожки звериных следов на снегу, которые появлялись из ниоткуда и бежали ко мне. Выхватил второй кинжал. Два стальных лезвия — это все, что имелось.

Удар сердца, и черная как ночь тень бросилась на меня. Она вынырнула из ниоткуда, из пустоты. Я выкинул вперед клинки и получил страшный удар в грудь, который вышиб дух и сознание.

Глава 13

Пиршество страха

Глаза разлепил с трудом. Я смотрел сквозь заиндевевшие ресницы на ночное, затянутое темным облачным покровом небо. Часто падали крупные снежинки, меня окутывали тишина и жуткий холод. Я лежал чуть на боку, припорошенный белой морозной мукой, спина упиралась в бугор.

Продрог до костей. Появилось ощущение, что холод сгустил кровь и та еле-еле течет по жилам. Нужно было двигаться, тело же хотело только одного — не шевелиться и спать. Покоя… Мысли расплывались и гасли, глаза снова закрылись.

Собравшись, тряхнул головой. Это помогло: я вновь смотрел на небо. Затем, сделав глубокий вдох, перевернулся на живот. Стало чуть легче, ко мне вернулась жизнь, пусть я по-прежнему почти не ощущал в себе сил, чтобы двигаться. Однако смог подняться.

От головокружения качнулся, едва не упал наземь. Я стоял, согнувшись и упирая руки в бедра, кончики пальцев кололо крохотными иголочками. Выпрямившись, растер лицо, размазывая снег под ладонями и разгоняя в сосудах кровь.

Наконец окончательно пришел в себя и даже немного согрелся. Пальцы ног и рук щипало, от холода хотелось то ли согнуться, то ли, наоборот, разогнуть спину, но я скинул с себя морозную сонливость, вернулась ясность. Похлопав по одежде, стряхнул с камзола снег и, стукнув пару раз зубами, завернулся в плащ. А еще не мешало бы отвлечься от мыслей о холоде: тогда стужа переносится легче.

Посмотрел на примятый снег, где очнулся несколько минут назад.

— Вот так да… — невольно пробормотал, усевшись на корточки и ощупывая бугор, о который опирался спиной.

Я принял за земляной нарост тушу крупного зверя. Медленно провел ладонью по темной жесткой шерсти. Под шкурой улавливался слабый след остывающего тепла. Зверь испустил дух недавно, тлеющая в нем жизнь согревала меня. Видимо, я пробыл без сознания недолго.

Обойдя тушу, посмотрел на морду мертвого зверя. Волк или что-то очень похожее на волка, только в два раза больше. Огромные клыки в оскаленной пасти также выглядели не по-волчьи длинными. Я непроизвольно дернул шеей и потянулся к воротнику; как оказалось, он разодран в клочья. Меня тащили за шкирку, как кутенка. Пальцы ощупывали шею. Удивительно, но я был цел, ни царапины.

Зверя убили, кто-то или что-то проломило ему голову, тем самым избавив меня от участи быть съеденным заживо. Стало не по себе. Нечто, убившее чудовище, могло быть рядом, вряд ли оно сражалось со зверем ради моего спасения. Может, чтобы отнять добычу? Меня? Я лихорадочно шарил по ремню замерзшими руками. Дьявол! Вспомнил, что ножны с бракемартом отстегнул еще в телеге и спрыгнул вниз с парой кинжалов. Должно быть, потерял их, когда эта чертова тварь кинулась на меня.

Я ощущал себя практически голым, беззащитным, беспомощным. Нужно отыскать кинжалы или любое другое оружие. И согреться! В сторону проселка вела уже почти засыпанная снегом колея — след, оставленный телом, когда зверь тащил меня к деревьям.

Пронзительный человеческий вопль разорвал ночную тишину. Кто-то кричал за поворотом дороги, где осталась бо́льшая часть крысоловов. Чужое отчаяние проняло сильнее холода, я оцепенел и слушал, крутя головой в разные стороны. Страх, как гусеница, заползал в душу. Так кричат только перед лицом лютой смерти. Вопль перешел в истошный визг и в один миг прервался.

Я побежал к трем холмикам у дороги, оставляя на снегу следы в два дюйма глубиной. Три растерзанные мертвые лошади лежали там же, где я видел их в последний раз. Трупы рвали клыками и когтями, снег вокруг был истоптан и залит кровью, в двух местах темнели куски вырванной плоти. Я вдыхал морозный воздух, перемешанный с запахом скотобойни, и убеждал себя, что вокруг только конская кровь. Ведь, кроме лошадей, тут никого не было.

Где же кинжалы? Я вспахивал ладонями снег и после каждого удара сердца ждал смертоносного рыка за спиной. Однако округа вновь погрузилась в тишину, лишь изредка в лесу поскрипывали деревья да собственное дыхание нарушало легшее на дорогу безмолвие.

Не найдя ничего, я выпрямился. Сердце немного успокоилось. Куда идти и что делать? Следы колес нашей повозки вперемежку с круглыми отпечатками лошадиных копыт уходили в ночь. Рой не мог угнать телегу слишком далеко, они должны остановиться и ждать меня, в конце концов! Но, чтобы идти за повозкой, нужно хоть что-то держать в руках. На случай встречи с местным зверьем.

Я направился к повороту на Бранд, где лежали мертвецы; те, кого прикончили стрелы эльфа и мои аркебузы. Шел крадучись, не по дороге, а у деревьев. На проселке я виден, как на пустом столе с белой скатертью. Ступал осторожно и тихо, магия воровского бога наполнила меня. Я видел сквозь мглу, я превратился в слух.

Добравшись до поворота дороги, нырнул под ель у обочины, чтобы укрыться от постороннего взгляда. Мертвых крысоловов здесь не было, только трупы их лошадей и отметины на снегу. Людей утащили по дороге. Туда, где кричали и куда требовалось идти. Нет, я не собирался лезть на рожон, но я должен был представлять, с чем мы столкнулись, и мне требовалось оружие! Я найду его там, где лежат мертвецы. Магия дала прилив сил и притупила страх.

Обогнув заросли, поспешно сделал несколько шагов назад. Под ветви и в темноту! О Харуз! Я потянулся к магии, сливаясь с мглой ночного леса. Картина, представшая в трех дюжинах шагов впереди, была достойна кисти безумного художника! Дьявольское пиршество в глубинах ада!

Восемь тварей терзали человеческое мясо. Мертвых крысоловов стащили в одно место на обочине дороги, и теперь волкообразные чудовища отрывали от трупов куски плоти, набивая человечиной свое нутро.

Язык не поворачивался назвать их волками. Мертвая тварь, что обнаружилась рядом со мной, весьма напоминала серого, но она была бездыханной и мало впечатлила меня. Эти же, в холке высотой с мастифов, с изогнутыми колесом спинами, совсем не походили на волков. В страшном безмолвии они разрывали крысоловов на куски: без звериного рыка, оскаленных клыков и стычек за лучшую часть добычи. Иногда окровавленное мясо кидалось под ноги ближайшего собрата, который с жадностью набрасывался на него. Мне было не понять, зачем они подкармливают друг друга, любой хищник ведет себя иначе.

Казалось, вижу жуткое сновидение, только эти твари находились здесь, предо мной, наяву. Одна из них даже испустила дух, ее тело согревало меня, но была ли в ней жизнь? Та жизнь, которая в груди у всех смертных? Этих существ породило нечто противоположное жизни, хотя их сердца тоже гнали по жилам теплую кровь. Я вспомнил о крике, который совсем недавно разорвал тишину. То был пронзительный вопль обреченного, узревшего пред собой оживший ночной кошмар.

Мысли о несчастном посеяли внутри ростки паники, меня охватил страх, захотелось бежать, прижимаясь к земле, скуля и не оглядываясь. Попытался совладать с собой и ненадолго утратил ощущение времени. Опустив голову, боролся с липким страхом. Сейчас требовалось только одно: сдержаться и не побежать! Я справился с собой, когда понял, что по-прежнему остаюсь на месте.

Я тянулся к магии воровского бога всем своим естеством. Мог слышать, как невозможно человеку; шагать, не издавая ни звука; видеть в ночи, сливаться с темнотой — но не раствориться перед лицом смертельной опасности, как бы ни хотелось этого сейчас! Хорошо хоть ветер дул в мою сторону, не тревожа пирующих тварей запахом живой добычи. Благодарение небесам! Я бесшумно, фут за футом, отходил вглубь леса, однако до опушки было все еще близко.

Очень близко! Сразу две твари-людоедки оторвались от мертвецов. Одна принялась вертеть мордой, а вторая высоко задрала нос, пытаясь уловить новый запах. Потом она направилась в мою сторону. Бог Отец и Бог Сын! Я неслышно зашептал слова молитвы, не шевелясь и как будто не дыша, чтобы ничем не выдать свое присутствие. Мое спасение в единении, слиянии с ночной тьмой.

На полпути до леса зверь буквально растаял в воздухе. Тварь обрела невидимость и приближалась ко мне, как тогда у повозки. Я видел следы лап, продавливающих снег, слышал сопение монстра. Да, да, тварь все-таки дышала, ее можно было убить! Только чем?

В двух футах от леса она остановилась. Я чувствовал, что адское существо водит носом вправо и влево. Моргнул, и дьявольский волк снова появился передо мной. В угольно-черных глазах пустота. В душе снова поселился ужас, это был взгляд смерти, такой же, как у вампира из деревни под Брандом. Никогда не чувствовал себя столь беспомощным… Один, без оружия, против стаи зверей-людоедов… Без шансов спастись, если заметят… В нескольких шагах от гибели.

Душу сковала безысходность, во мне снова все кричало: «Бежать!» Не знаю, как не бросился в чащу, ломая ветки. Но я стоял. Тварь тоже замерла напротив, бесконечно долгое время она разглядывала лес, пронзая меня взглядом насквозь. Она упорно всматривалась в чащу, как будто обладала злым и подозрительным разумом, но тень не выдала меня, а ветер все также дул в лицо, унося мой запах.

Тварь развернулась. Магия Харуза и ветер спасли меня. Зверь по-волчьи потрусил назад, а я разразился отменными ругательствами. В тот момент я не владел собой в полной мере, мысли пришли в полное смятение. Зато жив, в этот самый миг я остался жив!

Брошенный на кровавое и страшное пиршество взгляд заглушил возникшее ликование. Передо мной было все то же жуткое, дьявольское зрелище. Я наблюдал и изредка осторожно переминался с ноги на ногу, потеряв счет времени. Холод пронимал насквозь, но — не уйти.

Я окоченел. Нужно двигаться! Нужно что-то делать, иначе получу обморожение! Когда решимость вернулась ко мне, а может, от отчаяния притупилось чувство страха, ночные твари оставили мертвых и побежали в мою сторону. Сердце заколотилось. Все, кроме кричащего чувства опасности, ушло от меня, даже холод. Я удерживал магию и не сводил глаз со страшных существ.

Проклятый пепел! Я осел на снег, оперся спиной о древесный ствол. Твари пронеслись мимо и скрылись за поворотом дороги. Я сидел несколько минут с пустой головой, наслаждаясь ощущением уходящего страха. В горле пересохло. Зачерпнул ладонью снега и затолкал его в рот.

— Ну и трус же ты, Николас Гард, — проронил, поднимаясь на ноги. В жизни не испытывал большего страха. Откуда в них такая жуть? И, дьявол, как же я продрог!

С трудом передвигая ноги, выбрался из леса и поковылял к месту, где лежали останки крысоловов. Твари помчались по следу повозки с Роем, Фоссом, эльфом и Барамудом. Хотелось верить, что они не доберутся до уехавшей без меня телеги. Но кого я обманываю? Мне было достаточно того, что они просто убрались отсюда подальше!

Я стоял у первого трупа. Точнее, у того, что осталось от человека. Снег вокруг был темным, в морозном воздухе висел запах крови. Мертвых не обглодали до костей; создавалось впечатление, что их сознательно уродовали до неузнаваемости, словно у зверья имелся мясницкий умысел. Не буду описывать подробности, пускай те кошмарные воспоминания останутся со мной.

Поблизости ни одной конской туши, только люди. Я осматривал каждый труп, иногда рылся в вещах. Брезгливости или какого-нибудь чувства отторжения во мне не осталось, либо я просто ежесекундно, с каждым вздохом, накачивал себя безразличием. Делать новый шаг и наклоняться к мертвецам заставляло одно желание — выжить! Ради этого возможно многое.

Я искал не оружие, сейчас оно мало помогло бы, случись сражаться. Я замерз и обессилил, мне нужно было согреться. Заиндевевшие руки нащупали флягу. Нашел, и она была полна! Не могло не оказаться среди наемников такого, кто не припас бы в дорогу что-нибудь для согрева, тем паче зимой. Пальцы едва слушались, я долго возился, пытаясь отцепить флягу с чужого пояса. Наконец отнял у мертвеца приплюснутую с боков деревянную емкость. Боги, лишь бы не ошибся! Выдернул зубами пробку, в нос ударил запах дешевого бренди, но в эту ночь оно было желанней лучшего папского вина!

Когда опрокинул фляжку, горло обожгло, а я оскалился в радостной улыбке и пригубил еще. Внутрь полилась новая волна тепла. Опорожнив флягу наполовину, спрятал ее в карман камзола и оглянулся. Лунный свет озарял бойню, ложились причудливые тени, они делали окружавшую меня безумную картину еще мрачнее.

Стоя посреди дороги рядом с мертвецами, я слышал лишь ветер и треск покачивающихся деревьев. Бренди взбодрило и даже чуть согрело; жаль, что очень ненадолго. Я сделал еще несколько глотков и содрогнулся, однако прошибала не крепость напитка. Я снова бродил среди обглоданных останков и гнал мысли, что это люди, да без толку. Как ни храбрись, меня окружала жуть.

Я искал оружие. Тяжелая шпага из арсенала городской стражи, три кинжала и две укороченные колесцовые аркебузы с припасами отыскались быстро, железа вокруг было разбросано предостаточно. Теперь я не ощущал себя беспомощным и беззубым, а находка еще одной фляги с крепким пойлом даже воодушевила.

Фляжки и ружья сложил у кромки леса, где прятался от волкообразных тварей. Шпагу повесил на ремень, за который заткнул и кинжалы. Опять на несколько шагов углубился в лес с обнаруженным у крысоловов топором. Короткий столярный топор — это не топор лесоруба, но заготовить дрова смогу. Нужно согреться, я продрог до костей. Возможно, костер окажется смертельной ошибкой: огонь привлечет чужое внимание, которое будет стоить мне жизни, но и без огня не выжить.

Я рубил лес, не беспокоясь о шуме. Наплевать, я просто должен согреться! Натаскав сухих деревьев к аркебузам, принялся разводить огонь. Заготовка дров отняла последние силы, я взмок, и вскоре с мокрой спиной на морозе станет совсем худо. Пламя никак не занималось. Пришлось пожертвовать драгоценным бренди, чтобы запалить хворост. Я полил сухие ветки остатками из первой фляги и снова взялся за огниво. Огонь пыхнул в лицо, опалив брови, и весело схватился за ветки. Я блаженно протянул ладони к красным язычкам, ощущая, как от кончиков пальцев по телу пробежала волна живительного тепла.

Костер разгорелся большой. Я щедро подкидывал дрова, хмельной от пьянящего жара и початой второй флаги. Порою даже забывал, что именно краснеет у дороги в тридцати шагах от костра.

Согревшись, зарядил обе аркебузы. Одну положил недалеко от костра, вторую взял с собой, когда направился за новой порцией дров. Таскаться со снаряженным ружьем и волочить охапку сухих веток, прямо скажу, очень неудобно. Но, клянусь Харузом, за мной наблюдали. Я ощутил на себе чужой взгляд в первые мгновения, когда костер разгорелся в полную силу. Чей-то взор приклеился ко мне, выгнав из головы пьяный дурман. За мной наблюдал кто-то новый или скорее что-то новое; не знаю почему, но я был уверен, что это ночное существо не из числа зверей, которые растерзали крысоловов.

Меня обволокло чем-то вязким, я снова почувствовал страх. Рядом затаилась нежить. Пока она просто наблюдала из темноты за безумцем, что развел в ночи огонь. О Харуз, даю руку на отсечение, что взор, следивший за мной, был разумен, и это пугало еще сильней.

Торопливо вернувшись к костру, бросил на вытоптанный снег последнюю охапку нарубленных веток. До утра должно хватить. Подкинув в огонь пару увесистых дровенюк, как будто успокоился, сердце, приходя в норму, забилось реже. Взор почти отстал от меня, ослабел. Начало казаться, что пламя заслоняет от взгляда нежити, когда я рядом с костром.

Огонь! Встав на четвереньки, я начал торопливо выкладывать хворост вокруг костра. Получившийся круг загорелся моментально. Я не маг, не чернокнижник, но кто не слышал историй про защитный круг от нечистой силы? Я застыл спиной к костру, пытаясь понять, пропал чуждый взор или нет? Вроде бы ничего не чувствовал. Неужто пламенеющий круг отпугнул нечисть? Я не ощущал чьего-либо присутствия поблизости.

Выпрямился во весь рост. Трещали, лопались подсохшие в костре ветки. Со сталью на поясе и с аркебузой в руках я был готов бросить вызов сегодняшней ночи. За спиной горело живительно пламя, от которого шли тепло и свет.

С уст слетело ругательство. Свет костра, озарявший округу, делал тьму в дюжине шагов непроглядной, однако кое-что я углядел. Проклятый пепел! Там лежала вторая аркебуза, про которую я забыл в последнюю ходку за хворостом.

Не думая, шагнул за пределы выгорающего круга. В одно мгновение снова окунулся в страх и ночной кошмар. Оно совсем близко! Обнажив левой рукой шпагу, с пальцем на курке аркебузы, я ступал по снегу, оставляя позади спасительный огонь. Каждый шаг отдавался волной мурашек по коже. Нагнувшись за аркебузой, краем глаза уловил движение. Резко выпрямившись, крутанулся вокруг себя, но ничего подозрительного не обнаружил, даже с магическим зрением. И тем не менее кто-то или что-то было рядом.

Вогнав шпагу в ножны, я поднял вторую аркебузу и поспешил к костру. В руках по одному ружью, да выстрелить сейчас я мог бы только себе под ноги. Аркебуза — не пистоль, одной вытянутой рукой ее не поднять. Я был скован ношей, хотелось поскорей очутиться у костра. Когда до догорающего круга оставалось два широких шага, за моей спиной отчетливо хрустнула ветка и негромкий голос произнес:

— Иди сюда…

Я буквально впрыгнул внутрь созданной мной линии, бросив наземь левую аркебузу, вскинув правую на уровень глаз и одновременно разворачиваясь. Пот катился ручьем, спина взмокла. Я целился в маленькую девочку, с виду пяти-шести лет, которая куколкой застыла у линии огня. Летнее короткое платьице смотрелось совершенно дико на фоне снега. Голова была наклонена набок, словно она с любопытством смотрела на меня. Однако при этом девочка глядела исподлобья. Длинная темная челка, опускавшаяся до переносицы, и ночная тень скрывали ее глаза, чему я был безумно рад — взгляд нежити на детском личике нагнал бы жути. А предо мной стояла именно нежить. Лицо не выражало ни единой эмоции и было белее снега, это создание не могло оказаться маленькой потерявшейся девочкой.

У костра жарко. Я вытер рукавом взмокший лоб. Пот застилал глаза, я боялся моргнуть, чтобы не потерять ее из вида даже на одно краткое мгновение. В животе образовался сгусток страха, я физически ощущал его.

Девочка-нечисть качнулась вперед и замерла, наткнувшись на невидимую преграду. Она провела ладонью по незримой стене, что поднималась над догорающей, тлеющей линией хвороста. Вместо ногтей у нее росли маленькие черные когти; это было отчетливо видно.

— Иди сюда… — прошелестел голос. Звучал он скорее по-взрослому, а девочка как будто ничего не говорила, ее губы не шевелились. Вторая маленькая ручка тоже уткнулась в преграду. Голова нежити опустилась на грудь. Ступив влево, она начала обходить защитный круг, водя ладонями перед собой. Умершее существо искало брешь.

Покрепче перехватив цевье аркебузы, направил дуло вслед за ее движением. Выстрелить или нет? Я ждал.

— Иди сюда… — где-то внутри меня снова зазвучал призыв. Он не манил, не вносил сумятицу в разум, но мое сердце и без того колотилось сверх всякой меры. Я с нарастающим беспокойством на грани помешательства смотрел, как нежить приближается к выгоревшей части круга, где на снегу лежала черная полоса золы.

Я не успевал ни зажечь новый хворост, ни предпринять что-то еще!

Она дошла до сгоревшей кромки круга и остановилась, ощупывая барьер более тщательно, будто он был иного свойства.

— Изыди, — я произнес первые слова молитвы. Слова полились сами собой. — Изыди, демон! Заклинаю тебя именами Бога Отца и Бога Сына!

Нечисть вздрогнула, но продолжила движение. Не переставая молиться, я встал на колени. Никогда раньше не прибегал к молитвам так часто, как в Загорье, и молился я сейчас всей душой. Вор и пират мог бы поиронизировать на сей счет, но не в эту ночь оживших кошмаров.

Я молился, как никогда раньше. Аркебуза покоилась рядом, вместо нее в руках появилась шпага, которую держал навершием к небу. Эфес, гарда и клинок образовывали крест, который все время находился между мной и нежитью.

Так прошла ночь. Не смыкая глаз и молясь пересохшими губами, я поворачивался на коленях вслед за нежитью, что без устали, упрямо, брела вокруг незримой преграды. Не замолкая ни на мгновение, изредка подбрасывал в костер хворост, а из темноты слышались утробное рычание и чавканье. К мертвым крысоловам пришли падальщики. Я гнал мысли от них. Только бы не знать и не видеть, что еще появилось рядом со мной!

…И вдруг я понял, что сплю. Эта острая, как лезвие, мысль вырвала меня из дремы. Я вскочил на ноги, лихорадочно оглядываясь. Костер догорел. Меня окружали немой лес и серое раннее утро. Рядом никого.

В полном опустошении, без сил, я снова рухнул на колени, а потом на спину и тихо, с ноткой безумия, рассмеялся. Я лежал, не думая ни о чем, пока не услышал конское ржание.

Глава 14

Акценты расставлены

Я устало поднялся, взял ближайшую аркебузу наперевес. Светало, и лошадь, которую услыхал, должна была быть именно лошадью. Обычной кобылой или жеребцом под седлом либо с хомутом на шее. Да после сегодняшней ночи… я бы ничему не удивился, в том числе и коню, что захочет сожрать меня с потрохами.

Над притихшей округой снова раздалось ржание. Лошадь находилась где-то рядом, за дорожным поворотом; там, где на меня напал зверь-невидимка. Я не спешил навстречу, сюда тоже никто не торопился. По прошествии, наверное, получаса подхватил второй ствол и направился на разведку.

Утром мороз ушел, воздух наполнился сыростью. Снег еще лежал ровным белым покрывалом, но земля под ногами начала раскисать. Я старался держаться в двух шагах от обочины дороги, здесь под снегом больше высохшей травы и меньше грязи, и избегал смотреть в сторону крысоловов. Не поднимая глаз, осенил знамением край проселка с разбросанными человеческими останками. Вполне вероятно, что их ужасная смерть спасла меня, когда молился внутри защитного круга. Нечисть в облике девочки не смогла проникнуть внутрь, но кто знает, остановились бы перед огнем другие монстры, чье жадное чавканье отчетливо доносилось до меня сквозь шепот молитвы. Я поежился. Просто им не был нужен еще один кусок мяса.

До поворота с десяток футов. Если там люди, что скажу, как объясню свое присутствие около бойни? Притом вооруженным до зубов! Я опять, как ночью, решил продвигаться вперед вдоль опушки. На мокром снегу виднелись мои собственные следы, оставленные прежде.

Людей на дороге не обнаружилось, чему в нынешних обстоятельствах я был даже рад. У припорошенных холмиков — трупов наших коней — стояла еще одна лошадь. Оседланная пегая кобыла с понуро опущенной головой. Сделав несколько шагов, я был встречен очередным, теперь уже приветственным ржанием. Тряся головой и фыркая, лошадь скорым шагом направилась прямиком ко мне.

Возбужденное животное била мелкая дрожь. Прислонив стволы к осине, я взял кобылу под уздцы и, тихо приговаривая, погладил по морде. Лошадь успокаивалась на глазах. Ночью тоже натерпелась лиха, но как будто была цела и не загнана. Она для меня что дар небес, на двух ногах далеко не уйти.

Успокоив лошадь, приступил к более тщательному осмотру. Простая добротная армейская упряжь, чуть припасов на пару дней в дороге и пустой чехол для аркебузы на деревянном каркасе, обтянутом кожей. Кобыла принадлежала кому-то из крысоловов. Я отвязал притороченный к седлу мешок с овсом. Торба была полна наполовину; как раз, чтобы покормить коня. Надев мешок на голову лошади, вскрыл другой, поменьше, который привязали к седлу с другого бока. Немного вяленого мяса, нарезанного продолговатыми полосками, и краюха ржаного хлеба — очень кстати. Я с удовольствием завтракал, изредка запивая маленькими глоточками бренди из второй фляги.

Когда нет мороза, под шерстяным плащом почти не холодно, только немного зябко. Недостаток тепла компенсировался бренди. С ветки на голову упала большая капля, я провел рукой по волосам. Не хватало капюшона на плаще или шляпы, которая осталась в укатившей повозке. Было очень влажно, казалось, скоро дорогу и лес затопит туманом. Тишина, окутавшая округу, скорее умиротворяла, чем нагоняла тревогу или тоску.

Когда с едой было покончено, снял с лошади торбу. Кобыла совершенно успокоилась и смирно стояла, опустив шею. Я тоже нагнулся, зачерпнул немного мокрого снега и положил в рот, от соленого мяса хотелось пить.

Куда направиться? Я размышлял над дальнейшими действиями, перезаряжая аркебузы: за ночь порох должен был отсыреть. Идею пуститься по следам инквизиторской телеги отмел сразу. Прежде чем нагоню их, туман съест колею в снегу, да и сам выпавший снег. У обочины уже темнели первые проплешины.

Как там говорил Рой? Идем на северо-восток к стоянке Манрока, что у местечка Дорнок? Я хорошо запомнил слова толстяка, только название городка ни о чем не говорило. Пожалуй, стоит вернуться в Бранд, чтобы оттуда добраться до цели. Это лучше, чем блуждать незнамо где, не представляя, куда ехать. Без денег, в конце концов! Не грабить же мне встречные хутора, а в большом городе я легко устроюсь и даже найду проводника, коль будет нужно.

Нисколько не беспокоило и наличие в столице Загорья стражи, которая после побега из тюрьмы арестантов и двух убитых надсмотрщиков всяко злее, чем в обычные дни; при том, что до города еще не дошли вести про отряд крысоловов. Но я ночная крыса и точно отыщу крысиные ходы в Бранд, там переведу дух и потом отправлюсь дальше. К тому же ищут пару беглецов, один из которых приметен лишним весом, а я буду один.

Есть еще одна причина для возвращения в Бранд. Это Джон Шрам. С ним не заладилось с первой встречи, но арниец не пожалел своей головы, чтобы Акан и я ушли. Теперь у меня новый долг, а Харуз не прощает неоплаченных обязательств. Шрама нужно выручать!

— В Бранд! — произнес я, устроившись в седле, ударил стременами по бокам кобылы, и та послушно тронулась в путь.

Минуя злосчастное место страшной смерти губернаторских наемников, смотрел только вперед. Внимание привлек торчавший из снега предмет с круглыми краями. Я даже спешился и не ошибся! Это была шляпа моего любимого фасона: с широкими круглыми полями. Следов крови на черной ткани не обнаружилось. Стряхнув снег, я немедленно взгромоздил ее на голову и вернулся в седло.

В плаще и шляпе чувствовал себя превосходно! Кожаные сапоги тоже не подвели, за все время ни разу не промокли. Недоставало перчаток, зато в чехле дремала заряженная аркебуза, другая, в руках, была перекинута через круп лошади, а поясной ремень приятно отягощала сталь.

Смеркалось чересчур быстро, я с беспокойством смотрел на небо и понукал кобылу скакать быстрей. Проводить вторую ночь в Загорье без крыши над головой решительно не собирался.

Днем я часто возвращался к воспоминаниям о пережитом кошмаре и не мог найти ответа на вопрос, почему испытывал такой страх. Несколько раз моя воля едва на сломалась, я обливался холодным потом и шептал слова молитвы! А ведь я вор! Пират! Не раз доводилось смотреть смерти в глаза и драться за собственную жизнь, стоял перед трибуналом на ревентольской площади Правосудия, но никогда меня не пронимала столь леденящая жуть. Разве что упокоение упыря по дороге в Бранд опалило душу таким же ужасом. И там, и здесь нежить. Признаться, трусом себя не считал, но страху испил полную чашу. Страх. От живых мертвецов веет страхом, который парализует и лишает сил к сопротивлению.

C досады крепко выругался. Кровь и песок! Не о том сейчас думать надо. По моим прикидкам, Бранд недалеко, однако признаков близости большого города не появлялось. Я давно ехал по дороге, связывающей Бранд и аббатство инквизиторов. Еще утром свернул на Путь проклятых с проселка, на который увел Рой, но с тех пор на дороге не встретилось ни одного человека. Кабы не несколько приметных мест, которые случайно отложились в памяти, показалось бы, что заблудился.

Но нет, я был уверен, что еду в обратную сторону именно по дороге на Маунт. Отчего же она пуста? Я не успевал добраться до темноты! К полудню большая часть выпавшего снега растаяла, дорога размокла. Я пускал лошадь рысью гораздо реже, чем этого хотелось бы.

Неожиданно грохнули выстрелы. Сначала два, практически одновременно, потом еще несколько. Я осадил кобылу и с тревогой проверил, как выходит из чехла вторая аркебуза. Стреляли рядом; даже показалось, что ветер донес до меня отголоски чужих криков. Загорье — опасное место, а когда оружие есть у каждого, попусту не стреляют. Впереди что-то происходило, и дорога вела именно туда. Так или иначе, темнело на глазах, а ружейная пальба означала, что там люди. Люди лучше одинокого путешествия под луной к северу от Долгого хребта.

Передо мной лежал сухой участок дороги, и лошадь снова перешла на рысь. Ехал недолго, прямо по направлению к месту недавней пальбы. Путь проклятых в этой части другими дорожками и тропами не пересекался, и скоро я услышал возбужденные голоса. Когда за очередным поворотом дорожной колеи показались два десятка спешившихся всадников, одетых в охотничьи куртки, перевел кобылу на шаг. Меня пока не заметили.

На земле лежали два человека в красных мундирах, еще одного окружила плотная толпа. Отсюда, в сотне шагов, было похоже, что на служивых мундиры драгун. Один из королевских солдат упал в лужу на обочине и, скорее всего, был мертв. Он не шевелился, рядом безучастно стояла пара охотников. Третьему оказывали помощь.

Да только помощь ли? Начинавшиеся сумерки скрадывали детали происходящего, и только через пять десятков шагов я увидел, что в руке склонившегося над лежащим драгуном зажат нож с хищно изогнутым лезвием. Еще пятеро удерживали на земле человека в красном мундире, навалившись своим весом на его конечности и не позволяя подняться.

Меня увидели. Прозвучала гортанная команда, слов которой я не разобрал, и сразу половина охотников двинулась в мою сторону. Ступали они мягко, по-кошачьи, с явно угрожающими намерениями. В меня нацелились пять аркебузных стволов, на тетиву шести луков легли стрелы.

То были не люди: на трех драгунов короля Герарда напали орки. Одного прикончили сразу; вероятно, когда прозвучали выстрелы, привлекшие мое внимание. Дьявол! Лучше бы я оглох! Прямо на моих глазах стоявшего драгуна сбили с ног сильным ударом ружейного приклада в спину и принялись связывать ему руки, а придавленного к земле ожидала куда более страшная участь. Нависший над ним орк демонстративно начертил в воздухе кольцо вокруг головы несчастного. Он собирался снять с него скальп! Как в полузабытом прошлом, во времена Орочьих войн!

Ко мне подступили вплотную. Головы нелюдей были выбриты, за исключением гребней волос ото лба до шеи. Бежать я не пытался: моя послушная и тихая кобылка не уйдет, только зря отведаю пуль и стрел орков.

— Бросай аркебузу и слезай! — Орк говорил со странным акцентом, будто общим языком пользовался нечасто.

Я подчинился без пререканий. Бросил ствол и спустился с лошади, подняв обе руки вверх, продемонстрировал оркам пустые ладони. Шансов выйти живым из схватки с десятком головорезов у меня не было, тем более что рядом стояло еще столько же. Пусть грабят или даже вяжут — был бы цел, а потом сбегу.

Сильный толчок в спину опрокинул на колени. По мне тоже прошлись прикладом, удар носком сапога в живот выбил дух, на голову обрушились кулаки. Несколько раз получил по лицу, шляпа потерялась. Я поплыл, в глазах помутнело, краем сознания понимал, что веревкой вяжут руки, заломив их за спину. Меня основательно обыскали, изъяли оружие, бренди, срезали ремень, затем перекинули через круп моей же лошади. Кажется, я вырубился, потому что дальше помнил только дорожную тряску.

Орки перекликались на непонятном наречии, вероятно, на родном языке. Быстро похолодало и стемнело. Я окончательно пришел в себя. В уголке рта запеклась струйка крови, губы разбиты, чуть заплыл левый глаз. Били на совесть.

Ехали недолго, скоро лошади остановились у высокого частокола. Не церемонясь, словно куль, меня сбросили на холодную жесткую землю. Я стиснул зубы, чтобы не застонать, потому что падение оказалось болезненным, а за любым звуком с моей стороны последует обязательный тычок.

Рядом скинули второго пленника, который громко и зло чертыхнулся, за что мы оба получили по пинку.

— Заткнитесь! Не то… — Около драгуна на корточки присел орк с обезображенным шрамами лицом и продемонстрировал окровавленный скальп.

Все-таки я не ошибся. На кого же так не повезло наткнуться? Обычным грабителям скальп не нужен, на драгунов разбойники тоже не нападают, да и случайных путников в плен не берут.

На сей раз мой товарищ по несчастью проявил благоразумие. Офицер молчал, а он был именно офицером. В свете многочисленных факелов снующих вокруг нас орков я легко узнал его. Все тот же высокий, крепкий армеец из трактира «Гусь и окорок» и внутреннего двора бастиона Бранда. Он громогласно руководил тушением пожара, заставив меня с Роем тащиться за водой, однако вряд ли нас запомнил. Я встретился с офицером взглядом, узнавание в ответном взоре не промелькнуло; лишь сочувствие, сменившееся еле сдерживаемой яростью, когда его внимание вернулось к орку.

Нелюдь сплюнул на красный камзол и убрался за ворота частокола. Нас подняли: четверо орков, угрожая ножами, погнали через массивные створки ворот. За деревянными стенами укрылась обширная зажиточная ферма. Окна большого жилого дома в центре и всех хозяйственных построек закрывали массивные ставни. Половина подворья обнесена крышей, переходящей в частокол. В здешних краях фермы больше походили на форты.

Внутренний двор был заполнен лошадьми и орками. После прибытия сюда захвативший нас отряд удвоился в числе. Орки располагались на постой. С виду их ничуть не заботила мысль о неминуемом возмездии. Никакая власть не потерпит на своих землях бесчинств вооруженных мордоворотов, тем паче орков. Только те вели себя совершенно спокойно, никуда не торопились, и меня все больше озадачивала мысль — в чьи руки я угодил? Орки чувствовали себя на арнийской земле чересчур по-хозяйски.

Обитателей фермы не увидел, за исключением мертвеца в темном крестьянском кафтане. Рядом покоилась рукоять длинного прямого топорища, которым он пытался остановить чужаков. Орки переступали через убитого, не замечая его, словно того и не было. Двое из них завели на ферму последних остававшихся снаружи коней. Ворота с грохотом захлопнулись.

Высокий орк, тощий и прямой, как стрела, с кривой саблей на поясе, пересек двор и ткнул в мою грудь плетью. Несильно, но с нами обращались нарочито уничижительно.

— Ступайте за мной. Оба, — произнес он и направился к хозяйскому дому. Орк не удосужился взглянуть, последовали ли мы его приказу, но кто бы в подобном положении посмел ослушаться? Мы покорно побрели следом.

Ступеньки, по которым поднимались на широкое крыльцо, оказались залиты высохшей кровью, все-таки ферма сопротивлялась, как могла. Я же ломал голову над акцентом захватчиков, он явственно сквозил в речи всех без исключения орков, когда те заговаривали на общем языке. Откуда они? Голова, чумная после побоев, соображала плохо, но орочий акцент звучал смутно знакомо, хотя я так и не смог вспомнить, где или от кого слышал похожий говор.

Дверь вела в просторное помещение размером в треть дома. С одной стороны белела массивная оштукатуренная печь, с другой стоял длинный стол, за которым должны были помещаться вся фермерская семья и батраки, что обязательно живут у зажиточного хозяина. Сегодня стол был заставлен крестьянскими припасами и занят пришлыми орками, которые с шумом и весельем набивали животы, однако пьяных я не заметил, это при том, что кувшинов с вином и элем было предостаточно.

Оркам прислуживали три женщины: одна постарше и две совсем молоденькие, заплаканные и очень походившие друг на дружку. Жена фермера и дочки. Они изредка бросали на нас умоляющие взгляды, да только мы были бессильны. Их участь незавидна, но худшее с девчушками еще не произошло. Судя по всему, орки их и пальцем не тронули, не говоря уж… Я снова мучился вопросом: кто они, эти орки? Совсем не похожи на вооруженную шайку обычных грабителей.

— Сюда их, — из-за стола поднялся седой орк. Его голова не была выбрита, как у остальных. Длинные прямые волосы опускались до плеч и падали поверх пришитых к рукавам куртки скальпов врагов. Гомон стих. Нас потребовал главарь отряда.

— Эй, куски человечьего дерьма! — послышалось от кого-то из пирующих бандитов. — Шаграт зовет, а он повторять не будет!

Под дружный хохот мы направились к столу. Офицер позади меня не преминул воспользоваться случаем и отвесил в адрес орков пару увесистых пожеланий. Благодарение небесам! В громком гоготе их мог слышать только я.

Седой орк поднял руку, и веселье моментально стихло.

— Станьте напротив, — скомандовал он. Шаграт был в хороших годах, даже стар, но все еще крепок. Он излучал уверенность и силу. Неудивительно, что остальные беспрекословно подчинялись. А еще он был смертельно опасен.

Шаграт обошел вокруг, оценивающе осматривая меня и драгуна. Как мясник на скотобойне. Охватило отчаяние — руки связаны. Когда у орка появился кинжал, я приготовился драться за свою жизнь. Я не собирался сдыхать без сопротивления! Хоть зубами, но буду сражаться!

— Что тут у нас? — медленно заговорил главарь орков, растягивая слова, словно смакуя их. В доме воцарилась полная тишина. — Не пойми кто и офицеришка.

— Лейтенант гвардии его королевского…

Удар по зубам кулаком с зажатой рукояткой кинжала прервал заговорившего офицера. Качнувшись, арниец сплюнул кровь, упрямо посмотрел в глаза орку и заговорил вновь:

— …Его королевского величества Герарда Пятого Ричард Тейвил. Барон острова Гонт.

Драгун возвышался над орком на полголовы, его могучие плечи поднимались и опускались в такт шумному дыханию. Арниец был готов умереть, но не покориться.

— Вниз их! — скривившись, сказал Шаграт. На его лице точно не было страха, скорее появилось уважение к решимости офицера, однако интерес к нам остыл. Или его и не было, только игра. — Завтра доставим в Бранд, а там господин полковник разберется. Ему видней! За целого лейтенанта хорошо отвесят серебра! — Предводитель орков перевел взгляд на меня и, скривившись, добавил: — И этого… Подозрительного. По здешним лесам в одиночку не гуляют.

Сказанное почему-то воспринималось орками как удачная шутка, они снова загоготали. Шаграт указал кинжалом на троих из них, что вызвало новый приступ веселья. Ухмыляясь, пара головорезов толчками в спину погнала нас в угол комнаты, где третий уже поднимал квадрат из сбитых досок — люк в подпол.

Бранд? Орк сказал про Бранд? Или я ослышался? Какой, к дьяволу, Бранд!

Веревки за спиной разрезали. Я с блаженством разминал запястья, пока драгун спускался вниз по приставной лестнице, затем последовал мой черед. Мы оказались в яме шагов пять в ширину и столько же в длину, с грунтовыми стенами и пустыми деревянными полками по периметру. Хорошо, хоть сухо и тепло. Когда лестницу вытащили наверх, крышка люка с грохотом захлопнулась над нашими головами, приглушив отзвуки гульбы. В кромешной темноте не было видно ни зги даже с помощью магии, только слышались сопение и негромкая ругань офицера.

— Лейтенант, — произнес я без лишних предисловий. В подвале не до чинов. — Что происходит?

Офицер молчал. Я снова спросил после некоторой паузы:

— Орк упомянул Бранд или мне померещилось?

— Если бы, — с досадой пробасил драгун. — Город пал! Предательство! Вчера у стен Бранда появились конные орки и огсбургские рейтары, их там ждали, проклятый пепел! Их встретили открытыми воротами при полном отсутствии гарнизона. Новый генерал-губернатор постарался! Да и взрыв арсенала его рук дело! Как пить дать, он! Слишком много совпадений, город остался без пороха за несколько дней до войны!

— Конрад Даман… — пробормотал я. Огсбурги! От столицы Загорья до Северной марки, как назывались владения в Сумеречье самой молодой и хищной Орнорской империи, всего пара дней пути. Бранд практически на границе, и вот война! Я понял, где слышал акцент. Было на Костяном Крабе несколько беглых каторжан с имперских каменоломен, а в державе Огсбургов, как встарь, говорили на собственном языке. Один из последних таких углов Большого Орнора.

— Именно он, — прорычал из темноты офицер, — чертов Конрад Даман. Его руками гарнизон Бранда размазан тонким слоем по всему графству. Должно быть, авангард имперцев из орков и рейтаров дошел до столицы за день, втаптывая в грязь слабые заслоны, встречавшиеся на пути. А основные силы имперцев, которые шли следом, теперь прочно засядут в Загорье, ведь Бранд со вчерашнего дня за врагом!

Драгун закончил тираду проклятьями в адрес Дамана. Отведя душу, он продолжил:

— Я и еще двое смогли вырваться из Бранда, покуда внутри стен сохранялись очаги сопротивления. Ночь пересидели на мельнице к югу от города, думали пробиться к Долгому хребту. Но на следующий день всю округу заполонили разъезды орков. Мы сразу же начали уклоняться на восток, потом напоролись на очередной дозор. Дальше… Дальше все ясно. Офицерский мундир спас от немедленной расправы. Завтра будет допрос. Орк сказал, что в Бранде.

Драгун шумно засопел и затих.

Все встало на свои места: огсбургский акцент и Конрад Даман, который пытался усидеть даже не на двух стульях! Я в плену и бежать придется тоже из Бранда, из этой ямы не улизнуть.

Глава 15

Снова в Бранд

Скрип цепей давил одновременно и на слух, и, как казалось, на мозг. Тележное колесо с дюжиной свечей, подвешенное к потолку двумя парами железных змей, медленно качалось из стороны в сторону, справа налево. Сразу двенадцать восковых свечей зажигались в большом зажиточном фермерском доме исключительно по большим праздникам, и то не каждый раз. Зажглись и этой ночью, когда огсбургские орки захватили подворье: чужое добро не жаль.

Огонек неровно горел лишь на одной свече, остальные потухли. Пламя качалось вместе с деревянным колесом, и неровный, слабый свет создавал причудливые, мрачные тени, что ложились на окровавленные стены и на пол. Я медленно озирался под мерный скрип над головой. Вокруг только бездыханные орки, фермерша и две ее дочки. Мертвецы застыли в причудливых позах, у каждого разорванное, залитое темным горло.

Вот она! В пяти шагах напротив стояла нечисть из леса. Маленькая девочка с черными как смоль волосами, наклоненной набок головкой и длинной челкой, под которой прятались глаза. Проклятый пепел!

Нечисть словно услышала мой мысленный вскрик! Девочка вздрогнула и, как тогда, подняла ладошку с когтями. Только на этот раз преграды на пути маленькой руки не появилось, окровавленные пальцы потянулись ко мне, не встречая незримого препятствия. Перепачканные кровью губы растянулись в улыбке, маленькая головка начала подниматься, чтобы поймать мой взгляд.

— Иди сюда!..

Шумно выдохнув, я вскочил с холодного пола. Глаза широко раскрыты, но ничего не видно, в яме по-прежнему царила кромешная темнота.

— Кровь и песок! — пробормотал я, чувствуя, как накатывает волна облегчения. Это был сон, всего лишь кошмарный сон. Я сидел на земляном полу и тяжело дышал.

— Приснилось чего? — раздался из темноты сонный голос.

Я промычал в ответ что-то утвердительное и представился именем, которым прикрывался еще со времен таверны «Гусь и окорок» у арнийской столицы:

— Христофер Бонн. Купец из Ревентоля.

— Ричард Тейвил. Барон острова Гонт и лейтенант королевской гвардии, — снова прозвучал из темноты бас офицера. — Да ты не тушуйся, я без предрассудков. Для меня что дворянин, что худого рода, все едино, из одного мяса слеплены.

Драгун негромко рассмеялся. Я же пытался понять, как вести себя с новым знакомцем. Можно ли быть с ним откровенным? Впрочем, побег через комнату, полную пирующих орков, чьи голоса все еще доносились сверху, был бы последним в моей жизни. Посему можно со спокойной душой отложить вопрос — доверять гвардейцу или нет. Интересно, сколько времени проспал?

— Послушай, Бонн. — Судя по шуршанию одежды, Ричард поднялся на ноги. — Здесь чертовски зябко! Давай прислонимся спинами друг к другу? — Драгун выругался и добавил: — К дьяволу все! Так хоть немного, но будет теплее.

— И то верно. Ладно, барон, только без рук! — Мне стало смешно. Первый раз ко мне жался мужик, и я не противился.

— Ха-ха! — Тейвил тоже рассмеялся, на сей раз в полную силу. В тесной яме его басовитый хохот звучал поистине раскатисто.

Грянул выстрел. Отголосок ружейного хлопка был едва слышен, но я мог ручаться, что не ошибся. Орочья кровь, текшая в моих жилах, внешне ничем не проявлялась, зато даровала острых слух. Где-то сверху точно стреляли!

— Тихо! — воскликнул я.

Драгун смолк. Орки наверху забегали, зазвучали возбужденные голоса, потом шум стих. Вероятно, все высыпали на улицу.

— Что там? — прошептал барон.

— Не знаю, но точно стрельба. Один выстрел!

— Может, кто из горцев пальнул из леса? — предположил Тейвил. — Орки и рейтары с местными не церемонились. Это и по здешней ферме видно, а люд в Загорье серый и упертый. Арния так и не смогла перековать горцев в добропорядочных и тихих подданных. Как говаривал наш майор, зело злопамятные.

— Ночью? Не думаю, — возразил я, вспоминая приснившийся кошмар и дорогу с мертвыми крысоловами. — Даже горцам ночная мгла не по зубам.

— Помяни мое слово, купец, они еще всыпят Огсбургам. Ох, не та житуха будет под Карлом, не то что с королем Герардом или его покойной матушкой Марией Луизой.

Ричард говорил искренне, но он арниец. У меня же были иные впечатления о верноподданническом отношении горцев к монархам по ту сторону хребта. Загорье как будто отложило мысли о сопротивлении арнийскому владычеству до лучших времен, но никаких теплых чувств к чужим чиновникам, солдатам да иным арнийским мундирам и чинам здесь не испытывали. Хотя и к Огсбургам пламенной любовью вряд ли воспылают, зря приход империи ознаменовался орочьими грабежами и убийствами.

Мы вслушивались, над головами долго раздавались лишь редкие шаги. Потом в дом ввалилась целая толпа. Против моих ожиданий нового гульбища не последовало, орки просто устраивались спать, размещаясь прямо на полу, и почти не шумели. Рядом, за спиной — мы все-таки прижались друг к другу — захрапел барон целого острова Гонт.

Что за остров такой? Это была последняя мысль, которая вертелась в голове, когда я заснул. Поджав колени и обхватив себя руками, чтобы согреться.

— Эй, вы, ублюдки! Поднимайтесь!

Вниз упала деревянная лестница и едва не пришибла гвардейца. Мы с непривычки жмурились на пятно дневного света в открытом люке. Я полез первым. Нас ждали трое молодых орков с саблями и кинжалами на ремнях. Кроме них, в доме никого не было слышно.

— Шаграт велел вас накормить, — сказал один из орков, когда в люке показалась белобрысая макушка драгуна.

Не буду скрывать, проголодался я изрядно, однако куда больше хотелось по нужде.

— Отлить бы сначала. — Бас Ричарда озвучил нашу общую потребность.

Орки растерянно переглянулись: Шаграт не давал поручения на этот счет. После короткой молчаливой паузы говоривший орк кивнул своим товарищам и сделал знак следовать за ним. Мы и последовали, а сзади конвоирами пристроились два других орка.

Двор оказался пуст, даже мертвого фермера убрали с глаз. Очевидно, почти весь орочий отряд пребывал за частоколом: оттуда слышался гул голосов. Пара орков повела гвардейца к нужнику, я остался у крыльца под приглядом старшего. Улучив момент, сделал парочку шагов в сторону от деревянных ступенек, чтобы посмотреть, что творится за раскрытыми створками ворот. Похоже, действительно все орки там; отряд выстроился полукругом у двух погребальных костров, разложенных у лесной опушки. Огонь только разгорался, послышалась заунывная песня на орочьем языке.

— Эй! Ты!..

Я обернулся. Мой ретивый сторож опомнился. Покраснев от гнева, орк широко раздул ноздри и наполовину обнажил саблю. Он был настолько напряжен, что оказался не в силах сказать хоть слово. Сопел и таращил глаза, однако взгляд, которым молодой орк прожигал меня насквозь, был полон решимости. Одно неосторожное слово или движение — и порубит на куски.

Я поднял руки до уровня груди и сделал успокаивающий жест.

— Все понял. Мне вернуться к крыльцу?

Орк кивнул, и я медленно приблизился ко входу в фермерский дом. К тому времени привели Тейвила, что благодушно напевал себе под нос песенку о трех полковничьих племянницах. Старший из орков сказал что-то наставительное двум напарникам на своем непонятном языке, подозрительно косясь на меня. Когда мне позволили пойти в нужник, пара стражей за спиной обнажила клинки, зато не били, как в первый день. Знать бы почему? Вчера ведь вообще не было поводов для рукоприкладства, а лицо синяками украсили.

Вернувшись, сразу поднялись в дом. Барон острова Гонт уплетал за обе щеки простую крестьянскую снедь. Завтрак не был скромным. Вчера на стол вывалили все фермерские припасы, хранившиеся на случай праздничного пира. Старший из молодых орков хмурился на противоположном конце стола. Увидел меня, его лицо разгладилось. Орк облегченно вздохнул.

— Христофер! Давай сюда! Здесь даже наливают! — радостно известил лейтенант, едва я зашел внутрь.

Гвардеец находился в приподнятом настроении и широко белозубо улыбался; кабы не фингал под глазом, желтое пятно на щеке и разбитые губы, не сказать, что в плену. Я должен был выглядеть не лучше. Тело ныло после вчерашнего, особенно плечи. Но терпимо.

Я устроился рядом. Мясо, сыр, бобы, пироги и соленья. Орки оставили после себя целую гору еды. Я с удовольствием набивал живот и поглядывал на наших стражей. Ждал, когда остынет их главный, чтобы задать мучивший меня вопрос.

— Чего не пьешь? — склонился ко мне Ричард.

— Как-то не тянет сегодня. — Мне и вправду не хотелось чего-нибудь крепче колодезной воды, которую нашел в одной из кружек. Только отъесться за последние дни.

— Зря. — Драгун причмокнул губами, приложившись к кувшину с темным элем. — Может статься, это последняя выпивка в нашей никчемной жизни.

Офицер опростал емкость с пивом без видимых усилий, удовлетворенно рыгнул и вернулся к деревянной тарелке с мясом и грибами. Орки тоже ковырялись в еде, только, в отличие от нас, без видимого интереса. Целую ночь уплетали! Старший совсем расслабился.

— Ночью стреляли? — спросил я.

— Да, — не подумав, ответил один из орков.

Тот, что едва не зарубил меня, нахмурился, но подчиненный не заметил насупленной рожи с другого края стола. Когда он продолжил говорить, главный из троицы сделал вид, что ничего не произошло.

— Двоих из наших завалили. Они стояли на часах вместе с Казтуром. Втроем. — Некоторые слова орка искажались из-за акцента, но в общем контексте все становилось понятным. — Когда Казтур заподозрил неладное, было уже поздно. Проклятая эльфийская тварь вырвала Уртаку и Анагу кадыки! Сейчас они идут в Отчий огонь. Все, уже убившие своего врага, провожают наших братьев к отцам.

А вас, молокососов, оставили сторожить пленников! Я понял, почему сегодняшнее утро обошлось без тумаков. Орк, не порешивший в бою чужака, еще не воин. Значит, не может вести себя как настоящий мужчина, в том числе издеваться над пленниками.

— Так это, хм… как его… Короче, ваш стрелял? — Офицер буравил взглядом разговорившегося орка. Хмель и веселье испарились с его лица.

— Наш. Я же говорю, маленькое эльфийское отродье пробралось за частокол. Казтур говорил, что в темноте оно походило на ребенка.

— Почему эльфийское? — пересохшими губами спросил я.

— Потому что после проклятия эльфов в лесах и появились кровососы. Так старики сказывают. — Орк на мгновение замолчал и добавил: — Вы люди только за то, что извели эльфов…

Он не продолжил, но и сказанного было достаточно. Даже после Орочьих войн, истребления и резерваций орки ненавидели эльфов гораздо яростней, чем нас, человечью расу.

— Хватит уже. Заткнитесь! — встрял в разговор старший из молодых орков, стуча рукояткой ножа по столешнице. — Шаграт сказал накормить их, а не трындеть по-бабски!

Гвардеец и я благоразумно замолкли, решив не нарываться, да и, покуда дают, надо есть. Я рвал зубами мясо и мрачно думал, что ночной кошмар не был просто сном. Она что, за мной увязалась? По следу идет?

С улицы заглянул вчерашний долговязый орк.

— Во двор их, — отрезал он.

Нас снова повели наружу. Здесь уже сновали бойцы Шаграта, чувствовалось оживление. Орки выводили за пределы фермы оседланных лошадей, кто-то проверял снаряжение и оружие. Светило яркое солнце, как будто даже потеплело. Погребальная песнь, что все еще доносилась с той стороны частокола, в царящей суете звучала совершенно чужеродно; по крайней мере, для моего уха.

Рядом появились два вооруженных до зубов орка: в руках аркебузы, за кушаками сабли и ножи. У одного на левом глазу светилось бельмо, щеку другого пересекал глубокий старый шрам — совсем не молодняк, стороживший нас с утра. Мы получили тычки в спины и были отогнаны за ограду фермы, хорошо хоть прикладами не вмазали. Шли в сопровождении шестерых орков. Высокий впереди, два урода с аркебузами по бокам и давешняя троица юнцов сзади.

Погребальные костры полыхали уже в полную силу. К счастью, устойчивый ветер дул по направлению к лесу, и мы были избавлены от запаха горелой плоти. Рядом с кострами оставались два десятка орков с Шагратом во главе. Он стоял отдельно, вскидывая руки то к огню, то к небесам, и задавал тон песнопению.

Наша процессия двинулась в противоположную сторону от костров: к дороге, где ждали еще четверо орков и дюжина лошадей, десять из которых были обвешаны снаряжением. У каждой из этих лошадей к крупам были приторочены колчаны с луками и стрелами. Оставшиеся два коня предназначались для перевозки пленников, то есть нас.

Драгуну, теперь хмурому и неразговорчивому, и мне связали руки спереди и велели взбираться на скакуна. Если офицер справился с этой задачей легко, то мне удалось умоститься в седле лишь со второй попытки. Орки не преминули отозваться издевательскими замечаниями и смешками.

Руки были связаны на запястьях таким образом, чтобы оставшиеся свободными пальцы могли ухватиться за поводья. На шею накинули веревочную петлю, конец аркана привязали к седлу стоящего впереди жеребца. После гортанной команды высокого орка остальные вскочили в седла и начали строить лошадей парами. Наездниками орки выглядели ловкими. Коня с бароном, на шею которому водрузили такую же петлю, как и мне, поместили во второй ряд от головной пары всадников. Я находился в четвертом.

Тронулись в путь мелкой рысцой. Другие воины слушались высокого орка беспрекословно, маленький отряд из десяти вооруженных нелюдей был явно армейским подразделением с железной дисциплиной.

По моим прикидкам, ехали на север часа два. Это был не Путь проклятых, другая дорога с гораздо более обжитыми окрестностями. Почти сразу же появились деревни, хутора, фермы, и везде можно было наблюдать орков. Больших разрушений я не заметил, Загорье пало быстро. По меньшей мере окрестности Бранда.

Однажды на полпути к Бранду нам встретилась сотня рейтаров в черных кирасах и шлемах. Имперцы неслись мимо с жесткими сосредоточенными лицами. Орки почтительно уступили огсбургцам дорогу.

Столичный город графства предстал таким, каким я ожидал его увидеть после захвата врагом. Посад выгорел дотла и сейчас в полулиге от пепелища выглядел большим черным кругом, опоясывающим крепостные стены. Над пожарищем кое-где поднимались тонкие столбики дыма. То ли при штурме в посаде все-таки завязалась битва, то ли он был отдан на потеху победившей солдатне и после, как водится, спален к чертям собачьим.

С внешнего края земляного вала, что окружал сгоревший пригород почти не пострадавшим частоколом, расположилось несколько палаточных лагерей, обнесенных свежим бруствером. Хваленая огсбургская основательность: когда они только успели возвести насыпь и установить стены из заостренных бревен? Сновали пехотинцы, всадники, обозные шлюхи и маркитанты.

Дорога вела в те же ворота, через которые я и Рой покинули Бранд после побега из тюрьмы. Над белой башней гордо развевался бело-желтый имперский флаг с черным коронованным орлом. Отсюда также был виден западный въезд в город. Через него заходили новые колоны войск. Шесть лет назад имперцы сожрали у Леканта владения в Сумеречье и основали новую огсбургскую провинцию — Северную марку. Ныне ее пределы стремительно расширились, значит, казна императора пополнится серебром с богатых рудников Загорья. Арнийскому королю придется здорово постараться, чтобы вернуть графство, уж очень много войск нагнали Огсбурги под Бранд.

Впрочем, до монарших разборок и чужих войн мне дела не было. Поход в Запустение по-прежнему висел надо мной, как топор палача, и вовсе не меняло дела то, что палач дал слабину и позволял мне вертеть головой на эшафоте. Я бросил взор на связанные руки. Этой ночью надо бежать!

Перед воротами построилось целое каре из пикинеров, внутри которого расположились рундаширы и аркебузиры. Солдаты были расслабленны, кое-кто немного навеселе, но в случае тревоги разрыв в строе мигом затянется. Имперцы все же опасались контратаки.

Долговязый орк, командовавший нашим караваном, предъявил троице скучающих офицеров бумаги, и нас беспрепятственно впустили в город. Главный город Загорья нельзя было узнать: на улицах очень мало жителей, все какие-то взъерошенные, с потупленными взорами, много огсбургских военных. В каждом переулке стояли караулы из десятка солдат под начальством капрала или даже офицера. Однако следов боев почти не замечалось. Только кое-где разбитые окна и совсем редко копоть вокруг дверных или оконных проемов. Город почти не пострадал и сейчас затих, замер в ожидании своего ближайшего будущего.

Мы ехали прямиком к внутреннему бастиону Бранда, повторяя путь, которым я и толстяк Акан уходили отсюда. Вот и южная башня приземистого старого замка бастиона. У широко распахнутых ворот выстроились пикинеры и алебардисты. За зубцами крепостных стен, уходивших от ворот к западу и востоку, на ярком солнце блестели шлемы. Я решил, что там разместились стрелки.

Копыта лошадей ступили на каменный мост через ров у подножия бастиона. Деревянный конусообразный верх башни венчали еще одно имперское бело-желтое полотнище и выставленный из центрального зева нижнего ряда бойниц деревянный кол с насаженной на него отрубленной головой. Кол наклонили к небу почти вертикально. Так, чтобы было хорошо видно лицо казненного. Какого-то бедолагу прикончили в назидание остальным.

Я бы проехал мимо: что мне до чужой смерти? Тут бы своей головы не лишиться, однако против воли посмотрел вверх. Это был Шрам. Джон Шрам. Птицы выклевали глаза, смерть исказила лицо, но я узнал его.

— Прости! — прошептал я, въезжая в ворота. Из-за связанных рук я не мог осенить себя или отрубленную голову знамением. На мне повис еще один неоплаченный и очень тяжкий долг. Слишком много их на последнем из ночных крыс! Я все время убегал от прошлого, аж на Костяной Краб! Но не в этот раз! Клянусь именем воровского бога!

Джон пожертвовал собой, чтобы Рой и я смогли уйти, но точку в его судьбе мог поставить росчерк пера одного-единственного человека. Таким в арнийском графстве являлся только губернатор. Конрад Даман! Проклятый пепел! Он не переживет сегодняшнюю ночь. Я заскрежетал зубами в бессильной злости.

Он ответит за все! За наемных убийц, перерезавших горло Верману, моему единственному настоящему другу, за площадь Правосудия и расстрелянных Чекко, старого Гюга, Булеза, Дино и Лоиса; за каторгу на галерах для близнецов Жака и Жана; за всех остальных, не переживших последний бой моего «Скорпиона»! И за Джона Шрама!

Даман! Однажды я приду к тебе! Я! Твоя смерть!

Я упивался мыслями о мести и не заметил, как лошади остановились около угла здания из серо-черного камня. Мы прибыли к тюрьме, тому самому двухэтажному каменному строению с решетками на окнах. Стена бастиона, к которому притулилось узилище, была огорожена с трех сторон деревянным тыном и цепочкой огсбургских пехотинцев, а за ними сидели, стояли или лежали прямо на булыжниках мостовой две сотни человек. В центре людского загона горели три костра.

— Вниз давай! Оглох, что ли? — Ричард потряс меня за штанину. Руки ему развязали. Правда, радости на лице драгуна я не заметил.

Я кое-как слез с седла. Подошедший высокий орк ножом разрезал путы на руках и с силой толкнул в плечо. От неожиданности я едва не рухнул к ногам стоящего поблизости подофицера. Огсбургец в темном форменном камзоле равнодушно осмотрел меня и что-то пометил в большой тетради, лежащей на сгибе руки. Драгун стоял рядом, вместе мы были словно скот в продажный день.

Потеряв к нам интерес, имперец бросил оркам несколько слов на незнакомом языке и увел их ко входу в тюрьму. Сделка состоялась. А к нам, гремя железом, приблизились несколько солдат в кожаных фартуках, как у мясников.

Глава 16

От плохого к худшему

Солдаты в передниках из кожи оказались полковыми кузнецами. Пятеро широкоплечих огсбургских усачей повели нас к противоположному углу тюремного здания. Я шел не сопротивляясь — сейчас бесполезно дергаться, мне бы только темноты дождаться, — а Тейвил взбрыкнул. Драгун тут же получил пудовым кулачищем в живот. Гвардеец согнулся пополам, с сиплым звуком исторгнув из легких воздух. Два солдата заломили за спиной руки барону и, не давая распрямиться, в согнутом унизительном положении потащили его за мной. Ричард хрипел и был не в силах вздохнуть. Били точно в солнечное сплетение.

За углом тюрьмы расположилась походная кузня. У большого чурбана с наковальней стояли сколоченные из досок козлы, на которых размещались переносной горн и меха, рядом лежала груда цепей.

Когда поддали воздуха в полный раскаленных углей горн, меня подвели ближе. Я с нарастающей тревогой следил за приготовлениями огсбургцев. Худшие опасения оправдались: пришедшего в себя Тейвила и меня заточили в кандалы и сковали. Два железных браслета, ржавых, но крепких, одетых на ноги, соединялись цепью. Они позволяли делать неширокие шаги, не очень-то мешая движению, но меня тянуло взвыть! Там, где нужен кузнец, вор бессилен. Немощна и воровская магия!

Нас протолкнули через жидкую цепочку имперских рундаширов и арбалетчиков. Не сговариваясь, я и барон побрели к самому большому костру в центре загона для пленных. Вокруг звенело железо чужих цепей, бубнили проклятья и ругательства, кашляли и стонали. Нас окружали в основном раненые, большей частью драгуны и наемники из «Осиной дружины». У множества тяжелые раны, такие были обречены. На холоде, под открытым небом и без ухода многие из них не дотянут до завтрашнего утра, лекарей ведь нет. Вместо них, отпуская грехи, среди обреченных скользили священники. В своих темных сутанах они были словно десяток теней. Еще четверо сбились у левого костра. Инквизиторы! Темно-коричневые рясы с красными крестами над сердцем. Церковники что-то обсуждали.

Поспешно отвернулся от них. Встреча с инквизиторами совсем не нужна, особенно с отцом Томасом Велдоном, который являлся одним из четверых!

— Дьяволово отродье! — раздался рядом возбужденный возглас барона.

Он склонился к бледному немолодому мужчине в грязном кафтане, который еще несколько дней назад был весьма добротным и недешевым. Черно-желтые полосатые куртки наемников и красные мундиры драгун изредка разбавляла форма стражников и совсем чуть одежда обывателей Бранда, таковые тоже имелись среди пленных.

— Мастер Дреон. Хозяин гостиницы, где я пребывал на постое, — произнес Тейвил и осенил трактирщика знамением. Тот был мертв. — Как же он угодил сюда?

Я равнодушно пожал плечами, оставив офицера около покойника. Рядом слишком много живых мертвецов, чтобы сокрушаться над каждым умершим. Гремя цепью, продолжил протискиваться к костру. У огня было тесно, все, кто мог самостоятельно передвигаться, жались поближе к теплу. Ричард Тейвил потерялся где-то в толпе. Если судить по красным камзолам, здесь у драгуна много знакомцев.

Протянув руки к огню, размышлял, что же делать дальше. Ничего путного в голову не шло. Яркое солнце и голубое небо, столь редкие в последние предзимние дни, угнетали сильней, чем небеса, затянутые тучами. Небосвод словно насмехался над людским отчаянием.

Вокруг меня вдруг оживились, забухтели. Со стороны казарм приближалась процессия. Колонной по двое топали аркебузиры в посеребренных кирасах и шлемах, начищенных и ярко блестевших на солнце. Похоже, мне довелось лицезреть знаменитый «Серебряный полк»: отборные вояки из огсбургских ветеранов, последний резерв имперцев на поле боя и личная охрана августейших особ и военачальников. К нам пожаловала большая шишка, за спинами аркебузиров маячили несколько фигур в богатых одеждах.

— Чертовы «Серебряные», — зло процедил Тейвил, подтвердив мою догадку. Он снова появился около меня.

«Серебряные» встали широким полукругом перед оцеплением из мечников и стрелков. Блестящие латы, одинаковые отглаженные мундиры, ладно сшитые из дорогой ткани, и высокомерные лица демонстрировали превосходство имперской военной организации над арнийцами и их наемниками, израненными и грязными. Впрочем, рундаширы и арбалетчики, что стерегли пленников, недалеко ушли от поверженного противника.

Рядом послышалось перешептывание, люди еще интересовались тем, что происходит вокруг.

— Сызнова сам герцог Альбрехт пожаловал.

— Правда, что ль, он брат императора?

— Тебе не все ли равно, доходяга? Гляди, и Даман рядом, вот бы кому в глотку вцепиться!

Да, он был там. Важно тряс щеками по правую руку от высокомерного вельможи, вокруг которого почтительно порхали высокопоставленные офицеры. Герцог Альбрехт Огсбург и предатель Даман. Интересно, он все еще губернаторствует? Я сидел у костра всего в полусотне шагов от оцепления и прекрасно видел, как бегали глазки Конрада. Не очень-то ему по душе находиться перед солдатами короля Герарда, пусть они и скованы цепями.

После нескольких слов, сказанных герцогом Даману, тот шагнул вперед, чтобы сделать какое-то заявление. Поверх груди Конрада Дамана лежала орденская лента двух цветов: белого и желтого. Имперская награда нашла своего героя.

Заговорить Даман не успел. Неожиданно для меня прозвучали первые слова молебна. Отец Томас Велдон громко запел об упокоении усопших на поле брани, ему вторили другие инквизиторы. Герцог пренебрежительно скривился, Даман растерянно крутил головой, а какой-то генерал в камзоле с золоченым шитьем выкрикнул, чтобы прекратили немедленно.

Его не захотели слушать, пленные поворачивались лицом к Велдону и начинали молиться. Те, кто был в силах это сделать. Некоторые становились на колени. Взгляды огсбургцев уткнулись в затылки. Я зашептал слова, которые предназначались двуединому Богу, но небеса не могли меня услышать, донимало другое. Я осторожно оглянулся. Против моих ожиданий ни у одного из имперцев губы не шевелились, что очень странно. Подданные империи славились своей набожностью.

Я искоса глянул на Дамана. Вот он! Рукой подать. Но еще ближе сегодняшняя клятва. О Харуз! У меня снова появится неоплаченный долг — я сокрушенно посмотрел на кандалы — с этим не сбежишь. Хотел было дать себе еще один зарок, но после… потом. Когда буду на свободе. Лишь утешался мыслью, что крайне интересные бумаги Дамана спрятаны в надежном месте, они обязательно лягут на стол королю Арнии. Хотя после сдачи Загорья гнилой душонкой владельца писем не удивить, а тем более после того, как я перережу ему горло. Я непременно прикончу его! Однако содержимое бумаг перечеркнет планы больших и влиятельных людей в Ревентоле, которые заодно с Конрадом Даманом. Мне этого достаточно.

Песнопение закончилось. Отец Томас опустил сложенные в молитвенном жесте руки и с вызовом посмотрел на герцога Альбрехта, а затем перевел взгляд на Дамана. Взор инквизитора стал испепеляющим.

Когда бывший генерал-губернатор арнийского Загорья вновь выступил вперед с заготовленной речью, Велдон и его инквизиторы демонстративно повернулись к предателю и огсбургцам спиной. Отец Томас направился к тяжелораненым со словами благословения; изредка он клал на склонившуюся перед ним голову ладони и замирал. Целительская магия! Только сил инквизитора не хватит, чтобы помочь хотя бы каждому десятому из страждущих.

Конрад Даман все еще говорил, его унылая речь сводилась к призыву присягнуть императору Карлу и была мало кому интересна. Пленники не обращали на него внимания и копошились в огороженном квадрате так же, как и до появления блистательных кирас имперцев, словно бы тех и не было. Голодным, замерзшим, израненным людям огсбургцы опостылели. Здесь были только те, кто в безнадежной ситуации не сдался на милость захватчиков, они не собирались покоряться и сейчас.

Я бы назвал подобный выбор глупостью. Одно дело в бою сражаться до конца, другое — спасти свою шкуру, изобразив видимую лояльность новой власти, когда бой уже проигран. Будет же возможность удрать из покоренного графства или хотя бы затаиться, а так… Шансов у них нет! Сам бы я уже протискивался к имперцам, чтобы изъявить свою верность огсбургской короне, кабы не перспектива внезапно воскреснуть прямо перед поросячьими глазками изумленного Дамана. Меня останавливало лишь его присутствие, только он, а не какое-то глупое благородство. Для вора что Огсбургская империя, что Арнийское королевство — все едино. Тем паче что королю Герарду Пятому я не присягал, а Николаса Гарда и вовсе расстреляли во имя королевского правосудия.

Вот и получается, что сбежать не могу и единственный путь на свободу — это покорность императору Карлу. Я размышлял над тем, как поступить, чтобы избавиться от оков, когда по загону для пленных побежала рябь вялого возбуждения. Сюда сунулись четверо рундаширов и подофицер, который принял меня и Тейвила у орков. Подофицер определенно кого-то искал, он крутил головой и стрелял взглядом над головами пленных. Имперцы искали барона. Ему опять заломили руки и под басовитые проклятья потащили пред светлые герцогские очи. Подофицер остался тут, рядом со мной.

Бросив лейтенанта в двух шагах от Альбрехта Огсбурга, генералов и Дамана, солдаты вернулись. Кажется, они возвращались по мою душу… Проклятый пепел! Так и есть! Подофицер указал заостренной бородкой на мою закутанную в плащ фигуру. Пнув кованым сапогом для острастки, мне тоже заломили руки. Спустя четверть минуты я стоял перед важными огсбургцами, опустив голову. Кровь и песок! Мое положение стремительно менялось: от плохого к худшему!

— Он! Это он! — кричал Конрад. Хотя нет, более правильным будет сказать, что Даман вопил. — Герардова ищейка! Его прислали, чтобы следить за мной!

— Как видно, я прибыл сюда не зря, — с каменным лицом сказал Тейвил, когда Даман замолк, чтобы перевести дух. — Жаль, что оказался в Бранде слишком поздно.

Конрад Даман побагровел. Еще мгновение, и его снова разорвет поток истеричной желчной брани.

— Довольно, — отчеканил герцог.

— Ваша светлость, я всего лишь хотел… — попытался возразить Даман.

— Вы не услышали меня? — Герцог Альбрехт говорил с ноткой равнодушия в голосе, но в его глазах отчетливо мелькнуло раздражение. Когда Конрад Даман заткнулся, огсбургец перевел взор на лейтенанта.

— Это так? Вы посланы на север с… — Герцог замялся, подбирая нужное слово. Он изъяснялся на общем языке практически без акцента. — С тайной миссией?

Тейвил оставил обращенный к нему вопрос без ответа.

— Что ж, — после короткой паузы продолжил Альбрехт Огсбург, — у нас отыщутся те, кто поможет вам сделаться более сговорчивым. Уведите его!

Рундаширы повели барона прямиком к тюрьме. У входа в здание их нагнал кузнец, который принялся сбивать с ног Тейвила кандалы, однако ничего хорошего это ему не сулило.

Герцог Альбрехт заговорил с генералами на имперском наречии, Даман переминался с ноги на ногу в сторонке, а я обливался потом под шерстяным плащом. Про меня как будто забыли. Но нет, ненадолго. Меня толкнули и развернули лицом к герцогу и Даману.

Брат императора со скукой разглядывал мою небритую физиономию со ссадинами и синяками. Ну что за интерес допрашивать какого-то купца? Зато Даман превратился в большую толстую рыбу: таращил глаза и беззвучно открывал рот, силясь что-нибудь из себя выдавить. Экс-вице-король Заморской Арнии узнал меня с первого взгляда. Эх, лучше бы орки избили до неузнаваемости!

Альбрехт Огсбург заметил необычное поведение Дамана и теперь с гораздо большим любопытством смотрел меня. В свите герцога тоже не оставили без внимания происходящее, уж больно яркими пятнами пошел Конрад Даман.

— Ты, — наконец смог произнести Даман. — Живой!

— Да и ты, как погляжу, не издох.

Тирада, что последовала после этих слов, была достойна любого злачного места, какое только можно представить. Даман орал что есть мочи и даже попытался подступить ко мне, однако был остановлен одним из «серебряных». Кричал Даман без стеснения, на всю округу.

— Кто это? Вы знаете имя сего человека? — спросил герцог, как только Даман заглох на мгновение, чтобы достать платок.

Даман переводил маленькие глазки то на меня, то на имперца; постепенно он приходил в себя. Герцог терпеливо ждал, чего не скажешь о его свите. Высокопоставленные офицеры вовсю шептались позади Альбрехта Огсбурга и как будто насмехались над Даманом.

— Ваша светлость, — заговорил Даман, — это очень опасный преступник. Он вор, пират, убийца…

Конечно, Конрад загнул, назвав меня убийцей, но в целом мне было безразлично, что он плетет. Стало все равно, что произойдет со мной дальше; хуже, чем мог представить, точно не будет. Надо же так глупо попасться!

— …и надлежит четвертовать! — закончил свою речь Даман.

— Душа этого человека принадлежит церкви! Это дело церкви! — вдруг громогласно объявил отец Томас. Я и не заметил, как он очутился рядом с герцогом и теперь буравил меня взглядом. Его взор прожигал насквозь. Истинный инквизитор!

— Душа каждого из присутствующих здесь принадлежит империи! — Левый глаз герцога дернулся. Хорошее расположение духа и выдержка покинули его. Альбрехт Огсбург вплотную подошел к инквизитору и медленно проговорил: — А здесь я олицетворяю власть его императорского величества, и только мне решать, забрать эту душу либо поступить с ней иным образом.

Над окрестностями тюрьмы повисла гробовая тишина.

— Напоминаю вам, святой отец, о времени. Его величество Карл Первый милостиво даровал вам и вашим чадам три дня на раздумье. Готова ли инквизиция Северной марки…

— Инквизиция Арнийского Сумеречья! — Томас Велдон перебил Огсбурга своим железным голосом, от которого у обывателей Бранда тряслись коленки.

Герцог побледнел, но его пронял не страх, а ярость. Тем не менее, совладав с собой, он продолжил:

— Готова ли инквизиция… — Альбрехт старался говорить, избегая острых углов. — Готова ли инквизиция Бранда дать клятву верности его императорскому величеству?

Даже я был поражен: только что имперец предложил священнику подчиниться светской власти. Неслыханно! Церковь всегда стояла особняком от политических дрязг и войн. По меньшей мере матерь-церковь постоянно декларировала это. В любой стране духовенство подчинялось только папе — первосвященнику в Тиме и наместнику Бога Отца и Бога Сына в Орноре, но, видимо, в империи Огсбургов с недавних пор все обстояло иначе.

— Однажды я уже дал обет, — молвил отец Велдон. Он воспринял слова герцога очень спокойно. Скорее всего, слышал их не в первый раз. — Я давал обет двуединому Богу и матери-церкви. Новая клятва может быть только дьяволу!

Отец Томас Велдон невозмутимо сложил руки на груди и спокойно посмотрел в глаза Альбрехту Огсбургу. В лицо герцога, олицетворявшего власть его императорского величества, как он сам выразился, было брошено страшное оскорбление. Я покосился на троицу инквизиторов, сбившихся кучкой в дюжине шагов сзади, перед цепью оцепления. Они держались, стараясь сохранить невозмутимость, но церковникам было очень не по себе.

Герцог не выдержал взгляда черных глаз инквизитора. Он вернулся к своей свите, метнув через плечо подофицеру, притащившему меня и Тейвила:

— Этого тоже увести!

Кинув на меня злой мстительный взгляд, довольный Даман засеменил за имперцами.

— Я настаиваю! — Велдон сделал несколько шагов к огсбургцам, пока его путь не преградили двое «серебряных». — Он совершил тяжкий грех! Он не только сбежал из тюрьмы, но и помог проклятому избежать упокоения!

Герцог замер и спустя один удар сердца резко развернулся на каблуках. Пальцы правой руки его светлости тарабанили по эфесу шпаги.

— Я велел увести его. — Он все же справился с эмоциями и заговорил ровным тоном. — В каземат, где разберемся во всем, а ваше время, святой отец, истекает завтра.

Альбрехт Огсбург, его свита и аркебузиры ушли. Мне велели идти к полевой кузне, где солдаты не спеша и без суеты, которую демонстрировали перед высоким начальством, освободили от цепей. Я все время помышлял о бегстве, однако солнце светило ярко, кругом было полно имперцев. Я обреченно поплелся за подофицером, у которого снова появилась толстая тетрадь. За спиной на чужом наречии о чем-то спорили два конвойных рундашира.

Святой отец словно застыл на том самом месте, где спорил с герцогом Альбрехтом, сейчас он задумчиво провожал меня взглядом. Захотелось крикнуть, чтобы катился к чертям! В милость инквизиторов я не верил. Он не мог знать наверняка, что тот молоденький церковник был убит, да только людям в рясах с красным крестом над сердцем никогда не требовалось что-то доказывать, если они уже решили, как было на самом деле. Пытка — царица доказательств! Что у инквизиторов, что у любых других дознавателей.

Мы зашли в тюрьму. Просторное квадратное помещение с лестницами вниз и вверх и решетчатыми дверьми теперь не выглядело пустым. У стен появились заваленные бумагами столы. С писарями, глухими ко всему, кроме бесконечных чернильных строк. Никто даже не поднял головы, чтобы поглазеть на вошедших через дверные створки. Проклятый пепел! Я не строил иллюзий, мне грозили не удушающие бюрократические объятия, а старый добрый допрос с пристрастием. Как же так угораздило!

К моему удивлению, офицер отпустил рундаширов. Я стоял посреди квадратной комнаты со свободными руками. Под скрип гусиных перьев и чье-то покашливание полезли шальные мысли. Однако додуматься до какого-нибудь отчаянного плана я не успел. С лестницы, ведшей вниз, послышались грубые голоса. Когда показались головы стражников, я изумился гораздо сильней, чем несколько мгновений назад, — это были те же самые надзиратели, что и при арнийской власти. Вроде даже те, на кого мы напоролись, когда бежали из заточения вместе со Шрамом и Роем.

Подофицер кивнул четверке стражников. Двое из них опять заломили мне руки и повели вниз вслед за огсбургцем. Тюремщики… Таким все равно, кому служить.

В подземелье опустились на три лестничных пролета, каждый из которых означал новый уровень. Лестница спускалась дальше, а меня погнали по полутемному коридору третьего подземного этажа, освещенного редкими факелами. По обеим сторонам тянулись почерневшие от времени промасленные двери. До слуха донесся приглушенный вопль. Кровь и песок! За одной из дверей кого-то пытали. Скоро эта участь ждет и меня.

Героя из себя строить не стану, сделаю все, чтобы избежать пытки! Нужен всего лишь шанс, один маленький шанс, и я навсегда исчезну из Бранда!

Коридор расширился, перешел в полукруглую площадку с каморками без дверей. Там стояли столы, на которых играли в кости тюремщики, трое надзирателей дрыхли на кушетках. Всего десяток, тоже из прежних. Один из них едва не подпрыгнул, увидев меня. Торопливо нацепив пояс с кинжалами, увязался следом. Проклятье! Этот узнал!

Коридор снова сузился. Мы шли, пока голоса отдыхающих надсмотрщиков не затихли. Лязгнул замок, открыв очередную дверь. Небольшая камера освещалась подвешенным к низкому потолку фонарем, у стены был распят голый человек. Тейвила приковали к грубой кладке, широко разведя руки, что удерживались на стене широкими кольцами наподобие кандалов, прикрученными к камню. Ноги, наоборот, были сведены вместе и удерживались железной петлей над лодыжками. У шеи также блестело полукольцо. Барон мог кое-как шевельнуться, но не присесть или каким-то иным способом сменить позу. Ричард оказался беззащитен, его тело полностью раскрыли для внешнего воздействия. Слева от него блестели пустые цепи. Нетрудно догадаться, кому они предназначались.

— Жрать когда принесете? — с вызовом прорычал Тейвил, когда меня завели внутрь.

Подофицер не обратил на барона внимания, но двое стражников, чьи руки не удерживали меня, прорычали ругательства и принялись демонстративно закатывать рукава.

— Прекратить! — отрезал имперец. — Не про вашу честь!

Стражники переглянулись и отступили.

— Что? Сломались? — пробасил барон и плюнул в одного из них.

Тот состроил мрачную гримасу и дернулся было к арнийскому гвардейцу, но тут же с громкими ругательствами отскочил назад. Тейвил мочился, стараясь угодить на стражника. На сей раз неудачно.

— Прекратить! — снова прикрикнул огсбургец. Поднявшийся было гомон смолк.

— Твари!!! — снова прорычал арниец.

Подофицер словно бы и не слышал его. Только сказал коротко, на этот раз мне:

— Раздевайся.

Я полностью избавился от одежды. Когда меня заточили в железо рядом с Тейвилом, в душе появилась робкая надежда. Цепи замыкались замками, чьи щелчки означали, что их можно открыть. Магия вскрывает несложный запор и без помощи рук вора, это вопрос времени. Есть ли оно у меня?

К моему лицу приблизилась рожа оскалившегося в злобной гримасе тюремщика, что присоединился к конвою внизу:

— Подыхать тебе тут долго!

Я почувствовал жар. Он медленно подносил факел к моей груди. Возглас на огсбургском наречии одернул стражника.

— Хоть пальцем его тронешь, окажешься рядом! — пригрозил имперец.

Страх на лице тюремного надзирателя был неподдельным. Я мог бы мстительно порадоваться, если бы ужас тюремщика не сулил и мне нечто пугающее. До спазма в животе. Дьявол! Крики в коридоре леденили кровь.

— Все за мной!

Снова громыхнул замок. В холодной камере остались я, Тейвил и тусклый фонарь.

Глава 17

Дела церкви

Я дрожал. В камере было холодно. Распятый, почти не имеющий возможности шевелиться, я замерзал. Стражники хлопнули дверью всего несколько минут назад, а тело уже покрылось гусиной кожей.

Ричард безбожно сквернословил; осекся, когда я чихнул.

— Тебя-то сюда за что, Христофер? — заговорил барон. — А? Купец?

— Я не купец. Я вор, а в прошлом еще и пират. Мое имя…

Договорить не удалось. Тейвил перебил нарочито громким и отчаянным смехом.

— Вор? — полюбопытствовал он, немного угомонившись. — Ну а я шпион!

Гвардеец снова зашелся в приступе притворного хохота. Тейвил не мог вести себя иначе перед лицом страшной смерти, не мог не храбриться. Мы оба знали, что из этой полутемной сырой камеры — десять шагов в длину и столько же в ширину — живыми не выйти. Никто не станет вырывать под пыткой чужие тайны, если рядом есть уши, обладатель коих, освободившись, унесет с собой услышанное.

Про себя я решил, что буду говорить все, что палач захочет услышать, буду лгать, лишь бы угодить ему. Погибать ни за что ни про что я не собирался. Однако, как ни горько это признавать, никакие слова отсюда не выведут, надежда лишь на магию. Нужно, чтобы барон заткнулся! Я не мог сосредоточиться и прикоснуться к талантам, дарованным воровским богом.

— Меня зовут Николас Гард, — торопливо продолжил я, дождавшись минуты, когда снова можно было говорить. Коротко представился, не забыл упомянуть про площадь Правосудия. Только приврал немного, исказив историю побега из королевской тюрьмы, дабы не проговориться про Запустение и не назвать некоторые имена.

Во взоре Тейвила читалось недоверие, но он слушал мой рассказ не перебивая. Я закончил и собрался было попросить его вести себя потише, но в коридоре за стеной раздались приглушенные голоса. Произошло то, чего я боялся. Дверь открылась и впустила галдящих тюремщиков, а значит, времени у меня не осталось. Чертыхаясь, две пары стражников втащили в нашу камеру тяжелый овальный стол, поставили его в дальнем углу. Кинув нам несколько дежурных угроз и оскорблений, тюремщики поспешно смылись. Даже не прикрыли за собой дверь!

— Кровь и песок! — пробормотал Ричард.

Я тоже чувствовал себя подавленно. Скоро начнется…

В коридоре послышался стук кованых каблуков. Дверь отворилась и впустила в камеру мужчину в черной монашеской рясе с накинутым на голову капюшоном. Священник или кто-то, облаченный по-церковному, нес два потертых длинных саквояжа.

Не обронив ни звука и как будто не взглянув на узников, незнакомец приблизился к столу, поставил на него обе сумы и вернулся к двери. В полнейшем безмолвии замок лязгнул очень громко. Все также демонстрируя отсутствие интереса к нашим персонам, монах опять подошел к столу. Шаги церковника отдавались в ушах цоканьем металла о каменные плиты.

Раскрыв саквояжи, монах принялся выкладывать на столешницу различные металлические предметы. Как-то раз довелось видеть принадлежности полкового хирурга. Вещи монаха были очень похожи на инструменты, какими отнимали ноги и руки у раненых солдат. Хотя какой он, к черту, монах! Справа сдавленно дышал драгун.

Изредка незнакомец поднимал до уровня глаз очередной предмет, извлекаемый из саквояжа, и вертел перед собой, словно любуясь. Мы тоже смотрели на жуткие металлические инструменты в руках монаха: движения церковника воздействовали завораживающе.

Я тянулся к воровской магии. Моему внутреннему взору никак не удавалось вскрыть устройство замка на плоских кольцах, которыми были прикованы к стене руки. Замок не должен быть сложным, магия сама вскроет его, однако я ничего не чувствовал. Вместе с магией приходит легкий прилив сил и эйфория, которые тают за несколько ударов сердца, растворившись внутри. Затем обычно появлялось нужное, к чему стремился всем своим естеством: ночное зрение, острый слух, бесшумный шаг, слияние с тьмой и возможность проникновения в устройство замка. Но только не сейчас! Я раз за разом натыкался на пустоту, когда искал дар Харуза.

Щелкнув механизмом, замыкающим саквояж слева от себя, церковник аккуратно поместил его под стол. Потом, повторив то же самое со второй сумой, монах развернулся и, не поднимая склоненной головы, сделал несколько шагов в нашу сторону. Остановился в двух футах от стены, как раз между нами, и кашлянул. Обыденное действо, но я вздрогнул: мне начало казаться, что перед нами не совсем человек.

Это был инквизитор — над сердцем вышит красный крест! Вот почему Велдон столь пристально следил за мной! Кого же он прислал? Конгрегация Вселенской инквизиции всегда славилась умением вести допросы с пристрастием, однако стоило инквизитору произнести первые слова, я понял, что ошибся. Человек в рясе с красным крестом не имел ничего общего с инквизиторами Бранда.

— Вы будете называть меня святым отцом, — заговорил монах. Его речь звучала правильно, но одновременно резала слух явным огсбургским акцентом. Имперец поднял руки, чтобы откинуть капюшон. Пальцы, высохшие, тонкие, как у мумии, медленно опустили ткань на плечи.

Я внутренне отпрянул. Голова без растительности, даже без бровей, и лицо, обтянутое желтоватой нездоровой кожей, с выпирающими скулами, серыми тонкими губами и глубоко посаженными глазами, создавали впечатление ожившего и заговорившего черепа. Особенно при тусклом свете единственного светильника, подвешенного под потолком за инквизитором.

Отступив на несколько шагов назад и упершись спиной в стену из грубо обтесанного камня, церковник сложил руки на груди и неспешно осмотрел Тейвила с ног до головы, скользя по нему колючим взглядом. Потом также оценивающе оглядел меня, отчего я занервничал. Никак не удавалось настроиться на нужный лад, нащупать ниточку, ведущую к воровской магии, но я с упорством и одновременно нарастающим чувством досады продолжал свои попытки. Я уже забыл, когда у меня не получалось прикоснуться к магии.

Монах вдруг спросил:

— Есть ли среди вас двоих чернокнижники?

Я замер, по телу снова пробежала дрожь, то ли от холода, то ли от вопроса инквизитора. Порадовался про себя скудному свету фонаря, скрывшему предательскую реакцию тела на странный вопрос церковника. Но может ли тот видеть меня насквозь?

— Оберст Даман, — продолжил инквизитор, — уверил, что этот уровень подземелья идеально защищен как от внешнего колдовского проникновения, так и от ворожбы внутри. Здесь черное волшебство не возымеет силы и…

Церковник замолчал на половине фразы. Он переводил взгляд с меня на Тейвила и назад. Губы чуть кривились, словно от брезгливости, но взгляд пылал опасным огнем. В его глазах отражались отблески костров инквизиции из прошлого Орнора. Весьма недалеко прошлого.

— …и любая магия доставит вам гораздо больше страданий, когда мы начнем, — закончил монах, улыбнувшись. Вернее, он полагал, что улыбается, на самом деле еще сильнее стал походить на говорящий череп. — Разумеется, если между нами возникнет недопонимание. Но, когда мы начнем понимать друг друга, его светлость герцог Альбрехт выслушает вас, тогда сможете рассчитывать на его милость и смерть. Вернее, то, что от вас останется, наконец дождется ухода в мир иной для встречи с Создателем.

Инквизитор продолжал улыбаться. Смотреть на него было невыносимо. Любая предсмертная маска из гипса выглядела бы гораздо более живой, чем лик нашего палача.

— Да пошел ты! — рыкнул барон.

Я поймал взгляд Ричарда, когда он посмотрел на меня. В нем смешались ненависть и отчаяние загнанного зверя.

— Оберст Даман предупреждал, — притворно вздохнул монах. При этом его глаза, не мигая, уставились на гвардейца. Ненадолго, но этого времени хватило, чтобы я поймал себя на малодушии. Я был рад, что Тейвил нарочно приковывает внимание инквизитора к себе, значит, пытка начнется с него, и у меня еще будет драгоценное время, чтобы подышать полной грудью или найти путь к магии. Если это вообще удастся!

Я запаниковал! Предо мной вставала стена! Неужели инквизитор не врет, и Даман сказал правду — окружающие стены на самом деле гасят магию? Помнится, в книгах о войнах с расами нелюдей встречались упоминания о защитных чарах, какие накладывали святые отцы на темницы для важных пленников. Только откуда Даману о том знать? Оберст Даман! Как ему в полковничьем чине, если он был генерал-губернатором? Я чуть не взвыл! Что за мысли в голове? Какое мне дело до предателя Конрада Дамана, если нет и не будет моей воровской магии, а значит, исчезает последний призрачный шанс на побег!

Инквизитор склонился к столу с приспособлениями для пыток. Он снова перебирал их, бормоча что-то неразборчивое себе под нос.

— Не поминай лихом, Христофер, — прошептал Ричард.

— Гард. Николас Гард.

— Пусть будет Гард.

Тейвил уронил голову на грудь. Его пересохшие губы произносили слова молитвы. Не хотелось верить, что он сломался, но я и сам был на грани отчаяния. Нам суждена мученическая смерть, и небо проявит неслыханную милость, если мы умрем быстро. Проклятый пепел! В отличие от Ричарда, я не мог вспомнить молитвы! Взывал к милости Бога Отца и Бога Сына, а в голове только сквернословия и богохульства. Небеса никогда не примут мою черную душу! Ей уготована дорога в ад!

Монах по-прежнему звенел железками.

За дверью послышались шаги. Я превратился в слух, моля двуединого Бога, чтобы шли к нам. Хотя бы это, Боже! Я готов был надеяться буквально на все, чем бы это ни оказалось, даже на чьи-то шаги! В дверь настойчиво забарабанили кулаком.

— Открывайте! — прогремел требовательный железный голос Велдона.

Монах в черной рясе не подал вида, что происходит что-то, стоящее внимания.

— Отворяй, тварь, — прошипел Тейвил. Его церковник услышал, он резко вскинул подбородок и уставился на барона змеиным немигающим взглядом.

— Открывайте! — снова забарабанил по дубовым доскам отец Томас. — Именем… У меня личное распоряжение его светлости насчет заключенных!

Упоминание герцога Альбрехта подействовало на имперца. Через несколько мгновений он открыл дверь, но при этом встал так, чтобы загородить вход в камеру.

— Отец Франс, — произнес Велдон. За его спиной стоял кто-то еще.

— Отец Томас, — ответил огсбургец, учтиво склонив голову, но не сдвинулся с места.

Ничуть не смутившись, Велдон шагнул вперед и едва не уткнулся своим носом-картошкой в ястребиный клюв имперца. Бросилось в глаза, что их рясы разных цветов: черная у отца Франса и коричневая у Томаса Велдона.

— Немедленно пропустите! Его светлость поручил принять исповедь у всех узников, которые захотят покаяться перед смертью. Вы, отец Франс, будете мне препятствовать?

Имперец неохотно отступил на два шага. Вслед за Велдоном в камеру зашли еще двое инквизиторов в коричневых рясах. Огромные, крепкие, широкоплечие. Монашеские рясы смотрелись на них чужеродно. Типичные трактирные вышибалы, даже выражение лиц соответствующее. Напускная маска равнодушия и глаза, не блещущие особым интеллектом.

— Братья из монастыря Маунт, — сказал Велдон, — отец Брендон и отец Джон.

— Зачем они здесь? — Рука инквизитора в черной рясе сжалась в кулак и непроизвольно дернулась к кресту, вышитому над сердцем. Его вывели из себя, хотя отец Франс почти смог сдержать всколыхнувшее душу раздражение.

— Они со мной, — то ли пояснил, то ли указал отец Томас.

Один из монахов аббатства для проклятых душ нес тугой сверток, который сейчас прислонил к стене, чтобы не мешал разобраться с дверным замком. Когда тяжелая дверь захлопнулась, второй громила в церковной рясе решительно направился к овальному столу и начал бесцеремонно копошиться в пыточных инструментах.

Всплеснув руками и зло обронив несколько слов на имперском наречии, огсбургец бросился к своему имуществу.

— Выходит, вы оба здесь, — несколько задумчиво сказал Велдон, приблизившись к нам. Его слова показались непонятными. Что значит — оба?

— Отец Томас, — смирено произнес Ричард, — я…

— Погодите, лейтенант, — перебил его священник. — Сначала мне хотелось бы узнать у вас обоих одну принципиальную вещь.

— Что? — непонимающе спросил Тейвил.

Пожалуй, я впервые наблюдал растерянность на физиономии барона, да и мне самому был не очень-то понятен поступок Велдона. Отец Томас слыл и на деле являлся весьма строгим ревнителем устоев матери-церкви. Немыслимо, чтобы он вот так бесцеремонно оборвал покаяние, тем паче у смертника.

Зашевелились подозрения. Не разыгрывают ли инквизиторы дешевый спектакль? Но мне было глубоко наплевать на драматургию церковников. Я хотел жить!

— Святой отец, что вы хотели узнать? — заговорил я. Сейчас его уши услышат все, что только пожелают. Я сыграю в их представлении, тем более что о моих настоящих тайнах Велдон даже примерно не ведает.

— Тебя зовут Николас Гард?

Начало разговора не слишком безобидное. У королевского правосудия к человеку с таким именем имеется немало вопросов, увы, не только в Арнии. Но в нынешней ситуации отпираться казалось бессмысленным, я согласно кивнул.

— Ты вор. — Отец Томас задумчиво почесал свою седую короткую бородку и сделался очень похожим на университетского профессора. — Даман уверяет, что еще и опасный разбойник, флибустьер. Словам предателя особой-то веры нет, да…

Велдон замолк, не договорив.

А в выражениях он не стесняется! Чего инквизитор хочет добиться? Или сказанное не уловка, святой отец говорит искренне? Священник подошел близко ко мне и уставился в глаза, наши переносицы почти соприкасались. Его взгляд беспокойно бегал, но оставлял то же тягостное ощущение, как в нашу первую встречу.

— Верить Конраду больше нельзя, — сказал отец Томас. — Да только ты уже сбегал из этой тюрьмы. Жить хочешь, Гард?

— Кто же не хочет, святой отец? — Неожиданно я понял, что слышу собственный хриплый голос. Словно со стороны и как будто чужой.

— А ты, лейтенант? — Инквизитор оставил меня и теперь буравил взглядом драгуна.

— Хочу!

— Верно ли говорят, что барон Ричард Тейвил прибыл сюда не просто из столицы, а из Тайной палаты?

Собственная палата тайных дел его королевского величества! Это если полностью произнести название сей особой канцелярии. Там служат королевские ищейки, которые суют нос во все мутные дела и оберегают монаршую особу от заговоров. Поговаривали, что все личные телохранители короля из них. В ревентольских кабаках байки о невероятной крутости дворян из Тайной палаты, чьи имена конечно же скрывали от публики, по популярности прочно занимали второе место после похабных анекдотов.

Тейвил не ответил. Велдон тоже молчал. Тишина продлилась несколько долгих томительных секунд, потом отец Томас начал мерить камеру шагами.

— Император Карл Первый — еретик! Почти два года назад имперская церковь присягнула на верность трону. Хотя нет. — Велдон яростно посмотрел на собрата в черной рясе. Губы имперца шевелились, глаза горели огнем, но он сохранял безмолвие. По обе стороны от иноземца в позах цепных псов застыли великаны отца Томаса. — Нет! Отступники дали клятву и служат даже не трону, а семье Огсбургов! Дьявольского отродья! Ибо сказано: богу — богово, а кесарю — кесарево!

— Забываешься! — выкрикнул отец Франс, сделав шаг вперед, но был остановлен. На его плечи легли пудовые ладони двух маунтских братьев. — «Дело церкви есть служба роду человеческому». Ты знаешь, отец Томас, кому сии слова принадлежат. Мы служим людям, а не папе в Тиме, ибо не важно, кто предстоятель нашей матери-церк…

— Довольно! Не смей причислять отступников и сброд к матери-церкви! — Звенящий внутренней силой голос Томаса Велдона оборвал имперца, как удар плети.

Велдон в обвиняющем жесте выставил руку в сторону инквизитора, тыча после каждой фразы указующим перстом в пол у ног отца Франса:

— Дело церкви — это бремя пред двуединым Богом! Дело церкви — жизнь и смерть ради спасения души каждого грешника! От последнего бродяги до королей и императоров! Дело церкви — это внутреннее разумение матери-церкви! Все остальное от лукавого! От сатаны! Он отец лжи, и вы польстились на его посулы!

Огсбургец стоял, закрыв глаза. Кончики его пальцев, выглядывающие из-под опущенных рукавов, дрожали. Но, когда отец Франс поднял веки, мне показалось, что вместо зрачков у него не просто огонь, а бушующее пламя. Велдон принял вызов и встретил немигающий взгляд имперца.

Я потерял счет времени, а они все сверлили друг друга глазами. Когда задумался, сколько прошло минут, отец Томас сдался. Выдержать почти змеиный взгляд Франса было нелегко даже ему. Инквизитор в черной рясе победно ухмыльнулся.

— В нашем храме, здесь, в Бранде, — Велдон посмотрел на нас; его голос был негромким, будто уставшим, — хранится частица Святого Креста, на котором гвендарские эльфы распяли Бога Сына. Мои братья в Загорье решили дать клятву, которую требует герцог Альбрехт. Временная и пустая клятва, ведь ее слова произнесут по принуждению. Иначе им посулили имперскую каторгу. Но братья будут ждать своего часа. Я же не позволю, чтобы святая реликвия досталась еретикам!

В следующее мгновение отец Томас сделал то, чего я совсем не ожидал. Он встал перед нами на колени!

— Молю вас спасти реликвию! Помогите мне добраться до Долгого хребта и переправить святыню в Арнию! Сделайте это! — Велдон поднялся. Он снова стал похож на самого себя, его речь опять зазвенела железом. — Я отпущу вам любые грехи. Даже убийство нашего юного брата и его слуги!

Последние слова были обращены ко мне, а я пораженно таращился на происходящее за спиной святого отца. Один из арнийских инквизиторов крепко удерживал отца Франса за локти, а другой душил накинутым на шею тонким шнуром. Теперь в выпученных глазах огсбургца не было огня, там застыл ужас. Все же он человек, как и все мы.

Когда отец Франс затих и обмяк, Велдон осенил его знамением и произнес:

— А сей грех нам простит Господь!

Мое сердце учащенно билось, я забыл о холоде и по-новому смотрел на церковника в облике доброго дедушки с истовой душой инквизитора из прошлого. Как и его убитый собрат, Велдон словно пришел из времен войн Святого Отмщения. Войн, которые почти стерли эльфов с лица Орнора. В этих людях пылала фанатичная вера. На наше счастье, их вера оказалась разной. Велдон был не менее опасен и только что доказал это, но он являлся последней соломинкой, которая могла послужить нашему спасению.

— Клянусь, что доставлю вас в Ревентоль. Вас и частицу Креста, — сказал я, осторожно отмеряя каждое слово. — Но сначала я должен исполнить другую клятву. Она дана раньше.

— Смеешь ставить условия? В твоем-то положении?

— Я поклялся, — упрямо произнес в ответ, — и мои слова скреплены клятвенным крестом. Сначала я иду в Запустение! Потом помогу вам! Или сдохну здесь!

Я не мог отказаться от своих обязательств перед кардиналом Антуаном. О них не позволит забыть расплата, что обязательно настигнет клятвопреступника.

Велдон закусил губу, ему-то было ведомо, что такое клятвенный крест. Долгие мучительные мгновения он думал, согласиться с моим условием или приказать своим головорезам задушить и меня. Но, право слово, это был не самый худший вариант по сравнению с обещаниями отца Франса. Как говорил имперец? «Тому, что от вас останется, даруют милостивую смерть».

— Хорошо, — решил инквизитор, — сначала мы пойдем в Запустение, потом за Долгий хребет.

Я не ослышался? Он тоже собирается в Запустение? Впрочем, мне все равно, куда намылился церковник. Я скажу то, что он хочет услышать, и это прозвучит искренне:

— Клянусь! Я сделаю все, чтобы реликвия попала в Ревентоль!

— И я клянусь! — это уже сказал Ричард Тейвил. — Я с вами до самого конца!

— Жаль, клятвенно креста у меня нет, — посетовал Велдон, но при этом удовлетворенно кивнул. На него тоже давили обстоятельства. Отец Томас скомандовал своим громилам, и те со знанием дела освободили меня и лейтенанта от оков.

— Следуем в капеллу святой Берты, — наставлял Велдон, пока Тейвил и я одевались.

В свертке у двери нашлась одежда двух монахов: домотканые штаны и рубахи, грубые ботинки и шерстяные рясы с красными крестами.

— До вас еще долго никому не будет дела. Пятерых инквизиторов до завтрашнего утра тоже никто не посмеет остановить. Что касается герцога Альбрехта, то он и не думал посылать меня сюда. Разумеется, рано или поздно мертвого отца Франса обнаружат. Тогда найдутся и те, которые вспомнят о визите троицы инквизиторов и о том, что святых отцов почему-то ушло больше, чем пришло, но это случится не сегодня. Посему спокойно и чинно шествуем к капелле. Она недалеко от губернаторского дворца, там я скажу, как поступать дальше, чтобы выбраться из города.

Я не возражал и вопросов не задавал, Тейвил также одевался без разговоров.

Скоро мы вышли из узилища. Все время, когда на пути встречались тюремные стражи, я подспудно ожидал окрика. Однако никто не посмел потревожить пятерых инквизиторов с самим отцом Томасом во главе. В отличие от остальных, Велдон нарочно шествовал, не прикрыв голову капюшоном. Его беспокоить — себе дороже. Похоже, это уяснили и огсбургцы, заполонившие бастион Бранда.

Вот и капелла святой Берты. Небольшая церковь при бастионе, невзрачное и старомодное строение. Проклятый пепел! Не думал, что когда-нибудь буду гореть желанием поскорее очутиться внутри маленькой церквушки!

Глава 18

Тайна капеллы святой Берты

В капелле нас ожидали двое.

— Отец Томас! — В дрожащем голосе немолодого инквизитора, что молился у каменного алтаря, отчетливо угадывалось облегчение. Он суетливо поднялся с колен и поспешил к Велдону, едва мы зашли внутрь.

Второй церковник, весьма тучный, с большой лысиной, вероятно, дремал на кафедре за алтарем: три стула с мягкими сиденьями стояли у иконы святой великомученицы Берты, изображенной в полный рост. Мне показалось, что он растерянно уставился на нас, еще не проснувшись окончательно, и теперь не в силах сообразить, что вокруг происходит.

Сзади с грохотом упал массивный деревянный брус. Один из головорезов отца Томаса уронил перекладину, которой собирался закрыть входную дверь капеллы. Громилы. Я не мог иначе воспринимать эту парочку в коричневых рясах, святых отцов Брендона и Джона.

— Отец Томас, — снова заговорил пожилой церковник. Когда он приблизился, стали заметны глубокие старческие морщины на лице. — Наконец-то вы здесь… — Старик осекся, взглянув на меня и Тейвила, и продолжил: — Вижу, что задуманное свершилось.

— Отец Франс не появлялся, — произнес второй инквизитор, подходя ближе.

— Больше он здесь не появится, — ответил Велдон. Он сказал это в своей манере, железным тоном, и осенил себя знамением.

Толстый монах смиренно кивнул и чуть повернул голову набок, ожидая от Велдона то ли указаний, то ли каких-то слов. Его мягкие пухлые щеки и лысина блестели от пота, казалось, что они отражают свет дюжины светильников, щедро развешанных под потолком маленькой церкви.

Дневной свет сюда не попадал. Четыре узких высоких окна закрывали наружные ставни и внутренние, темные, почти черные занавеси. Убранство капеллы отличалось скудостью. Сразу бросалась в глаза большая икона великомученицы за алтарем, слева от кафедры; еще несколько икон поменьше висели на отштукатуренных стенах. Напротив входа виднелся покрытый лаком крест шести или семи футов в длину. Если не считать двери слева от Распятия и двух рядов скамеек для прихожан, более в капелле ничего не было. Великомученица Берта раздала все свое огромное купеческое состояние бедноте, и все храмы, посвященные ей, отличались нарочитым аскетизмом.

В капелле было хорошо натоплено, даже жарко. Я наслаждался теплом и, с удовольствием вытянув ноги, уселся на ближайшую к себе скамью. Велдон смерил меня уничижительным взглядом, однако ничего не сказал. Остальные инквизиторы тоже смотрели на мою вольготную позу с явным неодобрением. Кроме отцов Брендона и Джона — те закрыли дверь и с ничего не выражающими физиономиями замерли по обе стороны от нее.

Я не обращал внимания на церковников, их шушуканье, и косые взгляды меня не задевали. Для них я вор и пират, и каким бы добропорядочным сыном матери-церкви ни предстал в дальнейшем, преступником и останусь, тем более что я плохой сын церкви. Ричард Тейвил, напротив, устроился на ближайшей к алтарю скамье, его губы шептали молитву.

— Все ли приготовлено?

— Да, отец Томас. — Толстый инквизитор вытер платком потный лоб. — Пойдемте. Я покажу.

Велдон и двое монахов, ожидавших нашего появления в капелле, скрылись за единственной дверью алтаря. Громилы по-прежнему подпирали плечами стену у входа в церковь. Нас, что ли, сторожат? Рясы смотрелись на них, как конская попона на собаке: нелепо и чужеродно.

Скоро показалась голова старого инквизитора.

— Господа, — обратился он ко мне и к Тейвилу, — прошу вас сюда!

За дверью находилась комната с гобеленами, на которых изображались сцены из житий святых, несколькими пустыми светильниками, закупоренным бочонком с фонарным маслом и тремя раскрытыми сундуками. Два из них были забиты одеждой, а третий, поменьше — оружием. Его тут на целую банду!

— Выбирайте, — молвил отец Томас. — Сейчас холодает, потому советую утеплиться. Оружие на вашей совести. Уходить из города будем ночью.

— Ночью? — переспросил барон.

— Ночью, — непреклонно заявил Велдон и вместе с остальными монахами покинул комнату со снаряжением.

Да уж, с заходом солнца наступает не самое приятное в Сумеречье время. Когда вспомнил ночь, проведенную на дороге к аббатству Маунт, все внутри передернулось от страха и отвращения. Но ночью, значит, ночью. Может быть, близость слуг двуединого Бога избавит нас от встречи с нечистью.

Цедя негромкие ругательства, офицер занялся сундуком с железками, его обуревали похожие мысли, а я начал перебирать одежду. Создавалось впечатление, что инквизиторы обчистили лавки нескольких портных средней руки. Нашлись чистое белье, льняная рубашка, теплый шерстяной камзол темно-зеленого цвета и штаны к нему, длинный шарф, перчатки, высокие ботфорты и, что особенно порадовало, черный зимний плащ и шляпа с круглыми полями. Тоже черная. Дурацкую медную бляху с неизвестным мне гербом, который портил новый головной убор, я тут же спорол.

Из оружия выбрал тяжелую шпагу и четыре пистоля, рядом с которыми лежала чуть потертая портупея с ременной перевязью. Два пистоля вешались на грудь, рукоятями от сердца, вторая пара крепилась на поясе по бокам. Кинжал и два метательных засапожных ножа дополнили снаряжение. Обвешавшись сталью, в привычных шляпе и плаще я почувствовал себя гораздо увереннее.

Барон нарядился примерно так же. Только его одежда была темно-коричневого тона, и пока Тейвил обходился без головного убора. Из оружия выбор Ричарда пал на укороченную аркебузу, пару короткоствольных пистолей, палаш и несколько кинжалов. Королевский драгун был в нем превыше всего.

Дополнив наряд подвесными походными пороховницами и поясными сумками с пулями, мы предстали перед инквизиторами. Тейвил что-то довольно мурлыкал себе под нос, он явно приободрился.

Томас Велдон удовлетворенно оглядел нас.

— Ваши наемники теперь смотрятся гораздо лучше, — елейно улыбаясь, произнес полный инквизитор и снова промокнул лоб платком.

Барон удивленно вскинул бровь, а я довольно хмыкнул. Роль наемника меня устраивала гораздо больше, чем необходимость благодарить инквизиторов до гроба. Наемник после сделанной работы свободен. А работу нам оплатили авансом — нашими же жизнями, это очень выгодная сделка.

— Мы можем быть свободны? — спросил у Велдона толстяк. Улыбка не сходила с его сытой физиономии, однако после ответа отца Томаса на лице тучного инквизитора проступил испуг.

— Нет, — произнес отец Томас, сделав знак Брендону и Джону. Старик и толстяк даже попятились, когда те сдвинулись с места, хотя два великана всего лишь направились в комнату со снаряжением. — Нет, — снова сказал Томас Велдон. — Вы не можете быть свободны. Потому что отправляетесь со мной.

— Что? — едва ли не одновременно воскликнули оба.

Толстяк закудахтал, возражая, а старик побелел до цвета собственной седины и изредка дополнял обильно потеющего брата, когда удавалось вставить несколько слов в его сумбурную речь. Со стороны все выглядело даже забавно.

— Хватит! Нам пришлось упокоить беспокойную душу отца Франса, — резко осек их Велдон.

— Мой бог!

— Отец Томас, вы действительно…

Если раньше два инквизитора выглядели испуганными, то сейчас их сковал настоящий ужас.

— Пришлось убить отца Франса, ибо иного выбора он нам не оставил. Будем молиться за упокой его грешной души.

— Но как же… — Старый инквизитор затрясся.

— Отец Самюэль, — приказным тоном сказал Велдон, — займитесь отцом Кригом. Помогите ему сесть и дайте воды.

Толстый монах посадил старика на ближайшую лавку и принес ему глиняную кружку с водой.

— Ричард! Николас! — позвал отец Томас. Он стоял у алтаря. — Подойдите сюда.

Как только мы приблизились, инквизитор велел сдвинуть верхнюю часть алтаря. Она, словно столешница, накрывала каменное углубление почти во всю площадь жертвенника. Кровь и песок! Тяжела же плита! Мы сдвинули ее наполовину, чтобы Велдон смог вытащить полированный, украшенный серебром и золотом деревянный ящичек с ремнем для ношения на плече.

— Ставьте назад.

Чертов монах! Каменная плита не рассчитана на то, чтобы ее ворочали вдвоем! Куда он дел своих громил?

— Смотрите, — произнес Велдон и поднял крышку ящика. — Частица Святого Креста!

— Эта она? — зачем-то спросил Тейвил. В его голосе слышалось благоговение.

Я же созерцал небольшую деревяшку в полторы ладони длиной, почерневшую от времени. Частица Святого Креста была искусно вставлена в золотой футляр в виде креста с изумрудами и рубинами. Доводилось воровать и более ценные вещи, конечно, если судить только по драгоценным камням и золоту. Я цинично разглядывал реликвию и держал свои мысли при себе, зато Велдон, толстяк, старик и Ричард почти перестали дышать.

— Святой отец! — взмолился гвардеец. — Дозвольте прикоснуться к святой частице!

Я, отвернувшись, отошел, чтобы никто не заметил моего равнодушия. Сделал вид, что просто подпустил толстяка и старика поближе к Томасу Велдону. Ночные крысы набожностью не славятся.

В молитвенный зал капеллы вернулись Джон и Брендон. Короткие мечи, горские куртки с нашитыми металлическими полосками и шаровары. Типичная купеческая стража арнийского Загорья. Один из них сжимал в руках аркебузу, такую же, как у Тейвила, второй нес арбалет. Не скажешь, что здоровяки — это переодетые инквизиторы. Хотя инквизиторы ли они?

— Вижу, все готовы, — произнес Велдон, закрывая ящичек с реликвией.

— Отец Томас, — старик схватил его за рукав, — может, мы все же…

— Нет, — резко перебил его главный из инквизиторов. Томас Велдон был в гневе. — Отец Криг, думаете, никто не расскажет, что вы принесли в капеллу святой Берты частицу Креста? Именно туда, куда по распоряжению отца Самюэля слуги притащили три странных сундука! Или, может быть, вас, отец Самюэль, никто не видел, когда вы вместе со слугами шли через весь бастион? А потом сюда, в эту же капеллу, явился отец Велдон, который разыскивал в тюрьме отца Франса!

Толстяк опустил плечи и понуро смотрел на носки собственных сапог.

— Как вы думаете, братья, сколько продержитесь под пытками имперцев? — безжалостно поинтересовался Томас Велдон.

— Они не посмеют… — Старик побледнел.

— Уверяю вас, отец Криг, они посмеют. Не далее как завтра вечером вы будете висеть на дыбе.

— Но… — сделал еще одну попытку возразить пожилой инквизитор.

— Я не позволю, чтобы герцог Альбрех узнал тайну капеллы святой Берты. В Бранде она ведома только нам троим, и вы идете со мной, — закрыл спор Велдон.

— Мы идем с вами, — обреченно произнес тучный монах и достал платок, чтобы вытереть проступивший на лбу пот.

Старик хотел что-то сказать, но после взгляда на отца Самюэля сдался и он.

— Благодарение небесам! Благоразумие восторжествовало! — сказал Велдон. — А теперь мы будем молиться!

Я заскрежетал зубами. На мой взгляд, не самый подходящий час для молитвы. За стенами церкви по-прежнему тысячи огсбургцев, в любой момент в дверь могут затарабанить кулаки имперских солдат.

— Все становитесь на колени и повторяйте за мной. Мне нужна сила молитвенного слова каждого из присутствующих здесь. Даже нерадивого слова!

Произнеся последнюю фразу, Томас Велдон покосился на меня. Иди к дьяволу, монах! Однако я тоже встал на колени в двух шагах от алтаря и забубнил молитву, присоединившись к нестройному хору других голосов. Когда молитва закончилась, раздался срежет. Пол под алтарем приподнялся и сместился к Распятию.

— Не устаю удивляться каждый раз, видя сие чудо, — прошептал старик.

Алтарь скрывал каменные ступени, которые вели в подвальное помещение. Надо полагать, это и есть тайна капеллы святой Берты. А Велдону подвластна не только лечебная волшба! Механизм, двигавший плиту под алтарем, должен приводиться в действие особой магией. Интересно, какие еще козыри припрятаны в рукаве отца Томаса?

— У нас не более десяти минут, — заговорил он. — Нужно перетащить вниз сундуки с одеждой и оружием и спуститься самим. Шевелись, Гард!

Сверху доносились приглушенные голоса. Мы сидели тихо, поглядывая на каменную плиту над головами, и думали каждый о своем. Успели вовремя. Миновал всего час с того момента, как алтарь часовни закрыл тайный ход, а молельный зал наполнился имперской бранью. Вопреки ожиданиям Велдона инквизитора из Огсбургской империи хватились быстро, нас уже искали. Интересно, ищейки герцога Альбрехта догадаются, что где-то в капелле есть тайный ход?

Единственный зажженный фонарь скудно освещал подземное помещение. Лица людей скрывала тень. Мы сидели на постаментах, сложенных из обтесанных булыжников. Семь сидений — для каждого из нас. Посредине стояли наши припасы: сундуки, три незажженных светильника и початый бочонок с маслом.

По словам отца Самюэля, мы находились в древнем склепе. Тучный монах не знал, для кого он предназначался, был ли построен одновременно с капеллой или церквушку возвели на более раннем захоронении. Не ведали инквизиторы Бранда и того, лежали ли здесь когда-нибудь покойники, а если да, почему склеп опустел впоследствии.

Однако хранитель архивов Вселенской инквизиции в Бранде отец Самюэль, настоятель храма великомученицы Берты отец Криг и отец Томас знали тайну капеллы. Они утверждали, что подземный ход ведет отсюда за город.

Было ясно, почему секретным знанием обладали хранитель архивов и настоятель храма, но по какой причине в числе посвященных оказался Велдон? Мне был совершенно непонятен его статус в иерархии инквизиции Загорья. По обрывочным разговорам трех монахов я сделал вывод, что из всех церковников Арнийского Сумеречья только сила его молитвы могла открыть склеп. То есть Томас довольно сильный маг, хотя, конечно, такие слова не могли звучать в церковной среде. Сила молитвы, как они говорили, или божье исцеление, если речь шла о целительной магии.

Потянуло сквозняком из чернильно-черного зева, входа в лабиринт заброшенных подземных ходов Бранда. Я надеялся, что толстяк сказал про лабиринт для красного словца, потому что, по его же признанию, он ходил из капеллы за крепостные стены всего единожды, четыре года назад, вместе с прежним хранителем архивов. Отец Самюэль уверял, что проведет по знакам, что выдолблены на стенах у развилок и перекрестков ходов. Очень хотелось ему верить, но выйдет ли все на деле так гладко, как он говорит?

— Кому еще известно о подземных туннелях? — спросил Ричард, когда хранитель архивов рассказал про свой первый и последний визит в лабиринт.

— Весь город знает.

— И много людей сюда наведывается? — встрял я в разговор.

— В последние годы почти никто, — сказал отец Криг. — Я родом из Загорья, моя служба в Бранде началась тридцать семь лет назад. За это время в проклятых кротовьих норах сгинули, пожалуй, все смельчаки, рискнувшие забраться поглубже.

— Мы тоже… поглубже сунемся? — невесело спросил Тейвил.

— В нижние катакомбы забираться нет нужды, — ответил отец Самюэль, — но…

— Но с нами будут наши молитвы, — оборвал разговор Велдон. Он снова сказал про молитвы! — Господь не оставит нас! А сейчас мы будем ждать.

Отец Томас не удосужился пояснить, чего именно нужно ждать, однако мы ждали. Монахи смиренно, а я все более злился на них. Внизу было холодно, особенно если сидеть на месте, но инквизиторы не догадались захватить с собой ни съестного, ни горячительного. Унылая рожа барона выдавала такие же думы. Два головореза Велдона хранили маски безразличия, как и подобает лучшим трактирным вышибалам, на которых Брендон и Джон были сейчас особенно похожи.

Крики и голоса над головой давно стихли. Время потянулось совсем медленно, в животе снова отчаянно заурчало, и я решил спросить Велдона, есть ли у его громил монашеский сан. Чтобы хоть как-то отвлечься от скуки и голода. Только не успел, отец Томас заговорил на мгновение раньше:

— Пора. Четыре часа до полуночи. Мы выйдем из города под покровом мглы и тишины.

Мои губы скривились в кислой ухмылке. Ночь в Сумеречье вовсе не тихая. Звякнуло железо. Тейвил обнажил палаш и с вызовом посмотрел на черный вход в подземный лабиринт. Снаружи ночь, а здесь непроглядная темнота — и не скажешь, что сулит бо́льшую неизвестность.

Я также вынул из ножен клинок.

Глава 19

Шаркая и кашляя

— Направо… Да, определенно, туда!

Мне послышалось сомнение в голосе толстого священника, оказалось, что не мне одному.

— Отец Самюэль, вы внимательно изучили знаки? — спросил Томас Велдон. — Направо?

В нашей маленькой процессии тучный инквизитор шел первым. Если поначалу отец Самюэль двигался уверенным шагом, то уже на третьей развилке пришлось ждать. Держа светильник у пухлой щеки, наш проводник долго вчитывался в вырезанные на камне письмена, то и дело прося стоявшего позади Брендона поднести и его фонарь поближе. На мой неискушенный взгляд, знаки на стене представляли собой узор из хаотично расположенных прямых и волнистых линий. В этом шифре и начал путаться хранитель архивов брандской инквизиции.

У пятой развилки отец Самюэль возился особенно долго. Четверть часа, не меньше. Это при том, что мы покинули наше тайное убежище в усыпальнице под капеллой не так давно. После оклика раздраженного промедлением Велдона толстяк проблеял, что не может найти указание, куда двигаться дальше. Пришлось возвращаться к предыдущему разветвлению подземного хода. И вот путь снова разделился, перед нами возникло сразу три темных прохода.

— Направо! — с куда большей уверенностью, чем пару мгновений назад, повторил отец Самюэль и свернул вбок.

Брендон поднял фонарь над плечом толстяка, чтобы дорога впереди освещалась лучше. Как же он не устает нести светильник в вытянутой руке? Второй громила шел следом, за ним отец Криг с третьим фонарем и Велдон с перекинутым через плечо ремнем дорожного ящика с частицей Святого Креста. У отца Крига имелись карманные часы с заводным механизмом, и он сообщал отцу Самюэлю, сколько минуло времени.

Я и Тейвил шли в хвосте, барон был последним. Он по-прежнему сжимал оголенный палаш и нес четвертый светильник. Я же вернул шпагу в ножны вскоре после начала движения. Опасения насчет похода в лабиринте не оправдались, я не чувствовал ни тревоги, ни страха. Да и дорогу в каменной кишке под улицами спящего города можно было назвать лабиринтом лишь с натяжкой. Она разделялась на два рукава всего семь раз, и лишь единожды, совсем недавно, мы очутились на перекрестке. Я постоянно запоминал повороты, которые выбирал тучный лысый инквизитор, и легко нашел бы дорогу назад. Это не лабиринт. Восемь поворотов за три часа пути!

Подземный ход шириной в три фута немного петлял. Двое из нас спокойно могли тут разминуться, когда это требовалось. Потолок нависал низко; в двух ладонях от головы самого высокого из нас, отца Брендона, уже темнел камень. Воздух был холодным и влажным, сверху часто капало. Однако в теплой одежде сырость не беспокоила.

Фонари хорошо освещали подземный ход. Не скажешь, что он заброшен или давно не использовался. Кладка пола, стен и потолка смотрелась добротно, крепко; на нашем маршруте не встретились ни завалы, преграждающие путь, ни боковые ответвления, ни ямы или большие трещины, которые пришлось бы перепрыгивать. Зато часто попадались убегающие во мрак крысы.

Шли, как на прогулке.

— Скоро спуск на один уровень ниже, — предупредил отец Самюэль. — Там глядите в оба, можно и шею свернуть.

— Вы тоже, — холодно произнес Велдон, — смотрите внимательней.

Толстяк обернулся. Он был возмущен и собирался резко ответить, но, поймав нечто во взгляде Томаса Велдона, тучный инквизитор сник и молча развернулся, чтобы продолжить путь.

Шли недолго. За очередным поворотом появилась новая развилка. Подземная дорога разделялась в девятый раз. Левый проход вел в кромешную темноту, а правый был перегорожен грудой земли вперемешку с камнями из тоннельной кладки. У подножия земляной кучи чернело темное пятно. Дыра в полу футов четырех в диаметре.

— Нам туда, — нерешительно произнес толстяк. — Когда путь за город, по коему мы сейчас идем, преградило завалом, в нашей библиотеке еще имелись подробные карты лабиринта. Тогда рассудили, что легче пробить ход вниз и обойти обрушившуюся часть пути, чем раскапывать завал.

— Чье это решение?

— Увы, отец Томас, это дела минувшего столетия. С тех пор прошло без малого шесть десятков лет, и…

— И имена наших братьев мне ничего не скажут, — перебил Велдон.

— Я не хотел говорить этого. — Отец Самюэль снова с вызовом посмотрел на Томаса и на сей раз нашел в себе смелость ответить на бесцеремонный тон. — Но, в самом деле, те имена вам почти неизвестны, только суть не в этом.

— В чем же?

— Ниже начинаются древние уровни. Вполне возможно, что их строили не люди. Бранд стоит на руинах…

— Оставьте подробности для ваших студиозусов. — Велдон снова не позволил договорить. Он был зол.

Отцы Томас и Самюэль явно не ладили между собой, это бросалось в глаза. И хоть толстяк побаивается Велдона, как и другой инквизитор, отец Криг, однако иногда позволял своему раздражению вырываться наружу. Впрочем, смелости толстяку хватило ненадолго. Сделав вид, что манеры Велдона не унижают его достоинства, отец Самюэль произнес делано спокойным голосом:

— Иногда с древних уровней не возвращаются.

Велдон взял у старика фонарь, подошел к краю пролома на нижний уровень и, встав на колени, опустил светильник.

— Здесь неглубоко, — сказал он поднимаясь. — Брендон, свети Джону, пока он будет спускаться, и лезь следом сам. Мы же, братья, помолимся.

Инквизиторы повиновались. Толстяк и старик сложили руки в молитвенном жесте и обратились к двуединому Богу. Брендон умостился на корточках у ямы с фонарем в руке, а второй громила, поплевав на ладони, обнажил два ножа и спрыгнул вниз.

— Купец.

Я с недоумением обернулся на шепот Тейвила. Со своей набожностью Ричард должен был взывать к небесам вместе с троицей инквизиторов, а не обращаться ко мне.

— За нами кто-то идет.

— Что? Ты уверен?

Ричард чертыхнулся и посмотрел в темноту за нашими спинами, за пределы освещенного пространства.

— Нет, не уверен, но уже дважды слышал, как кто-то кашлял. Еле слышно, но готов поклясться, что слух меня не подвел.

Приблизившись к темноте на полдюжины шагов, я потянулся к магии воровского бога. Барон настороженно глядел в непроглядный мрак, что скрыл стены, мимо которых мы только что прошли. Обнаженный палаш Тейвила был направлен в сторону темноты, Ричард подобрался, словно перед боем. Он был не на шутку встревожен. Однако мой обостренный магией слух ничего подозрительного не уловил.

Мне ничего не мешало. Смолкла даже молитва инквизиторов, они внимали наставлениям Велдона. До нас доносились обрывки слов о частице Святого Креста. Кажется, я уловил какой-то шорох, но это еще ничего не значило, скорее всего, крысы. А так… Тихо как в могиле.

Я покачал головой:

— Может, здесь есть вентиляционные шахты? Ты мог услышать кашель кого-то сверху, из города.

— Кровь и песок, Николас! Не знаю, может, ты и прав. Очень надеюсь, что это так.

— Тише!

Сделав еще пару шагов к темноте, я замер. Тейвил также застыл, не дыша. Несколько минут мы вслушивались в тишину — ничего.

— Эй, вы! — позвал толстяк. Он остался один у ведущего вниз провала. Остальные, похоже, спустились. — Вас долго ждать?

Когда мы подошли к отцу Самюэлю, тот по-бабьи поджал губы и проворчал о никудышных наемниках, которых еще и дожидаться нужно. Мы промолчали, мне было наплевать на толстяка, а лицо Тейвила эмоций не выражало. Наше равнодушие раздосадовало инквизитора: он был не прочь поскандалить и искал повода выместить недовольство отцом Томасом на двух наемниках. И отчего он полагает, что мы станем безропотно терпеть? Холодный взор Тейвила не сулил отцу Самюэлю ничего хорошего. Я бы не стал нарываться на пустом месте, поймав такой взгляд, какой сейчас был у драгуна, но инквизитор ничего не замечал.

Надувшись, церковник тряхнул пухлыми щеками и открыл рот, чтобы обрушиться на нас с новыми упреками, однако сказать что-либо не успел.

— Скоро там? — послышался снизу возглас Велдона.

Толстяк с досадой покосился сначала на нас, потом на провал и совершил то, чего я совсем не думал увидеть. Просто подошел к краю и, поджав ноги, прыгнул вниз. Без приготовлений и неуклюжих движений, какие можно было ожидать от весьма тучного человека. Словно в воду нырнул.

— Пошли, — озадаченно сказал Тейвил, он тоже удивился.

Под провалом обнаружилась земляная насыпь высотой по грудь взрослому человеку, прыгать было совсем невысоко.

— Давай ты, — произнес я, кивнув драгуну, а сам решил задержаться, чтобы еще раз вслушаться в подземную тишину. Когда Ричард сиганул вниз, все погрузилось в полный мрак. Света наверху не осталось.

Я снова превратился в слух и на сей раз кое-что услышал.

Шарканье. Кто-то по-стариковски передвигал ногами, шаркал подошвами о камни. Проклятый пепел! Кто-то или что-то совсем близко: очередной поворот подземного хода, после которого путь уходил на нижний уровень, находился шагах в пятидесяти от провала, а может, меньше. Чьи-то шаги отчетливо слышались уже без магии, но узреть приближающегося я не мог. В полной, беспросветной тьме дар Харуза бессилен.

Я снова почувствовал страх. Звук шагов то стихал, то через несколько ударов сердца звучал вновь. В дюжине шагов отчетливо послышался кашель. Надрывный звук вывел из оцепенения, я схватил пистоль и разрядил его. На одно мгновение туннель осветила вспышка выстрела.

Тоннель был пуст! Совершенно пуст, я успел разглядеть пространство перед собой и не увидел ничего, кроме камня стен, пола и потолка.

Послышались возбужденные голоса.

— Матерь Божья!

— Гард! Что это? Немедленно спускайся!

— Купец! Что там такое, дьявол тебя подери?

— Тихо! — вырвалось у меня. — Ничего не слышно!

Пятясь спиной к провалу, я вернул в кобуру на груди разряженный пистоль и выхватил новый. Обнажил шпагу и несколько раз махнул ею перед собой. Я пришел в смятение. Не видя существа, шаркающего в темноте, я не мог отразить его нападение.

Снизу замолкли, было в моем голосе нечто такое, что заставило их заткнуться. Я снова погрузился в тишину, и… Больше ничего: ни шарканья, ни кашля. Улавливал только собственное учащенное дыхание. Но ведь были же шаги, был этот чертов кашель! Нервы напряглись до предела, и когда вдруг снова раздалось шарканье, уже в пяти-шести шагах передо мной, выстрелил во второй раз.

Всполох дульного пламени опять озарил пустой коридор. Хватит испытывать судьбу! Я спрыгнул на земляную кучу. Правый каблук неудачно ступил на камешек, я потерял равновесие и кубарем скатился к ногам отца Томаса. Гвардеец и Брендон стояли рядом, вскинув аркебузы. Толстяк и старик за ними. Джон со взведенным арбалетом целил в темноту, сгущавшуюся за освещенным пятачком в нескольких футах от его фонаря.

— Что случилось? — Скривившись, Велдон разгонял ладонью клубы пыли, взметнувшиеся после моего падения.

— Не знаю, — признался я, поднимаясь. — Я слышал шаги и чей-то кашель, совсем рядом, но предо мной никого не было.

— Шаги? Кашель? — из-за спины барона высунулся отец Самюэль. — Вы точно это слышали?

— По-вашему, я похож на фантазера? — спросил, возвращая шпагу в ножны. Пистоль также занял свое место. Здесь, внизу, где светили фонари и находились вооруженные люди, стало спокойней.

Тучный инквизитор как будто не услышал меня:

— Плохо. Очень плохо. Нужно немедленно уходить, и чем скорее, тем лучше.

— Поясните, отец Самюэль! — потребовал Велдон.

— Точно не могу сказать. — Толстяк достал платок, чтобы вытереть покрывшийся испариной лоб, хотя под землей душно не было. — Никто точно не знает. Известно, что существует призрак, который называют «Духом старика» или «Шаркающим призраком». Если он окажется совсем рядом… — Толстяк вздрогнул. — Нужно немедленно уходить, — взмолился он. — От него можно убежать, призрак боится света, но свет пугает его не всегда. Необходимо как можно скорее уйти. Рядом с ним охватывает жуткий страх, человек теряет волю и уже не может ускользнуть.

— Тогда не будем мешкать, — распорядился Велдон. — Джон, ты впереди с фонарем. Отец Самюэль, вы за ним. Я и отец Криг следуем за вами. Брендон, наемники и три фонаря сзади.

Мы построились, как велел отец Томас. В сыром воздухе подземного хода чувствовалась нервозность. Толстяк и седой настоятель капеллы возбужденно шептались. Великан Джон, стоявший впереди, постоянно оглядывался. Напарник Джона старательно делал вид, что ему все безразлично, но бегающие глаза выдавали отнюдь не равнодушие. Я и Тейвил почти не сводили взглядов с черной дыры над земляной кучей. Пора уносить ноги, только почему стоим?

— Дайте пройти. — Отец Томас протиснулся между мной и стеной. Нижний уровень в ширину был заметно уже. Инквизитор взобрался на насыпь и громко произнес:

— Изгоняю тебя, дух нечистый, сила сатанинская, именем Бога Отца! Именем Бога Сына!

Велдон трижды по три раза осенил темный проем над головой, снова и снова повторяя заклятие против нежити. Потом, несмотря на робкий протест отца Самюэля, который попытался напомнить о призраке старика, в подземелье зазвучала молитва. Велдон отмахнулся от причитаний толстяка.

Отец Томас встал на колени, его руки сложились в молитвенном жесте, однако сверкающий фанатичной верой взор был далек от покорного умиротворения. Инквизитор стегнул нас взглядом, заставил опуститься на колени и вознести молитвы к небесам. Неистовому взгляду Томаса Велдона практически невозможно было противостоять, даже такому цинику, как я.

…Мы тронулись в путь. Накинутый на голову капюшон монашеской рясы отца Томаса качался в такт его шагам чуть впереди от сгорбленной фигуры Брендона. Передвигали ногами не мешкая, но без лишней суеты. Все успокоились. Тревожное ожидание, терзавшее меня, тоже ушло — Велдон ли изгнал духа, или он просто исчез от дыхания живых людей и теплого света фонарей, только напряжение отпустило.

Я внимательно смотрел на неровный каменный пол, испещренный паутиной трещин; часто попадались глубокие и довольно широкие. Иногда встречались ямки, угодив в которые по неосторожности можно было запросто вывихнуть или сломать ногу. Нижний уровень выглядел гораздо более древним и заброшенным, если можно так выразиться. В стенах и потолке нередко встречались выбоины. Булыжники из разрушенной кладки обычно валялись поблизости. Под каблуками скрипел песок. Некоторые боковые проходы оказались основательно погребены под завалами, чему я был даже рад. Тьма в неповрежденных ответвлениях будила тревогу. Казалось, что оттуда кто-то наблюдает за нами. Но — благодарение небесам! — ни кашля, ни шарканья сзади!

Впрочем, я согласился с шедшим за мной бароном, когда тот предложил понести мой фонарь.

— Заряди-ка свои пистоли, — сказал он. Снаряжать пистоли порохом и свинцом на ходу крайне неудобно, но Ричард говорил дело.

Я возился дольше, чем обычно. Гораздо дольше. К тому времени, когда закончил, мы пришли к очередному перекрестку с кучей грунта и камней прямо под пробоиной фута три на два в сводчатом потолке. Верхушка насыпи скрывалась во мраке дыры. Прежний уровень там.

Инквизиторы и парочка головорезов по очереди полезли наверх.

— Теперь ты. — Я указал на освещенный двумя поднятыми на следующий уровень фонарями проем. — Пойду последним.

— Пока тихо? — кивнув, спросил Ричард.

— Да, пока тихо. — Я поставил у ног фонарь.

Оставшись один, в заметно уменьшившемся круге освещенного пространства прикоснулся к магии Харуза. Сверху доносились голоса, но более ничего. Тишина. Поймав себя на том, что схватился за рукоять пистоля, нагнулся за светильником. От едва слышного кашля по коже пробежала дрожь. Кашель был далеко и едва различался, я мог решить, что это игра моего воображения, но магический слух поймал шарканье стариковских шагов. Клянусь!

Схватив фонарь, стрелой влетел на верхний уровень.

— Он там! — выпалил я. — Не очень близко, но там!

— Идти совсем немного, — упавшим голосом произнес тучный инквизитор.

— Так чего же ждем! — прорычал Велдон. — Отец Самюэль, вы впереди!

Мы почти побежали. Постоянно понукаемый Велдоном толстяк торопливо семенил во главе цепочки. Страх и паника едва не завладели нами. Я постоянно оглядывался, сжимая рукоять выхваченного из кобуры пистоля. Сзади пока было тихо. Проклятый пепел! Хотелось обмануть себя, убедить, что призрак остался на нижнем уровне!

— Это последний перекресток, почти дошли, — запыхавшись, сказал толстяк. Тучный монах склонился к очередным знакам на стене.

Его почти не было видно. Два фонаря из четырех погасли одновременно несколько минут назад. Масло кончилось, а бочонок с заправкой для светильников остался под капеллой. Толстяк уверил, что заправки хватит, и мы его послушали. Один еще горевший фонарь нес Джон, ступавший сразу за отцом Самюэлем. Второй находился у Тейвила.

— Матерь Божья! — зашептал отец Криг. — Прочти знаки получше, чтобы точно понять их. Иначе…

Старый монах не договорил, он не осмелился произнести вслух то, что сейчас засело у всех в головах. Вместо него сказал Томас Велдон:

— Вернувшись назад, мы отсюда уже не выйдем.

Инквизитор был прав. Либо заблудимся, когда потухнет последний фонарь, либо встретимся со злым шаркающим духом. Наши молитвы не слишком испугали призрака. Я не слышал его, но был уверен, что тот где-то поблизости.

— Сюда. — Толстяк повернул налево.

Мы прошли совсем немного, когда сзади раздался кашель. Его услышали все.

— Не останавливайтесь и молитесь! — воскликнул Велдон. — Молитесь в полный голос!

Погас третий фонарь. Сгустившаяся тьма откинула любые помыслы о спорах. Ричард передал свой светильник вперед, мы торопливо двинулись дальше. Воздух наполнился страхом, еще чуть-чуть, и запаникуем. Слабое шарканье позади уже не пропадало, оно отчетливо улавливалось и слышалось сквозь тяжелое дыхание, стук каблуков по вымощенному плитами полу и бормотание молитв. Когда дорога сворачивала и свет единственного фонаря скрывался, становилось непросто держать себя в руках.

— Еще немного, купец, — тихо подбадривал Ричард.

А шаги за спиной зазвучали чуточку ближе! Я приготовил второй пистоль. Туннель сузился, его ширина уменьшилась вдвое, теперь разминуться с кем-либо будет труднее. Мы шли еще полчаса. Хотелось бежать, и я бы побежал, если бы было куда. Все чаще возникало чувство, что призрак в нескольких шагах от нас, хотя шарканье и кашель больше не повторялись.

— Пришли, — с явным облегчением сказал отец Самюэль.

Коридор резко расширился, стены ушли в стороны и образовали полукруглую просторную площадку, которая заканчивалась широкими каменными ступеньками, уводящими наверх. Единственный оставшийся фонарь давал дрожащий неровный свет, масляный фитиль догорал; последние ступени растворялись в черной тени. Чем заканчивается подъем, было не различить. Мы сгрудились у ступеней на дне каменного колодца.

— Над нами холм. Ступени упираются в щит из сбитых досок. С той стороны он присыпан землей, — отдышавшись, пояснил тучный монах.

Сиплый кашель прозвучал всего в трех футах от нас.

— Посторонись! — Нервы Тейвила сдали. Драгун отодвинул меня плечом и разрядил аркебузу. В пустоту.

— Брендон! — загремел голос Велдона.

Наемник понял инквизитора без слов. Головорез понесся по ступенькам вверх и с разбега вышиб доски.

— Изыди, дьявола отродье! — Отец Томас выхватил из-под ворота рясы Распятие и направил его в темный проем туннеля, откуда мы вышли. Я выставил вперед обе руки с пистолями, ища в чернильном мраке подземного лабиринта намек на какое-либо движение.

— Все наверх! — закричал Ричард.

Старый отец Криг неуклюже заковылял по ступенькам. Отец Самюэль наседал ему на пятки. Джон пятился за ними спиной вперед, с мечом в одной руке и фонарем в другой. Когда он выскочил наружу, оставшиеся внизу оказались в кромешной тьме. Я потерял выдержку, когда показалось, что почувствовал движение воздуха перед собой, и разрядил сразу два пистоля. Но выстрелы, озарившие подземелье на краткое мгновение, опять вспороли пустоту.

— Святой отец, — снова закричал Тейвил. — Теперь вы!

Позади по каменным ступеням застучали каблуки. Велдон и Ричард поднимались. Я попятился за ними, как и Джон несколько секунд назад, в животе появился комок страха. Я чувствовал близость нежити рядом с собой, но не мог что-нибудь сделать. Не мог даже увидеть нечисть, только отступал к выходу из подземелья. Судорожно вставил пару пустых пистолей в петли кобуры на поясе и выдернул два заряженных.

Опять кашель, отчетливый и громкий, уже вплотную ко мне. Я снова выстрелил и, споткнувшись, едва не рухнул на ступени, но смог устоять. Делал шаг за шагом, тьма сгустилась перед моими глазами, стало казаться, что видны чьи-то очертания. Сколько до выхода? Я боялся оглянуться и не мог понять, сколько еще идти.

— Чтоб тебя! — в отчаянии сорвалось с уст. Я нажал на спусковой крючок. Дульное пламя осветило угольно черную фигуру у подножия ступеней. Нахлынула волна страха. Я зацепился каблуком за край ступени, упал и понял, что подняться уже не в силах. Липкий ужас сковал меня, я беспомощно выставил перед собой разряженное оружие.

Кто-то схватил меня под руки и потащил наверх, а в подземелье снова зазвучало церковное заклятие. Сыпя проклятиями вперемешку с цитатами из молитв, Тейвил выволок мое обмякшее тело под свет луны. Из темного проема в покрытом снегом холме показалась спина отца Томаса. Инквизитор держал перед собой раскрытый ящик с частицей Святого Креста. Голос церковника дрожал.

Мы поспешили убраться от холма на дюжину шагов. Все тяжело дышали. Страх понемногу отступал. Я испытывал подобный ужас лишь однажды, той ночью на дороге к аббатству Маунт.

Судя по бледным лицам моих спутников, хорошо различимым под светом луны, они тоже хлебнули страха.

— Шаркающий призрак убивает ужасом. — Отец Самюэль безвольно осел в сугроб. — Теперь я понимаю, что значили эти строчки.

Я бросил взгляд на черный проем в земле. Оттуда несло запахом смерти, но злой дух не мог покинуть подземелье. Оцепенение отпускало с каждым вздохом. Обернувшись, чтобы поблагодарить Тейвила и Велдона за спасение, я вдруг услышал:

— Иди сюда…

Глава 20

Иди сюда!

— Слышали? — Я, схватившись за эфес шпаги, оглядывал ночной лес. Знакомые слова жалили осиным укусом.

Отец Криг, располагавшийся ближе других, устало поинтересовался, что я имею в виду. Лицо Ричарда выражало недоумение, он покачал головой. Остальные как будто и не заметили моего возгласа. Томас Велдон держал перед собой раскрытый ящичек со священной реликвией и теперь уже негромко читал молитву. Отец Самюэль по-прежнему сидел на снегу с закрытыми глазами и молчал. Громилы о чем-то шушукалась в пяти шагах от толстяка.

— Голос, — произнес я. — Детский голос.

Перед мысленным взором предстала мертвая девочка с челкой, закрывающей глаза. Я содрогнулся: слишком живы были воспоминания о пережитом на Пути проклятых. Кошмар наяву, а потом был кошмар во сне, страшный сон, ставший реальностью на захваченной орками ферме. Пускай утром я не увидел того, что видел во сне, но упырь убил двух часовых.

— Нет, ничего не слышал, — сказал барон.

Изо рта Тейвила шел пар. На окрестности Бранда легла настоящая зима с крепким морозом и сыпучим снегом. Ветер едва дул, холод почти не ощущался. Чистое небо без туч было усеяно звездами. Лунный свет падал на белый снежный покров и рассеивался по округе, отчего лес из редко растущих деревьев хорошо просматривался.

Ричард помянул чертей вместе с их пеклом, проверил пару своих пистолей и принялся заряжать аркебузу. В Тейвиле странным образом сочетались солдафонские привычки и набожность; по меньшей мере внешняя. Гвардеец то и дело посматривал на темный проем в подземелье и после каждого взгляда цедил очередное ругательство. Он полагал, что мой слух уловил что-то подозрительное.

Последовав примеру Тейвила, я занялся своими пистолями. Неужели голос только почудился? Но ведь я отчетливо слышал его! Или нет? Непонимающе уставился на лес позади холма. Больше не было ощущения, что нечисть в облике маленькой девочки рядом. Пропал и страх, который крался за спиной в каменном туннеле.

— Пора, — сказал Томас Велдон. Инквизитор аккуратно перекинул через плечо ремень ящичка и с благоговением опустил ладонь на закрытую крышку.

— Святой отец, — произнес я. Первый снаряженный ствол занял свое место в кобуре на груди. — Давайте немного подождем. Мне нужно время, чтобы зарядить еще три пистоля, а ночь слишком опасна, чтобы проявлять беспечность.

— Гард, твоя стрельба призрака не остановила, но сила молитвенного слова изгнала нечистый дух. — Отец Томас смерил меня проникающим в нутро взглядом. — Молитва и святая реликвия с нами, мы выступаем без промедления. Ночь опасна лишь для тех, от кого отвернулся двуединый Бог.

— Я не сдвинусь с места до тех пор, пока оружие не будет готово. — Меня охватила злость.

Холодный тон церковника не предполагал возражений, он не сомневался, что все мы, и я в частности, покорно побредем туда, куда укажет его перст. Матерь-церковь — пастырь, а род человеческий — овны Божьи. Но я ночная крыса, а не раб Божий! Харуз тому свидетель!

— Ты поклялся, вор! — Последнее слово прозвучало в устах Велдона как оскорбление. — Или клятва вора ничего не стоит?

— Я поклялся, что доставлю Святой Крест в Ревентоль! Более — ничего! После захода солнца в Загорье слишком опасно, и, пока не приведу оружие в порядок, дальше не двинусь.

Лунного света хватило, чтобы узреть в глазах отца Томаса вспыхнувший костер Вселенской инквизиции. Его тяжелый взгляд встретился с моим, я принял вызов, мысленно понося церковника последними ругательствами. Так было легче выдержать давление инквизитора.

— Он прав, святой отец, — Тейвил встал между нами. Драгун, высокий и плечистый, отгородил меня от монаха. Барон снова удивил: набожность не мешала ему открыто перечить инквизитору.

Я смог опустить взгляд, не признав собственного поражения. Не уступить Велдону оказалось очень трудно, однако я должен был выдержать его натиск. Чтобы не превратиться в беспрекословного наемника, как Джон или Брендон.

Казалось, внимание Велдона сосредоточится на гвардейце, но инквизитор процитировал Священное писание:

— «Правда лишь в Боге. Другое мнимо».

Пускай говорит, что пожелает! Томас Велдон убрался, и, покуда хоть один пистоль остается без свинца, стою на месте! Я демонстративно повернулся спиной к инквизитору и принялся заправлять порохом ствол второго пистоля.

— Иди сюда…

Я вздрогнул, сердце заколотилось, ему стало тесно в груди. Медленно оглядел округу, не переставая работать шомполом. Никого, кроме нас, никто слышал голос упыря. Только я один. Велдон втолковывал что-то старику и толстяку. Ричард все так же подозрительно смотрел в сторону холма, перехватив аркебузу поудобней; он был напряжен, и только. От громил отца Томаса долетел приглушенный смех.

— Иди сюда…

Никто и ухом не повел, а я отчетливо слышал эту мерзкую тварь! Схожу с ума? Я вложил в кобуру второй пистоль и взялся за третий. Сумасшествие! Хотя бы и так, все лучше, чем неупокоенная душа и клыки вампира. Но буду наготове, буду ждать появления нечисти в любое мгновение.

— Иди сюда…

Нет, не морок, нечисть где-то рядом. Она играет со мной!

Третий пистоль. Толстяк в ярости скалил зубы на Тейвила. Драгун виновато пожал плечами, но ничего не предпринял, чтобы поторопить меня.

— Иди сюда…

Голос твари звучал ближе. Или только показалось? Не отвлекаясь более на компаньонов и ночной лес, я торопливо снаряжал последний пистоль. Нежить совсем близко.

— Будь настороже, — закончив с четвертым стволом, я негромко обратился к барону. На физиономии Ричарда появился немой вопрос, однако сейчас было не до подробностей, и я коротко добавил про нехорошие предчувствия.

— Ну наконец-то! — в один голос воскликнули святые отцы Криг и Самюэль, когда мы приблизились к тройке монахов.

Велдон скрестил руки на груди, его тяжелый взгляд искал мои глаза. Не желая вступать в новый спор с инквизитором, когда упырь совсем недалеко, я старательно избегал встречи с его испытующим взором. Нужно сказать о нежити, но будут ли они меня слушать? Однако я обязан предупредить.

— Святой отец, — я обратился к Велдону и опустил взгляд на истоптанный снег. — Возможно, нам предстоит встреча с новым дьявольским порождением. Прошу приказать всем держать оружие наготове, и, пожалуйста, сделайте так, чтобы ящичек с частицей Святого Креста был не заперт.

Толстяк набрал в легкие побольше воздуха, чтобы разразиться возмущенной тирадой, но Велдон воздел к небесам указательный палец, и хранитель библиотеки заткнулся, так и не начав говорить. Старик молчал, с усталым безразличием наблюдая за происходящим. Ночной поход давался отцу Кригу с заметным трудом.

Велдон размышлял над услышанным. Когда я обратился к нему, старался говорить как можно более учтиво, дабы не задеть достоинство инквизитора своими просьбами, ведь их можно было принять за указания. Но хотел достучаться до инквизитора!

— Ты уверен, Гард?

— Более чем уверен, святой отец. Опасность приближается.

— Откуда тебе это ведомо?

— Не могу ответить, святой отец, — произнес, подняв глаза. Томас Велдон задумчиво смотрел на меня и, как показалось, не понимал, как поступить. — Но вы знаете о моем ремесле. Доверьтесь воровскому нюху.

После короткой паузы отец Томас произнес, оглядев каждого из нас:

— Благоразумие требует действовать с предельной осмотрительностью. Так мы и поступим, а сейчас пора двигаться дальше. Отец Самюэль, ведите нас, а то не успеем до рассвета.

Ответ Велдона оставил меня в недоумении: я так и не понял, внял инквизитор моим предостережениям или нет. В прошлый раз меня спасли круг, молитва и крест. Сейчас круга не будет, мы должны идти. Когда нечисть явится, в нашем распоряжении останется несколько мгновений, чтобы ее сдержать обычным оружием, а потом… Что потом? Я не мог предугадать, я знал лишь то, что у отца Велдона есть священная реликвия и что он предупрежден об опасности.

— Иди сюда…

Совсем рядом. Я взял по пистолю в обе руки. Помолиться бы, но не мог вспомнить слова молитвы. Я постоянно думал о ночи на Пути проклятых и крепче сжимал оружие. Да, тогда я взывал к небесам, молился. Почему же сейчас не делаю того же? Я шел вторым, сразу за широкой спиной толстого отца Самюэля, который пыхтел и время от времени ронял фразы о том, что наемники нынче чересчур себе на уме, слишком многое им позволено, в особенности глупые и вздорные предчувствия. Чертов монах! Слуга Божий на грешной земле, но весь его облик рождал неприятие даже мысли о молитве.

Мы ступали по невысоким сугробам, ломая белый покров и оставляя следы. Если на них наткнутся, искать беглецов будут недолго. Но нам оставалось только идти вперед. Судя по чуть расступившимся в стороны деревьям и кустам, мы вышли на лесную тропу.

— Иди сюда…

Очень близко. О следах на снегу можно будет побеспокоиться позже — после встречи с нежитью. Я ждал ее появления: минута сменялась минутой, прошел, наверное, час, а мы так и двигались по почти безветренному и тихому зимнему лесу.

— Иди сюда!

Восставшая из могилы мертвая девочка стояла в двух дюжинах шагов впереди. Ее головка чуть склонилась набок, длинная челка скрывала глаза, а летнее платьице казалось слишком тонким и коротким для морозной ночи. Кошмарное воспоминание о Пути проклятых ожило и предстало передо мной.

— Матерь Божья! — Отец Самюэль взвизгнул от неожиданности, споткнулся и сделал еще шаг, пока я не закричал:

— Стоять!

Позади кто-то произнес:

— Ребенок?

Кроме сдавленного возгласа, принадлежавшего непонятно кому, сзади не раздавалось ни звука. Вскинув пистоли и направив их на нежить, я сошел с тропы, дабы толстяк не загораживал упыря. Обернувшись и заметив поднятое оружие, инквизитор подскочил ко мне. Отец Самюэль широко раскинул рукава рясы, загородив обзор. Кровь и песок!

— Это же дитя! — жарко выпалил он. Подбородок тучного церковника трясся от негодования. Жуткая сущность девочки была известна лишь мне. — Как же так можно!

— Проклятье! Вы даже не представляете…

— Нет! Нет! И нет! — Отец Самюэль размахивал руками.

А я пытался не упустить нежить из вида. Дьявол! Она приблизилась. Я сделал шаг, потом полшага в сторону, чтобы отойти от толстяка, однако тот упрямо следовал за мной, закрывая от оружия девочку. Кровь и песок! Знал бы ты, что это за девочка, толстяк! Звеня железом, к нам подскочили Тейвил и Брендон, на их лицах сквозила растерянность, однако аркебузы также были нацелены на «ребенка». Я бросил взгляд через плечо. Джон тоже изготовил арбалет для стрельбы, он крутил головой по сторонам за спинами двух оставшихся инквизиторов, прикрывая их от нового нападения.

Упырь не двигался, словно застыл, только легкий сквозняк теребил платьице. Вид раздетой девочки в зимнем лесу наполнял сердце жалостью. Вместе с состраданием тучного инквизитора охватило безумие. Обнаружив еще двоих с оружием наперевес, он попятился спиной к упырю, повторяя одну и ту же фразу:

— Это же ребенок! Это же ребенок!..

— Иди сюда!

Я шагнул следом, но толстяк, спотыкаясь, быстрее двинулся назад. Он сейчас упадет!

— Стойте! — еле устояв на ногах, закричал обезумевший инквизитор, как только Тейвил и Брендон последовали за нами.

— Отец Самюэль! — заговорил я. — Подождите! Вы…

— Замолчите! — снова закричал толстяк. — Это же ребенок!..

После каждого моего шага он делал два, все время увеличивая дистанцию между нами. Я замер, чтобы инквизитор остановился, и хранитель библиотеки прекратил пятиться. Он шумно и тяжело дышал. Толстяк постоянно переводил взгляд то на меня, то на барона и Брендона. Они также остановились в нескольких шагах позади. Мертвая девочка медленно клонила голову на другой бок. До нее, по-прежнему отгороженной от меня тучным монахом, уже оставалось менее десяти шагов.

Чего же Велдон как воды в рот набрал? Я выругался про себя. Толстяк сделал еще шаг назад, а мертвая девочка с какой-то звериной грацией встала на четвереньки.

— Да оглянись ты! — не выдержал я.

— Отец Самюэль! Окститесь! Вспомните Господа нашего! — воскликнул Томас Велдон.

Он начал действовать, но слишком поздно. Едва тучный монах отступил еще на шаг, нечисть кошачьими прыжками понеслась к нему. Два аркебузных выстрела грянули одновременно, и оба прогремели в пустоту. Упырь вскочил на плечо отца Самюэля и, с видимой легкостью оторвав инквизитору голову, запустил ею в двух других церковников. Зарычав, тварь прыгнула ко мне. Тучное тело отца Самюэля грузно рухнуло наземь, залив снег темной кровью, хлещущей из разорванной шеи.

Тварь стояла в четырех или пяти футах от меня. Ее тонкие губы дрогнули в улыбке, маленькая ручонка сдвинула челку, и я увидел глаза — два почерневших белка без зрачков. В них смерть и мой страх!

— Получи! — сорвалось с уст вместе с выстрелом. Я тут же разрядил второй пистоль и, отбросив ставшие бесполезными железяки, потянулся ко второй паре пистолей.

Я попал дважды. Обе пули угодили точно в грудь упыря. После первого выстрела нечисть качнулась и широко расставила руки, а второй отбросил тварь на десять футов назад.

— Иди сюда! — Она поднялась и опять улыбнулась. Челка заслонила черные глаза.

Перешагнув через труп инквизитора, я выстрелил. Попал! Как и мгновение назад, пуля отбросила тварь на несколько шагов, только она снова поднялась. Платье на груди превратилось в лохмотья, но каких-либо повреждений на тельце нечисти не было.

— Иди сюда!

Обнажив шпагу, я выстрелил. Четвертая пуля угодила в снег рядом с маленьким вампиром. Зашипев, упырь оттолкнулся от земли и стрелой полетел ко мне. Я отпрыгнул и покатился, ожидая после каждого удара сердца, что в меня вопьются острые клыки. Дважды громыхнуло, послышалась ругань Тейвила. Он разрядил свои пистоли и, очевидно, снова промахнулся.

Вскочив на ноги, взмахнул шпагой перед собой, однако твари рядом не оказалось. Нежить вцепилась когтями в ствол невысокого дерева в паре десятков футов от меня. Неестественно вывернув шею, упырь наблюдал, как барон и двое головорезов Велдона осторожно приближаются к молодому дубу. Барон и Брендон с оголенными клинками, а Джон с арбалетом в руках. Два церковника склонились над ящичком с реликвией.

— Шире идем, — раздался голос Тейвила, пока еще сохранявшего самообладание. — Расступитесь!

Отбросив ненужный более пистоль и выхватив кинжал, я поспешил к ним. Страх притупился, уступив место боевому азарту. Сумасшествие! Вампира обычной сталью не прикончить и даже не остановить! Вся надежда на церковников и их реликвию! Я, как никогда раньше, жаждал услышать их молитву, но инквизиторы молчали.

Мы широким полукругом подступили к дереву, на котором сидел упырь. Брендон, Тейвил, Джон и я. Нечисть зашипела вновь, арбалет щелкнул, и короткая толстая стрела пригвоздила нежить к стволу.

— Отец Томас! — позвал драгун. — Мы…

Договорить Ричард не успел. Упырь выдернул стрелу, кинул ее под ноги барона и, оттолкнувшись от дуба, одним прыжком метнулся к Джону. Сбив бедолагу с ног, нечисть с утробным рычанием вгрызлась ему в горло. Джон упал на снег, он еще дергался, но уже был не жилец.

— Проклятье! — Я попятился. Внутри все кричало, что надо уносить отсюда ноги.

Упырь как будто забыл о нас. Маленькая тварь вцепилась в жертву. Прикрытая тонкой тканью спина открылась для моего удара, но я медлил, не решаясь подойти к нечисти.

Брендон отчаянно осенял себя знамением. Тейвил набрал полную ладонь снега и размазал его по лицу. Преодолевая себя, барон сделал шаг вперед, потом еще один, он буквально заставлял себя идти. Страх снова овладел нами. Из оцепенения вывел Велдон.

— Прижмите дьявольское отродье к земле! Не дайте ей двигаться! — В голосе инквизитора звучала сила. Он встал между мной и Тейвилом. Томас Велдон держал высоко над головой частицу Святого Креста.

Старый отец Криг, ступавший рядом с ним, белый, как собственная седина, нес в дрожащих руках какую-то флягу.

— Ну же! — закричал Велдон, когда тварь подняла голову и посмотрела на него. Отец Томас и Тейвил стояли за растерзанным Джоном. В это мгновение упырь не мог меня видеть.

Не сводя глаз с мертвой девочки, я прыгнул к вампиру, что было сил вогнал шпагу в его спину и отскочил на несколько шагов. Сталь вошла по эфес, пронзила упыря, мертвого Джона и воткнулась в стылую землю. Теперь почерневшие глаза терзали взглядом меня. Маленькая ручка потянулась к клинку. Наш металл упырю нипочем.

— Барон! — заревел Велдон.

Ричард Тейвил понял, что от него нужно. Его палаш также глубоко воткнулся в спину нечисти.

— Изыди! Заклинаю тебя именами Бога Отца и Бога Сына! — снова зазвучал сильный голос Велдона. Инквизиторы нависли над нежитью. Отец Томас держал реликвию над упырем и читал экзорцизмы, а старик лил из посеребренной фляги тонкую струйку вина. Так, чтобы темная жидкость падала на обломок Священного Креста и капала на нежить. — Изгоняю тебя, дух нечистый, сила сатанинская, именем Бога Отца! Именем Бога Сына! Повелевает тебе Бог не сметь более обманывать род человеческий, церковь Божию, преследовать, отторгать и развеивать, как пшеницу, избранных Божиих…

Мертвая девочка истошно завопила, жутко, не по-человечески. Она извивалась на теле своей жертвы, вертела головой и скребла когтями окровавленный снег. Но теперь ее руки не могли дотянуться до двух клинков.

— Руби! — хрипло закричал старик. — Руби голову!

Лицо Брендона исказилось ужасом, шатаясь, он подошел к монахам.

— Повелеваю тебе величием Бога Отца и жертвой Бога Сына, который ради спасения рода нашего, завистью твоею падшего, смирил Себя и был послушен до смерти…

— Руби! Именем Господа, руби! Вино заканчивается!

— Во имя надежды на спасение! — теперь закричал уже Брендон. Его короткий меч взметнулся к луне и обрушился на шею адской твари. Еще взмах и удар. Еще!

Голова упыря покатилась по окровавленному снегу. После воплей и криков на лесную тропу опустилась почти осязаемая тишина.

Глава 21

В западню

Осенив себя знамением, Ричард Тейвил наклонился, чтобы зачерпнуть медвежьей лапой снега. Он растирал физиономию уже не в первый раз и, похоже, не в последний. После этого нехитрого действия напряжение, давившее на офицера, чуть отпускало. Ночь выдалась очень непростой, и для двоих из нас — последней.

Хвала Господу! Светало! По восточной части неба неспешно разливалась синева. Я искренне помянул Бога Отца. Призрак из подземелья, упырь… Волей-неволей помянешь Создателя!

Тоже набрал снега, дабы последовать примеру Тейвила, но прежде ткнул губами в белую горку на ладони. Жуть как пересохло в горле. Снег таял во рту невкусно и холодно, но ничего другого, чтобы унять жажду, не было.

Мы сложили тела погибших под ветками старой ели. Две жертвы вампира и маленькая девочка. Тот самый вампир. Голову отца Самюэля положили на грудь монаха, а голову упыря — рядышком с маленьким тельцем. Ныне все они покоились с миром. Я осенил себя знамением.

Велдон читал молитву, что должна была быть произнесена трижды, и в эти мгновения она звучала в последний раз. Когда вторую молитву произносил отец Криг, Томас Велдон вложил в рот каждого из мертвецов Святое Распятие. Джону и отцу Самюэлю — их собственные нательные кресты, безымянной девочке с неупокоенной до сей ночи душой — крохотный серебряный крестик, принадлежавший то ли отцу Томасу, то ли отцу Кригу.

— Мы сделали все, что могли, — негромко сказал старик, едва молитва Велдона смолкла.

Сгорбившийся отец Криг опирался на посох, сделанный Брендоном из сушняка. Пожилой инквизитор качался от усталости, однако наотрез отказывался от любой помощи. Принял лишь палку, предложенную Брендоном. Лицо великана осунулось и посерело. Джон был его двоюродным братом.

— Да примет Господь их души, — произнес отец Томас. В его голосе впервые послышались нотки усталости. — Я передам, чтобы сюда пришли днем и довершили начатое. Их души не должны блуждать по лесу следующей ночью. А нам пора идти, да поскорей, до утра осталось совсем ничего, нужно добраться до убежища.

— Куда мы направляемся? — спросил Ричард.

— На хутор. Он уже много поколений принадлежит семье Андаров. Они лесники. Хозяин хутора будет рад приютить нас и… — Томас Велдон осекся, оборвав собственную мысль. Договаривать он явно не хотел. — Барон, вы идете первым.

Порой инквизитор говорил с драгуном учтиво и даже обращался к нему на «вы». Все же в Ричарде Тейвиле текла дворянская кровь, и он был не чета какому-то вору. Мной же Велдон все время норовил помыкать. Как мальчишкой. Да черт с ним! Гораздо больше беспокоил хуторянин, к которому мы шли. Не сдаст ли имперцам? Сможем ли мы вообще у него укрыться? Округа наводнена огсбургцами, непременно кто-то из них стал на постой на хуторе, и тут из заснеженного леса появляемся мы… План инквизитора будил нехорошие предчувствия. Ха! План! Разве его замысел можно назвать планом? Похоже, церковник хорошо обдумал только побег из тюрьмы да путь из города. Дальнейшее монах оставил на Божью волю.

Мы шли, я помалкивал, плюнув на свои опасения. Лишь выдернул из кобуры два пистоля, с ними спокойней. Я тоже устал и решил довериться благоразумию отца Томаса. Велдон явно не дурак, вряд ли он идет на хутор вслепую. Давно известно, что конгрегация Вселенской инквизиции располагает сетью людей особого толка. Видимо, хозяин хутора — один из них, а его усадьба — «с двойным дном». Там мы и заляжем. Лечь на дно, пока будут искать, — это лучшее, что можно придумать, или я не вор.

Тейвил двигался впереди, Велдон ступал за ним. Барон также нес в каждой руке по пистолю. Старый отец Криг шумно сопел за мной, однако не отставал. Замыкал шествие Брендон. Он перекинул за спину аркебузу драгуна, свое же ружье держал наготове. После встречи с упырем ничто не выглядело излишней предосторожностью.

Падали редкие белые хлопья. Слишком мало нового снега, чтобы скрыть следы. Провалы от наших сапог на белом насте скажут сами за себя. Здесь шли беглецы. Проклятый пепел! Добром дело не кончится!

Тропа вывела к очищенному от деревьев взгорку, внизу вился широкий торговый тракт с девственно чистым снежным покровом, изредка тронутым дорожками от звериных лап.

Половина небосвода посерела, вот-вот рассветет окончательно. Мы ступали по вырубке в два десятка шагов шириной. Дорога внизу пересекалась с другим, таким же широким путем, а лесная тропа повернула к заснеженным зарослям. Велдон велел остановиться. Инквизитор встал у обрыва, каменным выступом нависшего прямо над обочиной пустой дороги.

— Это здесь, — произнес он, указывая на противоположный край тракта. — Дуб висельников.

Старое дерево с раскидистыми ветками росло поодаль от леса. В Загорье вдоль основных дорог непременно тянулись вырубки. Низкие пеньки сопровождали путников по обе стороны от дороги. Обычно лес расчищался на тридцать — сорок шагов от края тракта, но иногда и более. Древний дуб топоры лесорубов обошли стороной.

— Почему он так называется?

— Потому и называется, что висели на нем пойманные на дороге лихие люди, грабители и воры, — ответил отец Томас, выделив последнее слово. Он полагал, что заденет мои чувства, и зря. Николас Гард давно знает, что такое быть вором, и не монаху о том судить.

Я зло выругался. Едва подумал о пустом выпаде отца Томаса, как вспомнились ревентольская Стена казней, пальба под восторженные вопли толпы и мои клятвы отомстить. Неисполненные клятвы. Нет, церковник не промахнулся, хоть и попал не туда, куда целил. Я снова как будто бежал от своей клятвы. До Конрада Дамана рукой подать, а я опять уходил.

Помрачнев, почти безучастно наблюдал, как Брендон, инквизиторы и Тейвил поочередно прыгали со взгорка вниз. Нехитрый замысел, но может сработать. Мы словно из воздуха появимся на тракте, где наши следы смешаются с другими. Утро сулит передвижение массы войск, патрулей и в конце концов поисковых команд по наши души по всем дорогам близ оккупированного Бранда.

— Купец! — позвал Ричард. — Заснул, что ли?

Встрепенувшись, последовал за ними. Прыгать пришлось с высоты человеческого роста. Ухнув после приземления, непроизвольно глянул на старика. Как он кости не переломал? Хотя сейчас Брендон поддерживал принявшего помощь отца Крига под локоть, пожилой инквизитор не выглядел таким изможденным, как у места гибели отца Самюэля и Джона.

Я посмотрел на возвышенность, с которой мы спустились. Низкая и плоская, сточенная временем почти до уровня земли скала. Давно заросшая, с обнажившимся голым камнем у перекрестка дорог. Ветер сметал снег у края скального выступа. Не видно ни тропы наверху, ни следов нашего пребывания.

Светало на глазах. Мы быстро двинулись по дороге, вышедшей к перекресту у старого дуба.

— Часто ли здесь висят грабители и воры? — спросил я у Томаса Велдона, надеясь услышать что-нибудь, что позволит уязвить церковника.

Лаконичный ответ разочаровал:

— Нет.

— После эльфийского проклятия в Загорье не оставляют мертвецов под открытом небом, — пояснил отец Криг. Он снова тяжело дышал, однако, влекомый под руку Брендоном, шел вровень с остальными.

Под открытым небом? Еще бы! В Сумеречье покойнику запросто взбредет в голову прогуляться под луной, а виселицы нужны как раз для острастки. Дабы повешенные поболтались на виду неделю-другую, а то и месяц. Но кому нужны мои измышления? Все смотрели только под ноги.

Не теряя драгоценное время на пустые разговоры, мы шли дальше.

Утро выдалось тихим, мороз ослабел, потянуло сыростью. Судьба благоволила к нам: оттепель уберет оставленные следы вместе со снегом, однако белый покров пока только намок. Мы спешили за Велдоном. Я ловил себя на мысли, что постоянно вслушиваюсь в безмолвие, окутавшее дорогу, даже потянулся к магии. Но улавливал только звук шагов по снегу, дыхание инквизиторов, Ричарда и Брендона.

— Сюда, — отец Томас свернул на дорожку, вильнувшую от тракта в лес.

На узкой дороге с трудом смогли бы разъехаться две крестьянские подводы. Деревья сразу подступили к обочине. Лес вокруг рос густой, стволы и кустарник теснились плотно. Рассвело окончательно, а ночью тут было бы очень не по себе. Только день для нас не менее опасен. Физиономия бредущего рядом Тейвила выражала явное беспокойство. Барон вспомнил орочьи разъезды, пробормотал что-то неразборчивое и сплюнул на снег.

Почти сразу, как только торговый тракт скрылся за деревьями, лес расступился. Теперь по левую руку от дороги потянулась череда полей. Обработанная земля под снежным одеялом уходила вдаль и растворялась в утренней дымке. Где-то поблизости должны находиться крупное село или усадьба лорда, а значит, и огсбургские гарнизоны.

— Как на ладони, — с досадой произнес я.

Барон разродился солдафонской бранью.

Велдон смерил нас холодным взглядом. Его задевало столь явное проявление сомнений в правильности выбранного им маршрута.

— Почти пришли, — сухо сказал он и махнул рукой куда-то вперед. — Хутор. Я его уже вижу.

Кажется, и впрямь что-то темнело.

— А вдруг там имперцы? — Я решил задать несколько вопросов, пока мы не оказались в глубине открытого пространства. В своем ли уме церковник? Куда он нас тащит?

— Нет там никого, — с уверенностью сказал Велдон.

— Откуда вам знать, святой отец?

Инквизитор опустил голову и глубоко вздохнул, намереваясь отчитать зазнавшегося вора.

— Слушайте отца Томаса, — в разговор вступил старый монах. Он слегка пошатывался и опирался на угрюмого Брендона.

— И все же, — поддержал меня Тейвил, хотя говорил он гораздо учтивей, — почему вы оставляете без внимания наши опасения?

— Хутор слишком мал, чтобы взять на постой даже десяток человек. — Велдон ожег взглядом. — Но там есть скрытый от посторонних глаз подпол, где мы и переждем. Хозяин хутора не просто лесник, его прошлое темно, но он крайне обязан матери-церкви и лично мне.

Я хмыкнул. Очевидно, на хуторе поживает старый контрабандист. Захотелось вставить несколько словечек про то, что прошлое не оставляет людей, чье ремесло схоже с воровским. Только смолчал, больно яростно Велдон на нас смотрел.

— Когда перестанут искать, Пол Губошлеп уведет нас от Бранда звериными тропами, — продолжил инквизитор. — Есть еще вопросы?

Так и чесалось спросить, чем бывший бандит обязан столь ревностному служителю церкви, как Томас Велдон, однако первым заговорил лейтенант.

— Пол Губошлеп, — медленно проговорил новое имя Ричард, словно запоминая. — Так зовут хозяина хутора?

— Да, — отрезал отец Томас, — и довольно с расспросами. Дорого каждое мгновение.

Инквизитор направился в сторону хутора, не удосужившись посмотреть, следуем ли мы за ним. Старый отец Криг заковылял следом с помощью громилы Брендона. Переглянувшись, я и барон двинулись за ними.

— Будем считать, что объяснениями отца Томаса мы удовлетворены, — обронил Ричард. Правда, невеселое выражение его морды говорило об обратном.

Темно-серое пятно постепенно вырастало в небольшой хутор у опушки леса. Ближе к постройкам лес, росший по правую руку от дороги, уходил в сторону и огибал строения в полусотне шагов от высокого забора, а сама дорога уходила дальше и скрывалась из вида, обходя деревья.

Подворье из серых бревен было срублено на здешний манер — с глухим высоким частоколом и общей крышей над домом и двором. Приближались мы к хутору настороженно. Раскрытые настежь ворота, печная труба без столба дыма и отсутствие намеков на жизнь за частоколом говорили об опасности. Особенно в Загорье и тем более после ночной поры.

Шли, растянувшись цепочкой из трех человек. Тейвил посередине, Брендон и я с боков. Несмотря на яростный протест барона, монахи ступали в двух шагах сзади и вновь шептали свои молитвы. Доводов, что безоружным к хутору соваться не след, они не услышали да и не хотели слышать. Брендон держал взведенную аркебузу и по обыкновению был молчалив как рыба. В руках Ричарда и у меня — по паре пистолей.

Я проклинал судьбу. Делая шаг за шагом, ждал, что за частоколом закричат, раздастся стрельба. Чувствовал себя солдатом на поле брани, отважно и глупо идущим на вражьи пули. Нет, это даже не морской бой, здесь нет борта, за которым можно укрыться от аркебузы. Мы приближались к забору, сердце колотилось все сильнее.

Однако хутор оказался пуст, в крытом просторном дворе ни души. Позвав Брендона, барон зашел в небольшой дом. Крыльцо располагалось напротив распахнутых ворот. Ступени из толстых досок поднимались к двери сеней — невысокой пристройки, смотревшей во двор парой маленьких окошек в локоть шириной и примерно в локоть высотой. Как во всяком скромном крестьянском хозяйстве, окна были затянуты бычьим пузырем. Ставни распахнуты.

Монахи остановились под левым окном, а я направился проверить две другие пристройки. В пустом коровнике пахло свежим навозом, но скотину отсюда увели. В наполовину забитом сеном сарае тоже никого. Я вернулся во двор. Тейвил был уже здесь, по его знаку Брендон занял место у ворот. Так, чтобы не высовываться и при этом держать дорогу и поля под приглядом. Как-то незаметно офицер начал прибирать к рукам руководство нашим маленьким отрядом. По меньшей мере я и инквизиторский громила сейчас слушали его команды.

— В доме бардак, все выпотрошено, — подвел итоги осмотра барон, засовывая оружие за пояс. — И никого. Печь едва теплая, хозяев нет. Хутор ограбили не далее как вчера. Что теперь, святой отец?

— Здесь жили лесник и девочка… Его дочка… Девочка… Девушка четырнадцати лет от роду… — сбивчиво произнес Велдон. Мне показалось, что инквизитор чрезвычайно взволнован.

— Нет никого, — повторил Тейвил. — Ни людей, ни следов крови. Вполне возможно, что они живы.

— С вашего позволения я поднимусь в дом, — тихо произнес старик. Он выглядел выжатым до предела. — Присяду там.

Я тоже намеревался пойти в дом. Чертовски хотелось есть, вдруг внутри найдется что-нибудь съестное?

— На дороге телега, — сообщил Брендон.

— Сколько людей? — вмиг подобрался Тейвил.

— Один.

— Кого там несет! — раздраженно воскликнул барон.

Один человек для нас не угроза, но лишние глаза не нужны. Ричард и Брендон пошли к воротам, офицер осторожно выглянул наружу. Я же направился в дом, куда вслед за стариком поднялся и отец Томас.

— Купец! — окликнул Тейвил. — Проследи, чтобы печь не затопили.

Кивнув, я вошел внутрь. В холодных сенях еще одна дверь, за ней большая комната — горница с печью и двумя распахнутыми плетеными дверцами в крохотные спаленки. На полу разбросан нехитрый крестьянский скарб: битая глиняная посуда, деревянные ложки и одежда. Все лавки и табуреты перевернуты; кроме одного, на котором у печи умостился отец Криг.

— Кто-то переворошил весь дом, — пробормотал я.

— Имперцы. — Томас Велдон приставил к печи еще один табурет, устраиваясь рядом со стариком. — Кто ж еще.

Стреляющие по дому глаза Велдона выдавали явное беспокойство. Похоже, он ожидал увидеть на хуторе совсем иную картину. Я положил ладонь на глиняную стену. Большая, покрытая побелкой печь практически остыла, но тепло еще держалось. Ричард прав: вчера тут топили.

— Ищи, Гард.

— Что? — Я с недоумением посмотрел на Велдона. — Чего искать?

— В доме есть потайной подвал. Несколько человек там спокойно укроются. Если вдруг…

— И?

— Ты вор. Вот и ищи.

Захотелось послать его куда подальше. Но сделал вид, что послушал церковника, и принялся с задумчивым видом бродить по дому. Я тоже устал. Я не стал спорить. Да, я вор, и для меня не найдется неприступного замка, но я не могу вскрыть того, чего предо мной нет.

Покосившись на Велдона, обнаружил, что тот на меня не смотрит. Закрыв глаза, инквизитор последовал примеру отца Крига: вытянул ноги и прислонился спиной к печи.

Если вдруг… Если вдруг… Ох и завел ты нас, инквизитор, непонятно куда. Спасибо, хоть из Бранда вывел. Так и хотелось сказать, что дальше как-нибудь сам управлюсь.

— Кто-то из крестьян, — хлопнув дверью, зашел Ричард, — выехал из-за поворота. Встал, кормит лошадь овсом.

— Бояться нечего? — открыл глаза Велдон.

— Нам нечего, — мрачно сказал драгун. — Ему тоже. Если проедет мимо…

В сенях загрохотали сапоги. Мгновение спустя ввалился Брендон с выпученными глазами.

— Рейтары! Скачут прямо сюда! Много!

— Кровь и песок! — зарычал Тейвил. — Сколько их?

— Больше двух десятков!

Велдон вскочил с табурета. Я впервые видел его столь растерянным, как сейчас. Два десятка имперских рейтаров — это приговор.

— Дьявол! — вырвалось у меня. Я лихорадочно оглядывался. Шутки кончились. Где же этот чертов подвал! Инквизитор завел в западню!

Глава 22

Хутор Андаров

— Бежим! — тонким высоким голосом заверещал отец Криг. Старик вскочил с табурета и торопливо заковылял к сеням.

Всплеснув руками, Томас Велдон заметался по горнице в поисках ящичка с реликвией. Инквизитор потерял самообладание, потому как кожаный ремень от деревянной суммы по-прежнему был перекинут через его плечо.

— Стоять!

Тейвил толкнул седого монаха к стене, едва не сбил с ног. Отец Криг болезненно приложился о бревна, охнул и вновь дернулся к двери, пытаясь проскользнуть наружу. Разразившись бранью, барон, не церемонясь, поймал его за капюшон рясы и в следующий миг прижал к бревнам, надавив согнутой в локте рукой на грудь старика.

— Спокойно, — зашипел Ричард.

Отец Криг пялился на офицера и широко раскрывал рот, по-рыбьи хватая воздух. Сильнейший тычок выбил из него дух, какое-то время седому инквизитору не удавалось вздохнуть.

— Забываетесь! — В голосе Велдона зазвенела сталь. Отец Томас взял себя в руки и снова стал похож на самого себя. Монах с обликом доброго лекаря, проплешиной на голове, белой, коротко остриженной бородкой и пламенем во взоре. — Отпустите его! Нужно немедленно бежать!

Тейвил тряхнул головой и отступил от старика на шаг:

— Святой отец, сейчас поздно бежать. Нас заметят, поэтому остаемся здесь!

Упрямый взгляд драгуна столкнулся со взглядом инквизитора. Барон покраснел и шумно засопел.

— Ты и вор поклялись! Вы дали клятву следовать за мной, — напомнил Велдон, — а значит, подчиняться моему слову!

Я тихо выругался. Мы дали клятву совсем о другом. Я поклялся доставить частицу Святого Креста в Ревентоль. Всего лишь! Но церковник возомнил неизвестно что.

— Если выберемся из этой передряги, — произнес Тейвил, — то я как истинный сын матери-церкви…

Ржание лошадей послышалось совсем рядом.

— Как истинный сын матери-церкви, — повторил Ричард, — я буду внимать каждому вашему слову, святой отец. Однако нынче прошу слушаться меня.

Томас Велдон собрался возразить, он снова вперил неистовый взгляд в Тейвила и вдруг, совершенно неожиданно для меня, отступил.

— Делайте, что считаете нужным. Но реликвия не должна достаться еретикам! — Отец Томас судорожно вцепился в ремень ящичка.

— Благодарю. — Тейвил по-уставному кивнул. — Брендон, ты у двери! Я и Гард к окнам!

Громила Велдона подчинился драгуну беспрекословно. Было до сих пор неясно, является он простым наемником или имеет какое-то отношение к монахам-инквизиторам. Брендон казался спокойным и сосредоточенным; видать, не первая его заваруха, понимает, что выяснение отношений в эту минуту подобно смерти. Да и то, что Тейвил самовольно возглавил наш небольшой вооруженный отряд из трех человек, он принял как должное. Что говорить, если уверенность, сквозившая в каждом слове и движении Ричарда, заставила подчиниться даже Томаса Велдона! Я также вверил свою судьбу в руки драгуна, вести в бой должен кто-то один.

Наемник Велдона встал у выхода в сени, справа от распахнутой двери. Брендон прислонил аркебузу Тейвила к стене, свою взял в руки. Я же занял место у крохотного окошка, выходившего во внутренний двор хутора. У другого замер Ричард, попросив инквизиторов затаиться в углах горницы, по правую и левую руку от нас. Отец Криг делано негодовал, но хватило одного взгляда Велдона, чтобы старик смолк и послушно направился туда, куда указал драгун. Сам отец Томас спокойно прошествовал в угол рядом со мной. Он был чересчур спокоен.

Мое же сердце неистово колотилось, я крепко сжимал пистоли и ждал развязки. Второе пленение имперцами — плачевный итог, уж лучше пасть здесь! Да, я боялся пыток! Но я не трус! Я вор! Я флибустьер!

Я вспоминал Костяной Краб, Конрада Дамана и Вермана, Чекко, Лоиса, Дино… и других. Распалив себя, глянул на Велдона со смесью жалости и сожаления: его удел — молитвы, наш — бой.

— Теперь тише, — Тейвил поднес палец к губам, — ни звука!

Оконные проемы, затянутые воловьим пузырем, пропускали лишь свет. Ричард сделал кинжалом небольшой разрез, для наблюдения за происходящим во дворе. Я поступил так же.

В ворота въехали трое рейтаров. Имперцы явно были навеселе: смеялись и перекликались на огсбургском наречии, ехали, считай, без доспехов. Каждый из троицы всадников был облачен в шлем без забрала и кирасу. Наплечники и набедренники сняты.

— Позвольте, — едва слышно произнес Томас Велдон, приблизившись ко мне. Он хотел посмотреть во двор.

Ричард выпучил глаза и махал рукой, чтобы монах оставался на месте, да только инквизитор никак не желал внять ему. Я пожал плечами и подвинулся к другому краю окна, где проделал новое смотровое отверстие.

Через круп белого жеребца, ступившего в ворота первым, было перекинуто завернутое в холст тело. Женщина или девушка, и, скорее всего, живая. Когда двое других рейтаров покинули седла, один из них довольно хохотнул и хлопнул по месту, где должны были быть бедра. Кавалеристы стащили пленницу с коня и бросили в снег. Та молчала, не шевелилась. Возможно, я поспешил, решив, что она еще дышит.

— Неужели!.. — с жаром прошептал Велдон.

Я непонимающе уставился на него. Инквизитор неотрывно смотрел в крохотное отверстие в оконном пузыре. Побелевшие от натуги пальцы церковника с силой сжали нательный крест.

Спешившиеся рейтары вскочили на коней и убрались со двора. Третий принялся набивать трубку табаком. Пленницу, что ли, сторожит? Рейтар выглядел совершенно расслабленным. Имперец по-хозяйски обвел взором ферму и пустил первое дымное кольцо.

А за частоколом еще два десятка огсбургских рейтаров! Гомон, который они подняли, доносился в дом и без магии. Звякнула сталь, это Ричард наполовину обнажил палаш, тут же вернул его в ножны и снова вытащил из-за пояса пару короткоствольных пистолей. На мгновение драгуна пробрала дрожь, но на лице по-прежнему была маска уверенности и спокойствия. Я не мог уловить, охватил Тейвила азарт или это был случайный страх, какой любого пронимает перед схваткой, где или ты, или тебя.

Я боялся. Черт возьми, двадцать всадников в черных латах в двадцати шагах! Но я готовился драться и рвать им глотки! Не ради высоких идеалов, а просто чтобы завтра жил я, а не они. Кровь и песок! Угораздило же пойти прямо в западню! Я зло покосился на Велдона.

Раздался выстрел. Проклятый пепел! Что там? Рейтар во дворе встрепенулся, напрягся на миг. Снаружи раздался гогот двух десятков луженых кавалерийских глоток, и он вновь вальяжно уселся в седле.

Рейтар не обращал внимания на двор и избу, в которой мы затаились, что крайне безрассудно в только что оккупированном краю. Он либо безмерно глуп, либо сопротивление окончательно сломлено, либо его попросту не оказывали с должным упорством. Неспешно пыхая дымными колечками, кавалерист задумчиво трепал гриву своего жеребца. Имперец оживился лишь тогда, когда во двор въехали еще полдюжины всадников.

Трое из них были снаряжены весьма основательно. Почти полный рыцарский доспех: шлем с откинутым забралом, двойная кираса, полная защита рук, длинные набедренники с наколенниками и крепкие сапоги, усиленные стальными пластинами. Рейтшверт, кинжалы и несколько пистолей. На боку черного жеребца, ступавшего первым, приторочен чехол с аркебузой. Вороная масть жеребца — под стать доспеху наездника. Такие же черные, как и у остальных, латы, но щедро и с тонким вкусом отделанные серебром. Шлем украшен плюмажем. Не иначе как полковой оберст и пара рейтаров из штабного эскадрона.

Трое других облачились куда проще, почти так же, как первые, заехавшие во двор. Всадники чуть расступились, чтобы пропустить за частокол крестьянскую подводу. Просторный двор в один миг стал довольно тесным. Офицер и двое тяжеловооруженных всадников остановили коней у завернутой в холстину пленницы, почти загородив ее от нашего взора. Неприметная крестьянская телега с худой кобылой в упряжи замерла в шести-семи шагах от крыльца. Возница в высокой мятой шапке, горской куртке и шароварах слез с телеги и, обнажив голову, учтиво поклонился, что вызвало бурный смех имперцев. Громче всех над тщедушным невысоким мужичонкой хохотал офицер.

— Та самая телега, — произнес Тейвил, — что на дороге стояла.

Со двора послышался еще один залп гогота. Я посмотрел в миниатюрный разрез. Крестьянин все так же ломал шапку, а рейтары продолжали бурно веселиться. Да они все хмельные!

— Гард, — негромко позвал отец Томас, — это Пол Андар. Пол Губошлеп. — Губы инквизитора дрогнули. — Бог двуединый, волею Твоею и по благодати Твоей доверил Ты рабу Своему чадо. Молю Тебя, спаси и сохрани…

Церковник торопливо зашептал молитву о заступничестве и помощи детям. Я удивленно воззрился на него, решительно отказываясь понимать, что побудило инквизитора обратиться со столь неуместной в нашей ситуации просьбой к небесам. Велдон молился, опустив глаза к дощатому полу, и я не мог поймать его взгляд, чтобы найти в нем объяснение странного поведения церковника. Чертов монах! Я снова клял Томаса Велдона, и, наверное, не в последний раз. Слишком часто мотивы его поступков оказывались непонятными.

Гомон во дворе стих.

— Где моя дочь? — громко, с легкой хрипотцой, спросил Пол Андар.

Крестьянин по-прежнему мял в руке свою шапку, но вопрос задал требовательно и без страха. Я с невольным уважением посмотрел на сутулую фигуру лесника. Его голос как будто принадлежал другому человеку.

Рейтарский офицер поднял руку в кожаной коричневой перчатке, и новая волна бурного веселья заглохла в зародыше.

— Что? — спросил имперец, наигранно выставив вперед белую бородку, остриженную клинышком, по-огсбургски. Офицер находился в преклонных годах, но это не мешало ему уверенно держаться в седле, как и подобает любому дворянину.

— Где моя дочь? — снова произнес крестьянин, и опять без намека на страх.

— Ты как с его сиятельством говоришь? — Один из телохранителей поехал на лесника, доставая плеть.

А седой офицер-то графскую шпагу носит, точно полковник. Следовательно, два десятка рейтаров в его свите — совсем немного для военного времени. После падения Бранда минуло несколько дней, и имперцы уже ничего не опасались в окрестностях города. Получалось, что арнийские силы разгромлены в пух и прах, а Загорье и не думало оказывать сопротивление. Помрачневшее лицо Тейвила намекало на похожие думы.

— Остынь, Куно, — велел офицер.

— Но, оберст!

— Ты оглох? — с ноткой раздражения спросил полковник.

Рейтар унял свою прыть, и граф с издевкой обратился к горцу:

— Твоя дочь? Эта шлюха? Она здесь!

Офицер направил своего жеребца в обход крестьянина, открыв его взгляду пленницу. Пол тут же бросился к дочери, доставая из рукава нож. Под злой смех и похабные крики имперцев лесник начал резать веревки, опутавшие холстину.

Я ошибался, девушка была жива. Она вскочила на ноги, едва лесник покончил с путами, и, рыдая, кинулась ему на шею. Взлохмаченные золотистые волосы, из-под девичьего тулупа выглядывает разорванный подол юбки…

— Лили… — горько промолвил Велдон.

— Мне же обещали! — Крестьянин буквально трясся. Он был отчаянно, до безумия смел. — Ты же обещал!

— Забываешься, лапоть. — Теперь офицер заговорил с явной, нарочитой ленцой. За последнее время довелось увидеть и услышать немало огсбургцев благородных кровей, и почти все они изъяснялись на общем языке без акцента. — Не по чину мне с тобой говорить, но проявлю милость. До твоей шлюхи я и пальцем не дотронулся. Слово офицера и дворянина нерушимо! Как кремень! Но с несколькими из моих ребят она покувыркалась, и притом была очень довольна!

— Это ложь!

— Довольно! — отрезал имперец. — Где золото?

Лесник шепнул что-то дочери, и та, чуть ли не бегом, поспешила в дом. Офицер смотрел ей в спину с явным неодобрением, его злило, что пленница сейчас скроется из вида. Он дал своим людям знак. Куривший до сих пор рейтар спрыгнул с седла и, не вынимая мундштука изо рта, двинулся за девицей корявой походкой безлошадного кавалериста.

— Хватай ее, — тараща глаза, прошипел Тейвил.

Я покрепче сжал рукояти пистолей. Отсидеться незамеченными не вышло. Два десятка рейтаров и мы. На стороне имперцев численное превосходство, но они и не подозревают, что здесь враг, зато мы их видим. Я шумно выдохнул. Проклятье! Расклад все равно не в нашу пользу: их много и они отнюдь не мальчики для битья.

— Я вас попрошу… — заговорил Велдон.

— Тише!

— Но!..

В сенях скрипнула дверь, и инквизитор благоразумно заткнулся. Застыв слева от дверного косяка, барон обнажил палаш. Всхлипывая, девушка вошла в горницу и, прежде чем заметила что-нибудь подозрительное, оказалась в объятиях Брендона. Громила ловко схватил ее, зажал лапищей рот и оттащил в сторону. Она приглушенно пищала и трепыхалась, но вырваться не могла.

— Лили! — позвал отец Томас.

Увидав церковника, девушка замерла, ее заплаканные глаза округлились от изумления.

Скрипнув, наружная дверь впустила в дом громко сквернословящего рейтара.

— Где ты, маленькая дрянь? Куда спряталась! За волосы выволоку!

Он так и не понял, откуда пришла смерть, когда палаш Тейвила пронзил горло. Издав булькающий звук, рейтар рухнул на пороге жилой половины избы. Под выпавшую трубку потекла кровь.

— Тяжел же ты, — крякнул драгун, затаскивая вглубь горницы тело с остекленевшими глазами.

Я бросил взгляд во двор. Еще трое рейтаров спешились; те, что были налегке. Двое вывернули крестьянину руки, а третий крепко вмазал под солнечное сплетение.

— …и никакого железа! — Граф свесился к леснику. Его обуревала ярость. — Чтобы никакого железа в руках не было! Я сам тебе говорил это вчера!

У ног лесника валялся нож, которым тот разрезал веревки. Ответить крестьянин не мог. После удара перехватило дыхание, он отрывисто сопел. Офицер разглядывал его несколько минут. Беспомощный и жалкий вид хозяина хутора привел чувства в равновесие. Огсбургец выпрямился в седле и, поглаживая бородку, приказал:

— Пока не троньте. Подождем.

Мы тоже ждали. Томас Велдон как-то уж слишком по-отечески обнял девушку, почти неслышно рыдающую на его груди. Барон с сожалением смотрел на кровавый след на дощатом полу, а Брендон деловито вооружался пистолями рейтара. К сожалению, огсбургец снарядился сегодня легко, прихватил с собой только два пистоля. Но хоть так, теперь у каждого из нас по четыре ствола.

— Где золото? — спросил граф, как только лесник отдышался.

— В возке, — хрипло ответил Пол Губошлеп, — под сеном.

— Ты же помнишь уговор? Десять золотых, и за каждую отсутствующую монету я лично отрежу по одному пальцу твоей ненаглядной шлюхе. А может, так и сделать? Что скажешь, лапоть? Нужны шлюхам пальцы?

Имперцы опять зашлись в хохоте, только на этот раз крестьянин не дергался. По кивку офицера его отпустили.

— Все десять? — спросил граф, когда крестьянин протянул ему выуженный из-под соломы мешочек. — А шлюха твоя где? Тащите ее сюда! И Хрода нет! Шлюха опять под кобеля легла?

Снова гогот. Лесник склонил голову, теперь его трясло, кулаки крестьянина сжимались и разжимались. Он до безумия смел или просто безумец?

К дому направилась троица ухмыляющихся рейтаров.

— Брендон! За мной! — Тейвил нырнул в сени.

Я остался на своем месте, наблюдая, как рейтары беспечно идут к крыльцу. Отец Криг бубнил в своем углу молитву. Отец Томас заслонил собой дочку лесника и со странным выражением лица смотрел на меня. Я увидел в глазах инквизитора надежду.

В очередной раз скрипнули петли, и почти сразу же грянули два выстрела. Потом еще один и через секунду еще два. Я вспорол кинжалом бычий пузырь. Ругань, крики, храп, ржание лошадей. Сквозь пороховой дым, клубившийся над двором, угадывался силуэт упавшей на передние ноги лошади. Конь храпел и не мог подняться. Запряженная в телегу кобыла тоже умирала. Остальные лошади умчались вон, смешав с грязью закованное в черные латы тело. Второго рейтара и графа видно не было. Что у крыльца?

— Купец! — заорал Ричард. — Держи ворота!

Я выставил пару пистолей в окно, и, надо сказать, весьма вовремя! Во двор влетели сразу три всадника. Вздыбив коней, они разрядили пистоли. Я дважды пальнул в ответ. С крыльца тоже ответили двумя выстрелами. Заржав, две лошади начали заваливаться наземь. Наездник ближней к воротам кобылы был сражен, другой рейтар ловко покинул седло. Третий попытался вырваться, но был снят с коня аркебузным выстрелом. Стрелял лесник! Кровь и песок! Откуда у него ружье?

В следующее мгновение Пол Губошлеп прятался уже от рейтарских стволов. Оставшийся в одиночестве имперец разрядил по нему вторую пару своих пистолей.

— Гард! Сюда! — Тейвил рванул во двор с оголенным палашом и пистолем в левой руке.

Я обрушил в адрес драгуна проклятья, но тоже выскочил из дома! О Харуз! Перед крыльцом лежали три мертвых имперца, а на ступеньках, прижимая ладони к окровавленному животу, сгорбившись, сидел Брендон.

— Тащите в дом! — прокричал Ричард, наскочивший на рейтара. Зазвенела сталь.

Отбросив в сторону аркебузу, Пол ринулся к раненому, а я снова стрелял. Еще три рейтара ворвались внутрь. На сей раз пешие и с тонкими мечами в руках. Одного снял мой выстрел, двое других кинулись к Тейвилу, который атаковал огсбургца из предыдущей троицы.

Взревев медведем, барон намеренно пропустил вражеский выпад, подставив плечо под скользящий удар рейтшверта, и одновременно разрубил шею имперца палашом. Шагнув к рейтарам, что попытались взять его в клешни, Тейвил бросил в лицо одному из них оскорбление и тут же выстрелил. Имперец рухнул без единого звука.

Всего за несколько ударов сердца двое из троих были убиты, еще несколько имперцев пали раньше. Последний рейтар растерянно сделал шаг назад, однако нашел в себе мужество пойти в атаку!

— Купец! — снова заорал Тейвил, скрещивая палаш с мечом огсбургца. — Несите его в дом!

Я обхватил Брендона за грудь. Крестьянин поднял ноги, и мы потащили раненого в избу. Я поднимался по ступенькам спиной к дверям и с каждым вздохом ждал появление новых противников. Но слышал лишь ругань, конское ржание и отрывистые выкрики на огсбургском наречии с той стороны частокола.

Мы поднялись на последнюю ступеньку крыльца, а барон к этому времени прикончил рейтара. Я с неподдельным восхищением посмотрел на тяжело дышащего Тейвила, который спешил к нам. В бою он буквально подавлял натиском после первых же взмахов клинка. Ричард двигался безупречно. Великолепно! За считаные секунды отправил на тот свет двоих, отделавшись неглубоким порезом на плече! Неужели он и впрямь из Палаты тайных дел?

— Быстрее. — Барон стоял спиной к дверям, пока мы заносили Брендона в сени. Тейвил прикрывал нас с палашом в одной руке и кинжалом в другой. Только что он сделает, если новые рейтары начнут стрелять?

И выстрелы грохнули! Палили много, часто, по другую сторону частокола.

— Наши! — обнажив в улыбке кривые зубы, прохрипел Пол Губошлеп.

Глава 23

Убить или…

Хутор быстро занимался огнем. Пока барон и я под кувшин вина заканчивали принесенные Полом сыр и лук, дымные струйки, тянувшиеся к серому небу из окошек избы, превратились в языки пламени. В дюжине шагов от по-прежнему распахнутых створок ворот хорошо было видно, как огонь жадно взялся за потемневшее от времени дерево.

Ветер неожиданно сменил направление, и дым понесло к дороге перед подворьем. Туда, где разыгрался скоротечный жестокий бой.

Когда рейтары спешивались за частоколом, готовясь навалиться на избу всей своей железной массой, я попрощался с жизнью. Потому как времени на зарядку пистолей не оставалось, и мы могли встретить имперцев лишь со сталью в руках. Забаррикадироваться в доме лесника тоже не успевали; да и спаслись бы до первого факела. Крышу избы из широких досок устилала солома.

Однако имперцев атаковали. Вторжение Огсбургской империи у многих горцев породило личные счеты к войску его величества Карла Первого. Рейтары слишком поздно заметили вышедший из леса отряд из трех десятков человек. Горцы и пятеро служивых: трое королевских драгунов и два наемника в черно-желтых полосатых куртках. Как позже выяснилось, солдаты — остатки разбитого гарнизона Трунда, городка в дне пути на запад от Бранда.

Нападавшие были вооружены старыми фитильными аркебузами, арбалетами и луками. Из рейтаров не ушел никто. Неожиданный залп в спину отправил к праотцам половину столпившихся у ворот хутора имперцев и множество лошадей. Стрелы и арбалетные болты добили остальных.

Горцы пощадили только графа. Предводитель отряда велел брать его живьем. Плюмаж и дорогие доспехи, выделявшие оберста среди других кавалеристов, значительно упростили эту задачу. Как только охрану рейтарского полковника перебили, горцы взяли имперца в кольцо и потребовали бросить оружие. Огсбургец разразился бранью и кинулся в бой. Прежде чем графа свалили наземь, его рейтшверт сразил одного противника.

Полковник под охраной двух наемников сидел в грязи на обочине дороги со связанными за спиной руками. Прямо сейчас жизни имперца ничего не угрожало, но, схватив, его едва не прикончили. Разгоряченные боем и смертью своего, горцы жаждали мести. Имперца спасло вмешательство Губошлепа.

Пола Андара слушали, потому что предводителем напавших являлся именно он. Губошлеп меньше всего походил на старшего в отряде вооруженных мятежников — сутулый, с узкими плечами, растрепанными соломенными волосами, жидкой бородкой и большими отвислыми губами, благодаря которым получил свое прозвище, однако внешнее впечатление на сей раз оказалось обманчивым.

После того как короткий бой за пределами частокола стих и мы вышли из хутора вслед за Андаром, я поинтересовался у Велдона, не потому ли инквизитор тащился на этот хутор, что его хозяин подался в мятежники и даже сколотил свой отряд? Отец Томас посмотрел на меня несколько обескураженно и ответил, что об этом ему ничего не известно. Ненадолго задумавшись, пока лесник распоряжался снять с убитых латы, собрать оружие, припасы и поймать разбежавшихся лошадей, Велдон добавил, что Андар обязательно помог бы. Хозяин хутора — человек, коему можно доверять, его всегда отличали смелость и даже безрассудство.

Либо тень сумасшествия. Я подумал, что бросать в лицо оберста обвинения во лжи мог только безумец.

Хриплый и сильный голос Губошлепа, каким он сейчас поторапливал горцев, еще меньше вязался с наружностью лесника, чем его предводительство над мятежниками.

Рейтары нагрянули на хутор в первый день своего появления под столицей Загорья, вычистили почти все припасы и обрекли горца с дочуркой на голодную зиму. Второй раз черные кирасы появились вчера, на сей раз с самим оберстом во главе. Девчонку скрутили веревками, перебросили через седло полупьяного ефрейтора, полковник затребовал выкуп в десять золотых. Огромное состояние для лесника, тем паче что граф назначил срок в один день.

Когда Пол рассказывал Велдону о вчерашнем налете рейтаров, его голос дрогнул. Монеты нашлись, дочь ему вернули, только вот… Надругались. Ей всего пятнадцать весной исполнится. Отец Томас опустил взгляд и качал головой после каждого сказанного о девушке слова. Андар ткнул кулаком в сторону мертвецов! Она отомщена! Отец Томас возвел очи горе, что-то неслышно прошептал и благословил Пола Андара.

Людская месть есть смертный грех. Так сказано в Священном Писании. Только что Томас Велдон преступил Закон Божий. Мне-то плевать, а вот Тейвил таращился на инквизитора, разговаривавшего с лесником в дюжине шагов от нас, с неприкрытым изумлением.

Я раздраженно напомнил Ричарду про огсбурсгкого монаха, который собирался нас допрашивать. Его придушили, и этот, куда более тяжкий, грех тоже на совести Велдона. Тейвил пробубнил что-то неразборчивое в ответ и заткнулся. Дошло, видать. Тоже мне, волк в овечьей шкуре! Скольких сегодня палашом порубил, а про Бога вспоминает! Арниец, одним словом. В былые века ревентольские короли лили чужую кровь во имя веры, как никто другой.

Отец Томас и Андар еще долго что-то обсуждали, а я нашел взглядом дочь лесника. Закутавшись в пуховый платок из серой козьей шерсти, она наблюдала, как у частокола складывают тела в окровавленном исподнем. Горцы снимали с мертвецов почти все, не брезгуя верхней одеждой, не говоря уже о сапогах, латах, амуниции и оружии. Девчушка не сводила взгляда с убитых, ее губы дрожали, но Лилит, как звали дочь Андара, больше не плакала, ее покрасневшие глаза высохли. Жалко девочку, хлебнула вчера. Однако далеко не каждая пострадавшая от насильников может сказать, что все ее обидчики мертвы. Она непременно найдет утешение в этом обстоятельстве.

Томас Велдон читал молитву за упокой души над каждым из мертвых рейтаров, поочередно переходя от одного павшего к другому. Отец Криг находился близ укутанного в одеяла Брендона. Наемник был совсем плох. Кровотечение остановили быстро, помогла магия Велдона, но состояние раненого резко ухудшилось, он впал в беспамятство, хрипел и метался в жару.

Я и барон торопливо доедали нехитрую снедь; по всему видать, скоро уходим. Отряд Губошлепа слишком мал, чтобы чувствовать себя в безопасности в окрестностях Бранда, наводненных имперцами. Монахи же к предложенному Полом сыру так и не притронулись. Сначала служение, как сказал отец Томас.

Хвала Харузу! Чувством долга перед убитыми врагами я не обременен.

Звякнув оружием, к нам приблизились трое арнийцев. Гладко выбритые лица, в глазах блеск и эйфория после удачного боя, да и вообще драгуны смотрелись молодцевато, они были в полном порядке, чего не скажешь об их мундирах. Мятые и грязные.

— Господин лейтенант…

— Капрал Ливв? Приветствую!

Подофицер явно обрадовался тому, что лейтенант помнит его в лицо и по имени. Физиономии солдат вытянулись от изумления, когда Тейвил пожал каждому драгуну руку. Барон не чурался нижних чинов. Обменявшись приветствиями с военными, Ричард Тейвил спросил:

— Где вы стали? Даман вывел вашу роту из Бранда в числе последних.

Настроение драгунов в одно мгновение стало мрачным. Роль бывшего генерал-губернатора в падении Загорья теперь была очевидна почти каждому. Именно его приказы размазали арнийскую армию по графству тонким-претонким слоем. Красные мундиры с чувством помянули Конрада Дамана и всю его родню.

— Нас разместили южнее столицы, — сказал капрал. — В местечке Аймунт.

— Дрянной городишка, скажу я вам, господин лейтенант, — вставил солдат с большими закрученными усами.

— Верно, — подтвердил подофицер, — народ там неприветливый, хмурый. Ну да речь не о горцах. Уже через два дня нагрянули имперцы. Первыми появились орки, лес за городским валом буквально кишел ими. Капитан Олдвид, упокой, Господи, его душу, вывел роту на городскую площадь и объявил, что дикари взбунтовались. Мы начали строиться…

Подофицер замолк. Вместо него заговорил усач:

— Выйти за ворота не успели, господин лейтенант. Показалась огсбургская пехота, целый полк, а еще рейтары и пушки. Тогда самому тупому из нас стало понятно, что это вовсе не бунт.

— Взяли город с ходу, — продолжил капрал, — подкатили пушки, разнесли деревянные ворота и башню над ними в щепки. Потом принялись лупить по частоколу. Горожане попрятались по домам, а мы приняли бой.

— Долго держались?

— Нет, — проведя ладонью по лицу, произнес подофицер, — по приказу капитана Олдвида мы встретили имперцев в пешем строю, и они быстро смяли наши порядки. Что шпаги против алебард, будь они неладны!

— Первым погиб капитан Олдвид. Храбрости ему было не занимать.

— Лучше бы ума у ростовщиков занял, — выругался Тейвил.

Драгуны кивнули, как будто соглашаясь с ним, но промолчали. По воинским традициям нет чести в сплетнях с чужими о собственном командовании.

— А аркебузы?

— Стреляли, но едва успевали пальнуть. Имперская пехота вливалась в проломы, что твоя саранча.

— И орки! Они закидывали на частокол железные крючья с веревками, поднимались прямо на стену и били оттуда из луков.

Я перевел взгляд на мертвых рейтаров. Эти конкретные имперцы погибли зря, глупо, по беспечности. Однако выходило, что огсбургское вторжение не случайно, оно тщательно спланировано. Изменник Даман распылил арнийские силы, а подготовленные штурмовые группы огсбургцев с ходу взяли графство под контроль. Комбинация из артиллерии, тяжелой пехоты и орочьих стрелков оказалась весьма удачной. К тому же, если судить по собственному печальному опыту, граница округа Бранда быстро перекрылась разъездами из рейтаров и конных орков.

— Сколько смогло вырваться из города?

— Семнадцать, — произнес третий кавалерист, не открывавший до сих пор рта. Массивные скулы и выпирающая вперед челюсть делали его похожим на бульдога. — Думали пробираться к Долгому хребту. Да только чем дальше на юг, тем больше огсбургцев и их орков. К горам мы так и не пробились, потому как постоянно кружили по лесам, лишь бы не нарваться на имперцев.

— Получалось? — спросил Тейвил. По мере рассказа драгунов лицо Ричарда темнело, наливалось кровью.

— Получалось плохо и не всегда, господин лейтенант, — вновь заговорил капрал. — Вместо юга мы все время шли на север, к Бранду, и за несколько дней потеряли почти всех людей. Два дня назад нас осталось трое, а нынче мы в отряде Губошлепа.

— Что дальше? — спросил Тейвил.

— Дальше? Теперь мы с горцами. Будем мстить и пробиваться на север.

— Зачем? Что там, на севере?

— По слухам, к Дорноку стекаются все, кто собирается сражаться с огсбургцами. Будем воевать и ждать наших с юга. Король Герард так просто не сдаст Загорье!

Я навострил уши. Он назвал Дорнок. Не подвел ли меня слух?

— Дорнок? — решив убедиться в верности услышанного, я встрял в разговор. — Это город?

Трое драгун пожали плечами почти одновременно. Ответил мне солдат с бульдожьей мордой:

— Губошлеп сказал, что к северу от Дорнока только серебряные рудники, орочьи стоянки да Запустение, а по величине Дорнок будет с Аймунт.

Сравнение с Аймунтом мне ничего не говорило. Зато я узнал, куда горцы намереваются следовать, а значит, туда пойдем и мы: Велдон сказал, что уходим от Бранда с отрядом лесника. Наконец-то удача! В последнее время она улыбалась редко. Планы горцев совпали с моими! К тому же идти с отрядом Андара разумно: в Загорье ночью имеет значение, сколько вокруг вооруженных людей.

С громким треском обвалилась крыша избы. Языки пламени перекинулись на сараи. Люди уставились на погибающий в огне дом, где жили многие поколения семейства Андаров. Вокруг нас сгустилось безмолвие, нарушаемое только треском сгорающего дерева и карканьем воронья.

Хриплый возглас Губошлепа вывел из оцепенения. Пора уходить! Что верно, то верно. Я с беспокойством оглядел окрестности: пока тихо, в округе никого, кроме нас, но огсбургцы или их орки могли показаться в любое мгновение.

Горцы сумели завладеть девятью лошадьми имперцев, остальные разбежались или пали. Двух кобыл, рыжую и серую, отдали для Брендона: между ними подвесили носилки для раненого. Семерых животных навьючили трофеями и остатками припасов, вынесенных с хутора, а также нехитрым скарбом лесника и его дочери, который те взяли с собой. Через круп крайнего в импровизированном караване жеребца горцы перекинули своего погибшего.

С рейтарским полковником, кстати, наметились проблемы: огсбургец вздумал проявить геройство. Он наотрез отказывался вставать и идти. Схватив за козлиную бородку, Губошлеп выкрикивал ему в лицо угрозы. Граф мычал от боли, и только. Со связанными за спиной руками, в шерстяном камзоле с порванным у плеча рукавом, безоружный, с непокрытой головой. Несломленный.

Пол посмотрел на Велдона, словно искал поддержки. Монах устало пожал плечами. Лесник обернулся к имперцу, физиономия горца исказилась злобой. Он дважды вмазал по лицу пленника, разбил тому губы. С бородки имперца потекла вязкая кровь, но взгляд, поднятый на лесника, по-прежнему был полон надменного презрения.

— Бросьте его на лошадь! — раздраженно велел своим людям Губошлеп, пнув в сердцах по ботфорту полковника.

— Погодите! — Махнув горцам рукой, Тейвил тяжелыми шагами направился к графу.

А я снова посмотрел на поля и пустую дорогу. Пока еще пустую! Времени на возню с имперцем не было!

— Имя! — что было мочи заорал Ричард, наклонив покрасневшее от натужного крика лицо к пленнику. — Имя! Как зовут? Имя назови! Имя!

Тейвил ревел не переставая, потом, схватив имперца за плечи, начал трясти, как тряпичную куклу. Рядом с рослым лейтенантом стоявший на коленях граф выглядел щуплым подростком.

— Имя!

Да что он делает, дьявол его побери! На кой Тейвилу имя этого графа!

— Имя! Назови! Имя!

Барон сжал шею пленника своей медвежьей лапой, перестал трясти другой рукой. Он что, задушить его собрался?!

— Имя!

В правой руке Тейвила появился нож, одно движение — и лейтенант срезал огсбургцу мочку левого уха. От неожиданной боли граф отчаянно взвыл! По его левой щеке потекли струйки крови.

— Имя!

— Генрих Георг фон Геринген! — сдавленно ответил имперец.

— Поднимайся!

Граф покорно встал на ноги.

— Сам пойдешь? — вдруг негромко и совершенно спокойно спросил Тейвил.

— Пойду, — промычал имперец, затравленно, снизу вверх смотря на барона. Ричард был выше его на голову.

Тейвил потерял интерес к имперцу. Подойдя к отступившему от пленника Андару, лейтенант произнес:

— Он пойдет. Развяжите ему руки и дайте какую-нибудь тряпку, пусть приложит к уху. Сегодня он не сбежит.

Глядя на барона с явной опаской, Губошлеп поспешно кивнул. Тейвил сломал волю человека всего за дюжину ударов сердца. По меньшей мере до захода солнца имперец рыпаться не вздумает.

— Вино осталось, купец? — криво ухмыльнувшись, спросил барон.

— Увы, кончилось.

Я не мог разглядеть или почувствовать, что сейчас пряталось за улыбкой Ричарда, но в голове крутился прозвучавший в брандской темнице вопрос Велдона о Палате тайных дел.

Скоро, теперь уже без промедлений, мы тронулись в путь. Небеса благоволили нам — имперцы так и не появились. Примерно в двух лигах от хутора свернули на лесную тропу и, наверное, уже с час месили сапогами жижу из грязи, талой воды и лесного мусора. Мокрый снег наполнял лес сыростью.

Лошади шли в голове длинной цепи отряда горцев, чтобы меньше вязнуть на раскисшей тропе. Большая часть людей ступала следом, в том числе и мы с Тейвилом. Немного знобило, поэтому потуже завязал на шее шарф и посильнее натянул черную шляпу, чудом не потерявшуюся в передрягах. Тейвил тоже утеплился, накинув на голову капюшон плаща. Погода неуютная, и мы кутались, чтобы не зябнуть. Эх, в хорошую бы таверну сейчас, к теплому очагу, подогретому вину и тарелке с горячим мясом!

Впереди брел пленный огсбургец, его отделяли от барона две горские спины. Инквизиторов, Пола и его дочки не было видно, вероятно, они в начале колоны. Хотя нет, вру, вон отец Томас. Стоит, положив левую ладонь на свой драгоценный дорожный ящичек, ждет кого-то.

— Я жду тебя, Гард, — произнес церковник, когда мы поравнялись.

— Святой отец, я в вашем распоряжении, — не слишком учтиво буркнул в ответ. Чего ему надо? Усталость начала брать верх. Если надо идти, то хотелось бы идти молча.

— Нужно поговорить наедине, это важно. Подождем, пока все пройдут. — В голосе Томаса Велдона звучало волнение или только показалось?

Отряд прошел мимо, мы остались в дюжине шагов от ступавших последними наемников в полосатых куртках. Прежде чем начать говорить, инквизитор глубоко вздохнул. Он определенно был не в своей тарелке.

— Я назвал ее Лилит. Дабы всегда помнить о грехе, коему поддался.

— Кого ее?

— Дочь Андара. Только… — Слова давались Велдону с явным трудом. — Она не его дочь. Она моя дочь!

— А Губошлеп? — выпалил я. Вот так поворот!

— Это долгая история. — Велдон смотрел куда-то мимо меня. — Он воспитывает Лилит как собственное дитя и любит ее как свою, но речь не о том.

— О чем же? И вообще, зачем мне все это знать? — Я отступил от монаха на один фут. Во что он собирается меня впутать?

— Она пострадала. Ей очень тяжело. — Опустив взгляд, отец Томас цепко схватил меня обеими руками за локоть. — Отомсти за нее! Отомсти! Убей его!

Инквизитор буквально молил о мести, я ощутил шкурой поток отчаяния, хлынувший от отца Томаса. В нем боролись два начала: ненависть и любовь Божьего слуги.

— Кого убить?

Я попытался вырвать руку из хватки инквизитора, однако тот держался за меня, как за последнюю надежду на спасение. Но Велдон толкал себя на еще один смертный грех и тянул меня за собой.

Я вор, а не убийца. Мне неоднократно предлагали выполнить работу убийцы, и каждый раз я отказывался. Меня пытались купить, мне угрожали, но я снова и снова повторял: я вор, а не убийца! Да, моя душа давно отягощена грехами, моей жизни сопутствовало множество смертей, я часто убивал. Но лишь в бою, только в схватках на темных улочках ночных городов. Я убивал, чтобы не убили меня.

— Кого убить? — Я переспросил, так как Томас Велдон не отвечал.

— Имперца. Пленника. Он позволил своим солдатам…

— Нет!

— Почему? — Инквизитор поднял глаза, его взор пылал.

— Я не убийца. Я вор.

— А это имеет значение?

— Имеет.

— Ты должен!

— Нет! И потом, почему не Губошлеп?

— Он не может пойти против остальных. Они рассчитывают на выкуп.

Пламя во взгляде Велдона вдруг погасло. Он развернулся и побрел по тропе за караваном. Обескураженный резкой переменой в настроении церковника, я смотрел на его понурую фигуру.

— Да, так будет лучше, — не оборачиваясь, произнес отец Томас.

Я глядел на него и понимал одно. Томас Велдон — это загадка, которая мне не по зубам. Загорье знает его как истового служителя матери-церкви, каковым он предстал и предо мной. Почти идеальный инквизитор без зерна сомнений в вере. Но я уже видел, что он может приказать убить, и сейчас он снова просил о смерти… И еще дочь. У него есть дочь!

Чертов монах! Я снова сквернословил в адрес Велдона, и он того заслуживал.

К кому еще он обратится? Андар отпадает. Тейвил? Пожалуй, да, тот бы справился. Не знаю, согласится ли Ричард, но если мои подозрения о Тайной палате верны, подобное дело для него — сущий пустяк. Кого-либо другого инквизитор вряд ли подговорит, потому как это чревато оглаской, а у горцев, по утверждению Велдона, свои приземленные планы на тушку имперца. Что до меня, то судьба пленника не волновала совершенно. Это не моя война, и к рейтарскому полковнику личных счетов у меня нет.

Я поспешил нагнать удаляющийся отряд.

Шли по грязи весь день, почти без остановок, все-таки погоня нам грозила реально. Ближе к сумеркам скончался Брендон. Его похоронили уже после заката, за полуразрушенной оградой заброшенного деревенского кладбища, к которому вышла тропа.

— Остановимся здесь, — объявил отец Томас, указывая на рощу с могильными камнями под деревьями.

После разговора церковник избегал меня. Я также не горел желанием говорить с ним, но сейчас захотелось спросить, уверен ли Томас Велдон, что ночевка на кладбище не опасна? Однако горцы не проявляли какой-либо нервозности и спокойно устраивали лагерь. Вероятно, среди местных бытовало мнение, что у кладбища они в безопасности. Раз так, то и я успокоился. Тем более что Губошлеп разделил своих людей на три ночных дозора. Не два или три сторожа, а треть отряда заступит на часы во время отдыха. Мне и Тейвилу выпала третья смена.

Лагерь разместили на опушке между лесом и кладбищем. Горцы привязали лошадей к осинам и развели пять больших костров. Дров заготовили знатно.

Наскоро перекусив, я закутался в плащ и провалился в беспокойный сон…

От волчьего воя заледенела кровь. Проснувшись, вскочил с обнаженной шпагой в руке. Волки выли повсюду, их рев нагонял панику. Заржали испуганные лошади.

Ночевка тонула в густом тумане. Буквально в пяти-шести шагах от костра ничего не разобрать. Раздался человеческий вопль. Спустя два удара сердца преисполненный ужасом крик утонул в новом волчьем вое, за которым ударил резкий порыв ветра. В одно мгновение костры погасли. Стоянка погрузилась в полную темноту.

Глава 24

Туман

— Что за напасть, купец? — Из тумана вывалился Тейвил. Подтянув к поясу потертые армейские ножны, барон наполовину обнажил палаш.

Откликаться я не спешил. Дьявол тебя задери, Ричард! Если бы я сам знал!

Звериный вой вдруг смолк. Разом. Над лагерем повисла тишина. Нежданное безмолвие и густой туман предвещали людям беду. Зря стали на ночлег у кладбища. Зря пришли сюда. Ночь не для нас…

Я ругнулся, гоня прочь странные мысли. И панику! Страх скреб в душе. Оглянулся, чтобы спросить Тейвила о его ощущениях, но тот исчез. В этом чертовом тумане скоро не разгляжу носки собственных сапог. Проклятый пепел! Я потянулся к магии, однако и ночное зрение было бессильно.

Послышались беспокойное ржание лошадей, выкрики горцев. Словно голоса призраков, недоступных взорам смертных. Но то были живые, в их возбужденной перекличке тоже угадывался страх. Помянули Господа, и я уловил слова молитвы. Не инквизиторы, кто-то из горцев. Где церковники, я не знал.

— Кто орал? — послышался хриплый голос Андара. — Все на месте?

Слова лесника потонули в новой волне волчьего воя, зазвучавшего вокруг лагеря, и почти сразу же к звериному завыванию прибавились крики людей и лошадей. Лагерь атакован: кто-то или что-то проникло внутрь. Стоянка наполнилась воплями ничего не понимающих людей, руганью, беспорядочной стрельбой, волчьим воем и конским ржанием.

Кровь и песок! Кровь и песок! Я потерял самообладание и вертелся волчком на одном месте, выставив перед собой шпагу и не видя ничего, кроме белого тумана. Кровь и песок!

Желто-полосатая куртка мелькнула в окутавшей стоянку мари и исчезла. Мгновение спустя где-то там, куда шагнул наемник, прозвучал протяжный стон умирающего. Не думая, я ринулся на звук. Вперед толкнула неизвестность, покончить с ней — и уйдет липкий страх. Узреть опасность, да хоть бы и смерть! Но не крутиться слепым котенком в убивающем нас тумане!

Я обнаружил наемника, споткнувшись об него. Мертвец с вывалившимися наружу кишками уже не шевелился. Он умер быстро, не ведая, что его убило.

Из-под полей шляпы к виску потекла струйка пота, я облизнул сухие пересохшие губы. Каждый следующий вздох мог оказаться последним. Страшно, когда от смерти отделяет одно мгновение, но я никогда не чувствовал себя столь безнадежно беспомощным, как в эту ночь. В меня вселился уже не страх, а нечто большее, я был на грани.

Боковым зрением уловил какое-то движение. Обернувшись, выставил в сторону мелькнувшей тени пистолет и вздохнул с облегчением. В трех шагах налетели друг на друга два горца. Они поднимались, поносили один другого скверными словечками, но скорее для приличия, чем от ярости. Столкновение выбило из них безумие, охватившее всех.

Только в следующий миг… Из ниоткуда между горцами появился размытый черный силуэт; не показался из тумана, как бегающие в панике люди, а именно появился на одно краткое мгновение — чтобы взмахнуть руками, пронзить горцам шеи длинными кинжалами и также мгновенно исчезнуть!

— Матерь Божья!

Я даже не успел поднять пистоль для выстрела! Передо мной упали два новых трупа, и снова вокруг только туман, волчий вой да вопли людей.

— Харуз!

Теперь я вспомнил воровского бога! Дьявольщина, творящаяся на стоянке, мне знакома! Та самая тень, что шла по пятам с первых дней в Загорье, с ней я дрался на крыше брандской таверны, она напала на спящего Фосса, а теперь она вернулась!

Я отступал, не видя ничего, кроме стены тумана, и рубил широкими взмахами шпаги. Пистоль так и остался в руке неразряженным. Я не хотел стрелять вслепую, чтобы пуля не задела кого-то из своих, а значит, все еще умудрялся удерживать контроль над собой.

— Гард! Стой! Сзади!

Обернувшись, обнаружил массивные ветки, на которые едва не напоролся. Деревья сомкнулись стеной, а в паре шагов справа сопел лейтенант. Его плечи поднимались и опускались в такт тяжелому дыханию, в лапах — палаш и массивный кинжал. Тейвил пока не поддался животной панике, и вместе с ним шанс выбраться из передряги увеличился вдвое. Я был искренне рад, что нашел его.

— Ричард! Давай спина к спине!

Мы прикрыли друг друга. Я по-прежнему водил клинком перед собой, понимая, что тень, убившую на моих глазах сразу двоих, это не остановит. Но должен же я что-то делать!

— Что происходит, Гард? — послышался бас Тейвила. Он все еще не восстановил сбившееся дыхание.

— Не знаю. — Я сплюнул на землю вязкую слюну. — Сам не понимаю. Ты видел?

Что именно мог видеть барон, я не упомянул, но тот понял без лишних слов.

— Проклятье! Я видел ее! Черная фигура появилась и исчезла вновь, убив мельника.

Ричард Тейвил замолчал, мне добавить было нечего. Туман как будто отступил немного, крики людей и конское ржание прекратились, лишь вой все еще давил на уши. Меня прошиб холодный пот. Неужели остались только мы?

— Видишь кого-нибудь из горцев? — сквозь усилившийся волчий рев приходилось практически орать, иначе Тейвилу моих слов не разобрать.

— Нет.

— Что делать-то будем?

— Прорываться отсюда нужно!

— Куда?

— Куда угодно! Здесь или та нечисть прикончит, или волки.

Волки! Знать бы, волки воют в тумане или кто похуже; вспомнился Путь проклятых и твари, которые разорвали крысоловов.

— Надо уходить! — настаивал Тейвил.

Я медлил, тешил себя призрачной надеждой, что у нас будет одно мгновение, чтобы встретить тень сталью и свинцом, если она появится из тумана.

— Ну! — Ричард навис надо мной, заслонив собой обзор.

— Во имя надежды на спасение…

— Ну же! — давил драгун.

— Во имя Господа нашего!..

— Слышишь? — Я отодвинулся от офицера, вертя головой. Кажется, инквизиторы где-то рядом. Но не только они, воровской нюх чуял, что и смерть теперь ближе. — Тень идет сюда!

Вой зазвучал как-то приглушенно, а молитва, наоборот, стала громче; ее услышал и Тейвил. К нам приближались Томас Велдон и отец Криг. Первыми в тумане появились два огня. Шедший впереди огсбургец держал в вытянутых руках по факелу, веревки на его запястьях были разрезаны. За ним из тумана выступили оба инквизитора. Сильный голос отца Томаса подавлял молитву седого монаха. Старик плелся за Велдоном, устало опираясь на выструганный из молодого деревца посох. Замыкал шествие Пол Губошлеп со взведенным арбалетом. Двигались прямо на нас.

— Не прекращайте песнь, — велел старику отец Томас, когда они поравнялись с нами. Его руки покоились на крышке драгоценного ящичка, который висел спереди.

— …от всякого действа духов нечистых. Повели демонам отступить от душ…

— Вы оба, — констатировал Велдон, — живы. Нашли еще кого-то?

— Да, — сумрачно ответил Тейвил, — все мертвы.

— А Лилит? — с явной тревогой в голосе спросил лесник. — Видели ее?

Мы покачали головами. Я искоса посмотрел на Велдона. Про дочь он не спрашивал, однако осунувшееся лицо выдавало волнение.

— …от всякого искушения дьявольского, преподобно и праведно…

Рядом с монахами страх притупился. Молитва ли была тому причиной или пребывание близ священной реликвии, я не мог судить. Быть может, привыкли к несмолкающему волчьему вою, или просто присутствие людей отгоняло панику, но сердце перестало трепетать от ужаса.

Отчаянные вопли людей больше не доносились из тумана, звучала лишь молитва:

— …благословен и препрославлен…

Я поймал на себе взгляд имперца. Граф пристально рассматривал мое оружие, и мысль, которую он затаил в своем угрюмом взгляде, была недоброй. Однако мои подозрения оказались пустыми. Переключив внимание на Тейвила, полковник обратился к нему с умоляющими нотками в голосе:

— Милорд, я вижу в вас благородного человека, дворянина. Позвольте мне умереть с честью.

При первых словах пленника Пол ощерился и подобрался, словно собрался выпустить в него болт. Он быстро понял, о чем просит имперец, догадался и я. Отец Томас также с явным неодобрением наблюдал за происходящим, но после дневного разговора об убийстве пленника иного быть не могло. Старик смотрел под ноги, не отвлекаясь от чтения молитвы, а я со вновь нарастающей тревогой косился на туман. Тень приближалась!

— Что вам нужно? — нахмурился драгун. Похоже, только он один не уразумел, чего хочет имперец.

— Эту ночь нам не пережить, — торопливо заговорил граф. — Проявите милость, позвольте умереть Генриху фон Герингену с оружием в руках!

Имперец спешил сказать, пока не заткнули рот.

— Твое дело нести факелы и молчать, — зло зашипел Андар.

— Лейтенант, вы же не забыли, как именно заставили его вчера идти, — напомнил инквизитор.

— Я помню, — ответил Тейвил и протянул пленнику свой массивный кинжал.

Пока Губошлеп не опомнился, Геринген быстро перехватил оба факела левой рукой и, жадно схватив рукоять дрожащей правой, засунул кинжал за пояс.

— Благодарю, — опустив глаза, негромко произнес рейтар. — Я тоже помню и не забуду это.

Дьявол его подери! Что он имеет в виду? Будет помнить великодушный жест Ричарда или ждать случая, чтобы засадить в драгуна его же кинжал, мстя за отрезанную мочку уха?

— …в час Страшного Суда. Аминь.

Вой вдруг прекратился. Меня проняла дрожь, но вздрогнул я не от неожиданности, от очень нехорошего предчувствия. Остальные недоуменно переглядывались.

— Эй! — что было силы заорал своим хриплым голосом Губошлеп. — Есть кто живой?

В мертвой тишине не прозвучало ни отклика.

— Эй! — снова завопил Андар.

Опять тишина.

— Неужели остались только мы? — растерянно обронил старик.

— Это конец, — едва слышно прошептал Велдон и уже громче добавил: — Пойдемте, отец Криг. Наш долг найти каждого.

— Подождите!

Окутанная туманом лесная опушка изменилась. Мир вокруг нас стал иным, не таким, как мгновение назад. Но что именно переменилось? Тень? Она ближе, но еще не здесь. Что же? Я крутил головой, отчаянно пытаясь понять, что не так.

— Тишина, — промолвил Тейвил.

Конечно же! Теперь нас окутывал не только туман. Ночь смолка, полностью! Были слышны лишь наше дыхание и звон оружия. Неестественная тишина! Нас словно накрыло невидимым куполом, непроницаемым для любых звуков извне.

Монахи осеняли себя знамением. Тейвил взвел курок одного из своих короткоствольных пистолей. Имперец замер чуть поодаль, в двух футах от остальных, спиной к нам, по-прежнему уставив взгляд в землю. Облик обреченного на заклание: Андар приказал ему встать впереди, чтобы разгонять огнем факелов туман и первым встретить тень. Имперец не перечил и с внешней покорностью делал все, как требовал лесник, но Губошлеп не сводил с рейтара злого подозрительного взгляда и наводил арбалет на его спину.

Странно. Неужели Андар столь явно опасается кинжала в руках графа? Или… Нет, не думаю, что Велдон имел с ним разговор после нашей беседы и уговорил убить полковника. Инквизитор сам сказал, что горцы желают получить за имперца выкуп. Разве Губошлеп пойдет против воли всего отряда?

Размышления обозлили. Какое мне дело до Генриха фон Герингена, Томаса Велдона и Пола Андара! Пускай хоть глотки друг другу перегрызут!

— Мы должны найти остальных, — произнес отец Томас.

Инквизитор настоял, чтобы мы двинулись вперед, построившись своеобразным крестом, в середине которого шли монахи. Имперец впереди, я и барон по бокам, а замыкал импровизированный крест Губошлеп. Монах не удосужился объяснить, почему нужно идти именно таким порядком, но, по моим соображениям, это было разумно. Факелы немного, но разгоняли туман, а трое оружных прикрывали молившихся церковников. Прошлой ночью молитва доказала свою действенность, когда упокоили девочку-упыря, и священная реликвия тоже была с церковником. Я надеялся, что молитвенное слово и частица Святого Креста помогут и на сей раз.

— Двуединый Бог, избавь нас от пленения дьявольского…

В густом тумане была слышна только молитва и, как мне казалось, учащенное биение собственного сердца. Мы сделали шесть шагов, семь, восемь.

— О Небеса! Проклятье!

Богохульный возглас полковника сбил пение церковников. У ног имперца лежала очередная жертва сегодняшней ночи. Горец. Из его разорванного горла толчками бежала кровь. Он умер буквального мгновение назад, однако мы ничего не видели и не слышали. Туман скрывал все, гасил любые звуки, за пять-шесть шагов от факелов в руках Герингена ничего не было видно. Я почти не различал Тейвила и Андара!

А тень где-то здесь! Несколько ударов сердца назад этот горец был еще жив.

— Идем дальше, — дрогнувшим голосом сказал Велдон, — о его душе мы побеспокоимся позже. Продолжаем, отец Криг.

Молитва зазвучала вновь. Еще дюжина шагов, еще дважды имперец находил мертвецов, и каждый раз Андар хрипло рычал в его адрес. Дальше! Не мешкать! Вперед! Что накатило на лесника? Нервы как натянутые струны и без его озлобленных выкриков. Хотелось рявкнуть, чтобы он заткнулся, однако я боялся, что выдам себя. Но это глупо! Глупо! Тень рядом, и она знает, где любой из нас!

Имперец шел дальше, в мужестве ему не откажешь. Новый шаг… и мир пошатнулся. Качнуло, словно на палубе корабля в штормящем море. Снова завыли волки! Как близко! Земля под ногами опять поколебалась. Сильный резкий порыв ветра кинул в глаза лесной мусор, хлопок — и погасли факелы.

— Да чтоб тебя! — сквозь волчий рев и молитву прорвался крик Тейвила, и следом выстрел. — Она здесь!

Тень здесь!

Андар кинулся к монахам, прикрыл их спины. Снова выстрел! Это Ричард! Видеть его я уже не мог, но он стрелял, а значит, еще одно мгновение был жив!

— Вижу! — завопил Губошлеп и вскинул арбалет, но болт в туман не сорвался. Тень, которую заметил лесник, исчезла.

— Изыди. Изгоняю тебя!

Я скорее почувствовал, чем что-то увидел, и, крутанувшись влево, рубанул сталью воздух. Тень была там, в паре шагов. Размытый темный силуэт, который исчез так быстро, что я даже не успел направить на него свой пистоль. Кровь и песок! Она играет с нами. Кто следующий? Геринген? Кого она убьет первым? Я рванул к имперцу, надеясь выстрелить прежде, чем тень растворится после очередного появления.

Тень показалась снова, только на сей раз все выглядело иначе. Вместо размытого пятна — черная фигура с кинжалами в руках. Имперец попятился. Опустив голову в глубоком темном капюшоне, тень, как будто в замешательстве, разглядывала свое ставшее видимым тело. Магия, которая делала ее почти неуязвимой, вдруг исчезла рядом с имперцем.

Мгновение, которое нельзя упустить! Я выстрелил. Пуля угодила в плечо! Прыжок, и тяжелая шпага глубоко вонзилась в грудь черной фигуры. Пальцы, сжимавшие рукоять клинка, обагрила горячая кровь. Я убил неизвестного, и это не нечисть! Всхлипнув, к моим ногам упала закутанная в черное женщина.

Вой смолк. Туман таял буквально на глазах: черная душа убитой уносила его с собой.

— Сдохни! — С искаженным от ненависти лицом Пол Андар нацелил арбалет на графа.

Нет! Я снова выстрелил. Пуля размозжила леснику голову. Вскинув руки, он выронил взведенный арбалет и рухнул без единого звука. Еще один мертвец этой ночи.

— Отец!..

Глава 25

Вергельд

Закутавшись в платок из козьей шерсти, накинутый поверх домотканого женского кафтана, неровной шатающейся походкой приближалась Лилит.

— Отец! — теперь уже негромко проронила она из-под прижатой ко рту ладони, когда поравнялась со мной. Большие, широко раскрытые глаза на красивом правильном лице не смотрели в сторону убийцы Андара, хотя девушка прошла мимо на расстоянии вытянутой руки.

Сделав три глубоких вдоха, я попытался унять охватившее меня тревожное волнение. Хотелось произнести слова, которые оправдали бы мой поступок, но что я мог сказать Лилит? Я сразил Пола, чтобы он не выпустил болт в человека, отдавшего ее на утеху солдатне. Она стала бы слушать рассказы о том, что около огсбургца потеряла силу черная магия? Что исчезло колдовство, порожденное Запустением, до коего рукой подать и куда я иду? Смогу ли я объяснить, что теперь в Запустение пойдет и Генрих фон Геринген? По своей воле или нет, связанный или с оружием в руках, но он будет со мной! Я вцеплюсь в него мертвой хваткой и использую любой мало-мальски верный шанс вернуться из сердца проклятых эльфийских лесов, пускай даже призрачной надеждой на возвращение окажется человек, чей Дар гасит чужое волшебство. Не знаю, почему причислил черную тень к отродьям Запустения, но иначе откуда она могла взяться в Сумеречье?

Лилит остановилась у тела лесника.

— Отец, — снова произнесла она и подняла взор к Велдону. После вчерашнего разговора мне было не понять, обращалась она к убитому моей рукой Андару или к инквизитору. Глаза Томаса Велдона лучились отеческими чувствами, но лик монаха сохранял холодное спокойствие.

Присев рядом с мертвым, Лилит сложила его руки на груди, накрыла снятым с себя платком изувеченную массивной пистольной пулей голову. Девушка молчала, слез у нее не было. Лилит воспитывалась Андаром почти с рождения и для четырнадцатилетней девчонки держалась на удивление спокойно. Мне неведомо, каковы ее дочерние чувства к Полу, были ли они вообще, да и не мне о том судить. Однако в нескольких шагах от убийцы человека, воспитавшего ее и вырастившего, не побоявшегося взяться ради нее за оружие, она казалась чересчур спокойной.

Туман полностью растворился в ночном воздухе. Из темноты вылез кусочек луны, тучи рвались и уносились усилившимся восточным ветром, и ночная королева не стала откладывать, она показала себя в полной красе. Тропа, окраина леса и старое заброшенное кладбище сейчас хорошо проглядывались.

Деревья спящего зимнего леса качались и скрипели в двадцати шагах от нас. Инквизиторы, Лилит, Генрих, Ричард и я застыли. Каждый думал о своем. Мои мысли возвращались к горцам. Я ждал развязки, ведь убийство их предводителя не могло сойти с рук просто так.

Звякнуло железо. Граф отстегнул с пояса мертвого лесника ножны с коротким мечом, затем нагнулся к арбалету. Иллюзий по поводу своей судьбы Геринген не питал, более того, огсбургец собирался драться за свою жизнь. Мужественный человек!

Выругавшись, я вогнал шпагу в ножны, чтобы взвести курки на двух оставшихся заряженными пистолях. Схватка предстояла и мне.

— Идем, дочь моя. — Томас Велдон взял под руку Лилит, добавил: — И вы, отец Криг, пойдемте с нами.

Монахи и девушка ушли к деревьям, подальше отсюда.

Бросив на меня гневный взгляд, Тейвил торопливо последовал за ними.

— Отец Томас, — позвал Велдона драгун, — вы должны меня выслушать!

Однако Томас Велдон как будто не слышал барона.

— Благодарю вас, — чопорно произнес Генрих фон Геринген и изысканно поклонился.

Он был в грязном камзоле без пуговиц, и сейчас, когда нас окружали люди Губошлепа, убитого мной ради него, пленника, аристократические повадки выглядели неуместно. Зря я разрядил оружие в Андара. Граф и его Дар, наверное, дадут небольшой шанс вернуться из Запустения. Только туда еще требуется добраться, а пока нужно выпутаться из передряги, в которую я сам и влез.

— Оставьте свои манеры для них, — раздраженно огрызнулся я.

— Для них у меня есть немного стали, — осклабился граф. Кривая ухмылка и блеск глаз выдавали боевой запал. Да он отчаянный смельчак! Как и подобает настоящему кавалерийскому полковнику, но, выходит, отважный дурак! А я не лучше, раз выстрелил ради него! Я откровенно жалел, что убил Губошлепа.

Горцы приближались. Словно призраки, молчаливые, со скрытыми ночным полумраком лицами. В лунном свете окрестности хорошо просматривались. Я насчитал одиннадцать мертвых тел и темное пятно — черную фигуру, собравшую кровавую жатву этой ночью. Тринадцатым смерть забрала Пола Андара. Лошадей нигде не было, ни мертвых, ни живых.

За спиной послышались шаги и бубнеж из сплошных бранных словечек.

— Купец, это будет тебе дорого стоить!

— Я это никогда не забуду! — Ничего лучшего на ум не пришло. Я отсалютовал Тейвилу пистолем в правой руке и глупо улыбнулся. Я точно полоумный! Сначала этот поспешный выстрел, теперь радуюсь, что буду драться бок о бок с лейтенантом против кучи головорезов.

Обнажив палаш, Ричард Тейвил с вызовом посмотрел на горцев. Чуть более двух десятков, точней посчитать я не удосужился. Люди Андара встали тесным полукругом у поля, со стороны которого к лесной опушке и кладбищу тянулась приведшая сюда тропа. Половина крестьян держала луки.

Среди темных курток мелькнули красные мундиры. В гробовой тишине к нам присоединились двое драгун: солдат с бульдожьей челюстью и усач. Капрала Ливва с ними и среди столпившихся горцев не было, наемников тоже. Один из наемников как раз и оказался первым мертвецом, на которого я наткнулся в тумане. Вероятно, второй, как и драгунский подофицер, лежал где-то в грязи.

— Мы с вами, господин лейтенант!

Пятеро против двадцати — не самый плохой расклад, если учесть, что четверо из пятерых строевые армейцы, а противники сплошь из крестьян. Кабы только не десяток луков против двух пистолей и одного арбалета — тут соотношение явно не в нашу пользу.

Вперед выступил широкоплечий детина. Вчера я часто замечал его с лесником. Правая рука Андара и во многом полная противоположность Губошлепа — голос у него был по-бабски высоким и тонким:

— Нам нужны два ублюдка! Имперская собака и урод в шляпе! — Горец недвусмысленно указал на Герингена и меня. — Вард! Пайс! Вы с нами?

Вместо ответа усач повернулся к Тейвилу:

— Господин лейтенант, мы здесь, пока вы здесь. Мы с вами!

Слова драгуна дорогого стоили. Совсем немного офицеров, ради коих простые солдаты готовы положить собственные головы. Бульдог недобро покосился на меня: драгуны ввязались в схватку явно не ради моей персоны.

— Спасибо, — просто и без высокопарных слов произнес Ричард и крепко пожал солдатам руки.

— Меня кличете? — Я шагнул вперед. Близость боя щекотала нервы, толкала на дерзость. — Вот он я!

Толпа горцев взорвалась озлобленным ревом, еще мгновение — они ринутся на нас. Я вскинул пистоли на уровень переносицы. Двое первых, если сдвинутся хоть на шаг, получат по пуле! Горячка неминуемой схватки заполнила мое существо! Это безумие!

Широкоплечий крепыш, что взялся предводительствовать в отряде, вдруг развернулся к нам спиной и бросился к своим, широко размахивая руками. Я видел, как дернулся граф, он едва не разрядил арбалет в горца. Лицо имперца исказила гримаса остервенения. Близость неминуемого побоища затмила страх смерти и толкала меня и огсбургца в схватку!

— Гард! Гард! Уймись! — Передо мной вырос Тейвил, он буквально кинулся на пистоли. Его медвежьи лапы сомкнулись на моих запястьях, опуская оружие к земле. Тягаться с лейтенантом в силе я не мог.

— Какого черта?

— Не дергайся! Смотри сам!

Потрясая золотым Распятием в высоко воздетых руках, отец Томас ворвался в наполненное ненавистью и предчувствием крови пространство, отделяющее нас от горцев.

— Во имя Господа! Во имя Господа! — повторял инквизитор. Его громоподобный глас перекрывал многоголосый ор горцев. — Молитесь! Молитесь!

Церковника прикрывали с боков два драгуна с оголенными палашами. Тейвил перестраховывался, но кто бы упрекнул его в чрезмерной предусмотрительности?

Рев толпы постепенно стих. Отца Томаса знали не только в Бранде, про истового инквизитора слыхали в самых глухих уголках Загорья, и набожные горцы вняли увещеванию церковника. Окрестности заброшенного деревенского кладбища снова погрузились в ночную тишину.

— О Твоей защите просим… — В устах Томаса Велдона прозвучало начало очередной молитвы. Крестьянский отряд опустился на колени, осеняя себя знамениями. Простой люд повторял за монахом каждое святое слово.

Мы тоже встали на колени и погрузились в молитву. Я притворно играл роль добропорядочного сына матери-церкви. Чертов монах! В который раз не выходило думать о Велдоне как-то иначе. После каждого нового вздоха толика решимости покидала меня. Место пьянящего чувства азарта, предвкушения неминуемой скорой схватки, горячившей нутро, заняла апатия.

Когда молитва закончилась, я поднялся с равнодушием в сердце и мыслью, что, если прикончат, так тому и быть. А ведь пару минут назад рвался забрать с собой в могилу как можно больше горцев.

— Услышьте меня! — Старый отец Криг тоже был здесь, без посоха и малейших признаков уже привычной усталости. — Что полагается убийце по законам короны?

— Какого короля? — с ехидством прилетело из толпы. У старика не имелось даже намека на авторитет, каким среди простого народа пользовался отец Томас.

Однако седой инквизитор не смутился:

— Короля Герарда!

Горцы откровенно и глумливо загоготали:

— Был такой, да весь вышел! Нет больше в Загорье арнийской власти!

Оскорбления в адрес монарха, плоские и похабные шутки полились как из рога изобилия! Попытки нового предводителя отряда унять крестьян оказались пустыми, на него почти не обращали внимания. На арнийцев было больно смотреть, в особенности на Ричарда Тейвила. Они-то полагали, что горцы сколотили отряд из верноподданнических чувств. Трудно заподозрить барона в наивности, но он по-мальчишески свято хранил верность короне и ожидал подобного от других.

Вскоре я испугался, что хрупкое перемирие, отвоеванное инквизитором у судьбы, будет разрушено. Замешательство драгун сменилось неприкрытой яростью, все трое не скрывали охватившего их бешенства. В Арнии красные мундиры значат больше, чем форменные камзолы. Это уже не одно столетие опора королевской фамилии, и не было случая, чтобы драгуны изменили присяге.

— Дайте ему ответ! — Сильный голос Велдона вновь перекрыл гудение толпы. Прижав Распятие к груди, отец Томас застыл по правую руку от седого инквизитора. Теперь насмешки и ехидные замечания относились бы и к Томасу Велдону. Веселье горцев сделалось менее глумливым.

— Ну же! — требовательно воскликнул Велдон. Левая рука инквизитора покоилась на ящичке со святой реликвией. Последний резерв отца Томаса.

— За убийство — каторга на серебряных рудниках!

— Имперцы, поди, уже заправляют там. А к ним у нас дороги нет!

— Кончаем его!

Крики со стороны горцев вновь стали озлобленными. До меня вдруг дошло, почему они столь упорны в своей кровожадности. Они жаждут покончить с нами не только ради мести, они хотят отыграться за животный страх, пережитый этой ночью. Велдон, громогласно призывая к тишине, вскинул к небесам золотое Распятие. Его в очередной раз послушались, но долго ли монах сможет сдерживать толпу?

— Как поступали наши прадеды? Еще добрую сотню лет назад? Мы, горцы, — отец Криг сам родом из Загорья — любим вспоминать те старые времена. Какой спрос с убийцы был у наших дедов?

Повисла немая тишина. Я насчитал десять вздохов прежде, чем кто-то в толпе неуверенно произнес:

— Вергельд?

Оба монаха удовлетворенно кивнули.

— Вергельд, — продолжил отец Криг, — он самый. Мера серебром за убийство.

Толпа ухнула. Крестьянский люд прижимист и падок на деньги, они быстро смекнули, куда клонят инквизиторы, и затаили дыхание в ожидании предложения, что вот-вот озвучат монахи.

— Вы сами сказали, что власти арнийской короны в Загорье больше нет, — напомнил отец Криг, — а по древнему обычаю предков за взрослого мужчину отсчитывается столько серебряных монет, сколько зубов у него во рту.

Из людей Губошлепа никто не проронил ни звука, они молчали, значит, пока расклад был им не очень-то по душе.

— Он заплатит за двоих! Но вдесятеро больше! Золотом! Ручаюсь вам! — вмешался Велдон. — Это будет плата за двоих. За себя и за имперца!

Горцы разразились восторженным ревом. Сказанное отцом Томасом решило дело. Пятеро из толпы кинулись к мертвому телу бывшего вожака. Я отвернулся: противно смотреть, как торопливо зажгли факел и сколь бесцеремонно запрокинули голову Андара и разжали ножом рот, чтобы пересчитать зубы лесника.

Однако я благоразумно молчал. Инквизиторы в своем репертуаре — извернулись змеей и перевернули все с ног на голову, конечно, в свою пользу. Знать бы, зачем им еще и Генрих фон Геринген понадобился, ну да то не мое дело. Нужно поблагодарить святых отцов. Для такого вора, как я, отыскать золото труда не составит. Николас Гард, считай, вышел сухим из воды, погрузившись в нее по уши. Пускай только кто-нибудь из церковников укажет, из какого кармана вытащить золото. В лесу сотворить такое затруднительно.

Огсбургец и солдаты выглядели обескураженными и с удивлением смотрели на меня. Мой теперешний облик горожанина скромного достатка никак не вязался с целым состоянием, что пообещал инквизитор. Дворянин из разорившейся фамилии, за которого также можно было принять мою особу, тоже вряд ли нашел бы без малого три сотни золотых монет. Ричард Тейвил устало отмахнулся и занялся невесть где отыскавшейся трубкой. Лейтенант недобро косился на горцев. Хорошо хоть понимал, что отстаивать честь его величества сейчас не время. Глядя на Тейвила, солдаты тоже успокоились.

Однако размен крови на злато устраивал не всех.

— Подождите! — тонко воскликнул крепыш. Очевидно, его лицо налилось кровью от негодования: в ночном полумраке оно было совсем темным. — При вергельде последнее слово за родичами убитого. Где Лилит?

— Я здесь!

Девушка выступила из-под раскидистых веток старого дерева у кладбищенской ограды. Ее тонкие пальцы сжимали охотничий лук с натянутой тетивой. Стрела нацелилась мне в лицо, ее наконечник находился рядом, всего в двух дюжинах футов.

— Да будет так! — произнесла Лилит и спустила тетиву.

Глава 26

Мести нет!

Я отпрянул. Тело отреагировало запоздало и дернулось уже после того, как стрела пролетела под полями шляпы. Дочь лесника чуть не подстрелила меня! Смерть просвистела рядом, наконечник стрелы едва не разрезал щеку.

С уст сорвалось отвратное ругательство в адрес лучницы, но тихое, едва слышное, себе под нос. Примолкшие горцы ждали развязки, и какой бы та ни получилась, мою сторону люди Андара не примут. А Лилит потянулась к висевшему за спиной колчану. За новой стрелой!

Дьявол! Что делать?! Стрелять в ответ? Я вовсе не хотел убивать девушку, но собственная шкура дороже. Признаться, меня охватила откровенная паника, не знаю, что бы произошло в следующие несколько мгновений, кабы не инквизиторы. Рясы монахов отгородили меня от нее.

— Довольно! — Велдон снова воздел золотое Распятие к небесам.

— Слушайте все! — вторил ему отец Криг. — Божий суд свершился! Только одна стрела могла быть выпущена в убийцу, и одна стрела минула его! Небеса не желают крови ради отмщения! Кровь не искупит его грех, но вина простится за нареченную цену!

Обычаи древней поры давно ушли из Орнора. Как будто никто и не знал о них, кроме книжных червей, но в набожном Загорье, верном оплоте матери-церкви, о законах предков не просто помнили, но знали в них толк. Отец Томас морщился после каждого произнесенного стариком слова. В былые времена сказанное означало костер для седого инквизитора. Да и для него тоже: Томас Велдон не вмешался, не помешал.

Лилит, не сводя с меня взгляда, сняла тетиву с лука и, вскинув оружие над головой, крикнула:

— Мести нет!

Люди Губошлепа одобрительно загудели, даже тонкоголосый крепыш. Злата жаждали все. Они окончательно приняли вергельд, и мне не придется платить за убийство Андара своей жизнью, а монеты — это пустяк.

Восточный край неба начал сереть. Светало. Я облегченно вздохнул — кровавая ночь подходила к концу — и направился за удалявшейся к деревьям девушкой. Необходимо поговорить с ней. Я должен убедиться, думает ли она на самом деле, что мести больше нет. Не очень-то хотелось оказаться подстреленным через несколько дней. Чтобы она ни сделала с моей персоной, горцы примут все, даже на золото плюнут. Я уверен в том. Но слова, какие нужно сказать Лилит, по-прежнему не шли в голову, и я остановился, обдумывая начало разговора. Стоит ли вообще говорить с ней о чем-либо?

— Где отродье преисподней?

Мои сомнения разрешились после громкого возгласа отца Томаса. Сначала тень, потом все остальное. Я отогнал от себя думы о разговоре с дочерью лесника, прикрываясь необходимостью узнать, что за дьявольское создание сеяло смерть среди нас.

Между людьми, столпившимися над мертвой тенью, пролегла незримая граница. Горцы сгрудились у ног закутанного в черные одежды тела. Мы, то есть я, драгуны во главе с Тейвилом и огсбургец, стали напротив. Инквизиторы и Лилит держались особняком, в нескольких шагах от тени. С полдюжины запаленных факелов хорошо освещали мертвую.

— Держите руки и ноги, — произнес Томас Велдон.

Теперь понятно, почему церковники расположились в стороне. Понимая, чем может грозить неупокоенный мертвец, монахи предпочли проявить благоразумие. Но и крестьяне тоже не дураки.

— Ну же! — В голосе отца Томаса появились знакомые железные нотки. — Хватайте!

Приказной тон инквизитора подействовал. Крепыш назвал несколько имен, и над мертвой тенью склонились четверо, кто потяжелее весом. Горцы нерешительно переглядывались. Велдону пришлось повторить свое требование несколько раз, прежде чем крепкие молодцы придавили ноги и руки тени к земле. Горцы очень боялись. Я тоже.

Вспомнилась деревня под Брандом, где сельский священник и деревенский сход вскрывали могилу упыря. До сих пор била дрожь, когда память рисовала глаза вампира с почерневшими белками, наполненные нечеловеческой ненавистью. Потом была девочка… Минуло всего семь ночей после того происшествия в деревне, где я впервые столкнулся с неупокоенным мертвецом, и теперь умершие всегда будут вызывать опаску. По меньшей мере здесь, около Запустения, где смерть еще не означает, что покойник не вцепится в глотку.

Я непроизвольно схватился за шпагу, выдвинув на два пальца клинок из ножен. Еще не рассвело, и очередная ночь в этих краях пока в своем страшном праве. Мне было действительно не по себе.

— Отец Криг, — продолжил Велдон, — с вас молитва. Кто-нибудь! Пригвоздите ее к земле! Бить мечом нужно в сердце.

Старый монах склонил седую голову и, молитвенно сложив ладони, забубнил новую молитву. Томас Велдон переводил тяжелый взгляд с одного лица на другое, неспешно откручивая крышку выуженной из рясы фляги. Та самая, отделанная серебром, из которой падало вино на девочку-упыря во время экзорцизма. Флягу вновь наполнили на хуторе Андара.

— У кого-нибудь есть меч на поясе и вера в сердце? — В очах инквизитора разгорался фанатичный огонь. — Лейтенант, может быть, у вас хватит смелости?

Обнажив палаш, Тейвил вогнал его в сердце черной нечисти. Я напряженно следил за взмахом клинка, ожидая, что тень вскинется после укола железа, изогнет спину и зашипит, но она не дернулась. Драгуны и граф Геринген шумно и с явным облегчением выдохнули — напряжение охватило не меня одного.

— Кровь Господа нашего. — Отец Томас трижды смочил свое золотое Распятие красным вином и трижды осенил тень знамением. — Поверните ей голову и освободите от капюшона.

Горцы и мы снова не шелохнулись.

— Гард! — Церковник обратился ко мне. Как и прежде, в общении со мной монах не придерживался уважительных манер. Ну да черт с ним. — Она твоей рукой сражена! Тебе и снимать тряпки с ее лица.

Логики в словах инквизитора я не нашел, зато почувствовал на себе испытывающие взгляды множества глаз. Если откажусь, то распишусь в трусости. Кровь и песок! Что за бред в голове? Какое мне дело, что подумают другие?

Однако я нагнулся к черной фигуре. Сердце учащенно билось, на лбу выступила испарина. Но мертвое тело было по-настоящему мертво. Я осторожно приподнял голову и снял с нее глубокий капюшон. Из-под черной бархатистой ткани выпали густые каштановые волосы. Я не ошибся, определив, что тень — женщина, когда услышал ее предсмертный вскрик.

Лицо закрывала маска, тоже из черной ткани с прорезями для глаз и рта.

— Снимай, — глухо произнес инквизитор. Он был напряжен.

Веревочки, при помощи которых маска держалась на лице, крепкими не выглядели, маску я попросту сорвал.

— Проклятье!

Я непроизвольно отпрянул. С обезображенного лица в небо смотрели выпученные глаза. Из полуоткрытого оскаленного рта выпирали белые зубы.

— Что с ней?

Томас Велдон положил Распятие на грудь мертвой и дотронулся кончиками пальцев до изувеченной плоти.

— Словно обожжена, — пробормотал он. — С такими ранами не живут. Губ и кожи почти нет, обуглились.

Прекратив чтение молитвы, старый монах присел рядом с Велдоном.

— Нежить? — спросил он.

— Не думаю, — покачал головой отец Томас. Его манера речи изменилась, стала походить на докторскую. Инквизитор надавил на скулу тени. — Видите? Под раной свежая кровь. Вероятнее всего, жизнь покинула ее этой ночью. После удара шпаги Гарда.

— А ожог? — Отец Криг по-стариковски вздохнул и поднялся. Усталость вновь завладела им, сгорбились узкие плечи.

— Колдовство, — ответил Томас Велдон. Он тоже поднялся. Золотое Распятие и фляга с вином перекочевали во внутренний карман рясы. — Ее лицо сожжено черной магией, чтобы никто не смог узнать в сем дьявольском создании свою знакомую. Рискну предположить, что эта ведьма из Бранда, и там она вела внешне добропорядочную жизнь.

— Но!..

— Увы, — перебил старика Велдон, — я все-таки полагаю, что она из столицы графства. В большом городе нетрудно затеряться.

Инквизитор рассуждал здраво, но он ошибался, именно с этой тенью я столкнулся на крыше брандской таверны. Той ночью она едва не убила Фосса, а слежка началась с первых дней в Загорье. Я чуть было не поведал инквизиторам о произошедшем, но вовремя придержал язык за зубами.

— В конгрегации ранее не фиксировались подобные случаи. — Отец Криг задумчиво почесал подбородок.

— По прибытии к нашим братьям мы непременно опишем случившееся в мельчайших подробностях, — уверил его Велдон.

— Доберемся ли к ним? — тихо произнес старик и снова присел рядом с мертвой. Инквизитор принялся осматривать ее дюйм за дюймом, стараясь запечатлеть малейшие детали для переноса сведений на бумагу. От них, сложенных в стопочки, аккуратно подшитых, и уберегла меня сдержанность. Пускай пишут свои отчеты без Николаса Гарда, лишнее внимание конгрегации Вселенской инквизиции еще никому не шло на пользу.

Томас Велдон велел крестьянам отпустить конечности мертвой и собрать всех покойников у кладбищенской ограды.

— Наш долг предать всех земле, — сказал инквизитор.

День близился к концу. Быстро смеркалось.

Мы так и не покинули окраину заброшенного кладбища. Рытье могильных ям для тринадцати мертвецов одной лопатой на два десятка человек — дело неблагодарное, а достаточное количество лопат появилось лишь к полудню. Горцы раздобыли их на окрестных хуторах, несмотря на протест Тейвила. Он опасался, что посыльные наткнутся на имперцев. Обошлось, хотя тревога лейтенанта была отнюдь не безосновательной, ведь от Бранда и тем паче от Андарова хутора мы убрались недалеко. Однако же без инструмента похоронить жертв ночного побоища не могли. К моменту возвращения посыльных с пятком лопат вырыли лишь две могилы.

К вечеру за невысокой каменной оградкой появился ряд новых аккуратных насыпей. Первой упокоилась тень. С отсечением головы, колом в сердце и особой молитвой о спасении и прощении заблудшей черной души. Таким же образом земля приняла остальных. По мне, их надлежало хоронить, как обычных покойников, тем более Андара, павшего от моей руки. Но инквизиторы не думали менять обряд, горцы же не роптали и, с благоговением слушая молитву, отсекали убитым товарищам головы или вбивали осиновые колья в грудь. Сумеречье.

Мертвые спали в земле, а живые на земле. Все, кто мог, уже видели сны. К окончанию погребения люди буквально валились с ног — длинный дневной переход накануне, страшная бессонная ночь и непростой день забрали силы без остатка. Рядом закутались в плащи трое драгун и граф Геринген.

События прошлой ночи сложились таким образом, что пленник стал частью нашей маленькой группки. Волей-неволей ему пришлось держаться нас, а нам принять его. Огсбургец теперь не был связан, он даже был вооружен и приодет, но только благодаря заступничеству Тейвила, его солдат и моему да безразличию к сему обстоятельству отца Томаса. А мы приобрели еще один клинок на случай, если холодное перемирие все-таки перерастет в горячую стычку.

Никто из горцев не собирался отказываться от уговора, но лишь до поры до времени. Я переоценил жадность крестьян. Взгляды исподлобья, перешептывания за спиной и злоба, что порой вспыхивала в глазах при встрече со мной или Герингеном, давали множество поводов задуматься. По всему видать, мужички сговорились порешить меня, как только получат свои монеты.

Я тронул палкой костер, в почти сгустившуюся темноту полетели искры. Первым стоять на часах жребий выпал мне. Люди из отряда Андара самостоятельно разбились на четверки для посменного караула ночью, и на нас при этом не рассчитывали. Можно было засыпать. Но наступит ли утром пробуждение? Не озарит ли рассвет перерезанные глотки? Без лишних разговоров решили, что в каждую ночевку в нашей пятерке отныне дежурят свои часовые. В сущности, мы теперь все в плену.

Ночь обещала быть тихой, не очень холодной и, надеюсь, спокойной. Новый лагерь разбили в стороне от прежней стоянки. Чтобы не ночевать на впитавшей человеческую кровь земле. В сгущавшихся сумерках захрапел конь. Всех лошадей удалось найти, они недалеко разбежались по округе. Тем более что, как ни старались, ни одного свежего волчьего следа не обнаружили, а среди горцев читать звериные следы умели все. Вой слышал каждый, но отпечатков лап не было. По этому случаю Томас Велдон произнес перед крестьянами короткую речь о черном ведовстве и снова заставил помолиться.

Будь он неладен, этот инквизитор! Похоже, идет прямиком к нашему костру. Я чертовски устал и не желал разговаривать ни с кем. Хотя бы явился Сам Господь Бог!

— Гард, я хочу поговорить с тобой.

— Что у вас? Не спится?

Пришлось подняться. Раздражения я таить не стал, слишком мало осталось сил для учтивости.

— Это все не ради тебя, — без обиняков начал инквизитор, когда отошли подальше от посторонних ушей.

Я скрестил руки на груди. Если церковник надумал поговорить начистоту, пускай продолжает. У меня нет предположений, что ему нужно на сей раз.

— Не ведаю, зачем ты убил Пола…

— Он хотел подстрелить пленника. Я не мог допустить, чтобы он убил безоружного, — пришлось врать. Незачем посвящать инквизитора в мои замыслы.

— Ты лжешь, вор. — Монах с нажимом произнес последнее слово.

Взор отца Томаса встретился с моим взглядом. Я приготовился к потоку обличений, но инквизитор не стал докапываться до истинных причин выстрела в Андара, вернулся к начальной теме разговора.

— Мы вспомнили о вергельде по иной причине. — Томас Велдон скривился, вспоминая о собственном попустительстве полузабытым, но еще живым традициям Загорья. — Я попросил отца Крига помочь ради Лилит.

— Не понимаю. — Я не лукавил и в самом деле не видел связи между дочкой убитого, моей рукой и мной.

— Она не может находиться здесь после смерти… отца. — Последнее слово далось инквизитору непросто. — Но она должна быть со мной!

Вид инквизитора сделался жалким. Родительские чувства взяли верх над долгом. После пострижения в монахи у него не могло быть дочери. На худой конец, он должен был отказаться от нее, отправить в приют и забыть.

— Все же при чем тут я?

— Ты, Гард, — церковник взял себя в руки, он снова стал похож на непреклонного инквизитора, — не просто заплатишь выкуп за убитого. У Лилит больше нет родни, и отныне ты отвечаешь за ее судьбу. Покуда она не выйдет замуж.

— Хотите, чтобы я раздобыл денег и для нее?

— Она обойдется и без твоих монет, вор, — процедил монах. Его взгляд буквально буравил меня.

— Чего же вам нужно? — Кажется, я вспылил.

— Тише, Гард. Все просто. Пока ты рядом со мной, она тоже здесь. Ты переправишь меня в Ревентоль, а значит, и ее тоже! Если бы тебя прикончили, Лилит прогнали бы прочь.

Пальцы церковника судорожно сжались на перекинутом через плечо ремне дорожного ящичка, с которым монах не расставался ни на мгновение. Среди горцев уже начали ходить пересуды о его содержимом.

Инквизитор повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

— Отец Томас! Вы же помните, что мой путь в Ревентоль лежит через Запустение?

Церковник обернулся:

— Помню.

— И тогда, в тюрьме Бранда, вы сказали, что идете в Запустение со мной!

Слова Томаса Велдона, прозвучавшие в подземной камере, нередко всплывали в памяти. Зачем ему Запустение? Что он будет искать там и почему полагает, что найдет что-то, если отправится в проклятые леса в компании вора Николаса Гарда? Он же столь часто попрекал меня за воровское ремесло. Вдобавок я не представлял, что ответит Фосс, когда узнает про Томаса Велдона.

— Сказал и не собираюсь отказываться от своих слов.

— Но вы даже не знаете, куда именно в Запустении я направлюсь! Я и те, кто пойдет со мной, — смертники. Без преувеличения!

— Понимаю. — Монах изучающе и без эмоций на лице посмотрел на меня. Он снова стал истинным инквизитором.

— Зачем вам идти с нами? — Я спросил напрямик.

— У конгрегации Вселенской инквизиции свои цели и интересы.

— А Лилит?

— Лилит будет ждать, когда мы вернемся.

Я вдруг поймал себя на мысли, что захотелось той уверенности, которая буквально переполняла инквизитора.

— А мы вернемся, святой отец?

Томас Велдон опустил голову и положил ладонь на ящичек. Неожиданно его голос дрогнул:

— Вернемся. Частица Святого Креста разгонит тьму вокруг нас. Мы непременно вернемся!

Инквизитор двинулся прочь, а я смотрел в его спину. Ему тоже страшно! Тоже человек, хотя порой думалось, что он выкован из стали переплавленного меча, разившего в былые века еретиков.

Разговор, начавшийся на повышенных тонах, закончился совсем неожиданно. Я почувствовал спокойствие и где-то в глубине души умиротворение. Реликвия будет с нами. Господь не позволит ей пропасть! Может, я не такой уж и безбожник, как кажусь самому себе? Мы вернемся.

Я покачал головой. Или возникшее спокойствие всего лишь результат циничного расчета и я только надеялся на защиту священного обломка? Я не знал, что ответить самому себе.

Тем не менее вернулся к костру с блаженной улыбкой на лице. Хорошо хоть, кругом один храп и никто не увидит глупого выражения моей физиономии. Ночная мгла окончательно накрыла стоянку. Подкинув в огонь пару сухих веток, я попытался поудобней устроиться на холодной земле, и…

Проклятый пепел! Внутренний покой вмиг разлетелся в рваные клочья. Из тьмы за мной следил чужой взгляд. Я чувствовал его нутром! Я узнал его!

Тень!

Глава 27

Дорнок

— Просыпайся.

Я очнулся от сна и растерянно уставился на Ричарда. Рассвело, а значит, я все-таки заснул. Это при том, что взгляд, следивший за стоянкой со стороны кладбища, не оставлял меня. Передав смену огсбургцу, держался какое-то время. Умостился у костра, закутавшись в плащ, с парой взведенных пистолей в руках, и приготовился ждать: то ли рассвета, то ли нового ночного нападения. Однако усталость взяла свое, я вырубился и проспал до утра.

Стоянка гудела растревоженным ульем. Горцы сворачивали лагерь, громко перекликались и выводили на тропу лошадей.

— Купец, тебя не добудишься. — Тейвил поправил пояс с палашом и кинжалами. Офицер выглядел бодро, свежо и даже умудрился сбрить щетину.

— Вор. — Я хрипло поправил его, непроизвольно проведя ладонью по своей небритой щеке. Во рту пересохло, я чувствовал себя разбитым, сон отдыха не принес. Поднимаясь, засунул пистоли в кобуру на груди. За ночь я так и не выпустил оружия.

Драгун заметил маневр, который совершили два ствола под моим плащом, и усмехнулся. Настроение у него было преотличное, а я направился прямиком к кладбищенской ограде. Нужно осмотреть могилу тени.

Ее хоронили первой. Могила в трех шагах от остальных выглядела ровно так же, как накануне. Небольшой холмик из серой земли без признаков того, что покойник выбрался наружу. Но дьявол! Чувства меня не обманывали! Ночью я собственной шкурой ощущал взгляд тени! А сейчас… Ясное небо, светит солнце, слышится гомон людских голосов и лошадиный храп. Трудно поверить, что при свете луны я ждал появления той, кого сразил вот этой рукой. Взглянул на пятерню и медленно свел пальцы в кулак, представляя, что давлю собственный страх. Кровь и песок! Самые жуткие россказни, какими пугают по ту сторону Долгого хребта, в Загорье, — всего лишь часть страшной обыденности. К черту все! Будь что будет, и да поможет вору Харуз!

Под каблуком хрустнула сухая ветка. Снова Тейвил.

— Пришел с нечистью проститься? — весело пробасил он.

— Она следила за лагерем. — Я поведал лейтенанту о своих ощущениях во время ночной стоянки.

Рассказ получился коротким, поскольку барону незачем знать, что тень идет за мной по пятам с первых дней в Загорье. Однако сказал достаточно, чтобы беспечное настроение Тейвила как рукой сняло. Он помрачнел и вспомнил мои предостережения в ту ночь, когда схватились с девочкой-упырем.

— Надо раскапывать могилу, — прорычал Тейвил.

— Пошли к отцу Томасу.

Инквизитор выслушал мой рассказ без какого-либо интереса.

— Мы упокоили порождение тьмы по всем канонам, — ответил церковник, — она не может восстать.

— Но…

— Нет времени, — отмахнулся Томас Велдон, — имперцы близко. Необходимо уходить.

— Святой отец, — произнес Тейвил. Лицо драгуна побагровело, говорил он едва ли не сквозь зубы. — Почему никто не сообщил, что огсбургцы рядом?

Барона задело, что его не поставили в известность. Он неизменно при близкой опасности брал на себя командование в нашем небольшом отряде. По меньшей мере ныне покойные Брендон и Джон подчинялись ему, когда дело доходило до боя.

— И что бы вы сделали против трех десятков рейтаров?

Тейвил замялся и замолк, но лишь на мгновение.

— Все одно, мне необходимо знать…

Томас Велдон не захотел его слушать.

— Лейтенант, они проскакали по дороге в двух лигах отсюда. Разумеется, это еще не значит, что опасность миновала. Времени нет. Надо уходить, и это все, что я могу сказать вам. — Инквизитор ткнул пальцем в сторону горцев, крутившихся у лошадей. — А если вам нужно знать что-то еще, спросите у них.

Окликнув отца Крига, беседовавшего с Лилит в некотором удалении от лагеря, Томас Велдон поспешил покинуть наше общество. После встречи с отрядом Губошлепа инквизитор перестал к нам благоволить.

Вскоре поредевший караван продолжил путь. Рой говорил, что Дорнок не так близко от Бранда — в семи днях неспешной езды на крестьянской подводе. Мы двигали на своих двоих, сквозь леса и по полузабытым тропам. К концу каждого дневного перехода хотелось упасть под ближайшим деревом и забыться. Особенно тяжелыми выдались первые три дня, но лучше так, чем нарваться на разъезд имперской кавалерии.

Старому отцу Кригу и Лилит повезло: они путешествовали в седле. Иначе седой инквизитор не выдержал бы заданного горцами темпа, да и дочка Велдона тоже. Отныне я именовал ее именно так, про себя, конечно. Перед каждым ночлегом, пока солнце еще светило на небе, Лилит упражнялась в стрельбе из лука. Наблюдал, как кучно ложатся ее стрелы, и у меня портилось настроение. В ту ночь, когда церковники заговорили о вергельде, стрела разминулась с моей головой вовсе не по воле случая, а потому, что так решила четырнадцатилетняя девица. Меня злило, что жизнь Николаса Гарда висела на кончике ее стрелы. В очередной раз, видя Лилит и вспоминая ночь на окраине заброшенного кладбища, я старался унять свое уязвленное самолюбие. Ладно хоть пересекался с Лилит нечасто — она тоже избегала встречи.

Как и ее отец. Настоящий отец. Томас Велдон теперь редко заговаривал со мной и Тейвилом. Куда чаще на очередном привале инквизитор изучал кольцо, снятое с пальца тени. Кроме нескольких ничем не примечательных кинжалов и этого кольца при ней ничего не было. Оружие схоронили вместе с мертвой. Кольцо же отец Томас взял себе, заявив о праве Вселенской инквизиции на всякий плод дьявольской магии. Объяснить магическую природу кольца монах не удосужился. Я мог выкрасть его у церковника, но, во-первых, мое любопытство было не столь уж сильным, а во-вторых, на кого падет подозрение при обнаружении пропажи?

Тейвил проявлял интерес к кольцу настойчивей. Он дважды пытался подговорить меня изъять кольцо. Чтобы посмотреть поближе и потом незаметно вернуть. Ричард отстал лишь тогда, когда я спросил, зачем оно Палате тайных дел.

После заброшенного погоста под открытым небом ночевали только однажды. Выяснилось, что одинокие хутора наподобие Андаровой фермы в здешних краях попадаются часто. По мере приближения к Дорноку барон и двое его солдат становились все мрачнее. Хозяева делились слухами, и выходило, что сопротивление в окрестностях Дорнока подавлено. Имперцы крепко вцепились в северо-восток графства. Приданные огсбургскому гарнизону в Дорноке орки несколько раз накрывали немногочисленные отряды селян, вздумавших взяться за оружие, и перебили всех до единого, а масштабное сопротивление огсбургскому вторжению так и не началось.

Настроение горцев в отряде тоже разительно изменилось. Больше никто не собирался бить имперцев. Для двадцати человек это дело гиблое. Только и назад дороги не было. Рассудили, что в родных краях кто-нибудь да сообщит новым властям об уходе соседа в лес. Но Загорье большое, и с золотом, что причитается за смерть Губошлепа, они всяко найдут, где пристроиться и переждать огсбургское лихолетье.

Драгуны Тейвила и он сам сыпали проклятьями в адрес малодушного мужичья, но втихую, и обсуждали дальнейшие планы, порой не замечая, что поблизости имперец. Огсбургец все время пребывал рядом, подле кого-то из драгунов или около меня, только держался особняком. Обычно его лицо выражало угрюмую отстраненность.

— Граф. — Улучив момент, когда оказались наедине, я решил откровенно поговорить с ним. — Ваша жизнь принадлежит мне.

Полковник бросил хворост в крохотный костерок, какой было позволительно разжечь. Мы разбили лагерь на дне глубокой балки с порослью из густого кустарника и кривых деревьев. До Дорнока несколько часов конной езды. К обеду я буду в городе, а сегодня наступает девятая ночь после бегства из брандской тюрьмы. Покачиваясь на корточках, огсбургец грел у костра руки и молча смотрел на огонь.

— Я помню об этом. Герингены всегда расплачиваются по своим долгам, — ответил он, дотронувшись до изувеченного лейтенантом уха. — И раз уж я в долгу, манерность между нами ни к чему.

— Добро, будем на ты, — продолжил я, раздумывая, как начать разговор о Загорье. — Мне нужно знать, прикроешь ли ты мою спину? Когда станет жарко.

— Не сомневайся, купец. — Имперец часто слышал, как звал меня Ричард. — Мне нечего терять, кроме чести. Я дворянин и офицер армии его императорского величества!

Вспомнился хутор Андара и пьяные рейтары Герингена, которые надругались над малолетней заложницей. Можно ли верить графу? Слишком уж вольной вышла его трактовка офицерского слова, данного Губошлепу!

На меня имперец по-прежнему не глядел. Говорил он ровным голосом, почти без эмоций. Трудно понять, думал ли он в действительности то, о чем говорил. Хорош же должник и невольный союзник! Я определенно не мог довериться ему. Следовательно, говорить о Запустении рано.

— Если будет нужда, твою спину я прикрою, Николас. Даже уплачу долг собственной жизнью, но против подданных империи сражаться не стану.

— А если мы поменяемся ролями и в плену окажусь я?

— Ты не умрешь. Ты это хотел спросить?

— Не совсем.

— Ты не умрешь, — повторил Генрих. — Но и только.

К костру приблизились драгуны. Разговор с графом закончился. Я спас ему жизнь, волею случая мы держались вместе, но я услышал совсем не то, что хотелось бы. Надеялся получить от имперца если не заверения в личной преданности, то уж точно искреннюю благодарность. Однако чувство долга у графа оказалось весьма своеобразным: будет нужда, положит голову, но в кандалы закует при первой же возможности. Был ли он полностью откровенен? Я не знал. Одно точно — доверять ему не стоило.

Тейвил принес корзину с сыром, сушеным мясом и большим кувшином вина. Надо отдать должное горцам, голодом нас не морили, делились добытой снедью по справедливости. Во время ужина стемнело окончательно. Мне выпало бодрствовать вторым. Соседи уже храпели, а я все ворочался на импровизированном ложе из еловых веток. Тень была здесь, я чувствовал на себе ее взор. Она находилась рядом каждую ночь, и каждая ночь проходила спокойно. Лишь однажды, когда за фермерским частоколом взвыли волки, отряд переполошился не на шутку. Волки не смолкали до утра, и люди почти не спали. Слишком свежи были воспоминания о той страшной ночи, которая отняла жизни у одиннадцати из нас, не считая Андара и тень. И это при том, что кроме меня, Тейвила и Велдона про воскрешение тени не ведал никто. Боюсь представить всеобщую тревогу, проведай остальные, что мертвая следует по пятам.

Для меня внимание тени стало едва ли не привычным. Послав ее к чертям, я заснул. Будь что будет, а отдых тоже необходим.

Кобылу подобрали спокойную. Из девяти лошадей, которые имелись в отряде, эту рыжую животину отличал самый тихий нрав. Я вел ее под уздцы по звериной тропинке, что должна была вывести к торговому тракту — главной дороге от Бранда к Дорноку. Двое провожатых шли впереди. Скоро между деревьями показался просвет. Горцы дали знак оставаться на месте, а сами отправились на разведку. Через несколько минут один из них вернулся:

— Все спокойно, никого нет.

Выбравшись из леса, я набрал в легкие побольше воздуха и шумно выдохнул. Оказывается, я устал от постоянной чащи вокруг, веток над головами и узких троп. На широкой, хорошо утоптанной дороге дышалось как-то свободнее.

Кивнув, мои проводники ушли в лес.

Ранним холодным утром я остался наедине с пустым трактом. Вскочил в седло, запахнул полы черного плаща, поправил шарф и шляпу. Звякнуло оружие. Было очень неуютно и зябко. Кобыла фыркала и переминалась с ноги на ногу. Лошадь застоялась и нетерпеливо ждала, когда двинемся в путь. Легонько тронув ее бока шпорами, отнятыми у полковника, пустил кобылу рысью.

Свобода! Нет, вовсе не лес давил на меня. В отряде мы были как в плену. Не совсем подходящее определение для описания нашего положения, но для меня, драгунов и Герингена получилось именно так. Теперь же я был предоставлен себе! Катись, Гард, на все четыре стороны!

Вор внутри меня уговаривал плюнуть на отца Томаса, Тейвила и этого треклятого огсбургца, забыть о них и убраться прочь. Но мои же слова, скрепленные магией клятвенного креста, тянули Николаса Гарда в Запустение. Я уже под Дорноком. Где-то рядом родовая стоянка Манрока, а там Фосс, Рой и путь в проклятые эльфами леса.

Не собираюсь погибать там даже ради клятвы и хоть за шкирку поволоку в Запустение упрямого графа с его странным Даром. Истовая вера Томаса Велдона и священный обломок в его суме тоже должны быть с нами! Благо инквизитор рвется в Запустение сам. Поэтому, как уговорились, через три дня вернусь с мешком золота, чтобы потом утащить с собой и монаха, и имперца.

Надеюсь увидеть по возвращении и Роя. Либо Манрока. Я рассказал Велдону, кто мне нужен, и церковник обещал подумать, как их найти. Наверное, пошлет к оркам кого-то из горцев, они его слушаются. Куда лучше, чем нынешнего главаря — крепыша с тонким бабьим голоском нелегко воспринимать всерьез.

Местные, с которыми общались позавчера, сказали, что после имперского вторжения в Дорноке и округе мало что изменилось. Лишь прибавилось солдат на дорогах и в городке, да арнийские чиновники сменились огсбургскими офицерами. Город сдали без боя. Его гарнизон из сотни наемников покинул Дорнок до появления основных сил имперцев. Слухи о дальнейшей судьбе кондотьеров разнились: или отступили к Долгому хребту, или всех их взяли в плен. Некоторые утверждали, что наемники укрылись в лесах. Однако, что бы ни говорили, их мытарства уже не влияли на судьбу города.

Северо-восточная окраина Загорья представляла собой холмистый, изрезанный многочисленными балками край, покрытый густыми лесами. Петляя, дорога то опускалась, то поднималась на очередную возвышенность. Как будто в древности огромные волны накрыли эту землю, и в одно мгновение вал воды окаменел. Потом оброс зеленью, появились люди. Много позже, когда здесь нашли богатые серебряные жилы, окрестности Дорнока превратились в край рудокопов и главный приз Загорья. Тем удивительней казалось размещение в городе столь откровенно слабого арнийского гарнизона и капитуляция укрепленного города без боя.

По слухам, главную роль в радушной встрече имперцев сыграл Уил Укил. Богатейший из промышленников Загорья и истинный хозяин Дорнока, что при арнийском владычестве, что теперь, при имперцах. Не мне судить, предатель ли он или выбрал единственно верное решение в условиях, когда графство уже пало. Я просто направлялся в его поместье, дабы сделать Уила Укила чуточку беднее. Как мне сказали, поместье промышленника располагалось вне периметра городской стены, недалеко от южных ворот, к которым вела эта дорога. Владения Укила охраняла маленькая армия. Особым распоряжением герцога Альбрехта промышленнику сохранили все прежние привилегии, в числе коих и личное войско в две сотни головорезов.

В Дорнок частенько наведывались охотники послужить за серебро Укила, и мой облик как раз соответствовал подобным намерениям. Конный и хорошо вооруженный. С виду безземельный дворянин, у коего, кроме шпаги и лошади, за душой ничего не осталось. Такие всегда нуждаются в деньгах.

Разумеется, по нынешним временам путешествующий в одиночестве дворянин может вызывать много вопросов. Правда, по рассказам местных, жизнь под дланью Карла Огсбурга почти не изменилась, и я не вызову больших подозрений, если отвечу, что держу путь до кошта мастера Уила Укила. Но всякое может случиться. Надеюсь, что выкручусь из возможных передряг. Я непроизвольно провел ладонью по рукоятям пистолей на поясе.

Первые встречные на дороге в Дорнок показались через час. Три подводы с мужичками навеселе; рудокопы из местных, на какую-то шахту ехали. Потом путники стали встречаться чаще. Имперцы тоже. Несколько раз мимо проезжали конные разъезды: драгуны и один раз орки. Огсбургским драгунам далеко до красных мундиров короля Герарда, выправка не та и лоска нет, обычные солдаты. Зато и придирчивости, присущей арнийским драгунам, у них тоже нет. Проскакали по дороге, не обратив на меня никакого внимания. Одинокий всадник в их глазах не мог статься опасным.

Ближе к Дорноку появились деревни и хутора. Совсем немного, если знать о близости города. Щедрая на благородный металл земля могла бы стать богатейшим краем с многочисленным населением, только Дорнок граничил с Запустением, и его окрестности оставались малообжитыми. Даже по меркам Загорья.

Огсбургский говор звучал у частокола каждой встреченной деревни или хутора. Я ждал окрика, но меня по-прежнему не замечали, и к полудню мне удалось благополучно добраться до северо-восточной столицы графства.

Город с земляным валом и деревянными стенами располагался за широким каменным мостом. Черная речка, берущая начало в горах Долгого хребта, несла свои воды к Запустению мимо Дорнока. Здесь, в среднем течении, река шла неспешно, вальяжно. Продвигаясь верхом, я хорошо видел пологий берег, отделенный от противоположной стороны водной гладью шириной в полсотни футов.

На дороге, а вернее, уже на улице царила торговая суета. По левую руку вдоль обочины тянулся сплошной массив из потемневшего от времени дерева — глухие заборы, за которыми высились крыши постоялых дворов. Вдоль дюжины этих трактиров, а также на противоположной обочине дороги разбили палатки. Сегодня торговый день, и народу между лотками сновало изрядное количество.

Я спешился, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь. Меня окружил гвалт людских голосов. Горцы, в основном крестьянский люд, если судить по одежде, и орки. Их среди толпы сновало больше, чем в Бранде, сказывалась близость резерваций. Все орки с окрестных стоянок. Нелюдей из огсбургского войска отличали бритые головы, на которых из растительности оставался гребень волос ото лба до шеи, но таковых я не видел. Имперцев на торжище также не обнаружил. Присутствие Огсбургской империи выдавал лишь бело-желтый флаг с черным коронованным орлом над воротной башней городских укреплений. Но в Дорнок мне не нужно.

Земля за торговым рядом, что вытянулся вдоль дороги на противоположной стороне от постоялых дворов, плавно спускалась к воде. Узкая речушка, названия которой я не знал, впадала в Черную перед переправой в город, шагах в тридцати от каменного моста. На том берегу неширокой речки за полем высился еще один земляной вал с деревянными фортификациями. Поместье Уила Укила. Более всего оно походило на хорошо укрепленный форт, размеры которого хоть и значительно уступали Дорноку, однако не высотой укреплений.

Велдон дал одну серебряную монету и семь медяков. Их хватит, чтобы снять любой номер в одной из гостиниц и с наступлением темноты навестить сундуки Укила. Только ночь в Загорье не лучшая пора, а еще тень. Она снова будет рядом! Я выругался, представив, насколько уязвимым окажусь, карабкаясь по внешним стенам.

К дьяволу! Нужно попасть в поместье сейчас! Я решительно направился к деревянному мосточку, перекинутому через безымянную реку, однако путь преградили. Люд прижался к обочине, оттеснив к лоткам у постоялых дворов и меня. Ведя под уздцы лошадь, я не мог пройти мимо плотно стоявших людей.

Гомон голосов стих…

Глава 28

Поместье Укила

Мимо притихшего народа в Дорнок въезжал конный отряд имперцев. Огсбургские орки с гребнями волос на бритых черепах. Лошади, построенные по две в ряд, ступали шагом и образовывали длинный хвост из полусотни всадников.

— Спаси и сохрани! Спаси и сохрани! — шептала пожилая селянка. Женщина прижала к себе двух малолетних внуков и испуганно смотрела на орков; за седлами их коней на веревках болтались головы людей разных возрастов, стариков и детей, мужчин и женщин.

Проклятье! Кровь и песок! Дети! Я опустил взгляд, пряча лицо под широкими полями шляпы. Душу рвала ненависть. Хотелось забыть обо всем, вскинуть оружие и отправить на тот свет как можно больше проезжающих передо мной имперских шавок! Пускай убьют и меня! Но я стоял, вцепившись правой рукой в поводья, а другой схватившись за спрятанную под плащом рукоять пистоля. Я стоял и повторял про себя перечень оправданий своего бездействия. Жалкое я ничтожество!..

Николас Гард — вор. Морской разбойник. На мне кровь множества людей, и я никогда не преступал порога церкви для искреннего покаяния, только я не отниму жизнь у ребенка. Я грешник, но есть черта, которую не преступлю. Эти же ублюдки, покачиваясь на спинах лошадей, самодовольно пялились по сторонам, словно ища кого-нибудь, кто рискнет бросить им вызов. Народ молчал, сгорбившись от страха и стараясь лишний раз не шевелиться.

Несчастные погибли не в один день. Их казнили в разное время: и когда пал северо-восток Загорья, и совсем недавно. Выходит, именно эти орки держали в повиновении город и округу Дорнока. Мимо проезжали последние всадники, теперь я старался рассмотреть физиономию каждого из них. Колючие взгляды и нахальные ухмылки! Им нравились подавленность и страх людей, застывших по краям дороги. Проклятый пепел! Они убивали с удовольствием!

Жаль, не удалось разглядеть главаря этих выродков. Чутье подсказывало, что он совсем не прост. Плохо дело! Люди Губошлепа не сдюжат против них. Тех рейтаров, что перебили на хуторе Андаров, застигли врасплох, и не стоит обманываться. Эти же орки — настоящие ищейки, натасканные на таких, как наш малочисленный отряд.

Последний из наездников въехал на мост. Торг загудел и со стороны, наверное, снова выглядел обычной пригородной ярмаркой. Люди закопошились, вернулись к лавкам и сумам. Однако в движениях и взглядах сквозила нервозность. Кто-то был подавлен, другие, наоборот, зло огрызались друг на друга. Из места ярмарочного оживления, что для такой глуши почти как праздник, торг превратился в сборище озирающегося народа.

Принесенная орками тяжесть скоро отпустит селян, а я поспешил покинуть это человеческое болото, не дожидаясь смены настроения. Подкованные копыта моей кобылы застучали по деревянному мосту через узкую речушку. Я поерзал в седле, умостился чуть поудобней и, недобро ухмыльнувшись, скривил рожу. Буря внутри меня стихала. Верховая езда редко доставляет положительные эмоции, но не сейчас. Слишком уж не терпелось убраться с помрачневшей улицы.

Вал и стены поместья Уила Укила вблизи выглядели внушительно. Эти укрепления сдержали бы небольшое вражеское войско, а не только нечисть из Запустения. Над земляной насыпью возвышались горизонтальные ряды из посеревших от времени бревен. Сложенная из окрестного леса стена поднималась над валом на два человеческих роста. Над верхней частью бревенчатых стен нависала двухскатная крыша. Квадратные массивные башни с остроконечными кровлями выступали вперед, дабы обеспечить обстрел противника вдоль линии стен. Я заметил, что в башнях имелось по три бойницы для пушек: одна фронтальная и две фланговые.

Свой дом мастер Укила строил по военной науке. Подобное сооружение по сию сторону Долгого хребта могло стоить очень и очень кругленькую сумму. Инженер, выписанный в эту невообразимую дыру и руководивший постройкой, оказался знатоком своего дела. Его услуги стоили дорого, а значит, я ехал за золотом по адресу.

Дорожка, по которой ступала лошадь, вела к запертым двустворчатым воротам в самой большой из башен. Когда я пересек половину поля, отделявшего поместье от речушки, текущей вдоль дороги с торгом и трактирами, справа от ворот распахнулась калитка. Из крепости вышли двое.

— Почто приперся? — без предисловий выпалил один из них, едва я поравнялся с незнакомцами.

Одинаковые куртки из дубленой кожи и сабли на поясах выдавали в них головорезов Укила. Взлохмаченные волосы крикнувшего были белы, как у старика, но стражник все еще оставался крепким, его голос звучал совсем не по-старчески. Второй оказался значительно моложе, он сцепил руки на груди и ехидно поглядывал на прибывшего. Вблизи я угадал в нем орка.

— На кошт, — ответил я. — Здесь берут?

— А тебя возьмут?

Новый вопрос седого откровенно развеселил молодого орка. Меня ждала перепалка с остряком. Не сказать что злая, но заткнуть его придется.

— Возьмут. — Я откинул полы плаща, демонстрируя клинок и пистоли, чтобы соответствовать образу наемника, охочего до службы у богатого промышленника. — Веди!

Седой оценивающе осмотрел меня, пробежался цепким взором по оружию и обернулся к компаньону:

— Вести его к Томену?

Орк пожал плечами. Седой вновь воззрился на меня и несколько ударов сердца молча крутил длинный ус. Новую пакость рожал.

— Пошли, — произнес он.

Я даже растерялся. Настроившись на долгий обмен любезностями, не ожидал, что колкости седого иссякнут столь быстро.

— Ну? Заснул, что ли? Тогда пойдем, Корк, господин пока думает. Завтра выглянем, узнаем, что он решил.

Все же я поторопился с выводами, стражник не думал униматься. Да дьявол с ним! Спешившись, последовал за седым остряком и орком в крепость Уила Укила через проход, сделанный как будто специально для лошади без всадника. Орк закрыл калитку, и мы погрузились в сумрак, царивший в проходе башни: ни фонарей, ни факелов. Свет падал лишь сквозь распахнутые внутренние ворота.

Внутри форт также не отличался от небольшой крепости. Я полагал, что увижу роскошный особняк промышленника, но взору предстали казармы, конюшни, склады и какие-то срубы, назначения коих я не понял, а также большая учебная площадка с дюжиной наемников, размахивающих деревянными мечами. Других вояк видно не было. Между строениями сновали женщины: кухарки, посудомойки и прачки.

Под навесом у каморки, разместившейся справа от ворот, играли в кости восемь наемников. Вместе с седоголовым шутником и молодым орком они составляли сторожевой десяток у воротной башни. Пять аркебуз и столько же арбалетов мирно дремали, прислоненные к стене караулки. Орк взял у меня лошадь и сказал, что отведет животину в ближайшую конюшню, а седой велел следовать за ним.

Мы направились в сторону бревенчатой стены с редкими башнями, разделявшей внутреннее пространство крепости промышленника пополам. За ней на ветру качались голые верхушки деревьев и виднелись шпили каменного особняка. Дворец Уила Укила, куда я должен попасть нынешней ночью.

Седой задымил трубкой, избавив меня от своих убогих острот, и повел мимо ряда казарм. Дома здесь не прятались за частоколом, как это принято в Загорье. Очевидно, полагались на защиту крепостной стены. Но тяжелые ставни имелись на каждом окне.

Людей вокруг прибавилось. Первоначально мне казалось, что наемников в поместье совсем мало. Первое впечатление вышло обманчивым, но удивляло другое. По форту разлилась атмосфера расслабленного спокойствия, словно не заняли огсбургцы Дорнок и округу. Одинокого гостя тоже не посчитали угрозой, все мое оружие осталось при мне. Судя по всему, слухи о сговоре промышленника с имперцами не беспочвенны, его люди чувствовали себя в безопасности, и поместье спокойно спало по ночам. Тем хуже для сундуков Укила.

Нужно задержаться здесь до темноты, тихо выкрасть золото да сообразить, как поутру покинуть форт, не вызывая лишних подозрений и расспросов. Не думаю, что с этим возникнут трудности, если кражу не обнаружат.

Седой травился дешевым табаком. Поймав дым, я непроизвольно кашлянул, чем спровоцировал очередную порцию язвительных замечаний. Внутри росло раздражение, однако я смолчал, дабы не спровоцировать конфликт. Главное сейчас — устроиться на ночевку в поместье. Примут на службу к Укилу — считай, золото в кармане, но вряд ли шансы на вступление в ряды наемников промышленника возрастут, если сцеплюсь с одним из его головорезов.

— Пришли, — разочарованно буркнул стражник, не дождавшись моей реакции.

Мы остановились у сруба с широкими окнами и высоким крыльцом.

— Дом капитана Томена. Дальше сам.

Я шагнул на первую ступеньку, а седой наемник двинулся в обратном направлении. К воротам и игре в кости. Удивительная беспечность у стражи промышленника! Черт знает кого оставляют в одиночестве посреди крепости: так и наемного убийцу приведут прямиком к Уилу Укилу. Я мысленно потирал руки. Ночная прогулка к сундукам с золотом может оказаться проще, чем я ожидал. Организация охраны поместья хромает на обе ноги.

— Шляпу-то стащи!

Тут седой прав, головной убор я снял. Раз играю роль просителя, вид должен быть соответствующий. Дворянин может разговаривать с подлым сословием в шляпе или без оной, как заблагорассудится, и не имеет значения, в помещении он в этот момент или под открытым небом. Но сейчас я разорившийся дворянин. Как говаривали в арнидокских салонах для знати, нет более жалкого зрелища, чем лицо благородного происхождения, пребывающее в зависимости от черни. Множество твердолобых дворян по закостенелой привычке чурались признавать равными себе купцов и промышленников. Даже если сами жили впроголодь, что в наш век не редкость.

Я толкнул дверь в сени. Из-за нежданно возникших мыслей о сословиях вдруг понял, что капитан Томен происходит от сохи. Не знаю, почему так решил, но предчувствия не подвели.

Из сеней вошел в просторную, жарко натопленную комнату с лавками вдоль стен, двумя шкафами, двумя дверьми и парой заваленных бумагами столов. За одним из них разместился крупнотелый мужчина в распахнутой кожаной куртке местного покроя, отделанной по краям серым мехом. Уткнувшись в желтый лист, он что-то сосредоточенно читал, шевеля губами. Горский меч в ладных ножнах, отделанных серебром, прислоненный к стене, и брошенная на столешницу портупея с пистолем и кинжалом на ней позволили предположить в нем капитана наемников. Хотя облик мордатого субъекта как нельзя лучше подходил для старшего приказчика преуспевающего промышленника. Но не щуплый же старикашка, что скрипит пером за столом слева, командует охраной хозяина дорнокской округи?

— Милостивый государь, — начал я, подступив ближе, — позвольте…

— Что угодно? — Грузный человек оторвался от изучения бумаги и поднял ко мне красноватое лицо с крупными порами.

— Я ищу капитана Томена.

— Слушаю, — произнес горец. Водянистые глаза смотрели без всякого интереса. — Говори кратко и именно то, что нужно, да проваливай. В особенности если ищешь службу в сотне. У меня уйма хлопот и нет времени на болтовню, а мастер Укил не желает кормить лишние рты.

Я застыл в замешательстве, не зная, что сказать. Слова Томена спутали все карты: грубостью, которая в поместье, похоже, в порядке вещей, и недвусмысленным отлупом, что порушил мои замыслы.

— Но, может, мастеру Укилу нужен лишний клинок? — спросил я. Не лучшее продолжение разговора после сказанного, однако ничего другого в тот момент на ум не пришло. — Разрешите продемонстрировать мое владение…

— Все ясно, — сказал Томен и, устало вздохнув, вернулся к изучению бумаг, прибавив: — Мастеру Укилу и мне нет никакого дела до этой демонстрации. В Дорноке, он тут рядом, можно демонстрировать что хошь, а из поместья мастера — вон! И немедленно!

Последнее прозвучало чересчур громко.

— Но…

— Найди Сида, — велел писарю Томен.

Старичок юрко выскочил в сени, а я остался наедине с капитаном. Меня он словно не замечал — погрузился в разбор чернильных строк. Дьявол! Нелепо все вышло! Как же заночевать в поместье?

— Я бы хотел…

— Еще звук, — прорычал Томен, соизволив поднять разгневанный взор, — и я велю вышвырнуть тебя за ворота крепости вперед ногами.

Сукин сын! Слова не дает сказать! Я про себя разразился бранью, но вслух даже не мычал. Вперед ногами выносят лишь в одном случае, а капитан Томен вовсе не шутил. Не скажу, каким образом, но я почувствовал, что обещания этого человека не расходятся с делом. Потому он и капитан наемников, хотя не лучшим образом управляет вверенными людьми. У меня начал вырисовываться иной замысел.

В сенях скрипнули половицы. Писарь привел веснушчатого рыжего паренька с близко посаженными маленькими глазами.

— Сид, выпроводи господина за стены, — поручил Томен.

Парнишка шмыгнул сопливым носом и картавым голосом пригласил идти за ним.

— Ваша кобыла в старой конюшне, — бросил через плечо Сид. — Разнузданная.

Он топал впереди, а я смотрел ему в спину. Убью ли я его через несколько мгновений? Я должен остаться в поместье до темноты, и я найду способ сделать это. Рыжий парень вел в конюшню. Есть ли там лишние глаза? Ладонь легла на кинжал под плащом. Я вор, я не убийца, но если кто-то на моем пути оказывается преградой, рука не дрогнет. Тело затащу в какой-нибудь угол, закидаю соломой и затаюсь до полуночи.

— Конюх, поди, напился уже, а все разбежались. — Сид обернулся и выжидательно посмотрел на меня. — Токмо я тоже смогу оседлать лошадь. В подмастерьях хожу.

— Сколько?

— Совсем недорого, господин. — Помощник надравшегося конюха расплылся в улыбке, показал неровные зубы и двинулся дальше.

До конюшни почти дошли. Я буравил взглядом спину паренька, прикидывая, как его прикончить побыстрей. Чтобы меньше шумел. Но если его хватятся? Что, если его будут искать? Вокруг бродит куча народа. Вдруг кто-то вспомнит, что он зашел в конюшню с незнакомцем в шляпе и плаще?

— Послушай, Сид. — Я оглянулся. Рядом никого. — В дорнокских тавернах мест, доступных для моего кошелька, уже нет, а скоро ночь.

— Сколько же у вас в мошне? — осклабился рыжеволосый пройдоха. Он моментально смекнул, к чему я клоню.

— Один серебряный найдется. — Я, конечно, лгал. За один серебряный можно нанять сразу половину номеров в любой дорнокской таверне, и Сид мог бы легко меня раскусить. Но верх над разумом взяла старая добрая людская жадность.

— Годится. — Глаза паренька довольно заблестели, он снова растянул губы в улыбке. — Давайте за мной!

Дурачок. Капитан приказал совершенно иное, но алчность спасла парню жизнь.

Подмастерье нырнул в конюшню. Я последовал за ним. Сид стоял у начала прохода, разделявшего сруб на две части. Справа и слева размещались лошадиные стойла. Почти все они были заняты. Вон и моя кобыла.

Сид озирался, сейчас он походил на хорька.

— Никого, — произнес подмастерье. — Деньги вперед!

Я достал заготовленный серебреник. Подмастерье облизнул пересохшие губы.

— Вдобавок получишь пять медяков поутру, если приготовишь мою лошадь к рассвету. — Я не спешил отдавать монету, уговариваясь о новом раскладе. — И два сейчас. Хочу хорошенько набить живот. Уговор?

— Уговор, уговор, — закивал рыжий Сид.

Получив серебро, он приставил к отверстию в потолке лестницу.

— Сено там свежее, — сказал подмастерье, когда я поднимался наверх. — Снедь мигом принесу.

Сид не соврал, он быстро вернулся с корзинкой, накрытой белой тряпицей. Получив пару обещанных монет, довольный подмастерье убрался, а я остался наедине с ужином. Кувшин сносного вина, сыр, хлеб и кусок отварного мяса. Как я же я оголодал!

Втянув расшатанную лестницу на чердак, набросился на ужин.

Внизу похрапывали лошади. В сухом сене под крышей было тепло. Я удобно устроился, оперся плечом о деревянную балку. В целом неплохо. Конечно, есть риск, что подмастерье заложит меня, но что тогда со мной сделают? Просто вытолкнут за крепостные стены? Гораздо хуже, если обнаружат мертвого Сида, а потом найдут чужака. Да и пять медяков за лошадь поутру, надеюсь, заставят подмастерье придержать язык на замке.

Покончив с ужином, завернулся в плащ и стал ждать. Ночь уже скоро.

Глава 29

Зверь

Лестница скрипела. Черт! Если растревожу лошадей, животные поднимут шум, который разбудит спящее поместье. Поэтому… тсс! Я спускался, укрытый черным плащом и мглой. Под перчатками чуть покалывало кончики пальцев. Скоро пройдет, такое изредка бывает, когда тянусь к магии. Ночное зрение и бесшумный шаг помогут выскользнуть из конюшни, не нарушив ночной тишины.

Что есть магия? Для меня это по сию пору загадка. Нет, конечно, я бы многое рассказал из прочитанного в бытность студиозусом: и то, что изложено в догмате о разрешенной ворожбе Пятого собора Тимы, и кое-что из полузапретных трудов. Но как магия наполняет меня? Не знаю. Я хочу видеть сквозь сгустившуюся черноту, и через несколько ударов сердца по жилам бежит волна тепла, с которой приходит ночное зрение. Примерно так же и с другими магическими талантами, дарованными Харузом.

Старик говаривал: «Ты вор, Николас, просто довольствуйся подарком судьбы». Ночное зрение, острый слух, бесшумный шаг, слияние с тьмой и способность к проникновению в устройства замков сделали из сопливого мальчишки лучшего среди ночных крыс. Да, я тот, кто я есть, и когда вор выходит на дело, философствования или нежданные воспоминания только во вред. Я погнал непрошеные думы прочь.

Подмастерье Сид конечно же запер конюшню. Сквозь щель меж воротных створок виднелась перекладина засова. Выставив наружу утяжеленной клинок шпаги, попытался поднять или переместить брус в сторону, но сдвинул перекладину только на палец вверх. Что-то держало ее на месте, скорее всего, навесной замок. Я посмотрел на темные очертания перекладины и закрыл глаза. Мысленный взор продолжил бег по деревяшке, посеревшей под дождями, и скоро уперся в железную скобу, прибитую к брусу парой ржавых гвоздей. Через нее и такую же изогнутую металлическую полосу на внешней стене сруба Сид продел дужку старого, побуревшего от времени амбарного замка. Ничего нового — перекладина и навесной замок. Однако я бы не вскрыл его без магии, находясь внутри конюшни.

Мысленный взор не только рисовал предо мной внешний вид замка, он проникал в само устройство. Я видел механизм, как если бы разобранный замок лежал прямо передо мной. Вот пружина, а здесь фиксатор дужки. Представил, как провернулись детали механизма, и с негромким стуком замок упал наземь. Магия открыла замок, однако сама она справлялась лишь с примитивными запорами. Например, с таким, каким Сид запер конюшню.

С более сложным механизмом, тем паче если к нему приложил руку гном, подобный фокус не прокатит. Но я все равно мог узреть, как устроен запорный механизм, а вору ничего другого не требуется. Иногда Дар Харуза натыкался на защитную магию. Тут уж как везло, я мог ничего не увидеть, но еще не встретилось замка, перед коим я спасовал. Может быть, воровская магия просто приносит удачу, только мне о том неведомо.

Проклятый пепел! Крадясь от сруба к срубу, уличил себя в том, что снова пустился в измышления. К дьяволу!

Небо, затянутое тучами, сделало ночь безлунной, а почти полное отсутствие даже легкого ветра — тихой. Отчего-то я не слышал ни одной собаки, которые так любят побрехать по ночам. Я прижимался к стене очередного дома. Излишняя предосторожность, на улице ведь ни души, но ночная крыса не вправе рисковать.

Поместье спало. Лишь из пары бревенчатых строений доносились голоса, там играли в кости и пьянствовали. И вон еще — по внешней стене прошли двое наемников с фонарями в руках. Скорее для показухи, потому как их маршрут лежал только между ближайших друг к другу башен. Возможно даже, что и не ради караула они выперлись на стену, кто их знает.

Беспечность стражников Укила поражала. Они и их хозяин не боялись ни людей, ни Запустения, а до него рукой подать. Я пожал плечами и двинулся дальше. Сделал шаг и замер… Кровь и песок!

Она здесь! Тень рядом! На мне чужой взор! Таращась во тьму, я медленно поворачивался, пытаясь услышать или увидеть хоть что-нибудь, что указало бы на присутствие тени. Но тщетно.

— Когда ж ты отвалишь от меня! — сорвалось с уст.

Вспыхнули злость и досада, или даже скорее намек на безнадегу. Пока еще слабую, но она уже вошла в душу. Я лично пронзил шпагой грудь тени; по клинку, что в ножнах на моем поясе, текла горячая кровь. Я видел, как ее предали земле, вогнав под сердце кол и отрубив голову. И она снова здесь! Смерть ее не брала, у меня же одна жизнь.

Я забубнил себе под нос. Отборная палубная брань принесла облегчение, разброд в мыслях ушел. Двинулся дальше к особняку Уила Укила. Тень здесь, но ее присутствие не может отменить моего визита к сундукам промышленника. Золото нужно как воздух, да и возвращение в конюшню от тени не убережет.

Процедив проклятье в адрес адского отродья, обнажив шпагу и кинжал, продолжил скользить вдоль срубов. В схватке с тенью буду как мышь против кошки, и лучше бы сжимать в ладонях по взведенному пистолю: пуля всяко быстрей любой нечисти. Но выстрелы поставят крест на планах позаимствовать у мастера Укила… Проклятый пепел! Кажется, она приблизилась!

Я облизнул пересохшие губы и оглянулся. Ни души! Магия Харуза не видит и не слышит ее. Только я-то знаю, что тень крадется за мной! Я снова один против нее, а нужно идти вперед, за золотом. Без него дороги из поместья Укила нет.

Тьма, верная союзница вора, привела к башне у внутренней стены. Сверху раздавались приглушенные голоса: там тоже играли в кости. Я застыл, в очередной раз вслушиваясь в тишину, но тень по-прежнему не давала обнаружить себя.

Стены в углах башни соединялись уложенными внахлест бревнами, которые выпирали от перекрестия более чем на фут. Что твоя лестница! Вогнав клинки в ножны, начал подъем. Я лез наверх по единственной башне внутреннего укрепления поместья, которая бодрствовала. Однако тень уже была за спиной, и не имелось времени, чтобы пробраться к другой. К тому же я не боялся быть замеченным стражей. В черном плаще, черной шляпе, слившись с тьмой магией воровского бога, я был почти неразличим на фоне темной стены.

Перемахнув на господскую половину поместья, затаился у большого раскидистого дуба. Особняк Укила окружал ухоженный парк. В зимнюю ночную пору голые ветки деревьев вызывали мрачные ассоциации, а днем тут, наверное, и в декабре недурственно: мощеные ровные дорожки, остриженные в виде разнообразных затейных фигур кустарники. И тишина, в которой слышен каждый шорох. Я оглянулся. Шпага и кинжал — наготове.

Что именно насторожило, понял не сразу. Тени рядом не было! Я больше не чувствовал ее! По виску сбежала струйка пота. Не исчезла ли тень, чтобы спустя миг вынырнуть из ниоткуда и вонзить в меня свои кинжалы? Или после того как выкарабкалась из могилы, у нее есть что-то более смертоносное?

Я крутил головой, прислонившись спиной к коре старого дуба. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Едва не запаниковал, но умиротворяющий парк так и остался непотревоженным. Словно бы и нет больше тени.

— Черт с тобой, — прошипел, уняв нарушенное дыхание.

В сотне шагов спал особняк Укила. Большое трехэтажное каменное здание с вычурной лепниной и тринадцатью шпилями, пронзающими небо. Вместо ставен все окна защищены изогнутыми металлическими решетками. Подобной витиеватой архитектурой не удивишь в южных столицах, но в Загорье особняк смотрелся чужеродно. От него веяло чем-то неестественным. Когда рассматривал дом, вдруг почувствовал настойчивое желание убраться прочь. Что за нерешительность! Ругнувшись, сплюнул и направился к малоприметной двери в правом крыле.

Невысокая дверь, скорее всего, предназначалась для слуг, а значит, по обычаю больших домов, никогда не затворялась. Я ошибся. Все-таки близость Запустения не могла не наложить отпечаток на местный быт. Дверь заперли, однако внутренний замок оказался столь же примитивным, что и навесной у конюшни. Магия легко вскрыла его, я даже не доставал приготовленные загодя булавки и нож.

Ступив на порог особняка, долго вслушивался в тишину, что оставил снаружи. Тени не было, но, думая об исчезновении нечисти, я нервничал все сильней. Лучше закрыть дверь на замок.

Длинный прямой коридор уходил от меня черным жерлом, в конце которого одиноко горел светильник из одной свечи. Я продвигался вперед на ощупь, почти не видя ничего перед собой. Магическое зрение помогает мало, когда нет хотя бы лунного света. В полной темноте, например в подвале, вовсе ничего не углядишь.

По обе стороны от меня часто попадались двери. Из-за некоторых слышался храп; то были комнаты прислуги. Я надеялся, что терзавший меня страх уймется рядом с живыми людьми. Но нет, хоть и глупо сие. Что они против воскресшей из могилы тени? Однако подсознательно хватался за эту мысль. Я боялся встречи с тенью, но не меньше тревожило ее исчезновение. Хотя еще вчера полагал, что привык к присутствию тени, ведь каждую ночь та появлялась у стоянок нашего отряда… Дурак.

Я почти ничего не различал в длинном коридоре, и каждый шорох сулил появление ночной спутницы. В горле стоял сухой ком, хотелось пить. В доме Укила мне было очень не по себе, в полной темноте ощущал себя каким-то беспомощным.

Но вот и свеча! Коридор закончился лестницей на второй этаж — к господским покоям. Переведя дух, я, наверное, в сотый раз за сегодняшнюю ночь вслушался в тишину: наверху тоже ни звука. Странный дом, очень странный. Почти не освещенный спящий особняк, хотя вряд ли сейчас сильно за полночь. Я много раз видел богатые дома и дворцы и не припомню, чтобы даже глубокой ночью спали абсолютно все их обитатели. На той же кухне обязательно должен кто-то возиться. Черт знает, где здесь кухня, но копошения прислуги не слыхать. Только храп за дверьми.

Необычный порядок заведен в доме Укила, да шут с ним, пускай правит челядью, как пожелает, мне нужно лишь его золото. Перехватив поудобней шпагу, я ступил на лестницу, которая вывела в большой зал с богатой мебелью и высокими окнами. Рядом с ними как будто дышалось легче.

Скоро миновал третью роскошную комнату словно бы вымершего особняка и снова вышел в коридор. Его правую стену разрезали еще большие окна, чем в предыдущих залах. Где же кабинет промышленника?

Опустив взгляд, чтобы поправить ременную перевязь на груди, где висели два из четырех моих пистолей, услышал впереди звук шагов. Я резко вскинув голову. По коже волной пробежали мурашки. В полусотне шагов в конце коридора кто-то стоял. Кто-то, кого я не успел разглядеть. Я моргнул, и коридор снова стал пустым.

— Что за…

Пальцы с силой сжали эфес шпаги. Что это было? Точно не тень, ее присутствие я бы не спутал ни с чем иным. Но тогда что или кто? Или мне уже мерещилось несуществующее? Я поспешил туда, где, как показалось, заметил темную фигуру, и не нашел ничего, что помогло бы ответить, привиделась та или нет.

Зато теперь я стоял перед большими двустворчатыми дверями, которые явно выделялись на фоне всех остальных. Искусный резчик изобразил на дереве сцены охоты на оленя и инкрустировал свою работу серебром. Ручки тоже из серебра. Осторожно надавил на одну из них — левая створка тихо подалась вперед, и я проскользнул внутрь.

Центральную часть огромной комнаты с изысканной мебелью, коврами и тиснеными обоями занимала широкая кровать с балдахином. Пустая, с наполовину слезшим на пол одеялом. Не хозяина ли этих перин наблюдал я минуту назад?

Через распахнутую балконную дверь тянуло свежим воздухом. В душе зашевелилось нехорошее предчувствие. Ночью в Загорье раскрытые окна сулили неприятности. Фоссу моя неосторожность едва не стоила жизни. Но где хозяин комнаты? Я метнулся к плотным занавесям, обрамлявшим выход на балкон, и заглянул за край тяжелой ткани. Никого.

Позади вдруг раздался отчетливый шорох. Я резко обернулся, выставив перед собой клинки. Но и теперь никого. Спальные покои все так же пусты. Кровь и песок! Я же отчетливо слышал, как что-то прошелестело по ворсу ковра. Замер, стараясь не дышать, и вслушивался в тишину, легшую на поместье и проникшую в особняк. Никого и ничего. Присутствия тени тоже не ощущалось, но надолго ли? Я закрыл решетку, отгородившую комнату от балкона, а затем и саму балконную дверь. После двух щелчков замка напряжение внутри несколько улеглось. Я снова осмотрелся.

В двух противоположных углах покоев темнели очертания еще двух дверей. За той, что проверил первой, скрывалась ванная комната, пустая, как и спальня. А другая вела в кабинет с книжными шкафами и большим бюро со стопкой бумаг на столешнице. Каждый документ был подписан Уилом Укилом. Я находился в его кабинете…

Снова шорох в спальне, и опять я никого не обнаружил. Проклятый пепел! Ну не мерещится же мне! Я обошел спальню, заглянул в каждый шкаф и даже под кровать. Ничего. Воображение у тебя разыгралось, Николас. Воображение… Но отчего же так муторно? Хотелось поскорей убраться из этого странного особняка, чтобы не вздрагивать от каждого шороха.

Только уходить без добычи нельзя. Я опять сунулся в кабинет. В бюро обязательно найдется золото, а с замками на дверцах лакированной тумбы уж как-нибудь справлюсь.

Золото я нашел. О Харуз! Тумба буквально ломилась от кошелей с золотом и серебром, и ни одного замка на бюро. Удивительно беспечный человек мастер Укил и не менее щедрый. Я набил карманы камзола кошелями, не тратя времени на пересчет монет в серых мешочках. Хапнул вдвое, а то и втрое больше, чем хотели получить люди Губошлепа.

Пора уходить! И как можно скорее! Воровское чутье толкало прочь из особняка.

Снова показалось, что в спальне раздался шорох. Нервишки-то шалят, мнится всякое.

Ну да дело сделано. До рассвета еще далеко, особняк и поместье спят, тень исчезла, и я убираюсь отсюда. В конюшню. После восхода солнца буду уже на пути в лагерь. Промышленник не сразу узнает, что обворован, — на вид кошелей в тумбе не убавилось. Поэтому покину поместье спокойно. Даже замурлыкал под нос какую-то дурацкую песенку.

Я аккуратно задвинул ящик бюро и вернулся в спальню. Из распахнутой балконной двери несло свежим холодным воздухом.

— Гость? В моем доме.

Посреди просторной комнаты у изголовья кровати стоял человек с длинными седыми волосами до плеч и вздернутым подбородком с клинышком белой бородки. Верхнюю половину лица скрывала тень.

— Или это вор?

В первые мгновения от неожиданности я утратил дар речи, на спине выступил холодный пот. Однако же человек в парчовом халате — это не вылезшая из могилы тень.

— Уил Укил? — поинтересовался я, чтобы отвлечь хозяина особняка вопросом и незаметно достать нож.

— К вашим услугам, милостивый господин.

— Мне нужно кое-что рассказать. — Я шагнул к нему. Лишь бы промышленник не успел поднять тревогу, а там сталь сделает свое дело. Не вовремя мастер Укил вернулся в свою спальню.

— Да ну? — Укил негромко рассмеялся и тоже шагнул навстречу.

Я вдруг увидел, как хозяин дома воспарил над полом на полфута и медленно поплыл в воздухе в мою сторону.

— Дьявол тебя подери! — Я попятился и уперся спиной в закрытую дверь кабинета.

— Он самый! — Укил картинно засмеялся, откинув назад седую голову, и полетел над паркетом прямо ко мне.

Я тоже мог бы посмеяться, потому что тварь, коей оказался хозяин особняка, вела себя как упырь из дешевого уличного представления. Но липкий пот, колотящееся сердце и сосущая пустота где-то в животе отнюдь не обрадовали меня. Я рванул вдоль стены, обогнул приблизившегося Укила и бросился к его кровати. Чтобы отгородиться ложем от промышленника.

— Поиграем? — Голос Укила изменился, зазвучал утробно, в его глазах мелькнул неестественный блеск.

Он поднялся еще на фут, повис в нескольких шагах от края кровати и не отрываясь смотрел на меня. Нижняя челюсть двигалась вправо и влево. Я услышал низкий звериный рык. Какая-то часть меня захотела пасть к ногам хищника. Заскулить… И пусть рвет горло, лишь бы…

— Сдохни! — хрипло выкрикнул я, разорвав паутину наваждения, и сорвал с груди два пистоля. С такого расстояния промахнуться невозможно! Я нажал на курки.

И ничего!

Пистоли только тихо щелкнули, слово незаряженные. Укил опять рассмеялся, теперь его смех походил скорее на рычание. Промышленник выбросил ко мне руку с открытой ладонью и скрюченными пальцами. В тот же миг невидимая сила вырвала оружие из моих рук и кинула пистоли к потолку.

— Матерь Божья!

Я вновь попятился и выставил перед собой кинжал рукояткой кверху, превратив его в импровизированное распятие. Прошептать молитву! Но нужные слова напрочь забылись. Я с леденящим ужасом наблюдал, как лицо Укила вытягивалось в звериную морду с оскалом острых клыков. Пальцы удлинились и стали кривыми когтями.

Сквозь низкий рык прорвалась человеческая речь:

— Не поможет!

Тварь рванула халат на груди, обнажив большое золотое Распятие на шее зверя.

Заскулить!.. Упасть к ногам! Пускай рвут клыки и когти!

Тряхнув головой, спрятал кинжал и вновь вскинул оружие. У меня еще пара стволов!

Чудовищная сила снова вырвала пистоли из рук, и я сам, покачнувшись, едва не рухнул на пол. Укил взмахнул лапой, словно отбрасывая что-то невидимое перед собой, и огромная кровать с дребезгом разбитого стекла и оглушительным грохотом вывалилась в парк. Потом тварь ткнула в мою сторону. Невидимый кулак ударил под грудь и отбросил к стене, впечатав меня в камень, словно тряпичную куклу.

Спальня поплыла перед глазами, я боролся с собой, чтобы не вырубиться, задыхался и пытался подняться. В ушах звучал смех вперемешку с хищным и голодным рычанием. Кажется, Укил не приближался, но мне оставались жалкие мгновения. Это конец! Я не мог сопротивляться этому чудовищу. Я даже не знал, что за тварь встретил в облике Уила Укила. Вампира? Или что?

Плевать! Я поднялся и выдернул из ножен шпагу. Качаясь, глядел в пол, не в силах поднять взора, но сделал шаг навстречу! К своей смерти!

Беги… Беги!

Сквозь шум в голове донесся чей-то крик: «Беги! Беги!»

Я сумел поднять голову. Между мной и Укилом, полуобернувшись, стояла она. Тень!

Фигура в черном как будто убедилась, что услышана, и полностью развернулась к зверю. В руках тени появились кинжалы.

«Беги!»

Я побежал. Вернее, кое-как заковылял, спотыкаясь и едва не падая на качающийся пол. Предметы вокруг меня и на моем пути едва различались, их очертания то расплывались, то становились четче. В ушах гудело, а позади яростно, озверело ревел Укил.

Вырвавшись из спальни, я побежал. Не зная куда — я потерял ориентацию, но бежал. Падал и тут же поднимался. Лишь бы унести ноги из проклятого дома!

Не заметив лестницы, кубарем скатился вниз. Встал на ноги, ощутил кровь на губах и опять побежал. Туда, где в распахнутой двери светил фонарь.

— Скорей! Сюда!

Я ввалился в комнату и упал лицом на жесткий ковер. Позади хлопнула дверь, и я погрузился в небытие.

Глава 30

Странный день, поступки, люди

Отворившаяся дверь впустила мою спасительницу. Сгорбленную маленькую старушку с высокой старомодной прической, какой она как будто хотела увеличить свой невеликий рост. С виду старушка казалась вдвое меньше любого взрослого человека.

Сейчас рассвет, а когда очнулся ночью от выплеснутой в лицо воды, рядом стояла миниатюрная седоволосая женщина в вязаном халате поверх ночной сорочки со стеклянным кувшином в одной руке и фонарем в другой. Она представилась Аделаидой Укил, старшей сестрой здешнего хозяина и чудовища. Причем именно так и назвалась: сестрой хозяина и чудовища. Аделаида Укил пообещала защиту и уверила, что в ее комнате безопасно. Дескать, сюда ее брат ни ногой, ни лапой, а людям, если пожалуют в ее покои, она как-нибудь укорот даст. Но о людях, мол, не стоит беспокоиться.

— Не принято у нас в доме по ночам шастать, — отмахнулась она, когда я усомнился, что поместье все еще спит после очередного рева, сотрясшего особняк.

Тем не менее в небольшую и уютно обставленную комнату старушки никто не ломился. Было тепло, даже жарко, помещение грела обложенная голубой плиткой печь. Я, обессиленный и безоружный, доверился своей спасительнице. При мне остались нож, пара кинжалов и пустые ножны. Шпагу потерял во время бега по шатающимся коридорам.

Постепенно пришел в себя. Где-то в глубине дома периодически ревел зверь. Старушка щебетала ничего не значащие фразы и поила меня горячим куриным бульоном, а едва за окном забрезжил рассвет, Аделаида Укил юрко выскочила из комнаты. Сказала только, что нужно забрать какие-то вещи. Следовало бы насторожиться, но не для того меня кормили наваристым бульоном, чтобы устроить пакость. Невесело усмехнувшись, я откинулся на резную спинку стула, вытянул ноги и решил ждать. Доверяться кому-либо неразумно, даже совсем глупо, но я не знал, что предпринять.

Рев зверя не мог не разбудить поместье, наверняка за пределами особняка только и ждут момента, чтобы схватить чужака. Старушка же обещала не только укрыть в своих покоях, но и вывести из усадьбы. До сих пор она не обманывала. По меньшей мере до наступления темноты я не собирался покидать это неожиданное убежище, я просто ждал ее, и вот Аделаида Укил вернулась.

Руки старушки сжимали большой сверток. Содержимое узла из плотной коричневой материи казалось почти неподъемным грузом для маленькой женщины.

— Сидит смотрит, — заворчала сестра промышленника. — Помоги же, олух!

Я вскочил со стула, услужливо склонился над старушкой, забрал тюк, внутри которого что-то характерно звякнуло.

— Что там, мистресс Укил?

Она настоятельно просила называть себя мистресс, поскольку мужланы не для нее и замужем она не была.

— Клади на стол и разворачивай. — Пожилая женщина отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и, положив ладонь на поясницу, заковыляла к креслу с клетчатым пледом.

В узле обнаружилось мое потерянное оружие: все четыре пистоля и шпага. Невероятно! Она вернула пистоли из покоев промышленника! Я окончательно поверил во все, что сказала мне Аделаида Укил. Она действительно способна защитить меня.

— Но как? — сорвалось с уст. Проверив стволы и убедившись, что каждый из них по-прежнему снаряжен для стрельбы, я всунул пистоли в кобуру. С оружием вернулась уверенность.

Вместо ответа послышались кряхтение и ворчание, я уловил только одно слово. Она пробубнила что-то про брата.

— Но почему вы помогаете мне, мистресс Укил? — вновь спросил я. — Вы толком и не знаете про меня ничего.

— Зато я знаю, что есть мой брат. — Голос старушки задрожал от волнения, голова закачалась. — Он связан с дьяволом! Да, он многое получил: огромное богатство, власть. Но мой милый маленький брат проклят! По ночам он превращается в чудовище! В зверя, которого ты видел. Он бродит по дому и поместью либо рыщет по округе, и горе тому, кто встретится на его пути.

Переведя дух, Аделаида Укил продолжила уже спокойно, обычным для нее ворчливым тоном:

— Но я молюсь за его душу каждый день и каждую ночь. Я одна у него, и пока я жива, мой брат не обратится в зверя окончательно. Моими молитвами хотя бы дурь в его башке не затмевает разум. Он все еще человек, когда превращается в зверя; я даже могу разговаривать с ним.

— А люди? Ваши люди догадываются?

— Наши?

Мистресс Укил слезла с кресла и, словно забыв про меня, направилась к шкафу у печи.

— Наши-то все знают, — сказала она, заварив себе пучок сушеной травы. — Спи ночью дома, и все будет хорошо. Зато тут, как у Бога за пазухой. — Старушка осенила себя знамением. — Твари из эльфийских лесов и те обходят поместье стороной.

— Неужели в окрестных деревнях и Дорноке ничего не заподозрили? — не поверил я.

Голова раскалывалась от вопросов. В кого он перекидывается? Оборотень? Но слишком уж силен. Я ругнулся про себя, вспомнив, как Уил Укил парил над полом и с помощью невидимой силы выхватывал из рук оружие. И почему тень стала между мной и зверем? Что это было? Тень прикрыла меня? Где тень сейчас?.. Вопросы, на которые нет ответов.

— Местные? — Мистресс Укил предложила мне варенье. — Может, кто и догадывается, но братец умеет гасить слухи, а если что случается, то списывают на Запустение. Идем. — Накинув на плечи горский пуховый платок из серой козьей шерсти, старушка выжидательно посмотрела на меня. — Ну, — нетерпеливо пробурчала она, — надумал тут поселиться?

Я последовал за ней. Дом Уила Укила пробуждался. На господском этаже сновали две служанки, протиравшие мебель, внизу бегали поварята. Где-то скворчало, гремели посудой: кухня тоже проснулась. Перед особняком мели сухую листву три дворника. Мистресс Укил попросила помочь — я подал ей руку, и мы неспешно спустились по широкой, отделанной мрамором лестнице. Мощеная дорожка направила нас от ступенек к башне напротив.

— Почему вы помогли мне?

Аделаида Укил фыркнула, не удосужившись пояснить, и мы продолжили идти к стене внутреннего укрепления, не говоря ни слова. Сначала я принял молчание за старческую вздорность, но на самом деле сестра промышленника просто выбилась из сил. Шли медленно, я поддерживал мистресс Укил под локоть: она прерывисто дышала. Сколько же ей лет? И как смогла дотащить узел с оружием до своей комнаты?

— Почему помогла? — Аделаида Укил подняла трясущуюся голову и со старческим брюзжанием продолжила, отвечая самой себе: — Я ведь уже говорила, олух ты эдакий, что молюсь за душу брата денно и нощно. Он проклят, но, может быть, лишняя жизнь, которую вырву из его лап, вернет его душу к Свету. Помолись за него, вор! Ради того, что я спасла тебя.

Старушка назвала меня вором. Я непроизвольно прикоснулся к карману камзола с тугими кошелями внутри. Меньше, чем нахватал из бюро промышленника, гораздо меньше. Убегая, растерял половину, но и того, что есть, хватит с лихвой. Старушка недолго гадала, кого укрыла в своей комнате.

— Эй, олух! — дернула меня за рукав Аделаида Укил. Она так и не спросила мое имя. Да и зачем, коль можно называть просто олухом? — Ты слышал меня?

— Непременно помолюсь, — сказал я. Молитва не для меня. Молюсь, только когда совсем прижмет, чаще вспоминаю Харуза и уж точно не стану молиться за дьявольского зверя. Но мне было жаль маленькую ворчливую старушку. Я обязательно помолюсь за нее.

Дворники мели, не обращая на нас ровно никакого внимания. Мы доковыляли до запертых ворот внутренней стены. На зов Аделаиды Укил из окованной железом двери воротной башни вывалились двое стражников с помятыми лицами. Как и садовая прислуга, они не испытывали к моей персоне никакого интереса.

— Слушаю вас, мистресс Укил, — склонив голову, сказал один из них. Я несколько удивился, услышав, с какой почтительностью он обратился к сестре хозяина поместья. При здешнем-то раздолбайстве!

— Это мой гость! — Аделаида Укил с нажимом произнесла последнее слово. — Ты проводи его из усадьбы, а ты помоги мне подняться в комнату.

Старушка легонько оттолкнула меня и шагнула ко второму стражнику. Я хотел поблагодарить ее, сказать что-то на прощанье. Однако Аделаида Укил лишь отмахнулась, бросив напоследок:

— Все! Иди! Иди-иди!

Моя маленькая сгорбленная спасительница побрела прочь. Никогда раньше я не был обязан жизнью столь слабому созданию. Бабушка — божий одуванчик. Это сказано про нее.

Позади послышалось сопение. Стражнику не терпелось спровадить меня куда подальше.

— Сначала к конюшне, — заявил я, — а дальше сам.

— Как скажете, господин, но я мог бы и за внешние ворота проводить. — Наемник для приличия пожал плечами и повел за внутреннюю стену.

Мы шли по просыпающемуся поместью. Он впереди, я за ним, молча. Людей вокруг было намного больше, чем ночью, зато у сруба с лошадьми ждал рыжеволосый Сид с приметной даже издали шевелюрой.

Доведя до конюшни, стражник быстро позабыл обо мне:

— Где конюх?

— Дрыхнет еще.

— Чертяка! Напомни ему, как проспится, про долг. Десятку должен уже седмицу. — Сплюнув с досады, стражник убрался восвояси.

— А вы мне тоже должны, — щурясь, произнес Сид.

— Они? — Я показал пять обещанных медяков. — Седлай кобылу!

Только вопреки моим ожиданиям рыжий подмастерье не рванул в конюшню за моей лошадью и своими медяками. Над ехидной улыбкой жадно блеснули поросячьи глазки. Пройдохой растет.

— Интересно, знает ли конюх, что сруб на ночь не запирается. — Я кивнул на снятую перекладину засова и лежащий рядом замок. Глаза Сида выросли до размеров куриных яиц. Надо же, не заметил.

Парня как ветром сдуло. Скоро я получил лошадь, он — монеты, а обворованное поместье выпустило вора за свои пределы. Странное место, странные обитатели, и хозяин тоже очень непростой. Я пустил кобылу в галоп, с облегчением оставляя усадьбу Укила за спиной.

Торговая улица перед дорнокским мостом также быстро скрылась из вида. Почти пустая из-за ранней по зимним меркам поры. Мчался я недолго. Скоро осадил животное и пустил шагом, так как продолжительное время держать галоп лошадь не сможет. Когда, на мой неискушенный взгляд, кобыла восстановила потраченные на быструю скачку силы, перешел на рысь. Чередуя легкий бег и шаг, вчера добрался от лесной стоянки до Дорнока за полдня.

Но тяжко же придется! Я поморщился. Опять в седле!..

Передо мной неспешно петлял тракт. С каждым часом на дороге прибавлялось путников, город всегда тянет к себе окрестный люд. Редкие имперские разъезды не обращали на одинокого всадника в черном никакого внимания, как и накануне. Я глазел на встречных. Перезарядил негаданно вернувшиеся пистоли. Пытался уснуть; говорят, в седле это легко. Но, чуть задремав, едва не сверзился под копыта собственной лошади. Дьявол! Голова налилась свинцом. Снова и снова думал о тени. Неужели она закрыла меня собой? И где тень сейчас?

Впереди послышались женские крики о помощи. От пустого нынче тракта вправо ответвлялась малоприметная дорожка. Кричали откуда-то из-за деревьев, куда уводила тропа. Не раздумывая, направил кобылу в лес. Зачем я это сделал? Наверное, устал, и воровская осторожность на время оставила последнего из ночных крыс наедине с обычными человеческими слабостями. Я поддался жалости и кинулся на помощь.

Дорожка вывела на поляну, усеянную опавшей листвой. У выпотрошенной крестьянской подводы лежал немолодой горец со связанными сзади руками. Его хорошо отделали, и ладно, если только кулаками. Рядом, упав на колени, рыдала и заламывала руки женщина, что изрядно веселило двух нависших над ней орков. Еще двое с сальными словечками оттаскивали от телеги девицу с растрепанными белокурыми волосами. В десяти шагах фыркали четыре жеребца нелюдей.

Те самые орки! За седлами висят человеческие головы!

Я поглубже натянул шляпу. Так, чтобы широкие поля спрятали верхнюю часть лица и глаза, и медленным шагом направил лошадь к убийцам. Запахнутые полы черного плаща укрыли все мое оружие и руки, сжавшие по пистолю. Орки, глумившиеся на рыдающей матерью, почуяли неладное.

— Эй! — окликнул один из них.

Поздно. Дважды грянул гром! Я стрелял практически в упор, и оба орка рухнули к ногам женщины, вскочившей с гримасой смертельного испуга на лице. Откинув разряженные стволы, схватился за вторую пару пистолей, нацелил оружие на двух других несостоявшихся насильников.

Отважное молодое дурачье! Забыв про свою добычу, орки бросились на меня, обнажив клинки. Еще два выстрела — и еще два мертвых орка.

Зачем я это сделал?

Над округой повисла гробовая тишина. Я спешился, чтобы подобрать брошенные стволы. Но сначала нужно помочь крестьянину. Когда перерезал путы стонавшего мужика, тишину разорвали новые крики. Обе женщины кинулись ко мне. Захлебываясь слезами и словами благодарности, они норовили поцеловать носки моих сапог!

— Заткнитесь! — прорычал раздраженно. Какого черта я все это творю?!

Удивительно, но крестьянки послушались. Сели наземь и тихонько заскулили, размазывая влагу на щеках. Наконец и побитый глава семейства смог подняться на ноги.

— Держи! — Я кинул ему один из кошелей с золотом. — Бросайте все. Сейчас же! Да уезжайте как можно быстрей и дальше отсюда.

Я крутанулся на каблуках, чтобы не слышать и не видеть спасенного семейства и поскорей влезть в седло. Однако уезжать было рано, один из орков подавал признаки жизни. Тот, что упал последним. Вытащив из сапога орка тяжелый нож, я вогнал сталь глубоко в глаз живучего гаденыша. Нелюдь дернулся и затих. Я добил его не из жалости, не ради прекращения страданий, а чтобы не вздумал выжить. Прикончил без ненависти, злобы и даже брезгливости. В душе была пустота. Все-таки я устал.

Не оборачиваясь, вскочил в седло и покинул место, где совершил очередной странный поступок этого странного дня. А может, все проще? Может быть, где-то наверху или внизу мне зачтется за мое сегодняшнее неожиданное и тоже странное спасение?

Но теперь появились шансы заполучить хвост из нескольких десятков жаждущих мести огсбургских ищеек. А… Проклятый пепел! К дьяволу все!

Через три часа я остановился у рощи, от которой вчера начался путь к Дорноку. Только я и пустой тракт. Меня должны были заметить и выйти навстречу.

Из леса показались люди.

— Как же я рад тебя видеть, Гард! — восторженно проревел толстяк.

Глава 31

Становище орков

На тракт вышли четверо: Акан Рой, человек Губошлепа и двое орков. Я непроизвольно натянул поводья и дернулся, чтобы схватиться за оружие. Но за толстяком ступали местные орки, наверняка из клана Манрока. Длинные волосы до плеч вместо бритых голов с гребнями волос ото лба до шеи.

Довольно ухмыляясь, я спрыгнул с лошади и обнялся с толстяком. Я искренне обрадовался, когда узрел Акана: он из числа немногих, кому можно доверить прикрыть спину. По меньшей мере пока не выкрадем перстень Бога Сына из замка Ордена Грааля.

Тяжелая лапа несколько раз хлопнула меня по плечам, чуть не сбила дыхание.

— Кровь и песок! Гард, ты живой!

— Как видишь. — Я криво улыбнулся, вспомнив о Шраме. — Только Джон…

— Знаю. — Акан помрачнел. — Отец Томас рассказал про него. Он исповедовал его перед казнью.

— Милсдарь Рой, — произнес стоявший рядом горец. Его вытянутое лицо напоминало ослиную морду. — Уходить надо. Не ровен час, имперцы на тракте покажутся.

Я согласно кивнул. Позади остались четыре застреленных огсбургских орка. Нужно поскорей скрыться в лесу. Впрочем, никто и не думал спорить. Мы без лишних слов убрались с тракта на звериную тропу, которая вчера вывела на дорогу к Дорноку.

— Акан, — окликнул я толстяка. Тот двигался впереди, в двух шагах от осломордого проводника, я следом, а орки сзади, чуть в отдалении, вели под уздцы кобылу. — Ты как здесь очутился?

— Сам же просил отца Томаса отыскать стоянку Морока.

Значит, нашли, и, раз толстяк ждал меня, до нее рукой подать.

— Далеко до вас от нашего лагеря? — спросил я. — Фосс там?

— Далековато. Сюда, к тракту, мы добрались с час назад. Сменили парней, ждавших тебя, да начали сами глядеть на дорогу. А Оливер в доме у Манрока отлеживается, слаб еще. Вот Барамуд и я полностью оклемались. Эльф мазал наши раны каким-то вонючим дерьмом, и зажили они быстро. Как на собаке.

— Ночевать у орков будем?

— Нет, — сказал Рой, — к темноте не успеем. До становища Манрока полдня добираться, а еще к вам попасть нужно.

Пока шли к лагерю, лес погрузился в сумерки. Нас, а вернее, меня уже ждали: кто-то из дозорных успел предупредить. Горцы, все, кто был в лагере, столпились в кучу позади отца Томаса и Лилит. Тейвил шевелил палкой в небольшом костерке у края стоянки, рядом сидел на корточках имперский полковник.

Девушка смотрела на меня с бесстрастным выражением лица. Лилит опиралась на длинный лук со снятой тетивой; прежний, охотничий, с которым она почти не расставалась, исчез, и теперь она обладала настоящим боевым оружием. Я решил, что кто-то из горцев отдал ей свой. Не иначе как инквизитор приложил к этому руку.

— Вернулся? — сухо произнес Томас. Показалось, что он не очень-то верит собственным глазам. В понимании монаха трудно найти вора, который держит слово. Может, и так, но клятвенный крест кардинала Антуана связал меня крепче железных оков, а без графа Герингена и фанатичного инквизитора с его священной реликвией в Запустение я соваться не собирался. Посему не мог не вернуться. Только где ящичек с реликвией? Впервые после побега из Бранда я увидел инквизитора без него.

— Золото? — раздался из толпы крестьян жадный возглас. — Золото принес?

Я выудил из кармана кошель с монетами, поднял его высоко над головой и бросил под ноги. Следом кинул остальные. Толпа возбужденно загудела!

— Тихо! — Возглас Томаса перекрыл гомон двух десятков глоток. Инквизитор дождался, когда замолкнет последний из крестьян, и продолжил: — Вергельд уплачен.

— Надо пересчитать… — робко возразил тонкоголосый крепыш, нынешний предводитель отряда.

— Так считайте и делите по своему усмотрению. — Инквизитор двинулся прочь.

— Святой отец. — Я догнал церковника.

— Чего тебе, вор?

— Где реликвия?

— Я отослал отца Крига вместе с ней.

— Отца Крига? — Только сейчас я понял, что в лагере нет старого монаха и двух драгунов.

— Господин лейтенант согласился, и его солдаты проводили отца Крига в безопасное место.

— Но куда? Почему? — сдавленно вдохнул я. Получается, я вернулся только ради Дара пленного имперца. Без реликвии шансы выбраться из проклятых лесов сильно уменьшились.

— Не твое дело, вор, где это безопасное место, — резко ответил инквизитор. — В последнее время слишком много косых взглядов да пересудов о том, что я ношу на плече.

— И что же, святой отец, отныне я свободен от данной клятвы? Более не требуется ничего переправлять в Арнию?

— Нет, от клятвы ты не освобожден. Ты по-прежнему должен помочь мне перебраться за Долгий хребет.

— После того, как вернемся из Запустения, — невесело поправил я монаха.

— Да, — на сей раз согласился он. — Как вернемся из Запустения.

К нам приблизилась Лилит.

— Они посчитали, — сказала она. — Золота даже больше, чем нужно.

— Вергельд уплачен. — Отец Томас посмотрел мне в глаза.

Я отвел взгляд. Состязаться с силой его взора не имел никакого желания. Я очень устал и просто направился к костру Тейвила и Герингена, где уже умостились Рой и двое орков. Тут было весело: толстяк достал объемную флягу и под нарочито напыщенные разглагольствования пустил крепкий напиток по кругу.

Акан угощал ромом. Чертовски неплохим ромом, надо сказать. Горячительное потекло в нутро, меня развезло. Я облокотился спиной о ближайшее дерево, глаза налились свинцом. И тень… Она снова рядом, но сейчас мне совершенно все равно, здесь она или нет… Только почему она защитила меня от зверя?..

Я погрузился в небытие.

— Просыпайся, Николас, пора в путь.

Акан Рой тормошил меня. Я сонно посмотрел на улыбающегося горца и спросил:

— Давно солнце встало?

Сквозь просвет в древесной кроне ярко синело небо, какое редко увидишь в декабре. Стоянку окружала почти полная тишина, я не слышал привычного гула голосов людей из отряда Губошлепа.

— Часа два, — пожал плечами Рой. — Не будили тебя, раз не просыпался, но пора отправляться.

Поднявшись, оглянулся. Я чувствовал себя отдохнувшим, но внутренне опустошенным. Путешествие за выкупом отняло неожиданно много сил. Спал как убитый и проспал бы еще долго, не растолкай меня Рой.

Лагерь опустел: вон молятся Велдон и Лилит, Геринген и Тейвил крутятся у двух жеребцов.

— Где все?

— Нету их. — Рой почесал щетину на мясистом подбородке и с явным сожалением поднял пустую флягу, брошенную с вечера у остывшего костра. — Смылись они с твоим золотом в карманах. Но сначала святой отец поговорил с каждым и после благословения отправил восвояси, оттого проводы и затянулись. Сейчас же отец Томас читает молитву за путешествующих.

— Лошадей тоже забрали? — поинтересовался я. Вчера их было девять.

Акан кивнул.

— А ловко ты придумал с золотом. Легко отделался за убийство.

— Это не я. Это инквизитор, — хмуро ответил ему.

Дьявол! Чем я недоволен? Горцы убрались и довольствовались золотом, про мою шкуру забыли. Нужно радоваться, что столь дешево заплатил за смерть Губошлепа, только что не так?.. Тень. Она по-прежнему была здесь. Я чувствовал ее присутствие совсем рядом, и впервые за все время пребывания в Загорье она появилась поблизости при свете солнца.

— Будь настороже, — произнес я и поведал о нечисти, которая едва не прикончила Фосса и проредила отряд Губошлепа. Легкомысленный настрой толстяка улетучился в одно мгновение.

— Нужно рассказать остальным. — Рой посмотрел в сторону поднимающегося с колен монаха и беседующих лейтенанта и огсбургца.

Я не возражал. Случайных людей здесь не осталось, и новость о тени панику посеять не должна. Жаль только, что нас мало. Рой, я, монах с девчонкой и двое рубак-офицеров. Кабы не истовая вера Томаса Велдона и не Дар графа Герингена, четверо вооруженных людей против тени — это, считай, ничего. Вспомнив жуткую туманную ночь, которая унесла одиннадцать жизней, поежился и сплюнул на листву под ногами.

— Куда делись твои орки? — Я спрашивал о паре воинов, что сопровождали вчера толстяка.

— Следят за ушедшими. Чтобы никто на хвост не сел, — ответил Акан. — Идем же. Предупредим остальных о нечисти и убираемся отсюда.

Когда мы подошли к отцу Томасу и позвали Ричарда и имперца, из леса появились два орка из клана Манрока. Весьма кстати, так как не пришлось дважды говорить об одном и том же. Сообщение о тени встретили молча. Отец Томас осенил себя и уменьшившийся до шести людей и двух нелюдей отряд знамением, и мы покинули место ночевки. Тропа повела на северо-восток.

Шли почти весь день. Я нервничал: иногда казалось, что тень всего в нескольких шагах. Близость ее ощущал лишь я, но напряжение охватило всех. Орки, ступавшие чуть впереди, то и дело замирали и вслушивались в лесные звуки; их движения чем-то неуловимо напоминали звериные повадки. Огсбургский граф и арнийский барон проделали весь путь с обнаженными клинками, инквизитор ежечасно молился, а Лилит натянула на лук тетиву и не снимала до самого вечера, не жалея витую пеньковую нить. Я же полагался на четыре готовых к бою пистоля.

К сумеркам мы добрались до расчищенных от леса полей. Впереди виднелся частокол из заостренных кверху толстых бревен на земляной насыпи.

— На месте, — облегченно выдохнул Рой. — Главная стоянка Манрокова клана. Еще одна, поменьше, срублена в полудне на север и совсем небольшая, новая, — на юге.

Я тоже хотел бы почувствовать облегчение. Только тень все так же шла по следу, и стены любой высоты для нее не являлись преградой. Но хоть кров над головой будет, и то ладно.

— Сколько тут обитает? — Тейвил оценивающе осмотрел деревянное укрепление орочьего рода.

— Морок говорил, что сотни четыре вместе с бабами, детьми и стариками.

Сопровождающие нас орки побежали вперед, чтобы предупредить своих об отсутствии опасности со стороны прибывших, и, когда мы приблизились к деревянной стене, через распахнувшиеся ворота высыпала, наверное, половина обитателей становища: ребятишки, женщины, воины. Мужчины смотрели на нас с любопытством, но держались при этом с достоинством, а малышня и бабы галдели и показывали пальцами без стеснения. В особенности на инквизитора, потому как даже в резервации львиная часть орочьего народа с упорством держалась за своих старых богов, и матерь-церковь давно отказалась от обращения орков в истинную веру. Церковников в их селениях не видывали уже много-много лет.

— Чего это они? — спросил я, удивленный шумной встречей.

— Гости здесь в диковинку, — ответил толстяк, по-свойски махая рукой. Он приветствовал каждого второго. — Мы для них что развлечение.

В орках, встреченных мной в столице графства, чувствовалась внутренняя сила. Тем не менее я ожидал увидеть убогую стоянку посреди леса с нищими, полуголодными обитателями. Однако становище клана ничем не отличалось от обычного горского поселения, укрывшегося от дыхания Запустения частоколом, крытыми дворами и массивными ставнями на окнах. Хотя нет, на орочьих домах как раз ставней и не имелось, потому как отсутствовали окна. Срубы щурились на мир темными щелями бойниц; позже выяснилось, что они запирались на ночь изнутри. И еще одно отличало дома нелюдей. Мы подошли к крыльцу дома вождя, и я с изумлением уставился на дверь в жилище Манрока. Ее высота едва доходила мне до груди.

— Что это? — Я оглянулся. Судя по лицам Велдона, Лилит, Тейвила и Герингена, размер двери тоже привел их в смятение.

— Проход в дом, — еле сдерживая смех, молвил Рой. Он широко улыбался и явно ждал моего вопроса. — Низкий, чтобы врагу неудобно было. Заходи, Николас, а вы, милостивые государи, подождите пока снаружи.

Сняв шляпу, я отворил дверь и, согнувшись, нырнул внутрь — вперед головой и вытянув шею. Представил, что рвусь в этот дом в пылу схватки, а когда поднялся, передернул плечами и непроизвольно провел ладонью по загривку. По нему бы и рубанули сталью, будь сейчас бой. Проход из полутемных сеней в жилую часть сруба оказался столь же низок. Ругнувшись, я снова поклонился и нырнул в дверь. За ней, в комнате, освещенной множеством лучин, работали несколько пожилых женщин. Они штопали одежду. С виду обычная крестьянская изба, а не дом вождя.

— Я ищу Оливера. Оливера Фоссато.

Орчиха с проседью в черных волосах указала на дверь напротив себя:

— Там он.

Такой же низкий проход, и я снова поклонился. Центральную часть комнаты, где поселился Фосс, занимал стол с разложенными картами. Сам бывший наемник сидел на кровати, у спинки которой дремал взведенный арбалет, а у изголовья — несколько клинков в ножнах. Вдоль стен аккуратными рядами лежали набитые заплечные мешки, пять аркебуз и столько же арбалетов. Штаб нашей экспедиции.

— Гард! — воскликнул Оливер. — Я и не чаял тебя увидеть!

— А он взял и появился!

Фосс рассмеялся и попросил помочь подняться:

— Подсоби. Эта дрянная слабость…

Я подал руку, и, вцепившись в нее, Фосс с видимым усилием встал на ноги.

— Дальше сам, — прошипел бывший наемник. Сделав нетвердой походкой три шага, он упал на стул. — Кровь и песок! Как дряхлый старик.

— Со мной прибыл отец Томас. Именно его святая магия вытащила тебя с того света. Может, еще чем-нибудь поможет.

— Хорошо бы. — Фосс дотронулся до шрама на шее, мотнул головой вправо и влево. — Морок почти закончил подготовку к походу. Завтра-послезавтра он вернется в становище, чтобы идти с Роем в Запустение.

— Без меня думали отправляться?

— Без тебя. Мы решили, что ты погиб. Той ночью напали дьявольские гончие, от них не уйти. Если только кто-то один не пожертвует собой… Тогда… Тогда они прекращают охоту.

— Я не жертвовал собой.

— Знаю, — произнес Фосс и опустил взор. Он стал похож на побитую собаку. Я впервые видел его таким. — Прости, но с гончими только так. Или один, или все.

Мне вдруг захотелось, чтобы мы — я, церковник и лейтенант — задержались в пути на несколько дней. Чтобы люди кардинала Антуана ушли в Запустение без меня. Ведь я для них только инструмент, коим можно и пожертвовать. Давние подозрения о собственной роли в походе за перстнем вспыхнули с новой силой… Или один, или все… Не все вместе… Хотя без меня они тоже обречены. Но мое предназначение становилось предельно ясным.

— Рассказывай. — Оливер попытался ободряюще улыбнуться.

Эх, Фосс, у тебя куча достоинств, но только не притворство. Чего не скажешь о воре, выросшем в Семиградье. Я отбросил на время все домыслы и начал обстоятельное повествование о том, что случилось с момента нашего расставания. Я ничего не таил и постоянно подчеркивал силу веры святого отца, лихость палаша Тейвила и редкость Дара Герингера. Теперь я видел в них шанс не только против ужасов Запустения: они не служат арнийскому первосвященнику, и вместе с ними я не окажусь в одиночестве среди людей кардинала. Уверен, что и Морок пляшет под дудку Фосса.

Рассказ получился долгим. Появившаяся молодая орчиха затворила ставни на бойницах. На дворе окончательно стемнело. Тень, как мне казалось, затаилась где-то за частоколом. Но сейчас больше волновала не она — я настроился на долгий спор с Оливером о троих новых участниках похода.

— Ты хочешь, чтобы офицер из Палаты тайных дел следил за пленником с его странным Даром, а молитвы инквизитора отгоняли нечисть? — дымя трубкой, спросил Оливер. Ответить я не успел, потому что бывший наемник произнес: — Согласен.

— Согласен? — Я не поверил услышанному.

— Да, — кивнул Фосс, — твои доводы разумны. У вас есть пара дней, чтобы перевести дух. Квартировать будете в доме Манрока. Сходи узнай, где вам постелят, да и насчет ужина тоже спроси, а я еще посижу над картами. Поутру загляните с лейтенантом, потолкуем.

— Ладно. — Я поднялся с табурета, на котором сидел во время разговора. — До завтра.

В помещении, где раньше работали портнихи, сейчас у печи возились две женщины. Вкусно тянуло тушеным мясом. Ох, есть-то хочется! Однако женщины в мою сторону не взглянули. Да и ладно, хотелось выйти на улицу, чтобы в одиночестве обмозговать причину сговорчивости Фосса. Неспроста его покладистость! Нельзя допускать к секретной миссии чужаков, а он согласился. Значит, лишние глаза и уши из Запустения не вернутся. Как и вор…

Дважды поклонившись, я вышел на улицу и натянул на голову шляпу. Похолодало, я поправил шарф и закутался в плащ. Ночь, как и день, выдалась безоблачной. На небе светили яркие звезды. Становище погрузилось в темноту, которая лишь в нескольких местах разгонялась факелами. Но деревня орков еще не спала: то там, то здесь слышались голоса.

Свернув за угол, очутился в укромном месте. У глухой стены без бойниц, в тупике, огороженном с трех сторон запертыми сараями. В дальнем углу, у поленницы, стояла колода для колки дров. Я умостился на ней, чтобы еще раз обдумать все в тишине и покое. Память вернула к трактиру «Гусь и окорок» и Антуану! Проклятый пепел! Как же угораздило попасться на клятвенный крест! Второй раз за мою треклятую жизнь.

Вдруг повеяло холодом, но отнюдь не дуновением ветра.

Из темноты шагнула черная фигура. Тень!

— Здравствуй, Николас, — прозвучал знакомый голос.

— Алиса?..

Глава 32

Убийца

— Алиса, — повторил я. — Что вы тут делаете?

Магия обострила слух, усилила зрение. В семи или восьми футах стояла темная фигура с надетым на голову капюшоном и черной маской на лице. Я вскинул два пистоля, но в тень не разрядил. Потому как голос принадлежал Алисе Кайлер — племяннице кардинала Антуана.

Она приблизилась на два шага. Левый пистоль задрожал. Проклятый пепел! Что, если предо мной не Алиса? Что, если это дьявольская уловка? По виску сбежала струйка пота.

— Не стреляй!

Дьявол! Но это ее голос! Она подошла, уперлась грудью в пару стволов. Тень медленно подняла руки и откинула капюшон, на плечи упали золотистые локоны. Затем она сняла маску. Алиса Кайлер!

— Кто ты или что ты такое? — сдавленно произнес я.

— Я люблю тебя, Николас.

Кровь и песок! Оружие опустилось, дула пистолей смотрели на землю, а я отступил на шаг назад. Дальше не мог, мешала бревенчатая стена.

— Что ты сказала?

— Я… я люблю тебя.

Она говорила взволнованно. Я непонимающе уставился на тень, превратившуюся в Алису Кайлер и признавшуюся в любви.

— Что происходит? — только и смог произнести я.

Тень сняла перчатку с правой руки, осторожно коснулась моей скулы и провела пальчиками по щеке. Затем поцеловала. Жарко, горячо, впившись губами в мои губы. Я утонул в ее поцелуе.

— Теперь слушай, — прошептала Алиса, отстранившись и чуть отойдя в сторону, чтобы видеть мои глаза. — Я действительно та, за кого себя выдаю. Алиса Кайлер, сирота и единственная племянница Антуана Сош. С двенадцати лет пребываю в Тиме в девичьем пансионе при папском дворе, и с четырнадцати лет моя жизнь и душа более не принадлежат мне.

Она произнесла избитую фразу, какую часто бросали бывшие воспитанницы пансионов благородных девиц, но в устах Алисы эти слова приобрели жуткий смысл:

— Пансион для девиц благородного сословия при дворе его святейшества на самом деле не совсем то, чем называется.

Тень, вернее, Алиса произнесла полное название самого известного дома для воспитанниц на всем Орноре. Здание этого пансиона примыкало к дворцу самого папы в Тиме. Я слушал и не понимал, что будет дальше. После поцелуя чувства пришли в полное смятение. Черт возьми! Она сказала, что любит меня? Но Алиса, милое создание, встреченное мной на дороге к замку Сош, оказалась жуткой тенью, что шла по пятам, оставляя позади себя кровавый след!

— Наш пансион — это место… — продолжив, Алиса тут же осеклась, отвела взгляд и зачем-то извинилась. — Прости, мне трудно говорить… Уже долгие годы шефом пансиона является епископ Лаззар Примас. Его слово — закон даже для матушки-настоятельницы. Лучшие воспитанницы получают стипендию, которую выплачивает Лаззар, и он лично курирует дальнейшую учебу и судьбу выбранных им девиц, устраивает их замужество. Всегда очень удачное. А еще епископ Лаззар часто беседует с воспитанницами, подолгу запершись в своем кабинете. В Тиме ходят неприличные слухи на сей счет, но лучше бы они оказались правдивыми…

Леди Кайлер произнесла последние слова с горечью. Даже в темноте было заметно, как она побледнела.

— Три года назад, после четырнадцатых именин, и я удостоилась стипендии Примаса. Скоро меня пригласили в его кабинет. Он находился там не один… — Слова давались ей с трудом. — Еще одиннадцать человек в монашеских рясах и матушка-настоятельница. Они окружили меня и… — Алиса вновь замолчала на мгновение. — Не помню, что случилось потом. Только знаю, что тогда произошло… Они обратили меня.

Часто доводилось слышать истории, которые любят называть страшными, — про несчастных, что были обращены и отданы на службу дьяволу против их воли. Для темного обряда непременно требуется тринадцать черных магов. Старая байка. Одна из множества, ходящих по ту сторону Долгого хребта, но за короткое время в Загорье я успел насмотреться на ожившие страшные истории.

— Что значит — обратили?

Алиса Кайлер посмотрела в сторону отрешенным взглядом:

— Ты ведь знаешь, что такое клятвенный крест?

Я нехотя кивнул. Но откуда ей ведомо, что я клялся на магическом кресте?

— Мы перевоплощаемся в избранных! — Взор девушки вдруг изменился. Она немигающе уставилась на меня, а вместо нее словно заговорил кто-то другой. — Мы избранные! Мы возвышаемся над смертными и бессмертными! Мы служим только Ему! Низверженному! Он грядущее! Он восторжествует!

— Ты служишь сатане, — негромко сказал ей. Я снова видел вместо Алисы тень.

— Слишком просто и неверно утверждать, что я служу ему. Низверженный — это не сатана.

Я вспомнил о Харузе. Церковники называли его демоном ада, а ночные крысы просто помнили о древнем воровском боге. Однако меня не заставляли служить древнему и почти забытому божеству против воли.

Взгляд Алисы прояснился, она снова стала походить на саму себя.

— В тот день я родилась заново и превратилась в кинжал маркизы Даон ди Регель. Она одна из высших сиятельных в Тиме. Избранные подчиняются сиятельным, мы не можем ослушаться их.

— Не понимаю.

— Вы называете их рыцарями Грааля. В их замок ты идешь за перстнем… — Леди Кайлер поморщилась и добавила: — За перстнем Бога Сына.

— Тебе многое известно, — сухо произнес я. Воры не любят, когда им рассказывают про их тайны.

— Про этот поход я знаю все, милый мой Николас. — Она прильнула ко мне и снова провела внешней стороной ладони по моей щеке. Горячий шепот Алисы будоражил кровь. — Сиятельным известно о замыслах Антуана, и мне велено остановить тебя.

— Кто же ты есть?

— Я ведь сказала. Я кинжал маркизы ди Регель, лучшая из ее кинжалов.

Кровь и песок! Я начал догадываться, что такое кинжалы сиятельных.

— Она сделала тебя тенью, убивающей в ночи, — молвил я, глядя в ее глаза сверху вниз. Девушка была ниже на полголовы.

— Убивать так сладко, — с мурлыканьем произнесла Алиса. — Сладко-пресладко…

Ее губы вновь нашли мои. Я целовал безжалостную убийцу, находящую в уничтожении своих жертв истинное удовольствие, и словно вкушал часть этого порочного греха. Я осознавал грех, но не мог оторваться от влажных губ златовласой убийцы.

— Я тоже убивал.

— Но ты не избранный. Ты не знаешь, что значит убивать, будучи избранной.

Девушка отступила на два шага, ее взгляд обвел меня с головы до ног. Проклятый пепел! Кто она? Сначала рассказывала о своей судьбе как будто с горечью. Но теперь ликовала, когда говорила, что существует только ради убийств. Алиса Кайлер… Я часто вспоминал племянницу кардинала после отбытия из замка Сош. После Бранда вспоминал все реже и даже почти забыл про нее, и вот она рядом. Целует, признается в любви, и меня тянет к ней, к ее губам.

— Ты здесь, чтобы убить меня? — После этого вопроса я должен был схватиться за оружие, но просто ждал ответа.

— Мне приказано остановить тебя.

— Кем?

— Про это я не поведаю.

— Но ты уже рассказала многое.

— Верно, и скажу еще больше.

— Почему ты рассказываешь о тайнах ордена?

Я не заметил, как перешел на ты. Сейчас это казалось естественным.

— Я свободна. Каждый избранный обретает настоящую свободу. Я по-прежнему человек.

— Но ты подчиняешься сиятельным.

— А ты подчиняешься своей клятве.

— Ты их покорная слуга! — не сдавался я.

— Ты раб Божий!

Я глубоко вздохнул. Она сказала, что все еще человек, но человеческое ли движет ею, если она называет убийства сладкими? Человеческое ли начало подчиняет ее велениям сиятельных? И человек ли любит меня?

— Я хочу помочь тебе! — произнес твердо.

Алиса улыбнулась, с нежностью посмотрела на меня. В ее облике сейчас не было ничего дьявольского.

— Николас, я люблю тебя, — повторила она. — Но сначала ты должен помочь самому себе. Не иди в Запустение! Уезжай за Долгий хребет, и однажды мы снова встретимся. Обещаю, что скоро.

— Моя клятва…

— Твоей клятвы больше нет. Антуан мертв!

Я потрясенно посмотрел на девушку в черном одеянии. Та самая жуткая тень. Я смотрел на сделавшееся вдруг бесстрастным лицо Алисы и боялся спросить о кардинале.

— Ты убила его?

Леди Кайлер кивнула. На сей раз она ничего не сказала о сладости убийства и отвела взгляд.

— Ты убила собственного дядю? Своего единственного родича?

— Так было велено. Но ты-то знаешь, его смерть сняла с тебя клятву. Ты свободен! Ты понимаешь это?

После известия о смерти Антуана Сош внутри меня образовалась непонятная пустота. О Харуз! Что происходит? Мне в общем-то плевать на кардинала, он мертв, и клятвы больше нет. Но я знал, что все равно пойду в Запустение. Почему?

Из-за нее? Она сказала, что любит меня, и после поцелуев во мне вспыхнула страсть. Только, черт возьми, не она тянет меня в проклятые леса! И люблю ли я стоящую предо мной девушку? Могу ли я полюбить убийцу в черной, сливающейся с ночной мглой, одежде? Нужна ли мне такая любовь?

— Ты слышишь меня, Николас? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Понимаю. Но…

Как задать следующий вопрос? Так, чтобы он прозвучал без резкости? Я боялся услышать ответ, но не мог не спросить.

— Сколько жизней ты отняла?

Алиса пристально посмотрела в мои глаза и тихо произнесла:

— Ты в самом деле хочешь узнать?

Я кивнул.

— Я избранная уже три года и давно сбилась со счета. Но это не важно. — Алиса вновь заулыбалась, только другой, не скромной, а какой-то хищной улыбкой, и положила руки мне на плечи.

— А что важно? — Во мне бушевало желание оттолкнуть ее, но одновременно я жаждал нового поцелуя.

— Ты мой!

— Но ты не принадлежишь себе.

— Я избранная, и я свободна!

— Ты убиваешь, когда тебе велят.

— Ты тоже убиваешь.

— Чтобы защититься!

— И я защищаю! Но не себя. Верь мне, Николас, и тогда ты узнаешь, что у кинжала сиятельных гораздо больше свободы, чем ты можешь вообразить.

— Верить тебе, Алиса? Тогда расскажи, как сиятельные проведали о замыслах Антуана.

— Хорошо. — Девушка на краткий миг прильнула к моим губам, заставив позабыть, кто она есть. — Я расскажу тебе, что знаю, чтобы ты верил мне. Хотя мне известно не столь уж и много. С чего начать?

— С какого времени ты следишь за мной?

— Помнишь даму в черном в таверне «Гусь и окорок»?

— Это была ты?

— Я. Мне приказали помешать планам Антуана. Я ждала его приезда и разговора, который он будет вести со своими людьми. Оливера Фоссато я знала в лицо и догадывалась, что ты делишь с ним номер неспроста. Однако после приезда кардинала и твоей клятвы мне велели остановить именно тебя, и каждый день я благодарю Низверженного, что не услышала тогда одного короткого слова: «Убить!» Я…

— Постой, — я перебил Алису, — кто стоит за тобой? Маркиза ди Регель? Как ты узнала о содержании моего разговора с Антуаном? Ведь в таверне Кампо невозможно следить или шпионить.

— Сколько вопросов, — улыбнулась леди Кайлер. — И снова ты спрашиваешь, кто повелевает мной, но я не отвечу. Даже не пытайся узнать. Но это не Даон ди Регель, она не покидает Тиму.

— И все же, как ты узнала о разговоре?

— Все проще, чем ты думаешь. Каждый, с кем ты разговариваешь, может являться сиятельным или избранным.

— Фосс? — Я покрылся холодным потом. При той беседе с покойным кардиналом присутствовал лишь Оливер.

— Нет, не он. Лека! Она избранная.

— Но… — Я попытался возразить, однако смолк. Что я мог сказать о слепой эльфийке?

— Великий господин наградил ее тремя Дарами. Хозяин таверны ведает лишь о двух: о том, что ее близость гасит чужое колдовство и что эльфийка чувствует, когда рядом пытаются шпионить. Но она в силах услышать любое слово, сказанное в таверне. Для этого ей нужно лишь запомнить голос нужного человека.

Умно. Я мысленно ругнулся. Выходит, шпионы ордена знают о содержании всех тайных переговоров, что ведутся в гостинице «Гусь и окорок». А перворожденная тоже неспроста появилась близ номера, где жили я и Фосс. Ей требовалось услышать мой голос. Я вспомнил, что использовал магию в таверне и прослушивал собрание масок, но эльфийка не выдала меня. Теперь понятно почему: чтобы не угодил в чужие руки. Вероятно, тогда Лека и Алиса еще не получили указания на мой счет.

— Лека появилась в окрестностях Ревентоля не случайно и так же не случайно поселилась у мастера Кампо. — Алиса словно подслушала мои рассуждения.

— Он тоже?

Девушка покачала головой.

— Не знаю. Я всего лишь кинжал.

Проклятый пепел! Она сказала, что она всего лишь убийца! В семнадцать лет быть убийцей, которая не помнит, скольких убила… Я чуть не оттолкнул ее от себя, но ведь ее душа в чужой власти. Ее обратили!

— А что же ты? Как тебе удавалось преследовать меня?

Алиса сняла вторую перчатку. Безымянный палец украшало кольцо. Точно такое отец Томас снял с руки мертвой тени.

— Тогда, в лесу… — Я по-настоящему испугался.

— Вы убили другую. — Алиса кровожадно ухмылялась. — Она тоже кинжал, но всегда была дурой и подставилась по-дурацки. Ее прислали поторопить меня.

— А туман?

— Ее колдовство.

— Я видел, как она появилась из ничего. Ты тоже шагнула из воздуха.

— Кольцо, — она подняла кисть с темным камнем на золоте, — в нем моя магия. Я могу укрыться облаком невидимости и преодолеть расстояния в дюжину раз быстрее, чем обычный смертный. Если я хочу кого-то догнать, время словно замедляется, пока я в пути и использую силу кольца.

— Оно делает тебя почти неуязвимой.

— Это не так. Когда становлюсь незримой, как будто превращаюсь в бесплотный дух. Я чувствую свое тело, могу потрогать свою одежду или оружие, которое при мне, но ничего из того, что окружает меня. Я не могу ухватиться за какой-нибудь предмет, пальцы проходят насквозь. И в то же время я не в силах пройти сквозь стену или запертую дверь, да и просто через обычный бурелом или другие преграды. Мир вокруг погружается в серые краски, нет ни дня, ни ночи, только вечные сумерки, какие бывают в самом их начале, когда окружающее еще хорошо различимо.

— Вот как ты появлялась из ниоткуда, — пробормотал я.

Нужное кольцо. Вору пригодится невидимость, пускай и при невозможности воздействовать на мир. Зато смогу добраться незамеченным до любой двери или замка, а там сниму кольцо и продолжу действовать по старинке. Очень скоро отец Томас не найдет кольцо убитой тени.

— Магия кольца доступна лишь избранным. — Алиса опять угадала, что у меня на уме. Девушка вновь коснулась моей щеки кончиками пальцев и, проведя ими вниз, дотронулась до уголка губ.

Скольких она убила этой самой рукой? Кольцо на безымянном пальце притягивало взор.

— Теперь понятно, как тень все время настигала меня.

— Я могла бы вовсе не следить за тобой и все равно знала бы, где ты находишься.

Вор внутри меня напрягся. Висеть на чьем-то крючке — верная смерть для ночной крысы. Это и сгубило нас, когда Старик опрометчиво связался с тем таинственным незнакомцем, который нанял буквально всех ночных крыс, чтобы в одну ночь обчистить дома тридцати главных богатеев Лерпо. Каждому из нас дали странный заказ. Мне, например, надо было добыть статуэтку Богоматери с Младенцем из дворца магистрата Дерлини, внутри коей якобы запечатали бумаги особой ценности для нашего нанимателя. Однако бумаг внутри не оказалось. Я сломал статуэтку, когда выбрался из ловушки в доме Дерлини.

Я ушел из западни один. Все остальные погибли, даже Старик… Паоло Дерлини прожил недолго, я убил его. Но трясущийся от страха магистрат так и не смог выдавить из себя хоть что-нибудь про человека в темной карете и бархатной маске, который арендовал левое крыло его дворца на одну ночь. Ту злополучную ночь… Следующей ночью Дерлини не сказал и о причинах, побудивших его сдать часть своего дома незнакомцу, который приготовил ловушку для вора. Покончив с насмерть перепуганным Дерлини, я уверился, что человек в маске, беседовавший с магистратом, и наниматель ночных крыс — это одно и то же лицо. Старик описывал его точно таким же образом, как и магистрат.

Незнакомец бесследно исчез. Я искал хоть какую-нибудь зацепку, чтобы выйти на него, но тщетно. Через полгода, когда смерть настигла последнего из тридцати богатейших людей Лерпо, я навсегда покинул город моего детства и юности… Я тоже убивал, и не так уж мало.

— Ты о чем-то задумался.

— Дело прошлого, — отмахнулся я.

Ночных крыс больше нет, и это моя вина. Я нарушил ту первую клятву.

Но как же быть с тенью, которая оказалась Алисой Кайлер? Разум требовал вонзить нож под ее ребро, однако я не мог воткнуть сталь в Алису.

— Наша встреча в замке Сош тоже не случайна, как и проведенное вместе время, — продолжила убийца, на сей раз застенчиво. — Мне нужно было всего чуточку тебя. Всего лишь оброненный с головы волос.

— Черное ведовство, — сказал я.

— Старое ведовство, — поправила Алиса. — Сиятельные помнят очень многое из прошлого, забытого сейчас. Раздобыв частицу тебя, я привязала к себе твой образ. С того дня я всегда знаю, далеко или близко Николас Гард и в каком направлении тебя искать. Только у этого колдовства имеется обратная сторона. Догадываешься какая?

Я покачал головой. Хотя…

— Я привязана к тебе. — Алиса подтвердила мою догадку. — Ты ощущаешь мое присутствие, когда я близко.

— Ты всегда знала, где меня искать, и всегда могла настигнуть, уйди я вперед, — сказал ей тихо. — Но зачем ты напала на Фосса?

Алиса задумалась на несколько мгновений.

— В ту ночь, — заговорила она после короткой паузы, — когда мы схватились на крыше гостиницы, я окончательно поняла, что не хочу убивать тебя. Не спрашивай почему, я и сама не знаю, как ты вошел в мое сердце.

Девушка мило улыбнулась, и наши губы снова сошлись в страстном поцелуе.

— Но я по-прежнему должна была остановить тебя. И сейчас должна!

Глаза Алисы вдруг опасно заблестели. Она не походила на племянницу кардинала. Та Алиса в замке Сош искусно притворялась, чтобы выдать себя за другую, и, признаться, я поверил ей. А сейчас меня обнимала жуткая убийца, может быть, и не человек в привычном понимании этого слова. Но она больше не прятала своего истинного лица, и я наслаждался ее близостью. Гораздо сильнее, чем в замке. Кто она после обращения? Что делается с душой обращенного? Я заметил, что настроение Алисы изменчиво, ее состояния разнятся, как огонь и лед. Она то робкая и милая, то слишком уж похожа на безжалостную убийцу.

Кровь и песок! Но меня тянет к ее губам! А любовь?.. Нет! Но это ничего не меняет!

— Когда ты упал с крыши, я снова затаилась, а чуть позже направилась к открытому окну вашего номера и услышала, что внутри кто-то есть. Магия кольца позволила подобраться к Фоссу незамеченной. Я оглушила его и перерезала горло. Особым ножом, который оставляет рваную рану, как от клыков зверя. Я полагала, что без Оливера ваш поход прекратится.

— Но он выжил.

— И я шла по твоему следу, как гончая.

— Твоих рук дело?

Алиса непонимающе посмотрела на меня.

— Дьявольские гончие! Ты наслала их?

— Нет. Я спасла тебя от них. Я была совсем близко, когда одна из них напала на тебя, и оттащила тебя в сторону, пока ты пребывал без сознания.

— Отогнала?

— Ночные дети не могут напасть на избранных.

— Ночные дети? — Я задал новый вопрос.

— Все, кого вы называете нечистью, отродьями Запустения и прочими тварями. Никто не смеет напасть на слуг Низверженного. Почти никто.

— Низверженный… — опять осторожно начал я, — это дьявол?

— О нет, милый мой Николас, — Алиса обворожительно улыбнулась, — не он. Сколько можно повторять, что он не сатана. Но ты можешь познать сущность Низверженного. — Глаза девушки загорелись фанатичным огнем. — Будь избранным!

Я решительно покачал головой. Я ждал града возражений и яростного фанатичного натиска, но огонь в очах Алисы мгновенно потух, едва я задал следующий вопрос:

— Та ночь с гончими… Зачем ты спасла меня от них и оставила в снегу? Чтобы я замерз и умер?

— И да, и нет, — простодушно ответила Кайлер. — В то время во мне еще боролись два противоположных начала: наказ остановить и чувства к тебе. Но я не могла сделать окончательного выбора. Я убила гончую, которая вернулась за добычей, и, положив тебя рядом с еще теплым телом зверя, доверила твою судьбу Низверженному, чтобы он решил, очнуться тебе или замерзнуть!

Алиса вновь прильнула ко мне и горячо зашептала на ухо:

— Он выбрал для тебя жизнь! Ты мой! Ты в его длани! Он хранит тебя! Когда Укил превратился в чудовище, я снова была рядом. Он всегда ведет меня!

Мне стало не по себе. Глупо бояться какого-то неизвестного Низверженного, но если тебя обнимает его слуга и шепчет, что ты в его руках? И это при том, что я точно знаю: слова Алисы не расходятся с делом, она убийца, она избранная и владеет черной магией, ее боятся жуткие создания из Запустения, и она говорит, что я в руках ее божества!

— А мертвая девочка?

— Нет, это твое собственное невезение.

Алиса беззаботно рассмеялась. Меня же проняла дрожь от воспоминаний о маленьком упыре с черной челкой на глазах. Но дьявол! Хватит прошлого!

— Так что же теперь?!

Лицо девушки сделалось серьезным:

— Уходи! Уезжай из Загорья! Забудь о Запустении! Твоей клятвы больше нет!

— И что потом?

— Потом я найду тебя!

— А если я не отступлюсь и пойду в ваше логово за кольцом?

— Зачем оно тебе? — Алиса посмотрела на меня со вспыхнувшей вдруг злостью.

— Ответь, что будет, если я не послушаю тебя?! — Мне захотелось схватить ее за плечи и сильно встряхнуть. Чтобы вытрясти все, что было в ней от убийцы.

— Я обязана остановить тебя, и я сделаю это! — выпалила она.

— Убьешь меня?

— Сначала я убью всех, кто будет вокруг тебя. Одного за другим, а потом и тебя. Да, тебя.

Мы разговаривали почти в полной темноте. Не слезы ли на ее глазах?

— Если вы забредете в лес слишком глубоко, я не смогу противиться приказу. Я убью и тебя.

Алиса опустила голову, ее плечи поникли. Она говорила правду.

— Откажись! — Девушка резко вскинулась, отпрянула на три фута. — Послушай меня!..

За углом вдруг раздались голоса:

— Эй! Гард! Ты там?

Толстяк Рой искал меня. Через несколько ударов сердца он окажется здесь, отсвет факельного огня уже виден у края бревенчатой стены.

— Откажись! — взмолилась Алиса. — Иначе тебе не жить! Ночные крысы однажды перешли ему дорогу! Он не Низверженный, но очень силен. Не иди к нему! Что ты сможешь один, если он покончил со всеми вами!

— Кто он? Алиса! Кто? — У меня перехватило дыхание, сердце заколотилось в бешеном ритме.

Алиса отвернулась, я потянулся, чтобы схватить ее за руку, но девушка исчезла. Растворилась в ночи в одно мгновение.

— Кто? Кто? — в отчаянии шептал я.

— Да вот же наш Николас! — радостно объявил Рой.

Уже навеселе. За толстяком шли двое орков, тоже выпившие. Укромное место наполнилось пьяным гоготом.

— Пошли, Гард, выпивка стынет! Тебя ждет!

Я последовал за ними. Акан и орки смеялись, что-то говорили, а я ступал словно во сне. В этом сне воздух стал вязким, давящим на плечи, приглушающим все звуки вокруг. Убеждая меня, Алиса вытащила из рукава последний козырь. Неужели она думала, что, упомянув о том, кто уничтожил ночных крыс, испугает последнего из них? О Харуз! Клянусь пред тобой своей бессмертной душой! Я найду логово этих сиятельных и того, кто уничтожил Старика и остальных!

Теперь я знаю, где он прячется! В сердце Запустения!

Еще вчера я мечтал забыть о Фоссе, Антуане Соше и перстне Бога Сына! Еще несколько минут назад я говорил Алисе, что пойду в Запустение исключительно из-за ослиного упрямства. Отныне все иначе! Ночные крысы будут отомщены!

Назад дороги нет! Впереди Запустение!

Эпилог

Запретная магия вернула дух убитого в остывшее тело. Положенный на дощатый пол посреди тускло освещенной комнаты мертвец открыл глаза, поднялся и повернул лицо к Нуроггу. Дабы ответить на вопросы командира дорнокской сотни орков.

В распоряжении Нурогга имелось немного времени в двести ударов сердца, но он вопрошал далеко не в первый раз. Он вызнал все, что хотел, и успел привязать к себе нить, ведущую к убийце. Каждый, кто отнимает чужую жизнь, оставляет отпечаток на душе убитого. Призраки не могут лгать, они расскажут вопрошающему все, что тот пожелает узнать, а ищущий сорвет и впитает в себя частичку черного пятна, проступающего в момент призыва по краям смертельной раны на мертвом теле.

Нурогг был и вопрошающим, и ищущим одновременно. Редкий Дар.

Время призыва истекло. Тело сидящего на полу мертвеца обмякло и рухнуло бы на дощатый пол, не придержи его Нурогг за плечи. Орк бережно опустил мертвого наземь.

— Спи с миром, — хрипло произнес он. Тяжело прощаться с младшим братом.

Когда Нурогг поднялся, чтобы выйти во двор, лицо орка сделалось каменным, не выражающим эмоций. Но взгляд сотника и мага по-прежнему выдавал его чувства. Нурогг жаждал мести! Взор Нурогга, высокого, крепко сбитого, в самом расцвете сил орка, стал свирепым.

Теперь он знает, как погибли четверо его разведчиков и где искать убийцу брата. Выйдя на крыльцо, орк втянул воздух широко расставленными ноздрями. Запах убийцы указывал на северо-восток. Ненастоящий запах, но магия предков показывала направление поиска. Он прячется где-то в лесах, в двух дневных переходах отсюда.

— Поднимай сотню с рассветом, — приказал Нурогг старшему десятнику. — Мы начинаем новую охоту.

Лилит тяжело, прерывисто дышала. Угнаться за лодками, идущими впереди по Черной речке, оказалось очень непросто. Мешал густой лес, но девушке все еще удавалось не отпустить суденышки далеко от себя и держать их в поле зрения.

Только сил почти не осталось. Лилит стиснула зубы и продолжила преследование. Деревья вокруг нее совершенно обычные, не скажешь, что она уже в Запустении. Сначала она старалась не выдавать себя лишними звуками и почти сразу же начала отставать. Тогда пришлось бежать, отбросив всякую осторожность.

Отец сокрушенно покачал бы головой, услышав, какой она подняла шум… Лилит споткнулась… Отец? Для нее не было тайной, что Пол не является ее родителем. Но как иначе называть человека, что воспитывал ее с младенчества?

Томас Велдон — вот ее настоящий отец. Он часто навещал ферму. Сколько себя помнила, Лилит знала, кем для нее приходится инквизитор, она любила и его. Она и его называла отцом.

Вчера снова спорила с ним, и он в очередной раз непреклонно заявил, что в Запустение она не пойдет. Внешне Лилит смирилась, но еще у могилы Пола Андара девушка поклялась, что никто больше не будет определять, как ей жить!

Покинуть деревню орков незамеченной труда не составило, там никому не было до нее никакого дела. Поначалу намеревалась идти за лодками до темноты и объявиться, когда маленький отряд пристанет к берегу на ночлег. Они заплывут далеко, и вряд ли кто-то станет возвращаться, чтобы доставить ее обратно на стоянку Манрока.

Она снова окажется рядом с отцом! А убийца Пола и огсбургец будут поблизости! Томас Велдон уговорил ее отказаться от мести, и поначалу она согласилась с его доводами, однако с каждым днем в Лилит росло желание всадить в Гарда стрелу! Но духа не хватало. Может быть, в Запустении она решится на месть? О! Как же она мечтала убить его! А потом прикончить имперского полковника! Ну почему она не решалась на это раньше?

Лилит прижалась спиной к шершавой коре старого дерева, чтобы перевести дух. Она не выдержит такого темпа до темноты. Нужно скорей нагнать лодки и жалобно позвать отца. Она очень устала, ей и притворяться не потребуется, чтобы его разжалобить.

Послышался шорох, как будто кто-то появился рядом, и сердце Лилит ушло в пятки. Она услышала:

— Что же ты, дурочка, не осталась у орков…

Пять каркасных лодок, обшитых крашеной берестяной корой, шли по Черной речке почти без помощи гребцов. Сильное течение само толкало лодки вперед, весла требовались, только чтобы выправить курс.

Движение получилось неспешным, со скоростью человека, идущего по берегу. Хотя нет, густой лес по обеим берегам сильно замедлил бы наш ход, следуй мы по суше вдоль русла реки. Но судьба наконец улыбнулась нам: поход в проклятые леса начался крайне необременительно — мы плыли. Снаряжение и припасы не отягощали плечи, а мы вольготно расположились в орочьих лодках.

Лес вплотную подступал к неширокой речке. От берега до берега футов тридцать, не больше. Иногда мне казалось, что за нами следят.

Я делил челнок с отцом Томасом и угрюмым орком из числа четырех нелюдей, отобранных Манроком для этого рискованного путешествия. Наша лодка шла в середине цепи из берестяных суденышек. Позади разрезал речные волны челнок с Криком, Барамудом и еще одним орком на борту.

Впереди — лодка Тейвила со связанным Герингеном и третьим манроковым орком. Имперец устроил бунт, узнав, что мы тащим его с собой в Запустение. Пришлось утихомиривать его силой, благо оружия у хмельного огсбургца в тот момент при себе не нашлось. Связанного графа с разбитым лицом и взглядом загнанного волка положили в лодку, как прочий груз. Я надеялся, что через несколько дней, когда доберемся до Гнилого водопада, до Герингена дойдет безысходность его положения и он вновь согласится стать нашим союзником. В одиночку выбраться из Запустения он все одно не сможет.

Первыми плыли Рой и Морок. Вместе с ними в лодке сидел еще один орк из тех, кого взял с собой Манрок. В лодке, шедшей последней, сидели пятеро орков. Они погонят челноки обратно, когда мы оставим их у Гнилого водопада. По прикидкам Фосса и Манрока, разрабатывавших план похода, к верхнему течению Черной речки мы вернемся уже налегке, и лодки не понадобятся.

Вернемся ли? Снова возникли мрачные мысли о перспективах похода в сердце Запустения. Но нынче я рвался туда сам. Там логово сиятельных и того, кто уничтожил Старика и остальных ночных крыс. Мне неведомо, кто он, но я отомщу. Либо он прикончит последнего из нас. Меня.

Никто из моих спутников не знал, что Антуан мертв. Скорее всего, эта новость поставила бы крест на походе за перстнем Бога Сына, и я оказался бы один на один с Запустением. В последние два дня я часто чувствовал себя подлецом: окружающие меня шли на верную смерть, а получалось, что зря. Чертово кольцо кардиналу уже точно не потребуется. Однако я не доберусь до замка в глубине Запустения в одиночку. Тут я иллюзий не имел.

Подло? Конечно, но мир несправедлив.

Также я надеялся вырвать из плена дьявольского обмана Алису Кайлер. Возможно, победив ее обращение, отдам долг Антуану. Как ни крути, я обязан ему жизнью, а по таким долгам нужно платить.

Что требуется, чтобы освободить Алису?.. Я представлял это в еще меньшей степени, чем то, как буду мстить. Но теперь у меня две цели в моей никому не нужной жизни…

Эх, приуныл ты, Николас Гард!

Я зачерпнул ладонью воды из реки и плеснул в лицо, чтобы смыть тоскливое наваждение.

Запустение — это не конец моей истории. Я еще увижу жаркое летнее солнце по ту сторону Долгого хребта и бирюзовые волны южных морей! Услышу смех на заполненных яркими красками улицах Семиградья! Навещу тех немногих людей, которые мне обрадуются.

Мы непременно встретимся вновь!

Content

Сергей Куц
Вор и убийца

Глава 1 Площадь правосудия

Глава 2 «Гусь и окорок»

Глава 3 Встречи

Глава 4 Замок Сош

Глава 5 Загорье

Глава 6 Упырь

Глава 7 В Бранде

Глава 8 Охота

Глава 9 Крест, вышитый красным

Глава 10 За город

Глава 11 Путь проклятых

Глава 12 Крысоловы

Глава 13 Пиршество страха

Глава 14 Акценты расставлены

Глава 15 Снова в Бранд

Глава 16 От плохого к худшему

Глава 17 Дела церкви

Глава 18 Тайна капеллы святой Берты

Глава 19 Шаркая и кашляя

Глава 20 Иди сюда!

Глава 21 В западню

Глава 22 Хутор Андаров

Глава 23 Убить или…

Глава 24 Туман

Глава 25 Вергельд

Глава 26 Мести нет!

Глава 27 Дорнок

Глава 28 Поместье Укила

Глава 29 Зверь

Глава 30 Странный день, поступки, люди

Глава 31 Становище орков

Глава 32 Убийца

Эпилог