Кейтлин Детвейлер

Разоблачение Тисл Тейт

Посвящается заботливому Мишутке и Дэнни, благодаря которым я могу писать и не останавливаюсь. И Дэнни, вдохновившему меня на эту и все будущие любовные истории

Оригинальное название: The Undoing of Thistle Tate

Text Copyright © 2019 by Katelyn Detweiler

This edition is published by arrangement with Jill Grinberg Literary Management and The Van Lear Agency LLC

Автор изображения Audrey Shtecinjo

Изображение на обложке использовано с разрешения www.stocksy.com

ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2019

* * *

Один

Пятнадцатилетняя Мэриголд Мэйби помнила все о моменте, в который чуть не умерла, и одновременно не помнила ничего. Возможно, он продлился пять минут, а возможно – пять часов.

Лязг металла, звон бьющегося стекла, крики, всхлипы и вой сирен. Вайолет, ее мама, лежит рядом с ней на дороге под голубым январским небом. Мэриголд чувствует в своей ладони холодные, жесткие мамины пальцы.

– Будь смелой, Мэриголд, – сказала тогда ее мать.

Мэриголд не знала, произнесла ли мама эти слова вслух, но каким-то образом девочка их услышала. Они прозвучали тогда прямо у нее в голове.

– Я постараюсь, мам, – шепнула она. – Я хочу быть смелой.

Мэриголд сделала глубокий вдох и крепче сжала мамины пальцы, а потом открыла глаза.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

МНЕ ЧАСТО СНЯТСЯ сны, но за всю жизнь я видела всего один кошмар, и он постоянно повторяется. Давно его не было. «Хорошо, – думала я, – просто замечательно». Но я ошибалась. Потому что сегодня он снова приснился, чтобы отомстить, и не просто так, а с лихвой.

Если бы мне предоставили право выбора, я бы предпочла вместо него самый тривиальный страшный сон, пусть снится хоть каждую ночь. Пауки, ползающие по всему телу, атака зомби или падение со скалы. Любой страшный сон на фоне моего кошмара показался бы просто подарком.

Но выбора такого мне не дали. И вот только что все повторилось вновь: сердце колотится в десять раз быстрее, по щекам текут слезы и сон все еще держит меня железной хваткой, будто бы и не собираясь никуда отпускать.

Я сажусь на кровати, включаю ночник и пытаюсь отдышаться. Нет ничего удивительного в том, что кошмар приснился мне именно сегодня. Совсем недавно здесь был Лиам, мы лежали на моей кровати и смотрели комедию «Каникулы». Наши руки и ноги были так близко друг к другу, но, как обычно, не соприкасались. Фильм выбирал он, потому что ему понравились «Рождественские каникулы», и Лиам решил, что эта комедия будет такой же смешной. Но в комедии была одна сцена, коротенькая, меньше минуты: члены семьи Гризволд сидят в машине и ссорятся из-за того, что заплутали и оказались бог весть где, а потом – бум! – и вот они уже на обочине, сбивают дорожные знаки и едва не переворачиваются. Как и должно быть в комедии, все, разумеется, заканчивается хорошо, страдает только автомобиль. Но видеть и слышать это… Кошмар постепенно тает, но глаза у меня по-прежнему на мокром месте.

Вот как все происходит у меня во сне. Я рыдаю навзрыд, а потом грохот. Бьются стекла. Я сижу в машине и вдруг понимаю, что она на полной скорости врезается во что-то твердое. После нескольких секунд оглушающих взрывов все прекращается. Становится тихо, слишком ярко, и я одна. А потом я просыпаюсь в слезах, как будто мне только что чудом удалось выбраться из машины живой, как будто все это случилось в реальной жизни, а не во сне.

Папа говорит, меня даже близко не было, когда в автокатастрофе четырнадцать лет назад погибла мама. Но больше он вообще ничего не говорит на эту тему. Когда я была помладше, я много его обо всем этом расспрашивала.

Я смотрю на часы: начало третьего ночи. Заснуть снова я уже не могу. С прикроватной тумбочки я беру книжку. Слова расплываются перед глазами, и я откладываю ее в сторону. Я встаю, подхожу к окну, тянусь рукой к ведерку с желтыми мячиками для пинг-понга, которое стоит у меня на подоконнике сколько я себя помню.

Лиам. Мой лучший и единственный друг. Хочу, чтобы он вернулся. Иногда он ночует у меня в комнате, но только если мы случайно засыпаем посреди особенно длительного «Нетфликс»-марафона. Я отодвигаю занавеску и открываю окно. Бросаю мячик в закрытое окно Лиама, потом еще один – и жду. Мы живем в Филадельфии. Дома здесь строят очень близко друг к другу, буквально в нескольких метрах. Их разделяет узкая полоска земли, на которой места хватает разве что на тонкую кирпичную стену, обозначающую границы владений.

Разумеется, я могла бы позвонить или написать сообщение. Но мячики – наш излюбленный способ связи с тех самых пор, как Лиам въехал в соседний дом. Тем летом нам обоим исполнилось по четыре года. Проходит пара секунд – и вот он возникает в окне: черные волосы стоят дыбом, будто это птичьи перья, глаза прищурены со сна. Я пожимаю плечами. Он дважды стучит пальцами по стеклу. Секретный код для обещания: сейчас приду. Я забираюсь обратно в постель и натягиваю одеяло до самого подбородка.

У Лиама есть ключ от нашего дома, потому что, если мы с отцом уезжаем, он всегда выгуливает нашу собаку, старушку Люси. Вскоре я слышу тихий щелк: входная дверь открывается и закрывается. Он поднимается наверх и открывает дверь в мою комнату. Я протягиваю к нему руки, и мы обнимаемся, не говоря друг другу ни слова. Возможно, это самое лучшее объятие в моей жизни. Да и вообще, каждое объятие с Лиамом ощущается как самое лучшее. Наконец он отстраняется и усаживается на кровать рядом со мной.

– Успела соскучиться? – спрашивает он, глядя на меня своими темно-карими глазами.

– Мне опять приснился кошмар, – говорю я. – Все было таким настоящим, Ли. То есть этот сон всегда похож на реальность. Но сегодня… Каждая частичка моего тела помнит аварию, которая унесла мамину жизнь. Тело хочет, чтобы и мозг не забывал, хотя меня и на месте происшествия-то не было. Может быть, в этом сне скрыто что-то еще, что-то, что мне необходимо разгадать…

– Это всего лишь сон, Тисл.

Лиам наклоняется ко мне и крепко обнимает меня за плечо. Я двигаюсь к нему, преодолевая последние разделяющие нас сантиметры, и кладу голову ему на грудь. Его грудь теплая, такая знакомая и моя. Но нет. Не моя. Не до конца.

– Я думаю, ты вкладываешь в этот сон слишком много смысла. Каждый раз, когда он снится, тебе кажется, что это самое страшное в жизни, но это всего лишь один миг. Он быстро проходит. К завтрашнему утру ты уже с трудом сможешь его вспомнить.

Я киваю, хотя точно знаю, что это не так. Я никогда не забываю.

На нем пижама с символикой «Филадельфия Филлис»[1], до умиления дебильная, но на нем она смотрится хорошо. Белизну футболки подчеркивают ярко-красные полоски на ткани, а на фоне темной оливковой кожи Лиама все это великолепие выглядит особенно ярко.

Тисл, остановись. Сейчас совсем не время рассуждать о привлекательности Лиама. Не сейчас, когда он так близко, да еще и в твоей кровати. Не сейчас, когда ты разбудила его, потому что увиденный тобой только что кошмар стал, возможно, самым худшим из всего, что есть в твоей жизни.

– Я кое-что для тебя захватил, – сказал Лиам и потянулся к карману. – На рынке Ридинг-Терминал мама купила еще таких карамельных кренделей, покрытых шоколадом, которые ты любишь. Я один для тебя стащил.

Он протягивает мне завернутый в салфетку кулек, и я медленно его раскрываю. У меня в руках оказывается крендель, я нюхаю его и касаюсь языком.

– Да съешь ты уже его, чудачка.

– Это священный момент. Нельзя торопиться.

– Угу.

Лиам встает с кровати и идет к книжной полке. Я засовываю крендель в рот, не отрывая от него глаз, и ночь становится несравнимо лучше, чем была.

– Давай больше не будем смотреть фильмы, в которых нам могут попасться сцены аварий, а? – говорит он. – Кроме того, у меня сейчас подходящее настроение для старого доброго «Философского камня». «Гарри, ты волшебник». Боже, как я люблю этот момент. Хагрид лучший, черт его дери.

Я улыбаюсь. Сон еще не улетучился, но уже меркнет. Лиам и я, вот что сейчас реально.

– Меня вдохновила твоя пижама, – говорит он, широко улыбаясь мне и доставая книгу с полки. – Она просто волшебная.

Только сейчас я осознаю, что на мне мятая и потрепанная красная пижамка с изображением разных атрибутов квиддича: снитчи, бладжеры, биты, Букля и очки Гарри для полноты картины. Поздно, теперь можно разве что смеяться, да и к тому же это Лиам. Он залезает обратно в постель и ставит книгу на свои колени как на подставку.

– Глава первая. «Мальчик, который выжил», – произносит он и громко откашливается.

Вероятно, даже слишком громко, если принять во внимание, что папа спит за стенкой. Хотя папу вроде вообще не заботит, как поздно Лиам засиживается у меня в комнате. Он знает, что мы всего лишь друзья. Я тоже знаю, что мы всего лишь друзья. И так будет всегда.

Я уютно усаживаюсь, прижавшись к нему. Он начинает читать про семью Дурслей и жизнь на Тисовой улице, и я не знаю, сколько он успевает прочесть, прежде чем у меня закрываются глаза. Но именно так и происходит. В конце концов я снова засыпаю, потому что рядом со мной Лиам.

* * *

Когда я просыпаюсь, в комнате его уже нет. Надеюсь, во сне я не вела себя как псих, не целовала его украдкой и не шептала: «Я люблю тебя». Мы и правда друг друга любим. Но иначе. Или уж, по крайней мере, он точно любит меня совсем другой любовью. Это я познала на горьком опыте, когда нам было по двенадцать лет. Мы тогда решили потренироваться в искусстве поцелуев, всего один разок. Я уже не помню, чья это была идея, но хорошо помню, как мне было страшно, как я беспокоилась, что он заметит, какие у меня противные, липкие и потные ладошки. Все действо продлилось не больше пяти секунд. Просто короткий чмок.

– Странно как-то, – сказал он и отпрыгнул от меня, как будто я поднесла к его коже спичку. – Слишком даже странно. Ну, ты же мне как сестра. Не могу я с тобой целоваться. Неправильно это.

От этих слов мне стало больно, но я заставила себя рассмеяться и согласиться. И вот все последние пять лет я пытаюсь убедить себя (и притом безуспешно), что этого больше никогда не произойдет, что глупо продолжать об этом думать.

Я надеваю старый комбинезон, зеленую футболку и спускаюсь к завтраку. У основания лестницы меня поджидает Люси, стучит хвостом по деревянному полу. Люси стареет. Ее подарили мне на Рождество в том году, когда не стало мамы, задние ноги старушки уже не разгибаются, поэтому она не может забираться вверх по лестнице. Теперь она спит внизу, в папином кабинете, а не в моей постели. На секунду я задерживаюсь, чтобы погладить ее за ушами, и мы вместе направляемся в кухню.

– Привет, милая, – произносит папа, не удосуживаясь поднять голову от кипы распечатанных бумаг, разложенных по всему кухонному столу. В одной руке у него маркер, в другой – чашка кофе, а из-за уха торчит красная ручка. – Я поел овсянки и попил миндального молока, которое привезли вчера. Можешь последовать моему примеру. И фрукты тоже есть.

После чего папа возвратился к работе и, вероятно, сразу забыл о моем существовании.

Я киваю, хотя он меня в упор не видит, и накладываю в миску шоколадных колечек (угощение, которое мне разрешено есть только по выходным). Я несу миску к столу, помешивая колечки ложкой и наблюдая, как молоко становится серовато-коричневым.

– Пап, – быстро говорю я, прежде чем успеваю себя остановить. – Сегодня мне опять приснился тот кошмар. Про аварию.

Он ставит чашку на стол, но взгляда не поднимает. Я смотрю на его сверкающую розовую лысину.

– Печально это слышать. Я надеялся, ты это переросла. – Папа вздыхает. – Но это же просто сон. Ты это знаешь, Тисл.

– Может быть, если бы я побольше знала о маме, он не снился бы мне так настойчиво.

Старый, знакомый до самых мелочей и порядком приевшийся разговор. Каждый из нас играет свою роль. Я: «Расскажи мне о том, кто отдал мне половину своих генов». Папа: «Не сейчас. Может быть, позже».

Я хочу знать о маме больше, чтобы начать по-настоящему по ней скучать. Скучать именно по ней, по Роуз Локвуд Тейт, а не просто по общему представлению о маме. Папа же ненавидит о ней говорить. Не только об аварии и ее смерти, но и о ее жизни тоже. Я знаю, что он все еще тоскует, даже четырнадцать лет спустя, пусть и улыбается. Пусть и притворяется, что наша жизнь с ним вдвоем – это даже хорошо. Но все-таки. Я ее дочь. Если мы не будем о ней говорить, она окончательно исчезнет. Так что я продолжаю спрашивать. Продолжаю делать попытки. Мне это необходимо.

– Ты знаешь самое важное, – говорит папа.

– И это почти ничего.

Наконец он поднимает взгляд и смотрит на меня своими светло-карими глазами. У меня глаза голубые, как у мамы. По фотографиям я знаю, что мы с ней похожи как две капли воды.

– Неправда, – возражает он. – Нам просто надо сосредоточиться на большом турне, которое начнется уже во вторник. Сроки сдачи и…

На этой фразе я ухожу в себя, как папа, скорее всего, и предполагал. Этого он и добивался. Наконец он прекращает разговор, я доедаю размокшие колечки, и кажется, будто мы и вовсе ни о чем не говорили.

– Я буду в саду, – говорю я и кладу пустую миску в раковину.

– Прости, Тисл. Я сильно отвлекаюсь.

– Ничего.

Он совсем не плохой отец. Правда не плохой.

Я выхожу на улицу, в наш крошечный задний дворик с еще более микроскопическим садом. Мама выросла в этом доме и провела здесь всю жизнь, не считая пары лет учебы в колледже и пары лет в квартире, в которой она жила с отцом, когда они только-только съехались. Это был ее сад. Он умер вместе с мамой, но когда я немного подросла, я взяла заботу о нем на себя. Теперь я очень люблю проводить здесь время в размышлениях, среди красивых цветов самых разных оттенков. Всех, кроме желтых и оранжевых, таких тут больше нет. Я создала здесь мир в миниатюре. Идеальный баланс порядка и хаоса.

Сегодня просто фантастический день: уже середина октября, но погода такая мягкая, что легко поверить, будто лето еще не закончилось и зима, возможно, никогда не наступит. Я забываю обо всем на свете и принимаюсь за прополку садика. Солнце греет мне спину.

– Вот ты где! – доносится голос, который возвращает меня к реальности.

Это мама Лиама, миссис Карузо. Я ее не вижу, но знаю, что она наверняка вышла во дворик, чтобы выпить свой утренний кофе. Она упрямо следует этой традиции даже зимой, закутываясь потеплее, чтобы насладиться напитком на открытом воздухе. Миссис Карузо выросла вдалеке от больших городов, в маленьком поселке в глуши, и теперь радуется любому, даже самому маленькому уголку природы, который ей удается найти в Филадельфии.

– Папа сказал, что столкнулся с тобой рано утром. Будто бы ты незаметно юркнул в дом через входную дверь, как раз когда он спускался попить кофе. Ты ночевал у Тейтов, я правильно понимаю?

– Да, – бормочет в ответ Лиам.

Я подкрадываюсь поближе к кирпичной стене и стараюсь дышать как можно тише.

– Тисл… Ее кое-что расстроило, и я пошел ее немного подбодрить. Я читал ей вслух, и мы нечаянно заснули.

– По-моему, подобная ситуация в последнее время не такая уж и редкость. Ты идешь туда просто так, повеселиться, а потом внезапно шесть утра, и ты крадешься на цыпочках по лестнице в свою комнату. Ночевать друг у друга, когда вы дети, – это одно. Но теперь?

В ее голосе я слышу обвинительную интонацию и представляю себе ее приподнятые брови, для этого мне необязательно видеть ее лицо.

– В этом нет ничего такого. Ничего серьезного.

– Хм. Ничего какого?

– Она мой лучший друг.

Несмотря на то, что я и так это знаю, когда я слышу эту фразу, внутри меня разливается тепло и нежность. В отличие от меня, у Лиама есть другие друзья, ребята из школы. Но я – лучший друг.

– Господь Всемогущий, Лиам. Я тебя умоляю. Да ты живешь ради этой девушки. Не надо из меня глупенькую делать.

Я хватаю воздух ртом. «Ты живешь ради этой девушки».

– Больше никаких ночевок. И никаких тайных встреч после одиннадцати.

Я жду, пока Лиам начнет препираться и все отрицать. «Она мне как сестра, мам! Хватит намекать на всякие пошлости. Между нами никогда ничего не будет. Никогда». Но он ничего подобного не говорит. Он вообще молчит. Он просто идет через двор. Дверь в кухню открывается и с грохотом захлопывается.

Он этого не отрицает. Чувство, которое меня охватывает впервые с тех самых пор, как мы с Лиамом поцеловались пять лет назад, лучше всех цветов, лучше Гарри Поттера и лучше карамельных кренделей в шоколаде – это надежда.

* * *

Я вплываю в квартиру, чтобы помыть посуду.

Он этого не отрицал. Лиам. Не отрицал. Этого.

Но потом я слышу голос отца из кабинета:

– Милая, ты не могла бы зайти на минутку?

И я сдуваюсь. Моментально.

В доме семьи Тейт есть одно правило: я не обязана работать по выходным. Даже когда у отца горят сроки сдачи книги. А если не нужно заниматься, то и в папин кабинет я ни ногой, разве что только проверить, как там Люси.

Целых сорок восемь драгоценных часов в неделю мой заклятый враг Мэриголд Мэйби не существует.

– Тисл? Всего на секунду. Хорошие новости! Очень хорошие.

– Да? – Я прислоняюсь к дверному косяку, но не переступаю порог комнаты ни на миллиметр.

– Отзывы – пять звезд из пяти! «Между двух миров» только что получила пятую звезду! Для нас это новый рекорд! Прекрасное начало рекламного тура, который начнется уже во вторник. Пять звезд!

Глядя на меня, папа весь сияет и машет руками в воздухе. Наверное, он ожидал, что я сейчас затанцую по комнате, кружась и подпрыгивая от радости, но я этого не делаю. Мне даже улыбку из себя трудно выдавить.

– Тисл?

Я не обращаю внимания. Вместо этого я рассматриваю полку с книгами: несколько рядов «Девочки в потустороннем мире» на английском и всех языках, которые только можно себе представить. И даже несколько таких, о существовании которых я и не догадывалась. И вот вторая книга из серии: «Между двух миров». На корешках иностранных изданий разные названия, но автор везде один: Тисл Тейт. Я. Там стоит всего лишь одна книга, которая отличается от других, и я подхожу к полке и беру ее в руки. «Принцесса и доставщик пиццы».

Книжка сделана из плотной цветной бумаги и ленточки. Судя по всему, когда я была маленькой (по крайней мере, так говорит папа), мне быстро наскучивали все детские книги с картинками, которые он брался мне читать, и вместо этого я сочиняла свои собственные истории. Я тогда еще и алфавит-то как следует не освоила, так что конкретно эту книжку он записал с моих слов, а я нарисовала иллюстрации. Кажется, я очень любила пиццу. И принцесс. Хотя три слова на обложке ярко-красным карандашом я все же написала сама: автор Тисл Тейт. Буквы «е» и «в» написаны в зеркальном отображении.

Автор Тисл Тейт. Тогда эти три слова, возможно, и были правдой. Но сейчас они чистая ложь.

Два

Мэриголд всегда с ненавистью относилась к заброшенному дому, который стоял на той улице, где случилась авария. Неминуемый и неотвратимый, он находился на расстоянии меньше мили от места, где она жила, и девушка ненавидела чувство печали и пустоты, которое охватывало ее всякий раз при взгляде на этот дом. Эбби и Сэм раньше называли его Домом Смерти. Теперь они ничего не говорили, проходя мимо него в тех редких случаях, когда Мэриголд проводила с ними время.

Мэриголд каждую ночь видела во сне аварию и этот дом. Но вместо того, чтобы лежать на дороге рядом с мамой, во сне она сидела в старом кресле-качалке на гниющем крыльце дома, глядя, как перед ней разворачивается трагическое зрелище. Треск, вой, тело, вылетающее через лобовое стекло, а потом ее мама встает с асфальта и поворачивается лицом к дому.

Она смотрит на Мэриголд и улыбается.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

Я до сих пор в подробностях помню тот день, когда мы с папой приняли это решение. Это было два с половиной года назад, через несколько недель после моего пятнадцатого дня рождения. День, когда мы решили всем лгать.

Я рисовала карту Священной Римской империи к «уроку» латыни, чтобы приложить ее к годовому портфолио, идущему на проверку инспектора семей, занимающихся домашним обучением детей (ее звали миссис Эверли, она была учительницей английского языка, мы ее наняли в местной школе). Я пыталась не беспокоиться о своем отце. Он витал где-то далеко всю ночь и все утро и, как только дал мне задание, сразу исчез в кабинете и закрыл за собой дверь.

После смерти мамы отец оставил работу в школе, где преподавал английский. Он хотел быть со мной дома, и, когда мне пришла пора идти в детский сад, его решение не изменилось. Папа – учитель, поэтому он сам мог заниматься моим обучением. Домашнее обучение, домашнее все остальное. Мы редко выходили из дома, только иногда наведывались в продуктовый магазин в пяти домах от нашего или в китайский ресторанчик, продававший еду навынос на другой стороне улицы. Иногда мы ходили в библиотеку, в парк или в один из моих любимых местных музеев (музей «Пожалуйста, потрогай» или научный музей Института Франклина). Папа даже не избавился от машины, которую мама полностью разбила в той аварии. Он перестал видеться с друзьями и постепенно свел на нет вообще все формы социального взаимодействия в своей жизни. Я тогда была слишком маленькой, чтобы понимать, что папа тосковал так сильно, что это мешало ему общаться с друзьями. Тосковал и боялся, что, стоит нам покинуть стены дома, как случится еще что-нибудь плохое: еще одна авария, еще один нелепый трагический случай, предотвратить который он будет не в силах. Безопаснее было оставаться дома.

Моя вселенная была крошечной, но чудесной, по крайней мере в раннем детстве. Всю свою тоску и печаль отец сумел трансформировать в любовь ко мне. Часами читал мне перед сном, пока я не засыпала, без устали разрабатывал планы домашнего обучения, по первой просьбе готовил для меня блинчики с шоколадом, просматривал онлайн-уроки, чтобы научиться заплетать мне косички и красить ногти. Он так хорошо справлялся с ролью отца, что я иногда почти забывала скучать по маме. Почти.

Я выполняла задания, а он тем временем брался за целую вереницу удаленных работ – и бросал их. Онлайн-репетиторство, виртуальные консультации, служба поддержки клиентов, расшифровка аудиозаписей. Ипотеки у нас не было, потому что мама унаследовала дом от своих родителей, хоть в чем-то нам повезло (если везением можно считать тот факт, что оба ее родителя умерли совсем молодыми). Я же появилась у родителей в довольно зрелом возрасте, когда им было далеко за тридцать, и к тому моменту они уже успели кое-что скопить. Также помогла страховая выплата после маминой смерти. Однажды папа пытался все это мне объяснить, когда я спросила, почему ему не обязательно ходить на работу, как родителям Лиама. Но даже будучи ребенком, глупой я не была. Я знала, что счета требуют оплаты.

Единственной константой в жизни отца было писательство. Он всегда мечтал именно писать, хотя выбрал преподавательскую деятельность, потому что так было практичнее. Он говорил, что в его решении оставить работу в школе все-таки есть что-то хорошее: теперь меньше времени будет уходить на проверку контрольных и больше на писательство. Сначала он попробовал себя в жанре мемуаров о том, как отец-одиночка справляется с воспитанием дочери. Целый год он отправлял эту рукопись разным литературным агентам. Но никто ее не принимал. Тогда он решил попробовать вариант с детской книжкой с картинками, потом – с книжкой для детей младшего школьного возраста, потом среднего (его интересы развивались параллельно с моим взрослением). Приключения, фэнтези, научная фантастика, исторический роман, детектив. Он перепробовал все.

Более десяти лет сочинительства – но ничего так и не продалось. С каждым отказом папа все ниже опускал голову и еще на шаг отдалялся от меня. Я становилась старше и начинала понимать, что дело было не только в письмах с отказами. Казалось, что, чем больше проходит времени, чем сильнее отца накрывает реальность, тем сложнее ему притворяться, что все в порядке. Он скучал по маме (иногда я слышала, как он плачет посреди ночи) и беспокоился насчет денег. Однажды я подслушала его разговор с агентом по недвижимости по поводу продажи дома, но мы оба не хотели никуда уезжать. Это был ее дом. Если мама где-то и была, так это в нашем доме, и уж точно не у уродливого розового памятника на кладбище, к которому мы никогда не ходили. Я предложила папе отправить меня в школу, чтобы он сам мог снова начать преподавать, но он сказал, что лучше уж будет со мной дома.

А потом внезапно появилась надежда. Новая рукопись, самая лучшая из всех, что он написал. «Девочка в потустороннем мире». Идею он позаимствовал из одного задания по английскому языку, которое сам мне дал: «Придумайте сцену в загробном мире, как вы себе его представляете». Его задания нередко были такими вот мрачноватыми.

Но идея мне понравилась, и я провозилась с этой историей гораздо дольше, чем с другими проектами. Я описала нескончаемо высокий небоскреб, уходящий за облака, на каждом этаже которого живут умершие люди. Я же была жива, но могла перемещаться туда при помощи специального портала, крыльца заброшенного дома в нашем районе, а потом в любой момент возвращаться домой. Находясь в том небоскребе, я, конечно, искала мою маму, а еще заводила новых друзей со всего света. И в самом конце на какое-то волшебное мгновение я ее нашла. Нашла маму.

Только через несколько месяцев я узнала, что именно отсюда начался путь Мэриголд Мэйби. Отец до полного изнеможения работал над рукописью, и когда я наконец ее прочла, то была просто потрясена.

История начиналась с того, что пятнадцатилетняя Мэриголд едва выживает в автокатастрофе, которая уносит жизнь ее мамы, Вайолет. Но потом девочка находит портал (как я его и описала) в пространство, которое называется потусторонним миром, где красиво, темно, безупречно – и все очень напоминает мир, который я создала в своем сочинении.

Папа не хотел рассылать агентам рукопись «Девочки в потустороннем мире», как я его ни убеждала, что мне эта история очень понравилась. Он с ужасом думал о новом отказе, постоянно твердил, что рукопись требует доработок. Но я очень в него верила. В него и в Мэриголд. Поэтому я настаивала. Но он настойчиво сопротивлялся.

Так дела обстояли всего несколько недель назад. Разослал ли он в конечном счете свою рукопись? Утонул ли в очередных отказах? Я слишком беспокоилась, чтобы продолжать заниматься, а еще меня разбирало сильное любопытство. Я положила кисточку и отправилась в кабинет. Люси следовала за мной по пятам и даже врезалась в мою ногу, когда я остановилась перед папиной дверью.

– Пап, все хорошо?

Тишина. Я была готова сама повернуть ручку, когда дверь распахнулась.

– Все в порядке. Только мне нужно кое о чем с тобой поговорить.

– О чем-то хорошем?

Я боялась надеяться.

– Думаю да, но… Все сложно. – Папа отвел взгляд и нахмурился.

– Расскажи.

Папа зашел обратно в кабинет и жестом предложил мне присесть на двухместный диванчик. Сам он сел на крутящийся стул у своего письменного стола и подкатился на нем вплотную ко мне. Люси уже уселась у моих ног и смотрела на отца так же внимательно, как и я.

– В общем, я тебя послушался, – начал он, не отрывая взгляда от рук, которые сцеплял и расцеплял у себя на коленях. – Я разослал историю про Мэриголд литературным агентам.

– Что? Папа! Прекрасные новости! – Я наклонилась вперед, чтобы его обнять.

Он вяло положил руку мне на спину и несколько раз легко и быстро похлопал меня по спине.

Я откинулась назад и нахмурилась.

– Ладно. Объятие весьма неубедительное. В чем подвох?

– Точно. Ты, как всегда, все чувствуешь. – Папа натужно засмеялся. – В общем, я решил на этот раз разослать рукопись только десяти агентам, агентам моей мечты, если уж на то пошло. Но, делая это, я… Э…

Последовала пауза. Я сощурилась, ничего не понимая.

– Ты?..

– Ну, я так боялся, что и ее отвергнут, что решился на эксперимент. Мне было любопытно посмотреть, какую роль играет биография в принятии решений относительно рукописей неизвестных авторов. Поэтому я… М-м… Я решил все немного переиграть. Наверное, именно так можно назвать то, что я сделал. Я сказал им, что книгу написал кто-то другой.

– Что-то я теряю суть, – сказала я. – Если ты сказал, что не писал эту книгу, тогда кто?

– Ты.

Я засмеялась.

– Бессмыслица какая-то. Я?

– Да. Я написал сопроводительное письмо от твоего имени. Отметил, что мне только что исполнилось пятнадцать, что у меня родилась идея истории про Мэриголд, потому что моя мама погибла в автокатастрофе, когда я была совсем ребенком… И фото я тоже приложил. Твое.

Я смотрела на папу во все глаза.

– Фото, где ты в саду, – продолжил он. – Ты на нем поливаешь бархатцы[2]. Помнишь? Прошлым летом фотографировались.

Он решил, что, раз я молчу, то не помню, о каком конкретно фото идет речь. Он откатился на кресле обратно к столу и взял в руки рамку, стоявшую возле компьютера.

– Это одна из моих любимых фотокарточек. Ты на ней так похожа на маму.

Папа сунул мне в руки рамку, и мне ничего не оставалось, как посмотреть на фотографию. Я выглядела такой юной: из растрепанной косы выбиваются густые черные локоны, ясные голубые глаза без намека на тушь на ресницах, светлая кожа с грязным мазком на лбу. Мне тогда было четырнадцать, но я легко сошла бы за одиннадцати– или двенадцатилетнюю девочку.

– Но в это же в жизни никто не поверит, – сказала я, когда дар речи наконец вернулся. Я показала на фото под стеклом. – На этой фотографии я выгляжу просто ребенком!

– Ну, в общем, Тисл, в том-то и дело. Им определенно понравилась и фотография, и твой образ, и – что еще важнее – им понравилась твоя история.

– Но она не моя. Это твоя история.

– Ну, технически, да, слова написал я… – Папа пробежал пальцами по редеющим черным волосам с проседью. – Но идея-то была твоя, ты помнишь? Ты придумала потусторонний мир и портал…

– Пап, я написала историю на десять страниц. А ты – целую книгу.

– Но ты при этом была музой. Без тебя этой истории не было бы.

– Это не имеет значения, – возразила я. – И вообще, что это ты такое говоришь? Им понравилась книга? И я? Что это значит?

– Ну, я разослал рукопись две недели назад, и теперь за право издать твою историю борются пять агентов.

– Твою историю.

– Нет, нашу.

Папа впервые за весь разговор поднял на меня взгляд. Я подавила в себе еще одно дерзкое «Нет, твою!». Потому что, пусть он и выглядел нервным, во взгляде его читалась надежда. И даже душевный подъем.

Не припомню, когда я в последний раз видела на его лице такие эмоции.

– Тисл, я много об этом думал и… Я знаю, какого агента хотел бы выбрать. Кого мы должны выбрать, но только с твоего согласия.

– Согласия на что? На ложь? На притворство, что это я автор книги? Они посмотрят на меня и сразу все поймут.

– Я не уверен, что ты права, моя милая. Сейчас на рынке есть несколько авторов-подростков. Даже успешных. Их любят издатели, их любят читатели. Все у них как будто бы более подлинно. И куда органичнее для читателя, чем если бы ту же самую историю рассказал кто-то вроде меня – толстый детина пятидесяти с лишним лет, который пытается писать любовные истории в жанре фэнтези для девочек-подростков.

– Ты не толстый, – машинально отозвалась я.

Но ему на самом деле не надо было так налегать на фастфуд. В последнее время одежда сидела на нем тесно, как на барабане.

– Пухлый.

– Хорошо, но опять мимо сути. Если книга так им понравилась, тогда почему такое большое значение имеет, чье имя будет на обложке – твое или мое?

– Тисл, им в неделю поступает по сотне рукописей. А внимание они обращают всего на несколько. А эта… Бросилась им в глаза. Эта история. Но и автор тоже. Тут все в комплекте. Рекламные агенты с руками такую книжку вырвут.

Литературные агенты, издатели, теперь еще и рекламные агенты. Слишком много всего, слишком сложно все это переварить. Все это происходило в каких-то нескольких часах езды от нашего дома, в Нью-Йорке, но я там раньше никогда не была. Я вообще за пределы Пенсильвании едва выбиралась, разве что во время каникул, проведенных с семьей Лиама. Издание книжек могло с таким же успехом производиться где-нибудь на Луне, таким далеким это все казалось от нашего уютного мирка в Филадельфии. И все же я понимала достаточно, чтобы быть уверенной: так поступить невозможно.

– Нет, пап. Я не согласна. Сам же знаешь. Это… неправильно.

Папа подвинул стул ближе ко мне и положил руки мне на плечи.

– Контракт будет только на одну эту книгу. И все. В будущем я буду писать под своим именем.

«Но что, если они все узнают?» – чуть не спросила я, но не спросила. Этот вопрос лежал далеко за пределами того, в чем я могла разобраться на тот момент.

– Я не смогла тебе соврать даже тогда, когда мы с Лиамом разорили твою копилку. Не могла соврать даже в такой мелочи.

Папа покачал головой.

– Мне это нужно, Тисл. Мне самому. Мне нужно знать, что что-то, что я написал, не так уж и плохо. Что кто-то считает, что из этого может получиться настоящая книжка. И вообще это только первый шаг. Мы не знаем, что случится дальше. Может быть, издателям рукопись не понравится.

На это я ничего не ответила, и папа, должно быть, решил, что я дала ему зеленый свет на продолжение этой истории.

– Агент, с которым я хочу работать, Сьюзан Ван Бюрен, очень щепетильна. Крупная шишка. Это шанс, о котором можно только мечтать, Тисл. Мечтать. Так что скажешь? Попробуем?

– Прости, пап, но нет. Может быть, еще не поздно рассказать этой Сьюзан, что книгу на самом деле написал ты? Если ей и правда понравился сюжет.

Папа медленно покачал головой.

– Или так, или никак. Теперь назад дороги нет. Я просто…

Он замолчал.

– Ты что?

– Я не хотел тебя беспокоить, но нам нужны деньги… Я знаю, что мы оба хотим остаться в этом доме, но вскоре все может сложиться так, что нам придется продать его и купить что-то поскромнее, а если книгу продадут издательству, нам будет положен аванс.

Его слова будто бы пылали синим пламенем глубоко у меня в животе.

На столе стопкой лежали счета. Нам нужны были деньги. Всего лишь одна книга. Но он заслуживает, чтобы ее опубликовали под его собственным именем: Тео Тейт. Если этого добиться не удалось, возможно, он придумал единственный подходящий вариант, как издать свой роман.

– Я хону провернуть эту схему, только если этого хочешь и ты. Мы бы сделали это вместе, ты и я. В команде. Я уверен, нам еще предстоит большая редактура. Думаю, эта работа поможет тебе выполнить программу по английскому за целый год. Миссис Эверли, без сомнения, ее одобрит. – Папа подмигнул мне. – Так что ты скажешь?

Мы сидели и смотрели друг на друга. В тишине. Папа ждал, что я отвечу. Я и сама ждала своего ответа. Я не хотела жить во лжи. Но я любила отца. Хотела сделать его счастливым. Хотела, чтобы мы были счастливы. И еще я хотела остаться в мамином доме.

– Согласна, – сказала я.

Согласна.

* * *

Месяц спустя рукопись «Девочки в потустороннем мире» продали с аукциона одному из шести крупных издательских домов, которые боролись за право ее опубликовать. Все они пытались произвести на нас впечатление самыми большими гонорарами, обещали обширную рекламу и солидную маркетинговую кампанию.

Но выигравшее издательство хотело, чтобы книга была не одна. Они убедили отца (а он в свою очередь меня), что это должна быть трилогия. И папа уже на следующий день предоставил им подробный синопсис еще двух книг.

Всего три книги: трилогия «Лимонадные небеса». Но на этом точно все. Только эта трилогия. Только трилогия про Мэриголд.

* * *

Эллиот Арчер, наш молодой, но талантливый редактор в «Зенит Паблишере», пригласил нас на встречу в Нью-Йорк. Тогда в первый раз в своей жизни мне пришлось примерить ложь как вторую кожу.

С самой первой минуты, когда я вышла из вагона поезда на платформу вокзала Пенн-Стейшн, где пахло дешевым кофе из автомата, жирной пиццей и печеньем, гнилой капустой и мочой, мне захотелось вернуться обратно в Филадельфию. Мне захотелось не ходить на нашу встречу с Эллиотом и вместо этого вернуться домой, в мой тихий уголок. Желание поскорее исчезнуть только усилилось, когда мы забрались в ожидавший нас лимузин и поехали сквозь огромные массы машин и людей, пересекли Таймс-сквер, и здания вокруг нас становились все выше, сверкали все ярче и делались величественнее.

Это не мой город. Это не я. Зачем я вообще это все делала?

Папа. Деньги. Наш дом. Мамин дом.

– Ты настоящее чудо, Тисл, – сказал Эллиот, угощая меня яблочной газировкой у себя в кабинете. – Это одна из самых выдающихся рукописей, которые мне довелось прочесть. Подумать только, если ты так пишешь уже в пятнадцать, как же ты будешь писать, повзрослев!

Папа был готов взорваться от радости. К счастью, они оба были так заняты своим собственным восторгом, что не замечали, что во мне самой восторга не было ни на грош. Эллиот улыбался мне во весь рот, а я залпом осушила стакан с газировкой, и пузырьки чуть не разодрали мне горло.

«Мы всё врем!» – хотелось крикнуть мне, пока не стало слишком поздно. Но я этого не сделала. Я не произнесла ни слова.

Три

Мэриголд знала, что это был только сон, но не могла сопротивляться желанию пойти к старому дому. Ночью, когда ее отец спал, она тайком вышла из дома. Добравшись до дома, она села в кресло-качалку на крыльце. Закрыла глаза. Вдохнула запах ранней весны. Когда она снова открыла глаза, то поняла, что той ужасной дороги рядом больше нет. В центре странного поля, которое она увидела перед собой, находился всего один объект.

Это был небоскреб, такой высокий, что казалось, будто он бесконечно растет вверх, в небеса. И небо было вовсе не голубым. Голубой цвет здесь достался траве, обширным полям глубокого лазурного цвета. Небо же было желтым, и усеивали его звезды всех цветов радуги.

Над высокими золотыми дверями висела табличка: ПОТУСТОРОННИЙ МИР.

Могла ли здесь оказаться ее мама? Мэриголд подошла к зданию, приоткрыла дверь и оказалась в тихом атриуме с огромными окнами по обеим сторонам. Затем она услышала чьи-то шаги и быстро обернулась посмотреть, кто это к ней идет.

Это был мальчик примерно ее возраста с темно-коричневой кожей и ярко-голубыми глазами.

– Меня зовут Колтон, – сказал он, рассматривая Мэриголд. – Ты потерялась?

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

У нас с Лиамом оставалось не так много времени до вторника, а во вторник должен был начаться мой гастрольный тур с книжкой «Между двух миров». Именно в этот день книга увидит свет. Я уезжала на пятнадцать дней: Иллинойс, Миннесота, Колорадо, Калифорния, штат Вашингтон, Северная Каролина, Массачусетс, округ Колумбия. Завершался тур большой презентацией в моей родной Филадельфии. Размытые кляксы самолетов, поездов, школьных кабинетов, книжных магазинов и фанатов – нон-стоп, а в любом самом маленьком окошке, которое выделило мне на отдых издательство «Зенит Паблишере», – домашние задания отца.

Лиам зашел в пять утра, как раз когда за нами с папой должна была приехать машина в аэропорт, и я так удивилась, что не могла даже двух слов связать. Особенно после того, как он оставил у меня в руках пакет с туго скатанными из бумаги маленькими футбольными мячами.

– Записочки на каждый день тура, – пояснил он, – открывать строго по одной. Я серьезно, по одному мячику в день. Без обмана. Я знаю, как сильно тебя бесит вся эта ситуация, поэтому решил облегчить тебе путь, – сказал Лиам и обнял меня на прощание.

Папа просил меня не рассказывать Лиаму наш секрет, говорил, что так безопаснее. Я пообещала, что не стану, и моментально нарушила обещание, рассказав Лиаму правду, как только мы подписали контракт со Сьюзан Ван Бюрен. Я рассказала ему правду еще до контракта на написание трилогии, до того как книга попала в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», до того как люди во всем мире начали сочувствовать судьбе Мэриголд Мэйби. До того как эта история попала в центр всей моей вселенной.

Я не жалею об этом. У нас с Лиамом нет секретов друг от друга. И никогда не было. Лиаму не нравится, что мне приходится притворяться, а точнее, что приходится врать, но он меня поддерживает. С папой Лиам довольно мил, но вообще Лиам винит его в том, что именно он заварил всю эту кашу. Когда Лиам у нас дома, папа скрывает свои писательские наклонности, играя свою роль во всем этом спектакле.

Записки Лиама сопровождали меня во время всей поездки, пока я улыбалась, раздавала автографы и рассказывала о книжках, которые на самом деле не писала, в помещениях, полных фанатов, которые меня обожали. Я разворачивала и прочитывала по одной записке перед каждым мероприятием и чувствовала, что Лиам рядом, даже если он в сотнях миль от меня.

«Помнишь лето, когда нам было лет по восемь-девять? Скукота однажды была страшная, и ты приперла меня к стенке и намазала лицо арахисовой пастой, чтобы Люси ее слизала. Она так разъярилась, что, помнится, я боялся, как бы она в конце концов губы мои не сжевала. Мы оба так сильно ржали, что ты немного описалась и закричала об этом на весь дом. В этот момент вошел твой отец. То есть ты тогда в буквальном смысле написала в штаны, было видно пятнышко на колготках. ОБАЛДЕННО. Я еще сильнее рассмеялся и сам описался. Боже мой. Твой отец решил, что мы чокнулись. Кажется, я никогда так не смеялся, как в тот раз».

«Помнишь тот Хеллоуин, когда мы поссорились потому, что оба хотели нарядиться инопланетянами? Я сказал, что тупо будет ходить в одинаковых костюмах, а тебя это обидело, и ты сказала: «Ладно, все равно инопланетяне – это старомодно». Я знал, что ты на самом деле так не думаешь. А еще я знал, что ты не большой фанат Хеллоуина и по домам соседей ходишь только ради меня. Поэтому, когда ты сказала, что оденешься в костюм кусочка пиццы, я уговорил маму помочь мне соорудить костюм банки корневого пива[3], потому что ты ВСЕГДА утверждала, что именно им нужно запивать пиццу. Я выглядел жалко: мы покрасили в коричневый цвет алюминиевую фольгу и написали поверху «Корневое пиво», а потом намотали ее на большую трубу из картона, которую я надел на себя. Я весь был мятый-перемятый, но тебе было вообще все равно. Ты так радовалась. Это был мой самый любимый Хеллоуин».

«Помнишь, как родители сделали мне сюрприз на одиннадцатый день рождения и повезли нас в Диснейленд? На второй день у тебя поднялась температура, и тебя везде рвало, помнишь? (Фу, съеденная накануне сосиска с соусом чили была уже не так хороша собой, когда снова оказалась на поверхности земли). Мама сказала, что побудет с тобой, чтобы я мог погулять по парку, но я отказался. Мы провели больше времени в гостинице, чем в парке, но это было неважно. Нам позволили смотреть кино КРУГ.ЛО.СУ. ТОЧ.НО. И для меня это были самые потрясающие каникулы в мире. Ты и «Назад в будущее» (части 1, 2 и 3), чего мне еще желать?»

Лиам не делал громких заявлений. Никаких «Я люблю тебя!», «Я в тебя влюблен! Прошу, будь моей навсегда, Тисл!!!» (Я разве что немножко все же ожидала такого признания в последний день перед началом тура). И все равно нельзя сказать, что это неправда. Потому что, разумеется, я никак не могла выкинуть из головы тот разговор, который подслушала во дворе. Слова, которые сказала мама Лиама и которые не сказал в ответ Лиам.

Может быть, он ждал сегодняшнего вечера, моего яркого заключительного аккорда в книжном магазине в Филадельфии. Мы с отцом вчера приехали домой слишком поздно, чтобы я могла повидаться с Лиамом, а с утра я проспала момент его ухода в школу. Но сегодня вечером… Лиам и его родители всегда приходят на мои выступления, чтобы морально поддержать нас на мероприятиях, проходящих в нашем городе.

Для этого вечера я сохранила нетронутым свое новое любимое платье. Оно состоит из ярко-желтого топа (все мои наряды в туре всегда цвета бархатцев) со сложным узором из сверкающих бусин по линии выреза и короткой юбки из фатина золотистого цвета, раскрывающейся пышным бутоном во время ходьбы. Еще я купила босоножки на каблуках, а ведь я не ношу обувь на каблуках. Босоножки золотистые, с открытым носком и тонкими ремешками, плотно облегающие лодыжки. Может быть, Лиам возьмет меня за руку после творческого вечера, скажет мне, что…

Папа стучит в дверь моей спальни, развеяв чудесный мираж, в котором мы с Лиамом смотрим друг на друга совсем не как брат и сестра, и лунный свет падает на золотистый фатин моей юбки.

– Тисл, зайди ко мне в кабинет. Мы с тобой слишком расслабились с этим туром. Наверняка тебе не надо напоминать, что осталось две недели до сдачи последних глав. Мне до сих пор кажется, что Мэриголд должна привести Колтона обратно вместе с мамой, чтобы они протестировали портал и…

Я иду за отцом, но уже его не слушаю. В этом нет большой необходимости, ведь он все равно напишет такую концовку, какую захочет.

Еще год. Еще один год – и последняя книжка увидит свет. Я скажу поклонникам, что решила перестать писать, потому что хочу учиться в колледже. Мне все равно, что изучать, лишь бы не английский. Экологию. Биологию. Ботанику. Может быть, я стану профессиональным садовником и буду проводить дни напролет наедине с растениями, занимаясь обработкой почвы. Никакой бумаги и чернил. Никаких слов.

Еще один год. И я снова верну себе свою жизнь. Папа же обещал.

* * *

Я сушу волосы феном и одеваюсь. Даже наношу новую золотистую подводку для глаз, не понимая, слишком она вычурная или нет. В такие моменты мне так хочется, чтобы у меня была мама. Она помогала бы мне с макияжем, с одеждой. Но если бы мама все еще была жива, я бы не расхаживала по творческим вечерам. Я вообще всего этого не делала бы.

Звонок в дверь. Я сбегаю вниз по лестнице, едва не навернувшись на каблуках, и, прежде чем взяться за дверную ручку, приглаживаю кудри.

Лиам. Желудок переворачивается на сто восемьдесят градусов, как будто мы не виделись два года, а не две недели. На нем рубашка в оранжевую и голубую клетку, коричневые вельветовые брюки и замшевые ботинки в тон, которые он надевает только по большим праздникам вместо изношенных кедов «Адидас Самба». Обычно лохматые волосы сейчас зачесаны назад, они еще влажные после душа, а лицо гладко выбрито, и кожа на щеках гладкая, как шелк. Хочется до нее дотронуться, но я не могу.

– Отлично выглядишь, – тихо говорю я. После этой разлуки я так сильно его стесняюсь. Записки. Надежда. – Рубашка как будто бы новая. Ты выбрал оранжевый ради меня или ради Мэриголд?

Он улыбается, сверкнув своими белоснежными, почти идеальными зубами.

– Конечно, для тебя. И еще… Ну… Я хотел принести тебе цветов, но то, что мне попадалось, в подметки не годится цветам из твоего сада. Поэтому… Поэтому я купил тебе несколько цветочных луковиц. – Он достает из кармана небольшой бумажный кулек. – Тюльпаны. Женщина в цветочном магазине сказала, что их еще можно успеть посадить в этом году. Тогда эта идея показалась мне такой крутой, но теперь, когда я вместо букета протягиваю тебе коричневый сверток, я… Как-то это тупо.

Лиам заливается румянцем и опускает глаза, глядя на выцветший красный коврик у входной двери, которому, наверное, лет столько же, сколько и мне.

Лиам никогда раньше не дарил мне цветов (или луковиц). Ни в прошлом году на творческом вечере, приуроченном к завершению тура, ни на день рождения – вообще никогда. Я беру кулек из его рук.

– Ли, какой чудесный подарок.

Он поднимает на меня глаза, все еще сомневаясь.

– Я серьезно. Прекрасный. Жду не дождусь весны, когда твои цветы зацветут.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я внезапно теряю дар речи.

– Ты тоже отлично выглядишь, – наконец говорит Лиам. – Ты очень красивая.

Красивая. Красивой он тоже меня раньше не называл. Таких слов он вообще никогда мне не говорил.

На крыльцо выходят родители Лиама, Фрэнки и Эйлин, и папа кричит из кабинета, что машина за нами вот-вот подъедет. Я поворачиваюсь, чтобы положить луковицы на стол в прихожей, и беру в руки куртку. Теперь настала моя очередь краснеть.

Все это происходит на самом деле. Я и Лиам. Я не могу сейчас об этом думать: пора надеть маску. Как минимум на ближайшие несколько часов я должна стать Тисл Тейт, дико успешной писательницей-вундеркиндом, а не Тисл Тейт, мечтательной семнадцатилетней девчонкой, которая отчаянно влюблена.

По дороге в книжный все в машине молчат, кроме моего отца, который бодро рассказывает последние новости о продажах книги родителям Лиама. Если верить его словам, книгу под моим именем теперь напечатают в тридцати пяти странах.

Водитель высаживает нас как раз в тот момент, когда я должна выходить на сцену. Это и хорошо: терпеть не могу приезжать заранее. Предпочитаю появляться перед уже собравшейся публикой, отыгрывать хорошо отрепетированное шоу, подписать книги – и поминай как звали. Избегаю излишнего общения с публикой. Притворство изматывает. Не представляю, как профессиональные актеры занимаются этим каждый день.

Мы заходим в книжный магазин и примерно двумя секундами позже я слышу ее. Резкий, пронзительный голос: «Тисл! Дорогая! Сюрприз!» Это Сьюзан Ван Бюрен. Сверкающие серебристые волосы подняты вверх, прическу увенчивает тяжелый шиньон. Оранжевое платье (от Прада, никаких сомнений) контрастирует с обычным для нее черно-серым гардеробом.

– Только для тебя я надеваю такие броские цвета, – говорит она и смеется, но я знаю, что это не шутка.

Ее прямая противоположность, мой редактор, стоит за ее спиной. На нем желтый костюм, и я не сомневаюсь, что надевает он его весьма регулярно. Эллиот – человек бесконечно жизнерадостный, счастливый, солнечный. По крайней мере, в последнее время, когда Мэриголд занимает верхние строчки списков национальных бестселлеров.

Я ищу глазами Лиама и его родителей, но они уже растворились в толпе. Папа, конечно, все еще здесь, приветствует Сьюзан и Эллиота, будто бы они его старые добрые друзья.

– Мы ни за что не пропустили бы твое финальное выступление в этом туре, – говорит Эллиот и наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. – Все сидячие места до одного выкуплены, люди готовы стоять.

– А еще ты вторую неделю подряд занимаешь вторую позицию в списке серий книг-бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс»! Разве мы могли не поздравить нашу рок-звездочку! – говорит Сьюзан и обнимает одной рукой отца. Они смотрят на меня с гордостью. – Не могу дождаться твоего блестящего выступления на этой сцене. Все это восхитительно. Просто восхитительно!

Мы двигаемся в сторону гостей, и разговор продолжает вращаться вокруг меня. Планы, стратегии, восторги по поводу третьей книги, как будто работа над ней уже завершена. Как будто она уже стала лучшей из трилогии. Папа тоже подключился к разговору, как-то слишком громко и возбужденно.

– Тисл так хочет, чтобы вы поскорее ее прочитали, – говорит папа. – Думаю, она с радостью ее закончит и с радостью примется за что-то новое.

Я замираю. «Что-то новое». Эти слова впиваются в меня, словно крошечные ледяные пальчики. Больше это не повторится. Я не позволю. Ни за что. Раньше все было иначе, я не понимала последствий. Теперь же я все прекрасно понимаю.

– О-о-ой, Тео, – практически визжит Сьюзан (а ведь она вовсе не из тех женщин, кто визжит), – какие потрясающие новости!

Мне даже не обязательно поднимать глаза, чтобы почувствовать: в ее глазах загорелся жадный огонек.

– Новая книжка! – визжит в ответ Эллиот. – Это лучшая новость сегодняшнего вечера! Может быть, еще что-нибудь нам приоткроешь, Тисл, а?..

Я понятия не имею, что на это ответить, поэтому произношу:

– Нам же вроде пора начинать, нет?

Папа гладит меня по спине.

– Конечно. Ты права, милая. Я люблю тебя.

Я иду к сцене, стараясь глубоко дышать. Пора бы уже привыкнуть к этому всему, все-таки выпущены уже две книги. Толпы поклонников, фанфары, мое огромное лицо на плакате, свисающем с потолка. Хихикающие и перешептывающиеся тринадцатилетние девчонки, одетые в футболки, платья, шарфики и шляпы разных оттенков золотого, оранжевого и желтого. Их очарованные широко раскрытые глаза, когда я выхожу перед ними на сцену.

«Это она! Это Тисл Тейт! Настоящая!» Но нет. Все так же страшно. Так же сюрреалистично. Сердце, кажется, с каждым ударом готово выпрыгнуть из груди и устремиться к публике.

Пока владелец магазина представляет меня, я вспоминаю свои первые чтения. Это было в прошлом году, презентация «Девочки в потустороннем мире» в Нью-Йорке. Худший день в моей жизни. После того дня, когда я потеряла маму. Пот тек по мне ручьями, пропитывая новое оранжевое платьице в бесконечных рюшках. Такого можно ожидать от семилетней девочки, шагающей в церковь в пасхальное воскресенье, но никак не от якобы умудренной опытом шестнадцатилетней писательницы-вундеркинда. Но папа настаивал на моем выходе. Говорил, это задает идеальный тон, тон юной прелести, на случай, если кто забудет, сколько мне на самом деле лет. Сьюзан, Эллиот и вся команда сгрудились в первом ряду. Они наблюдали, высматривали, ждали. Ждали слишком многого.

Тем вечером ложь ощущалась мной как нечто нестерпимо болезненное, даже физически, не только эмоционально, как будто мой желудок распиливают надвое, пока я стою на подиуме и, запинаясь, читаю отрывок из «собственной» книги. После сессии вопросов и ответов мне пришлось извиниться и на десять минут отлучиться в уборную, где меня едва не вырвало. «Боязнь публичных выступлений», – сказала я после, нервно хихикая на публику. И толпа, казалось, из-за этого приняла меня еще лучше, потому что тогда все увидели, что я самая обычная девочка, стеснительная, заикающаяся, неуверенная в себе. Так я стала для них реальной. Мэриголд Мэйби была счастливым сном: дымок, мираж и блестки. Но Тисл Тейт оказалась девочкой из плоти и крови.

Тогда рекламный тур тоже продлился две недели, но по ощущениям прошло два года. Две вечности. Папа не отходил от меня ни на шаг: мы спали в одной комнате, ели за одним столом, сидели на соседних креслах в самолетах, поездах и в шикарных черных автомобилях. К концу тура у меня буквально отваливались губы и щеки. Казалось, изнутри они покрылись синяками от избытка фальшивых улыбок.

Я делаю большой глоток воды и смотрю на гостей. У меня дрожат руки и на платье проливается капля воды. Если б только Мэриголд была настоящей. Если бы она могла оказаться здесь вместо меня и пообщаться с обожающими ее фанатами. Это ведь ее любят эти девчонки, а также их мамы и сотни двадцатилетних (и даже старше) читателей этих книг. Моих книг. Владелец книжного прикладывает палец к губам. Все ожидают моих первых слов с нескрываемым нетерпением.

– Я так рада вас видеть, – говорю я, натягивая на себя ослепительную, но все же скромную улыбку, которую часами тренировала в спальне перед зеркалом. – И как же приятно снова оказаться дома, в Филадельфии.

В этом месте в некоторых уголках зала раздаются восторженные аплодисменты. Чистая гордость жителей Филадельфии.

– Скажу пару слов для тех, кто пока не знаком с моими книгами, – начинаю я с ужасом в сердце.

Отец настаивает на том, чтобы это вступление предшествовало абсолютно каждому мероприятию. Называет его «молотком, бьющим по струнам души», нужным для того, чтобы приблизить поклонников к себе. Я смотрю поверх голов сидящих в первом ряду и заставляю себя произнести:

– История Мэриголд имеет истоки в моей собственной жизни. Точно так же, как Мэриголд в первой книге теряет свою мать в автомобильной аварии, я потеряла свою маму, когда была совсем маленькая.

Я ищу в толпе Лиама. Мне нужны его глаза и поддержка. В каждом городе я говорю со сцены одни и те же слова, но здесь они кажутся еще реальнее и еще страшнее. Это мамин город. Наш город. Наконец я нахожу Лиама. Он сидит рядом с родителями, но на меня не смотрит. Его глаза плотно закрыты, лицо обращено к потолку. Не зная его, можно подумать, что он задумался и внимательно слушает мои слова. Но я-то знаю, что это не так. Он беспокоится за меня. Он встревожен. Он знает, как я ненавижу все эти выступления.

Из зала раздается громкий кашель, хриплый и многозначительный. Мой отец. Уже не в первый раз именно таким кашлем он подталкивает меня к продолжению.

Я продолжаю, и на моем лице снова зажигается улыбка.

– Я написала историю о Мэриголд, потому что она… Она смогла сделать то, о чем я сама могу только мечтать. Она нашла дорогу в потусторонний мир. Туда, где находится ее мама. Мэриголд получила шанс отправиться на ее поиски, в надежде еще раз увидеть Вайолет.

В этот момент мой взгляд натыкается на парня в первом ряду, по виду моего ровесника. Спутанные ярко-рыжие волосы до плеч, сотни, а может, и тысячи веснушек россыпью на лице, шее, руках. На нем черная футболка с названием какой-то малоизвестной музыкальной группы, о которой я, скорее всего, даже не слышала (настолько я темная и несовременная), черные джинсы в обтяжку, черные ботинки. У ног черная сумка, которую носят через плечо. По крайней мере, Сьюзан бы такой гардероб вполне одобрила. Я не могу отвести взгляд, потому что парней такого типа совсем не ожидаешь тут встретить: слишком юный, чтобы быть отцом, сопровождающим восторженную дочку, но слишком взрослый, чтобы открыто признаваться, что сам читает мои книжки. Он сидит в конце ряда, около него место пустует, так что, по-видимому, он пришел один, не девушка за собой притащила.

– Мэриголд… – снова начинаю я.

Черт. О чем я только что говорила?

Теперь этот парень улыбается, и есть в его улыбке самодовольство, которое мне совсем не нравится. Очевидно, его забавляет то, насколько мне не хватает невозмутимости. Я не свожу с него глаз, я намерена продемонстрировать ему, что способна не терять самообладания и выглядеть профессионально.

– Есть надежда, что Мэриголд получит второй шанс пообщаться с мамой. Если бы такое было возможно в реальной жизни, да? Если бы у нас было еще хотя бы полчаса на то, чтобы сесть и поговорить с человеком, которого мы любили и потеряли. Моей мамы не стало, когда мне было три. Тогда я еще не была способна выразить столько мыслей, идей и чувств словами. У нас с мамой никогда уже не произойдет столько важных разговоров. Я написала эти книги, в глубине души желая хотя бы так прожить жизнь, как Мэриголд, будто бы это и моя жизнь тоже. Чтобы чувствовать ее радость, ее надежду. И все же… Этого недостаточно. На самом деле. Я бы все отдала, чтобы поменяться с Мэриголд местами. Обменять свою реальную жизнь на мир художественной прозы.

В самом конце своей речи я набираю полные легкие воздуха, неожиданно чувствуя себя победителем. Мне удалось даже закончить речь правдой. Юноша отвернулся, и улыбка исчезла с его лица. Без долгих пауз я читаю короткий отрывок из книги и отвечаю на вопросы зала. Раздача автографов тоже заканчивается без особых происшествий, но вот я поднимаю глаза и вижу, что тот самый парень стоит передо мной и кладет на стол экземпляры «Девочки в потустороннем мире» и «Между двух миров».

Я чувствую, что краснею, хотя не могу уверенно сказать почему. Открываю рот. Но не могу произнести ни звука. У парня пронзительные светло-зеленые глаза, и выражение его глаз я никак не могу разгадать. Я ерзаю на стуле, разглаживаю платье на коленях, ожидая, что он заговорит первым.

– Это для моей сестры, – наконец произносит он с улыбкой.

Ну конечно. Вот и разгадка. Он не хочет, чтобы я даже допустила, что это он на самом деле интересуется Мэриголд.

– Не переживайте. – Я протягиваю руку к книжкам. – Я сразу поняла, что вы не бешеный мой фанат.

Парень смеется, и я чувствую, что начинаю расслабляться.

– Как зовут сестру?

– Эмма.

– А где же она сама? – спрашиваю я, и моя ручка начинает скользить по титульному листу первой книги.

– Она… серьезно больна. Так надеялась, что поправится и сможет сегодня прийти, но не получилось.

Я останавливаюсь посреди подписи и поднимаю глаза. Парень смотрит на меня, нахмурившись, но, заметив мой взгляд, быстро берет себя в руки.

– Вы представить себе не можете, как сильно она рыдала, когда выяснилось, что ей нельзя будет сюда приехать. Она целых сто дней вычеркивала в календарике дни до этой презентации. Так что знайте, Эмма Флинн, вполне возможно, ваша самая восторженная и преданная поклонница во всей вселенной.

Я опускаю глаза, я больше не в силах выдерживать его взгляд.

– Ну что же, это компенсирует полное отсутствие энтузиазма у брата Флинна, – шучу я в надежде сменить тему разговора.

Парень с первого взгляда показался мне слишком холодным и отстраненным, весь в черном, эта его кривенькая улыбочка, увидев которую мне так захотелось доказать ему, что он неправ. Я совсем не была готова к тому, что разговор примет такой личный оборот. А ведь я как никто другой должна понимать, насколько обманчивой может быть внешность.

– Оливер. Хотя брат Флинн тоже неплохо звучит. Как-то средневеково.

Я заканчиваю подписывать вторую книгу и кладу ручку на стол. На этот раз подпись особенная: «Поправляйся скорее, Эмма. Я с нетерпением жду нашей встречи в следующий раз».

В Филадельфии должен быть еще один последний следующий раз, презентация последней книги в трилогии.

– Ну что же, Оливер, надеюсь, вы не сильно мучились во время презентации. Передайте Эмме, что ей повезло иметь такого самоотверженного брата.

– Я совсем не мучился, – ответил он, пряча книжки в сумку, висящую через плечо. – Я, конечно, обычно не так провожу вечер среды, но так тоже ничего. Вообще, конечно, это безумие. Вам же сколько, семнадцать? Как мне? И вы уже написали две книги? Обалдеть. Я рядом с вами чувствую себя каким-то жалким двоечником.

Из всего, что мне приходится слышать от поклонников, это – самое ужасное. Особенно когда так говорит человек примерно моего возраста. Они сравнивают себя со мной и, конечно, чувствуют себя проигравшими. «Не надо чувствовать себя неполноценными! Я ничем не лучше вас! – хочется закричать мне. – На самом деле я еще хуже. Я вообще самозванка».

Я смотрю за спину Оливеру на длинную очередь людей, ожидающих автографа, и надеюсь, что он поймет мой намек.

Оливер отходит назад, но продолжает внимательно изучать меня своими зелеными глазами. Не знаю уж, что он пытается разглядеть.

– Спасибо еще раз, Тисл. Надеюсь, вы еще когда-нибудь познакомитесь с Эммой.

Он поворачивается к двери, а потом резко останавливается и берет ручку. Из пачки флайеров с моей фотографией, которые лежат на краю стола, он берет один, переворачивает и несколько секунд что-то пишет.

– Что это? – спрашиваю я, когда он протягивает мне листочек и ручку.

– Я знаю, что вы человек суперзанятой, но, если у вас появится свободная минутка, Эм будет страшно рада получить от вас пару строк. Дела у нее сейчас не очень, но помогает любое доброе дело, понимаете? Если не сможете, ничего страшного, – говорит он и отходит назад. – Автографы – это уже потрясно.

Я киваю и опускаю взгляд на флайер. Там написано имя «Эмма» и ее электронный адрес, буквы выведены очень аккуратно, чтобы у меня не было шанса ошибиться в написании. Это в случае, если я все же решусь ей написать. Я складываю листочек и кладу в лежащую у ног холщовую сумку с запасными ручками и бутылками воды. Мне становится интересно, чем Эмма больна, и я уже собираюсь спросить, но, когда я поднимаю глаза, Оливера рядом уже нет. Потом я замечаю, что из дальнего угла за мной наблюдает Лиам. Я улыбаюсь. Он улыбается мне в ответ. И я забываю обо всем на свете.

Четыре

Мэриголд продолжала свои походы в потусторонний мир через портал в старом доме. Чем больше времени она проводила, исследуя невообразимый небоскреб с Колтоном в отчаянной надежде найти там свою маму, тем больше убеждалась в одном: ей ни в коем случае нельзя влюбляться в Колтона.

Каким бы живым Колтон ни казался в потустороннем мире, Мэриголд знала, что на самом деле в живых его уже нет. Хотя всего несколько месяцев назад он был жив. Он ехал на велосипеде по улице Брод-стрит в Филадельфии вслед за своим братом-близнецом Ионой, когда у девяностолетнего старика за рулем машины случился сердечный приступ. Он проехал на красный свет и сбил одного из быстро движущихся велосипедистов.

Из всех возможных мертвых мальчиков в мире ей попался тот, кто жил всего в нескольких остановках на поезде от ее дома, в пригороде. Но Колтон все еще выглядел живым, его голос звучал как настоящий, даже на ощупь он ничем не отличался от реальных людей (она иногда задевала его рукой). Миражом его точно назвать было нельзя. Наверное, если с ним поцеловаться, это было бы как поцелуй с живым человеком, но… Нет, она не позволит себе его целовать. Только один человек имел для нее значение, только одного человека в мире ей было так нужно найти. Маму.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

Едва добравшись до своей комнаты, я снимаю красивое платье, вешаю его на дверцу шкафа и расправляю фатиновую юбку.

Сьюзан и Эллиот удивили нас с папой тем, что после автограф-сессии пригласили на ужин. У нас с Лиамом не было и секунды на то, чтобы побыть наедине, прежде чем нас утащили в роскошный ресторан с крошечными порциями и высоченными ценами, где нас с папой до начала первого ночи щедро угощали всевозможными новостями о трилогии «Лимонадные небеса».

Теперь уже слишком поздно. Окна Лиама темны.

Я надеваю пижаму (снова с Гарри Поттером, потому что все остальные еще лежат, нераспакованные, в чемодане) и устраиваюсь в постели с ноутбуком и горстью имбирного печенья в сахарной глазури. Это не самые мои любимые. Сами подумайте, печенье без шоколада? Ерунда какая-то. Но их обожает Мэриголд, поэтому Эллиот и его босс Мартин Дэвис, глава детского отдела издательства «Зенит Паблишере», сегодня утром заказали доставку именно этого печенья прямо к нашим дверям, чтобы поприветствовать нас дома после долгого тура. Но мой ужин было даже в лупу не разглядеть, так что сейчас не будет лишним даже имбирное печенье.

Я пробегаюсь по папке «Входящие» в электронной почте, просматриваю уведомления в соцсетях. Их – без преувеличения – сотни: упоминания в постах, личные сообщения, фотографии поклонников. Я встаю и, захлопнув ноутбук, кладу его на комод. В последнее время, если рядом нет Лиама, я провожу вечера, изучая сайты университетов. Я уже составила список колледжей, в которые хочу подать документы: несколько из Лиги плюща, еще парочка из середины рейтингов. Они разбросаны по всей стране, а есть даже и за рубежом. Я подумывала добавить в свой список и Пенсильванский университет, альма-матер моей мамы, но быстро отмела этот вариант. Мне нужно отдохнуть от Филадельфии. Мы с Лиамом шутим, что пойдем учиться в один и тот же колледж, хотя с моей стороны это шутка только наполовину, потому что мне правда трудно представить себе жизнь без Лиама рядом. В остальном у меня нет ни малейшего понятия о том, куда я хочу поехать, чем хочу заниматься, но главное не в этом. Важна сама идея. Свобода. Я могу поехать в Калифорнию, Массачусетс или Техас, а если захочу, то и в Лондон, и в Сидней, и во Флоренцию. Папа говорит, что я могу выбрать любое место на земле. Говорит, я это заслужила.

Есть в «Лимонадных небесах» один важный плюс, значение которого я не могу отрицать: деньги. Я не настолько сильная или принципиальная, чтобы от них отказаться, особенно когда речь заходит о колледже. Это мой путь к свободе. То, что изначально было единственным способом спасти дом и регулярно оплачивать счета, превзошло все наши ожидания. Теперь мы могли бы купить хоть пять домов, и все лучше и новее, чем тот, в котором мы живем. Но только этот дом принадлежит маме.

Однако я сегодня слишком устала, чтобы думать о будущем. Я ложусь на кровать поверх одеяла, не обращая внимания на стопку книг на прикроватной тумбочке. Это сигнальные экземпляры книг других авторов, пишущих для подростков и молодежи, которые хотят, чтобы я написала краткую аннотацию для обложки и благословила их особой золотой печатью одобрения самой Тисл Тейт. Папа вежливо от моего имени отклоняет большинство запросов, пропуская книги только некоторых восходящих звезд, которые тщательно и взвешенно выбирает. «Нам нельзя размывать наш бренд», – говорит он. Но я все равно в конечном итоге читаю большинство присылаемых мне романов. Книги – мои верные друзья и заклятые враги.

Я облокачиваюсь на подушки и закрываю глаза, дожевывая имбирное печенье. Какое оно жесткое. Больше похоже на сухарики. Почему папа решил, что именно их должна больше всего любить Мэриголд? По поводу этой детали он со мной точно не консультировался. Разве что… имбирное печенье могла любить мама. Может быть, поэтому папа выбрал именно его?

Я ее дочь, но при этом даже не знаю, какое у нее было любимое печенье. А что, если она вообще не любила печенье? Что, если любила соленое больше, чем сладкое, например, предпочитала картофельные чипсы шоколадным батончикам? Я так многого о ней не знаю. Мелочи, которые вкупе значат так много.

Я откладываю этот вопрос до лучших времен и тянусь еще за одним печеньем, прокручивая в голове все события вечера. И снова вспоминаю, что папа сказал Сьюзан и Эллиоту: «Что-то новое». Свежий укол. Ничего нового больше не будет. Никогда. Папа же обещал. Я со злостью откусываю кусочек имбирного печенья и слышу удар в стекло. Мяч для пинг-понга. Лиам. Он не спит. Я вылезаю из постели и бегу к окну. Стучу по стеклу два раза, и Лиам показывает рукой во двор.

На мне тапочки со Снупи, та самая пижама с атрибутикой квиддича, и макияж смыт, но это все не важно. Я выхожу в холл и вижу, что дверь в папину комнату закрыта и свет не горит. На цыпочках я спускаюсь по лестнице, всего на минутку останавливаюсь у кабинета, чтобы послушать храп Люси. Совершенно жуткий звук: фыр-гыр, фыр-гыр. Иногда она резко тявкает и взвизгивает, пиная ногами воздух. Во сне она снова не более чем счастливый щенок. К храпу я привыкла, но этот щенячий лай всегда меня будил, когда Люси спала у меня в комнате.

Я иду дальше по коридору, мимо кухни. Снимаю с крючка пальто и заворачиваюсь в него.

– Привет, – говорю я, выходя на улицу и тихо закрывая дверь за моей спиной.

Лиам сидит на кирпичной стене, которая разделяет наши дворы, его ноги свешиваются вниз с нашей стороны и болтаются как раз над моей клумбой. На небе сегодня всего лишь тонкий месяц, поэтому на улице совсем темно.

– Как дела?

Я глубоко вдыхаю, стараясь придать лицу подходящее спокойное выражение. Без зеркала ничего точно сказать нельзя, но, скорее всего, у меня ничего не выходит.

– Не спалось, – тихо отвечает он и отталкивается от стены, чтобы встать на ноги, едва не задев мою лаванду. – И я увидел, что у тебя горит свет. Повеселились с издателями?

– Да уж, веселья полные штаны, – говорю я, прогуливаясь по дворику. – Папа предложил мне шампанского! Я отказалась, хотя стереть кое-что из памяти было бы не лишним. Не хочу возненавидеть шампанское точно так же, как я ненавижу яблочную газировку.

Дурацкое воспоминание, я жалею, что напомнила нам обоим о том случае.

– Да. Ну… Я как-нибудь тайно стяну дома бутылочку игристого. Можем тихонько ее тут распить. И тогда каждый раз, распивая шампанское в будущем, ты будешь думать обо мне.

Это звучит очень романтично.

– А еще, – продолжает Лиам, – если тебя тут вырвет прямо в саду, это не сравнится с тем, как дурно тебе было тогда в Диснейленде. После той поездки ничто меня от тебя не отпугнет.

Вроде уже не так романтично.

– Мерзость, – говорю я, мотая головой, но потом смотрю Лиаму прямо в глаза. – Ты напомнил мне о тех записках. Я тебя еще не поблагодарила. Так вот… Спасибо. Я серьезно. Это было самое лучшее в этой поездке.

Он делает шаг мне навстречу, потом еще один, пока не оказывается прямо передо мной. Руки сложены на груди, Лиам дрожит. Сегодня холодная ночь, и я вдруг замечаю, что он тоже в своей пижаме: повидавшие виды треники и незастегнутая толстовка «Филадельфия Филлис», которая надета на футболку с эмблемой детского шоу «Читающая радуга», которой уже как минимум лет десять, и она все еще на него налезает только потому, что мама купила ее ему на вырост, и раньше он в ней тонул, как в платье. Я постоянно ее высмеивала, но Лиам упорно ее надевал, несмотря ни на что. Однажды он даже в магазин в ней пошел, когда мы отправились за замороженным фруктовым соком, и все ради того, чтобы доказать, что футболка его ничуть не смущает. В конце концов, это было его любимое детское шоу, да и футболка была его любимого цвета, неоново-зеленого. Теперь она наконец сидела на нем в обтяжку, то есть ровно так, как нужно.

– Чего ты улыбаешься? – спрашивает он тоже с улыбкой.

– Это отстойная футболка.

– Да? Ну, можно ведь постучать в соседнюю дверь и спросить миссис Риззо, кто из нас прямо сейчас выиграл бы конкурс красоты, как думаешь? Я вот почти уверен, что моя милая винтажная футболка с «Читающей радугой» в любом случае сместит с пьедестала твою убогую фланельку с Гарри Поттером.

Миссис Риззо живет в соседнем доме. Ее нельзя назвать моей поклонницей. Да и вообще, она никого особенно не любит. Конечно, кроме моего отца. Как минимум раз в месяц она заглядывает к нам в своем розовом домашнем халате с вышитыми сине-белыми длиннохвостыми попугаями. Приносит ему полную жестяную коробку песочного печенья в форме птичек. Птички покрыты разноцветной сахарной глазурью. Я это печенье называю «птичьим пометом», хотя ни разу его не пробовала. Кроме этого факта о миссис Риззо можно сказать только то, что она внимательно следит за всем районом, сидя в ярко-желтом шезлонге у себя на крыльце.

– Нам, возможно, даже не придется к ней идти, – говорю я. – Она, скорее всего, сейчас за нами следит из окна своей спальни.

– Трудно поспорить. В таком случае, – отзывается Лиам, – давай внесем пикантность в ее скучную жизнь. Как тебе идея?

Лиам делает еще один шаг ко мне, внимательно рассматривая мое лицо. Он на несколько дюймов меня выше, и теперь ему приходится наклонять голову так, что между нами остается расстояние шириной не более пальца.

– Ой, – шепчу я и внезапно немею, потрясенно глядя на Лиама, как будто не этот момент представлялся мне уже тысячу раз, а может, и миллион.

Как бы я ни мечтала о нем, я на самом деле не очень верила, что он случится. Губы Лиама, мои губы. Так близко. Поцелуй.

Лиам нависает прямо надо мной. Я понимаю, что он ждет следующего шага от меня, чтобы убедиться, что я хочу этого не меньше, чем он сам. И вот я тянусь к нему, прижимаюсь губами к его губам, еще даже не приняв осознанного решения двинуться с места. Мое тело решает все раньше, чем мозг: ВОТ ЭТОТ МОМЕНТ, ТИСЛ. Это твой момент.

Тисл в возрасте тринадцати, четырнадцати, пятнадцати и шестнадцати лет умерли бы сейчас на месте. Семнадцатилетняя Тисл и сама сейчас умирает. Он нежно трогает меня за спину, прижимая еще ближе к себе, мои руки сами обвивают его шею – так естественно, плавно, как будто в том, что это все происходит, нет совсем ничего странного. С таким же успехом мы сто раз могли бы и раньше оказаться в этом самом месте.

«И самое лучшее, – думаю я, вдыхая запах коричной жвачки, дезодоранта «Олд спайс» и хвойного мыла, которое его мама раскладывает в каждой ванной комнате постоянно, этот запах я узнаю из тысячи, – самое лучшее в том, что он знает правду. Знает правду обо мне, и все равно хочет быть со мной».

* * *

Я просыпаюсь с улыбкой и несколько секунд не могу вспомнить, почему улыбаюсь. А когда вспоминаю – Лиам! – тут же выскакиваю из кровати, и одеяло горой сваливается на пол. Я бегу к окну, отодвигаю занавеску и выглядываю на улицу. Его, конечно, сейчас нет дома. Сегодня четверг, и по утрам перед школой у него занятия по водному поло.

Я только сейчас понимаю, что мы ни о чем не договорились после того, как он в последний раз чмокнул меня в нос и пожелал спокойной ночи. Но это же Лиам. Мы с ним видимся почти каждый день. У нас есть наши мячики для пинг-понга. Нам не обязательно переходить на формальности и специально отводить время на свидание. Свидание.

Я уделяю себе больше времени, чем обычно: принимаю душ, заплетаю небольшую косичку и укладываю ее вокруг головы, а остальную часть влажных локонов собираю в свободный пучок. Я долго изучаю содержимое платяного шкафа, делая вывод, что у меня слишком много одежды двух категорий: красивых платьев, юбочек и блузок для туров и публичных выступлений и легинсов с толстовками для всех остальных случаев. Я выбираю черные лосины для занятий йогой (их, строго говоря, можно назвать легинсами, только если не присматриваться) и светло-серый свитер, единственную мамину вещь, которую папа для меня сохранил.

Я никогда не выходила в нем дальше своей комнаты. Ждала, пока дорасту по размеру, а когда это наконец случилось, все равно не чувствовала, что могу его носить. Я с ужасом представляю себе, как порчу его во время стирки или как-то еще. Как в результате этого я теряю последний мамин след, который можно было бы еще сохранить. Но сегодня особенный день. Если бы моя мама была рядом, я хотела бы как близкому человеку рассказать ей все, что случилось ночью. Лиам, поцелуй, наконец-то. Надеть ее свитер – самое лучшее, что я могу сегодня сделать.

Я спускаюсь в кухню и обнаруживаю, что папа жарит оладьи. Я удивленно останавливаюсь. Завтрак мы обычно не готовим. Просто высыпаем хлопья в миску и заливаем их молоком или ставим в микроволновку пару порций овсяной каши. Штрудель для разогревания в тостере – это, пожалуй, самое изысканное блюдо, доступное нам на завтрак. Но сегодня меня уже ждет сковорода жареного бекона и бутылочка кленового сиропа на столе.

Папа поворачивается, чтобы поприветствовать меня широкой улыбкой. В руке его лопаточка. Но, увидев меня, он моментально меняется в лице.

– Тот самый свитер.

– Прости, – начинаю я и уже поворачиваюсь к лестнице, чтобы пойти переодеться.

– Нет. – Папа мотает головой. – Не надо просить прощения. Носи его. Пожалуйста. Мне так нравится этот свитер. Я его подарил маме на ее сороковой день рождения.

Ее последний день рождения.

– Я рад, что ты его надела. – Кажется, папа хочет спросить меня еще о чем-то, но не делает этого. Он снова обращается к своим оладьям.

Вместо этого я задаю очевидный вопрос:

– А что за повод? Запахи просто потрясающие.

Я подхожу к плите и беру со сковороды кусочек горячего бекона. В оладьях даже кусочки шоколада видны. Я вообще не помню, когда мы ели такое в последний раз. Но сейчас, стоя посреди той же самой кухни, глядя, как папа колдует у плиты, и вдыхая запах сладкого теста и шоколада, я снова чувствую себя шестилетней девчонкой.

Папа – мой супергерой. Мой лучший друг. Я обнимаю его сзади, утыкаясь носом в спину. По-моему, мы в последнее время слишком редко обнимаемся.

– Ну, сегодня же Хеллоуин… – отвечает он.

Я и забыла. Все даты сейчас размыты, значение имеют только дедлайны и поездки в рекламные туры. Но даже будучи человеком, чей мир вращается вокруг идеи загробного царства, я никогда особенно не любила все эти жуткие привидения и вурдалаков.

– Но как же грустно, что для того, чтобы напечь своей дочери оладий, мне нужен особый повод.

Я отхожу назад и выдавливаю из себя улыбку, хотя этот нежный, сентиментальный момент скорее настораживает меня, чем внушает чувство благодарности.

– Ты, конечно, не обижайся, но в мой прошлый день рождения мы с тобой съели упаковку покупных пончиков.

Папа смеется, но при этом вздыхает. Неправильно это все как-то. Он выкладывает последнюю оладушку на тарелку и убирает лопатку.

– Не знаю, Тисл. Вчера во время ужина с Эллиотом и Сьюзан ты такая тихая сидела. Этот тур тяжело тебе дался, это видно невооруженным глазом. Последние два года были нелегкими, но вчера… Ты выглядела выжатой как лимон. Я беспокоюсь, что то, что мне казалось нашей общей мечтой, стало мечтой только для меня одного.

Это чистая правда, но я ему этого не скажу. Не могу. Он так сегодня старается. Понял, что я расстроена, и делает что-то, пусть и такое пустяковое, для того чтобы мне полегчало.

– Это не только твоя мечта…

Хотела ли я когда-нибудь этого всего? Не особо, даже в самом начале. Но мне хотелось дать папе повод улыбаться, чувствовать себя лучше в собственной жизни. В нашей жизни. Я хотела спасти наш дом.

– Я люблю проводить время вместе с тобой, – говорю я как можно более дипломатично. – Люблю Мэриголд. Просто…

Он ждет, и складка между его бровями становится все глубже.

– Я просто хотела бы жить нормальной, обычной жизнью после того как все это закончится. Колледж, какие-то друзья помимо моего отца и моей собаки – не хочу обидеть вас обоих – и парня из соседнего дома.

Я бросаю Люси кусочек жареного бекона в качестве извинения. На тот случай, если она поняла мои слова. В ее глазах столько человеческой мудрости, что, когда я была совсем ребенком, я не сомневалась, что она сама – такая же девочка, как я, запертая в теле собаки. Много лет назад папа даже пытался написать об этом детскую книжку, но рукопись так и не увидела свет. Как и многие другие.

Люси молниеносно, одним движением глотает бекон, несколько раз облизывает пол под собой, чтобы убедиться, что на нем ничего не осталось, и садится мне на ногу.

– Хочу, чтобы ты понял, как я себя чувствую, – продолжаю я, по-прежнему глядя на Люси. – Иногда я беспокоюсь, что… Что тебе этого будет недостаточно.

– Тисл, ты же знаешь, я не только для себя стараюсь, но и для тебя. Я хочу, чтобы ты поступила в университет своей мечты, подружилась с влиятельными людьми. Так и будет. У тебя все это будет.

– Тогда зачем ты заговорил еще об одной книге? Вчера, в разговоре со Сьюзан и Эллиотом?

– Да, ты права. Это было неуместно. Был такой важный вечер, я немного переволновался. Давай пока сосредоточимся на последней книжке. Доведем ее до совершенства.

«Пока». Мне не нравится это слово.

– Ешь, пока теплые, – говорит папа, не дав мне ответить.

Я накладываю на тарелку оладьи и бекон, и мы начинаем завтракать в полной тишине. Хотя мне так много хочется сказать: «Нет, папа, ни за что. Больше никаких «пока». На этой книге все закончится. Деньги у нас есть. Ты доказал себе, что ты писатель. Даже если об этом знаем только мы с Лиамом». Конечно, последние слова я бы никогда не произнесла вслух. Вместо этого я откусываю большой кусок, по ложке вниз стекает теплое масло и кленовый сироп. Но даже шоколадная крошка не может сделать этот завтрак в Хеллоуин чем-то особенным.

Пять

Мэриголд открыла глаза. Она снова сидела, свернувшись клубочком в кресле-качалке на крыльце, в целости и сохранности. Переход из одного мира в другой всегда удивлял ее. Секунду назад – там, с Колтоном, а сейчас – снова одна в этом печальном доме. Время в обоих мирах текло одинаково, но ей гораздо больше нравилось проводить его с Колтоном.

Она до сих пор понятия не имела, как крыльцо и кресло-качалка создавали портал в потусторонний мир. Не было разницы, хочет ли она туда попасть ночью или среди бела дня. Еще она не понимала, почему ее, обычную живую девочку, допускали в мир умерших. Потому ли, что она сама едва не погибла в той автокатастрофе? Или другие тоже могли бы пользоваться порталом вместе с ней? Она не знала. Единственное, что имело значение, – что она имеет такую возможность и постоянно ею пользуется.

Но вчера Мэриголд не ходила в потусторонний мир. Мэриголд твердо решила исполнить обещание, данное Колтону: найти его брата-близнеца Иону и сказать ему, что Колтон на него не в обиде, что он на самом деле рад, что его брат оказался на «счастливом» велосипеде. Что Колтон его любит. Мэриголд собиралась сказать папе, что пойдет гулять с Эбби и Сэмом. Папа даже не догадывался, что она едва ли парой слов с ними обменивалась за пределами школы. Она обязана была сделать это ради Колтона.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

Тем же вечером мы с папой садимся ужинать тайской едой навынос, по телевизору показывают «Шерлока» (это единственный сериал, который мы можем смотреть вместе), и вдруг раздается звонок в дверь. В Хеллоуин к нам обычно и так никогда не заглядывают соседские дети с криками «Радость или гадость?!», но мы с папой все равно на всякий случай не ставим на ступеньку тыкву, выключаем свет у входа и плотно задергиваем занавески, тем самым давая понять, что никого не ждем.

Я подскакиваю, едва не переворачивая полную тарелку с жареной рисовой лапшой, – вот как безумно мне хочется поскорее открыть дверь.

– Наверное, это Лиам! – кричу я в прыжке в направлении холла, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно (что мне, разумеется, не удается).

Я с четырех часов смотрю на часы, обычно по четвергам он возвращается именно в это время, если в этот день нет соревнований по водному поло. Сейчас на часах половина седьмого. Я уже начала терять надежду.

– Лиам – это тот же самый Лиам, которого ты видишь каждый день? – спрашивает папа, приподняв одну бровь. – Как-то ты странно возбуждена.

– Ой, он… он сегодня представлял в школе один проект, который я хотела с ним обсудить. Он на тему…

Я бросаю взгляд на экран телевизора, где Шерлок разбирается в тайном сговоре в эпизоде, основанном на повести «Собака Баскервилей». Мы с папой его очень любим.

– На тему собак в литературе. От «Одиссеи» до «Оливера Твиста», «Старого брехуна», «Цветка красного папоротника», «Философского камня»… Классно, правда?

Я почти горжусь тем, как быстро родилась эта ложь. Возможно, папа и не самый творческий и изобретательный человек в нашей семье, а может быть, последние несколько лет сделали из меня такую врушку, какой я и не надеялась стать.

– Собаки, говоришь? – Папа переводит взгляд с меня на экран, по которому проносится огромная дьявольская псина.

– Ха-ха! Чудное совпадение. Надо узнать, оправдал ли его проект мои ожидания.

Пока папа не продолжил задавать вопросы, я выхожу из комнаты. Я иду по коридору, открываю входную дверь и вижу его. Он кутается в клетчатый пиджак, щеки горят румянцем, глаза сверкают в свете фонарей. Мне приходится напоминать себе, что это всего лишь Лиам, Лиам, которого до сегодняшнего вечера я видела без преувеличений не меньше тысячи раз. С поцелуями или без, это все равно тот же самый Лиам.

– Радость или гадость? – улыбаясь, произносит он. – Я решил сегодня воспользоваться входной дверью, а не мячиками для пинг-понга.

Он нервничает, или, по крайней мере, я на это надеюсь, может, я просто принимаю желаемое за действительное. Но лучше бы уж не только я стояла здесь и потела.

– Привет, – выдавливаю из себя я.

Думаю, не обнять ли его, но обычно мы так с ним не здороваемся, так что я отметаю этот вариант. Минуту мы стоим неподвижно и смотрим друг на друга.

– Итак… – Его улыбка становится все шире.

Нужно пригласить его в дом. Он может подождать, пока мы с папой закончим ужинать, а потом мы запустим очередной марафон сериалов на «Нетфликсе», как делали до последнего моего тура. Но сама мысль о том, что мы, как обычно, лежим рядом на одной кровати, – это слишком. Все то же самое, но как же все изменилось.

– Хочешь, прогуляемся? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я, и меня едва не уносит вниз по ступенькам от облегчения. Прогулка – нечто куда более безопасное. – Я захвачу пальто.

Я кричу отцу, что иду гулять, и захлопываю входную дверь раньше, чем он успевает что-то ответить.

Первые несколько минут мы с Лиамом молчим. Я не знаю, ведет ли он меня в какое-то конкретное место, или мы оба просто бесцельно бредем по улице только ради того, чтобы побыть вдвоем. Мимо нас по тротуару проходят два мини-привидения и одна чудо-женщина. С ближайшего крыльца нам улыбаются и строят гримасы несколько сияющих светильников Джека.

– Ты голодная? – спрашивает он.

– Конечно, – отвечаю я, представляя себе вкуснейшую рисовую лапшу, оставшуюся дома на подносе. Надеюсь, папа не забудет убрать ее в холодильник, чтобы ей можно было благополучно позавтракать наутро.

– Я хотел предложить тебе захватить по паре сэндвичей из супермаркета и посидеть на ступеньках художественного музея, но, кажется, сейчас холодновато. Как насчет «У Хуана Хосе»?

Я киваю и улыбаюсь. Это одно из наших любимых заведений в районе, мексиканский кабак, который все, кроме нас, воспринимают исключительно как место, где можно взять что-то с собой и немедленно уйти. Я почти уверена, что дело в болезненно ярких скатертях с цветочным узором и лампах дневного цвета, но по мне так это не так уж и плохо. Каждый раз, когда мы решаем там поужинать, кроме нас в забегаловке никого нет, как будто она принадлежит только нам двоим. В качестве комплимента нам всегда подают какой-то потрясающе вкусный манговый напиток. Мы ходим туда уже много лет, а я все еще не выучила его названия, но по вкусу он напоминает солнце, смех и мир во всем мире.

Мы продолжаем идти в полной тишине, но, к счастью, уже через несколько минут я замечаю желтую вывеску «У Хуана Хосе» в виде мигающего неоново-желтого сомбреро. У самого порога Лиам набирает скорость и опережает меня на пару шагов. Он открывает передо мой дверь – несколько висящих рядом колокольчиков начинают громко звенеть – и придерживает ее до тех пор, пока я не пройду внутрь. Лиам никогда раньше не открывал передо мной двери. Ни разу в жизни. Я вовсе не хону сказать, что он ленивый или самовлюбленный, ничего подобного. Просто в подобном рыцарстве до сегодняшнего дня не было необходимости, ведь мы были всего лишь лучшими друзьями. Еще один первый раз. Цветы. «Ты красивая». А теперь и дверь…

Внезапно я осознаю, что Лиам смотрит на меня, а я застыла перед входом. Смотрит с легким смущением, а еще, кажется, ситуация его немного забавляет.

– Ой, – произношу я. – Спасибо.

Мы садимся за свой обычный столик и делаем обычный заказ: шесть тако, кесадилья и буррито, все поделить на две порции. И чипсы, с двумя разными соусами: ананасовый для меня, чипотле для Лиама.

– Итак, – говорю я после того, как почти допиваю первый стакан нектара богов со вкусом манго, – что сегодня было в школе?

Я этот вопрос никогда не задаю. Точно так же, как он никогда не спрашивает о том, как мы провели день дома с отцом. Общего контекста маловато – много ребят, учителей, уроков, все это я никогда не пойму до конца. У меня все дни похожи друг на друга, а разговоры о написании книг выводят меня из себя. Поэтому мы говорим о Других вещах: о фильмах, знаменитостях, о политике, о колледже, наших мечтах. И часто обсуждаем гипотетические вопросы, любим это дело. Например, кого бы ты предпочел видеть президентом США, Майли Сайрус или Тейлор Свифт? Ты бы больше хотел смотреть до конца своих дней только экранизации Николаса Спаркса или не есть ничего, кроме шоколада, сто дней подряд? Лучше так никогда и не влюбиться или так никогда и не найти работу, которая будет тебе по душе?

Мы можем играть в эту игру часами.

– В школе нормально, – отвечает он, скрутив в колечко бумажную обертку из-под соломинки. – По математике была самостоятельная, на литературе начали читать «Гэтсби», на биологии смотрели уморительное видео о репродуктивных привычках пауков. Круче всего было, когда Брайан Бендер встал на стул и при всем честном народе в столовой пригласил на свидание Кайла Рейнольдса. Но ты ведь не знаешь Брайана… И Кайла тоже… Так что история, по-моему, теряет часть своего очарования. Кайл о своей ориентации всем рассказывает еще с начальной школы, а вот Брайан не то чтобы. Вся столовка аплодировала.

– Классно, – говорю я. – А этот парень, Кайл, он же согласился?

– Ага, – улыбается Лиам. – Было потрясающе.

– Супер. – Я закусываю соломинку передними зубами.

– А ты предпочла бы… – начинает Лиам, и глаза его начинают блестеть, – выиграть двухнедельную поездку в Южную Америку, все включено, с индивидуальной экскурсией в Мачу-Пикчу, или…

Я смеюсь. Это поездка моей мечты, и он об этом знает. Папа просто пока слишком занят, чтобы на нее согласиться. Пока. Что в мире может быть круче? Тупой вопрос, уже чувствую.

– Или пойти со мной на свидание? – заканчивает он.

– Ой.

– Не так просто, как ты думала, а?

Теперь он улыбается, но в улыбке скользит тревога. Я это вижу, потому что его левый глаз прищурен чуть сильнее правого, и из-за этого он будто бы смотрит на меня искоса.

– Ну, как сказать, – отвечаю я, надеясь, что мои щеки снаружи полыхают не так сильно, как изнутри. – Поездка двухнедельная, а свидание всего одно. Не очень-то честно. Есть ли шанс на много свиданий?

Проблеск его неоновой улыбки. Именно так я всегда ее называла: неоновая улыбка. Самая яркая, наполненная светом улыбка, которая появляется только тогда, когда для нее есть невероятный и поразительный повод. Например, когда мы в прошлом году выиграли бесплатные билеты в VIP-зону «Даймонд Клаб Филлис» прямо за основной базой. Или когда родители сделали ему сюрприз – и мне тоже, – организовав ту самую печально известную поездку в Диснейленд.

– Я бы сказал, что в таком случае шансы на серию свиданий весьма высоки, – говорит он. – Если это поможет тебе в принятии решения.

Я киваю, притворяясь серьезной и задумчивой. Но внутри я визжу как поросенок, неистово размахиваю руками и вскидываю ноги так, что этими взмахами, возможно, могла бы обеспечить себе место в знаменитом танцевальном шоу «Рокетс».

– Как насчет того, чтобы свидание произошло в Мачу-Пикчу? – спрашиваю я.

– Ну нет. Или Южная Америка, или я. Надо было бы отдельно подчеркнуть условия договора мелким шрифтом. Виноват. Если ты пойдешь со мной на свидание, Мачу-Пикчу тебе не светит. И наоборот.

В наших гипотетических ситуациях всегда есть пункты, оговоренные мелким шрифтом.

– Ну, тогда, после долгих и тщательных раздумий..

Лиам делает вид, что ждет ответа, затаив дыхание.

– Ты. Я выбираю свидание.

Неоновая улыбка снова появляется у него на лице и задерживается, будто может остаться там навсегда.

– Мне нравится такое решение.

– Мне тоже.

– И каков же бонус в таком решении? Оно вступает в силу немедленно! Тисл Тейт, официально заявляю вам, что у нас сейчас происходит первое свидание – и впереди их будет много.

Если бы мы были любыми другими двумя человеческими существами на планете, я бы сейчас давилась от смеха под столом. Мы с Лиамом разыгрывали самый дешевый из диалогов, которые мы же сами всегда высмеивали, глядя дрянные романтические комедии, или старые серии «Одиноких сердец», или «Девочек Гилмор». И от этого на душе так хорошо.

– По-моему, это первая из наших гипотетических ситуаций, которая претворилась в жизнь, – говорю я с точно такой же неоновой улыбкой, как у него. – И слава богу, потому что в прошлом месяце я выбрала питаться исключительно грибами на завтрак, обед и ужин до конца своих дней, чтобы только не умереть на следующий день. Так вот это было бы дерьмово в реальной жизни. Об этом выборе я реально могла бы пожалеть.

– Но не о сегодняшнем, – отзывается Лиам. Он протягивает ко мне руку через стол и берет мою ладонь в свою. У него горячая и потная ладонь, прямо как у меня. – Я надеюсь.

– Мне придется сходить с тобой еще на несколько свиданий, пока я в этом удостоверюсь. Не хочу давать тебе поспешных ответов.

– Справедливо. Я тебе обещаю, что так и будет. Но я все еще не могу поверить, что ты предпочла меня Мачу-Пикчу. Ты хотела туда поехать как одержимая с тех пор, как нам исполнилось по десять лет. Мы тогда посмотрели документальный фильм на канале «История». Ты все беспокоилась о том, правда ли этот город построили инопланетяне. Вот смехота-то была.

– Не беспокойся, я могу посмотреть и на разные другие старые развалины.

– Так есть что-то еще, что ты предпочла бы мне?

Лиам ужасно и восхитительно подмигивает мне. Мы оба печально известны своим неумением подмигивать. Прежде чем я успеваю ответить, к нам подходит официантка с нашим заказом и ставит между нами полные яств тарелки. «Конечно же, нет», – думаю я первым делом. Но потом понимаю, что это не совсем правда. Например, мама. Потусторонний мир. Но об этом я ему не говорю. Вместо этого я произношу:

– По-моему, я за сегодняшний вечер и так сделала тебе кучу комплиментов. Давай-ка поедим, пока твое самомнение окончательно не раздулось.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, дверь в папину комнату уже закрыта, и свет не горит. Я запрыгиваю с ногами на кровать, раскинув руки над головой, и матрас несколько раз пружинит от моего прыжка. Пальцы на что-то натыкаются, и это оказывается полный стакан воды на прикроватной тумбочке.

Обычно в таких ситуациях я ругаюсь и психую, но сейчас я слишком счастлива из-за свидания, чтобы беспокоиться о чем-то. Я перекатываюсь на бок, чтобы оценить масштаб разрушения. Стакан не разбился, и вода пролилась только на холщовую сумку, которую я вчера брала на презентацию. Я слезаю с кровати и начинаю все из нее вынимать: несколько экземпляров книги, ручки, бутылки воды. Все это практически сухое, поэтому я просто вешаю мокрую сумку на стул возле письменного стола. Затем мои пальцы натыкаются на последний листок бумаги на самом дне. Наверное, старый помятый чек или какой-нибудь флайер. Я уже тянусь к мусорной корзине, когда замечаю буквы: «Эмма Флинн».

В животе все переворачивается от чувства вины. Но ведь я даже не соглашалась ей писать, так ведь? Нельзя было этого делать. Почему-то лгать больной девочке по ощущениям в миллион раз хуже, чем обманывать здоровую. С другой стороны, я могу за полминуты сочинить ни к чему не обязывающее сообщение. И, по словам ее брата, ее настроение поднимется на целый день.

Я сажусь за стол и открываю ноутбук. Просто короткое сообщение. Доброе дело, которое я совершу уже сегодня.

Дорогая Эмма Флинн…

Я пишу несколько коротких строк и нажимаю кнопку «Отправить». Хорошо, что я это сделала. Теперь об этом можно забыть, совесть моя чиста. Но потом я представляю, как она расскажет о письме Оливеру, как он обрадуется. Это странно, но, лежа в постели и постепенно погружаясь в сон, я думаю не о Лиаме. Я думаю об Эмме и Оливере Флиннах.

* * *

Я просыпаюсь несколько часов спустя. Судя по ярко-голубым цифрам на часах, что стоят на моей прикроватной тумбочке, сейчас 3:37. Я вздыхаю и переворачиваюсь на другой бок, надеясь снова заснуть. Мне снился такой хороший сон, целое приключение с Шерлоком (в его роли, конечно, был Бенедикт Камбербэтч), в котором было место русалкам, сиренам и даже развалинам старинного замка у моря.

Но потом я слышу, что именно меня разбудило. Это папа. Он плачет в своей спальне, за тонкой перегородкой, которая разделяет наши комнаты. Этот звук я не слышала уже много лет, с тех пор как в нашу жизнь вошла Мэриголд.

Я выскальзываю из постели и выхожу в коридор. Стучу один раз, потом еще один. Плач прекращается, и в доме внезапно становится слишком тихо. Я даже слышу равномерное дыхание Люси, которое раздается снизу.

– Пап? – произношу я.

– Все в порядке, Тисл, – быстро отвечает он, а потом откашливается, прочищая горло, – не стоит беспокоиться, прости, что тебя разбудил. Возвращайся в кровать.

Я глубоко вздыхаю и, не обращая внимания на слова отца, поворачиваю ручку и открываю дверь. Я несколько раз моргаю, фокусируя зрение на комнате. Свет включен, папа лежит на кровати, и все его одеяло усыпано фотографиями, какими-то бумагами и женскими драгоценностями. Наверное, мамиными.

– Что?.. – начинаю я, но потом подхожу ближе к кровати.

– Извини, я в порядке, честно, – бубнит папа, собирая в толстую стопку бумаги, которые вблизи выглядят как написанные от руки письма. – Я просто увидел тебя в ее свитере… И весь день думал о ней больше, чем обычно.

Я беру в руки фотографию, которую раньше никогда не видела: мама с папой на пляже, смеются, стоя против ветра, и он весело раздувает их волосы.

– Что это за снимки? Ты раньше мне их не показывал.

Папа отвечает не сразу.

– Знаю, милая. Я и себе долгое время не позволял смотреть на эти вещи, но ты права, нужно было с тобой этими фотографиями поделиться. Не сегодня, но скоро, хорошо?

Я кладу фото обратно на кровать.

– А что это за письма? Можно их почитать?

– Они… Они довольно личные.

– Их написала мама?

– Да. Она любила писать письма, особенно те, которые так и оставались неотправленными.

– Я хочу их почитать. Пожалуйста.

– Когда-нибудь, может быть.

Папа вздыхает и кладет письма в красную металлическую коробку.

В меня просачивается злоба, медленная и тяжелая, и я буквально начинаю скрежетать зубами, думая, что прямо сейчас я готова серьезно побороться за право посмотреть мамины письма и фото. Но потом я замечаю фотографию, которая упала на пол прямо мне под ноги, наклоняюсь, чтобы поднять ее и получше рассмотреть.

Мама. Машет рукой с водительского кресла ярко-голубой машины. Не сразу, но я понимаю, что в машине я. Маленькая девочка двух-трех лет улыбается с заднего сиденья.

– Это та самая машина?..

– Да. – Папа убирает все с кровати, последние следы мамы быстро исчезают в красной коробке. – Уже очень поздно. Тебе пора в постель.

Я хочу сказать что-нибудь еще, сильнее надавить на него. Но вместо этого я иду к себе в комнату и громко захлопываю за собой дверь.

Поворочавшись в волнении, я наконец снова засыпаю. Шерлок больше не снится, никаких больше Бенедиктов. Теперь во сне я Мэриголд (или Мэриголд становится мной, трудно сказать). Все такое смазанное, яркое, как на засвеченной фотографии. Но я иду вверх по лестнице в огромном небоскребе, иду к своей маме, я это чувствую всем своим нутром.

Все ближе и ближе. Близко, но я ее так и не нахожу.

Шесть

Мэриголд чувствовала себя настоящим сталкером. Она приехала на поезде в Филадельфию и теперь ждала на скамье возле школы Ионы. Прошло уже больше часа. Нужно было обязательно приехать в четверг днем: Колтон рассказал, что именно в эти дни Иона ходит на факультатив по ораторскому искусству, и его будет легко найти, если знаешь, где искать. Так гораздо удобнее.

В 16:25 он наконец вышел из здания школы. Один, уткнувшись в телефон. Мэриголд, конечно, знала, что Иона будет как две капли воды похож на Колтона. Они однояйцевые близнецы. Но все-таки готова к полнейшему сходству она не была: тугие черные кудри, ямочки на щеках, глаза с золотым отблеском и длинными ресницами – как идеальное зеркальное отражение Колтона.

– Иона, – произнесла она и поднялась на ноги. Он удивленно посмотрел на нее.

– Меня зовут Мэриголд. Я знаю твоего брата.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

На следующее утро мы с папой сделали вид, что ночью ничего такого не произошло. И я даже могу в это поверить. Мы тут вообще здорово отточили актерское мастерство.

Он работает над книгой, а я сижу рядом с ним и время от времени киваю головой, когда он спрашивает моего мнения. Обычно по утрам мы занимаемся Мэриголд, дневное время посвящаем плану домашнего обучения, но иногда расписание меняется в зависимости от папиного вдохновения. Он возится с книгой и в мое отсутствие, но это касается только вычитки, редактуры и отработки отдельных деталей. За новый материал он один не берется. Я думаю, это немного притупляет его чувство вины. Я всегда включена в процесс творчества, хотя мое мнение не так уж много значит.

Папа предлагает мне передохнуть после обеда, поэтому я сворачиваюсь клубочком на кровати и начинаю читать. Мне осталось дочитать всего несколько страниц сигнального экземпляра дебютной книги одного автора. Это что-то вроде попурри из сюжетов времен Дикого Запада и научной фантастики на космическую тематику. Книгу я быстро дочитываю и решаю, что она достойна моей аннотации, вне зависимости от того, что скажет отец. Я сажусь за стол, пишу заметку, после чего открываю электронную почту и отправляю ее автору книжки. Я пролистываю поток других сообщений и уже готова закрыть окошко, но вдруг замечаю его. Письмо от Эммы Флинн.

Я уже и думать забыла о том, что сама ей написала. По какой-то причине мне просто не приходило в голову, что она может мне ответить.

«Здравствуйте, Тисл. Это Оливер. Эмма сейчас в больнице, и на это время она поручила мне проверку своей электронной почты. С ней все в порядке, ничего серьезного, положили в стационар для стабилизации состояния. Через несколько дней отпустят. Я не сказал ей о вашем письме, потому что хотел спросить: может быть, вам удастся к ней заглянуть? Просто поздороваться. Например, завтра или в воскресенье? Я знаю, что слишком о многом прошу, так что, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной. Если же вдруг у вас получится, то лежит она в детской больнице. На стойке регистрации просто назовите ее имя. Если же не получится, ничего страшного. Получить от вас электронное письмо уже было круто. Еще раз спасибо. О.».

Я закрываю окошко. Возможно, мне удастся притвориться, что письмо попало в папку со спамом. Пусть, как и написал Оливер, радуется моему электронному письму, потому что идти к ней нельзя. Правда, не стоит.

Я прокручиваю в голове разные варианты. Допустим, я посещаю ее в больнице и девочка так мне признательна, что я долго после этого чувствую себя просто ужасно. Или я решаю к ней не ехать, Эмма поправляется, читает мое письмо и делает вывод, что я классная. Или я не еду, Эмма умирает, и тогда я до конца своих дней сожалею, что не озарила своим присутствием ее последние дни. О боже! Хочется стереть последний вариант из головы, потому что теперь, кроме этого, я ни о чем не могу думать.

Подумаю об этом завтра утром. Но я весь вечер витаю в облаках, выполняя школьные задания. Первое свидание с Лиамом. Ночной разговор с отцом. Мама. Эмма и Оливер. Папа слишком занят, чтобы обращать на меня внимание: он корпит над последней написанной им главой, пока я занимаюсь математикой. До срока сдачи осталось две недели, напоминает он, как будто об этом возможно забыть. Всего две недели на четыре последних главы.

С первыми двумя книгами отец намного опережал график. Но не в этот раз. Ставки стали выше, ведь важно выработать идеальную концовку всей трилогии. В день он теперь стирает написанного текста больше, чем пишет.

Вечер каким-то образом подходит к концу, и после ужина к нам заходит Лиам. Опять безо всякого предупреждения и мячиков для пинг-понга. Как бы мне ни была дорога наша традиция, мне очень нравится и то, что теперь он пользуется входной дверью. Нравится, что эта новая привычка знаменует для нас начало новой эры. Папа сегодня на весь вечер заперся в кабинете, так что мы занимаем диван в гостиной. Мы ожесточенно рубимся в «Эрудит», мне не хватает только буквы «а», чтобы сложить слово «рыцарь», и вот я рассказываю ему об Эмме.

– Погоди-ка, – говорит Лиам, после того как я вкратце рассказываю ему об Оливере. Одним глазом он все же косится на свои буквы. – Это тот рыжеволосый парень, с которым ты разговаривала во время автограф-сессии, так? Я еще думал, что он там делает. Решил, что берет автограф для сестры или подружки, что-то такое. Без обид. Не твоя обычная аудитория.

– Так и есть, – киваю я. – Он сказал, что у него сестра больна и что она будет счастлива получить от меня электронное письмо. Я его написала. Вчера вечером. Просто короткое сообщение, в котором я выразила надежду, что она скоро поправится. Но сегодня мне написал Оливер, что, мол, сестра в больнице, и поэтому…

– Он хочет, чтобы ты к ней зашла?

– Ага. Правда, пишет, что не хочет на меня давить.

– Да, легко сказать «я не давлю», но при этом давить на тебя уже самим вопросом. А что с девочкой?

– Не знаю. Предполагаю, что рак, но кто знает? Раз она больна настолько, что ей нужна больница. Не могу перестать об этом думать.

– Погоди, – говорит Лиам и поворачивается ко мне. Он хмурится, и его брови сейчас превратились в одну длинную темную линию. – Ты же не собираешься и правда к ней поехать, так?

– Ну, нет…

Я прерываюсь и начинаю гладить Люси, используя ее как предлог, чтобы отвернуться в сторону. Я так часто делаю, по-моему. Люси – моя поддержка и опора.

– Может быть, съездить? Не знаю. Я пока ничего не решила.

– Ну то есть я, конечно, понимаю, это не мое дело, решение только за тобой. Но… Ты же не собираешься обманывать девочку, которая нездорова? Мне эта идея кажется… Я не знаю… Еще более дикой и безнравственной.

– Дикой и безнравственной? – Я поворачиваюсь к Лиаму.

– Ну, блин… Ну ты же поняла!

Он смотрит на меня так, будто договаривать необязательно. Как будто мы оба прекрасно понимаем, что он имеет в виду. И я прекрасно понимаю. О, как я понимаю. Я знаю, что все это насквозь безнравственно, дико и безнравственно, как выразился Лиам. Я это знала с самого первого дня, как согласилась пойти к Сьюзан Ван Бюрен, и сейчас это чувство тысячекратно усилилось. Эта правда так тяжела, что способна меня задушить. Весь день я ношу на себе это бремя, каждый божий день. Вот почему я чаще всего прячусь от людей. Вот почему мой мир так узок. Даже слишком узок.

Совершенно необязательно, чтобы об этом мне еще и Лиам напоминал. И то, что он впервые вслух меня осудил, заставляет меня сказать:

– Я именно так и поступлю.

Слова вырываются сами собой, я не успеваю остановить их.

– Я пойду и навещу Эмму в больнице. Знаю, вся моя жизнь – ложь, я сама – ложь, но что, если это сделает ее счастливой? Так ли это плохо? Воспользоваться неправдой для того, чтобы сделать одно доброе дело.

Я все еще не уверена, что хочу это сделать, но теперь деваться некуда. Я провела черту собственной рукой, как будто начертила линию толстым черным маркером по белоснежному листу бумаги. Теперь некуда отступать.

– Прости, но… Я просто не понимаю, – тихо произносит Лиам. – Я изо всех сил стараюсь тебя поддержать, честно. Делай так, как считаешь нужным. Это твоя жизнь.

Волна гнева отступает, и теперь я не уверена в том, что чувствую. Может быть, это страх. Страх, что я навсегда разорвала тончайшую только-только возникнувшую связь между мной и Лиамом. Потому что его слова – чистая правда. И он расстроен, потому что ему не все равно. Потому что у него есть моральные принципы. Частично именно из-за них он мне так нравится. Но если то, что я делаю в жизни, так плохо и безнравственно, почему бы не воспользоваться всей этой ситуацией, чтобы хотя бы один раз сделать что-то хорошее? Почему не сделать одну больную девочку немного счастливее?

Лиам улыбается мне, слабо и нерешительно, а потом говорит:

– Думаю, мне пора. Тренер попросил нас завтра утром прийти на дополнительную тренировку. Ненавижу рано вставать по субботам, но у нас впереди целая полоса важных матчей. У нас же все хорошо?

Его темные глаза еще сильнее темнеют. Зрачки расширены, он смотрит на меня немигающим взглядом.

– Конечно, все хорошо, – отвечаю я и беру его за руку. – Хотя я немного расстроена, что не выиграла в этом раунде… Так что, пожалуй, я сохраню наши буквы.

Мы целуемся в дверях, но сегодня это всего лишь быстрый чмок.

– Увидимся завтра, – говорит он, обнимая меня на прощание и выходя на крыльцо.

– Да, завтра, – отвечаю я. «Завтра после больницы», – думаю я про себя.

Я смотрю сквозь стекло, как Лиам уходит, пока он не скрывается за кирпичной стеной во дворе. Тогда я принимаю решение: я не стану рассказывать папе о том, что придумала, хотя обычно такие вопросы всегда официально обсуждались командой Тисл Тейт. Завтра скажу ему, что хочу сходить на долгую прогулку или что давно не была в кино. От одной мысли все у меня внутри содрогается, и это так убого. Сходить к больному ребенку в больницу – тоже мне бунт против родителя.

* * *

Я еще раз бросаю взгляд на листок с номером палаты Эммы, чтобы проверить, не ошиблась ли я. В детской больнице я была всего один раз, здесь проводили благотворительный читательский марафон, в рамках которого я раздавала автографы вместе с еще двумя писателями из Филадельфии. Правда, тогда это была нарядно украшенная комната отдыха, а не больничная палата.

Да, передо мной та самая дверь. Я здесь при том, что сама еще не до конца уверена, что хочу тут находиться. Я делаю шаг и осторожно пристраиваюсь у стены, чтобы меня не было видно из палаты. Прислушиваюсь. Тихое пиканье, голос диктора из новостей, женский смех. Я не могу определить, какие звуки раздаются из палаты Эммы, а какие – из соседних палат. Делаю еще один шаг, теперь от приоткрытой двери меня отделяют какие-то сантиметры.

Я снова слышу смех, на этот раз мужской. Может быть, там Оливер? Я не уверена, что хорошо запомнила его голос. Но зато я отлично помню его улыбку в тот момент, когда во время презентации я смутилась, рассказывая о своей маме. Как меня это обидело. И вот я здесь, готова встретиться с его сестрой. Да и с ним, судя по всему, тоже.

Я поднимаю руку, сжимая потные пальцы в кулак. Но замираю, когда костяшки едва не касаются дверного косяка. Десять минут. Побыть можно не больше десяти минут. Скажу, что мне нужно возвращаться домой, чтобы продолжить работу над книжкой. Сроки сдачи Мэриголд и все такое. Эмму такой аргумент наверняка устроит.

Я стучу в дверь. Проходит секунда, максимум две – и вот я вижу ярко-рыжие волосы Оливера, его веснушчатое лицо, которое уже выглядывает в коридор.

– Ого, – говорит он с изумленным выражением лица. – Вы пришли. Потрясающе.

Он выходит в коридор, снова с ног до головы одетый во все черное. На черной футболке даже нет никакого логотипа или текста. Черное, черное и черное.

Я хочу у него спросить, чтобы внутренне подготовиться к встрече: «Почему Эмма в больнице?» Но вдруг она услышит наш разговор из палаты?

– Сейчас удобно? – спрашиваю я вместо этого. – У меня не так много времени… – Я не договариваю, потому что не хочу откровенно лгать.

– Да вообще идеально. – Оливер берет меня под локоть и аккуратно отводит на пару метров от двери. – Эмме лучше, – говорит он, и на этот раз его голос звучит тише. – Болезнь Крона. Сейчас период обострения.

– Крона?..

Так, значит, не рак. Болезнь Крона. Я знаю только то, что это как-то связано с кишечником. Название, о котором я слышала, но на самом деле никогда об этой болезни не задумывалась.

– Это заболевание желудочно-кишечного тракта. Эмма им страдает уже несколько лет. Иногда все хорошо, симптомы практически пропадают. Но бывает и так, как сейчас… – Оливер мотает головой. – Ухудшение состояния. У Эммы сейчас стеноз, это такое состояние, когда стенки ее кишечника так распухают, что происходит его блокировка, и кишечник больше не может полноценно работать. У нее были сильные боли, но за время, пока она тут лежит, воспаление удалось значительно уменьшить. Хорошо, что операция ей, наверное, не понадобится. По крайней мере, не сейчас.

– Жаль все это слышать, – говорю я, хотя мне хотелось бы произнести что-то более серьезное и многозначительное. – Звучит ужасно.

– Да, но сестра у меня – стойкий оловянный солдатик. Она все преодолеет. И конечно, ей полегчает, когда она увидит вас. Вы станете для нее временным чудесным исцелением.

Я слабо улыбаюсь, и какое-то время мы молча стоим в холодном свете дневных ламп и смотрим друг на друга.

– Зайдем? – наконец спрашиваю я. – Уверена, она сейчас думает, с кем вы тут столько времени болтаете. «Десять минут, – напоминаю я себе. – Десять».

– Разумеется, – отвечает Оливер и снова улыбается. – Мама ушла по делам, а отец – он у нас адвокат – сейчас работает над каким-то очень сложным делом. Так что мы здесь вдвоем, только я и Эм. – С этими словами он переступает порог палаты.

Я медленно заглядываю в нее, очень осторожно, надеясь увидеть Эмму прежде, чем она увидит меня, чтобы получить хотя бы секундное преимущество и собраться. Но клон Оливера в теле девочки уже смотрит на меня с больничной койки. Она на несколько лет его младше, довольно худая, насколько я вижу, но, если бы не это и не дополнительных двадцать сантиметров огненно-рыжих волос, они могли бы сойти за близнецов.

– Привет, Эмма. – Мой голос вдруг начинает звучать пискляво, и я немного стесняюсь его. – Я…

– Тиса Тейт! – заканчивает она мою фразу, подскакивая с подушки. – Боже мой, Олли, как, е-мое, тебе удалось привести сюда Тисл?

– Как это грубо, Эм, – ругаться в присутствии такой уважаемой гостьи, – говорит Олли, а самому смешно.

Эмма поворачивается ко мне.

– Правила поведения в больнице. Мама с папой позволяют мне здесь ругаться, главное, чтобы не при враче или медсестрах. Они знают, как мне тут нелегко, так что разрешают мне по крайней мере говорить «е-мое», «дерьмо», «черт» и прочие словечки столько, сколько мне, блин, захочется.

– Я им постоянно говорю, что это ужасная поблажка, – бормочет Оливер.

– А я до фига поддерживаю, – отзываюсь я и осмеливаюсь подойти прямо к ее кровати.

Эмма визжит и смеется.

– Елки, я и представить себе не могла, что ты можешь быть еще круче, чем я тебя представляла. Прямо в точку!

Девочка поднимает руку, чтобы дать мне пять, и я хлопаю ее по ладошке, но совсем не сильно. Я не могу отвести взгляда от трубки, торчащей прямо из ее руки. Кожа Эммы настолько бледна, что почти просвечивается насквозь.

– Поверь мне, эти штуки выглядят страшнее, чем они есть на самом деле.

– Извини. – Я чувствую, как у меня горят щеки, и заставляю себя посмотреть ей в глаза, такие же светло-зеленые, как у Оливера. – Я просто… Я раньше никогда никого в больнице не навещала.

– Жаль, что я прервала твою полосу везения. Но меня просто выбило из колеи, что я на днях не попала на твою презентацию. Считала Оливера богом, раз ему удалось подписать у тебя книги, но это… Это просто до нелепости круто, даже для него! Твоя книга – это то, из-за чего этот период моей жизни хотя бы отдаленно кажется выносимым. Мне даже удается забыть обо всем дерьме, что творится с моим организмом, когда я провожу время в компании Мэриголд.

Эмма показывает рукой на столик у своей койки, где лежит открытый экземпляр «Между двух миров». Она прочла уже больше половины.

– Как тебе то, что ты уже успела прочесть?

Я жалею о том, что задала этот вопрос, в ту же секунду, как слышу свой собственный голос. Я же хотела по возможности избегать разговора о книгах, придерживаться общих тем: погода, больничная еда, о чем там еще говорят, посещая кого-то в больнице? Но не о Мэриголд.

– Я уже второй раз читаю. Вчера начала перечитывать. Идеальная книга. Слава богу, она нашла свою маму. Я так надеялась, что ты не станешь заставлять нас ждать последней книги в трилогии! Я прям рыдала в три ручья. А еще, вынуждена признаться, хотя знаю, что ты уже, наверное, устала слушать, как кто-то об этом нудит, но я… я яростная поклонница Ионы.

На это я не могу не улыбнуться во весь рот.

– И я тоже. Но ты никому не говори, хорошо?

– Это что, затравка на следующую книгу?

За спиной Эммы негромко пикает какой-то аппарат, и, клянусь, в этот момент пиканье начинает учащаться.

– Это что, правда? Надеюсь, она выберет Иону, а не Колтона. Это становится понятно, когда они оказываются рядом. То, что происходит между ними, настолько реально. Колтон пытается строить из себя идеального парня, но он такой приставучий, вечно надутый и вообще настоящий эгоист. Даже если бы он не был мертвым, не был чудаковатым призраком в потустороннем мире, он больше похож на парня, о котором, казалось бы, мечтает любая девчонка: сексуальный, задумчивый, всякое такое, но это не тот парень, который ей на самом деле нужен. Понимаешь?

– Вот она, мудрость тринадцатилетней девчонки, – произносит Оливер.

Я смотрю на него и замечаю, что он ухмыляется, глядя на нас. Именно такой реакции я от него и ожидала.

– Эй, – отвечаю я, упирая руки в боки и пытаясь изобразить свой самый проницательный взгляд. – Так уж вышло, что мне семнадцать и у меня не так-то много опыта, но это не означает, что я ничего не понимаю в чувствах и романтических взаимоотношениях. У женщин на такие дела интуиция. Ваша сестра права. Колтон – это только мечта, Иона – реальность. И реальность совсем не обязательно так уж плоха.

Оливер поднимает вверх руки в шутливом жесте поражения.

– И опять, стоило мне подумать, что круче ты быть уже не можешь, ты оказываешься настолько крутой, что дальше уже просто некуда, – говорит Эмма, качая головой. Она показывает Оливеру язык. – Уж кто бы говорил по поводу опыта, Олли. Сколько раз тебе говорить, что тайные просмотры шоу «Холостяк» не считаются за реальный опыт похода на свидание.

Я улыбаюсь, подавляя в себе желание еще раз отбить Эмме пять. Ее похвала сильно льстит мне, наверное, даже слишком. Но ей ведь нравлюсь я, которую она видит перед собой, а не только я, которая, по ее мнению, написала книгу, так сильно волнующую ее в данный момент.

– А чем еще тебе нравится заниматься кроме написания книг? – спрашивает Эмма. – Я прочитала кучи интервью и других твоих постов, ты так много говоришь о своем писательстве и все такое. Я знаю, что ты на домашнем обучении. А что насчет свободного времени?

– Я, ну…

У меня на самом деле нет друзей, поэтому основную массу времени я провожу, разговаривая со своей собакой, с цветами у себя в саду или с парнем по соседству. Еще я время от времени целуюсь с парнем по соседству, но это мы начали делать совсем недавно. Но что-то мне подсказывает, что совсем не такого ответа ждет от меня Эмма. И вместо этого я говорю:

– Я читаю много книг для молодежи и подростков… Помимо «Лимонадных небес», конечно. Мне присылают тонны сигнальных экземпляров, так что на полке всегда хранятся большие запасы непрочитанных книг.

– Черт, как тебе повезло! Я бы вообще из комнаты не выходила.

– Так-так, – говорит Оливер, – по-моему, сейчас ты злоупотребляешь правилом родителей. Предполагается, что ругаться можно, когда у тебя все болит и жизнь в больнице кажется ужасной. А сейчас она такой точно не кажется.

– Не помню такого пункта в договоре, Олли, – говорит Эмма и мотает головой. – Подними этот вопрос в присутствии судей. – Она вновь поворачивается ко мне, приподняв одну очень любопытную бровь. – А кроме чтения? Расскажи о том, что не связано со словами, чернилами и бумагой.

– У меня есть небольшой сад, – запинаясь, произношу я. – Садом его можно назвать с натяжкой, потому что двор у нас малюсенький. Я там выращиваю кое-какие растения. Вот так.

Эмма кивает и ободряюще улыбается.

– А еще я… Люблю смотреть телевизор. Сейчас меня заклинило на «Шерлоке». Но в общем, да, боюсь, моя жизнь не так уж гламурна.

– Ага. А мое воображение рисовало, как ты шатаешься по всему свету с другими известными подростковыми писателями, делаешь селфи на фоне пирамид или обходишь кругом озеро Лох-Несс, высматривая в воде чудовище. Но так тоже сойдет. Мне даже нравится, что жизнь у тебя практически такая же скучная, как у меня.

Мне хочется рассмеяться. Конечно, у меня нет друзей кроме Лиама. По известной причине. Все любезны со мной во время выступлений и презентаций, некоторые из коллег по писательскому цеху приглашают меня выпить с ними кофе, когда оказываются неподалеку. Но у меня всегда находится предлог им отказать, какой-нибудь срок сдачи или другая договоренность.

– Ммм… – говорит Оливер, наклоняясь к кровати.

Я вижу, что он хмурится и грозит ей пальцем. Он выглядит так умилительно, как заботливый папаша. Я смеюсь.

– Все хорошо. Правда. Меня впервые назвали скучной, пытаясь сделать комплимент. Но я его приму. Бывают вещи и похуже.

«Гораздо хуже, – думаю я, – Например, вранье, мошенничество».

Мое хорошее настроение как рукой снимает. Разговор больше меня не радует. Эмма не просто хорошая девочка, которая посмеялась над парой моих шуток. Она хорошая девочка, которую страшно разочарует правда обо мне, узнай она ее.

– Мне пора идти, – говорю я, наверное, слишком резко.

При этих словах Эмма грустнеет, но быстро берет себя в руки и выдавливает из себя улыбку.

– Конечно. Ты, наверное, занята до безобразия. Я киваю.

– Но я очень рада, что смогла к тебе забежать. Просто счастье, что мы встретились. Я… я надеюсь, ты поправишься и скоро отсюда выйдешь.

– И я надеюсь. Но по крайней мере у меня есть Мэриголд, она поможет мне скоротать больничные часы.

– Такими темпами тебе уже после обеда понадобится что-то еще, если ты, конечно, не собираешься в третий раз читать «Между двух миров». Оливеру, наверное, придется бежать в библиотеку тебе за книгами.

– Это само собой разумеется, – говорит Оливер, улыбаясь мне. – На этот раз она получит, например, Джонатана Сафрана Фоера или что-нибудь из Нила Геймана.

– То есть литература для подростков все-таки недостаточно вас вдохновляет? – Я пытаюсь сохранять хладнокровие, чтобы частично ослабить эффект собственной наглости в разговоре несколько минут назад, но, в конечном счете, мой голос звучит скорее раздраженно.

– Я этого не говорил! Просто я за разнообразие.

– Я обещаю почитать этого Джонатана, когда ты почитаешь Тисл, – вклинивается Эмма.

Оливер торжественно кивает.

– Обещаю. Сегодня вечером дома найду первую книгу. Нужно начинать сначала.

– На самом деле это не обязательно…

Я не хочу даже представлять эту картину, но образ сам собой возникает у меня в голове: Оливер уютно устроился на кровати в своей комнате – скорее всего, на черных простынях и черных подушках, а черные стены увешаны постерами музыкальных групп, которые выглядят круто и провокационно: длинные волосы, бороды, татуировки. И вот он лежит и открывает «Девочку в потустороннем мире». На обложке написано: «Тисл Тейт».

– Я сам начинающий писатель, – отвечает он. – В основном пишу рассказы. Мне будет полезно. Подадите мне пример своими книгами.

«Только не я, – хочу я сказать. – Не надо равняться на человека вроде меня. Никогда».

– Было просто здорово, – говорю я и делаю шаг назад, к двери.

Я отрывисто машу рукой в воздухе, как будто мою невидимое окно. И почему-то не могу остановиться, по какой-то причине мне хочется на прощание еще и реверанс сделать. Чтобы вся эта ситуация стала еще нелепее. Оливер и Эмма смотрят на меня с пугающе одинаковым выражением лица: рыжие брови приподняты от удивления, на левых щеках по глубокой ямочке, поднятые руки медленно машут мне вслед.

– Пока, Тисл! – говорит Эмма, когда я выхожу из комнаты, все еще на полусогнутых ногах после реверанса. – Ты, блин, просто лучшая!

Я выхожу из больницы, голосую у обочины и беру такси. Всю дорогу домой я борюсь со слезами. Лиам был прав. Не надо было туда ходить.

Семь

Мэриголд сидела в кресле-качалке, ее глаза слипались. Вдруг девушка услышала его голос. Ее имя сквозь шум теплого летнего дождя.

– Папа. – Она поспешно встала, споткнулась и едва не упала, удержавшись за шаткие перила крыльца.

– Что ты тут делаешь? – спросил он. – Я позвонил Эбби и Сэму. Они сказали, что тысячу лет с тобой не гуляли. Ты что, все свое время проводишь здесь?

– Наверное, – ответила она, вздохнув, – да.

– Почему?

Папа выглядел таким усталым и старым. Таким опустошенным.

– Я… – начала Мэриголд, но остановилась. Это был ее шанс. Момент, когда она может сказать ему правду. Но прежде чем она успела что-то сказать, где-то поблизости сверкнула молния, загромыхал гром.

– Пора домой, – сказал папа и взял ее за руку. – Пора перестать думать об одной только аварии. Пора двигаться дальше.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

Лиам не спрашивает меня о походе в больницу, и я не поднимаю эту тему. И прекрасно, потому что я не готова об этом говорить. Слишком больно. Больно знать, что несмотря на то, что мы с Эммой искренне друг другу понравились и на несколько минут почувствовали настоящую связь, все это на самом деле не имеет значения. Это все совершенно пустое, потому что в самой основе нашей встречи лежала голая ложь.

Остаток выходных я провожу с Лиамом, и когда в мою голову на цыпочках норовит прокрасться хотя бы малейшая неприятная мысль, я крепче сжимаю его руку и тянусь за поцелуем. Сосредотачиваю все внимание на его глазах, губах, пальцах.

В субботу после обеда мы смотрели «Кубок огня» – в гостиной, потому что Гарри заслуживает большого экрана, а не моего ноутбука, когда я нажала на «паузу» и повернулась к Лиаму со словами:

– Давай расскажем моему папе о нас. О том, что мы теперь вместе.

Я сама удивлена не меньше него, но эпизод со святочным балом из «Кубка огня» всегда так на меня влияет – я становлюсь сентиментальной. Гермиона так красива в этом платье и с праздничной прической. Ее великолепный выход! Ссора с Роном. Чувства переполняют меня.

– Можем, – отвечает он, глядя поверх моего взгляда. – Если только ты этого действительно хочешь.

– Он не тупой, – говорю я, внезапно чувствуя желание защищаться. – Уверена, он сам скоро догадается о том, что что-то изменилось. Так ведь?

– Ага. Наверное. – Лиам все еще на меня не смотрит.

– Но если ты еще не готов, тогда…

Я бросаю фразу на середине, надеясь, что он сейчас подпрыгнет и начнет меня убеждать, что, мол, конечно, он хочет рассказать все моему отцу, боже мой, да хоть всему свету!

– Я… Ну а что мы можем ему рассказать, что конкретно?

Он делает особенное ударение на словах «что конкретно», и мне это не нравится, этот сбой в мелодии, который длится будто бы слишком долго. Тишина, последовавшая за ним, нравится мне еще меньше.

– Что мы… встречаемся? – наконец отвечаю я, не имея больше сил терпеть неловкость этого момента. – Разве это не правда?

– Нет, конечно, так и есть, – отзывается Лиам. – Я о том, действительно ли мы готовы наклеить на наши отношения ярлык? Официальный статус парня и девушки? Все это началось всего несколько дней назад. Некуда спешить. Тем более что для тебя я вообще первый парень, с которым ты встречалась в жизни.

– Я встречалась?

– Ну, то есть, ты же знаешь, я в прошлом году по крайней мере пару раз ходил на свидания. С Арианной и Райли.

Да, он мне рассказывал. Да, я быстро «удалила» файл с этой информацией у себя из головы.

– Ладно, ты ходил на несколько свиданий. Вряд ли это добавляет тебе существенного опыта по сравнению со мной.

– Хорошо, – отвечает он и неохотно кивает.

Я с облегчением замечаю, что ему неловко. Не все же мне одной страдать.

– Для нас обоих это все в новинку. Еще одна причина не торопиться и раньше времени не давать родителям повода для беспокойства. Согласна?

Я вспомнила разговор между Лиамом и его мамой, который я случайно подслушала, и решила, что, возможно, он прав. Сразу возникнут какие-нибудь правила и ограничения.

– Ладно, – говорю я. – Но я собиралась сказать папе не для того, чтобы он начал готовить приданое, ничего подобного.

– Приданое? – спрашивает Лиам и снова начинает улыбаться. – Звучит немного старомодно для девушки, которая самопровозгласила себя современной.

– Но я позволила тебе за меня заплатить в «У Хуана Хосе». Не такая уж я и прогрессивная. Потому что я солгу, если скажу, что мне это совсем не понравилось: почувствовать себя нежной дамой и все такое прочее.

– Моей дамой ты можешь быть каждый день, – отвечает он. – Или моим человеком, если тебе так угодно.

Я двигаюсь к нему поближе на диване, и он тоже подвигается ко мне. Наступает момент – возможно, всего секунда, все так чудесно расплывается – когда мы смотрим друг другу в глаза, и Лиам гладит меня по щеке. А потом мы начинаем целоваться крепче и энергичнее, чем раньше.

И как раз когда рука Лиама начинает забираться мне под футболку и кончики его пальцев рассылают тепло по всей моей спине… заходит мой отец.

– Кхе-кхе-кхе, – произносит он, не удосуживаясь даже правдоподобно покашлять.

Лиам отпрыгивает от меня так быстро, что, вставая с дивана, теряет равновесие, спотыкается о крепко спавшую Люси и падает на деревянный пол. Люси просыпается и начинает выть, подняв морду к потолку. В этом хаосе я прикрываюсь подушкой, как будто мне и правда есть что прятать. Футболка у меня задрана всего на пару сантиметров, в остальном я выгляжу совершенно прилично. По крайней мере, внешне. А внутри я чувствую себя застигнутой врасплох на страшно неприличном моменте, и это так классно.

– Полагаю, это означает, что вы больше не просто друзья? – Папа прислоняется к дверному косяку и складывает руки на груди.

– Это… произошло недавно, – отзываюсь я.

– Правда? – спрашивает он, нарочно высоко поднимая правую бровь для пущего эффекта.

– Честное слово, – говорит Лиам. Он немного пошатывается, поднимаясь с пола. – На самом деле меньше недели назад.

– Понятно.

Лиам так покраснел, как будто вот-вот взорвется. Он поворачивается ко мне, и я вижу в его взгляде мольбу, мол, теперь твоя очередь отдуваться.

– Не волнуйся, пап. – Мой голос звучит на удивление ровно. Все эти чтения и презентации закалили меня и приучили справляться с любым волнением. – Мы не будем спешить. Хорошо?

Папа открывает рот, но потом снова его закрывает. Его взгляд блуждает по комнате, но избегает моего. Мне становится его жаль, как всегда бывает, когда возникают эти разговоры о важном: мой первый бюстгальтер, мои первые менструации, мой первый бритвенный станок.

– У нас все будет в порядке, – говорю я, на этот раз более нежно. – Можешь нам доверять.

Я не уверена, что именно имею в виду, произнося эти слова. Можешь доверять нам, секса между нами не будет? Этого я обещать не могу. Можешь нам доверять, я не забеременею? Это звучит более разумно, с небольшим, но преимуществом.

– Мы с этим вместе разберемся.

Когда я это говорю, папа, кажется, испытывает облегчение, даже улыбается, пусть и всего на секунду.

– Тогда я просто пойду обратно в кабинет. Хочу… посмотреть твой последний черновик. Может быть, какие-то заметки оставлю. – Это ложь для Лиама. Совершенно, разумеется, ненужная. – Может быть, тогда поужинаем вместе? Суши? Тайская кухня?

– Было бы здорово, – отвечаю я. – Голосую за суши.

– Звучит классно, – подключается Лиам. – Спасибо, Тео.

Папа уходит, и через пару минут Лиам снова присаживается рядом со мной. Правда, на этот раз не так близко.

– Попались, – говорю я.

– Попались или не попались, но все-таки хорошо было бы не торопиться. – Лиам тянется к моей руке. – Мы слишком многим рискуем. Я слишком дорожу нашей дружбой, чтобы все испортить.

– Не торопиться – отлично, – отвечаю я, сопротивляясь желанию уткнуться ему в плечо.

Все равно все происходит быстрее, чем я могла даже мечтать.

Лиам улыбается. Не неоновой улыбкой, но близко к ней. Я сжимаю его руку, а потом тянусь за пультом от телевизора. Святочный бал снова оживает на экране, зал превращается в ослепительную зимнюю сказку.

– Но запомни, а лучше запиши: на следующем свидании за тебя буду платить я.

* * *

В последующие дни папа не упоминает о Лиаме и о нашем разговоре. Сейчас самое главное для него – это дело семьи Тейт. Срок сдачи последнего романа очень близок, осталась всего неделя.

Еще три главы и финальная вычитка всей рукописи на предмет по крайней мере самых вопиющих недостатков. За этим последует несколько месяцев тонких корректировок под чутким руководством Эллиота.

Папа разрешил мне пропускать уроки, пока не пройдет срок сдачи. Сейчас у него нет ни единой свободной секунды, все уходит на книжку, а поскольку мы команда, у меня тоже нет времени ни на что, кроме нее. В данный момент я вынуждена покорно сидеть рядом с ним целый день, обсуждая каждый новый абзац по мере того, как «мы» его пишем. Я слежу за тем, как папа набирает цепочку слов, потом полностью ее стирает. Набирает еще несколько слов, стирает половину. Снова набирает. Пауза. Точка. Следующая строка.

Обычно он остается доволен предложением только с третьей попытки. Написав абзац, папа зачитывает его вслух. То же самое он делает в конце каждой новой страницы. В такие моменты в игру включаюсь я и все те сотни книг, которые я успела прочесть: возможно, сама я не смогу написать ни одного сносного предложения, но зато прилично научилась распознавать хорошие предложения у других писателей, включая собственного отца.

К утру среды мы порядком устаем друг от друга. Я замечала такой же спад, когда приближались сроки сдачи первых двух книг. Но это последняя книга в трилогии: ставки сильно выросли, и напряжение достигает рекордных высот.

Папа начинает читать:

– «Колтон, – говорит Мэриголд, и дыхание ее сбивается, когда девушка отворачивается от окна, за которым открывается живописный вид на небесно-голубые поля потустороннего мира. – Колтон, пойдем со мной. Мы должны по крайней мере попробовать, не важно…»

– Нет, не то, – встреваю я посреди предложения.

Я резко и даже немного агрессивно отодвигаюсь от стола, натыкаясь стулом на деревянный шкаф для бумаг. Люси тявкает и умудряется уйти с дороги как раз в тот момент, когда я со всей силы ударяюсь коленом об один из тяжелых ящиков. Колено сильно щиплет, но я делаю вид, что мне совсем не больно.

– Мне не нравится это предложение. И вообще весь этот абзац. Меня бесит вся глава. А больше всего я злюсь оттого, что Мэриголд в принципе рассматривает возможность побега своей мамы и Колтона домой. Во-первых, ей явно уже давно пора рассказать Колтону о том, что происходит у них с Ионой. Да и вообще, почему ты так зациклился именно на такой концовке? Ты же понимаешь, что на этом все, конец, так? Не будет никакой четвертой книги о том, как Мэриголд и ее мама возвращаются в мир живых и продолжают жить долго и счастливо.

– Господи, Тисл, остановись, – огрызается отец. Он убирает руку с клавиатуры, как будто боится, что еще одно слово – и он расколотит ее на куски. – Дело не в еще одной книге, а в той, которую мы сейчас пишем. Мы запланировали сюжет именно так, на такую концовку намекают все тизеры. Старый дом вот-вот снесут, портал, скорее всего, навсегда закроется, и Мэриголд настроена забрать маму и Колтона с собой, когда в последний раз будет выходить из потустороннего мира. Но она не знает, сработает ли ее план, и не узнает, пока не попробует. В этом заключается вся интрига. Если мы сделаем другую концовку, столько сюжетных линий окажутся лишними, ненужными и…

– Нет в них ничего ненужного, – быстро вставляю я, прежде чем папа продолжит свою тираду. – Да, пусть Мэриголд рассматривает такую возможность – попробовать забрать маму и Колтона с собой. Но не заберет. Она не станет проверять свою теорию, потому что поймет, что безнравственно играть с судьбой. И неважно, реально такое развитие событий или нет, потому что мертвые не должны оживать и возвращаться обратно в наш мир. Это противоречит основам нашего существования. Чтобы выжить, нам необходимо равновесие.

– Дорогая, при всем уважении, я далеко не уверен, что одно-единственное исключение перевернет мир и выведет его из равновесия.

– Но речь идет не об одном-единственном исключении… – говорю я, размахивая руками, потому что слишком разволновалась, чтобы сохранять спокойствие.

Я нечаянно смахиваю со стола на пол какие-то бумаги, но почему-то это приносит мне неожиданное удовлетворение, поэтому я сбрасываю вниз что-то еще, просто для пущего эффекта. Папа хмурит лоб и сдвигает брови, но я продолжаю:

– Если обитатели потустороннего мира увидят, что произошло, они тоже попытаются сбежать. И даже если отстраниться от этой линии, мне кажется, читателям важнее увидеть, что Мэриголд принимает именно такое решение. Я уверена, они тоже кого-то в жизни теряли. Мы все теряли близких. И нельзя вечно продолжать поиск вариантов предотвращения случившегося. Нельзя постоянно хотеть вернуть человека. С его потерей необходимо смириться. Прошлое должно оставаться в прошлом.

На этих словах морщины на папином лбу немного разглаживаются. Он бросает краткий взгляд – едва заметный, но я его ожидаю – на фотографию на стене. На ней я и мама. Мне года два, одета я, конечно, в ярко-желтый сарафан. Мама тоже в желтом платье. Мэриголд всю эту картину непременно одобрила бы.

– А мне кажется, твоя мама этого хотела бы.

Он говорит так тихо, что я не уверена, что правильно его расслышала. Я надеюсь, что ослышалась.

– Что ты сказал? – переспрашиваю я.

Наверное, это мазохизм, но мне очень нужно снова услышать его слова.

– Твоя мама. Могу поспорить, она хотела бы вернуться к тебе. К нам. Если бы могла.

– Даже не смей ее впутывать.

За пару секунд я буквально выпрыгиваю из кресла. Я сейчас понимаю, что едва ли знаю ее. Не стоит этого делать, но я оборачиваюсь и снова смотрю на фото, и на этот раз, видя нас с мамой рядом, таких счастливых, улыбчивых, беззаботных, я с трудом могу держать себя в руках. Я чувствую, как к глазам подступают слезы, но расклеиваться нельзя, только не сейчас. Я должна проговорить эти вещи, пока они не прожгли во мне дыру изнутри.

– Но только не надо говорить, что мама выбрала бы твою концовку. Мама вообще в жизни не согласилась бы на такую авантюру. Она сразу сказала бы, что это неправильно. Знаешь, что, по-моему, сказала бы мама?

– Ты не понимаешь, – шепчет папа, качая головой.

Я должна остановиться. Наверное. Но я иду до конца, не обращая на отца внимания, я продолжаю:

– Думаю, она сказала бы… «Если уж мне приходится через это проходить, если ты втянул меня в эту историю, тогда, по крайней мере, за мной должно быть последнее слово». А еще она сказала бы нам, что не вернется. Никогда. Так что нам обоим лучше просто принять этот факт и двигаться дальше.

Я так зла, что буквально не вижу комнаты вокруг себя. Не вижу ни полок, ни компьютера, ни письменного стола. И разумеется, я не вижу лица своего отца. Люси скачет у ног, но я отталкиваю ее и, спотыкаясь, выхожу в коридор, как слепая, а оттуда иду вверх по лестнице и в свою комнату.

«Этого хотела бы твоя мама». Он провел с ней почти двадцать лет, а я всего три. И все же она моя мама. Она защитила бы меня. Действовала бы исключительно в моих интересах, не в своих, не в папиных. Я должна в это верить. Кроме этой веры, у меня ничего нет.

Единственное хорошее, что можно извлечь из ранней смерти родителя, когда ты сам еще ребенок, – это возможность до конца жизни верить в то, что ушедшие мама или папа были бы чудесными родителями. Самыми лучшими, самыми любящими, людьми, способными оказать любую поддержку, потому что у них при жизни не было шанса вас подвести.

Не знаю уж, сколько я кручу в голове эти дурацкие мысли, две минуты или два часа, но вдруг слышу протяжный громкий звук, как будто металлом скребут по крыше. Я бегу по лестнице к кухонной двери, которая ведет на задний двор.

– Пап?

Он стоит на лестнице и бьет по водосточному желобу большой ржавой кувалдой. Я не видела, чтобы он делал что-то по дому… Наверное, ни разу за всю жизнь. Если не считать того, что он каждое лето обклеивает скотчем блоки кондиционера, чтобы они крепче держались.

– Пап, ты что здесь делаешь?

Я мгновенно перестаю злиться, но только из-за того, что вся эта сцена так неожиданна и смехотворна. И еще потому, что папа находится метрах в шести от земли. Спорить с такой высоты – не самая мудрая идея.

– На сегодня обещали дождь, а я обратил внимание, что этот чертов водосток совсем разболтался. Я пытаюсь загнать обратно гвоздь, чтобы он не отвалился под натиском воды.

– А почему ты не попросил отца Лиама о помощи? Он с такими вещами легко справляется.

– Я и сам могу, Тисл, – громко говорит папа, подвигаясь на лестнице так, чтобы ему было меня видно. – Мне надо было переключиться на что-то, чтобы даже не думать о книжке, поэтому я вышел сюда, на воздух, и заметил тут проблему. Весь дом начинает разваливаться на части. Заметила поручни на лестнице? Наверху они уже кренятся вбок. И на полу в ванной плитка треснула.

В последние месяцы папа мягко (а иногда и более настойчиво) начал намекать на то, что хочет дом побольше, поновее и за чертой города. Хочет смену пейзажа. Но я эти разговоры каждый раз пресекала. Я не брошу Лиама и не оставлю мамин дом. Даже когда я поступлю в колледж и уеду, мой дом все равно будет именно здесь.

– Дом в порядке, и вообще, у нас есть деньги, чтобы оплатить профессиональный ремонт.

– Не нужны мне профессионалы. – Папа снова начинает стучать кувалдой, на этот раз еще сильнее. Создается впечатление, что своими действиями он скорее полностью свалит желоб с крыши, чем каким-то чудом пришпилит его обратно. – А когда мы сдадим рукопись, у меня освободится много времени на то, чтобы перейти к другим проблемам и сделать хотя бы временный ремонт.

Водосток начинает трястись. Я делаю шаг назад, чтобы, если что, не оказаться прямо под ним.

– Пап, ну, серьезно. Кажется, делу ты совсем не помогаешь.

– Тисл, умоляю. Пожалуйста, дай мне закончить.

– Я просто говорю, что, кажется, он сейчас…

И будто бы под влиянием моих слов в этот самый момент водосточный желоб срывается с крыши с ужасным оглушительным звуком, который, без сомнений, слышит вся улица. На секунду, две, три он задерживается в воздухе, как будто его каким-то чудом подвесили, а потом по спирали падает на землю.

Прежде чем я нахожу в себе силы закричать или двинуться с места, я вижу, как лестница, пошатнувшись, теряет опору и начинает падать. Папа хватается за крышу, его руки отчаянно ищут, за что зацепиться. Но пальцы соскальзывают, и вот он уже в воздухе, руки и ноги хаотично мелькают у меня над головой.

А еще раздаются крики. Его и мой или нас обоих. Я слышу, как тело ударяется о землю, хруст костей на бетонном полу внутреннего дворика, и думать в этот момент я могу лишь об одном: «Вот я и стала сиротой».

Восемь

Целую неделю Мэриголд прожила без походов в потусторонний мир, потому что отец зорко за ней следил. Она поняла, что не может рассказать ему правду, что он никогда ни о чем не узнает. Поэтому девушка решила выждать некоторое время. Но это вовсе не означало, что она не могла видеться с Ионой. Ради Колтона.

– Все-таки я тебе не верю, – сказал Иона одним летним вечером, когда они сидели в парке рядом с домом Мэриголд. – Но давай на минутку притворимся. Счастлив ли он в потустороннем мире?

– Я бы не сказала, что счастлив. Или несчастен. Но он очень беспокоится о тебе и маме.

– Погоди. А разве Колт не наблюдает за нами сверху или откуда там? – спросил Иона.

– Нет, жаль, что так, но…

Иона смотрел на Мэриголд своими прекрасными, как у Колтона, глазами.

– Тебе-то какое до этого всего дело? Вот чего я не могу понять.

– Твой брат мне небезразличен. Я хочу помочь ему обрести покой.

– И все? Чистый альтруизм?

– Не только… Я потеряла маму за несколько дней до того, как вы потеряли Колтона. Я ищу ее, и твой брат мне в этом помогает.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

В скорой папа находится в сознании, но из-за болевого шока не может говорить.

Я все еще беспокоюсь, что папа меня тоже оставит. Мама Лиама работала на дому, так что успела зайти к нам до приезда скорой, и, когда мы уезжали в больницу, она махала нам и смотрела на меня с неподдельным ужасом.

Мы добрались до больницы, и отца сразу увезли в реанимацию. Я сижу одна в приемном отделении, вдыхая воздух, пропитанный антисептиком и чем-то металлическим. Лиам заваливает меня сообщениями в первые пару часов после окончания уроков в школе, примерно каждые пять минут интересуясь новостями о состоянии папы. Потом у моего телефона садится батарея, и, когда экран гаснет, я испытываю что-то сродни облегчению.

По моим ощущениям, проходит целая вечность, и вот ко мне наконец выходит врач – доктор Пьюлис. Она кажется дружелюбной и достаточно уверенной в себе, несмотря на то что совсем юна, как будто только недавно получила диплом медика. Но, когда она говорит, что с папой все будет хорошо, я ей верю.

Хотя картина, конечно, безрадостная: перелом черепа, сломаны обе руки и одна лодыжка, практически все остальное тело в синяках и ссадинах. Перелом лодыжки у отца такой серьезный, что требуется операция по имплантации специального фиксатора. Этот момент доктор Пьюлис вынуждена пояснить мне отдельно: это металлическая деталь, которая протянется от лодыжки до колена, и ее вкрутят в кость снаружи. Оба предплечья должны быть зафиксированы при помощи косыночных повязок. Это все означает, что в ближайшие шесть недель папа будет сильно ограничен в движении, а ведь это только самое начало его выздоровления.

Я слушаю, словно в трансе, и киваю. Доктор Пьюлис отводит меня к отцу в отделение интенсивной терапии, и, несмотря на то что он подключен к тысяче разных аппаратов, а из его покрытого синяками, перевязанного и переломанного тела под странными углами торчат иглы капельниц, я никогда в жизни не испытывала такого облегчения.

– Папа! Ты жив!

Я быстро подхожу к его кровати, но пока боюсь до него дотронуться.

– Жив, – отвечает он хриплым шепотом.

Он выглядит изможденным. И явно опьянен лекарствами. Его взгляд направлен на меня, но нельзя сказать, что он смотрит на меня.

– Что произошло? Все как в… тумане.

– Ты упал с лестницы, но все будет в порядке, это точно, – говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать его в щеку так осторожно, что губы скорее касаются воздуха, чем его кожи. – Тебе просто нужно отдыхать. Я буду рядом.

Я сажусь на стул возле его койки и наблюдаю, как слипаются его веки. В Бога я не то чтобы верю, но все равно молюсь про себя, потому что так благодарна и так напугана. Не надо было отцу забираться на эту лестницу. Но ведь он туда и не полез бы, если бы мы не поссорились. Если бы не Мэриголд.

Мэриголд. Разве он теперь в состоянии закончить книгу до наступления срока сдачи? Что мы скажем Сьюзан и Эллиоту?

– Тисл, – произносит папа, прерывая мои мысли, и мне становится стыдно, что я в такой момент беспокоюсь насчет Мэриголд, потому что она, если уж на то пошло, точно не центр нашего существования.

– Кто-нибудь взял на себя заботы о Люси? – спрашивает он, не открывая глаз.

– Конечно, – вру я.

Но я позвоню и уточню.

Я глажу папину руку, очень осторожно, потом встаю и направляюсь к коридору. Медсестра в регистратуре приветствует меня чрезвычайно бодрой улыбкой и позволяет воспользоваться больничным телефоном. По памяти я набираю номер. Лиам мгновенно снимает трубку, не дослушав и одного звонка.

– Это я! – практически кричу я в трубку.

– Тисл? Что происходит? Почему ты перестала отвечать на сообщения?

– Извини, батарея разрядилась, а я без зарядного устройства. Папа весь переломан, но с ним все будет в порядке. – Я чувствую, как к глазам подступают слезы, когда я произношу эти слова вслух.

– Слава богу, – говорит Лиам и вздыхает.

Я начинаю рассказывать ему все, что знаю на данный момент, и, только закончив, вспоминаю, зачем я в первую очередь ему звонила.

– Люси. Люси в порядке?

– Мама забрала ее к нам домой, – отвечает Лиам. – С ней все отлично. Кстати, я рядом.

– Что? Где рядом?

– В кафе, беру нам кофе. Приехал, как раз когда ты позвонила. Хотел быть ближе, если я тебе нужен.

Я бросаю трубку на стойку регистрации и быстрым шагом, едва не срываясь на бег, иду к лифтам и опускаюсь на первый этаж. Освещенное лампами дневного света кафе прямо передо мной, на выходе из лифта. Я широко открываю обе створки двери – и передо мной оказывается Лиам. Он еще не успел убрать в карман мобильник и ходит кругами.

Я обнимаю его сзади и всем телом прижимаюсь к нему. Он оборачивается и крепко обнимает меня.

– Как я за тебя перепугался, – шепчет он.

– Я тоже за себя перепугалась. – Я целую его в щеку и немного отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд кажется таким же усталым, какой усталой чувствую себя я. – Сейчас должно быть так поздно. Сколько времени?

– Не так уж поздно, начало одиннадцатого.

– Но тебе же завтра в школу.

Лиам пожимает плечами.

– Ну и что? Для этого придумали кофе. Родители сказали, что мне надо к тебе поехать. Они и сами хотели, но я отговорил их. Не хотел тебя перегружать.

Меня захлестывает новая волна благодарности Лиаму, потому что сейчас я просто не могу представить себе что-то или кого-то еще, с кем мне хотелось бы повидаться. Я прижимаюсь к Лиаму и еще раз целую его, на этот раз в губы.

– Я так рада, что ты приехал, – говорю я, наконец отстраняясь и сжимая его руку.

Он тянет меня к скамейке.

– На случай, если ты проголодалась…

Он вынимает из бумажного пакета коробку из-под рождественского печенья и поднимает крышку. Внутри я вижу гору печенья в форме длиннохвостых попугаев, покрытого сверкающей сахарной глазурью всех цветов радуги.

– Мама рассказала все миссис Риззо, и она пришла сразу после того, как отъехала скорая. Сказала, что, когда все произошло, она дремала, но ее разбудили сирены. Она была просто потрясена, Тисл, я никогда не видел ее такой… Хрупкой, что ли. Не было на ней этой обычной ведьминской маски, и без нее она просто усталая старушка. Жутко. Мне это не понравилось.

Впервые в жизни мне стало жаль миссис Риззо, и это при том, что она порой бывает сварливой сплетницей. Она всегда одна: муж умер еще до моего рождения. И если есть дети, то я лично их не видела. И ведь эта мысль мне даже в голову никогда не приходила.

Я беру одного попугайчика и откусываю кусочек. Я удивляюсь тому, какие они на самом деле вкусные. Сколько я всего упустила. Съедаю еще парочку и встаю, стряхивая крошки с колен.

– Надо посмотреть, как там папа. Я на минутку. Ему нужно отдыхать. Подождешь меня?

Лиам тоже поднимается на ноги.

– Конечно, – отвечает он и убирает выбившийся локон мне за ухо.

– Просто… Мне нужно, чтобы ты побыл рядом еще немного.

Мне необходимо заботиться о папе. Но и самой мне нужно, чтобы кто-то обо мне позаботился.

– Хорошо. Значит, я пока побуду здесь.

* * *

Дома. Наконец-то.

Папу продержали в больнице восемь дней: необходимо было исключить кровоизлияние в мозг. Он с каждым днем все лучше шел на контакт, хотя мы не разговаривали ни о чем, кроме его физического самочувствия и погоды за окнами палаты. Я не могла заставить себя заговорить о Мэриголд, но меня беспокоило то, что он сам до сих пор не заговорил об этом. Срок сдачи завтра. Осталось ровно двадцать четыре часа.

Папа либо потерял целый кусок памяти, либо ему слишком больно, чтобы он мог думать о чем-то, кроме сна. Ему настоятельно рекомендовали сразу отправиться на шестинедельную реабилитацию в стационар, но он отказался: хотел быть дома рядом со мной. Папа так на этом настаивал, что ему предложили план Б. И выиграл: теперь у нас круглосуточно будет дежурить медсестра, и раз в неделю к нам будет заглядывать врач-эрготерапевт, чтобы облегчить отцу возвращение к повседневным бытовым занятиям. Как минимум шесть недель ему придется перемещаться при помощи инвалидной коляски. Но поскольку руки он сломал в районе плеч, локти и запястья у него в нормальном состоянии… И во мне теплится надежда, а вдруг он все-таки сможет печатать, хотя бы двумя пальцами? Все могло бы быть хуже. Гораздо хуже.

Медсестра по имени Миа заранее переехала к нам домой, чтобы подготовиться к возвращению отца. Подготовка в основном заключалась в том, чтобы превратить кабинет в импровизированную спальню, чтобы папе не приходилось пользоваться лестницами. Миа показалась мне довольно милой: должно быть, не намного моложе папы, густые черные кудри выбиваются из длинной косы, румяная смуглая кожа, нежный голос, который напоминает мне легкий летний бриз.

Люси, которая все это время жила у Лиама, чтобы я могла проводить в больнице как можно больше времени и ночевать в папиной палате, выглядит совершенно сбитой с толку (и я на самом деле чувствую себя так же), когда мы все вместе входим в дом. Миа толкает папину инвалидную коляску по коридору и показывает ему его новую комнату. Добрых десять минут Люси неистово обнюхивает руки, ноги, сумки Мии, после чего медленно ковыляет в кухню, чтобы побыть в одиночестве.

Я иду за ней, по пути хватая из банки на столе горсть ее любимого печенья. Сейчас я перед ней заискиваю, потому что ни разу за прошедшую неделю не навестила ее. Я худшая хозяйка на свете. Несколько раз я приезжала домой на такси, в основном чтобы помыться, переодеться и встретиться с Мией, но мне ни разу даже в голову не пришло проведать Люси. С Лиамом я виделась, но только в больнице, не дома.

Теперь вместо того, чтобы, как обычно, скакать вокруг, спотыкаясь об мои ноги, моя собака совершенно демонстративно прячется под кухонным столом и дуется. Я присаживаюсь на корточки и предлагаю ей печенье. Сейчас я смиренный слуга, склонившийся перед божеством. Несколько секунд Люси нюхает печенье, как будто всерьез подумывает о том, чтобы отказаться, а потом берет лакомство у меня с ладони, оставляя в ней свои липкие слюни.

– Я люблю тебя, моя старушка. – Я вздыхаю и тыкаюсь головой ей между ушами. – Прости, что совсем о тебе забыла.

У меня есть список из десяти ужасно срочных дел, за которые непременно пора браться прямо сейчас. Мне нужно позвонить Сьюзан – или нет, лучше отправить электронное письмо, потому что звонок будет куда ужаснее, – чтобы она уже сообщила новости Эллиоту. Я еще не сказала ей, что мы не успеем к сроку сдачи, потому что на меня сразу столько всего навалилось. И еще потому, что в глубине души я до полного остолбенения кое-чего боюсь, и этот страх даже сильнее страха за состояние отца. Теперь, когда срок сдачи так близок, а папа находится в таком состоянии, я не могу не беспокоиться о том, что произойдет, если отец больше не сможет писать, и нас с ним разоблачат.

И вот мы дома, но страх становится еще ощутимее. Могут ли на нас подать в суд? Что, если мы потеряем все деньги? Тот факт, что автором этих книг является мой отец, вовсе не делает их хуже, так ведь? Они же по-прежнему заслуживают похвалы и любви поклонников по всему миру, разве нет? Именно авторский язык влюбил их в себя, история о Мэриголд и ее прекрасном мире. Но я вовсе не уверена, что Сьюзан, Эллиот и все остальные в издательстве «Зенит Паблишере» будут придерживаться такого же мнения.

Внезапно у меня начинает кружиться голова. В кухне слишком душно, Люси слишком громко дышит. Я резким рывком встаю с пола и иду к себе в спальню, закрывая за собой дверь. В больнице я удалила с телефона приложение со своей электронной почтой, поэтому нет ничего удивительного, что, когда я захожу в свою почту с ноутбука, во «Входящих» меня ожидает целая вереница непрочитанных сообщений. В основном от Эллиота и Сьюзан, но также от моего рекламного агента, от гуру онлайн-маркетинга, от нескольких иностранных издателей. Мой отец, как обычно, поставлен в копию. Я решаю пока не восстанавливать приложение на смартфоне. Слава богу, Сьюзан и Эллиот не имеют привычки писать сообщения на телефон.

Я пробегаюсь по темам писем. Вчера наблюдалась особенная активность: судя по всему, «Между двух миров» поднялась на первую позицию в списке книг-бестселлеров для детей, по версии «Нью-Йорк таймс». Поздравления мне в почту прислал даже сам Мартин Дэвис. Нужно бы радоваться этому факту, биться к экстазе. Нужно почувствовать хотя бы что-то, но я не чувствую. В любое другое время вся наша жизнь закрутилась бы вокруг этих новостей, но сейчас все кажется таким пустым. Я просматриваю цепочку сообщений: длинная череда восклицаний и праздничных смайликов. Наверное, все удивляются, почему ни я, ни папа никак на них не отреагировали, а ведь с объявления этой новости прошли уже почти сутки.

Я опускаюсь все ниже в папке «Входящие» и останавливаюсь, когда вижу имя Оливера, расплющенное среди многочисленных однотипных тем вроде «№ 1!!!». Я открываю его письмо.

«Привет, Тисл. Можно на «ты»? Еще раз огромное спасибо, что заглянула к Эм. Ты круче всех. А еще как человек слова я только что закончил читать «Между двух миров». А «Девочку в потустороннем мире» я прочел еще на прошлой неделе. Чуть не взял липовое освобождение от занятий, чтобы прочитать обе книги подряд. Только никому не говори, что я такое сказал, договорились? (Без обид.) А если серьезно, то это лучшие книги для молодежи и подростков из тех, что я читал. (Строго говоря, других книг в этом жанре я и не читал, если не считать «Над пропастью во ржи», но все-таки они лучшие.) Мы посовещались с Эммой и хотим предложить тебе пятьдесят баксов за коротенький анонс того, что ждет нас в третьей книге. Подумай: это совокупная стоимость двух с половиной экземпляров, недурная сделка, да? Короче, дай знать, если согласна на нее. О.».

Я думаю об Оливере и Эмме, с которыми не планирую больше встречаться. Но если правда вскроется, я уж точно никогда не увижу их снова. Не могу остановиться, представляю эту ситуацию: Эмма обнаруживает, что ее кумир – просто мошенница, и ее вера в человечество подорвана. Оливер ненавидит меня за то, что я обманула его сестру, за то, что сам вынужден был потратить впустую время, читая эти две книжки, тем более что книжки эти для подростков. Как все это далеко от привычных ему изысканных «серьезных» литературных произведений.

Нет. Нельзя, чтобы они узнали. И никто Другой – тоже.

Раздается сигнал оповещения о новом письме. Оно от Сьюзан.

Тема письма такова: «ОЧЕНЬ БЕСПОКОЮСЬ, ПОЖАЛУЙСТА, СРОЧНО ПОЗВОНИ, СПАСИБО».

Открывая письмо, я напрягаюсь всем телом. Оно короткое, без лишней «воды»: Сьюзан встревожена, что ничего от нас не слышала вот уже больше недели, особенно после вчерашних новостей. А еще она беспокоится, что не получит рукопись к завтрашнему дню, как договаривались. «Мы с Эллиотом ждем не дождемся, когда сможем ее прочесть!»

Да, я вас так понимаю, Сьюзан и Эллиот. Поверьте, я и сама жду не дождусь. Но в ближайшее время я ее точно не прочитаю. И все остальные тоже. Я делаю глубокий вдох и нажимаю на кнопку «Ответить». Если кто-то и может помочь исправить эту ситуацию, так это Сьюзан. Все решаемо, было бы у нас побольше времени.

«Дорогая Сьюзан, – начинаю я, – боюсь, у нас ужасные новости…»

Девять

Отец Мэриголд скоро ослабил контроль: ему было проще убедить себя думать, что с нею все хорошо, так у него оставалось больше времени на собственную скорбь.

С последнего похода в потусторонний мир прошло уже больше месяца. Она ждала момента, чтобы выскользнуть на улицу, и наконец она услышала храп из отцовской спальни. Добравшись до крыльца, она практически с разбега запрыгнула в кресло-качалку и снова оказалась там, в мире под желтыми небесами.

Мэриголд побежала к высоким золотым дверям. Колтона всегда было несложно найти на нижних этажах, предназначенных, казалось, только для подростков. Но были места и для людей других возрастов, на более высоких этажах. Для людей возраста ее мамы.

Она заметила Колтона на его любимом месте – у окна в атриуме. Увидев ее, он встал, и выражение его лица было таким серьезным, что она тут же вспомнила Иону.

– Я думал, ты никогда не вернешься, – сказал он.

Тогда Мэриголд, не задумываясь, обвила руками его торс и крепко прижалась к Колтону.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

На следующий день после завтрака я решилась заговорить обо всем этом с папой.

Я дала ему ночь на то, чтобы обустроиться в своей новой комнате, адаптироваться к новым условиям жизни и процедурам. Миа помогала ему есть, мыться и ходить в туалет – длинный список не самых приятных интимных мероприятий. Со смерти мамы он не ходил ни на одно свидание, а теперь совершенно незнакомая женщина раздевала его и протирала губкой прямо посреди кабинета.

Так что, да, я решила, что одна ночь на адаптацию будет ему необходима. По крайней мере, так я говорила самой себе. Предлог для того, чтобы немного отложить неизбежное. Всю ночь я практически не сомкнула глаз, все вертела в голове разные варианты «а что, если…». Что, если тайна раскроется? Что, если рухнет вся наша жизнь? Когда я наконец заснула на час или два, мне приснилось, что меня допрашивают в суде, и я стою на месте свидетеля. В зале были тысячи людей, и все одеты в оранжевый цвет бархатцев. Только я одна была вся в черном. Папы видно не было, но Сьюзан с Эллиотом сидели в первом ряду с холодными и ожесточенными лицами. Я проснулась раньше, чем присяжные огласили вердикт, но ощущение ото сна осталось самое зловещее, как будто здание суда должно было вот-вот развалиться вокруг меня на отдельные кирпичи. Ну что ж, по крайней мере это был новый кошмар.

Накануне вечером Сьюзан, разумеется, перезвонила через несколько минут после того, как я отправила ей письмо. Первые два звонка я проигнорировала, но на третьем поняла, что она так просто не успокоится, и сняла трубку. Необходимо было вести себя еще более убедительно, чем я привыкла. Самая важная проверка моего артистического таланта.

– Не пойми меня неправильно, Тисл, – безапелляционно произнесла Сьюзан после того, как я поздоровалась с ней дрожащим голосом. – Я очень обеспокоена состоянием твоего папы. Очень. Облегчением для меня было узнать, что он поправится, это само собой, и я просто не представляю, через что тебе пришлось пройти. Ужасно! Но тебе же наверняка оказывают помощь в уходе за ним? Сиделка есть? Если нет, я могу помочь ее найти, чтобы освободить тебя от этих обязанностей. Ты несовершеннолетняя. В первую очередь, ты вообще не должна этим всем заниматься, и более того, Тисл, черновик… Необходимо..

– Это слишком для меня, – сказала я. – У меня сейчас голова совсем другим занята. Я слишком измучена и напряжена для какого-либо творческого процесса. Если бы у меня было чуть больше времени…

– Но, я боюсь, времени у тебя нет, – сказала Сьюзан. – С самого начала график был довольно плотным. Все сроки были подвязаны друг к другу так, чтобы следующим летом ты могла спокойно поступать в колледж. Такие сроки в стык – это очень сложно, я понимаю, моя дорогая, но если осталось написать всего пару глав…

– Я могу отправить вам все, что у меня на данный момент есть. Это поможет? Вы с Эллиотом сможете прочитать большую часть, и он начнет редактировать самое начало. А я, как только смогу, доделаю все остальное.

Она вздохнула. Знаменитый долгий, резкий и хриплый вздох Сьюзан Ван Бюрен.

– Полагаю, на настоящий момент такой вариант и правда немного снимает напряжение, но мне нужно позвонить Эллиоту. Попытаюсь выбить для тебя двухнедельную отсрочку. Это самое большее, на что я способна. Даже если писать концовку будет тяжело, Эллиот проработает ее вместе с тобой, и я тоже рада буду поучаствовать. Мы рядом, и мы готовы помочь тебе, чем сможем. Это наша работа. По возможности облегчать тебе труд, особенно в таких трагических обстоятельствах.

Я промямлила «спасибо» и продолжила бубнить какие-то бестолковые и путаные обещания. Теперь я даже не могу вспомнить, что именно я говорила, но, видимо, они каким-то волшебным образом подействовали, потому что по окончании звонка я отправила по электронной почте незаконченную рукопись и получила ответ от Эллиота, в котором он писал, что сочувствует по поводу того, что случилось с отцом, и ждет последние главы через две недели. Так что все устаканилось. Временно. Очень временно.

– Пап, – осторожно говорю я, стучась в дверь кабинета, – мы можем поговорить?

Я слышу рычание, что-то вроде «уггррх», и воспринимаю это как согласие.

– Я захожу, надеюсь, ты в приличном виде!

Я медленно приоткрываю дверь, прищурив глаза на случай, если придется увидеть что-то неподобающее. Но нет, папа просто сидит, облокотившись на подушки, во взятой в аренду кровати, полностью одетый в свободную рубашку и эластичные шорты, а поверх этого облачения располагаются его повязки для рук и внешний фиксатор.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– А как ты думаешь, Тисл?

Его холодный тон причиняет мне боль. Когда в жизни наступает черная полоса, он иногда бывает настоящим монстром. Отцовские попытки работать в службах обслуживания клиентов обычно оканчивались безуспешно, да и вообще его личным девизом всегда была фраза: «Клиент всегда не прав, а прав всегда я». Но со мной он никогда не был монстром. Никогда.

– Извини, – почти шепотом говорю я.

– Если этого вдруг не видно невооруженным глазом, я чувствую себя так, будто меня переехал товарный поезд длиной в пару километров. Зря я полез к этому водостоку. О чем я вообще думал? Это не дом, а катастрофа, не надо мне было вообще это в голову брать.

– Извини. Может быть, нам лучше поговорить позже?

Папа вздыхает.

– Прости. Врач отменил мне прием более эффективного обезболивающего. Миа говорит, что мне оно больше не нужно, но по ощущениям это далеко не так. И за то просто абсурдное по размеру жалованье, которое она получает прямо из моего кармана, от нее все-таки ожидаешь хотя бы минимального сочувствия. Мне наверняка уже стало бы намного лучше, если бы мы с тобой были здесь только вдвоем.

– Я тоже могу за тобой ухаживать, пап. Проси, если что-то понадобится. – Я глубоко вдыхаю и делаю шаг к его кровати. – Мы с тобой команда.

Папино лицо смягчается, по крайней мере слегка.

– Спасибо, моя милая. Я не собирался вымещать это все на тебе. Правда. Ты ни в чем не виновата. Просто… мне надо привыкнуть… к этому положению.

– Ты скоро поправишься. Это временно.

– Полного выздоровления они не гарантируют. Всевозможные боли, возможно, сохранятся. Не такой уж я и желторотый цыпленок уже.

– Но ведь и на стол ко Дню благодарения тебе пока рановато.

– Поразительное мастерство метафоры, – говорит папа и почти улыбается.

– Ха-ха. Так вот. К разговору о метафорах… Папа зажмуривается и тяжело вздыхает.

– Я знаю, к чему ты клонишь.

– Срок сдачи, пап. Рукопись должна быть сдана сегодня. Я вчера позвонила Сьюзан и добилась двухнедельной отсрочки, но что мне делать дальше?

– Две недели? – Он смеется без особой радости. – Это невозможно. У меня не просто руки сломаны и в повязках, но еще и голова трещит. У меня болит в тех местах, о которых я и представления никогда не имел. А концовка… Она должна быть идеальной. Совершенно безупречной. Сейчас я не способен ни на что безупречное. Даже на близкое к безупречному. Я даже не уверен, что смогу в данный момент создать что-то средне дерьмовое.

– Я помогу, – говорю я, подойдя настолько близко к кровати, чтобы аккуратно положить руку папе на плечо. Я боюсь нечаянно дотронуться до синяка и еще сильнее вывести его из себя. – Можем попробовать какой-то более-менее удобный угол наклона клавиатуры, чтобы ты мог печатать. Тебе же только пальцы нужны, так? Или попробуй надиктовывать текст мне, я знаю кучу авторов, которые именно так и работают…

– Тисл, нет. Мы подождем. Мы все сделаем как следует, когда я снова стану собой. Если для этого им придется сдвинуть срок, так что такого? Поклонники подождут. Это только подогреет их интерес.

– Ну, дальше сдвинуть срок нельзя… Сьюзан сказала, они уже все запланировали на следующее лето из-за того, что я поступаю в колледж. И еще она думает, что ожидание…

– Я так устал, Тисл. Мне нужно поспать. Как насчет того, что я сам позвоню Сьюзан, когда буду готов? Уверен, мы сможем выторговать срок, который нам подойдет. Можем отправить уже готовые главы, они довольно тщательно вылизаны, и…

– Я это уже сделала. Эллиот и Сьюзан уже получили рукопись. Но этого недостаточно. Ты не понимаешь, пап? То, что ты лишен возможности работать, не объясняет им, почему книгу нельзя закончить прямо сейчас. Не объясняет, почему я не могу над ней работать. Не ты. Я.

– Потому что ты заботишься обо мне. Я скажу им, что ты занята со мной по полной, и я в тебе нуждаюсь.

– Я уже рассказала про твою сиделку. Сьюзан порывалась кого-то сюда отправить. Она убеждена, что нет ни малейших причин, по которым я не допишу концовку вчерне, а потом мы ее как следует отредактируем. Пап, я напугана, и Сьюзан сказала, что…

– Тисл, – папа резко набирает воздуха в легкие, – прекрати. Сьюзан работает на нас, а не наоборот, и ее работа заключается в том, чтобы отстаивать наши интересы. А в наших интересах сейчас получить более длительную отсрочку. Я ценю то, что ты попросила о продлении срока, честно, но мы же оба знаем, что двух недель недостаточно. Мы это ей внушим, а дальше ее обязанность внушить то же самое «Зениту». Все будет в порядке.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

Папа молчит. А потом произносит:

– Я напишу концовку, которая сразит Сьюзан и Эллиота наповал…

Папа говорит это очень медленно, чрезвычайно отчетливо артикулируя, и каждое слово звучит громче и весомее.

– Но напишу я ее только тогда, когда буду готов и почувствую в себе силы. Иначе никак. Думаю, ты не до конца понимаешь, насколько велика ответственность, Тисл. Давление, доходящее до полного абсурда. На кону вся моя карьера. – На секунду он останавливается, но даже секунда длится вечность. – Наша карьера.

– Правда? – тихо говорю я, тоненькое, как перо, слово повисает в воздухе между нами.

Папа не слышит его или притворяется, что не слышит.

– Иди наслаждайся свободным временем. Читай книжки. Смотри телевизор. Общайся с Лиамом. Что угодно. Побудь нормальным подростком. Не нужно беспокоиться ни о каких заданиях. Попробуй начать делать зарядку, запишись на йогу, займись физкультурой. Сейчас еще только ноябрь, а ты уже так опережаешь график, и портфолио у тебя в любом случае просто блестящее. Я не сомневаюсь, что в июне миссис Эверли тебя аттестует с высокой оценкой. Просто… Прошу. Мне сейчас не вынести стресса, связанного со сроком сдачи. Отложим пока нашу книгу.

Я ничего не отвечаю. Вместо этого я выхожу из кабинета и закрываю за собой дверь. Мне некуда идти, не с кем встречаться, нечего делать. Я слышу, как Миа моет в кухне посуду (звук бегущей воды и звон стекла), и поворачиваюсь к лестнице. Я иду к себе в комнату и падаю на кровать.

И плачу. Потому что папа, может быть, и автор книг, но срок сдачи – мой, и я не знаю, что делать. Я не доверяю его решению… Но своего решения у меня просто нет.

Может быть, потому, что его вообще не существует.

* * *

Я вылезаю из-под одеяла только в три часа дня. На компьютере я нахожу отсканированную копию договора на «Девочку в потустороннем мире». Прищурившись, изучаю многостраничный документ, набранный таким мелким шрифтом, что его практически невозможно прочесть, и пытаюсь вникнуть в плотный юридический текст. «Опекун, действующий в интересах Автора, настоящим гарантирует Издателю, а также правопреемникам, лицензиатам и уполномоченным агентам Издателя, что: Автор является единственным и эксклюзивным Автором Произведения (-ний)…» И так далее. Договорные гарантии и гарантии возмещения ущерба, претензии сторон, пути разрешения споров, санкции. Все эти фразы сливаются в один запутанный клубок. Я читаю и перечитываю предложения по два, три, четыре раза. Я разглядываю подпись отца на последней странице. Отца, не мою.

Подробности я уже успела забыть: тогда через нас с папой проходило столько разных бумаг. Мне нужно было подавать документы на разрешение на работу, плюс мы оба лично подписали договоры с Сьюзан. Но все контракты с «Зенитом» подписывал папа, действуя от моего лица, потому что я несовершеннолетняя. Это папа давал гарантию, что я являюсь единственным автором, который будет соблюдать сроки сдачи рукописей.

Поэтому условия договора в случае чего нарушит тоже именно отец, но это не означает, что и мое будущее не будет разрушено. Люди будут помнить именно мое лицо.

Телефон пугает меня звонком. Я закрываю договор одним быстрым нажатием мышки. Не могу больше на него смотреть. И думать о нем тоже не могу. На экране высвечивается фотография Лиама. На ней он стоит на стадионном сиденье и ликует по окончании особенно эпичной игры команды «Филадельфия Филлис», на которую мы ходили вместе. Он машет руками так сильно, что на фото от них остаются только смазанные блики, он улыбается, и его глаза сияют, глядя на меня.

Я отключаю звук и отталкиваю от себя телефон. Но потом вспоминаю ту игру. Как Лиам затащил меня на соседнее с ним сиденье сразу после того, как я сделала этот снимок, как я мечтала каждой клеткой своего тела, чтобы он от счастья за любимую команду поцеловал меня прямо там, на стадионе. Я снова бросаю взгляд на свой телефон и почти в отчаянии нажимаю на экране кнопку «Принять».

– Привет, – тихо говорю я.

– Привет! Тисл! Я волновался, ты так и не ответила мне на утреннее сообщение.

– Да. Был… долгий день.

– Извини. У меня сейчас водное поло за городом, но, может быть, нам удастся встретиться вечером, после моего возвращения? Это будет поздно, но с утра мне нужно будет уехать. Завтра день рождения у папы, и мы проведем с ним выходные у бабули. Мне правда хотелось бы перед отъездом тебя увидеть.

– Да, конечно. Разумеется, – говорю я быстро, чтобы не успеть поменять решение. Увидеться с Лиамом (да с любым человеком кроме отца) – это, наверное, самое правильное, что можно сделать. В конце концов мне разрешили побыть нормальным подростком. Папа велел.

– Брось в окно мяч от пинг-понга, когда вернешься. Как в старые добрые времена.

– Правда? Снова мячик? Только я начал пользоваться входной дверью… Потому что, ну, не знаю, решил, что тебе захочется изменить кое-какие ритуалы. Теперь, когда мы… Ну, ты понимаешь. Я волновался, вдруг ты подумаешь, что я к этим изменениям несерьезно отношусь.

– Ли, я тебя умоляю. Меня хлебом не корми, дай пособлюдать какую-нибудь клевую старую традицию. Ты даже не представляешь, сколько счастья приносит мне стук мячика, бьющего о стекло.

– Представляю, потому что мне самому он приносит много счастья.

Мне мгновенно становится лучше.

Но стоит мне повесить трубку, как меня накрывает непреодолимое желание провести исследование в интернете. Какова судьба таких же мошенников, как мы с папой? Первое имя, которое всплывает в памяти, – это Брэндон Болл. Он издал книгу «Пролетая над Алабамой» как автобиографический роман, который позднее упрекнули в том, что он на самом деле «полухудожественный». За этим последовал настоящий шторм в СМИ. То, что он сделал, называется литературной подделкой. То есть текст, чье авторство приписывают вымышленному человеку, или в случае с текстами нехудожественными – текст о том, что не является правдой. Сердце подскакивает у меня в груди, потому что теплая, солнечная и совершенно счастливая на вид Тисл Тейт, которая улыбается своим поклонникам с каждой обложки, – это по большому счету не кто иной, как вымышленный автор.

Мне ничего не остается, как продолжить читать о Брэндоне Болле.

Его издатель поддерживал его, но совсем недолго – до тех пор, как стало понятно, что книга эта – вымышленная. Многое в ней не сходилось, героями были люди, которых никогда не существовало. Последовали официальные заявления для прессы, люди могли вернуть в магазин купленные ими экземпляры при предъявлении чеков. Я пытаюсь раскопать, что же случилось дальше, что Болл делал со своей жизнью после случившегося, но никаких упоминаний об этом в сети нет. Он полностью пропал из интернета. Канул в абсолютное небытие.

Следующая в списке Мэдлин Бингли. От ее истории по моей коже начинают бежать мурашки, все тело зудит под толстым оранжевым свитером (рекламная шмотка от издательства «Зенит»). Как и я, Мэдлин нашла своего литературного агента, когда была подростком. К тому моменту, как девушка перешла на второй курс в Йельском университете, она успела заключить с крупным издательством контракт на написание книги, поговаривают, что на сумму в полмиллиона долларов. Все шло превосходно: девушку превозносили в прессе как старательную студентку и привлекательную молодую писательницу, которую явно ждет успех, пока не вскрылось, что она занимается плагиатом, причем из разных источников. В ее адрес полетели обвинения, масла в огонь подливали несколько видных авторов, предъявлявших девушке претензии. Весь тираж ее книги был отозван и уничтожен. Йель сначала отправил ее в академический отпуск, а после и вовсе выгнал за порог. На этом ее следы теряются.

Что ж, по крайней мере, история про Мэриголд оригинальна.

Я захлопываю ноутбук. На сегодня мне точно хватит. Ни один из этих случаев не похож на наш, но мы тоже наврали агенту, редактору, издателю, поклонникам. Если уж на то пошло, нам, наверное, придется в новых изданиях делать официальные заявления, проясняющие, что настоящим автором книг является мой отец. Что я была не более чем музой. Что касается потенциального отзыва тиража… Неужели «Зенит» поступит так с книгой-бестселлером? Сколько же денег они потеряют… Мне даже представить сложно. Но поклонники могут затребовать возврат денег. Это, пожалуй, неизбежно.

Мне теперь так жарко, будто я печь, и жар исходит из каждой моей поры. Я стягиваю свитер через голову и бросаю его на пол. Мне просто необходимо чем-то заняться. Все равно чем. Но чем? Что, черт возьми, мне остается делать в этой ситуации, кроме как не попытаться самой написать концовку? Мне. Самой. Можно попробовать написать все так, как задумал папа, или подумать над идеальной концовкой, как я себе ее представляю. А что, если… Этот кусок истории… Что, если он будет моим? Единственный, но самый важный кусок во всей трилогии. Последнее слово. Самый финал.

Нужно просмотреть написанные папой главы и «проложить себе дорожку» к концовке. Но тогда для Мэриголд я все устрою идеальным образом, хотя нет, не идеальным, потому что это недостоверно. Нет, я тогда сделаю ее жизнь ровно такой, какой она должна быть. Прощай, мама! Прощай, Колтон! Здравствуй, нормальная жизнь в реальном мире, без мамы в нем гораздо печальнее, это правда, но это мир, в котором у нее по-прежнему есть папа, Иона и друзья. Это мир живых, а не мертвых.

На несколько секунд – великолепных, чудесных секунд – моя душа наполняется надеждой. Я почти начинаю верить в то, что это мне под силу. Я все время помогала отцу, наблюдала за тем, как он выстраивает эти книжки, по слову, по предложению. И ведь действительно в природе существуют писатели-подростки, и я сомневаюсь, что все они липовые, как я. Так что нельзя сказать, что это совсем уж невозможно: сочинять хотя бы наполовину удачные предложения человеку моего возраста.

Но этот воображаемый мыльный пузырь довольно быстро лопается. Даже если мне удастся убедить папу, я совсем не писатель. Я никогда не писала ничего, помимо эссе отцу на проверку, мы вкладывали их в мое портфолио. К тому же у меня точно не получится сделать переход между папиным куском и моей концовкой незаметным. Сьюзан и Эллиот точно заметят, что стиль письма изменился. Конечно, заметят. И фанаты тоже.

Хотя, может быть, мне стоит хотя бы начать. Слепить генеральную линию, а потом помочь отцу написать сами предложения и абзацы, чтобы успеть к новому сроку сдачи. И, разумеется, надо убедить его согласиться с моей концовкой.

Я снова открываю ноутбук, вхожу в почту и нахожу последнее письмо Оливера. Пятьдесят баксов за коротенький анонс того, что ждет нас в третьей книге.

Можно дать Оливеру и Эмме почитать то, что у нас уже есть, а потом выудить из них, как, по их мнению, мне лучше построить финальные сцены. Эмма – верная поклонница, которая знает всех героев и весь мир трилогии не хуже меня; из Оливера же, без сомнений, получится прекрасный критик. Я могу сказать, что меня парализовало от идеи закончить эту книгу идеальным образом, что они нужны мне как чрезвычайно важные и тайные консультанты. Пока я раздумываю, хорошие ли идеи пришли мне в голову (обдумывание конечных сцен, вовлечение в процесс Оливера и Эммы), во «Входящих» всплывает новое сообщение.

«Привет, Тисл.

Ладно, наверное, не стоило пытаться тебя подкупить в последнем имейле. Может быть, это не в твоем стиле. Обещаю, что мы с Эм будем впредь очень терпеливы и ни за что не станем спрашивать о последней книге, если только ты сама не захочешь о ней поговорить. Итак… Тогда конец связи? Пиши, если захочешь когда-нибудь поговорить, о Мэриголд или о чем угодно еще: о существовании других вселенных, правдоподобии реинкарнации, необходимости формулы корней квадратного уравнения. Так, наверное, скучно находиться на домашнем обучении. А может быть, и нет, ведь ты же автор интернациональных бестселлеров с горой поклонников. Пиши, когда захочешь. Хорошо? О.».

Несколько минут смотрю на текст письма невидящим взглядом, надеясь, что слова каким-нибудь магическим образом сами обретут смысл. Оливер что… флиртует со мной? Приглашает на свидание? Или он просто проявляет дружелюбие в надежде на диалог, и все это ради Эммы?

Мозг слишком устал, чтобы докапываться до смысла. Я ничего не ела с самого утра, когда проглотила на завтрак овсянку, и те силы, которые дала моему организму овсянка, уже закончились. Но и аппетита у меня при этом нет. Разве что… Я открываю ящик стола – и да, пожалуйста, она все еще там, ждет подходящего момента. Заначка темного шоколада, оставшаяся со времен моего тура по стране. Для того чтобы есть шоколад, не обязательно быть голодной.

Я разворачиваю одну плитку и неаккуратно откусываю большой кусок, падая на кровать. Вкус шоколада согревает мне горло. До прихода Лиама домой еще несколько часов. Пустые часы. Не могу больше думать о Мэриголд, поэтому я протягиваю руку к стопке сигнальных копий новых книг, лежащей на моей прикроватной тумбочке. Я пробегаю пальцами по корешкам и выбираю книгу с мозаичной радугой на обложке. Автор мне неизвестен. Я начинаю читать, не обращая внимания на аннотацию на тыльной стороне обложки. Мне все равно, о чем она. Важно только то, что действие происходит где-то подальше отсюда, от моей грустной маленькой спаленки в Филадельфии.

Потому что мне прямо сейчас нужен чей-то еще мир. Любой мир, любая жизнь, только не моя.

Десять

Иногда Мэриголд очень легко забывала. Забыть, что другие ребята, которых она встретила здесь, в небоскребе, были мертвы, так легко. Особенно после того, как она в первый раз обняла Колтона.

От объятий они перешли к тому, что стали держаться за руки, а потом настал и этот момент: Колтон притянул ее к себе, его глаза были прикрыты, губы же, напротив, приоткрылись для поцелуя.

«Нельзя этого делать, – думала она, и сердце грохотало у нее в груди. – Нельзя его целовать. Колтон мертв. Мертв. Как и моя мама. Которую я до сих пор не нашла, но найду. И она мне поможет все решить, с мамой все станет проще, мама все прояснит, как всегда делала это раньше».

Ничего из этого Мэриголд не сказала вслух, но и шага назад она тоже не сделала. Не отстранилась, когда губы Колтона прижались к ее губам, а руки обвили ее талию. Сейчас. Она только что пересекла черту. Это была точка невозврата. Один момент, который все изменил. Она закрыла глаза и вдохнула сладкий воздух потустороннего мира. И ответила на его поцелуй.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 1: «ДЕВОЧКА В ПОТУСТОРОННЕМ МИРЕ»

Я жду, пока Миа закроет дверь в кабинет и протопает в своих белых теннисных туфлях обратно в комнату, и только потом спускаюсь, чтобы пожелать папе спокойной ночи. Кажется, так правильно, хотя видеть его – не самая верхняя позиция в списке того, чем я хочу заняться этим вечером.

– Пап? – Я медленно приоткрываю дверь.

– Привет, Тиса, – тихо отзывается он.

Когда я вхожу в комнату, я вижу, что глаза его закрыты и брови немного нахмурены.

– Прости. Не хотела тебя будить.

– Нет, все в порядке. Я только что проснулся и все еще немного заторможен. – Он открывает глаза, но продолжает хмуриться. – Слишком много сна – это, по-моему, не всегда хорошо. Но именно этим я хочу в данный момент заниматься.

– Я просто хотела пожелать тебе спокойной ночи.

– Спасибо, милая.

Папа замолкает и отводит взгляд, и я уже собираюсь наклониться и быстро поцеловать его в щеку, когда он вдруг продолжает:

– В общем, я сегодня днем пытался сесть за книгу, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет, и, в первую очередь, проверить, как у меня будет получаться печатать, но с этими повязками так неудобно, я абсолютно скован в движениях. Потом я попробовал надиктовывать текст, воспользовавшись помощью Мии. Это было просто отвратительно, Тисл. Но я попытался ради тебя. Я хотел попробовать, потому что знаю, как ты переживаешь. Но… нет. Ничего не вышло. Ни единого приличного слова. Полный провал.

– Ой.

Папа пытался писать ради меня. Пытался, но это не сработало.

– Все будет хорошо, – говорит он, снова поворачиваясь ко мне. – Нам обоим нужно время на отдых. Я слишком усердно тружусь. Да и ты тоже. Но я в конце концов поправлюсь. Мы все решим. Иди спать.

Я молча киваю, хотя и не согласна с его словами.

* * *

Услышав звук подъехавшей к дому Лиама машины, я решаю не ждать стука мяча в мое стекло.

Я натягиваю свитер прямо поверх пижамы, беру пару мячиков для пинг-понга и выхожу в коридор. Из-под двери папиной прежней комнаты (в которой теперь ночует Миа) выбивается свет, и я изо всех сил стараюсь не скрипеть половицами. Не то чтобы мне было очень страшно, что она поймает меня с поличным в момент ухода из дома в такой час. Она здесь для того, чтобы заботиться об отце, а не за мной следить. Мы едва перекидываемся парой фраз. Не потому, что я имею что-то против нее, а потому, что я лучше буду сидеть, запершись, в своей комнате, чем поддерживать светские беседы с незнакомкой, которая теперь ест в моей кухне, моется в одной ванной со мной и спит у меня за стенкой. Это всего лишь еще один фактор, который вносит хаос в мою обычно такую упорядоченную и предсказуемую жизнь.

Мне внезапно становится стыдно, что я вот так ее игнорирую. Наверное, ей тоже сложно выполнять свою работу, ведь она ставит перед Мией новые, постоянно меняющиеся задачи. Завтра заведу с ней разговор за завтраком. Обменяюсь парой любезностей, а не побегу к себе в комнату с тарелкой овсянки в руках, как сделала это сегодня.

А пока я неслышно крадусь по ступенькам, затем мимо папиного кабинета – и в кухню. Где-то под столом вздрагивает Люси, она храпит и дрыгает ногами во сне. Она тоже обеспокоена тем, что ей приходится спать не на своем месте. Я приседаю и провожу рукой ей по ушкам. Она не просыпается, но, кажется, сон ее становится спокойнее, ноги замирают, и дыхание выравнивается.

В саду холодно, и, когда я выхожу в ноябрьскую ночь, легкие обдает едва ли не морозом. Я двигаюсь быстро, подталкиваю стол для пикника ближе к кирпичной стене. Со стороны Лиама очень удачно у стены прямо в этом месте стоит деревянная скамья, которой можно воспользоваться как ступенькой. Я перелезаю через стену, наступаю на скамейку и спрыгиваю на землю. В комнате Лиама зажжен свет, и я уже собираюсь бросить в окно мячик для пинг-понга, когда он сам появляется у задней двери.

– А ты сегодня нетерпелива, а? – говорит он и улыбается, выходя во двор. – Мы припозднились, прости. Даже родители не дождались окончания матча.

Я не отвечаю. Вместо этого я бросаю мячики на землю, делаю шаг к нему навстречу, дотрагиваюсь до его теплой щеки холодными пальцами и притягиваю к себе, чтобы поцеловать. Он нужен мне. Именно он. Связь с реальностью. Он единственное в моей жизни, на что я сейчас могу положиться. Единственное, что имеет какой-то смысл.

Он отстраняется, но я прижимаюсь к нему еще сильнее, еще крепче обнимаю его.

– Хочешь зайти в дом? – говорит он, трогая губами мой лоб.

Я чувствую, что он улыбается, для этого мне не обязательно поднимать взгляд.

– Здесь слишком холодно.

Я киваю и позволяю ему за руку увести меня в дом, через кухню и вниз по лестнице, в подвал. Здесь находится вторая гостиная, которая фактически принадлежит Лиаму: огромный телевизор с плоским экраном на специальной тумбе, кикер и бар (хотя его родители хранят в нем только содовую и холодный чай). Я почти уверена, что его школьные товарищи приносят сюда пиво, когда пользуются подвалом в качестве места встреч по выходным. Но мы с Лиамом об этом не часто разговариваем. Он пару раз меня приглашал на такие посиделки, но я почти всегда находила отговорку, чтобы не ходить. Он совсем другой в кругу школьных друзей: пьет лагер[4], болтает об успехах команд «Филадельфия Филлис» или «Иглз», гогочет над грубыми шутками, перемывает косточки людям,  которые мне незнакомы. Больше всего я люблю, когда мы проводим время, как сейчас: только я и он.

Но теперь мы с Лиамом встречаемся. Надо начать хотя бы иногда появляться в его компании. Прикладывать усилия к тому, чтобы познакомиться с его друзьями.

Мы валимся на диван, все еще не размыкая объятий. Он смотрит на меня с любопытством, хмурит темные брови, но я не хочу разговаривать. Я хочу просто целовать его, чувствовать тепло его рук, знать, что эта часть моей жизни в полном порядке. Чувства, а не размышления. Просто жизнь без всей наносной шелухи. Я целую Лиама и обнимаю его за шею.

– Тисл, – говорит он, отодвигаясь. – Ты… в порядке?

– Конечно, – отвечаю я и тут же пытаюсь продлить поцелуй, чтобы слова исчезли, но он останавливает меня.

– Не пойми меня неправильно. Мне нравится этот новый активный этап. Но это все не очень на тебя похоже.

– Я расстроена, – говорю я и отворачиваюсь, чтобы избежать его слишком серьезного взгляда. – Кроме тебя абсолютно все в моей жизни превратилось в катастрофу. Даже папа не смог бы придумать такой драмы в «Лимонадных небесах». Мы пропустили срок сдачи, я выпросила новый, но не могу заставить его понять, что новый срок уже нельзя не соблюсти. Этого просто нельзя делать, когда столько всего стоит на кону. Буквально все: книга, наше будущее, благополучие отца. Мне совсем некому помочь, так что прошу тебя, просто позволь мне забыться, по крайней мере ненадолго. Просто поцелуй меня.

Шея, которую я обнимаю, напряжена.

– Неправда, что тебе некому помочь.

– Я неправильно выразилась. Я знаю, что у меня есть ты, ты важная часть жизни, но все, что связано с книгой, – это на моей совести.

– Я могу тебе и с книгой помочь.

Я мотаю головой, размышляя, не стоит ли объяснить Лиаму подробности контракта, реальные юридические последствия, мое решение самой продумать концовку, но он продолжает:

– Как бы я хотел, чтобы твой отец вообще всего этого не затевал.

– Понимаю тебя, – отвечаю я. – Я бы тоже этого хотела.

– И еще я хотел бы, чтобы ты не соглашалась на все это вранье. Все это ударит по тебе, и что потом?

– В том-то и дело, Лиам. Этого допустить нельзя. И у меня нет никакого выбора.

– Никакого?

– Перестань. Ты мне совсем не помогаешь. – Я слезаю с его колен и отползаю на край дивана. – Именно поэтому я не хотела с тобой об этом разговаривать. Ты эту трилогию презираешь, а я пошла на обман в первую очередь для того, чтобы помочь отцу, сделать его счастливым.

– Ну, как-то нечестно, что вы оба всегда в первую очередь делаете выбор в пользу его счастья, а не твоего.

Мы оба замолкаем, и тогда я начинаю осознавать, что Лиам просто меня не понимает. У него есть оба родителя, они счастливы, здоровы, живы. Бабушки, дедушки, дяди, тети, двоюродные браться и сестры. Моя последняя бабушка, мама отца, умерла в доме престарелых, когда мне было шесть. И мама, и папа были единственными детьми у своих родителей.

Папа – это вся моя семья. Да, крошечная и жалкая, но какая есть.

– Я хочу, чтобы тебе стало легче, – наконец говорит Лиам. – Ты мне дорога, Тисл. Очень-очень дорога.

Может быть, фраза «Я люблю тебя» и пробила бы маленькую брешь в моей броне. Но он ее не произносит. А может быть, само это слово ничего не значит, потому что ситуация внезапно проясняется. Правда ослепляет меня. Однако я не знаю, как ее произнести. Не знаю, как предложить ему временную передышку, пока все проблемы не решатся, потому что сейчас Лиам так все усложняет. Вместо этого я хватаю пульт и включаю телевизор.

Я снова уютно устраиваюсь возле него и позволяю себе хотя бы эту радость: ночь, когда мы притворимся, что все хорошо, что у нас с ним все хорошо.

* * *

За завтраком мы с Мией разговариваем. Я узнаю ее чуть лучше: в Филадельфии она недавно, раньше вместе с семьей своей сестры жила примерно в двадцати минутах от города. Кажется, она рада, что живет с нами, этого я не очень ожидала, особенно если принять во внимание, насколько мы, оба Тейта, оказались нерадушными хозяевами.

Потом я возвращаюсь к себе в комнату и решаю написать Оливеру. Сначала я себя останавливаю: из общения с ним и Эммой не выйдет ничего хорошего, но ведь, если я попытаюсь придумать финальные главы сама, мне действительно понадобится их помощь.

«Привет, Оливер. Нет, в подкупы я и правда не верю. Но мне дико надоело сидеть, как отшельнице, дома и каждый день пытаться закончить книгу, официальный срок сдачи которой уже прошел. Папа сейчас (почти) в порядке, но недавно с ним случился несчастный случай, так что дома все не очень спокойно. Поэтому мой ответ: да. В одиночестве я застряла. И в сочинении концовки мне может помочь откровенный разговор не с одним, а сразу с двумя суперфанатами Мэриголд. (Я тебя в этот список включаю, даже не пытайся сопротивляться. Только самые настоящие закоренелые суперфанаты могут пойти на подкуп.) Так что, может быть, мы могли бы потусоваться как-нибудь втроем и заняться мозговым штурмом? Если Эмма, конечно, готова. Мне подойдет любое место, кроме моего дома. Но если вы заняты, ничего страшного. Просто дайте мне знать. Идет? Тисл».

Я вынуждена сделать над собой усилие, чтобы отойти от стола и перестать обновлять страницу в ожидании ответа. Я сажусь на кровать и пытаюсь припомнить какие-то другие хобби, которые меня увлекали, веселили, наполняли интересом к жизни. На самом деле, должно же быть что-то кроме чтения, имитации писательства, просмотра телевизора и общения с отцом и Лиамом. Есть мой сад, но сейчас слишком холодно. И иногда я слушаю музыку, так?

Как это печально. Как плачевно.

Оживает телефон: сообщение от Лиама. Я чувствую укол совести, вспомнив про только что написанное письмо, хотя в действительности я ничего такого не сделала. Я предложила встретиться Оливеру и Эмме.

Открываю сообщение. «Думаю о тебе все утро. Мне очень стыдно, что я вчера так на тебя давил. Больше никаких разговоров о Мэриголд. Клянусь. Я знаю, что все весьма ужасно, и хочу быть для тебя тем немногим, что НЕ ужасно».

Несколько минут я смотрю на сообщение. И снова сигнал входящего сообщения, и я читаю: «Жаль, что я уеду на выходные. Хотелось бы пригласить тебя на настоящее свидание».

Короткая пауза и третье сообщение: «В следующие выходные – что захочешь. Обещаю». Такой поворот событий должен бы меня приободрить: Лиам признает, что был не прав, клянется быть тем самым светлым лучиком в моей жизни, в котором я так сильно нуждаюсь. Он больше не будет поднимать тему Мэриголд. Но вчера я почувствовала такую уверенность. Уверенность в том, что нам нужно взять паузу, пока вся эта ситуация с книжкой не разрешится.

Я медлю еще несколько минут и набираю ответ: «Не волнуйся. Веселись в деревне с папой и бабулей! Целую, обнимаю». Туманно, ни к чему не обязывает. Может быть, несколько дней разлуки пойдут нам на пользу.

Я подхожу к столу и обновляю страницу своей почты. Ответ от Оливера.

«Тисл! Сочувствую по поводу твоего папы. Надеюсь, с ним все хорошо. И очень жаль, что ты ощущаешь себя одинокой. Как бы рад (хоть мне и жаль), что даже такой обалденно знаменитый писатель иногда впадает в уныние, как и все мы, обычные людишки. Хочешь, встретимся в четыре в «Грампи Лу» на улице Пайн? О.».

Я отвечаю «да»: в четыре часа будет отлично, хотя сейчас выходной, и я нарушу собственный план – поработать над книжкой.

Несколько раз переодевшись перед зеркалом, я останавливаюсь на старых черных джинсах и черном пушистом свитере. Мне кажется, это вполне приемлемо для обычной встречи, чтобы попить кофе, не подразумевающей ничего романтического. Куда лучше, чем два гастрольных платья, которые я сначала примерила. Только вот Оливер наверняка тоже будет весь в черном, а мне не хотелось бы, чтобы другие посетители кафе приняли нас за парочку готов. Я набрасываю на шею голубой шарф – и ситуация улучшается.

Я прохожу мимо папиной комнаты, которую сейчас занимает Миа, и впервые с той ночи вспоминаю про красную металлическую коробку. Фотографии, письма, последнее, что осталось от мамы. Теперь папа не стоит на страже. Не хочу, чтобы Миа застала меня в момент вторжения в ее личное пространство, но, когда она в следующий раз выйдет из дома…

Я накидываю куртку и выкрикиваю, что пойду попью кофе и погуляю. Ожиданием ответа я себя не утруждаю. Выйдя на крыльцо, я поворачиваюсь в сторону, противоположную дому Лиама.

На улице я замечаю миссис Риззо. В своем вечном халате она проверяет почтовый ящик, и, проходя, я морально готовлюсь к лекции с ее стороны. Но вместо лекции слышу:

– Как дела у твоего папы?

– Хорошо, – вру я и смотрю на носки своих ботинок. – Ну, то есть не очень хорошо. Он в довольно плохой форме. И тяжелый период будет длиться несколько месяцев.

– Но вам же кто-то помогает, да? Я видела, как на заднем крыльце курит женщина. Просто отвратительно. Нужно сказать ей, что это неприемлемо, ведь она заботится о больном! – Миссис Риззо поднимает узловатый кулак, прищуривается и смотрит на меня своими карими глазами, похожими на бусинки, увеличенные до тревожных масштабов толстыми стеклами очков. – А вы, юная леди, даже не думайте о курении. Если замечу, можешь быть уверена, я немедленно пойду прямо к твоему отцу и выдам тебя.

– Не буду, – говорю я, сдерживая улыбку. – Обещаю.

– Н-ну ладно.

Миссис Риззо замолкает и пробегается рукой по коротко остриженным волосам, которые на фоне ее темно-коричневой кожи выглядят как серебряные. Я киваю на прощание, предполагая, что она закончила беседу со мной, но она вдруг говорит:

– Заходи, если что-то будет нужно. Хорошо? Я завтра напеку твоему папе печенья. Радужная глазурь, чистый эксклюзив.

Остаток пути я улыбаюсь. Улыбаюсь благодаря миссис Риззо! Без доли сарказма! Никогда бы не подумала, что этот день настанет. Не буду больше шутить по поводу ее вкусного печенья и называть его «птичьим пометом».

Войдя в кафе под тихий звон колокольчиков на двери, я оглядываюсь. Единственный посетитель кроме меня – это парень, с виду студент, в ярких фиолетовых наушниках фирмы «Битс». Он чем-то очень увлечен, полностью ушел в свой айпад.

Потенциальных поклонников Мэриголд тут явно нет. Я заказываю микс из кофе мокко и капучино и едва успеваю сделать первый глоток, как в кафе входит Оливер. Я ставлю чашку на стол и машу ему рукой, ожидая, что сейчас вслед за ним появится и Эмма. Дверь закрывается. Эммы с ним нет.

Мой желудок в панике завязывается узлом, восхитительная пенка от капучино мгновенно свертывается. Эмма была жизненно важным компонентом, который делал эту встречу совершенно нормальным событием. Компонентом необходимым, на самом деле, потому что она настоящий кладезь проницательных наблюдений по поводу «Лимонадных небес». Это должна была быть рабочая встреча, а не свидание один на один с Оливером.

– А где Эмма? – быстро спрашиваю я, когда Оливер подходит к моему столику. И только потом вспоминаю, что нужно сказать: – Привет! Рада тебя видеть.

– Я тоже хотел, чтобы она тут была, но днем она почувствовала себя хуже. Надеюсь, ничего, что я пришел один. – Он встряхивает головой и садится напротив меня, внимательно разглядывая завитки на пенке моего капучино. – Полный отстой – видеть, что ей приходится переживать. Иногда я испытываю чувство вины за то, что я такой здоровый.

– Уверена, она тебя в этом не винит, – тихо говорю я.

– Знаю. Но все равно отстой. Она когда-то была самым счастливым ребенком на свете. Могла есть все что угодно. Газировку, пиццу, бургеры, торт ко дню рождения. Теперь я уже с трудом запоминаю, что ей можно есть, а чего нельзя. Кажется, что список того, чего нельзя, каждую неделю только растет.

Какое-то время мы молчим. Я хочу сказать что-нибудь утешительное, но все, что приходит мне в голову, кажется слишком бесстрастным и искусственным.

– Прости, – наконец говорит он и пытается улыбнуться. – Нехило так я начал. Вроде бы даже не поздоровался, если так подумать. Так что привет, Тисл! Я рад тебя снова видеть. Хотя ты и не хочешь принять мою взятку.

– А я как раз собиралась предложить тебе краткий анонс, если ты оплатишь мой капучино, но с оплатой я тебя опередила, так что сделка не состоится.

Он поднимает бровь, глядя на меня, и улыбается во весь рот, а потом вскакивает с места и идет к стойке. Я притворяюсь, что разглядываю что-то жутко интересное за окном, чтобы откровенно не пялиться на него.

Как я и думала, Оливер сегодня весь в черном. Выцветшие черные джинсы в обтяжку, заношенная толстовка, футболка с чем-то вроде серебристого демона-осьминога на груди. Черный цвет одежды не заставляет его выглядеть серьезным, мрачным или одержимым смертью, а, наоборот, делает его самого ярче. Эта его кожа, которая, наверное, обгорает на солнце за пять минут, большие зеленые глаза и белоснежные зубы. Теперь я вижу, что они немного неровные, когда он замечает, что я бросаю взгляды в направлении стойки, и начинает улыбаться. Потом он подходит обратно к столу и протягивает мне печенье с шоколадной крошкой в диаметре почти такого же размера, как моя голова.

– Как насчет вот этой штуковины в обмен на тизер? Не хочу показаться навязчивым, но оно стоит на 25 центов дороже, чем твой капучино. А это означает, что я дарю тебе лишний квортер[5]. Просто намекаю. Квортеры сейчас на вес золота: можно спокойно ездить на машине и не думать о том, что потом скармливать аппаратам для оплаты парковки.

– Необходимость машины в мегаполисе сильно преувеличена. У нас вот лично ее нет уже много лет, с самого моего детства. – Я замолкаю и меняю тему. – Кстати, печенье выглядит просто потрясающе. Говорю это как истинный гурман во всем, что касается шоколада и печенья.

– Рад, что одобряешь, – говорит Оливер и усаживается в кресло. – Так ты хотела устроить мозговой штурм по поводу концовки трилогии?

– Да. Но без Эммы как-то это неправильно.

– Ладно, справедливое замечание, но у меня к тебе вопрос. А потусторонний мир, по-твоему, – это рай? Потому что я лично думаю совершенно иначе. Во-первых, там не ощущается присутствие Бога. Нет никакого высшего существа. А еще там полно каких-то мрачных придурков, которые, если уж на то пошло, явно кончили бы в объятых пламенем ямах. И не так уж это место безоблачно и похоже на рай. – Он замолкает и хмурит веснушчатый лоб. – Все ли я правильно понимаю?

Я отламываю кусочек печенья и макаю его в кружку.

– Это место – то, чем ты хочешь его видеть.

Оливер складывает руки на груди и прищуривается.

– Похоже на наспех склеенный ответ в интервью какому-нибудь недоделанному блогеру. Мне нужна реальная информация. То, что скрывается за кулисами.

Я проглатываю печенье и делаю еще один глоток капучино.

– Честно говоря… – начинаю я. Честно говоря. Ну да. Я же как раз именно такая. Честная. Я начинаю фразу снова, неотрывно глядя на печенье. – Точного ответа у меня нет. Меня не воспитывали в вере в Бога или в вере во что-то, кроме непосредственно находящегося здесь и сейчас. Но поскольку моей мамы нет рядом… Мне, наверное, все же хочется во что-то верить, понимаешь? Хочется верить, что частичка маминой души все еще существует, что она исчезла не навсегда. Хотя вот мысль о привидениях всегда меня выводила из себя.

– Понимаю. Привидения – это жесть. Не потому, что они могут причинить тебе боль или схватить, ничего подобного. Но представь только, каково это: навсегда быть привязанным к одному месту. Без возможности выйти за его пределы. Если бы мне дали право выбора, я бы лучше навсегда исчез без следа.

– И я тоже. – Я отвечаю на его проницательный взгляд. – Поэтому я попыталась придумать место, достаточно отдаленное от нашего мира, но чтобы при этом к нему был доступ. Мне нравится представлять, что где-то там находится и моя мама. Знакомится с новыми людьми, строит совершенно новую жизнь.

Именно поэтому я написала историю для отца. Поэтому началась вся эта история. Я просто отчаянно притворялась, что для мамы не все еще кончено.

– Вообще не сомневаюсь, что твоя мама сейчас именно в таком месте. Режется в картишки с моей няней и надеется на то, что не увидит тебя рядом еще как минимум лет семьдесят.

Я улыбаюсь. Милая картинка, хотя я лично не думаю, что это возможно. Желание верить и собственно вера – это вещи очень разные.

– Представить себе не можешь, какое дикое количество фанатских писем я получаю, в которых меня спрашивают, все ли в этих книгах правда, – говорю я, меняя тему. – Спрашивают, не наткнулась ли я на самом деле на тайную тропу в другое измерение и не назвала ли все это художественной прозой, чтобы сохранить правду в тайне.

– Да уж, придется мне купить тебе что-то посерьезнее печенья, чтобы выбить из тебя такого рода правду.

Я смеюсь и отвечаю:

– Послушай, если бы я обнаружила нечто настолько секретное, никакой подкуп не заставил бы меня поделиться этой тайной. Во что бы превратилась наша жизнь, если бы все подряд могли ходить в загробный мир и беспрепятственно возвращаться обратно? Была бы страшная путаница. Нет уж, спасибо.

– Принимается, – говорит он и тянется за большим куском печенья. – Кстати, как там твой отец? Ты написала, что произошел несчастный случай.

Я рассказываю Оливеру про его падение с лестницы, больницу, выздоровление. Объясняю момент с продлением срока сдачи и то, что в данный момент просто невозможно написать что-либо приличное. И именно поэтому я надеялась, что они с Эммой смогут мне помочь.

В пять часов бариста говорит, что кафе закрывается, и выпихивает нас на улицу.

– Но ты даже ни одного тизера мне не предложила! – говорит Оливер, поворачиваясь ко мне, когда мы выходим на тротуар. – А ну, выплевывай печенье!

– Тебе потребуется терпение, – отвечаю я с игривой интонацией, которая обычно совсем мне не свойственна. – Я отправлю тебе все, что до сих пор написала. Наивысшая форма тизера. И, может быть, мы сможем увидеться завтра с тобой и Эммой и провести-таки мозговой штурм?

Оливер улыбается мне в ответ.

– По рукам.

Одиннадцать

Пятнадцатилетняя Мэриголд Мэйби никогда еще не праздновала чей-то день рождения на кладбище. Это была идея Ионы – сходить в тот день на могилу Колтона. В конце концов, близнецы должны быть рядом в день своего шестнадцатилетия. Хотя до праздничного настроения было далеко.

– Я предложил маме поехать вместе, – сказал Иона, – но она расплакалась. Потом я решил попросить тебя взять меня с собой в потусторонний мир, чтобы я мог встретиться с Колтом, но, если что-то пойдет не так, мама…

– Я схожу с тобой на могилу к Колтону, – отозвалась Мэриголд.

Стоял прохладный и солнечный осенний день, и Мэриголд ни на шаг не отставала от Ионы, когда они шли по кладбищу. Исторические памятники, красивые виды города – Мэриголд едва не забыла, где находится. Но потом Иона остановился, и девушка увидела надгробную плиту с датами рождения и смерти и словами: «Колтон Джонс. Любимый сын и брат».

«Я целовала тебя, – думала Мэриголд. – Я с тобой целовалась».

Мэриголд почувствовала, что ее сейчас вырвет, потом хотела заорать или голыми руками начать раскапывать могилу, чтобы обнаружить двумя метрами ниже под землей пустой гроб и убедиться, что Колтон жив. Но она почувствовала, что Иона взял ее руку в свою и его теплые пальцы сжимают ей запястье.

– Я так рад, что ты пришла сюда со мной, – прошептал он.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

На следующий день я иду к Флиннам в гости. Их дом располагается примерно в получасе ходьбы от моего. Эмма и Оливер еще не успели ознакомиться с рукописью, но никто из нас, кажется, не против этого моего скорее дружеского визита.

Их дом – настоящая зона стихийных бедствий, но весьма милая, потому что их мама, Шиван, художница, и по всему первому этажу у нее расставлены мольберты с картинами разной степени завершенности, разложены палитры, кисти и испачканные краской тряпочки. Когда я впервые ее вижу, она смешивает разные оттенки синего и зеленого, и через всю щеку по ее лицу тянется след от белой краски. Оливер выходит из комнаты, чтобы ответить на звонок, Эмма ныряет в ванную, и я внезапно оказываюсь с Шиван один на один. Она спрашивает, правда ли мне нравится быть профессиональным писателем (вообще кем угодно профессиональным) в семнадцать лет.

– Это просто взрывает мне мозг! Я люблю своих детей, считаю их большими умницами, ты пойми меня правильно, но я радуюсь, когда за важную контрольную они получают четверку. По мне так это очень даже неплохо. Вы все еще дети. У вас вся жизнь впереди, успеете еще достичь всего, чего захотите.

Однако она тепло улыбается мне, и я признаюсь, что не так уж счастлива, как многим могло бы показаться, а потом каким-то образом перехожу к разговору о том, как тяжело проживать каждый миг своей жизни без мамы.

Мистер Флинн, веснушчатый, светлокожий и рыжеволосый мужчина, Оливер во взрослом теле, тоже дома. После нашего разговора с Шиван он готовит нам горячий шоколад со взбитыми вручную сливками.

В понедельник Оливер занят на каком-то семинаре, но я снова захожу к ним во вторник, когда он возвращается из школы. Эмма тоже дома, на этой неделе она из-за самочувствия не ходила в школу, но как же она довольна, что проводит время с нами и обсуждает Мэриголд. В понедельник вечером они оба уже успевают дочитать рукопись, и почти все наше время уходит на их восторги по поводу того, что им страшно понравилось в новой книге: счастливые и сентиментальные разговоры Мэриголд с мамой; ее погружение в мамину новую жизнь в потустороннем мире; развивающееся чувство Мэриголд к Ионе, неудачные попытки рассказать Колтону правду о том, что происходит между ней и его братом, медленно нарастающее любовное напряжение в обоих мирах, в которых девушка обитает; новость о том, что старый дом скоро снесут, а вместе с ним пропадет и портал; высокие ставки, смутные очертания грядущих решений.

К счастью, мой стыд они принимают за скромность.

Я активно избегала всех остальных дел. В воскресенье Лиам вернулся от бабушки поздно вечером, а потом я говорила ему, что плохо себя чувствую, когда он два вечера подряд звонил и предлагал встретиться. Хорошо еще, что сейчас идут соревнования по водному поло и Лиам слишком занят, чтобы более активно настаивать на нашем общении. Ложь проскочила сама по себе, и я не успела ее поймать. Но мне нужно больше времени, чтобы понять, что я чувствую по отношению к нему. С отцом я тоже едва ли перекинулась парой слов. Теперь он ест в своей комнате, и вчера я даже спокойной ночи ему не пожелала после того, как он накинулся на меня из-за того, что в понедельник я слишком шумно вошла к нему в комнату, а ведь на мне были самые мягкие из моих тапочек.

В среду мы с Эммой и Оливером удаляемся в подвал, единственное место в доме, где не пахнет краской. Судя по всему, они делят это пространство между собой поровну: на стенах забитые книжные полки перемежаются постерами музыкальных команд, темными, старомодными, совершенно мне чуждыми. Здесь же стоит стол, на котором опять же навалены книги, тумба с массивным телевизором, который, кажется, едва ли не одного возраста со мной (на тумбе тоже стопки книг), и потрепанная барабанная установка в противоположном углу. В центре этого хаоса красивый диван, обитый бархатом глубокого зеленого цвета, и маленький диванчик на двоих из того же гарнитура. Они смотрятся как мебель из другого века и утопают в атласных подушечках и вышитых крестиком накидках.

Я уселась на диван и закинула голые ноги на кофейный столик. В руке моей дымится кружка с наем. В подвале тепло и уютно, за моей спиной шипит и щелкает старый радиатор. Эмма и Оливер обсуждают серию «Игры престолов», которую посмотрели накануне. Они делают это тайно, здесь, в своем логове, потому что Шиван считает Эмму слишком юной и чистой сердцем, чтобы смотреть этот сериал. Я отключаюсь, их разговор для моих ушей не более чем счастливое щебетание, потому что я «Игру престолов» не смотрела и не собираюсь. Многовато кровищи.

Мэриголд. Теперь, когда они ознакомились с книгой, мне нужно попросить их о помощи и вместе набросать план последних глав. Но насколько же проще пока этого не делать, дать себе провести еще немного времени в этом новом мире «понарошку». В альтернативной вселенной, где я почти могу притвориться той самой Тисл Тейт, которой была бы, если бы Мэриголд Мэйби никогда не существовала. Если бы я никогда не соглашалась лгать. Не единожды солгать, а лгать вновь и вновь по кругу. Хотя, если бы Мэриголд не существовала, меня тоже в данный момент здесь не было бы. И я бы не познакомилась с Эммой и Оливером.

Я смотрю на свои ногти, на ободранные остатки оранжевого лака, который украшал их во время гастрольного тура. Как странно: сидеть здесь, шевелить голыми пальцами ног, лежащими на столе полузнакомых людей. Оливер сидит, откинувшись на спинку, совсем рядом, у противоположного подлокотника дивана, а Эмма – напротив нас на маленьком диванчике. И нет в этом, кажется, ничего такого. Все будто бы само собой разумеется – и в этом заключается самое странное. Дом Флиннов стал для меня новым местом счастья, и, если кто и удивляется, почему я так быстро стала здесь постоянным гостем, какого черта мне нечем больше заняться и не с кем больше погулять, они достаточно вежливы, чтобы не произносить это вслух.

– Эмма, не может быть, – говорит Оливер, поднимая взгляд от романа «Война и мир», который он листает для школьного урока по литературе, а возможно, учитывая его вкусы, и для собственного удовольствия. – Не может быть, чтобы Нед Старк был отцом Джона Сноу. Не может, блин, быть. Слишком это просто! Они хотят, чтобы ты в это поверила. Не надо быть такой простодушной, моя маленькая сестричка.

– Как же ты ошибаешься, – отвечает Эмма неожиданно громким голосом.

Она вылезает из гнездышка, которое устроила себе на маленьком диване. Сегодня она выглядит еще бледнее и даже тоньше (если возможно вообще похудеть за одну ночь).

– Могу поспорить на полгода мытья посуды, что, даже если его родитель – не Нед, то это точно и не Рейгар с Лианной. И лучше не жульничай и не читай спойлеры в интернете, потому что разгадка уже давно всем на свете известна. Я так старательно избегаю всех спойлеров.

Я чувствую, что у меня в кармане вибрирует телефон. Не смотрю на экран. И так понятно, что это или Сьюзан, или Эллиот, звонит узнать, как продвигается работа над книгой, или Лиам хочет меня видеть, и, пока я здесь, брать трубку я не хочу.

– Нужно взять трубку? – спрашивает Оливер.

– Скорее всего, это мой агент. Она сейчас часто звонит и справляется о последних главах. – Я отхлебываю чай и очень внимательно изучаю край своей кружки.

– Как ей рукопись в целом?

– Понравилась. Говорит, что больше остальных книг в трилогии.

– Но… – Оливер поднимает взгляд и внимательно смотрит на меня. – Тебя даже с натяжкой нельзя назвать довольной этим обстоятельством. Разве это не потрясающе?

Я пожимаю плечами.

– Было бы потрясающе, если бы у меня была готова концовка. До срока сдачи осталось всего девять дней.

– Так давайте тогда поживее, – говорит Эмма, улыбаясь мне от уха до уха.

– Давайте. – Я улыбаюсь ей в ответ.

– Я обо всем этом много думала, – говорит Эмма, – и мне очень нравится почти все, что ты написала, но я немного удивлена направлением, которое ты выбрала для последних глав. Я так понимаю, Мэриголд обдумывает, можно ли забрать маму и Колтона с собой обратно в мир живых, так? При том, что она точно не знает, что из этого получится, и не узнает, пока не попробует. Но мне лично кажется, что и ее мама, и Колтон не могут решить остаться только из страха неизвестности перед тем, что может случиться, если они попытаются сбежать в мир живых. Я думаю, Мэриголд должна сама решить, что не возьмет их с собой. Тут и обсуждать нечего. Дело не в том, могут они или нет.

– Ясно, – киваю я. – Я понимаю твою позицию: это разрушит всю концепцию. Но я больше всего мучаюсь вот над чем. А что, если ее мама захочет попробовать? Портал скоро закроется, и сейчас ее последний шанс попасть домой, снова оказаться рядом с мужем, увидеть свой дом, собаку, друзей. Станет ли она убеждать Мэриголд взять ее с собой? Или она понимает, что смерть нельзя обмануть?

– А ты сама что думаешь? – Оливер убирает за уши свои спутанные волосы, чтобы взглянуть мне прямо в глаза. – Это твои детища. Ты знаешь их от и до.

Мэриголд я и правда знала. Но ее мама… Она всегда была для меня такой же загадкой, как моя собственная мать. Забавно было помогать отцу дополнять ее образ деталями: как она выглядела, как разговаривала, чем занималась в свободное время в потустороннем мире. Но основное? Это все придумывал отец. И по его взгляду в моменты, когда он работал именно над ее описанием, я понимала, что это не просто персонаж, не просто черно-белая фигура на странице. Она была из плоти и крови, в ней была правда. Так претворялись в жизнь все его мечты.

Но во что мне самой хотелось бы верить?

– Мне хотелось бы надеяться, что она сама это понимает, – говорю я, глядя Оливеру прямо в глаза. – По крайней мере, именно этого я ожидала бы от своей мамы.

– Тогда это и есть правильный ответ, – говорит Оливер, уже улыбаясь.

– Ладно, тогда мне, возможно, придется переписать некоторые главы ближе к концу книги, потому что я изначально задумывала, что Мэриголд заберет маму с собой. Этого хотели издатели, – цежу я ложь сквозь зубы.

– А что насчет Колтона? – спрашивает Оливер.

– Думаю, он захочет рискнуть. Он скорее предпочтет полное исчезновение, чем быть навеки запертым в ловушке потустороннего мира.

– Конечно, Колтон тут поведет себя как говнюк, – бубнит Эмма.

Теперь она на меня злится и обиженно надувает губы, и на какое-то мгновение я начинаю сомневаться в том, что моя идея хороша.

– Брань оставь для больницы, – отзывается Оливер, но улыбается, его забавляет ее пылкое возмущение.

– Это, конечно, идеальный вариант, – сказала Эмма, не обращая на брата внимания, – именно так все и должно быть. И злюсь я не на тебя, потому что ты делаешь все необходимое, чтобы раз и навсегда разбить этот любовный треугольник. Просто я терпеть не могу Колтона, он постоянно ведет себя как самовлюбленный тупой хрен. Жду не дождусь, когда Мэриголд полетит уже в объятия Ионы.

– Честно говоря, я не понимаю, что вам так резко не нравится в Колтоне, – говорит Оливер. – Они же близнецы. Не так уж сильно они отличаются.

– Если бы они поменялись местами, Иона сказал бы, что любит Мэриголд, но ей необходимо жить своей жизнью без него. Влюбиться в обычного живого парня.

Они оба поворачиваются ко мне, прищурившись и ожидая подтверждения своим версиям.

– Я думаю, Колтон вовсе не такой плохой парень, – отвечаю я, напуская на себя вид куда более авторитетный, чем следовало бы. – Он обижен, ему грустно и одиноко. Я чувствовала бы себя именно так, если бы меня сбила машина, и потом мне пришлось бы провести остаток своего существования в раздумьях, а что бы произошло, запрыгни я на велосипед тридцатью секундами раньше. Ему просто хочется использовать свой единственный шанс. Это я понять могу. Просто это не совсем правильно, а он слишком погружен в свою собственную боль, чтобы это осознавать.

– То есть ты имеешь в виду… что я прав? – спрашивает Оливер и весь сияет, глядя на меня.

– И все равно я его ненавижу, – бормочет Эмма. – Эгоистичный ублюдок. – Не знаю точно, кому адресованы эти последние слова, Оливеру или Колтону, но я в любом случае смеюсь.

Следующие пару часов мы работаем над планом. Каждые пять минут между Эммой и Оливером вспыхивает оживленный спор, и каждый раз они обращаются за ответом ко мне. Мы подробно анализируем каждую мелочь со всех возможных точек зрения. Напряжение зашкаливает. Я чувствую себя до странности всезнающей и всемогущей, как будто мы обсуждаем не выдуманные идеи, людей и слова, написанные чернилами на бумаге. Как будто они так же реальны, как мы трое.

Этот процесс так отличается от работы с папой. Я чувствую, что именно этим я и должна заниматься с Оливером и Эммой сегодня, в этот самый момент, в этом захламленном подвале среди стопок пыльных книг.

Когда Шиван зовет нас на ужин, мы втроем вздрагиваем и резко поднимаем головы от кипы бумаг на журнальном столике.

– Останься, пожалуйста, – предлагает Эмма, все еще не отрывая глаз от записей. – Мы могли бы еще поработать после ужина.

– Боже мой. У меня прямо мозг болит, клянусь. – Оливер встает, потягивается и начинает массировать виски кулаками. – Так серьезно бывает, Тисл? У тебя болит голова в те дни, когда ты активно пишешь?

Я смеюсь и швыряюсь в него подушкой.

– Ты, конечно, борец в легком весе.

У меня голова не болит, скорее наоборот. Я ощущаю себя так, будто мой мозг горит со всех сторон, каждый синапс взрывается фейерверком. Я никогда раньше не чувствовала себя настолько бодрой.

– Давайте на сегодня прервемся. Мне надо домой, проверить, как там папа.

Эмма пожимает плечами и складывает мои записи в стопочку.

– Только если ты обещаешь, что вернешься завтра и мы закончим план. Я уже так крепко влипла в эту историю, что не хочу ничего пропустить.

– Конечно! Теперь я просто так вас не оставлю.

Мы поднимаемся по лестнице, Эмма обнимает меня и направляется в кухню посмотреть, какую отвратительную, но здоровую пищу ей придется сегодня съесть на ужин. Оливер провожает меня до крыльца.

– Не припомню даже, когда в последний раз видел ее такой возбужденной, – говорит он, когда за ним закрывается дверь, и мы остаемся одни. – Серьезно. Ты заставляешь ее забыть, в каком она сейчас непростом положении.

Оливер стоит так близко ко мне, возможно, даже слишком близко, если принять в расчет существование Лиама. Лиам. Оливер смотрит на меня, не отрываясь, приоткрыв губы, как будто хочет что-то еще сказать, но не говорит.

Я напоминаю себе, что знаю Лиама тринадцать лет. Что мне есть кому быть преданной, и это явно не этот едва знакомый мальчик, стоящий рядом со мной на крыльце. Я делаю пусть и крошечный, но шаг назад. Мозг приказывает мне отстраниться, но тело решает остаться на месте.

– Сегодня фантастический день, – говорит он, как будто мой шажочек назад снова вернул его в реальность. – Надо было видеть этот твой взгляд, когда мы все придумывали. Если бы я тебя не знал, можно было бы подумать, что ты сидишь на каком-то бешеном наркотике.

– Все не всегда проходит так, – тихо говорю я. – С вами обоими мне гораздо веселее.

– Если бы только мы познакомились, когда ты писала первую книгу, – отвечает он с улыбкой. – Хотя за такое количество работы я мог бы и гонорар запросить.

Потом он обнимает меня, я даже опомниться не успеваю. От этого объятия мне становится тепло, и я отвечаю на него, обнимая руками талию Оливера. Я кладу голову ему на грудь, мягкую, не такую мускулистую, как у Лиама, и почти сразу отстраняюсь.

– Мне пора домой, – говорю я. – До завтра!

Оливер кивает. Он ничего не говорит, но глаза его внимательно изучают меня, и на лбу появляется задумчивая морщинка. Я поворачиваюсь и ухожу прочь прежде, чем он успевает сказать, о чем думает.

* * *

Еще издалека я замечаю, что на нашем крыльце, освещенном фонарем, сидит Лиам. Сначала я думаю, не повернуть ли назад, пока он меня не заметил, но наша встреча все равно неизбежна. Рано или поздно мне придется идти домой.

Ничего хорошего нет уже в том, что сейчас он поймает меня на лжи, но я замечаю то, что стоит на ступеньке перед ним. Коробка навынос из «Френни Розас», моей любимой пиццерии в городе. Пицца с рукколой и прошутто[6], в этом нет сомнений, потому что Лиам прекрасно знает, какую я люблю больше всего. Не с шампиньонами и пепперони, которую предпочитает он сам. Это, конечно, мелочь, но мне так хотелось бы ошибиться. Надеюсь, он, по крайней мере, не настолько пожертвовал своими интересами.

Я уже почти в метре от него, а он все еще не поднял взгляд.

– Привет, – говорю я, и голос отражает мое внутреннее состояние: он жалок и дрожит. – Тут так холодно. Надеюсь, ты не очень давно меня ждешь.

Голову он поднимает только после испепеляющего молчания, и с каждой секундой в моем животе все сжимается сильнее и сильнее. Мне хочется кинуться ему в ноги, попросить прощения за вранье и сказать, что я никогда больше так не поступлю.

– Почему? – говорит он, и голос его срывается. – Ты и больна-то не была. Сиделка твоего отца смутилась, когда я ей об этом сообщил. Сказала, что, насколько ей известно, ты все эти дни была в добром здравии.

Ну спасибо, Миа.

– Она права. Я не болела.

Я сажусь на ступеньку рядом с ним, оставляя между нами достаточно места, чтобы случайно не коснуться Лиама. Он сможет дотронуться до меня, только если сам этого пожелает.

– Не знаю даже, почему я тебе врала. Просто… Мне нужно было время побыть одной.

Не одной. Это неправда. Я была с Эммой. С Оливером.

– Мне нужно было немного от всего отстраниться.

Это уже точнее. Кроме того, что самую большую правду я сказать не могу. «Мне нужно было отстраниться от тебя».

– Могла бы просто так мне и сказать. Я бы понял.

– Да неужели? – Это звучит куда грубее, чем я думала. – Я просто имею в виду… Тебе было бы больно. Но тебе и теперь больно, и еще сильнее, ведь я тебе соврала. Прости меня.

– Даже если тебе нужно каждый день врать всему миру, мне тебе врать совсем не обязательно. – Произнося эти слова, он не может смотреть мне в глаза. Я тоже не поднимаю на него взгляда.

– Знаю. Пожалуйста, прости. Я… я сейчас так растеряна.

– Чем же ты занималась? Куда ходила?

– Я работала над книгой. Придумывала план последних нескольких глав. Думала о том, как покажу план папе, уговорю его попытаться мне помочь, хотя ему и придется изменить кое-что в уже написанном, чтобы все это как-то совпадало с тем, что придумала я. Он мог бы проговаривать что-то вслух, а я набирать на клавиатуре..

– Так ты что, все последние дни сидела в кафе? Или где?

Лиам выглядит озадаченным. Брови до сих пор нахмурены, но теперь его лицо немного расслабилось. Черты лица смягчились. И снова решающий момент. Я или скажу ему правду, всю правду, или солгу, и тогда все будет гораздо проще. И я знаю, что должна сделать, для этого мне не надо долго раздумывать.

– Я работала над книжкой с Эммой. Той девочкой, к которой ходила в больницу, она моя большая поклонница. И с ее братом Оливером, он тоже читал эти книжки. Я хотела провести с ними мозговой штурм, узнать их мысли по поводу концовки трилогии.

Говоря это, я сохраняю спокойствие, как будто то, что я говорю, – это самое разумное в мире. И не остается места для боли и предательства.

Лиам сначала молчит. Смотрит на свои потрепанные кеды, а не на меня, так что я не имею представления о том, что он думает.

– Ты обсуждала сюжет с ними? – наконец произносит он. – Я даже не догадывался, что ты с ними разговаривала после больницы.

Он говорит это скорее с грустью, чем с упреком, и это в тысячу раз хуже.

– Ты и не спрашивал, – шепчу я. – А я больше не хотела ругаться.

Он поднимает на меня взгляд, и лучше бы он этого не делал. В его глазах стоят слезы.

– Я всего лишь хочу, чтобы тебе было легче. Ненавижу, когда ты расстроена. Могла бы мне все рассказать. Ты должна была мне все рассказать. А вместо этого ты просто врешь и скрываешься от меня в течение нескольких дней. Я вот тоже книги читал…

Не зная, что сказать, я просто обнимаю его за плечи одной рукой. Он весь сжимается, и я чувствую, как напряжены мышцы на его спине. Но в сторону Лиам не отодвигается.

– Это… это конец? – спрашивает он, ни на секунду не нарушая контакта глаз. – Между нами все кончено?

– Конечно же, нет, – отвечаю я.

Слова вырываются сами. И это правда. Я подумывала над небольшим перерывом, но я точно не хочу, чтобы наша история заканчивалась навсегда. Этого я точно не хочу. Сейчас просто черная полоса. Я люблю Лиама столько, сколько себя помню, и я не откажусь от наших отношений ради Мэриголд.

– Я знаю, что ранила тебя, это было так эгоистично с моей стороны. – Я решаю рискнуть и прижимаюсь к нему, моя левая нога касается его ноги. Лиам так и не двигается. – Нужно было честно все рассказать, но я боялась, что от этого все станет только хуже. Когда мы разговариваем о моем отце, о трилогии, такие разговоры всегда заканчиваются ссорой. Но по отношению к тебе это было несправедливо. Нужно было рассказать тебе, как я себя чувствую, и мы вместе что-нибудь придумали бы.

– Понимаю, – тихо отвечает он. – Я тоже устал ругаться. Я ведь знаю, что ты своего отношения к отцу не изменишь. И я своего, боюсь, тоже. Но я, по крайней мере, могу попробовать немного облегчить тебе жизнь.

– Ты нужен мне, Ли. Сейчас – как никогда прежде.

Он наклоняется ко мне и убирает локоны с моего лица. Потом мы целуемся, и это очень приятно. Более чем приятно.

Какое-то время мы так и сидим на крыльце, плотнее застегивая куртки и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. У меня урчит в животе, и тогда мы отлепляемся друг от друга и начинаем смеяться, открывая коробку с пиццей. Руккола и прошутто. Сыр за это время совсем остыл, но мы съедаем пиццу полностью, макая корочки в масло с перцем чили, которое заказал Лиам. Это я люблю такой перец, не он. Мы целуемся на прощание, когда холод становится невыносим, и расходимся по домам. И как бы мне хотелось чувствовать чуть больше счастья, чем я чувствую на самом деле.

Двенадцать

Мэриголд нужно было прийти в себя после того, как она увидела ужасный надгробный камень. Немного отойти перед тем, как снова увидеть перед собой улыбающееся лицо Колтона, который выглядел таким необъяснимо живым. Поэтому она избегала потустороннего мира, а потом и Ионы, когда тот писал сообщения или звонил.

В голове все смешалось. Поцелуй Колтона. Его имя и дата смерти на могиле, навсегда выбитые на гранитной плите, представленные на всеобщее обозрение. Рука Ионы, державшая ее ладонь в своей на кладбище.

Она хотела поговорить с Эбби и Сэмом. Это было необходимо. Возможно, настало время все им рассказать. Пусть они скорее всего и не поверят. Мэриголд игнорировала их попытки снова затащить ее на свою орбиту, и ей так хотелось все сейчас исправить, извиниться за месяцы пренебрежения. Нельзя было просто так потерять десять лет воспоминаний, общих тайн и верной дружбы.

Но разве можно было сказать: «Простите меня, я предпочла вам мертвецов»? Она не знала, что сказать, но решила попытаться и тем же вечером позвонила им обоим. Один раз. Два. Три раза. Оставляла жалобные голосовые сообщения. Умоляла, полностью утратив чувство собственного достоинства. А потом заснула в слезах, даже во сне не теряя надежды.

Наутро в телефоне не оказалось ни одного нового сообщения.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

На следующий день мое чувство вины становится еще больше. Когда я быстрым шагом преодолеваю получасовой путь до дома Флиннов, несмотря на то, что мой секрет уже больше не секрет, чувство вины давит все сильнее. И пика оно достигает, когда Оливер открывает дверь и сообщает, что Эмма забыла о записи к врачу на сегодня, и что он торжественно поклялся, что мы не станем без нее приниматься за книгу. И вот я слышу свой собственный голос: «Ну, ничего страшного», – и спрашиваю, не хочет ли он в таком случае попить кофе или что-нибудь съесть.

Не уверена, что смогу без труда объяснить такой свой ответ Лиаму. Я и себе-то не могу как следует его объяснить.

– Если бы ты прямо сейчас могла сделать что угодно, что бы это было? – спрашивает Оливер, когда мы выходим на улицу. – Моя душа жаждет приключений.

– Ой, даже не знаю. Погулять по Мачу-Пикчу, наверное.

– Да, этот город тоже у меня в списке мест, которые нужно посетить, пока ты жив. Но сегодня я выбрал бы что-нибудь попроще. Скажем, в городских пределах. И в рамках закона. Хотя по последнему пункту я более гибок. – Он улыбается мне, сверкнув зубами, и я улыбаюсь ему в ответ, и все так легко и непринужденно. – А если серьезно. Давай займемся чем-нибудь прикольным. Ты заслужила отдых после вчерашнего тяжелого труда. Твоему мозгу нужен выходной.

– Я все утро читала. Так что мозг мой, наверное, теперь еще сильнее на меня злится.

– Что читала? «Лимонадные небеса»?

Я смеюсь.

– Представляешь, я не сижу целыми днями и не читаю свои собственные книжки просто так, по приколу. Я читала роман, который выйдет весной. Автор попросил написать краткую аннотацию на обложку.

– Получается, у тебя много друзей среди писателей? – спрашивает он, глядя на меня с любопытством.

– Не-а. Вообще нет. Да, я с ними знакома. Кто-то просит меня об одолжении. Но друзья? Нет.

Он молчит, поэтому я перевожу тему разговора на него.

– Расскажи о себе. Почему ты тусуешься со мной каждый день? Должно быть, у тебя куча Друзей, которые не представляют, куда ты пропал.

– Я им сказал, что сейчас слишком занят общением с обалденной авторшей бестселлеров и не могу резаться в настольные игры или в «Легенду Зельды». Они все понимают.

Я чувствую, как щеки вспыхивают румянцем, но по-другому воспринять слово «обалденная» по отношению к себе я не могу.

Я предлагаю сходить в Музей медицинской истории Мюттера, в котором собрана огромная коллекция всевозможных медицинских патологий, потому что это самое неромантичное место, которое приходит мне в голову. Я там никогда не была, но примерно представляю, что там можно увидеть: банки с неправильно развивающимися органами и деформированными утробными плодами, и мозги, и опухоли, и черепа. Трудно представить себе лучший вариант «чисто платонического свидания», чем совместное рассматривание куска мозга Эйнштейна.

– Круто, пойдем. Я там не был с тех пор, как нам проводили экскурсию в средней школе. По прошествии времени можно сказать, что это все-таки странноватое место для детской экскурсии. Я потом несколько недель не мог избавиться от ночного кошмара про Мыльную Леди. Видела ее? Выглядит как мумия, но это потому, что труп скорее всего долгое время пролежал в лишенной воздуха щелочной среде. Весь жир в ее теле превратился в омерзительное восковое покрытие.

Он с отвращением трясет головой, хотя глаза его горят от восторга.

– Класс. Я там на самом деле никогда не была, так что сейчас я прямо вся горю, – говорю я, хотя музей внезапно кажется мне совершенно ужасной идеей, от чего уж там «всей гореть».

Я не люблю думать о смерти, вообще в принципе, даже если это смерть абсолютно незнакомого человека, который умер несколько сотен лет назад. Но брать слова обратно уже поздно, к тому же других предложений у меня нет, так что мы отправляемся в этот музей. В конце концов, этот поход может положительно сказаться на последних главах книги: свежий взгляд на жизнь после смерти, гораздо мрачнее, чем та реальность, где существует Мэриголд, без единого намека на сказку.

Всю дорогу мы беседуем ни о чем, хотя болтает в основном Оливер. Рассказывает про уроки, которые были у него в школе с утра, про лучших друзей Пита и Джейми, с которыми, пусть это и полный тупизм, они почти каждую пятницу ночуют друг у друга с тех самых пор, как познакомились в пятом классе.

– Я просто обожаю всякие традиции, – говорит он, – ритуалы. Не представляю, как буду поступать в колледж, меня аж трясет всего.

– Куда ты хочешь поступать? – спрашиваю я, впервые осознав, что у нашей дружбы уже появился срок годности.

Он – нет, мы оба – в следующем году станем студентами и разъедемся. И я улечу, все выше, выше и выше – прочь от дома. Пропаду.

– Не знаю. Список составил, но документы еще никуда не подавал. Хочу специализироваться на английском языке – знаю, для тебя это детсад, ты и без этого уже написала пару клевых книг. Если бы у меня был какой-то особый талант, я бы уже о нем знал.

– Заткнись, – говорю я и толкаю его плечом.

В его тоне, однако, не слышно горечи или даже отголоска зависти. Он смотрит на меня и улыбается, а я едва справляюсь с желанием отодвинуть от его глаз тонкую прядь медно-рыжих волос, что запутались в его ресницах. Я силой заставляю себя отвернуться.

– Кажется, я могу поступить куда угодно. Раньше я думал покорять Запад. Хотел поступать в университеты Колорадо, Орегона, Вашингтона. Куда-то подальше, туда, где климат помягче. Но не знаю. Наверное, и в местных колледжах я тоже попытаю счастья. Темпл, Дрексель, Сейнт-Джозефс. Мне невыносима даже сама мысль о том, что придется расстаться с Эммой. Знаю, что это глупо, что она точно начала бы меня отговаривать остаться в городе. С ней все будет хорошо. Да и чем по сути я могу помочь? Но нас эти два года так сблизили. Мы друг друга поддерживаем. Через всю страну это делать гораздо сложнее.

– Да, понимаю.

Именно такие же чувства я испытываю по отношению к Лиаму, хотя сама так ни разу и не призналась себе до конца, что именно он является одним из факторов, влияющих на мой выбор колледжа. Возможно, папа вызывал бы у меня такие же чувства, если бы у нас все не пошло наперекосяк.

«Нужно вести себя так, как велит сердце», – говорю я, заставляя себя вспомнить об Оливере и его жизни, его выборе, не моем. К счастью, мы уже добрались до музея. Проходим через большие кованые ворота и деревянные двери, украшенные колоннами. Я быстро направляюсь в фойе, к стойке для посетителей, и оплачиваю два билета, прежде чем Оливер успевает меня остановить.

– Это в знак благодарности за твою помощь. Я бы так и просидела до старости, испытывая глубокий творческий кризис, если бы не ты и не Эмма.

– Ну, с двумя другими книгами ты как-то справилась без нашего участия, так что я вовсе не уверен, что мы настолько уж тебе необходимы, но билет все-таки возьму, не переживай. – Он подмигивает мне, очень деликатно, почти незаметно, и идет в сторону экспонатов, жестом предлагая мне проследовать за ним. – Музей закрывается в пять, так что нас ожидает целых девяносто потрясающих минут в компании всякой жути.

Мы начинаем с предметных стекол со срезами темпоральных долей мозга Эйнштейна, после чего переходим к коллекции черепов Джозефа Хертла. Всего 139 экспонатов. Оливер, судя по всему, буквально очарован этим зрелищем, но я не могу избавиться от чувства, что на меня в упор смотрят 278 пар пустых глазниц. Я испытываю облегчение, когда мы минуем лестничный пролет и оказываемся в следующем зале.

И напрасно, потому что экспонаты становятся только чудовищнее. Утробные плоды в банках. Гигантские кисты. Съежившиеся головы. Я не останавливаюсь у витрин надолго, пробегаюсь по ним глазами, обращая больше внимания на текст, а не на сами экспонаты, но Оливер сосредоточенно разглядывает каждую емкость и каждый скелет. В наибольший восторг его приводит вид огромной ноги, пораженной гангреной.

По ощущениям, проходит несколько часов, прежде чем мы видим в поле зрения лестницу, сувенирный магазин, но…

– Мыльная Леди! – выкрикивает Оливер за моей спиной. – Именно такой я ее и помню!

Я оборачиваюсь и вижу, что Оливер стоит рядом с предметом, напоминающим гроб. Мыльная Леди лежит за красной бархатной занавеской, и все вокруг обустроено так, будто находится она в похоронном зале для прощания с покойником. В этом зале, кажется, тише, чем в остальном музее. Даже слишком тихо. По моей коже бегут мурашки.

– Иди посмотри!

Оливер машет мне рукой, и я на секунду останавливаюсь. Я не очень-то хочу на нее смотреть, но это же наука. Это реальность.

Я подхожу к Оливеру и смотрю на экспонат, сжав кулаки. Женщина… Она действительно напоминает мумию. Черная, окаменевшая, как уголь, фигура изломана мучительной судорогой. Рот на искривленном лице открыт, как будто смерть настигла ее во время крика. На месте носа и глаз зияют дыры. Я почти убеждаю себя, что это просто старая, грязная статуя, гротескное произведение древнего искусства, а не реальное человеческое существо. Если бы не пряди спутанных волос на голове. Брюнетка или блондинка с рыжеватым оттенком, сложно сказать. Это последние клочки жизни, что все еще держатся на ней. А моя мама сейчас тоже так выглядит?

Стоит мне об этом подумать, как к горлу подступает тошнота. Я представляю фотографии мамы, которые видела: кудрявые темные волосы, как у меня, теплая и веселая улыбка. Я думаю о том, как моя красивая мама превратилась в жуткий чудовищный труп, и на ее голове постепенно догнивают последние кудряшки.

Оливер обнимает меня одной рукой, и я позволяю себе прижаться к нему, всеми силами пытаясь сделать так, чтобы меня сейчас же не вырвало на безупречно чистый кафельный пол музея. Через минуту он выводит меня на улицу и усаживает на деревянную скамью.

– Господи, прости меня, Тисл. Я же помнил, какие меня самого мучили кошмары, не надо было тебе ее показывать. Видеть смерть в таком виде – это жутко. Подумать только, эта Мыльная Леди когда-то была живым человеком. Такой образ сложно выкинуть из головы.

– Я в порядке… – пытаюсь сказать я, но слова застревают у меня в горле. Закрывая глаза, я вижу лицо Мыльной Леди, потом лицо моей мамы, безобразную извращенную смесь двух этих лиц.

Я с трудом открываю глаза. Мы в солнечном саду. Из ада на свет. Тут холодно, но я не против. Холод – это даже хорошо. Он заставляет чувствовать себя живой.

– Что это за место?

– Это аптекарский огород, здесь выращивают лекарственные растения. Вспомнил о его существовании. По-моему, наилучший вариант для нас с тобой.

Мы замолкаем на минуту. Я имитирую интерес к табличкам, описывающим широкое разнообразие трав вокруг нас: тимьян, шалфей, манжетка луговая. Задняя стена, сделанная из кирпича, увита плющом, и от улицы нас отделяют ряды деревьев и кустов. Высоко над головой гудит самолет, а иначе я легко могла бы представить, что мы оказались далеко от всех и вся, в своем собственном мирке. Как будто бы этот сад специально был разбит в этом месте, чтобы стать нашим пристанищем.

– Что с тобой там произошло, Тисл? – спрашивает Оливер тихо и нежно.

– Мыль… – Я прерываюсь. Не могу заставить себя даже произнести ее имя. – Она заставила меня задуматься о моей маме. В гробу. Это глупо, я знаю. Я не помню ее похорон, и вообще между ними нет ничего общего, но… – Я пожимаю плечами.

– Ничего глупого в этом нет. – Оливер протягивает руку и кладет ладонь поверх моей. Его теплая и твердая рука – это все, что мне сейчас нужно, даже если все это неправильно.

– Кажется, у меня прямо противоположный взгляд на смерть, – говорит он, глядя на меня в упор, не моргая. Я тоже не моргаю. – Мне нравится напоминать себе о ней, чтобы она так сильно не пугала. Я как бы делаю ее частью повседневности, чтобы она меньше шокировала в реальной жизни, если ты понимаешь, о чем я. – Он замолкает и сжимает мою руку чуть сильнее. Я отвечаю ему тем же. – Я оказался рядом с бабушкой, когда она умерла. Мне было двенадцать. Мы вместе были на кухне, она готовила свою знаменитую солонину (бабуля выросла в Ирландии), и вдруг ей стало плохо, а потом… Я был рад, что оказался рядом, но и ненавидел всю эту ситуацию не меньше. Меня жутко бесит, что во мне навсегда осталось это последнее воспоминание о ней.

– Что хуже, полное отсутствие воспоминаний или плохие воспоминания? – спрашиваю я, хотя ответ очевиден.

– Я хочу все помнить, – отзывается он.

Мы снова умолкаем, но на этот раз тишина нас не тяготит. Это безмятежное молчание.

– Мне на самом деле очень нравятся сады, – говорю я и улыбаюсь, осматривая двор, хотя большинство растений уже давно подготовились к зиме. Я могу представить, какой вид открывается с этой скамейки летом. – Я думала, может быть, мне стоит поступать на биологический факультет.

– Предполагаю, изучение английского для тебя – пустая трата времени, да? – Он сначала улыбается, а потом наклоняет голову и смотрит на меня с прищуром. – Я думал, ты всегда будешь писать книги. Ты собралась поступать просто для того, чтобы приобрести опыт университетской жизни? Или ты хочешь заниматься ботаникой как хобби?

– Не уверена, что в данный момент готова остановиться на чем-то одном в своей жизни. Что, если существует еще что-то кроме литературы? Я на это надеюсь.

Иначе и быть не может.

– А я надеюсь вырасти и стать человеком, который хотя бы вполовину так же интересен, как ты. Конечно, не мне тебе это говорить, ведь это и так очевидно, но… Ты совершенно особенный человек.

Я хочу впитать эти слова, снова и снова закольцевать их в памяти, в точности запомнить их звучание, их вес, чтобы всегда иметь возможность проиграть их у себя в мозгу. Но я не заслужила это чувство гордости. Я вообще особенно ничего не заслуживаю.

Оливер, должно быть, думает, что его слова не произвели желаемого эффекта, потому что он отпускает мою руку и встает со скамьи.

– Как насчет пончиков и горячего шоколада подальше от этой дыры смерти? У меня уже кровь в венах застыла.

– Звучит идеально, – отвечаю я и подскакиваю на месте рядом с ним.

Оливер начинает расспрашивать меня, какие растения я выращиваю, сколько времени я уже увлекаюсь садоводством, и внезапно мы оказываемся за пределами музея, вдалеке от Мыльной Леди. Мы сидим в кафе поблизости и разговариваем, пока не звонит мама Оливера и не просит его вернуться домой к ужину. У меня голова кругом от шести съеденных на двоих пончиков с сидром, покрытых глазурью из коричневого сахара, и огромной кружки горячего шоколада с пенкой. Голова кругом всего лишь от избытка сахара, говорю я себе. Ни от чего больше.

Вечером, когда Лиам заходит к нам домой, целует меня и спрашивает, как прошел день, я не рассказываю ему о Мыльной Леди, аптекарском огороде и лучших пончиках с сидром, какие мне приходилось пробовать в жизни.

Я вру. Снова. Может быть, ложь уже превратилась для меня в дурную зависимость. Может быть, в ней заключается вся моя суть. Лиам был бы прав, если бы осудил меня, потому что вместо правды я говорю ему, что за сегодняшний день проделала кучу работы. Что я как никогда близка к концовке трилогии. К окончательному ее завершению.

* * *

После ухода Лиама я стучусь в дверь отцовского кабинета.

– Привет, – говорю я тихо и тревожно, открывая дверь.

Нет ответа. Отец сидит в инвалидном кресле спиной ко мне. Видимо, спит. На цыпочках я иду проверить, так ли это, боясь неожиданно разбудить, но, увидев его лицо, понимаю, что глаза его широко открыты. Во взгляде ясность и острота, которой давно в нем не наблюдалось.

– Как ты себя чувствуешь?

Я сажусь на краешек кровати и наклоняюсь поближе к папе, но не нарушаю его личного пространства.

– Отвратительно. – Отец вздыхает. – Отвратительно, во-первых, в физическом плане. Сегодня приходил эрготерапевт, и я почувствовал себя совершенно бесполезным. Но эмоционально я… Я тоже не вполне хорошо себя ощущаю. Постоянно думаю, как сильно тебя подвожу, и мне эта мысль невыносима.

– Это не так, – отвечаю я, пусть это и правда.

Я впервые за много дней смотрю на него, по-настоящему смотрю. Отец похудел, что в обычной жизни было бы даже хорошо, если бы это произошло вследствие употребления зеленых смузи или пробежек по району, а также отказа от печенья в форме длиннохвостых попугаев. Но папа похудел слишком сильно за слишком короткий срок, и его лицо выглядит бледным и осунувшимся.

– А ты, похоже, была весьма занята, да? Тебя не было видно дома.

– Да. Появились новые друзья. Одна из них – моя поклонница, которую я встретила во время презентации в книжном магазине.

– А, – отзывается отец, и уголки его губ опускаются, – Мэриголд. Ты видела электронное письмо, которое нам сегодня написал Эллиот?

Я качаю головой. Почту я сегодня не проверяла, в последний раз – еще до встречи с Оливером.

– Ну, ему очень понравились главы, которые он прочитал, но он пишет, что ему правда необходимо получить остальной текст до следующей пятницы. Предложил приехать в Филадельфию в ближайшие дни и помочь тебе во всем, что осталось доделать, а также начать разговор о редакторских правках. Сьюзан тоже пригласил присоединиться.

– Что? – Комната начала вращаться вокруг меня. – Нет. Ни в коем случае. Им нельзя сюда приезжать.

– Я знаю. – Папа снова вздыхает. – Прочитав письмо, я сразу позвонил Эллиоту. Сказал, что тебя лучите всего сейчас оставить в покое, что гению мешать не нужно, но что тебе во что бы то ни стало нужно больше времени. Я сказал ему, что это я тебя отвлекаю, что я во всем виноват.

– И? – спросила я.

– Он написал, что недостающие главы ему нужны на следующей неделе. Его шею уже лижут языки пламени, вырывающиеся из пасти Мартина Дэвиса. И он настаивает на визите.

У меня непроизвольно останавливается дыхание.

– Но ты был так уверен, что нам дадут отсрочку подлиннее.

– Знаю, Тисл. Я попробовал поговорить и с Сьюзан тоже, но с тем же результатом. Я… я просто не знаю, что делать. И, поверь мне, я очень сильно корю себя за это.

– Хорошо, что я начала работать над потенциальным решением.

Сердце громко стучит у меня в груди. Передо мной мой папа, не стоит так волноваться, но… Вот он, мой шанс.

– Правда? – Папа поднимаем брови.

– Я готовлю для тебя план концовки. Ты не так себе ее представлял, но, по-моему, она сработает. По-моему, именно такой она и должна быть. Может быть, если я сначала поделюсь ей с Эллиотом, мы сможем…

– Милая, – произносит отец и прерывает меня на полуслове, – я ценю твое желание помочь. Честно. А еще я не хочу тебя обижать, но… Дописать книгу должен я. Слишком многое зависит от этих последних глав. Ты необходимый мне человек, но ты вторая по старшинству. Ты самая лучшая. Но это слишком важно. Концовка должна остаться такой, какой я ее себе представлял. Иначе и быть не может.

Я встаю. Мне нужно больше пространства.

– Но тогда я не понимаю. Ты говоришь, что нужно больше времени. И одновременно что сейчас писать не можешь, но при этом ты единственный человек, который способен писать. И точка. Так и с чем мы остаемся? Как я встречусь с Эллиотом и Сьюзан, если мне нечего им показать?

Отец хмурится, глядя в потолок и качая головой.

– Дай мне еще поразмышлять. Я что-нибудь решу.

– Не думаю, что хотя бы один из нас в это верит. – Я не узнаю собственный голос. Он холоден. Пуст.

Папа молчит, и я поворачиваюсь к двери.

– Возможно, – начинает он, потом замолкает и начинает дышать тяжелее. – Может быть, нам не стоило этого делать.

Раньше я испытала бы такое удовлетворение, услышав эти слова. Такое признание пролило бы бальзам на мои раны. Но теперь слишком поздно. Его сожаления уже не помогут.

– Возможно, нам стоит сказать им правду, Тисл.

– А потом что?

– Не знаю.

* * *

Я бросаюсь на кровать и натягиваю одеяло на голову. Так хочется проспать следующие несколько недель, стереть себя из всех происходящих кругом событий.

Оживает телефон, вибрирует где-то рядом на кровати. Я проверяю, кто это, хотя и без особого желания. Лиам. На секунду звонок прерывается. Начинается снова. На этот раз я снимаю трубку.

– Привет, – говорю я, шмыгая и хлюпая носом.

– Тисл? Что-то случилось?

– Ничего хорошего, все как обычно. Отец. Сьюзан. Эллиот. Чертова книга. Сьюзан и Эллиот хотят приехать в Филадельфию, чтобы мне помочь, но я не уверена, что это вынесу. Что смогу продолжать притворяться. – Я бормочу все это, и слова текут изо рта так же быстро, как слезы из глаз.

– Чем тебе помочь?

– Ничем, Ли. Это мое дело. Каша, которую я заварила. Мне просто нужно, чтобы ты был рядом.

– Я позвонил, чтобы пожелать тебе спокойной ночи, но, если хочешь, я могу к тебе выбраться. Зайти?

– Не нужно. – Я прерывисто вздыхаю и пытаюсь взять себя в руки. – Завтра?

– Завтра. – Он вздыхает. – У меня завтра соревнования по водному поло, но я зайду, когда вернусь. Я просто хочу…

– И я.

– Спокойной ночи, Тисл.

– Спокойной, Ли.

Тринадцать

Если Колтону и было любопытно, почему Мэриголд не приходила в потусторонний мир вот уже целую неделю, он не спрашивал. Просто по лицу его было видно, что он испытал облегчение, когда она нашла его в пурпурном бассейне, где он плавал от бортика к бортику, и удивился, когда она склонилась к воде, чтобы его поцеловать. Когда девушка отстранилась, Колтон улыбнулся.

– Кажется, кто-то тут соскучился, а?

Потом они отдыхали, соприкасаясь ногами, на искусственной голубой траве, окружавшей бассейн.

– Помнишь Финли? – спросил Колтон. – Моего соседа по комнате, который сказал тебе, что погиб на воде? Вчера была годовщина его пребывания здесь, и он просто как сквозь землю провалился. Через несколько месяцев моя годовщина, и…

Мэриголд повернулась к нему. Сердце колотилось в груди. Они столько всего не понимали в устройстве потустороннего мира. Шепотом распространялись слухи о том, что будет дальше: будто бы дети через год «поднимаются выше», хотя никто не знает, как это происходит и что означает это «выше».

Близость годовщины Колтона означала, что и мамина годовщина уже близка и что и ее поднимут «выше» по сравнению с тем местом, где она обитает сейчас.

– У меня никогда не получалось подняться на более высокие этажи, – сказала Мэриголд. – Может быть, мне туда и нельзя. Может быть, я больше никогда не увижу маму и потеряю ее навсегда.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

На следующий день Эммы тоже нет дома. Но на этот раз она не просто на приеме у врача. Ей пришлось вернуться в больницу. Оливер дождался, пока я доберусь до их дома, чтобы мы могли посетить его сестру вместе.

– Что случилось? – спрашиваю я, сидя на пассажирском кресле его старого «Фольксвагена-Джетта».

Горячие ладони буквально прилипают к джинсам. Я так не хочу снова в больницу.

– Очередное обострение, – отвечает он, крепко сжав челюсти и глядя на дорогу прямо перед собой. – Может, ничего страшного, но я не знаю. Вероятно, ей понадобится операция. В данный момент лекарства – это только временное решение.

– Какая операция?

Нужно мне было поинтересоваться, обеспокоиться состоянием Эммы после первого своего визита, погуглить информацию о болезни Крона, чтобы разговаривать с Оливером свободно, не ощущая себя полным профаном. Эмма тогда прикинулась, что все хорошо, вот и я приняла правила ее игры.

– Я точно не знаю. Слышал, говорили про илеостомию, но это в худшем случае. Это когда в животе делают надрез и вынимают наружу подвздошную кишку. Образуется стома…

Он продолжает свой рассказ, но я с трудом слежу за ним, настолько далеки от меня все эти медицинские термины. Может так случиться, что Эмме понадобится специальный внешний мешок для сбора отходов пищеварения. Только это я вкратце и понимаю.

– Мне так жаль, – говорю я, когда он наконец замолкает. На этот раз я протягиваю руку и сжимаю его ладонь.

– Я рад, что ты рядом.

Оливер смотрит на меня и снова обращает взгляд на дорогу. Сегодня он еще более лохмат, чем обычно, неряшливые пряди убраны в подобие разваливающейся кички.

– С родителями трудно общаться в такие моменты. Они замыкаются в себе и удаляются в совершенно отдельный мир, в котором не существует никого, кроме Эммы и ее потребностей. Пошагово: первое, второе, третье. И это нормально, им и нужно думать только об Эмме, но иногда это так сложно: все время быть начеку, держать руку на пульсе и не иметь возможности поговорить с кем-то и о моих чувствах тоже. – Он весь сжимается и кривит рот в гримасе омерзения. – Фу, мерзость. Звучит, должно быть, очень эгоистично. Я худший человек на свете.

– Я тебя умоляю. По-моему, ты один из самых неэгоистичных людей из всех, кого я знаю. Если нужно, выпускай пар – ори матом, вдруг поможет. Я слышала, в сложных ситуациях такие выплески творят настоящие чудеса.

Оливер фыркает и почти начинает улыбаться.

– Знаешь такую старую группу, Blink-182? – спрашивает он и опускает стекло.

На улице холодно, и я обнимаю себя за плечи, когда в машину врывается ветер.

– С трудом припоминаю, – говорю я.

Мои знания ограничиваются тем, что мне знакомо название группы, и тем, что она была популярна десять или двадцать лет назад. Оливер откашливается и начинает выкрикивать невероятно длинную цепочку из отвратительных ругательств, нанизанных на какое-то жалкое подобие мелодии. По моим ощущениям, ругательств в ней больше, чем я произнесла за весь последний год.

– Ужасная песня! Прекрати! – визжу я, стараясь не выдать улыбки. – Это что, правда такая песня или ты все выдумал?

– Конечно, правда. – Он бросает на меня взгляд и улыбается, сверкая ямочкой на левой щеке. – Называется «Семейная встреча»! Погугли! Я ее почти ненавижу, но при этом типа люблю.

Я снова принимаюсь протестовать, но он начинает потихоньку смеяться, и мне тоже не удается сдержать хохота. Он долго тянет последнюю ноту, голос хрипит, лицо покраснело из-за того, что он выдавливает из легких последние остатки воздуха. Потом он снова поворачивается ко мне, все еще сияя. Его глаза блестят.

– Мне стало легче.

* * *

Мы проводим с Эммой каких-то пять минут – и ее увозят на обследование. Девочка молчалива. Даже слишком. Видеть ее такой спокойной тревожно, ведь она не реагирует, даже когда Оливер снова подкалывает ее насчет родителей Джона Сноу. Эмма должна бы буквально реветь от бешенства, но вместо этого она только грустно улыбается брату и качает головой.

В палату заходит медсестра, чтобы увезти Эмму, и я машу ей вслед, когда они с явно подавленной Шиван скрываются за углом коридора.

– Мне, наверное, пора идти, – говорю я через несколько минут. Мы с Оливером ждем около ее палаты, не разговариваем, не смотрим друг на друга. – Чувствую, что ей нужно побыть с семьей. Мы можем продолжить работу над книжкой с того же места, на котором закончили, когда Эмма будет готова.

На самом деле это неправда. Потому что есть срок сдачи. Неизбежный дедлайн. Неделя. Но вообще я не уверена, что есть смысл продолжать работу, если папа настаивает на том, что только он и никто другой может дописать книгу. Я даже думать не хочу о том, что случится, если мы расскажем правду. Это слишком ужасно.

Я пока не ответила ни Эллиоту, ни Сьюзан на письма по поводу их приезда, но сделать это непременно нужно. Не сомневаюсь, что к моменту, когда я окажусь дома, от каждого из них придет как минимум еще по одному письму. Продолжать медлить с ответом уже просто нельзя. Но мысль о том, что я увижу их всего через несколько дней здесь, в Филадельфии, не укладывается в голове. Этот образ не встраивается ни в какие рамки, мозг отказывается обрабатывать его. Я никогда не встречалась с ними без отца. Никогда даже не разговаривала с ними одна. Если они это и заметили, им было все равно. Пока книги писались (и писались хорошо), они, казалось, не собирались задавать никаких вопросов.

– Да, конечно, – говорит Оливер, прерывая мои мысли. – Я тебя подвезу. Скорее всего, мы тут до поздней ночи. Никакой тебе ночевки у парней.

– Не волнуйся за меня. Я вызову такси.

– Это я тебя сюда затащил. Все в порядке. Мне нужно на воздух.

Не успела я попытаться настоять на своем, как Оливер уже пошел по коридору, а я за ним. Во время поездки мы не разговариваем, только я иногда показываю ему, куда сворачивать дальше.

– Вот сюда, – говорю я, указывая на мой дом, и Оливер останавливается у обочины.

– Ну ладно тогда.

Он улыбается, и я замечаю мелкие морщинки вокруг его глаз, которые не замечала прежде. Но мы сейчас сидим так близко в ярком свете уличного фонаря, что не обратить на них внимания очень сложно. Сейчас я вижу все: проблески янтаря в его зеленых глазах, созвездие веснушек на кончике носа, изгиб губ. Я слишком много вижу. Больше, чем можно. Он замечает, что я рассматриваю его, и сам тоже смотрит на меня.

Мне нужно выйти из машины, нужно на воздух, но я жду чего-то, чего не должна ждать. Я даже не уверена, хочу ли я этого ждать. Но последние мои слова неправда, так ведь? Конечно, хочу. Еще как хочу, иначе я сейчас отодвигалась бы назад, правда? Отодвигалась бы назад, когда он начал наклоняться все ближе и ближе ко мне, не отрывая взгляда от моих губ, рука на моей руке, и наши пальцы загораются друг от друга, как маленькие факелы. Вместо этого я сама подаюсь к нему.

– Можно тебя поцеловать? – шепчет он.

– Да, – выдыхаю я и не успеваю снова сделать вдох.

Наши губы соприкасаются, и меня это все еще удивляет, даже после того, как я сама сказала «да», после всех тех ясных как день мелочей, которые привели нас к этому мгновению. Может быть, мое удивление связано с тем, что это только вторые губы, которые прикасались к моим в жизни, и по ощущениям они так похожи на губы Лиама и в то же время так отличаются. Губы Оливера более пухлые, более округлые. Они двигаются медленнее. Наш поцелуй нежен, нерешителен и скромен, и он гораздо прекраснее, чем я заслуживаю.

Я не прерываю его. Не прерываю слишком долго. И думаю только об одном: а что, если это мое счастливое место? Мое место силы? Не только дом Флиннов, как мне казалось раньше, а место рядом с Оливером? И то, что между нами происходит.

И стоит мне так подумать, как меня осеняет жестокая правда жизни. Я нравлюсь Оливеру из-за того, кем он меня считает. Я нравлюсь ему, потому что он считает меня семнадцатилетней девочкой-вундеркиндом. Талантливой и уверенной в себе. Вот кто такая для него Тисл Тейт. Но это не я. Оливеру нравится человек, которого даже не существует в реальности. Я буквально отпрыгиваю от него, быстро убираю руки с его шеи. Оказывается, я невольно вытащила несколько прядей из пучка на его голове.

– Прости, – бормочу я, хватая с пола сумочку.

– За что? – Он пытается улыбнуться, но в глазах сквозит паника. – Кажется, тебе не за что просить прощения… Или есть?

«Лиам, – со стыдом думаю я. – Как я могла так поступить с Лиамом? И почему мысль о Лиаме не остановила меня?»

Все это неправильно от начала до конца. Между мной и Оливером не может ничего быть. Из-за Лиама, да, но даже если бы не он, я не могу быть рядом с человеком, который не знает правды обо мне. Лиам ее знает, и все-таки хочет быть со мной. Возможно, правда ему не нравится, но, по крайней мере, он не делает выводы обо мне, исходя из одной только лжи.

Но рассказать все Оливеру я не могу. И никогда не могла. Это основа нашей дружбы. И ведь есть еще Эмма. Ему придется рассказать Эмме. Он не сможет скрывать от нее такое, от кого угодно, но не от нее. Я отказываюсь отнимать у нее эту часть ее жизни жизни, это яркое пятно.

– Ты мне нравишься, Оливер. Честно. И я рада, что мы дружим, – выпаливаю я на одном дыхании, стараясь не потерять присутствия духа. – Наверное, это звучит высокопарно, но встреча с тобой и Эммой – одно из лучших событий, которые со мной произошли за долгое-долгое время. Именно поэтому давай не будем все усложнять. Сейчас столько всего происходит, и… честно говоря, я просто ходячая катастрофа. Наверное, мне хорошо удается это скрывать, не знаю, но ты уж мне поверь. Лучше, если мы будем друзьями.

Я всегда думала, что, если не считать вранья по поводу Мэриголд, я вполне приличный человек. Что я верная. Что у меня есть моральные принципы. Что я хорошая дочь, хорошая подруга. Но теперь? Теперь я уже вообще ничего не знаю. Мозг выдает мне длинный список обидных прозвищ: Обманщица, Врунья, Предательница, Подделка.

Оливер открывает рот, но не может выдавить из себя ни звука. Он смотрит на руль, а не на меня, и от этого мне чуть легче. Я берусь за ручку двери и пытаюсь выйти, когда он поворачивается и говорит мне:

– Все мы сейчас очень напряжены, Тисл. Я знаю, что ты переживаешь серьезный стресс. Мы можем подождать. Хорошо?

Я киваю. Молчаливое, но согласие. То есть «да». Я трусиха. Самая большая в мире трусиха. Я иду к дому, низко опустив голову. Стыдно до невозможности. Я стараюсь не смотреть на дом Лиама и благодарю вселенную, что сейчас слишком рано, и он еще не вернулся домой с соревнований. Но мне нужно ему все рассказать. Обязательно. Я чувствую, что это неправильно. А значит, это и есть неправильно.

Если девушка поцеловала парня, и этого никто вокруг не видел, означает ли это, что поцелуй можно списать со счетов? Нет. Все равно поцелуй произошел. Абсолютно точно. И даже если мы с Лиамом не наклеили на себя ярлыки с официальным статусом отношений парня и девушки, которые встречаются, я знаю, что это явно подразумевается. Мы вместе. А если мы вместе, то мы не можем быть вместе с кем-то еще.

Следуя по мазохистской спирали, ведущей вниз, я заставляю себя представить прямо противоположный сценарий: Лиам в машине с другой девушкой, они целуются достаточно долго, чтобы стало понятно, что их чувства взаимны. Эта картина прожигает в моей душе дыру, раскаленную добела и необратимую.

Мне нужна мама. Или хотя бы лучшая подружка, тетя, двоюродная сестра. Я не привередлива, мне любая подойдет, но у меня никого нет.

Я делаю глубокий вдох, открываю входную дверь и иду на кухню, выпить стакан воды. Миа готовит отцу ужин: салат и какую-то зеленоватую пасту. Люси тоже здесь, затаив дыхание, ждет у ног Мии, вдруг на пол упадет листок салата. Люси я тоже столько времени игнорирую. Еще одно предательство на моем счету. Я нагибаюсь, чтобы почесать ее за ушком, но собака не реагирует, даже искоса на меня не смотрит. Все ее внимание сосредоточено на Мии. Такое пренебрежение ранит. Может, Люси и собака, но она едва ли не самое верное живое существо в моей жизни. Я убираю руку и машинально начинаю тереть ею о джинсы, притворяясь, что ничего и не произошло. Дело в еде! Только в еде! Я тут не при чем. Совершенно.

Теперь настала очередь Мии.

– Здравствуйте.

Сейчас даже это простое слово я выдавливаю из себя с усилием. Натягиваю на себя неискреннюю улыбку (и снова годы тренировок идут мне на пользу) и поворачиваюсь к раковине в надежде, что Миа тоже не в настроении для беспечной болтовни.

– Как прошел день? – спрашивает Миа.

– Хорошо, – отвечаю я с фальшивой радостью. – А у вас?

– Неплохо.

Очевидно, Миа хочет еще поговорить, но я беру стакан воды и практически рысью бегу через кухню к лестнице, по которой мчусь, перешагивая через ступеньки, и вваливаюсь в свою комнату. Пытаюсь почитать (новая книжка об одной ведьме подросткового возраста, чьего вполне себе смертного бойфренда захватывает в плен клан противниц), но, несмотря на то что еще вчера эта книга мне нравилась, сейчас каждое слово дается с трудом. Двадцать минут я не могу осилить две страницы и наконец швыряю роман через всю комнату.

Теперь я иду к компьютеру проверить почту. Сообщения от блогеров, поклонников и так далее и тому подобное. От людей, которые меня не знают. Встречаю письмо от Эллиота по поводу его вылазки в Филадельфию. «Сильные мира сего сами не свои, ждут концовки трилогии. Я так в тебя верю, Тисл. МЫ ВСЕ В ТЕБЯ ВЕРИМ».

Завтра. Отвечу ему завтра. Наверное. Все равно его приезд неизбежен, раз уж он так решил. Они заявятся без приглашения. Но я постараюсь держаться до самого конца. Я закрываю почту, беру со стола свой план и начинаю читать. Заметки очень хорошие, на самом деле. Мы втроем придумали равное количество ожидаемых и неожиданных моментов, чтобы поклонники остались довольны и удивлены одновременно. В нашей концовке есть симметрия, порядок, который мне лично кажется идеальным.

Мне все равно, что папа не хочет, чтобы я этим занималась. Я сама хочу. Мне необходимо что-то показать Эллиоту и Сьюзан. Один из нас должен что-то сделать, и это будет не отец. Я начинаю перепечатывать свои неряшливые записки, превращая их в ровные строчки и добавляя новые мысли по ходу работы. Пальцы бегут впереди мыслей, как будто моими руками управляет кто-то другой, а не я и не мой мозг. Наверное, так же себя чувствует и папа. Так себя и чувствуют настоящие писатели.

Я пишу, стираю, снова пишу. Ем шоколад и смотрю в потолок в течение пяти минут или получаса, проговаривая в голове слова, которые Колтон мог бы использовать в качестве аргумента для того, чтобы при помощи портала попытаться вернуться домой. Слова, которые он мог бы произнести.

Я пишу – и забываюсь. Я забываю обо всем происходящем, это словно сон, но я не сплю, и вдруг оказывается, что уже начало десятого. Звонит телефон, с экрана мне улыбается Лиам. У меня внутри все сжимается, ведь, несмотря на то что я смотрю на лицо Лиама, думать я могу только об Оливере, его губах, глазах, волосах, о том, как он меня целовал, о том, как мне этого хотелось. Но трубку я все равно снимаю, потому что Лиам ни в чем не виноват, и я не могу просто так взять и сбежать от своих ошибок.

– Привет, Ли, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрее.

Телефон у меня в руках огнем горит.

– Привет. Я чуть раньше «пинг-понгал» тебе в окно, но ты не подходила, а свет при этом горел. Кажется, ты сильно занята?

– Правда? Прости, я, наверное, не слышала.

Такого со мной, кажется, еще никогда не бывало. Обычно мой слух очень чутко реагирует даже на самые тихие удары мячика по стеклу.

– Я волновался за тебя. Весь день волновался.

Лиам за меня волновался, а я целовалась с Другим мальчиком. Я практически слышу звук, с которым в моей груди разваливается на куски сердце. Не просто лопается на две ровных и чистеньких половины, а крошится на тысячи мелких острых осколков.

– У меня все хорошо, – говорю я. – Работала над пометками к Мэриголд.

Начнем с одной правды. Может, и остальные подробности попросятся наружу.

– Ага.

Я продолжаю:

– Еще я снова навещала Эмму в больнице… Она плохо себя чувствует.

– Серьезно, Тисл?

– Что?

– Просто… Зачем тебе нужно так часто с ними видеться? Ну, то есть с тех пор, как ты начала работать над книгой вместе с ними, ты как будто бы стала совсем другой. Не знаю, ты как будто сама не своя.

– Не своя? – мгновенно ощетиниваюсь я, готовая защищаться. – Нет. Они ко мне добры. Верят в меня, и… И это помогает мне писать. Честно говоря, я чувствую себя собой даже больше, чем обычно.

– Собой, значит. Ясно, – говорит он и замолкает.

Я могла бы прямо сейчас сделать это – рассказать о том, что случилось сегодня между нами с Оливером. Но это, кажется, далеко не телефонный разговор. Лучше подождать до завтра. Заодно дать себе время подумать о том, что я вообще собираюсь сказать. Почему я это сделала. Почему это случится (или не случится) еще.

– Я… Я правда думал о тебе весь день, – говорит он. – О нас думал. Ты так мне нравишься, Тисл. Но я больше не знаю, что у тебя на уме. Знаю, это я настаивал на том, что нам не стоит сразу наклеивать на наши отношения ярлыки, но я просто тупо боялся. Я отношусь к тебе очень серьезно, ты же сама знаешь, да? Вопрос только в том, хочешь ли ты сама со мной встречаться? Все еще хочешь быть со мной?

Его голос звучит неуверенно и отчаянно, как будто ему очень больно, и я хочу свернуться в клубок и больше никого никогда не ранить.

– Ну, конечно, хочу, Ли, – слышу я свой собственный голос, и слова звучат холодно и формально, как у робота, это совсем на меня не похоже.

Лиам наверняка тоже это слышит, потому что на какое-то довольно длительное время мы замолкаем, явно ощущая дискомфорт.

– Я и не думал, что ты так легко откажешься от поездки в Мачу-Пикчу, – наконец произносит он, и я не могу понять, улыбается ли он в этот момент, но я лично не улыбаюсь. – Думаю, мне нужно тебя отпустить. Тебе же надо работать, да?

– Да, нет… Не знаю. Возможно, я вообще зря стараюсь. Я обречена. Папе не нравятся мои идеи, и он найдет способ все испортить. Или я сама все испорчу своими руками.

– Мы что-нибудь придумаем.

Я соглашаюсь, хотя и знаю, что он ничем не сможет помочь. Я все расскажу ему завтра. Точно. Я должна. Я попытаюсь.

* * *

У меня появился еще один новый кошмар. Я почти готова согласиться на старый, про аварию. По крайней мере, он касается прошлого. Того, что уже произошло и чего не вернуть. Этот же сон о настоящем и о будущем.

На этот раз мне снова снится зал судебных заседаний, но на месте судьи Лиам, а свидетельские показания дает Оливер. Кажется, слушается дело о Мэриголд, и Оливер страстно настаивает, что, разумеется, книги принадлежат моему перу, что я талантливая и яркая писательница и что нет ни единого шанса, что их придумал кто-то другой. Это все порождение моего единственного и неповторимого, прекрасного мозга. Лиам хихикает себе под нос. Мой отец сидит рядом со мной – и он тоже начинает смеяться. Чуть позже хохочет уже весь зал: и Сьюзан, и Эллиот, и мой рекламный агент, блогеры, преданные читатели, книготорговцы. Все надрывают животы, впадая в истерику при одной мысли, что кто-то в мире еще верит, что я талантливая и яркая писательница.

Когда я наконец резко открываю глаза, то вижу свою комнату. Белый утренний свет струится сквозь окна. Все тихо. Мирно. Нормально. Я вздыхаю с облегчением и тянусь к телефону на тумбочке. За последние несколько часов я пропустила пятнадцать звонков. Еще я вижу два текстовых сообщения, оба от Сьюзан. Она раньше никогда не писала эсэмэсок. Никогда.

С колющим чувством беспокойства я открываю их. Сначала я вижу ссылку на блог «Книги Элизабет Тёрли». Это один из самых ожесточенных моих критиков.

А затем второе сообщение Сьюзан: «Я уверена, что это все неправда, Тисл. Наглая, уродливая ложь. Но пошли разговоры, и нам КАК МОЖНО БЫСТРЕЕ нужно сделать официальное заявление. Очевидно, что настоящий автор книг – не Тео. Мы знаем, что наша звезда – ты! Нужно просто сделать так, чтобы в этом не сомневались и все остальные. Перезвони мне!!! Как только проснешься!!! Обнимаю. Р. Б. Я пыталась дозвониться и до твоего отца, но он тоже не берет трубку».

На автопилоте я открываю ссылку. Вижу заголовок, хотя все слова расплываются перед глазами, темные сине-зеленые буквы кровоточат сквозь экран.

«ПОКЛОННИКАМ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»: ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С ТЕО ТЕЙТОМ, НАСТОЯЩИМ АВТОРОМ ВАШЕЙ ЛЮБИМОЙ ТРИЛОГИИ».

Телефон падает у меня из рук.

Четырнадцать

Рождественское утро. Первое без мамы. Когда Мэриголд спустилась со второго этажа, ее отец сидел возле елки. По крайней мере, он ее установил, разложил гирлянду по пластмассовым ветвям и проверил все механизмы.

– Счастливого Рождества, – сказал он, улыбаясь. Улыбаясь, возможно, слишком радостно, неожиданной и уже забытой улыбкой. – Открывай подарки!

Она так и сделала. Купальник, трубка для подводного плаванья, свечка с запахом океанской воды.

– В твоих подарках прослеживается единая линия, – пошутила она. Отпуск – она позволила себе на него надеяться. – Мы что… Едем в экзотическое путешествие?

Хотя сейчас неподходящее время для отъезда: в следующем месяце Колтона будут переводить «выше». Она хотела бы быть с ним рядом. Хотела бы там оказаться, хотя бы на случай, если его перемещение будет означать раскрытие новой информации о нахождении ее мамы.

– Не совсем, моя милая. Мы сделаем то, о чем мы всегда мечтали с твоей мамой, – сказал отец, и его взгляд затуманили слезы, когда он наклонился и взял ее ладонь в свою. – Мы с тобой… через две недели переедем во Флориду. И оставим все это в прошлом. Навсегда.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

Я выскакиваю из кровати, шлепая голыми ступнями по холодному полу. Я начинаю щипать себя. Один раз, два, три раза. Не может быть, чтобы это происходило наяву. Я сплю. Это просто сон, просто сон. Еще один новый сюжет в моем списке кошмаров. Вот и все, и никак иначе.

Несколько раз я открываю и захлопываю ящик своей тумбочки, так сильно, что торшер падает на пол и лампочка разбивается, усеяв деревянный пол осколками. Я наклоняюсь, чтобы собрать самые крупные из них, и один осколок впивается в кожу. На стеганом одеяле появляется пятно крови, когда я облокачиваюсь на кровать, чтобы вернуть себе равновесие.

Я чувствую резкую боль. Я все чувствую: свежий порез на пальце, прохладный воздух вокруг голых рук и ног, как все стучит и сокращается у меня в груди. Я не сплю. Это не просто дурной сон. Это означает, что пост в блоге и сообщение Сьюзан… Все это правда.

Я вытираю палец о салфетку, бегу к своему столу, где быстро открываю ноутбук. Я печатаю слова «Элизабет Тёрли», и на экране появляется так хорошо знакомая мне страница. Я стараюсь не просматривать ее блог, но у меня никогда не получается сдержаться. Она одна из немногих блогеров, которые активно не принимают «Лимонадные небеса». Это не помешало ей приехать на мои первые в жизни чтения в Филадельфии (она живет где-то в пригороде), чтобы улыбнуться и пожать мне руку, как будто это не она только недавно написала, что первая книга «не слишком значимая, не слишком глубокая и даже утомительная». Отца такие слова, конечно, сильнее оскорбили, у него было больше оснований обидеться. А меня каким-то странным образом приятно взволновали слова, что книга «не слишком глубокая». Это означало, что она поверила, будто книгу на самом деле написал подросток. Но рецензия на вторую книгу оказалась язвительнее. В ней она еще сильнее удивлялась, почему же читателям так полюбилась именно эта серия. «В мире есть миллион других книг, которые гораздо больше заслуживают статуса бестселлера».

Мне было больно за отца, когда я прочла эту строчку. И за Мэриголд тоже было больно. В конце концов, она была моей литературной сестрой. Как бы ни был ужасен тот пост, он не мог сравниться с самой свежей записью. Я смотрю на экран. Снова и снова перечитываю эти кошмарные, мерзкие слова правды.

«ПОКЛОННИКАМ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»: ПОЗНАКОМЬТЕСЬ С ТЕО ТЕЙТОМ, НАСТОЯЩИМ АВТОРОМ ВАШЕЙ ЛЮБИМОЙ ТРИЛОГИИ».

Я не могу дышать и моргнуть не могу. Шевелится только мой палец, крутящий колесико на мышке. И я продолжаю неотрывно смотреть на мелькающие сине-зеленые буквы, жирные, подчеркнутые, такие самоуверенные. Под заголовком я вижу верхнюю половину нашей с папой фотографии из последнего тура, он с улыбкой смотрит на меня, а я подписываю большую стопку «Лимонадных небес». Когда смотришь на это фото сразу под таким вопиющим заголовком, его улыбка и правда кажется слишком гордой. Он слишком на своем месте. Уверена, что тысячи наших поклонников (бывших поклонников) по всему миру сейчас думают ровно то же самое.

Палец управляет мышкой против моей воли. Я читаю все до последнего гадкого слова. Я должна. Обязана знать все.

«Так-так, а вот и поворот, которого никто из нас не ожидал, правда же? (Даже я, едва ли не единственный обличитель «Лимонадных небес» во всем интернете!!!) Я-то всегда списывала приторный голосок и картонное, почти отсутствующее развитие характеров героев на тот факт, что автор все-таки подросток. Разумеется, если принять в расчет ее возраст, Тисл обладала способностями явно выше среднего. Это не делало ее книги увлекательнее или легче для чтения, но по крайней мере это обстоятельство служило разумным оправданием. (Ну, то есть, блин, я в ее возрасте еле-еле наскребала таланта на десятистраничное эссе!) Я думала, что с годами она, возможно, приобретет немного лоска и глубины. Что, может быть, в конечном итоге мне и понравятся ее будущие работы. Но в свете того, что я теперь знаю, – что 55-летний отец Тисл ТЕО ТЕЙТ является настоящим **автором** этих книг, – я вообще полностью сбита с толку. Эти книги – посредственность, потому что написаны посредственно, вне зависимости от возраста автора и его реального жизненного опыта. Хм. Подумайте над этим.

Слава богу, мне никогда эти книги и не нравились, иначе, черт возьми, как бы я сейчас разозлилась. Алло, Тео и Тисл, врать нехорошо. Так нечестно. Думаю, я выражу мнение многих из ваших поклонников, если скажу, что надеюсь, что вам придется вернуть неправдоподобно большие авансы, и третья книга никогда не увидит света Божьего. Даже если бы я собиралась ее читать (положа руку на сердце, я не собиралась, но все же), теперь я не стану делать этого даже за деньги. На свете совершенно точно существует бесконечное количество книг, которые достойны этого гораздо больше.

А что вы обо всем этом думаете? Очень любопытно услышать ваши мнения! Возможно, стоит подать петицию в «Зенит»…

** Я искренне прошу прощения, если ошибаюсь. Если все не так, я готова написать самое длинное извинение в мире. Так что верьте в то, во что хотите верить. Но я… я буду верить в эту версию, пока мне не докажут обратное.**

Элизабет»

Я раньше думала, как это произойдет: кем я стану, как буду себя чувствовать, если случится самое плохое. Но сейчас я не чувствую ровным счетом ничего. Пока не чувствую. Я спокойна, молчалива, я будто бы онемела. Я пуста. Я хочу что-нибудь почувствовать, что угодно, но я могла бы сейчас ощущать столько всего, что, кажется, мой мозг пытается понять, что выбрать. Я могу структурировать эти чувства, разбить их на категории и вычеркнуть неподходящие.

Я могла бы чувствовать гнев. Могла бы прийти в бешенство, что меня кто-то предал. Но кто? В памяти всплывает образ моего отца, наш последний разговор с ним. «Возможно, нам стоит сказать им правду, Тисл». Но я не позволяю себе думать об этом, не сейчас.

Я могла бы чувствовать стыд. Всем стало известно, что я мошенница. Бесталанное ничтожество. Могла бы чувствовать страх. Как «Зенит» теперь нас накажет? Я могла бы даже почувствовать… облегчение. Тайна раскрыта. Можно перестать притворяться.

Вместо того чтобы выбрать что-то одно, я надолго иду в душ. Подставляю лицо под горячие струи воды, намыливаю тело и волосы пеной с цветочным ароматом. Когда я наконец выхожу из ванной и оборачиваюсь полотенцем, вся кожа у меня ярко-красного оттенка. Я промокаю голову полотенцем и расчесываю спутанные волосы. Думаю, что надеть.

Именно в этот момент, в момент принятия такого несущественного решения, я начинаю терять самообладание. Появляется первая трещина. Ведь что же мне надеть в такой день? Какую одежду следует носить, когда рушится весь твой мир? Разумеется, не то, что как-то связано с Мэриголд. Мне хочется вытащить из шкафа все гастрольные платья, юбки, блузки, полить их бензином в мусорном баке на заднем дворе и поджечь, а потом внимательно наблюдать за тем, как все оранжевые оборочки до самой последней проглотит пламя. Пока же я довольствуюсь тем, что бросаю эти наряды один за другим в кучу на дне шкафа.

Я снова надеваю серый шерстяной свитер мамы. Я все еще помню свои ощущения в последний раз, когда я его надевала. Это было утром после нашего первого поцелуя с Лиамом.

Лиам. Единственный человек, с которым я, по крайней мере, могу поговорить. Единственный человек, чье мнение обо мне не изменится в одночасье из-за этого публичного разоблачения. Он, вероятно, еще и не слышал новостей, потому что, кроме меня, в мире литературы для подростков его не интересует ровным счетом ничего. Для него весь этот мир состоит только из Гарри Поттера (его он обожает), «Сумерек» (их он ненавидит) и «Лимонадных небес» (их он любит по умолчанию). Но я чувствую, что сейчас не время обращаться к нему за поддержкой.

А вот Оливер… Оливер и Эмма. Они все узнали. Эмма совершенно точно увидела новость, разлетающуюся по лентам в социальных сетях.

Теперь я уже разбита вдребезги, от меня ускользают последние остатки разума. Я так сильно рыдаю, что почти ничего не вижу перед собой, когда лечу вниз по лестнице и врываюсь в комнату к отцу.

– Это сделал ты? – кричу я, распахивая дверь без стука.

Он смотрит на меня растерянно и сонно. Это только сильнее злит меня. Я просто в бешенстве. Я с силой захлопываю за собой дверь, а он подается вперед и нажимает на кнопку, которая приводит его кровать в сидячее положение. Он качает головой туда-сюда, как будто пытается развеять туман у себя в голове.

– Какого черта творится, Тисл? Я только проснулся. О чем ты говоришь?

– Элизабет Тёрли. Она сегодня утром написала пост о том, что все вранье, что автор на самом деле ты. Не я. И я никогда ничего не писала. Только ты.

От изумления он открывает рот.

– Все знают? И ты думаешь… Что это из-за меня?

– Может быть. Кто знает.

– Ты не могла бы принести мне ноутбук? Мне нужно самому прочитать этот пост.

Я беру с письменного стола его компьютер и бесцеремонно кладу ему на колени, не обращая внимания на мышку. Она лежит под очень неудобным углом, а папа до сих пор не избавился от повязок на обеих руках, но я не предлагаю никакой дополнительной помощи. Он спускается все ниже по подушке, пока пальцы не нащупывают клавиатуру, и мне становится понятно, что он нашел страницу Элизабет Тёрли, по мгновенно меняющемуся лицу. Оно будто бы крошится на глазах.

Я не могу на это смотреть и отвожу взгляд.

– Ты ведь самый логичный вариант. Кто еще это мог сделать?

Папа смотрит на меня так, будто видит впервые в жизни.

– Даже если б я решил, что для нас обоих будет лучше положить конец этому фарсу, я бы сначала тихо и спокойно поговорил с Эллиотом и Сьюзан. Может быть, все прошло бы далеко не тихо, но я бы по крайней мере попробовал. И уж точно обговорил бы свое решение с тобой прежде, чем предпринять какие-то шаги.

– Но кто же еще мог это сделать? – ною я, впадая в отчаяние. Я веду себя как пятилетняя девочка, которая умоляет дать ей еще одну порцию мороженого перед сном. – Сам подумай, может быть, это миссис Риззо шпионила? Погоди-ка. О боже! О боже мой. Миа. Это же Миа! Она подслушала наш разговор. Она же здесь у нас живет. Знает, что происходит в доме. Очевидно, это именно она…

– Да какое Мии может быть дело до всей этой истории? – прерывает меня папа, скривившись.

– Миа! – Я резким движением открываю дверь и высовываю голову в коридор. – Миа! – Кричать так громко не обязательно, потому что сиделка стоит в кухне всего в паре метров от меня.

– Да? – По тону невозможно понять, впала ли она в панику, испытывает любопытство или просто растеряна.

– Вы это сделали? – Я выхожу в коридор и встаю прямо перед ней. – Это вы доносчица? Вы рассказали всему белому свету, что не я автор книг?

– Извините? – На лбу Мии появляются морщины, и ее обычно такое дружелюбное лицо теперь явно лишено дружелюбия. – Доносчица? О чем вы вообще?

– Не лгите мне.

– Я и не лгу. Вы, наверное, о книжках, которые раскиданы по всей комнате вашего отца? Про романы, что он пытался написать? Мне, конечно, было любопытно, что у вас происходит. Вы заходили к нему, потом с шумом выходили, а он постоянно говорит о том, что разочаровал вас, но, милая, это все не мое дело. И, честно говоря, мне совершенно не интересно, кто написал эти книги.

Я не хочу ей верить и не верю, но на ее лице нет ни намека на чувство вины.

– Ой, – говорю я, теперь я хочу немедленно провалиться сквозь землю, – простите. – Я снова ретируюсь к папе в комнату. – Мне правда очень стыдно.

Миа кивает, уже отвернувшись от меня. Она занята или по крайней мере притворяется, что занята какими-то бумагами, накопившимися на кухонном столе. Папа внимательно смотрит на меня, когда я падаю на краешек его кровати, и в глазах моих стоят слезы. Подозреваю, что слезы жалости. Я не могу на него смотреть.

– Тисл… – Он замолкает, но потом продолжает: – Тисл, ты рассказывала Лиаму?

Я напрягаюсь всем телом, и меня тут же сдувает с кровати.

– Да.

– Я думал, это останется нашим секретом, как мы и договаривались. Но в глубине души я все же понимал, что ты ему все рассказала. Нельзя сказать, что Лиам особенно рад меня видеть, когда мы встречаемся, а иногда так и просто посматривает презрительно.

– Я ему все рассказываю.

Я правда все ему рассказывала.

– Знаю. Я принимал желаемое за действительное. Я так понимаю, тебе нужно было как-то спускать пар, правильно? Слишком тяжелая была ноша.

На это я даже не удосуживаюсь отвечать.

– Ну, что сделано, то сделано. Я спрашиваю, потому что… не знаю… тебе не кажется, что существует вероятность, что это сделал Лиам? Ты его ничем на днях не расстраивала?

У меня сжимается горло. Лиам. Он бы не стал. Ни за что. Лиам.

– Это единственное объяснение, – спокойно говорит папа, спокойно и осторожно. – Или ты еще кому-нибудь рассказала?

– Лиам – мой лучший друг.

Папа вздыхает и закрывает глаза, а между его бровями пролегают глубокие морщины.

– Я знаю, ты ему небезразлична, – говорит он, все еще не открывая глаз. Он выговаривает все очень медленно, как будто его язык стал тяжелым. – Он беспокоится о тебе, я это вижу. Может быть, ему показалось, что в каком-то извращенном виде открывшаяся правда тебе поможет?..

– Это полный бред. Он не стал бы. Ни за что.

Мне необходимо задать Лиаму этот вопрос. Прямо сейчас. Прежде чем я что-то еще предприму, прежде чем смогу сделать еще один вдох.

Я вылетаю из комнаты отца, бегу по коридору и выскакиваю на улицу через парадный вход. Снаружи холодно, дождливо и серо (от такого дня я другой погоды ожидать и не могла). Перепрыгивая через ступеньку, я вбегаю на крыльцо дома Карузо и несколько раз нажимаю на звонок.

Дверь открывается, и на пороге появляется Лиам. Его глаза широко раскрыты.

– Тисл, – произносит он с таким видом, будто бы только что вскочил с кровати в мятой пижаме и с растрепанными волосами.

Обычно так он и выглядит субботним утром. Но сейчас не обычное субботнее утро.

– С тобой все в порядке?

– А почему я должна быть не в порядке?

Я проскальзываю мимо него в дом.

– Просто ты… выглядишь расстроенной.

По его голосу слышно, что его разрывают противоречия, будто он не уверен, о чем уже можно говорить. Вдруг я еще не в курсе новостей.

– Ты это сделал?

Эти слова я практически выдыхаю. Я чувствую, что теряю контроль над собой, глаза наполняются слезами, но я сдерживаю их усилием воли. Я глубоко вдыхаю и выпрямляюсь, насколько могу.

Он чешет босую ногу о толстый персидский ковер, глядя в потолок.

– Ты?

На этот раз мой голос звучит громче. Такую громкость проигнорировать уже нельзя.

– Да.

– Как?

– Я познакомился с Элизабет на твоем первом творческом вечере в Филадельфии, помнишь? Хотя она так негодовала и бесилась по поводу книги, что я едва перекинулся с ней парой слов. Но она меня тогда запомнила и поверила мне, особенно когда…

Я прерываю его:

– Спрашивая как, я не имею в виду весь процесс от начала до конца, Лиам. Я не идиотка. Ты с ней познакомился, запомнил, что она не самая большая моя поклонница, поэтому ее можно без особого труда убедить в своей версии событий. Отлично придумано.

Мой голос холоден и настолько жесток, что Лиам физически сжимается, делает несколько шагов назад, стараясь держаться от меня подальше. Я вижу, как он собирается с силами. Наконец он поднимает на меня взгляд.

– Я вас видел, – говорит он.

– Видел что?

– Я видел, как ты его целуешь. Видел, как вчера вы целовались с Оливером.

– А.

Эти слова будто бы наносят мне удар в живот, резкий, глубокий и болезненный. Я прислоняюсь к стене, потому что не уверена, что смогу остаться в вертикальном положении.

– И надеялся, что, когда позвоню тебе вечером, ты хотя бы признаешься. Я пораньше вернулся домой, потому что накануне ты была так подавлена. Пропустил важный матч, чем капитально взбесил тренера, но мне было все равно. Тебя не было дома, когда я к вам зашел, но потом я выглянул в окно и…

– Мне очень жаль, – говорю я. И это чистая правда.

– Правда?

– Жаль, что произошло именно так. Жаль, что я честно обо всем не рассказала. Но я собиралась. Просто не хотела делать это по телефону.

– Разумеется.

– Честно. Я хотела рассказать тебе сегодня.

Лиам фыркает.

– Ты говорила, вас связывает только книга. Еще одна ложь. Ты теперь вся состоишь из лжи. Ты вообще знаешь, что значит быть честной? – Он запускает в волосы пальцы, трясет головой. – Меня это пугает. Я будто бы вообще больше тебя не знаю. Эти книги, весь разыгранный вами спектакль – все это разрушало наши отношения. Вот я и подумал, что что-то должно прервать эту цепочку лжи. Что-то, что заставит тебя осознать, насколько ты сама запуталась и погрязла во вранье, скольким людям ты делала больно.

– То, что произошло между нами с Оливером, неправильно, и я прошу у тебя за это прощения. Но это не оправдывает того, что ты переметнулся в стан врага.

– Ты злишься из-за того, что Эмма узнает правду? Оливер? – Произнося это имя, Лиам сильно напрягает связки, как будто ему немедленно нужно выплюнуть омерзительную желчь. – Теперь-то он узнает, кто ты есть на самом деле, да?

Я сползаю по стенке на пол, крепко прижимаю колени к груди и обнимаю их обеими руками.

– Меня все будут ненавидеть, включая Оливера и Эмму. В сети меня разорвут на куски. Ты хотя бы можешь представить, что сейчас обо мне говорят вчерашние поклонники? Сколько полных ненависти сообщений я буду получать несколько недель подряд? Да что недель, месяцев. – Я мотаю головой. – Ты понятия не имеешь. Ворвался как жаждущий отмщения монстр, что крушит все на своем пути. Ты заревновал и решил разрушить мою жизнь из-за одного тупого поцелуя. Ты был вправе на меня разозлиться. Но не вправе был все уничтожать.

Теперь он сидит на полу рядом со мной, низко опустив голову.

– Ты права. Я заревновал. Разозлился. Но хочешь, честно признаюсь? Я думал, что разоблачение – это только вопрос времени, потому что твой отец все равно не смог бы закончить трилогию. Я подумал, что сделаю за тебя грязную работу, а ты сможешь продолжить жить своей жизнью. Станешь свободной. Я не только отомстить хотел.

– Ты себя так убеждаешь, да? И что мне теперь делать с этой свободой?

– Ты… Будь собой. Живи честно. Делай то, чего хочешь, а не то, что тебе навязывают другие. Все эти бесконечные ожидания… Все теперь в прошлом.

– Возможно, отцу придется сесть в тюрьму, Лиам. Какая же это свобода?

– Никто его не посадит. В худшем случае ему придется отдать обратно часть денег.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю, что люблю тебя. Мы оба все испортили, сильно напортачили, но мы можем все исправить. Это же мы с тобой. Мы можем все решить.

Любит. Он наклоняется, тянет ко мне руки. Я отшатываюсь и вскакиваю на ноги. Любит. А я его любила? А сейчас люблю? Или весь этот роман родился только из-за… удобства? Потому что мы соседи. Потому что он – единственный человек из внешнего мира, которого я знала. Я не знаю. Не могу знать. Особенно теперь, потому что, чем бы ни были эти отношения, они закончились.

– Нечего уже исправлять. Между нами и в том, что касается книги. Я, кстати, на заметку, неплохо справлялась. Не так уж ужасны были наши идеи, точно уж ничем не хуже, чем все, что смог бы придумать отец. – Говоря это, я чувствую гордость, хотя теперь это уже не важно. Вообще все уже не важно. – Я, возможно, накосячила, но при этом не собиралась делать тебе больно. Вот в чем разница между тобой и мной. Я никогда не хотела причинять другим боль. Если любить – это делать людям больно, мне вообще не нужна любовь. По крайней мере, не твоя точно.

Я чувствую, что дрожу крупной дрожью и не могу стоять на ногах. При любом движении я могу упасть в обморок, но даже это было бы лучше, чем оставаться здесь, рядом с Лиамом. Уходя, я не говорю больше ни слова. Мне нечего больше сказать. Лиам, должно быть, сам это понимает, потому что даже не пытается меня удержать.

Дома я замечаю, что Миа стоит возле закрытой двери в кабинет отца, старательно не глядя на меня, когда я прохожу мимо нее к лестнице.

– Мне очень жаль, – говорю я, тоже не поднимая головы. – Я вела себя отвратительно. Вы этого не заслужили.

Прежде чем Миа успевает ответить (если она вообще собирается это делать), в дверь звонят.

– Черт, зуб даю, что это Лиам… Я знаю, что не имею права просить вас об одолжении, но не могли бы вы просто сказать ему, чтобы он уходил? – прошу я и умоляюще смотрю на Мию.

Она кивает, пусть и не сразу.

– Конечно. Как скажете.

– Спасибо, – говорю я уже на середине лестницы. Я добегаю до второго этажа и быстро скрываюсь из виду.

– Здравствуйте, я… – Миа не договаривает.

Разве это не Лиам? Может быть, тогда Оливер? Ему безо всяких сомнений захочется узнать правду лично от меня. Он не станет верить сплетням, пока не услышит все из моих уст.

Но голос, который доносится снизу и парализует меня, принадлежит не Оливеру. Это голос женский. Холодный и отрывистый.

– Здравствуйте. Меня зовут Сьюзан Ван Бюрен. Я хотела бы поговорить с Тисл.

Пятнадцать

Грузчики должны были приехать на следующий день, а Мэриголд не могла покинуть портал, пока не найдет маму. Она позвонила Ионе, чтобы сказать, что скоро заедет, и он ожидал ее, сидя укутавшись на крыльце.

– У тебя все хорошо? – спросил он, выпустив изо рта белое морозное облачко.

– Мне надо ненадолго уехать, – ответила она.

– Я так понимаю, в потусторонний мир, не во Флориду. Надолго?

– Не знаю. Я собираюсь сегодня оставить отцу записку. Напишу, что побуду у подружки, которой он не знает, здесь, в Филадельфии. Что я не буду грузить вещи.

– А воду и еду с собой возьмешь?

– Положу в сумку пару бутылок воды и несколько протеиновых батончиков, на всякий случай. Но, как я тебе и говорила, когда я в небоскребе в том мире, я не испытываю голода и жажды.

– Я буду по тебе скучать. Скажи Колту, что я его люблю и сильно скучаю.

– Скажу. Но он и сам знает.

Она не успевает остановить Иону (нет, она не остановила бы его, даже если бы могла, так ведь?) – и вот он уже целует ее.

Мэриголд целовалась с человеком, которого Колтон любит больше всего на свете, – с его братом.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

– Скажи, что это неправда.

Задавая вопрос, Сьюзан драматично заламывает бровь и прищуривает проницательные глаза под очками в круглой черепаховой оправе.

Мы сидим вдвоем за кухонным столом, только Сьюзан и я, так близко, что, уверена, ей слышно, как мое сердце колотится в грудную клетку. После того как Сьюзан представилась на пороге, Миа за руку помогла мне спуститься с лестницы. Она привела нас обеих в кухню и налила по стакану воды, а потом ушла наверх, подальше от всех этих выяснений отношений. Мы с Сьюзан холодно и отстраненно обнялись и молча сели. Мы не стали притворяться и перекидываться светскими фразами, Сьюзан не спросила о самочувствии отца и не стала делать комплименты дому, в котором раньше никогда не бывала.

– Можно я приведу отца? – спрашиваю я, отчаянно нуждаясь в покровительстве. Не хочу разгребать все в одиночку. – Кажется, ему тоже нужно поприсутствовать при нашем разговоре и…

– Нет. Сейчас я хочу услышать, что скажешь ты. При необходимости я поговорю с твоим отцом позже. Эта история испортила мне приятное субботнее утро, я бросила все и первым же поездом приехала сюда. Итак… Тисл, пожалуйста, скажи мне, что это неправда. Скажи мне, что я просто неадекватно отреагировала на то, что ты не берешь трубку.

Меня осеняет, что я могу соврать. Могу сказать, мол, ну конечно, это неправда. Элизабет Тёрли всегда меня ненавидела, и у нее нет никаких доказательств. Чего стоит слово Лиама против моего слова? Папа поддержит меня. Поклонники предпочтут доверять нам, предпочтут поверить, чтобы сохранить нетронутым все, что так любят в Мэриголд и во мне.

Я могла бы сказать, что Лиам вспылил, потому что я разбила ему сердце. Могла бы исправить то, что он наделал. И тогда вся эта история закончилась бы.

Я могла бы. Но не сделаю так. Не могу.

– Это правда, – произношу я вместо этого. – От начала до конца.

– Да как ты смеешь?

Сьюзан встает со стула и нависает надо мной. Она не кричит, это не обязательно, меня пугает уже то, что ей не хватает самообладания. Такой Сьюзан я еще не видела: красное лицо, выпученные глаза, широко раскрытый рот, из которого вылетают слова, с таким трудом подбираемые ею.

– Как… как… как вы с отцом посмели все это время лгать мне? Это после всего, что я для вас сделала? Понимаешь, вы же не только свою карьеру загубили. Вы загубили и мою карьеру тоже. Мою карьеру. Что обо мне подумают другие клиенты? Вы смешали мое имя с грязью. Мое агентство. И ради чего? Зачем вам было врать? Это же хорошие книги. Нет, они не просто хорошие, они чертовски замечательные. Не надо было врать.

– Это не так, – спокойно отзываюсь я и заставляю себя посмотреть на нее. Я заслужила страдания. – Папа годами заваливал агентов другими проектами. Годами. Честно говоря, сколько себя помню. И ни одной зацепки, ни намека на заинтересованность. Он был просто одним из многих тысяч новичков, которые мечтают стать писателями. Это съедало его изнутри. Разрушало. Это был кошмар. Настоящий кошмар. И вот он решил, что, если агенты поверят, будто «Девочку в потустороннем мире» написал подросток, то что-то получится. Как он был счастлив, когда его план сработал, а я… я не могла лишить его этой радости. Нам нужны были деньги, а мне нужно было видеть его счастливым.

Сьюзан наклоняет голову и раздумывает в течение минуты.

– А он пробовал сначала предложить агентам «Девочку в потустороннем мире»? Кто-нибудь отказал, считая, что авторство принадлежит Тео?

Было такое?

– Нет. По крайней мере, мне так не кажется. Все это произошло тысячу лет назад.

Сьюзан вздыхает. Ее лицо уже не такое бордовое, дыхание выравнивается. Она выглядит скорее обескураженной, чем злой. Я предпочла бы злость. Ее ярость мне понятна. У Сьюзан есть все основания ее испытывать.

– Я так и подумала, – отвечает она. – Ни один компетентный агент не отверг бы такую рукопись, и не важно, кто ее написал. Вам не было необходимости врать, Тисл. Вот что самое обидное во всей этой истории.

И это худшее из того, что Сьюзан могла сказать мне. Сама мысль о том, что папа мог добиться успеха и гордо называть собственный шедевр своим, режет меня без ножа. У меня могла бы быть нормальная жизнь, я была бы гордой дочерью, наблюдающей за блестящей карьерой отца со стороны. И не было бы этого всего.

– Я даже не знаю, что еще сказать. – Сьюзан отворачивается от меня, ее взгляд направлен в сторону двери на задний двор, сквозь которую виден мой мертвый сад. – Мне нужно поговорить с Эллиотом. Все ему расскажу. Если только… – На секунду она замолкает, качая головой. Снова вздыхает. – Нет, нет. Я ни в коем случае не думаю поддерживать эту глупую ложь. Понятия не имею, как Мартин Дэвис и «Зенит» поступят дальше. Честно, не знаю. За тридцать пять лет работы в литературном агентстве я никогда не попадала в подобные ситуации. Что касается юридической стороны, я уверена, что тебя они пощадят. Ты несовершеннолетняя, тебя заставили участвовать в этом безнравственном спектакле. А вот твой отец… Не знаю. И поклонники. Помоги тебе Бог справиться с натиском поклонников, Тисл. Я могу гарантировать колоссальное давление с их стороны.

Я не вижу ее лица, но почему-то думаю, что сейчас на нем должна играть улыбочка. Улыбка удовлетворения, ведь у меня не будет ни малейшего шанса выйти сухой из воды.

Сьюзан резко оборачивается, и, если на ее лице и была улыбка, теперь от нее не осталось и следа.

– Я ухожу. Позвоню Эллиоту из поезда, испорчу и ему выходные. Предполагаю, у него тоже не окажется мгновенных ответов. Ему придется пойти прямо к Мартину. – Она хватает со стола сумочку, кратко кивает мне и выходит через кухню в коридор. – Я буду с тобой на связи.

– Но… – Я вскакиваю со стула и иду за ней. Кажется, столько всего еще можно сказать, столько можно решить и продумать. – Вы уверены, что не хотите поговорить с отцом? Мы можем усадить его в кресло и вывезти…

– Мне нечего, просто нечего сказать Тео. Я не смогу сейчас посмотреть ему в лицо. Я за себя не отвечаю. Просто заверь его, что скоро ему о чем-то сообщат. Для этого «Зениту» нужно принять решение.

– Сьюзан?! Это вы? – кричит папа из-за закрытой двери в кабинет, которая находится всего в паре шагов от Сьюзан. – Простите, я был в наушниках. Не знал, что вы приехали. Мы можем поговорить? Мне только нужна помощь, чтобы перебраться в инвалидное кресло.

Она на мгновение останавливается. Делает глубокий вдох, а потом идет к двери. Она захлопывается за спиной Сьюзан, и рамки с фотографиями подпрыгивают на стенах прихожей.

– Все кончено, – говорю я через дверь в кабинет. – Я ей все рассказала. Кстати, ты был прав. Это сделал Лиам. Так что поздравляю. – Я поворачиваюсь спиной к его комнате и медленно начинаю подниматься по лестнице.

Когда я захожу в свою комнату, оказывается, что у меня разрывается телефон. Я решаю подождать, пока гудки закончатся, и только потом посмотреть, кто звонил. На секунду телефон замолкает, потом оживает вновь и вновь. Я беру его в руки. Оливер Флинн. Бессмысленно откладывать неизбежное.

– Алло? – осторожно говорю я в трубку. Я слышу, что у меня дрожит голос.

– Тисл! Как я рад, что ты ответила. Я звоню все утро.

– Правда?

Разумеется, он звонит. Только и ждал момента, чтобы накинуться на меня.

– Прости, тут у нас полное безумие, я уверена, что ты уже…

– Не волнуйся, все в порядке. Прости, что я такой навязчивый. Просто… Эмме стало хуже. Врачи точно решили, что нужна операция, и я совсем расклеился.

– О, боже, Оливер. Мне так жаль.

Он ничего не знает.

Есть еще во вселенной другие дела помимо беды, случившейся у Тисл Тейт и Мэриголд Мэйби. Есть еще хронические болезни и страдания, кровь, шприцы и риски для жизни и здоровья: девочку разрежут и зашьют обратно так, что, можно надеяться со скрещенными пальцами, ей станет хотя бы немного лучше.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я, страстно желая сделать что-нибудь хоть немного полезное за время этой коротенькой отсрочки, прежде чем все разрушится навсегда.

– Можно я заеду? Мне надо куда-то выбраться из больничных стен. Подальше от всего.

– Конечно, – говорю я раньше, чем мне в голову приходят многочисленные сложности, которые могут быть связаны с этим решением: отец, который наверняка будет злиться в своем логове; Миа, практически чужой человек, который теперь меня презирает и знает самый темный секрет нашей семьи; Лиам, который может зайти в любой момент, чтобы, например, взмолиться о прощении или еще раз наорать на меня из-за предательства и вранья. Но брать свои слова обратно уже поздно. Мне придется проводить Оливера к себе в комнату с такой скоростью, чтобы никто не успел на нас накинуться.

– Я буду у тебя уже через десять минут, если можно.

– Отлично, тогда скоро увидимся.

– Супер, тогда до скорого, – говорит Оливер и кладет трубку.

Я оглядываю комнату, весь царящий в ней беспорядок. Любому случайному наблюдателю было бы более чем понятно, что это убежище затворника, который редко контактирует с внешним миром. Я начинаю запихивать грязное белье и пижамы в корзину, а обертки из-под шоколада и салфетки – в мусорное ведро. Потом натягиваю одеяло на подушку в жалкой попытке заправить кровать, укладываю книжки в стопки в углу, а грязные тарелки задвигаю под кровать. После этого я берусь за ноутбук: отключаю, захлопываю крышку и хороню под кипой бумаг на письменном столе. Нельзя оставлять Оливеру ни единого шанса увидеть утренние новости.

Окно, которое смотрит прямо в окна спальни Лиама. Я закрываю занавески, предотвращая нежелательную слежку. Больше не его дело, кто ко мне приходит, но я не хону подливать масла в огонь. К счастью, в моей комнате есть еще одно окно, с другой стороны дома, потому что эти занавески в обозримом будущем точно будут задернуты.

Я в последний раз бегло осматриваю комнату. Здесь все еще беспорядок, на тумбочке и книжных полках лежит слой пыли, а декор скорее годится для комнаты девочки лет тринадцати, никак не семнадцати: постеры «Гарри Поттера» в рамках (включая два, подписанных лично Дж. К. Роулинг, которые не покинут стены до самого дня моей смерти, тогда их торжественно снимут и отправят со мной прямо в гроб), пластиковые звездочки и планеты на потолке, которые светятся в темноте, лампа в виде единорога и кивающие головами фигурки Арчи, Бетти и Вероники[7] на туалетном столике, фото в рамке: я и Лиам с ушами Микки-Мауса. Мою комнату за всю жизнь видели только папа и Лиам. У меня никогда не было необходимости смотреть на нее свежим посторонним взглядом. Но в целом она вполне симпатичная, лучше ее сейчас уже точно не сделать, так что я бегу вниз по лестнице и жду у входа.

Оливер приезжает спустя несколько мгновений, ровно через десять минут после своего звонка.

– Тисл! – говорит он, когда я распахиваю перед ним входную дверь, и его взгляд говорит мне обо всем.

Я тот самый человек, рядом с которым он хочет быть, когда у него выдается дурной день. Но сегодня он так смотрит на меня в последний раз. Скоро он узнает новости. И тогда всему конец. Все кончится раньше, чем у нас появилась возможность что-то начать.

Он входит в дом, и я прижимаюсь к нему и обнимаю как можно сильнее.

– Мне так жаль, – говорю я, и я правда так чувствую, во многих-многих смыслах.

– С ней все будет хорошо. – Он обнимает меня в ответ с равной силой. – Сейчас я напуган, но знаю, что все пройдет хорошо. Просто мне невыносимо видеть ее в таком состоянии.

– Я знаю.

Я стараюсь сдержать слезы, потому что сейчас нечестно начинать плакать. Он решит, что я плачу из-за Эммы, и частично это так, но плачу я сейчас и по себе тоже. Плачу потому, что с ужасом думаю, что это объятие закончится. Я не хочу его отпускать. Но это необходимо. Нужно обязательно рассказать ему обо всем.

Так мы стоим несколько минут. Оливер гладит мою спину круговым движениями, и это так прекрасно, что мне хочется выжечь это чувство глубоко в своем сознании, чтобы запомнить его навсегда. В этом дне было уже столько всего безобразного: Элизабет Тёрли, папа, Миа, Сьюзан, Лиам. Но, пусть всего на несколько минут, Оливеру удается сделать так, что все это меркнет.

Я слышу какое-то шарканье сзади и отпрыгиваю от Оливера, резко обернувшись. Но это всего лишь Люси. Она долго смотрит на меня и поворачивает к кухне.

– Пойдем наверх. Папа пока живет здесь, на первом этаже, до тех пор, пока не сможет снова подниматься по лестнице.

Мы идем наверх молча. Я закрываю за нами дверь в спальню (и надеюсь, что Оливер не воспринимает этот жест как-то превратно) и наконец заставляю себя взглянуть ему в глаза. Я чувствую, как щеки заливает румянец, когда я оказываюсь к нему так близко, да еще и в полутора метрах от кровати.

– Когда операция? – спрашиваю я, отчаянно пытаясь переключиться.

Он здесь из-за Эммы, именно из-за нее он стоит рядом со мной в моей спальне, такой измотанный, и его растрепанные волосы спрятаны под капюшоном его черной толстовки. Эмма сейчас – самое важное.

– В понедельник утром. – Он идет к моей кровати, присаживается на край. Я сажусь рядом, довольно близко, но не настолько, чтобы с ним соприкасаться.

– Можно мне к ней заехать?

Я не говорю «в последний раз».

– Конечно. Но, наверное, только после операции. Она сейчас совсем обессилела, но я уверен, что, увидев тебя, она захочет только одного: продолжить обсуждать последние главы. Клянусь, даже во сне она бормочет что-то про Иону, Колтона и судьбу. Надеюсь, она хотя бы относительно поправится к моменту выхода книги, и у нее точно крыша поедет, стоит ей увидеть все, что мы обсуждали, напечатанным и опубликованным в настоящей книге.

Он улыбается мне, но я только и делаю, что киваю, притворяясь, что внутри не разваливаюсь на куски.

– Кстати, мне очень нравятся эти клевые постеры с Гарри Поттером. Не скажу, что читал книги, – я больше по части «Властелина колец», – но фильмы весьма прикольные получились. А почему же у тебя нет постеров «Лимонадных небес»? Или они вставлены в золотые рамы и украшают кабинет?

– Ха. Я и так достаточно времени провожу с Мэриголд. Не хватало еще, чтобы она пялилась на меня, когда я сплю.

Вот сейчас я могла бы ему все рассказать. Вот сейчас. Пока мы разговариваем о Мэриголд. Я открываю рот, и слова застревают где-то глубоко в горле.

– Я должна… – начинаю я, но Оливер тоже говорит – и громче меня. Его слова заглушают мои.

– Хочешь, прокатимся?

Я не заканчиваю первое предложение, одновременно испытывая облегчение и разочарование в себе.

Ему нужно быть в больнице рядом с сестрой, а мне – дома… Но что мне здесь делать? Ждать новостей от Сьюзан и Эллиота. Просматривать соцсети и блоги, отслеживать, как ужасно мои поклонники восприняли новость. Читать уничижительные электронные письма, которые, без сомнений, уже хлынули в почту. Настоящей работы у меня больше не осталось. Домашних заданий тоже нет, пока отец не в силах снова ими заняться (если такое вообще когда-нибудь случится), – и впервые за несколько лет не существует никаких сроков сдачи «Лимонадных небес». Потому что третья книга никогда не увидит свет.

Я смеюсь. Вся работа по планированию, ссоры с папой по поводу концовки, мозговые штурмы с Эммой и Оливером, планы последних глав, которыми я так гордилась. Все это было впустую.

– Что такого смешного? – спрашивает Оливер, наклоняя голову и изучая меня своими кошачьими глазами.

– Да ничего. И сразу все. Прокатиться было бы классно. Нужна передышка.

Он встает на ноги и кланяется, как настоящий джентльмен, прежде чем подать мне руку. Волосы выбились из-под капюшона и рыжими волнами легли на лоб. Меня тянет убрать их назад, пробежаться по ним рукой, распустить его хвостик, чтобы пальцы утонули в рыжине. Но я сдерживаюсь. Вместо этого я хватаюсь за его руку и встаю.

Он улыбается, я киваю, и мы уходим, откладывая события этого дня подальше на тот срок, который нам еще остался.

Шестнадцать

Оказавшись в небоскребе, Мэриголд не могла заставить себя взглянуть Колтону в глаза.

– Я так устала, – соврала она. – И чувствую себя виноватой в том, что оставила отца одного.

– Это лучший вариант для вас обоих, – сказал Колтон и обхватил ее руками, так похожими на руки Ионы, руками, которые всегда будут напоминать ей о совершенном ею предательстве. – Он бы и сам хотел, чтобы ты нашла маму, если бы обо всем узнал. Кроме того, так у нас будет больше времени побыть вдвоем.

Мэриголд увидела во сне аварию в свою первую полную ночь в потустороннем мире. Но сон изменился. На этот раз ей снилось то, что произошло до аварии, как будто бы мама кричала с водительского сиденья, какая Мэриголд эгоистка, какая она надоедливая и избалованная девочка.

Она именно такие слова ей тогда говорила, так ведь?

Каким-то образом впоследствии Мэриголд забыла эти подробности. Она много чего забыла, например, сколько раз они вот так ругались с мамой, сколько раз она чувствовала мамино разочарование. Она проснулась в слезах и не могла отдышаться, и в ее голове прокручивался по кругу один и тот же ужасный вопрос: «А что, если ее мама вообще больше не хочет ее видеть?»

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

– Так ты хотя бы приблизительно знаешь, куда мы едем? Мне просто любопытно.

Мы едем уже около часа: покинули пределы города и выбрались на шоссе, а теперь свернули на петляющую сельскую дорогу, которую я никогда раньше не видела. Изморось закончилась, стоит ясный белый ноябрьский день. Всего несколько последних клочков тумана нависают над деревьями и полями, и сквозь облака проглядывает голубое небо.

– Не очень, – отвечает Оливер. – Просто я почувствовал, что хочу на воздух. Город я люблю, но далеко не уверен, что проживу в нем до конца своих дней.

Я еще даже не думала о том, что будет со мной после колледжа. Просто предполагала, что уеду подальше от дома на время учебы, возможно, вместе с Лиамом или, по крайней мере, туда, где Лиам будет от меня неподалеку, немного отстранюсь от отца, от Мэриголд, но потом мы оба вернемся домой. Лиам всегда говорил, что Филадельфия – это его дом навсегда. Думаю, я и себя представляла в Филадельфии до скончания века, где-то рядом с ним. Но что теперь?

– А я даже не знаю, как отношусь к Филадельфии, – говорю я, сосредотачиваясь на пейзаже за окном, который смазывается по ходу движения. – Я просто чувствую, что сейчас хотела бы куда-нибудь уехать, увидеть что-то новое, познакомиться с разными людьми. Вообще с людьми, потому что последние двенадцать лет я провела на домашнем обучении, дома, с отцом.

– Это ясно, – кивает Оливер. – Легко могу тебя понять. Тебе надо на время куда-то вырваться.

И тут меня посещает новая, чрезвычайно неприятная мысль – и мертвой хваткой вцепляется в мой желудок. У меня были вполне приличные баллы, но я всегда предполагала, что приемные комиссии в университетах будут принимать решение, основываясь на моей литературной карьере. На факте, что я юное дарование. Ведь, выпускаясь из школы, я уже имею в активе две книги – и третья на подходе. Три книги, изданных в престижном издательском доме. Книги, которые продаются в тридцати пяти странах мира совокупным тиражом более десяти миллионов экземпляров. Я не стала беспокоиться по поводу ранних заявок на поступление, потому что при таких достижениях за меня будут бороться все лучшие колледжи страны. То есть боролись бы за меня, поправляю я себя. Потому что теперь никакой борьбы, разумеется, в помине не будет. Никто не станет пытаться переманить меня у конкурентов. Для всех колледжей, в которые я действительно хотела поступить, я буду теперь неприкасаемой.

Мое будущее кажется таким же пустым, как раскинувшиеся вокруг нас поля. Урожай собран, кукуруза, пшеница или чем там они были засеяны давно в закромах. Земля черна и бесплодна, готова к глубокому сну до самой весны.

Чтобы стать садовником, мне не обязательно идти в колледж, напоминаю я себе. Эта мысль успокаивает. Совсем чуть-чуть.

– Так хочется пособирать яблоки, – говорю я, – но теперь уже поздно…

Оливер смотрит на меня и улыбается.

– Посмотри-ка, а ты тоже в душе деревенская девушка.

– Просто меня изумляет все, что можно съесть, взяв его прямо у природы. Сорвать с лозы, с дерева, поднять с земли – откуда угодно. Просто сразу положить в рот. Для меня это такое маленькое чудо.

– А как насчет фермы рождественских елок? Уверен, мы могли бы такую найти.

– Рождество я люблю, люблю украшать нашу искусственную елку. Но, пойми меня правильно, мне никогда не нравилось то, что нужно срубать великолепную живую ель, чтобы потом наблюдать за ее медленным увяданием в течение следующего месяца. Иголки становятся коричневыми и опадают одна за одной, последние капли жизни покидают бедное дерево. Я, конечно, лицемер, потому что никогда не откажусь от роскошного букета цветов, но цветы – явление такое временное, когда она растут в земле. Они живут, потом умирают, потом снова возрождаются, по крайней мере, в некоторых случаях. Но ель… Кто знает, какую длинную жизнь она прожила бы в противном случае, понимаешь? – Я театрально передергиваюсь, чтобы подчеркнуть свою мысль, хотя я и на самом деле так чувствую. – Для меня это нечто ужасное. Ежегодное массовое убийство стольких древесных душ. Но если вы дома так делаете, ты не обижайся, – на всякий случай вежливо говорю я в конце.

– Должен признаться, что мы, к сожалению, тоже являемся участниками массовых убийств, но, возможно, пересмотрим свои позиции в этом году. Ты помогла мне осознать наши семейные ошибки. – Он старается выглядеть серьезным, но сам закусывает губу, чтобы сдержать улыбку. – Теперь главное не забыть не покупать тебе цветов, разве что в горшках. Не хочу, чтобы ты кривила душой, принимая их из моих рук.

– Искусственные цветы тоже подойдут, главное, чтобы они были сделаны из тонкого шелка, – отвечаю я и беру Оливера за руку.

Я чувствую себя такой смелой: прикоснулась к нему сама, по собственной инициативе. Я сжимаю его руку, и он отвечает мне.

Но теперь-то он никогда не подарит тебе цветов, так ведь?

– Мне постоянно попадаются указатели на какой-то резервуарный парк «Грин Хилл», – говорит Оливер, и я заставляю себя вернуться обратно, в настоящее мгновение. – Может, рискнем?

– «Грин Хилл»… Звучит довольно пасторально. Как можно проехать мимо места с таким названием?

Мы углубляемся в лес, впереди нас голые сплетенные руки деревьев, поднятые вверх, образуют древние арки. Указатель направляет нас к длинному, усыпанному гравием входу, а затем и к парковочной площадке, на которой кроме нашей машины припаркован одинокий джип. Наверное, он принадлежит смотрителю парка.

Я застегиваю свое толстое черное пальто и надеваю зеленую шерстяную шапку и шарф такого же оттенка, прежде чем открыть дверь. Я рада, что сегодня надела мамин свитер: это самое теплое, что у меня есть из одежды. Я выхожу на улицу, и холод сразу вгрызается в меня, но это волшебное, опьяняющее чувство. Оливер был прав: нам необходимо было выехать из города. Если бы я была религиозна, сегодняшний день идеально подошел бы для похода в церковь. Исповедаться священнику в своих грехах (и немалых), чтобы он сказал, что я прощена и могу искупить свою вину, очиститься и начать все с чистого листа. Что я не безнадежна.

Я не заходила в церковь со дня маминых похорон, да и того дня совсем не помню. Однако в этом парке я чувствую себя так, как, по моим представлениям, чувствовала бы себя в церкви. Я благоговейно смотрю на окружающие нас деревья, чьи огромные стволы невозможно обнять, а ветви тянутся высоко в небеса. Эти деревья в три раза выше моего дома в Филадельфии. Я замечаю отблески воды вдалеке, там, за деревьями. Закрываю глаза и набираю полные легкие напитанного запахом хвои воздуха. Задерживаю дыхание, позволяя ему омыть меня изнутри, и медленно выдыхаю.

– Настоящее волшебство, – тихо говорю я, поворачиваясь к Оливеру.

Он выглядит умиротворенным, таким расслабленным я его еще никогда не видела.

Мы снова беремся за руки, на этот раз так естественно и непринужденно, что я даже не могу сказать, кто первым сделал движение навстречу, чьи пальцы первыми нашли верную дорогу. Мы неспешно гуляем по парку, не торопясь прожить этот день. По мере нашего приближения к воде воздух становится холоднее, свежее, здесь он более хрупкий. Когда я делаю слишком глубокий вдох, у меня начинает покалывать в горле.

– Такое ощущение, что мы здесь хозяева, – говорит Оливер, подходя ближе ко мне.

Соприкасаются наши плечи, наши бедра, и мне внезапно становится теплее.

– Тут довольно холодно, наверное, большинство посетителей решили отложить свой визит до весны.

– Те, кто живет поблизости, привыкли к такой красоте. Скорее всего, им достаточно выйти во двор, чтобы добиться такого же эффекта. Нам же приходится постараться, чтобы его достичь.

– Твоя машина будто бы сама знала, куда едет, поняла это даже раньше нас.

– Точно. – Оливер отпускает мою руку и широко распахивает объятия водоему.

Можно было бы подумать, что это обычное озеро. Оно слишком уверенно разлеглось, чтобы заподозрить его в рукотворности.

– «Грин Хилл», Пенсильвания, нам суждено было найти тебя сегодня. Ты был нам нужен. – Оливер поворачивается ко мне, и все его лицо сияет как очистившееся до кристальной голубизны небо над нашими головами. – Спасибо, – говорит он мне, воде и всему этому дню.

Я беру его лицо в ладони, притягиваю к себе.

– А как же вчерашний разговор? – тихо спрашивает он, трогая губами мой лоб. – По поводу того, чтобы остаться друзьями, чтобы все не усложнять?

– Я… Я говорила серьезно, Оливер. Потому что так правильно. Но это не означает, что я сама не хочу того же самого. Ты мне нравишься, поэтому я и пытаюсь тебя защитить. От себя.

– Мне плевать, Тисл, правда. Я тоже говорил серьезно. Я готов к любой путанице, если при этом буду рядом с тобой.

Можно было бы сказать ему прямо сейчас, но вместо этого мы одновременно тянемся друг к другу. Мой рот находит его рот, наши губы начинают двигаться быстро и безрассудно, рождая волну тепла на этом одиноком холодном берегу. Я чувствую, что становлюсь ярче зимнего солнца, и по моим венам начинает бежать золотая электрическая энергия.

Наконец мы прерываемся и смотрим друг на друга. И идем все дальше по тропинке, пока не углубляемся в лес. Там мы забираемся на самую вершину крупного скалистого образования, откуда очень удачно виден весь водоем. Перед нами расстилается вода, лист гладкого серого металла, посверкивающего в лучах солнца.

И тогда мы снова целуемся, и, хотя я знаю, что это неправильно, что Оливер заслуживает правды, я не могу остановиться, потому что я уверена только в одном: если это наш последний день вместе, то я хотела бы сжать все будущие мгновения, которые нам не суждено разделить друг с другом, в это красивое, фантастическое мгновение. Я не думаю, я делаю. Наверное, и он тоже, потому что внезапно мы оказываемся без курток, все, что было надето под верхнюю одежду для тепла, тоже разбросано по каменной площадке вокруг нас. Мне должно быть холодно сидеть здесь обнаженной, но я чувствую вокруг себя только близость Оливера.

Есть границы, которые мы не пересекаем. И не пересечем. Мы знаем, что эта линия существует, и нам не нужно говорить об этом вслух. Но мне все равно хочется насладиться им настолько, насколько можно.

Только на секунду я вспоминаю про джип, про смотрителя. А что, если кто-то… Но Оливер начинает целовать меня с еще большим напором, и я поднимаюсь над кронам деревьев, наблюдаю за нами из-за облаков, надеясь, желая и молясь, чтобы это… чтобы это мгновение никогда не заканчивалось.

* * *

На обратном пути домой мы молчим. Однако это приятная тишина, по крайней мере, для Оливера. Он накрыл мою ладонь своей, как будто я только что стала особенно хрупкой и беззащитной. Я же хватаюсь за его руку изо всех сил.

Мы останавливаемся у супермаркета, чтобы купить что-нибудь поесть, и я притворяюсь, что полностью поглощена сэндвичем с индейкой и сыром, как будто это самое вкусное, что мне доводилось попробовать в жизни. Я должна рассказать ему всю историю, всю мою правду. Я многократно усилила свое предательство, так близко подпустив его к себе. Чувство вины накрывает меня очень быстро, оно выдавливает из горла слова правды. Никогда я еще так не трусила.

Когда мы возвращаемся в Филадельфию, уже темно. Нам подмигивают огоньки города, приветствуя нас дома. Но мы уже не те двое ребят, которые уехали сегодня за город. По крайней мере, я уже не та. Я уже знаю, что этот день станет определяющим для всей моей жизни. Оливер. По пути я постоянно тайно поглядываю на него. Его глаза серьезны, сосредоточены на дороге, но на его губах играет легкая улыбка. Я пытаюсь скопировать ее, но ничего не получается.

Он останавливает машину у моего дома, и мы несколько минут сидим внутри. Мы не произносим ни слова, не делаем ничего, что положит конец этому дню. У Оливера где-то в кармане звонит телефон. Он не вынимает его, только вздыхает.

– Наверное, это родители беспокоятся, где я. Надо ехать в больницу, всем показаться. Впереди несколько длинных дней.

Я киваю, и меня внезапно накрывает страх, осознание, что это… Это наши последние минуты вместе. Больше не будет Оливера. И Эммы тоже не будет. Останусь одна я. Тисл Тейт, великая притворщица.

– О чем ты думаешь? – нежно спрашивает Оливер.

Мне так хочется крепко обнять его и вселить в него надежду с помощью тысячи поцелуев. Но я этого не делаю.

– Сегодня все было так неожиданно, особенно после вчерашнего разговора. Но… но при этом все так естественно. Только если… – Он замолкает, ожидая, что я продолжу.

– Сегодняшний день… Он был великолепен, – говорю я, поворачиваясь к нему, и наши лица разделяют считаные сантиметры.

Губы Оливера складываются в счастливейшую улыбку.

– Было потрясающе. Но у меня есть чувство, что будет только лучше. – Он целует меня, спасая от необходимости натягивать на себя притворную улыбку.

На этот раз наш поцелуй нежен и нетороплив, и я стараюсь насладиться им до конца, попробовать на вкус каждую оставшуюся нам секунду.

– Пока, Тисл, – говорит Оливер, медленно отодвигаясь. Он выглядит спокойным, но я знаю, что он постоянно мысленно возвращается к пропущенному им звонку, к новостям, которые ожидают его в больнице.

– Пока, – едва слышно шепчу я. Это слово царапает мне губы.

Идя к дому, я слышу, что машина остается на месте, но не оборачиваюсь. Я просто открываю дверь и захожу домой.

* * *

Чуть позже папа зовет меня, когда я прохожу из кухни на лестницу.

Сначала я решаю притвориться, что не слышу, но он зовет еще раз, и в его голосе сквозит грусть, которая трогает меня, несмотря на все, что произошло.

– Что?

Я облокачиваюсь на дверной косяк, обещая себе, что не сделаю больше ни шага. Отец сидит в своем инвалидном кресле, вперившись в темноту за окном.

– Ты как?

Он поворачивается и смотрит мне в глаза. Освещение в его комнате скудное, но я снова замечаю, как сильно он похудел, каким осунувшимся выглядит его лицо. Сколько бы всего он ни натворил, я тоже не всегда поступала правильно. Лучше это меня не делает и уж тем более не оправдывает, но по крайней мере уравнивает нас с отцом.

– На самом деле довольно дерьмово.

– Мне так жаль, Тисл. – Он печально вздыхает, и этот звук вместе с ощущением тоски и печали обвивает меня и утягивает за собой вниз. – Мне так за себя стыдно. А еще я злюсь, что позволил себе вовлечь в эту историю тебя, что я поставил свой карьерный успех во главу угла. Честно, я бы сделал все иначе, если бы мог. Я бы лучше был неудачником, не способным больше двух месяцев удержаться на паршивой работе на неполный рабочий день, чем превратился в того, кем сейчас являюсь. – Папа мотает головой.

Но я ничего не отвечаю. Это не обязательно. Я с ним согласна, и мы оба это знаем.

– Я позвоню Сьюзан в понедельник утром, дам ей немного остыть за выходные. Не думаю, что это что-то изменит, но я хочу еще раз заявить, что это все – моя идея. Что ты была просто невинным наблюдателем.

– Она в курсе, пап. Это же ты подписывал контракт с «Зенитом». Я согласилась, да, но мне было всего пятнадцать. Я была несовершеннолетней. Я делала то, что сказал мне мой папа. Мой единственный опекун.

На этих самых словах папа ломается. Единственный опекун. Я сказала их нарочно. Хотела причинить ему боль, поглубже загнать нож ему в сердце.

– Я уже начинаю надеяться, что никакого загробного мира и вовсе нет. Что здесь кончается все. Это все, что у нас есть. Потому что сама мысль о том, что твоя мама все видит… – Папа всхлипывает, слезы текут потоком и заливают все его лицо. Морщины глубокими бороздами разрезают его щеки и лоб. – Она никогда бы меня не простила, – плачет он, и так безутешно, что я едва могу разобрать слова, – и тебе не стоит.

У меня больше нет причин оставаться рядом с ним. Я поднимаюсь к себе в комнату. Мой телефон без конца звонит (Оливер), но я не снимаю трубку, не открываю его сообщения и голосовую почту.

Я ничто. Никто. Ничто. И никто.

Семнадцать

Мэриголд и Колтон стояли в излюбленном ими месте в атриуме.

– Мне пора наверх, – сказал он, обнимая ее. – Жди меня здесь, и я вернусь, как только смогу.

– А что, если ты не сможешь? – сказала Мэриголд.

– Не переживай, я найду какой-нибудь способ. Или… – В его глазах загорается надежда. – Я могу попробовать уйти с тобой через портал.

– А вдруг из-за твоего побега портал закроется, и тогда я лишусь последней надежды найти маму?

Колтон вздохнул.

– Хорошо. Тогда будем придерживаться нашего плана. По крайней мере пока.

Несколько минут Мэриголд ничего не говорила, а потом прошептала:

– Я не могу ждать здесь вечно. Я уже провела в потустороннем мире целую неделю. Пора домой.

К отцу. К Ионе. Потому что она думала о нем каждый день. Когда целовала Колтона, когда запускала пальцы ему в волосы.

– Если я не вернусь через день, возвращайся домой. Умоляй отца не переезжать. Я обещаю, что буду искать твою маму, где бы я ни оказался. А если не вернусь, приходи на это место через месяц. А потом еще через месяц. Пока мы не найдем друг друга и…

И Мэриголд поцеловала его. Она целовала Колтона, пока он не исчез, не оставив ей ничего, кроме тишины и разбитого на части сердца.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

Я не удивлена, когда утром обнаруживаю на пороге Оливера. Он бешено колотит в дверь. Открывая ему, я уже морально готова ко всему. Я слишком утомлена, потому что проплакала всю ночь, я опустошена и не испытываю никаких эмоций. Происходящее неизбежно. «Я к нему готова», – говорю я себе.

Но, честно говоря, я совершенно не готова к тому, насколько разбитым выглядит Оливер. На слабом утреннем солнце его кожа смотрится почти прозрачной, а веснушки на контрасте – гораздо темнее. Обычно на его лице они выглядят просто идеально, каждая на своем будто бы заранее отведенном месте. Но сейчас они кажутся совсем неуместными. Все сейчас как-то неправильно: волосы убраны назад в спутанный пучок, из него выпадают пряди и лезут ему в глаза. Рыжие волосы, красные глаза, красные губы – все это на совершенно белом, пустом фоне.

– Ты все знаешь. – Я едва слышу свой собственный голос.

– Знаю.

В его голосе не слышно ни печали, ни злобы, ни боли. Так, наверное, звучит прямая линия, голая комната, пустая раковина.

– Мне жаль.

– Тебе жаль, – говорит он с каменным лицом. – Жаль.

Я делаю шаг назад, в прихожую, и рукой приглашаю его зайти в дом, в тепло. Но он не двигается. Я тоже остаюсь на месте.

– Я должна была рассказать тебе вчера. Или даже нет, еще раньше. Но я не могла никому этого рассказать. У меня… У меня были свои причины. Я думала, что уважительные. Я все это делала ради папы. Он был в депрессии, Оливер. Так и не смог смириться со смертью мамы. У нас заканчивались деньги. Он брался за разные не подходящие ему работы, ничего не получалось, рукописи отвергали, а эта книга была первой, которую такая участь не постигла. Он соврал агентам раньше, чем я дала свое согласие, но это… Это был первый раз за долгое время, когда я увидела его по-настоящему счастливым. Он снова полюбил жизнь. – Я останавливаюсь, стараясь вытряхнуть из головы грустные воспоминания. Стряхиваю с себя оправдания. – Но теперь ничто из этого не имеет смысла. Я наврала тебе, наврала абсолютно всем, и даже не надеюсь, что кто-то меня простит.

– Ты права. Простить я тебя не смогу. Не могу перестать думать о вчерашнем дне, о том, какой обалденной ты мне показалась. Сплошное вранье. А Эмма… Этот ее взгляд вчера вечером. Господи боже мой, это было ужасно.

Теперь его голос начинает наполняться страхом, гневом, разочарованием. Я рада, потому что он этого заслуживает. Заслуживает того, чтобы эти чувства получили выход. А я заслуживаю того, чтобы чувствовать себя самой низкой и грязной мерзавкой.

Кажется, что он вот-вот повернется и уйдет навсегда. Но что-то его останавливает.

– Кто-то еще знал? Кроме твоего отца.

Секунду я раздумываю. Но врать больше нет смысла.

– Лиам. Мой сосед.

– Конечно. Ему-то ты могла доверять. Не мне же.

– Так нечестно. Я знаю Лиама с четырех лет. Он обо мне вообще все знает.

– И ты его любила, да? Наверное, и до сих пор любишь.

– Это совсем другое. К тому же предал меня именно он, так что…

– Неважно. Все это не имеет значения. Я плевать хотел на то, кого ты любишь, кому ты рассказываешь свои самые потаенные тайны. Мне это все не нужно.

Я протягиваю к нему руку, но он отступает назад.

– Ты правда мне очень дорог, Оливер. Все, что я вчера почувствовала, существует на самом деле.

Он качает головой и отходит еще дальше назад.

– Я не уверен, что ты вообще знаешь, что такое реальность. Ты вся состоишь из лжи.

Потом он спускается по лестнице на тротуар и открывает дверь машины.

– Скажи Эмме!.. – начинаю я кричать, но потом понимаю, что не существует таких слов, которые она захотела бы услышать. Лучше всего ей вообще обо мне забыть. Но она теряет не только меня. Она теряет и Мэриголд тоже. Она больше никогда не сможет прочитать ни слова из ее любимых книг о мире и людях, которых так любила. Я разрушила ее единственное убежище.

Надеюсь, родители разрешат ей сегодня ругаться всеми возможными бранными словами в Солнечной системе.

* * *

Я захожу в свой аккаунт в твиттере. Набираю всего пять слов: «Это все правда. Мне жаль».

* * *

Если вчера был день самокопаний и возражений, сегодня настал черед наказания.

Пришло время посмотреть в лицо правде, увидеть все, что пишут обо мне поклонники в сети. Прочесть все электронные письма (хотя это, как я понимаю, скорее всего превратится в наказание, растянутое во времени, потому что у меня во «Входящих» уже более двух тысяч писем). Большинство, конечно, от пришедших в бешенство фанатов, но, кажется, полно и запросов от прессы. Всем хочется получить эксклюзивное интервью. Включая, как я успеваю заметить, просматривая темы сообщений, газету «Нью-Йорк таймс».

Знает даже «Нью-Йорк таймс». Все знают.

Я закрываю почту и набираю свое имя в поисковике, выбираю вкладку «новости», чтобы сразу исключить ссылки на свой веб-сайт, списки бестселлеров и всякие добрые и замечательные слова, которые люди годами обо мне говорили. Новости далеко не так добры и замечательны.

«Тисл Тейт, автор международных бестселлеров, обвиняется в мошенничестве».

«Тео и Тисл Тейт: заговор «Лимонадных небес»».

«Из глубины: разоблачение Тисл Тейт».

Более шести часов я провожу за письменным столом. Никак не могу остановиться. Это все равно что глазеть на аварию, в которой сама пострадала: вот я вся в крови, вся переломанная, но каким-то образом смотрю на свое тело со стороны и не могу отвести взгляда, какой бы страшной ни была картина.

Мое имя смешали с грязью. Имя моего отца смешали с грязью. Напечататься Тейтам больше точно не дадут. Я даже не знаю, что нам теперь вообще дадут делать.

Твиты и личные сообщения – это самое жуткое. Нет никаких ограничений в том, что человек может позволить себе высказать в сети. Про себя я прочитала следующие слова: вероломная сука, проститутка ради славы, бесталанный кусок дерьма. Практически единогласно все хотят, чтобы нас с отцом отправили в тюрьму. Только после того, как мы вернем все деньги, разумеется. Еще я увидела призывы организовать Международный день сожжения «Лимонадных небес». Кто-то даже создал новый аккаунт в твиттере, объединяющий моих врагов: «Долой Мэриголд Мэйби!»

Отсмотрев, наконец, большинство постов за последние сутки, я закрываю крышку ноутбука. Может быть, почитаю еще поближе к вечеру. Или завтра. И послезавтра. И еще через день. Потому что делать больше вообще нечего. Ни домашних заданий, ни книг, ни друзей, ни парней. Только папа, на которого мне сейчас даже смотреть невыносимо. И Миа, но я не сомневаюсь, что она отныне не хочет иметь никаких дел с семьей Тейт. Я даже не уверена, что она до сих пор в доме.

Я перебираю в памяти людей, которым могло бы быть небезразлично, какой ужасной стала моя жизнь. Миссис Риззо. Я смеюсь. Небезразлично – слишком сильное слово. Но она же сама сказала, что я могу постучаться к ней в дверь, если мне что-то понадобится, а мне сейчас так нужно с кем-то поговорить. К тому же я ничего весь день не ела, и мысль о печенье в форме длиннохвостых попугаев теперь кажется вполне утешительной.

Не успев передумать, я уже оказываюсь на пороге у соседки и стучу в дверь. Сначала никакого ответа нет, и как раз в тот момент, когда я собираюсь попробовать постучать еще раз, занавеска на окне отдергивается. Миссис Риззо смотрит на меня, высоко подняв седые брови. Сначала на ее лице отражается удивление и только потом тревога.

– У вас все хорошо? – спрашивает она, едва не сбив меня с ног резко открытой дверью. – Твоему папе плохо? Звоним в службу 911?

Она, конечно, решила, что мое появление у нее на крыльце означает, что случилось что-то ужасное. Раньше я никогда не шла на контакт сама, ни разу за семнадцать лет жизни по соседству.

– Нет, он в порядке. И я тоже. Ну, то есть не в порядке, но в медицинском смысле нет никаких причин для беспокойства. Можно? Хотите попить со мной чаю?

Она поднимает брови и складывает губы бантиком. Как будто ждет, что сейчас последует шутка. Она затягивает потуже ремешок на домашнем халате, на котором бело-голубые длиннохвостые попугаи порхают в прохладном ветерке.

– Хорошо, – говорит она, и ее проницательные глаза внимательно изучают меня. – Заходи, на улице так холодно, а ты вообще в пижаме.

Я осматриваю себя. И правда. Пижама в розово-желтую клетку. Тапочки на холодном бетонном крыльце.

– Прощу прощения за мой нескромный внешний вид. Я могу переодеться и вернуться, если хотите.

Ее взгляд на мгновение смягчается.

– Не глупи. Заходи скорее, ты впускаешь холод в дом!

Она бормочет себе под нос что-то про возмутительные цены на газ, пока идет по коридору, провожая меня туда, где должна быть кухня. Ее дом – точная копия нашего. Я имею в виду планировку. Все остальное совершенно другое. По халату и печенью я должна была бы догадаться, что всю ту яркость, которой миссис Риззо так не хватает в ее довольно сдержанном поведении, она более чем компенсирует в домашнем декоре. Кругом все в какой-то блестящей радужной блевотине: полы, стены, столешницы. Трудно здесь найти хотя бы один белый участок. В коридоре по стенам висят канареечно-желтые, розовые, как домик для Барби, и небесно-голубые рамки с картинками кошечек, собачек, овечек и, разумеется, попугайчиков. При этом фотографий детей или семьи в этом доме не видно. я замечаю только один портрет: мужчина в военной форме. Фото имеет коричневато-золотистый оттенок, как у всех старых кадров, но все равно можно сделать вывод о том, что мужчина красив. Или был красив. Предполагаю, это ее усопший муж, но вопросов не задаю.

На кухне настоящий хаос: жестяные банки, венчики и деревянные ложки, пятна муки и сахара по всему полу из серебристого ламината. Я помню эту столешницу: ее замена стала единственным улучшением в доме, которое отец сделал, получив первый аванс за «Лимонадные небеса». Миссис Риззо указывает на кухонное кресло и невнятно фыркает, я принимаю это за приглашение присесть и подчиняюсь. Она начинает заниматься чайником, наполняет его и ставит на плиту, шуршит по ящикам в поисках коробочек с чаем, кружек и, подозреваю, жестяной коробки с печеньем.

Она подходит ко мне с коробкой и снимает крышку. Это ее традиционные попугаи, но на этот раз они украшены не кондитерскими блестками, а мелкой шоколадной крошкой.

– Попробовала сегодня кое-что новое, – говорит она. – Обычно я шоколад отдельно ем, но вдруг подумала, а почему бы и нет? Кто знает, сколько мне осталось? Можно попробовать все и сразу.

Я беру одно печенье, но миссис Риззо не убирает коробку.

– Нет ничего невежливого в том, чтобы взять еще, если ты голодна.

Я беру еще три, она довольна, закрывает коробку и ставит ее на стол. Мы вежливо улыбаемся друг другу, какое-то время молчим, а потом чайник начинает негромко скрипуче свистеть. Она берет поднос с двумя дымящимися кружками горячей воды и всеми возможными сортами чая в пакетиках.

– Что-то мне подсказывает, что с этим печеньем лучше всего пойдет чай «Черная вишня», – говорит она, ставя поднос на стол и устраиваясь в кресле рядом со мной. – Мне лично очень нравится добавлять в чай щедрую порцию сливок – получается настоящее угощение.

Я беру пакетик чая «Черная вишня» и опускаю его в горячую воду, добавляя по примеру миссис Риззо два кусочка сахара и сливки. Кажется, что она всем довольна. Она одобрительно кивает, глядя на мою чашку, когда мы обе окунаем в чай печенье.

– Просто фантастика, – говорю я после того, как полностью прожевала и проглотила первое печенье. – Серьезно, эта шоколадная крошка – феноменальное решение. Смена правил игры.

– Мне тоже так показалось. Этот новый рецепт меня погубит. А мою талию и подавно.

Я бы не сказала, что миссис Риззо совсем худышка, но и человеком с ожирением ее точно не назовешь. Я хотела бы сохранить такую фигуру в ее годы, и вообще, если уж выбирать, какой смертью умереть, то смерть от печенья – это не самый худший вариант.

– Так я полагаю, ты оказалась в моей кухне не просто так? Ты хочешь о чем-то поговорить. Раз уж ты прожила здесь… Да всю свою жизнь прожила и ни разу не ступила на мой порог. Я чувствую, что произошло что-то важное.

Она говорит это без обвинительных интонаций. Скорее как наблюдение. Нельзя сказать, что она сама искала моей компании. Слишком уж была она занята подглядываниями через забор на заднем дворе и лекциями при встрече около дома, но что-то подсказывает мне, что сейчас напоминать ей об этом совсем не время.

Хотя… Иногда она все же стучалась к нам в дверь, разве нет? Чтобы передать папе печенье. Может быть, и мне тоже, несмотря на то, что открыто она об этом никогда не говорила. А я из-за своего гонора даже не ела его, не говоря уже о том, чтобы ее благодарить.

– Мне очень жаль. Я… я довольно дерьмовая соседка. Подруга и девушка я тоже дерьмовая, так что не принимайте это близко к сердцу. На самом деле, вам же лучше. Дерьмовая соседка на расстоянии куда лучше, чем дерьмовая соседка, с которой вы связаны общими делами.

– Что-то ты зачастила со словом «дерьмовый», милочка. – Однако миссис Риззо улыбается. Не слишком широко, но все-таки более открытой улыбки я на ее лице никогда не видела. Это все равно что увидеть у котенка клюв или усики у птички. – Но что-то дается тебе чудо как хорошо, правда? – продолжает она. – Я лично за всеми приключениями Мэриголд слежу. Писательница ты весьма талантливая.

– Так вы читали книжки?

Это поражает меня. Сильнее, чем хрустящая шоколадная крошка на печенье в форме попугая, сильнее, чем то, что мне позволили четыре раза подряд произнести слово «дерьмовый» и при этом не отругали.

– Твой отец всегда дарит мне свежий экземпляр в благодарность за печенье.

– Но вы никогда об этом не говорили. Ни разу не подняли эту тему, когда встречали меня на улице.

– Верно. С этим я, пожалуй, спорить не стану. Но тебя, по-моему, тоже особенно никогда не интересовало общение со мной, вот я и не испытывала большого желания тебя хвалить. Можно же просто жить как старая ведьма с причудами, сама понимаешь.

И тут она подмигивает мне. Миссис Риззо подмигивает мне. Меня разбирает такой смех, что чай с молоком брызгает у меня изо рта, и вместо того, чтобы взглянуть на меня с отвращением, женщина тоже хохочет. Это такой странный момент, чистый сюрреализм, совершенно не соответствующий установившимся у нас добрососедским «антиотношениям», что я вдруг хочу, чтобы она обо всем узнала.

– Миссис Риззо, что касается этих книг…

– Называй меня Дотти, – говорит она, прерывая меня.

– Дотти, – осторожно поправляюсь я. Непривычно произносить ее имя, но не более, чем все остальное, так что я вполне могу справиться с такой задачей. – Дотти, хорошо.

– Спасибо.

– Так вот, Дотти…

И вот так просто я рассказываю ей совершенно все. О несчастье отца, его финансовых бедах и неудачных попытках опубликоваться, об одном шансе на успех. О лжи, которая тогда казалась нашим единственным выбором. Хотя, наверное, Сьюзан и была права: возможно, у нас и не было необходимости прибегать к обману. Но этого нам уже не узнать. Я рассказываю соседке о нескольких годах, когда я притворно играла свою роль и делала это так умело, что никто – ни мой агент, ни мой издатель, ни один из поклонников – ни о чем не догадался. Рассказываю о сроке сдачи, психическом состоянии отца, ссорах с Лиамом. О работе с Оливером и Эммой. О великом разоблачении.

– Я все потеряла, – говорю я в самом конце, чудом избегая слез. Похоже, я выплакала весь запас слез. – Друзей, карьеру. Возможно, шансы поступить в хороший колледж, ведь теперь я стала участницей одного из самых серьезных литературных скандалов в истории. Миссис Дотти… Что мне теперь делать? Что дальше?

– Возьми еще печенья, – отвечает она, снимая крышку с жестяной коробки и пихая ее мне в руки. – Бери, бери.

– Думаете, это что-то решит? – смеюсь я, но потом, конечно, беру еще несколько штук.

– Пока ничего другого я придумать не могу. Я пока перевариваю твою весьма необыкновенную историю. – Она и сама берет еще печенья, и морщины на ее лице становятся еще глубже, когда она, задумавшись, принимается его жевать. – Из того, что я услышала, приходится делать вывод, что вся эта ситуация ужасно токсична. Скорее всего, она навредила вашим отношениям с отцом, а не поспособствовала их улучшению, несмотря на все твои благие намерения. И ты ведь собиралась порвать все связи с писательством после выхода последней книги в трилогии, правильно?

– Да. По крайней мере для меня это была бы последняя книга. Я боялась, что на меня снова начнут оказывать давление отец и издатель. Но никакую другую книгу «писать» я уже не собиралась.

– А тебе не кажется… – начинает миссис Риззо, после чего откусывает большой кусок печенья и продолжает: – Тебе не кажется, что, несмотря на последствия, не заставившие себя ждать, несмотря на гадости, которые все теперь пишут о тебе в этом проклятом интернете, что все это может быть к лучшему? «Истина сделает вас свободными». Это из Евангелия от Иоанна, глава восьмая…

– Я не очень хорошо знаю Библию, но эта строчка мне знакома. – Мне сейчас не нужны горячие библейские отповеди: я чувствую себя несчастной и без угрозы ада, что маячит где-то за углом. Мне достаточно загробного мира Мэриголд, без собственного я вполне могу обойтись.

Женщина вздыхает и протягивает руку, чтобы погладить мою ладонь. Ее рука теплее и мягче, чем я ожидала. Глядя на ее будто бы одеревеневшие руки, я всегда представляла, что кожа на них сухая и плотная. Дотти сегодня не перестает меня удивлять.

– Я знаю, для тебя я просто безумная старушка. И ты недалека от правды. Одна моя одержимость попугаями чего стоит! И я правда уже старая. Восемьдесят семь лет, если тебе интересно. – Она произносит это с самодовольством, как будто испытывает гордость за каждый прожитый год. – За почти девять десятилетий я уж, конечно, наговорила людям всякого вранья. Ничего такого бессовестного, как у вас, но если все сложить… Мне не кажется, что, соврав, вы стали плохими людьми. А если учесть причины… Нет, я тебя ужасным человеком не считаю. Это была ошибка. И ты за нее расплачиваешься. Но тебе же всего семнадцать лет. Сейчас тебе, наверное, сложно такое представить, но эта ложь не будет вечно отпечатана на твоем лбу. Ты не позволишь такому случиться. Ты должна идти дальше и делать столько добра, что этот промах покажется всего лишь крошечной каплей в океане правды. Знаешь, о чем я сожалею в жизни? О том, что с тех пор, как тридцать шесть лет назад не стало моего мужа Сэмми, я почти не покидала этот дом и разговаривала разве что со стенами. Слишком многое я узнала о жизни с экрана телевизора, а не из реальности. Так что поступай как угодно, но не следуй моему примеру. Не смей продолжать прятаться. – Она в последний раз сжимает мою руку и встает, бесцеремонно убирая наши чашки и крошки от печенья.

Я так оторопела, что даже не предлагаю ей свою помощь, и осознаю это только после того, как замечаю, что стол снова идеально чист и прибран. Дотти уже переместилась к столешнице, где подметает с пола пятна от муки и складывает посуду в раковину.

– Я могу тебе еще чем-нибудь помочь? – спрашивает она, вытирая руки о полотенце. – Возьмешь немного печенья для отца? Или себе на ужин.

Я киваю, хотя от такого количества сладкого у меня сводит живот, и просить еще печенья кажется нескромным. Но у меня нет ни мамы, ни бабушки, которые готовили бы мне вкусненькое в случае сильного стресса. Кроме Дотти Риззо рядом никого нет, и, возможно, это не такой уж и плохой вариант.

– Я рада, что ты зашла, – говорит она, протягивая мне пластиковый контейнер с печеньем. – Если захочешь забежать завтра или в любой другой день, милости прошу. Наши дома порой выглядят так одиноко. Печальное у нас соседство, да?

Лиам, мы с папой, Дотти. Вот уж точно, печальное соседство.

– Конечно, я зайду, – говорю я и иду к двери. И говорю я совершенно серьезно.

Она кивает, поджав губы и делая вид, что хочет, чтобы я ушла. Но в ее блестящих глазах играет улыбка. Я готова уже спуститься с крыльца, когда старушка произносит:

– Ты очень похожа на маму, ты же знаешь об этом?

И тут до меня впервые в жизни доходит, что Дотти знала мою маму. Мама выросла прямо здесь, в соседнем доме. Все это время у меня был еще один источник информации о ней помимо отца, но я была к нему настолько безразлична, что даже не осознавала этого.

– Как вы думаете… Мы могли бы как-нибудь поговорить о моей маме?

Она хмурится, но глаза ее начинают блестеть еще сильнее.

– Конечно. Правда, сразу скажу, я не очень хорошо знаю о ее жизни после школы, но помню ее девчонкой. Очень была милая. Хотя довольно дерзкая, как ты. Был в ней огонек. К тому моменту, как она отсюда уехала, я уже заперлась в четырех стенах. Она несколько раз пыталась начать общение вновь, когда въехала обратно уже с твоим отцом, но я постоянно ее отталкивала. Всегда буду об этом жалеть. Правда.

На этих словах она закрывает дверь, и я радуюсь этому, потому что теперь Дотти не увидит, как я плачу, устало бредя обратно к дому.

Мама. Наконец-то, я узнаю что-то новое о моей маме.

Тем вечером я недолго читаю перед сном. Не смотрю на экран телефона и не включаю компьютер. Все прокручиваю в голове разговор с миссис Риззо, то есть с Дотти (но я вряд ли когда-то привыкну так ее называть), и начинаю думать, что она права. Мне противно думать о том, что произошло, что Лиам меня предал, что и я тоже предала его. Но что, если все это было к лучшему? Самое худшее уже случилось, хуже уже не будет. Теперь может быть только лучше. И впервые я разрешаю себе испытать это чувство: облегчение.

Я засыпаю с мыслью о маме. Интересно, что она сказала бы мне, если бы могла как-то передать сообщение сюда, на землю. Возможно, мне претит мысль о загробном мире в истории с Мэриголд, но к маме это не относится. Я хочу, чтобы она все-таки где-то существовала, и ее душа оставалась там, как красивый недосягаемый диск света.

В ту ночь мне снятся сны Мэриголд. Я снова забираюсь в небо по лестнице огромного небоскреба, все выше и выше. А на самом верху моя мама. Роуз Локвуд Тейт. Мамочка. Мы встречаемся взглядами, и я протягиваю ей руку. Она тянется ко мне. Мы так крепко обнимаемся, что я чувствую ее сердцебиение, ее сердцебиение. Всю ночь я провожу у нее в объятиях.

Я обнимаю ее, пока за окном не восходит солнце.

Восемнадцать

Прошло три месяца. В третий раз она возвращается в потусторонний мир в поисках Колтона в надежде, что все изменится. Что он будет ждать ее в условленном месте с новостями о ее маме. Мэриголд поцеловала на ночь отца, поднялась к себе в спальню и выскользнула из нее сразу после полуночи.

По дороге к старому дому она позвонила Ионе.

– Я еду туда. Хотела пожелать тебе спокойной ночи.

– Ты же вернешься к завтрашнему утру? – спросил он.

– Буду стараться. Не хочу пугать отца, особенно после того, как я убедила его не переезжать. К тому же нельзя, чтобы он снова посадил меня под домашний арест. Не хочу встречаться с тобой украдкой.

– Ты расскажешь Колтону? Ну… о нас?

– Возможно, я даже не увижу его, – ответила она, понизив голос до шепота, когда проходила мимо дома соседей. – Прошло уже три месяца. Может, я никогда…

– Ты не ответила.

– Да. Я ему все расскажу.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

Я просыпаюсь совершенно разбитой, все кости в моем теле ноют. Кажется, будто я и не ложилась, будто всю ночь на самом деле обнимала маму. Я хочу знать о ней больше. Но услышать это я хочу не от миссис Риззо. Не от Дотти. Мне нужно, чтобы со мной о ней поговорил папа. Я этого заслуживаю. В данный момент он все равно не может дать мне ничего другого. Я совсем не многого прошу.

Если он откажет, что ж, пойду в соседний дом, а еще выкраду ту старую коробку из комнаты, где сейчас живет Миа. Сама соберу все осколки, все обрывки маминой жизни, которые до сих пор существуют на свете. Мама не может сейчас физически быть со мной рядом – гладить по спине, заправлять за ухо прядь, спокойно позволить мне выплакаться, размазывая по ее плечу сопли и слезы. Но все же мне поможет заполнение пробелов. Это как игра «соедини точки». Я хочу составить призрачный силуэт женщины, которая когда-то была моей мамой. Созвездие в форме человека.

– Пап, – произношу я, открывая дверь без стука.

Я ждала ответов на свои вопросы целых четырнадцать лет, но внезапно не могу ждать больше ни секунды. Едва зайдя в комнату, я залпом выпаливаю:

– Сейчас у нас все на самом деле погано. А знаешь, что самое поганое? Хуже грозящих нам судебных разбирательств и потери лучшего друга? То, что у меня нет мамы. Нет мамы, которая обнимала бы меня, говоря, что все хорошо закончится. Ее не просто нет рядом, я даже образ ее в голове нарисовать не могу. Не могу спросить себя: «Что сказала бы мама? Что мама сделала бы на моем месте?» Потому что я понятия не имею. Не имею представления, как мама отреагировала бы в подобной ситуации, а все потому, что ты отказываешься о ней рассказывать. Так нечестно, пап. Ты и так все у меня отнял, но я прошу, пожалуйста, не отнимай у меня маму.

Папа сидит в инвалидном кресле и потрясенно смотрит на меня. Он не отвечает, так что я продолжаю:

– Еще я хочу увидеть содержимое той коробки. Красной коробки с мамиными вещами, старыми письмами и фотографиями. Пусть я ее не знала (уж точно не настолько, насколько ты), я почти уверена: она хотела бы, чтобы я увидела, что осталось после ее смерти. Она хотела бы, чтобы дочь хранила память о ней.

Папа продолжает молчать, но я не отступаю.

– Я хочу узнать и о дне ее смерти. Хочу узнать подробности того, как это случилось. Мне все равно, что тебе тяжело вспоминать. Она была моей мамой. Я хочу знать все – и хорошее, и плохое.

Я подтаскиваю стул ближе к отцу, сажусь рядом с ним, и мы смотрим друг на друга в течение нескольких секунд, которые по ощущениям длятся несколько часов.

– Ладно, – говорит он голосом сломленного, проигравшего человека, но, несмотря на это, в моей душе расцветает надежда. Наконец-то. – Я любил твою маму. Так любил…

Он закрывает глаза, но я ни на секунду не отвожу от него взгляда. Я хочу видеть его выражение лица, хочу прочувствовать все до мелочей.

– И она меня любила. Она любила тебя. Твоя мама любила тебя больше всего на свете. Помни об этом, слушая все, что я расскажу тебе дальше.

«Помни об этом». Я тут же начинаю думать, что такого он сейчас расскажет, что потенциально может стереть это знание, этот, казалось бы, очевидный факт.

– Запомню, – отзываюсь я. Я готова на все, лишь бы он говорил.

– Твоя мама… всегда страдала от клинической депрессии. Для меня это не было секретом уже тогда, когда мы начали встречаться. В тот момент она почти научилась ее контролировать, но в течение долгих лет периоды подъема перемежались с периодами сильного упадка. Какое-то время она не была готова к рождению ребенка, а когда наконец почувствовала такое желание, забеременеть оказалось сложнее, чем мы ожидали. Честно говоря, мы вообще не были уверены, что это когда-то случится. А потом появилась ты, наша чудо-малышка. Но твое рождение… застало ее врасплох. Во время беременности она была на сильном подъеме, была абсолютно уверена, что победила всех своих демонов. Все было хорошо. Просто отлично. Она настроилась на то, чтобы стать самой лучшей мамой на свете. В рекламном агентстве, в котором она работала, мама взяла годовой декретный отпуск, чтобы быть с тобой дома. Но после твоего рождения депрессия снова накрыла ее. И серьезно. По ее словам, сильнее, чем прежде, хотя она долго в этом не признавалась.

Папа открывает глаза, и лучше бы он этого не делал. Я вижу, как тяжело и больно ему дается этот рассказ: все эти годы он хранил мамины секреты, чтобы защитить меня, а не себя.

– Сначала она пыталась притворяться, что все в порядке. И я первое время ей верил. Хорошие были деньки. Но плохих дней было больше. Мама так и не вернулась к работе. Она утверждала, что важнее быть рядом с тобой, что она могла бы работать удаленно, если бы в какой-то момент нам перестало хватать денег. Но, наверное, ей стоило бы вернуться к работе просто ради себя. Она была такая умная, такая энергичная. Ей нужна была причина, чтобы выйти из дома, чтобы одеваться по утрам. Прошло три года, а она все еще вела борьбу с болезнью, но при этом с дьявольским безрассудством отстаивала мысль о том, что сама со всем справится…

Медленные клацающие звуки становятся громче. Люси. Она просовывает голову в дверь и смотрит на меня своими вечно печальными собачьими глазами. Я протягиваю к ней руку, и Люси подходит ко мне и утыкается ушками мне в ноги. Должно быть, я излучаю волны печали такой мощности, что она не может сопротивляться.

– Она…

Папа замолкает, глядя на Люси. Что бы он ни собирался сейчас сказать, у меня нет сомнений, что его слова разнесут меня на куски. Но мы слишком далеко зашли, чтобы поворачивать обратно.

– Пап…

Он кивает с мрачным выражением лица.

– Она потом призналась мне… ближе к концу… что едва помнила первый год твоей жизни. С трудом припоминала, какими были твои первые шаги, первые слова. Но при этом говорила, что ей становится лучше. Клялась. Оглядываясь назад, я думаю, как же много она, наверное, скрывала, как тяжело ей давались все ее чувства. Ей было стыдно разговаривать об этом даже со мной. Только прочитав ее письма, я на самом деле понял..

И папа, и я оказываемся на грани нервного срыва – и срываемся вместе.

– Пап, – умудряюсь выдавить из себя я, схватив его за руку. – Ты не обязан…

– Мне нужно закончить. Я начал. И теперь мне нужно… – Он замолкает и набирает дыхания. – Мне нужно закончить.

Я киваю и подкатываю кресло поближе, так близко, что вот-вот готова перелезть к отцу на колени как беспомощная маленькая девочка. Я все еще на него злюсь, но он так сильно нужен мне, что становится больно в груди.

– В день, когда это произошло, когда мы ее потеряли, мы с тобой были дома. Мама сказала, что хочет устроить себе день покупок, и уехала в какой-то аутлет за городом. Сказала, что ненадолго. Но потом полил страшный ливень. Непроглядной стеной, я хорошо это помню. За окном ничего не было видно. Ты упала в гостиной, пытаясь достать игрушку, и истерически плакала, когда позвонили из полиции. Сначала я не слышал офицера, мне пришлось просить его повторить. Мне сказали, она съехала с дороги и врезалась в дерево. Когда полиция прибыла на место, мамы уже не было в живых.

У меня кружится голова. Подташнивает.

– Почему же я в моем кошмаре всегда в машине вместе с мамой? И почему ты написал в книге, что Мэриголд была рядом с мамой в салоне?

– Не знаю, милая. Но вскоре после того, как произошла авария, ты начала рассказывать о ней, как будто ты и правда была с мамой рядом. И у меня в воображении ты была с ней, в ее сердце. В ее сознании. Мы оба были там, в машине. Думаю, поэтому ты и видишь этот кошмар – он связал тебя с мамой и продолжает связывать.

– Но это же был несчастный случай? – спрашиваю я, хотя совсем не уверена, что готова услышать ответ.

– Ох, моя милая. – Лицо отца искажается, превращаясь в гротескную карикатуру, вроде знакомое, но такое чужое и непостижимое. – Я не знаю. Никто не знает. Я буду задавать себе этот вопрос ежедневно до конца моих дней. Нетрудно было потерять управление во время ливня – погода на самом деле была жуткая. Или… Или в тот день ей было особенно плохо. По-настоящему плохо. Больше всего на свете я жалею о том, что не понял настоящих масштабов ее болезни с самого начала, что не настаивал на лечении, в котором она так нуждалась. В последние несколько недель она ходила к психотерапевту. Я умолял, и она в конечном счете поддалась. Но время было упущено. Я так хотел верить, когда она сказала, что справится. Твоя мама была независимой и своевольной. Прямо, как ты, Тисл.

Его пальцы сплетаются с моими, и сейчас, в это краткое, ускользающее мгновение, мне не важно, какие ошибки совершил отец. Я просто радуюсь, что он все еще рядом со мной, что падение с лестницы не отняло у меня и его тоже. У нас есть время. У нас есть будущее.

– Прости, что так долго скрывал это все от тебя. Прости, что мама так долго была для тебя незнакомкой. Ты у нее была – и это самое лучшее, что случалось с ней в жизни. Я хочу, чтобы ты прочла ее письма, на самом деле это ее дневник. Я всегда знал, что расскажу тебе обо всем, но, чем дольше ждал, тем сложнее было открыться. Мне хотелось, чтобы у тебя была мама, какую ты видела во сне, потому что она и была такой мамой. Тебе можно было бы рассказать о ней столько всего хорошего, но сложно было рассказать хоть что-то, не поделившись абсолютно всем. Все нити все равно в конце концов сходятся воедино.

Он смотрит на меня и ждет моей реакции. Но у меня совсем нет слов. Я все чувствую. Я чувствую так много всего одновременно. Чувство вины, шок, печаль и гнев. Но острее всего я чувствую разочарование. Вот и пришел конец мифу о Роуз Локвуд Тейт. Я всегда об этом мечтала. Но мои представления о правде были совершенно другими.

– Коробка под моей кроватью. Я попросил Мию спустить ее сюда. Я иногда перечитываю письма, как ты уже могла заметить. Может быть, даже слишком часто.

Я молчу и не двигаюсь, чтобы достать коробку.

– Скажи что-нибудь, Тисл. Прошу. Расскажи, о чем ты думаешь. Я знаю, как тяжело, наверное, все это услышать, но твоя мама очень тебя любила. Ты сама это поймешь, прочитав письма.

– Хорошо, – только и выдавливаю из себя я, после чего освобождаю ладонь из папиной руки и как-то умудряюсь подняться и не свалиться на Люси. Коробка здесь, всего в нескольких сантиметрах от моих ног. Я поднимаю ее, держа на расстоянии вытянутой руки, как будто коробка до верха заполнена пауками.

– Спасибо, – говорю я, не в силах взглянуть отцу в глаза, и поворачиваюсь к двери.

– Я люблю тебя, – произносит он.

– И я тебя люблю.

Вот я на лестнице, потом захожу к себе в комнату. Я смотрю на коробку, стоящую у меня на коленях. Назад дороги не будет: когда я прочитаю письма и увижу все своими глазами, память стереть мне не удастся. Я делаю глубокий вдох, нажимаю на замочек и откидываю крышку.

Мама. Аромат так силен. Аромат весны и солнечных цветов.

Если закрыть глаза, почти можно вспомнить, как звучал ее голос. Почти.

* * *

Сначала я вынимаю письма, оставляя фотографии и сувениры напоследок.

Вверху каждой страницы проставлена дата. Первая, которая попадается мне на глаза, – несколько недель спустя после моего рождения. Я быстро пробегаюсь по стопке писем, все они лежат в хронологическом порядке, взгляд скользит по петелькам и запутанным крючочкам. Это записи, списки и письма, которые мама, по-видимому, написала самой себе. Не обязательно вчитываться, чтобы заметить, как со временем почерк становится все более путаным, а в самых последних записках едва поддается расшифровке. Я аккуратно расправляю страницы. И начинаю читать.

В первый год письма довольно редки. Много слов о том, какая я прелестная, как я впервые попробовала хрустящие колечки «Cheerio», сделала первый шаг, увидела первую в своей жизни снежинку. Много счастья. По крайней мере, каждая запись начинается именно с этого, с беззаботных мелочей, пропитанных солнечным светом. Но потом она начинает писать о том, как устала, как фактически лишилась сна, потому что ее переполняют вопросы, страхи и адские темные картинки, которые преследуют ее и которые она не в силах объяснить.

Через полгода после моего рождения мама пишет:

«Иногда я сомневаюсь, что Тисл вообще меня полюбит.

Как она может меня любить, если я понятия не имею, как быть мамой? Когда Тео уходит на работу, я почти каждый день плачу. И каждую ночь, когда он засыпает. Я плачу, когда качаю ее на руках, кормлю, меняю подгузники. Я переживаю, что Тео теперь будет не так сильно меня любить, ведь у него появилась Тисл. Боюсь, что не буду ему нужна. Я беспокоюсь, что он увидит, какая я плохая мама, и заберет ее у меня. Беспокоюсь, что я этому обрадуюсь. Испытаю облегчение. Потому что, разумеется, я напортачу и в конце концов наврежу ей. Я имею в виду, эмоционально. Не физически, конечно.

Я хороший человек. Я люблю свою дочку. Клянусь, что с завтрашнего дня я стану хорошей матерью. Клянусь быть такой мамой, какую заслуживает эта красивая девочка».

Слова прожигают мне сознание, но я продолжаю просматривать страницы. Надеюсь найти более радужные, более легкие записи. Нахожу одну красивую, украшенную цветами. Дата указывает на мой второй день рождения. Оранжевые и белые цветы. Первая строчка выглядит многообещающе: «Что должно было сделать меня счастливой сегодня». Но потом я понимаю, что эта фраза («Должно было») полностью убивает всю надежду на духоподъемность.

«Что должно было сделать меня счастливой сегодня.

Как я проснулась оттого, что Тео целует мои веки. Две бабочки, танцующие на поверхности кожи.

Как я потом слушала, как он пробрался в спальню к Тисл, напевая по кругу свою версию песни «Акуна Матата» (он ни в одну ноту не попадает, но все равно замечательно поет). Это ее любимая песенка, по крайней мере, на этой неделе.

Как Тисл забралась ко мне в постель после ухода Тео, очень крепко обняв меня за шею своими пухлыми детскими ручонками.

Как мы с Тисл делали оладьи с кусочками шоколада. Как она размазывала шоколад мне по губам, визжала и хлопала в ладоши. Я ей разрешила «накрасить» шоколадом и свои губки, и в итоге шоколад оказался на всей ее одежде, на столе и стуле. Очень вовремя пошел дождь, и мы танцевали во дворе, чтобы отмыться.

Как мы вместе задремали после танца под дождем, слушая стук капель по карнизам и зная, что мы в безопасности, что нам сухо и тепло.

Как Тео пришел домой с красивыми бархатцами для моего сада. Я отщипнула два цветочка: один себе в волосы, второй – Тисл.

Как я уложила Тисл спать, и мы с Тео выпили на двоих бутылку вина за просмотром нескольких моих любимых серий сериала «Сайнфелд». Тео поцеловал меня и сказал, что никогда не видел меня такой красивой.

Что сделало меня счастливой на самом деле.

(Завтра надо лучше стараться.)»

Я думаю, не прерваться ли на этом месте. Какую пользу мне все это принесет? Станет ли мне лучше, если я все это прочитаю? Если я загляну в обеспокоенное сознание моей матери? Я не знаю точно, как ответить на этот вопрос, но это и не важно. Я обязана добраться до конца. Мне необходимо увидеть каждое доброе слово, каждую ситуацию, в которой она подумала, что любит меня, что я ее драгоценная дочка, что я красивая, умная или добрая. Даже если на каждое доброе слово придется десяток плохих и страшных слов, я готова пойти на эту сделку. Ничего другого у меня никогда не будет. Это как стакан соленой воды в пустыне, и у меня нет силы воли от нее отказаться, когда в поле зрения нет больше никакой другой жидкости.

И я продолжаю читать. Копаю все глубже в темноту. Следующие несколько записок, похоже, обращены лично ко мне. «Дорогая Тисл». Как будто… Как будто она на самом деле знала. Знала, что существует хотя бы крошечная вероятность того, что ее не будет рядом, чтобы поговорить со мной в будущем. Я могу ошибаться. И я от всей души надеюсь, что я неправа, что авария была именно аварией. Несчастным случаем.

Я начинаю читать одно из этих писем. Мамин почерк уже гораздо небрежнее, его стало сложнее разбирать.

«Дорогая Тисл.

Я тебе когда-нибудь рассказывала о том дне, когда мы с папой узнали, что ты скоро появишься на свет'?»

Конечно, нет. Мамы вряд ли разговаривают о таких вещах с детьми, едва научившимися ходить. Наверняка она предполагала, что я прочитаю это, когда стану старше. Но почему бы не подождать и не рассказать мне об этом самой?

«У меня уже были подозрения, может быть, неделю или две, хотя не могу сказать, как именно я догадалась. Просто ни с того ни с сего мое тело вдруг стало себя чувствовать иначе. Будто оно больше не только мое. Я больше не чувствовала себя одинокой, как это было обычно.

Однажды утром на работе я пошла в уборную, сделала там тест – и оказалась права. Ты была во мне. Я больше не была одна, теперь нас было двое, ты и я. Я решила, что подожду вечера, чтобы рассказать эту новость твоему папе, придумаю какой-нибудь милый способ сообщить ему об этом за ужином. Мы так долго тебя ждали, я хотела, чтобы все было безупречно. Но уже через час я вышла из офиса и поехала к нему в школу. Припарковалась у двери для преподавательского состава и два часа ждала окончания последнего урока. Он увидел меня первым, постучал в окно – и я вскрикнула. Я посмотрела на него и заплакала. Конечно, счастливыми слезами. И ему даже не пришлось спрашивать. Он просто обо всем догадался. Распахнул дверцу, вытащил меня из салона и начал обнимать и кружить по парковке.

Это был лучший день в моей жизни, Тисл. Ты уже сделала меня самым счастливым человеком на свете, я себя такой не помню – и все это благодаря одному лишь твоему существованию. Рели бы я только могла оставаться такой счастливой.

Если бы только я была другой».

Буквы начинают расплываться перед глазами, и я скольжу от одного письма к другому, подхваченная быстрой волной печали. Такое ощущение, что меня рекой несет к водопаду, и я безнадежно наблюдаю за тем, как край становится все ближе и ближе. Слезы заливают щеки, и я не замечаю, что стопка писем уже подошла к концу и у меня в руке остался только тонкий клочок дурацкой бумаги с цветочками. Судя по дате, это письмо было написано всего за несколько недель до того, как мама погибла.

«Милая Тисл.

Сегодня утром мы были в парке, только ты и я. Я качала тебя на качелях, все было прекрасно. Ты смеялась, я чувствовала себя нормально. Но потом во мне снова возникло это чувство, которое омывает меня как приливная волна. Чувство полной безнадежности, как будто у меня никогда не получится делать все правильно, будто я никогда не смогу тебя защитить, будто я не подхожу на роль матери…

Следующее, что я отчетливо помню, – я на скамейке, меня трясет за плечо незнакомая женщина: «Это ваша дочь?» Женщина очень зла. Она кричит. Тогда я подняла голову и увидела тебя. Туман в моей голове сразу рассеялся. Ты соскользнула с качели, локти разбиты, течет кровь. Ты истерически рыдала, и я сама начала истерически рыдать вместе с тобой. На нас смотрели другие матери. На их лицах читалось осуждение, подтверждавшее мой главный страх, – я не могу за тобой ухаживать.

Я думала, мне становится легче. Обещала себе, что так и будет. Клялась и твоему отцу тоже. Я все еще продолжаю плакать, пачкаю письмо. Что мне делать?

Прости меня, Тисл. Прощу. Потому что я неуверена, что когда-нибудь смогу сама себя простить».

Конец.

Это последние слова, которые остались у меня от мамы, других уже не будет: «Я не уверена, что когда-нибудь смогу сама себя простить». По крайней мере, теперь у нас есть хоть что-то общее. Я тоже не уверена, что смогу когда-нибудь ее простить.

Девятнадцать

Колтон ждал ее. Она открыла рот, готовая произнести имя Ионы (правда), но не успела вымолвить ни слова, как Колтон ее опередил:

– Первый год мы содержимся все вместе, а потом начинают образовываться более тесные группы в зависимости от возраста участников и даты смерти, так что я думаю (основываясь на том, что узнал, и на фото, которое ты мне показала), что я ее нашел.

С этими словами Колтон повел Мэриголд в сверкающий тоннель, который она раньше никогда не видела, вверх по мерцающей витой лестнице. Они зашли в комнату с высокими сводами, полную музыки, цветов и людей. Шла вечеринка.

И в толпе Мэриголд увидела ее. Вайолет. Маму.

– Мама! – закричала Мэриголд, но шум голосов заглушил ее крик. Колтон посадил ее себе на плечи и начал медленно пробираться сквозь толпу.

– Видишь, не зря я занимался американским футболом. Если бы я ходил на факультатив по полемике, я б так не смог!

– Помалкивай! И иди быстрее! – Мэриголд размахивала руками над головой, пока они бежали, приближаясь все ближе и ближе, пока…

– Вперед, – произнес Колтон, – она пошла вон к той двери.

– Вайолет Мэйби! – закричала Мэриголд как можно громче, так, что у нее заболело горло.

Ее мама остановилась и обернулась. Их взгляды встретились.

И Мэриголд почувствовала, что, наконец, дома.

ОТРЫВОК ИЗ «ЛИМОНАДНЫХ НЕБЕС»,

КНИГА 2: «МЕЖДУ ДВУХ МИРОВ»

Я открываю глаза навстречу яркому белому свету, льющемуся в окно. Солнечный свет – это что-то хорошее, веселое и приятное. Прямая противоположность всему остальному в моей жизни.

Несколько секунд я сомневаюсь, вдруг мне это все приснилось. Но потом я бросаю взгляд на пол, вижу листки бумаги, похожие на крайне непраздничные конфетти. Вчера вечером я бросила письма на пол, закончив читать их по пятому разу. Я подумывала, не порвать ли их на куски и не смыть ли в унитаз и даже начала это делать, аккуратно разорвав последнее письмо пополам, но какой-то резкий голос в голове остановил меня криком: «Нет! Тисл, остановись! Это ведь все, что осталось у тебя и папы!»

С нашего вчерашнего разговора с отцом я не выходила из комнаты. Должно быть, я умираю с голоду, но мой желудок будто бы сжался до размеров пылинки.

Перед тем как лечь спать вчера ночью, я просмотрела остальное содержимое коробки: свадебные фотографии отца и матери, фотографии беременной мамы, мамы с новорожденной мной на руках, мамы и меня, уже научившейся ходить. Еще там были украшения: немного позеленевший от старости золотой медальон в виде сердечка, в котором одну половину занимало лицо папы (тогда еще молодого), а вторую – мое лицо с широкой улыбкой и пухлыми детскими щечками; браслет с единственным шармом, силуэтом девочки с косичками; простое золотое обручальное кольцо и блестящее кольцо с желтым сапфиром, которое папа подарил ей на помолвку. По крайней мере, мне кажется, это именно оно, потому что другого кольца в коробке нет. На самом дне я обнаружила несколько билетов на концерты и фильмы, о которых даже никогда не слышала, пару ракушек, розоватый камешек в форме сердца и упаковку ментоловых конфеток, чей срок годности наверняка истек за эти четырнадцать лет.

Вот и все. Полный список. Вот что осталось у меня от мамы, вот за что мне предстоит держаться всю оставшуюся жизнь. Теперь я жалею, что проглотила все письма сразу, нужно было читать их постепенно. Могла бы ведь читать по одному в неделю, внимательно вникая в каждое предложение, чтобы не упустить ничего важного. Впитывать плохие новости медленно, наслаждаться каждым драгоценным камешком добра и любви, который только можно было найти.

А может быть, и к лучшему, что все уже позади. Что мои иллюзии враз рассеялись. Потому что это самое худшее: осознание, что мои представления в течение всех этих лет были настолько далеки от действительности, что высоченный пьедестал, на который я поместила маму, оказался всего лишь глупой детской фантазией. Все это было притворство, которое подсвечивало мой мир и заставляло меня чувствовать себя счастливой.

Я всегда по ней скучала, но скучала я по своей идеально придуманной версии мамы. Замечательной, просто золотой мамочки, которая готовила замысловатые пирожные на день рождения еще до того, как возник «Pinterest». Мамы, которая поощряла бы мои занятия скрипкой, или флейтой, или барабанами – любым инструментом, на котором мне нравилось бы играть. Отправила бы меня в балетную школу, записала на футбол или в сборную по плаванью. Она верила бы, что у меня есть способности буквально ко всему, приходила бы на все спектакли или игры, даже если для этого пришлось бы пропускать важное совещание на какой-нибудь престижной работе, которой она успевала бы параллельно заниматься. Я всегда была бы для нее на первом месте. Я наполняла бы ее сердце такой искрящейся и яркой радостью, что она не была бы в состоянии даже припомнить, как жила до того, как впервые взяла меня на руки.

Я не знаю, где теперь мама. Я знаю – где-то в глубине души я это правда чувствую, – что на самом деле во всей этой истории нет ее вины. Она не выбирала жизнь с депрессией. Уверена, она выбрала бы себе другую судьбу, если бы природа у нее спросила. Но сохранять в себе злость сейчас кажется самым лучшим способом выжить. Я злюсь на маму за то, что она так и не поправилась, что оказалась слишком гордой, чтобы раньше обратиться за помощью. Злюсь и на отца за то, что так долго хранил все это в секрете, – а еще за то, что не нашел способа спасти ее, прежде чем ей стало совсем плохо.

Что мне сегодня делать? Куда пойти? С кем поговорить? Ничего, никуда, ни с кем.

Вчера Эмме должны были сделать операцию. Я была слишком занята своей жалостью к самой себе, чтобы беспокоиться о ее самочувствии. Все потому, что я ужасно эгоцентричное человеческое существо. Может быть, чуть позже, когда у Эммы будет больше времени и она немного оправится, я напишу ей короткое электронное письмо, поблагодарю за все и напомню, что без меня и Мэриголд ей будет гораздо лучше.

Интересно, как там Оливер? Думает ли он вообще обо мне? Интересно, сколько времени понадобится мне, чтобы больше не интересоваться подобными вещами?

Как бы мне ни хотелось избегать интернета, сейчас, кроме него, у меня ничего нет. Я проверяю почту, потому что как настоящая мазохистка не могу остановиться. Со вчерашнего дня пришло еще несколько сотен писем. Темы пестрят злобными выражениями. Я не открываю ни одного из них, потому что уже знаю, что в них написано, и это ничуть не хуже, чем слова, которыми я называю саму себя. Я запускаю поиск по входящим сообщениям, чтобы проверить, нет ли новых сообщений от Оливера или Эммы. Не-а. Конечно же, нет. От Лиама тоже ни слова. Не знаю даже, какое чувство сильнее: облегчение или разочарование, что он не попытался со мной связаться, хотя вряд ли это что-то изменило бы.

А потом, раз уж я ступила на скользкую дорожку, ведущую в никуда, я гуглю имя Оливер Флинн. Должны же в сети быть какие-то фотографии, твиты, обрывки информации о нем, которые я могу припрятать на черный день. Но первое, что всплывает, – это статья в интернет-газете его школы о писательской стипендии, которую он выиграл в прошлом месяце. Пятьсот долларов, плюс его рассказ будет издан в собрании сочинений других талантливых школьников со всей страны. Он об этом не упоминал, вероятно, потому что думал, что в сравнении с миллионами экземпляров «Лимонадных небес», продающимися по всему миру, это ничто. По сравнению с моими успехами это казалось ему мелочью.

Только его успех настоящий. Он его сам заслужил.

Я погружаюсь в виртуальный поиск, нажимая на все фотографии Оливера, которые попадаются мне в соцсетях. У него гораздо больше друзей, чем я могла себе представить, принимая во внимание, сколько времени он позволял себе проводить в моей компании. Все выглядят дружелюбно. Нормальные ребята. С такими людьми я и сама хотела бы регулярно проводить время, если бы оно у меня было. От одного кадра я просто не могу оторвать глаз: Оливер с двумя подружками, что-то пекут к благотворительному аукциону. На фото они в кухне Флиннов, в волосах и на лицах мука, но они выглядят такими счастливыми в этом бардаке, обнимаются и готовы расхохотаться в тот самый момент, когда сработала вспышка. Одна из девушек, симпатичная блондинка с розовой помадой на губах, прижимается к плечу Оливера, улыбаясь не в камеру, а ему.

Мне никогда не почувствовать таких школьных моментов радости: большие компании друзей, в которых все смеются, люди, которые знают тебя еще с детского садика, они были свидетелями самых постыдных и неловких моментов твоей жизни и все равно тебя любят. Даже если я в конечном счете и пойду учиться, неловкий переросток, эти годы я упустила навсегда. Мне никогда их не вернуть.

И вот я прошерстила весь интернет на предмет фотографий Оливера, и тогда наступает время признать свое поражение. Желудок начинает скручивать, и впервые в жизни от мысли о шоколаде мне становится дурно.

Внизу тихо – путь свободен. Даже Люси, должно быть, спит. Я захожу в кухню, не думая ни о чем, кроме сэндвича с сыром и яйцом. Это единственное, что может сейчас облегчить мою участь.

– Тисл.

Я оборачиваюсь, прижимаю руки к груди.

– Папа, Господи Иисусе! Ну ты меня и напугал.

Отец. Не у себя в комнате. Это так неожиданно, что я только и могу стоять и пялиться на него, открыв рот.

– Прости, – отвечает он, с трудом пряча улыбку. – Я все утро ждал тебя здесь. Знал, что голодовку ты долго не вынесешь и в какой-то момент все равно заглянешь на кухню.

– Я… я рада видеть, что ты уже перемещаешься по дому.

– Миа давно уже силой выводит меня из состояния безобразного слизняка. А еще сегодня утром приходила Мелисса, мой эрготерапевт. Назначила несколько упражнений. На костыли мне вставать нельзя, пока не снимут повязки, а это еще несколько недель, но я хочу больше двигаться. Буду стараться. Ради тебя.

– Поздновато, тебе не кажется?

Папа вздыхает и словно сдувается, оседая в инвалидном кресле.

– Мне очень жаль, я бы все сделал иначе, если бы мог. Книги, слава, все такое прочее. Я бы отправил тебя в школу, чтобы у тебя появились друзья. Настоял бы на том, чтобы ты присоединилась к школьному ансамблю, хору, спортивной команде или театральной студии. Сопровождал бы тебя в походах, разрешал бы другим девочкам ночевать у нас, даже несмотря на то, что я всего лишь неуклюжий, беспомощный отец-одиночка. Я дал бы тебе все, чего заслуживает нормальный ребенок. Может быть, я написал бы книжку под своим именем, которая бы продалась. А может быть, ты и сама бы выросла и стала писательницей, сама добилась бы больших успехов. Может быть, что-то из этого еще и сбудется, как знать. У тебя впереди большое будущее. Но мне очень жаль.

– Я никогда не стала бы писательницей, – отвечаю я, игнорируя все остальное, все эти извинения, которые я терпеть не могу. – Ну, то есть теперь у меня так и так нет шансов, потому что мое имя попадет в вечный черный список для всех издательств, но… Я точно не писатель.

Папа смотрит на меня, и его брови выстраиваются в одну сплошную лохматую линию.

– Почему ты так говоришь?

– А почему я должна считать иначе? Я не написала ни слова в трилогии «Лимонадные небеса», на случай, если ты забыл. Я предлагала кое-что, на чем строился сюжет, но основная часть моих идей тобой отвергалась.

– Твой вклад был исключительно конструктивным. Через твою строгую цензуру прошло каждое предложение, которое я написал. Ты направляла меня и помогала сохранять нужную тональность. Тебе семнадцать лет, Тисл. И ты принимала участие в написании двух книг-бестселлеров. Не нужно недооценивать свою роль. Она была далеко не маленькой.

– Ага, как скажешь. – Я снова поворачиваюсь к холодильнику, возвращаюсь к изначальному плану: сыр и яйца.

– Я не ожидаю, что ты поверишь мне на слово, точно не сейчас. Я просто говорю тебе: не нужно исключать никаких возможностей. Не стоит позволять моей ошибке мешать твоему возможному литературному будущему.

– Ну, принимая во внимание, что ни один приличный колледж, скорее всего, не примет меня после всего, что произошло, мне в ближайшем будущем не грозит филологический факультет, да и вообще какой-либо факультет.

Отец молчит с минуту, и я наслаждаюсь тем, что смогла настолько шокировать его.

– Ты еще даже документы не подала, – наконец говорит он. – Есть еще время продумать верную стратегию. История утихнет, университеты не узнают тебя по имени…

– Я сейчас самая узнаваемая мошенница в стране, пап. Даже в Австралию или Англию я сбежать не смогу, они меня и там вспомнят.

– Мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо.

Хорошо. Все, что он говорит, совершенно бессмысленно. Мне надоело это слушать. Надоело позволять ему думать о себе лучше, чем он есть на самом деле.

– Нет, пап. Я что-нибудь придумаю. А ты о себе подумай, хорошо? Мою жизнь ты уже разрушил. Ты разве этого не понимаешь? В моей жизни ты уже ничего не исправишь. Ты ходячая катастрофа.

Папу в инвалидном кресле будто бы током бьет. Мои слова прозвучали холоднее, чем я планировала. Возможно, это самое мерзкое, что я говорила ему в жизни. Но я не жалею, что сказала ему эти слова. Он не может просто брать и решать, в какой момент он хочет и может быть Отцом, Готовым Поддержать. В жизни так не бывает.

– Пойду к Дотти, – объявляю я, потому что больше не в силах оставаться с ним в одном доме.

– Тиса, прошу!.. – кричит он вслед, но я уже почти у двери.

Я хлопаю дверью, даже не обернувшись.

* * *

Нельзя сказать, что Дотти (я все больше смиряюсь с необходимостью называть ее по имени) так уж сильно удивлена, снова увидев меня так скоро.

Она настаивает на том, чтобы я сначала съела сэндвич (тунец, сыр и соленые огурчики), когда я признаюсь, что не ела человеческой еды, кажется, уже много дней подряд, и у меня начинает кружиться голова. Сделанный Дотти сэндвич кажется мне самым вкусным сэндвичем с тунцом в жизни. Я съедаю его весь до последней крошки, потом запихиваю в рот несколько печений (сегодня шоколадных с ярко-розовыми блестками – интересное сочетание), а потом рассказываю ей о маме, о ее письмах, о ссоре с отцом. Дотти молчит, пока я все это вываливаю, кивает и время от времени откусывает кусочек печенья.

– Я испытываю такое чувство вины, – произносит она, когда я заканчиваю, и хмурится, ставя на стол чашку с чаем «Черная вишня». – Мне следовало бы быть более общительной и радушной соседкой. Нужно было поговорить с ней, когда она вернулась. Помогать ей ухаживать за тобой.

Я хочу еще столько всего спросить, например, о мамином детстве, но голова и так тяжела от новой информации. Возможно, я задерживаюсь у Дотти дольше, чем считается приличным для чаепития, на которое тебя не приглашали, но мне невыносима мысль о том, что придется идти домой. Я думаю, не напроситься ли к ней с ночевкой, но даже при возникшей между нами связи это было бы странно. И вообще, я не уверена, что смогла бы заснуть, когда на меня со стен смотрят все эти щеночки и котики.

Возвратившись домой, я вижу, что папа все еще в прихожей. Как будто он все это время ждал меня, не двигаясь с места.

– Я рад, что вы с Дотти поладили, – небрежно бросает он, как будто мы не разругались в пух и прах всего несколько часов назад. – Твоя мама всегда очень беспокоилась о ее судьбе.

– Ну, у меня теперь никого нет, и я подумала, почему бы и нет? Потерял соседа – подружись с соседкой.

Я начинаю подниматься по лестнице.

– Пока тебя не было, я разговаривал с Сьюзан.

Я снова поворачиваю голову к отцу.

– И?

– Они с Эллиотом и «Зенитом» все никак не могут принять решение. Полагаю, что, несмотря на тотальную ненависть к нам обоим, они пытаются понять, нет ли какого-то способа повернуть ситуацию так, чтобы последняя книга трилогии еще лучше продавалась бы. Или, может быть, лучше сразу положить этой истории конец, сохранить свое лицо и сделать так, чтобы скандал побыстрее утих. Сьюзан говорит, что в настоящий момент шансы примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Так они… Рассматривают возможность издания книги, несмотря ни на что?

Такой вариант ни разу не приходил мне в голову за последние дни. Нам конец, «Лимонадным небесам» тоже. Навсегда.

– Возможно. – Отец качает головой. – Посмотрим.

– Ясно.

– Я буду стараться, Тисл. Быть лучше. Для тебя. Для самого себя. Для нас обоих.

– Ладно.

– Ведь ты права. Я натворил бед, пора перестать упиваться жалостью к себе.

Я немею и не знаю, что ответить. Меня переполняют слишком сложные чувства. Я испытываю облегчение, что отец сохраняет эмоциональное и психическое спокойствие, хотя я устала волноваться о таких вещах. Но обратно к себе в комнату я не убегаю. Я сажусь на диван, папа подкатывает кресло поближе, и безо всяких обсуждений мы снова включаем «Шерлока». Через пару часов мы заказываем тайскую еду с доставкой, и Миа подвозит поближе сервировочный столик и тоже ужинает рядом с нами. Может быть, не так уж она нас и ненавидит.

Ощущения не вполне нормальные, но, по крайней мере, сейчас стало лучше, чем в последние несколько дней. Я слишком слаба, чтобы сопротивляться. Прятаться у себя в комнате, загнивать в одиночестве – это, как сказала Дотти, не самый подходящий план на долгосрочную перспективу. Но только то, что я смотрю телевизор и что-то ем в одной комнате с отцом, не означает, что он прощен и между нами снова все в порядке. Это означает только то, что мне необходим хоть кто-то, чтобы я не развалилась от горя, и (хорошо это или плохо) отец – единственный, кто у меня есть в жизни. Он вся моя семья. Мы оба причиняли людям боль. Оба совершали ошибки.

Яблочко от яблоньки.

* * *

Я лежу в постели уже несколько часов, но не могу уснуть.

В ушах звучат слова папы, сказанные днем, хотя я предпочла бы стереть их как бессмысленный подхалимаж, без которого ему было не обойтись: «Не нужно недооценивать свою роль. Она была далеко не маленькой».

Правда ли это? Есть ли у меня хотя бы базовые писательские способности? Может быть, те порывы, которые я ощущала, работая над планом концовки, были настоящими, были чем-то редким и ценным? Или это всего лишь ненужная фантазия, подпитанная необходимостью чувствовать себя полезной? В любом случае, вероятность того, что третья книга увидит свет, составляет всего пятьдесят процентов. Нет смысла работать над ней, пока мы точно не узнаем. И все же…

Я выпрыгиваю из постели, открываю ноутбук и нахожу документ, который теперь погребен под многочисленными папками. Так я пыталась обезопасить себя от действий, подобных тем, что я совершаю сейчас. Если бы я серьезно не хотела больше никогда видеть этот документ, я бы его сразу удалила. Но я же этого не сделала.

Документ открывается, и мой взгляд начинает жадно и властно носиться по строчкам, которые я написала на прошлой неделе, хотя складывается ощущение, что это произошло много месяцев назад.

Внезапно я понимаю, что именно Колтон должен сказать в финальной сцене. Я быстро набрасываю эти слова, чтобы не забыть, и вот я уже вижу, чувствую, слышу, как Мэриголд подходит к маме, каким будет их последний разговор. Я будто бы стою рядом с ними, наблюдая и слушая, и руки мои порхают по клавиатуре, потому что я боюсь упустить даже самую мелочь.

После этой сцены вся остальная концовка составляется в единую картину, пока не остается всего один момент: нужно отправить Мэриголд домой из потустороннего мира.

Двадцать

ВСЯ РАБОТА ЗАНИМАЕТ у меня неделю.

Неделя на то, чтобы оживить мою схему, создать мир, людей, разговоры, которые кинофильмом прокручиваются у меня в голове. Когда это происходит, я ощущаю, будто я – это не я, или будто я парю над ситуацией, стою рядом, выхожу за пределы своего тела. Слова приходят ко мне, срываются с пальцев, но я не продумываю их. Они просто случаются. Это невозможно объяснить, и даже несмотря на то, что я вижу, как буквы вылетают из-под клавиатуры, я почти не верю в это. Я чувствую себя виноватой, чувствую, что я совершаю какую-то тихую кражу, потому что все это просто не может быть результатом моей работы.

Однако я не прерываюсь, чтобы не дать себе шанса начать сомневаться в том, что я делаю. Меня переполняет какая-то маниакальная новая энергия. Я не занимаюсь абсолютно ничем, кроме книги, за исключением самых базовых человеческих потребностей. Ем только тогда, когда не могу придумать слово, если чего-нибудь не пожую (обычно это батончик из гранолы[8], быстро приготовленный сэндвич или печенье Дотти). Все это лежит на тарелке, которая каким-то магическим образом появилась на моем письменном столе однажды утром, когда я была в душе. Душ я принимаю нечасто, поэтому Миа, действующая по просьбе отца или по собственной инициативе, должно быть, воспользовалась этой крохотной возможностью, чтобы подсовывать мне еду. На моем столе появилась миска с овощами, хумус, несколько яблок, возможно, потому, что ни одна медсестра в своем уме не стала бы кормить меня одним только печеньем.

Если отец и подозревает, чем я занята, он ничего не говорит. Держится на расстоянии, хотя я слышу, как он ворчит и слоняется по первому этажу. Он по-прежнему на ногах. Учится ходить.

Я не общаюсь ни с одной живой душой из внешнего мира. Перевела телефон в авиарежим, чтобы избежать телефонных звонков и сообщений, и отключила ноутбук от интернета. Если что-то случится, надеюсь, со всем справится отец. Я ему доверяю, но только потому, что – честно – совершенно не интересуюсь деловой стороной вопроса. Моя работа отделяется от меня. Даже если я буду единственным человеком, кто прочтет эти страницы, я все равно не пожалею времени и сил, вложенных в их написание. Нет ничего на свете, чем я занималась бы сейчас с большим удовольствием.

Я переписала части глав, написанных отцом, и новые главы тоже почти завершены. Теперь Мэриголд рассказывает Колтону всю правду про их отношения с Ионой раньше. Он обижен и зол, разумеется, и сначала даже еще сильнее хочет поскорее воспользоваться порталом, чтобы встретиться лицом к лицу со своим близнецом. Но при этом у него остается больше времени на то, чтобы прийти в себя, и к тому моменту, как становится известно, что дом сносят и портал, скорее всего, закроется навсегда, Колтон внутренне соглашается, что с судьбой лучше не шутить. И если кому-то суждено любить Мэриголд, то он рад, что этим кем-то будет Иона.

Но есть одна сцена, над которой я не перестаю думать, возвращаясь к ней снова и снова в каждый из этих семи дней: Мэриголд и ее мама. Их последняя встреча. Она записана грубыми, обрывочными фразами, и за ними пока не чувствуется жизни. Чего-то не хватает этой сцене, какого-то внутреннего света или внутренней тьмы, а может быть, и того и другого.

Прошлой ночью я не спала до трех часов, составляя отрывки на пробковой доске над столом. Там были худшие и лучшие слова из маминых писем, ее фотографии, ее браслет и кольца. Печатая, я надела на шею медальон. Он тяжелее, чем я думала, вес не позволяет мне забыть о том, что я его надела. Я думаю, не стоит ли мне для полного эффекта надеть и мамин свитер, но я не могу этого сделать. Глядя на него, я не могу думать ни о чем, кроме того волшебного дня в лесу с Оливером и утра после моего первого поцелуя с Лиамом.

Телефон стоит на туалетном столике рядом с письменным столом, прислоненный к стене, камера уже включена. Мне достаточно только нажать кнопку «Запись». Во время работы над книжкой я записываю короткие видео, в которых обращаюсь к поклонникам (или, лучше сказать, бывшим читателям, поскольку слово «поклонники» теперь звучит не очень реалистично). В них я объясняю процесс написания, почему и как я решила построить ту или иную сцену или разговор. Это на случай, если книга все-таки увидит свет, но даже если нет, я хочу, чтобы мир знал: я не совсем бесполезна.

В последний раз я ходила в душ два дня назад, волосы собраны в сальный кривой пучок. На мне полинявшая футболка «Calvin and Hobbes», которая используется мной исключительно для сна. Но все-таки я нажимаю на красную кнопку «Запись», даже не взглянув на себя в зеркало, и переворачиваю телефон камерой к себе. Если у меня не получится стопроцентно честное и правдивое видео, то в нем вообще не будет никакого смысла. Я направляю взгляд на камеру, прочищаю горло. Прежде чем сказать хоть слово, я чувствую, как у меня вспыхивают щеки, но я все равно начинаю говорить.

– Я никогда по-настоящему не знала мою маму. Когда ее не стало, мне было всего три, это слишком ранний возраст для формирования воспоминаний, да и папа редко рассказывал о ней. От него можно было дождаться разве что полунамеков. Папе было слишком сложно о ней говорить, а мне не хотелось, чтобы он грустил еще сильнее. Поэтому мне приходилось самой заполнять пробелы. Я построила в голове образ мамы, какой мне хотелось бы ее видеть: мама мечты, которая всегда все правильно говорила и делала, никогда не повышала на меня голос, которая позволяла бы мне съесть сразу два десерта, если я ее вежливо попрошу, и разрешала бы иногда прогуливать школу просто так, чтобы весело провести время дома. Она была так прекрасна, мама моей мечты. Она была всем для меня, и я любила ее больше всего на свете.

Я чувствую, как мои глаза наполняются слезами, но не останавливаюсь. Не выключаю запись. Я представляю, что по ту сторону камеры телефона Оливер, а не просто пустая комната. Я пользуюсь этим способом всю неделю: разговариваю с несуществующими-но-может-быть-только-пока слушателями, будто они Оливер. Будто у них есть все основания меня осуждать, но я все же надеюсь, что они поймут хотя бы часть из того, что я говорю. И, может быть, они продолжат меня ненавидеть после того, как услышат мою историю, но хотя бы капельку меньше.

– На прошлой неделе Мама Моей Мечты умерла. Я второй раз потеряла маму. Отец рассказал, что мама всю свою жизнь страдала от клинической депрессии… Он хотел помочь, она же настаивала, что справится с болезнью сама. Мама была сильной женщиной, но одной силы воли недостаточно, чтобы жить с депрессией. Особенно если у тебя на руках маленький ребенок, который высасывает из тебя всю энергию, постоянно в тебе нуждается, виснет на руках, требует, плачет.

Я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Я чувствую себя так, будто я только что несколько раз пробежала туда-сюда по лестнице, а не сижу спокойно за столом, разговаривая с невидимой публикой.

– Моя мама погибла в аварии. Я выросла, веря в это. И, возможно, так все и случилось. Несчастный случай. Но не исключено, что это мама оказалась на самом краю, как канатоходец на очень тонком канате. Это могло быть одно из затмений ее разума. Самое темное затмение. Нам с отцом никогда этого не узнать. Я не нашла волшебного портала, как это сделала Мэриголд, и, думаю, этого уже никогда не случится. Я не могу задать маме последний вопрос, рассказать ей то, что не успела. У меня есть только то, что рассказывает папа, и стопка писем, которые я впервые прочла на прошлой неделе. Записки, которые мама писала самой себе до того, как погибла. Письма обо мне. О том, как сильно она меня любила. Даже если материнство порой делало ее несчастной, если оно пугало ее сильнее всего на свете. Если бы я могла сказать маме что-то одно, я бы сказала, что люблю ее за все ее попытки. Люблю ее сейчас и всегда буду любить.

Я поднимаю взгляд и вижу мамины записки, настойчивые напоминания, доказательства, написанные черным по белому:

«Я люблю свою дочку. Клянусь быть такой мамой, какую заслуживает эта красивая девочка.

Как мы с Тисл делали оладьи с кусочками шоколада. Как она размазывала шоколад мне по губам, визжала и хлопала в ладоши. Я ей разрешила «накрасить» шоколадом и свои губки, и в итоге шоколад оказался на всей ее одежде, на столе и стуле.

Это был лучший день в моей жизни, Тисл. Ты уже сделала меня самым счастливым человеком на свете, я себя такой не помню – и все это благодаря одному лишь твоему существованию.

Прости меня, Тисл. Прошу. Потому что я неуверена, что когда-нибудь смогу сама себя простить».

Слова обретают новое звучание каждый раз, когда я их читаю. Они сюрреалистичны и прекрасны, они же одновременно жестоки и несправедливы. Я сжимаю медальон в ладони так сильно, что он становится теплым. Я не отвожу взгляда от глаз мамы на моей любимой фотографии: мы с ней вдвоем делаем оладьи с кусочками шоколада, как она и описывала в письме. Пятна шоколада на подбородках, на руках, везде, но нам обеим совершенно все равно, потому что мы так широко улыбаемся, что на лицах не остается места ничему, кроме этих улыбок. Должно быть, это папа поймал такой кадр, и я теперь знаю, почему все эти годы он пек оладьи с кусочками шоколада. Наверное, его сердце сжималось каждый раз, когда он чувствовал сладкий запах, плывущий по кухне и моментально возвращавший его в то мгновение на фото.

Я и сейчас его чувствую, этот запах сладкого теста на раскаленной сковороде, немного ванильного сиропа и щепотка соли, чтобы выгодно подчеркнуть привкус шоколада. Не знаю, брежу ли я от недостатка сна, от того, что смотрю на фотографию, читаю мамины слова и держу (в буквальном смысле) ее сердце у себя в руке, или это Миа на самом деле печет оладьи на кухне.

Хотя это и не важно, потому что результат остается неизменным: у меня переворачивается все нутро, руки ложатся на клавиатуру и начинают стирать старые слова и заполнять страницу новыми.

* * *

– Значит, вот какое дело, – сказала Мэриголд, опустив взгляд на собственные руки, потому что не могла встретиться глазами с мамой. – Сейчас или никогда. Или ты попытаешься вернуться домой вместе со мной, или…

– Или пришло время прощаться, – закончила Вайолет тихим, но спокойным и ровным голосом.

Мэриголд кивнула. Ясное желтое небо за окном казалось сейчас ярче обычного. Эта яркость была даже оскорбительной, ведь, по идее, мир должен был потемнеть из уважения к этому страшному разговору.

– Что нам делать? – шепотом спросила Мэриголд.

Она придвинулась к Вайолет, ей было необходимо почувствовать, что ее мама все такая же необъяснимо реальная, что она все еще излучает тепло, занимает физическое пространство. Она была рядом, хотя с точки зрения науки в этом не было совершенно никакого смысла. Она была настоящей и, возможно, могла продолжить быть настоящей, только если…

– Я думаю, мы обе знаем ответ.

Для Мэриголд это был удар кулаком под дых, хотя она ожидала именно этих слов. Если бы решение было за ней, она произнесла бы их сама, несмотря на то, что хотела она ровно противоположного. То, чего она хотела, сильно отличалось от того, что она ощущала как правильное решение.

– Я хочу, чтобы ты пошла со мной, честно, – сказала Мэриголд, и голос ее сорвался, стоило ей попасть в мамины объятья. – Но есть в этом что-то неправильное, да? Будто так мы пойдем против природы. Мы уже как-то умудрились обмануть систему, раз я здесь. Что случится, если ты вернешься на землю со мной? Будешь ли ты живой или?..

– Или я буду какой-то печальной тенью, которая станет преследовать тебя до конца дней? А может, еще и хуже – и мне придется навсегда остаться запертой в каком-нибудь странном месте на стыке миров.

– Да, – кивнула Мэриголд, и слезы потекли по ярко-оранжевому свитеру мамы.

– Больше всего на свете мне хотелось бы стать для тебя мамой, которую ты заслуживаешь, и оставаться ею до конца твоих дней. Каждое утро печь тебе оладьи с кусочками шоколада, быть рядом по вечерам, помогать тебе решать кошмарные задачи по математике, пока твой папа насвистывает беззаботную песенку, занимаясь приготовлением курицы гриль. Я всего этого очень хочу. Хочу быть с тобой. С твоим папой. Хочу вернуть себе жизнь.

– Но… – произнесла Мэриголд.

– Но, – повторила Вайолет, – авария уже произошла, этого не изменить. Как нельзя изменить и тысячи других мелочей, которые мы могли бы сделать иначе. Мне не надо было выходить из себя. Я была будто бы ослеплена, утратила ясность мышления.

– В этом была не только твоя вина, – тихо сказала Мэриголд. – И не только моя. Но это ведь я тебя расстроила.

– Не вини себя. Не вздумай. Я не могу объяснить, почему все случилось так, как случилось, но что делать, моя милая, это жизнь. Жизнь – это целое собрание того, что ты никак не сможешь изменить, отменить или волшебным образом переделать во что-то лучшее, что-то более счастливое. Мы стараемся изо всех сил и принимаем то, что не можем контролировать. Это самый ценный урок, который я могу тебе преподать. Так что, если я попыталась бы переписать эту главу… Я уничтожила бы самый важный урок в твоей жизни.

– Но это ужасный урок. Я не хочу его учить. Я просто хочу, чтобы у меня была мама.

– И я у тебя есть. Сейчас и после того, как ты вернешься на землю через портал. Я буду у тебя всегда. Буду в твоей душе, в твоем сердце. Я у тебя в крови. Я в твоих глазах, в том, каким ты видишь мир. Я в твоих губах, в том, как ты разговариваешь с окружающими. Я и в твоих ушках тоже, посмотри, вот этот маленький заостренный кончик. Твой папа еще называет наши уши «эльфийскими».

Вайолет отступила, чтобы посмотреть Мэриголд в глаза, их лица оказались рядом, одно словно немного искаженное отражение второго в зеркале.

– С тобой останутся все воспоминания обо мне. И все воспоминания твоего папы. Это уже больше, чем порою остается другим.

– Но я хочу еще и новых воспоминаний.

– И я. Но запомни самое важное: идеальной матерью меня не назвать, но я всегда тебя любила и всегда буду любить. Я верю всем сердцем, что на этом наша история не заканчивается. Будет что-то новое. Когда-нибудь. Когда настанет нужный момент. И у нас с твоим папой тоже много всего вереди. Прошу тебя, обнимай его вместо меня каждый день. Говори, что любишь его. Будешь это делать?

– Да. – Мэриголд обняла маму еще сильнее, стараясь запомнить все ощущения этого момента: как их руки и бедра идеально ложатся в общий силуэт, как ее подбородок уютно укладывается в изгиб маминой шеи. – Я буду помнить, что ты любишь нас, – сказала Мэриголд, – если ты пообещаешь всегда помнить, что я тебя простила. Что даже, если ты не была идеальной, для меня ты была совершенно идеальной мамой.

– Я буду помнить, – ответила Вайолет и тоже заплакала. – Я всегда буду это помнить.

Только напечатав последнее слово, я замечаю, что рыдаю в голос и слезы капают с подбородка прямо на клавиатуру. Мэриголд прощается со своей мамой, и это очень похоже на мое собственное прощание с моей, и чудовищную важность этого момента пока сложно даже осмыслить. Я вскакиваю с кресла, распахиваю окно. В комнату врывается холодный воздух, и я глубоко вдыхаю его, закрыв глаза. Прохлада не просто приятна, она мне необходима. Сейчас гораздо холоднее, чем в последний раз, когда я выходила на улицу; такое ощущение, что я моргнула – и на землю упала зима. А впрочем, уже наступил декабрь, так ведь? Получается, мы с папой забыли про День благодарения. Или по крайней мере забыла я, а папа и Миа не хотели меня беспокоить. В любом случае мы обычно праздновали его с семьей Лиама. Возможно, папа решил, что будет слишком тяжело заводить новую традицию в этом году. И он был прав.

Я оборачиваю шею шарфом и оставляю окно открытым. Я снова сажусь за стол, сохраняю документ и закрываю его, потому что пока не знаю, что делать дальше. Камера все еще работает. Она видела все: и то, как я печатаю, боясь дышать, и мои рыдания. Еще несколько месяцев – да что месяцев, даже недель – назад я страшно стеснялась бы такого поведения. Я бы щелчком прервала запись, удалила бы файл и начала бы заново, вернув себе самообладание. Но я уже не та Тисл. И я еще не закончила.

– Значительную часть моего детства папа был подавлен. Так он переживал горе, это было совершенно нормально и ожидаемо. Конечно, ему должно было быть грустно. Он потерял любовь всей своей жизни и оказался перед необходимостью в одиночку воспитывать маленькую дочь. Но я подумала, что смогу облегчить его страдания. Я подумала, что, если позволю ему опубликовать эту книгу, он добьется успеха, которого заслуживает, и заработает так необходимые нам деньги, что так я осчастливлю его навсегда. Я решу все наши проблемы. То, что я сделала, неправильно. Это безнравственно. И к тому же это ничего не изменило. Я не психотерапевт. Такие вещи не решаются никаким волшебным образом.

Я делаю глубокий вдох. Мне нужно еще столькому научиться. И папе тоже. Мораль этих историй: не всегда можно бороться в одиночку. Иногда битва бывает слишком сложной.

– Простите меня. Мне противна мысль о том, что я всех обманула. Но я сделала то, что, по моим ощущениям, должна была сделать, чтобы снять часть груза с папиной души. Я не ожидаю, что вы меня простите, я просто хочу, чтобы вы задали себе следующий вопрос: «На что вы готовы были бы пойти ради людей, которых любите?» Ответ может вас испугать.

Вот и все. Я сказала все, что было на душе. Я хватаю телефон и выключаю камеру. Не знаю, что дальше, что теперь произойдет. Моей задачей было закончить книгу, и я это сделала. Поэтому я предпринимаю единственное разумное действие: я падаю на кровать и натягиваю на голову одеяло, чтобы отгородиться от всего остального мира. И засыпаю.

Двадцать один

В следующие два дня я делаю все то, что не успевала в последние дни. Я подолгу принимаю ванну, сплю после обеда и заказываю доставку еды вместе с папой, хотя приемы пищи с Мией – бедной Мией – чаще всего проходят в полной тишине. Я все еще слишком злюсь, чтобы о чем-то разговаривать, но чувствую себя слишком одиноко, чтобы полностью игнорировать отца. Да, он совершил много ошибок, но причины у него были весьма веские. Он хотел защитить меня. Защитить маму.

Еще я сортирую входящие письма. Гневные послания от читателей отправляются в папку, которую я когда-нибудь прочту (а может, и не прочту). Все, что приходило от Сьюзан, Эллиота или моего рекламного агента до обнародования правды, тоже уходит в отдельную папку, потому что теперь они совершенно потеряли смысл. Устаревшие новости из прежней жизни. И вот больше ничего не остается. Нет вестей от друзей, от обеспокоенных блогеров, писателей, книготорговцев. Не то чтобы я чего-то такого ожидала, но все же. Их отсутствие причиняет боль.

Сегодня мы с папой и Мией ужинаем суши и смотрим «Сайнфелд». Я предложила этот сериал, потому что мне было интересно с ним познакомиться после прочтения маминых заметок. Скорее всего это совсем несущественное упоминание, но мне так хотелось бы посмотреть все, что было важно для мамы. Папа, кажется, с большой радостью воспринял эту идею.

Я жду перерыва между сериями, когда Миа разговаривает по телефону в комнате, и тогда произношу:

– Я закончила книгу.

– Ну, я надеялся, что именно этим ты и занималась все это время. – Отец делает вид, что спокоен, не отрывает взгляда от экрана телевизора, но я замечаю осторожную улыбку на его лице. – Я не хотел тебя беспокоить и мешать процессу.

– Так ты знал?

– Я не знал, но подозревал.

Какое-то время мы сидим молча.

– Ну? – спрашивает папа, поворачиваясь ко мне.

– Ну?

– Можно мне прочесть концовку?

– Я думала, ты на меня разозлишься. За то, что я написала ее сама. За то, что начала это делать до того, как ты стал обсуждать варианты выхода из ситуации со Сьюзан и Эллиотом.

– Я совсем не злюсь. Честно говоря, я считаю, что ты справилась бы с этой задачей лучше кого бы то ни было.

Я не знаю, как на это ответить, поэтому просто поднимаюсь в свою комнату за ноутбуком.

– Я внесла много изменений и в то, что ты написал раньше, но ты пока просто прочти последние несколько глав. Жду от тебя беспристрастной честности, – говорю я и ставлю ноутбук на подставку папиного инвалидного кресла, подвинув мышку к его руке так, чтобы ему было удобнее ей пользоваться. – Я написала это в основном для себя, так что, если там все плохо, то большой разницы в этом, в принципе, нет.

Но на самом деле мне вовсе не кажется, что там все плохо. Возможно, я нахожусь во власти иллюзий. Концовка получилась очень личная, поэтому она, разумеется, дорога мне. Что вовсе не означает, что она объективно хороша. Но я чувствую всем сердцем: концовка получилась правильная. Такая, какая должна быть.

Пока папа читает, я надеваю куртку и выхожу в сад. Там темно и холодно, хотя света окон окружающих домов достаточно, чтобы мне не приходилось включать фонарь в нашем внутреннем дворике. Дом Лиама весь горит огнями, свет зажжен во всех комнатах, и я впервые за все это время с болью осознаю: я так по нему скучаю. Скучаю по тому, кем мы были, кем могли бы стать, если бы сделали что-то иначе, если бы я сама в чем-то поступила иначе. Но то, как поступил он… Этого нельзя изменить.

Тогда я поворачиваюсь к дому Дотти. В последнюю неделю я к ней не заходила, была слишком занята написанием концовки и перепланированием своей жизни. Возможно, нам с папой когда-нибудь удастся пригласить ее к нам на ужин. И я приготовлю что-нибудь для Мии тоже. Четверо одиноких людей за одним столом не будут казаться такими уж одинокими.

Я плотнее заворачиваюсь в куртку и ложусь спиной на складной столик в саду, глядя на звезды сквозь пелену городской дымки. Воспоминания уносят меня в тот день в парке с Оливером (я вспоминаю этот день гораздо чаще, чем хотелось бы), и я задумываюсь, насколько же ярче там должны сверкать звезды, а каменная горка подошла бы на роль живописной обсерватории.

От этих мыслей меня отвлекает негромкий стук, и я вздрагиваю. Сначала мне кажется, что это был мячик для пинг-понга, и в панике я едва не скатываюсь со стола. Я пока еще не готова к разговорам с Лиамом, не сейчас. А возможно, я не буду готова к этому никогда. Но стук повторяется, и я замечаю в дверном проеме отца. Я вскакиваю и иду к лестнице, а папа отъезжает в кресле назад, когда я захожу в дом.

– Концовка великолепная. Единственная верная из всех возможных. Я лучше не написал бы.

– Не знаю, правду ли ты говоришь, – смущаясь, говорю я, глядя в пол, но внутри я чувствую, что меня переполняет легкость и радость.

– Конечно, правду.

Когда его слова доходят до моего сознания, я чувствую себя абсолютно счастливой. Я поднимаю взгляд. Папа плачет.

– Ты и есть Мэриголд, – произносит он, и теперь плачем мы оба. – И всегда ею была. Логично, что только ты могла знать, как героиня поступит в самом конце. Каким же я был идиотом, когда думал иначе.

Я столько времени ненавидела Мэриголд. Но вот правда, которую я всегда знала: Мэриголд – это я. А я – это она. И, возможно, мы нужны друг другу, чтобы выжить.

– Как назовешь книгу? – спрашивает папа.

– «Жизнь после жизни», – отвечаю я.

– Идеально.

– Хочу завтра же отвезти ее Эллиоту.

* * *

Папа спрашивает, не хочу ли я подождать, пока он сможет поехать в Нью-Йорк со мной, но я отвечаю отказом. Я хочу сделать это одна, и к тому же встреча с отцом только разозлит Эллиота. Встреча со мной подействует точно так же, но я надеюсь, что в нем найдется хоть капля сочувствия, которая может быть мне на руку. Я чувствую, что начать нужно именно с Эллиота: если я смогу привлечь его на свою сторону, то, возможно, ему удастся убедить и Сьюзан. Но бал правит издатель. Я раздумываю, не послать ли ему электронное письмо, чтобы назначить встречу, но у него есть все основания отказать мне, и мне не хочется так рисковать. При личной встрече игнорировать меня будет сложнее (я надеюсь), да и новые главы тоже. И все же он может отказаться от встречи, но я должна попробовать. Я знаю, что Эллиот настоящий трудоголик, он редко бывает не на работе и ненавидит уходить из офиса даже на обед. Высоки шансы того, что он будет на месте, а если понадобится, я могу прождать в фойе хоть целый день. Но я не хону ехать в Нью-Йорк одна. Только не в таком взвинченном состоянии.

Когда я нажимаю на его имя в телефонной книге, я не ожидаю, что он снимет трубку. Думаю, придется оставить голосовое сообщение, и в ответ готова услышать однозначное «нет» или просто ничего.

– Алло? – произносит Оливер, и от его голоса мое сердце сжимается и трепещет.

– Ты снял трубку, – только и умудряюсь выдавить я.

– Не знаю, честно говоря, почему я это сделал.

Это больно слышать, но такова правда, и именно это я должна сейчас услышать. Мне необходима минутка, чтобы собраться с силами.

– Итак? – говорит Оливер.

– Слушай, я понимаю, что звонить тебе глупо. Но я подправила отцовскую рукопись и дописала последние главы – в основном в том ключе, в котором мы с вами их обсуждали, новое там появилось только в самом конце – и теперь мне нужно отвезти все это моему редактору и встретиться тет-а-тет. Он в Нью-Йорке, а я не хочу ехать одна. Я веду себя жалко, как ребенок, но ты не мог бы… я не знаю… отвезти меня туда?

Просьба, произнесенная вслух, звучит просто абсурдно: Я! Прошу о таком одолжении! После того как наврала Оливеру, наврала всем! Мне хочется расхохотаться, пока Оливер меня не опередил.

– Я понимаю, что не достойна твоей помощи и твоего прощения, ни сейчас, ни когда бы то ни было. К тому же тебе пришлось бы пропустить школу в будний день, так что, возможно, мне нужно просто заткнуться и положить трубку, потому что, наверное, ты именно этого хочешь, да?

Боже мой, почему я не отрепетировала этот разговор? Вместо того чтобы ни с того ни с сего звонить в десять часов вечера, только потому что меня так вдохновило совершенно неожиданное согласие отца.

– Ты хочешь, чтобы я прогулял школу… отвез тебя… в Нью-Йорк… чтобы ты могла отдать свою рукопись?

Тем, как он выделяет голосом каждую несуразность моего предложения, Оливер режет меня по живому, и его издевка идет вразрез с его обычно таким нежным и милым голосом.

– Да. Прости. Глупо было звонить. Я не буду тебя держать, надеюсь, Эмма в порядке…

– Должно быть, тебе и правда одиноко, – прерывает меня Оливер, – раз ты обращаешься ко мне.

Это правда. Конечно, я очень одинока, но это не единственная причина. Я пробежала бы пешком до самого Нью-Йорка на каблуках, чтобы только не звонить Лиаму и не просить о помощи. Оливер – единственный человек, с которым я хочу поехать.

Я ничего не отвечаю, и тогда он вздыхает и говорит:

– Господи, это полное безумие. Безумие. Но мысль о том, что ты поедешь одна… – Он замолкает, и я представляю, как в эту минуту он рвет на себе волосы, вырывает с корнем спутанные рыжие пряди.

– Ты не обязан, – тихо говорю я, уже отнимая телефон от уха и занося палец над кнопкой «Отбой».

– Завтра в восемь утра я буду около твоего дома. – И он вешает трубку.

Оливер заедет за мной. Завтра утром. И мы поедем в «Зенит». Все это похоже на эпизод из какой-нибудь романтической комедии, причем с явными переигрываниями. Такое точно никогда не могло бы случиться в моей реальной жизни. Но он согласился, и мы поедем в Нью-Йорк, хотя Оливер все еще ненавидит меня, а Эллиот может дать от ворот поворот…

У меня есть шанс.

* * *

Утром я без будильника подскакиваю в пять утра. Я принимаю душ, наношу макияж и феном сушу волосы, чтобы кудри были более пышными и блестящими. После стольких дней отшельничества мысль о выходе в реальный мир меня ужасает. Реальный мир теперь знает, кто я. И кем я не являюсь. Не хочу переборщить со своим внешним видом, как будто я отчаянно стараюсь всем понравиться, но я хочу, чтобы Эллиот увидел теперешнюю Тисл, а не пятнадцатилетнюю девчонку, с которой он подписал контракт. Весной мне исполнится восемнадцать. Я стану совершеннолетней. Я говорю себе, что Оливер об этом не думает, но знаю при этом, что это не так. Мне не все равно. Гораздо больше, чем должно было бы быть.

В моем шкафу всего несколько платьев остались висеть аккуратно, и я выбираю то, в котором ходила на рождественский благотворительный ужин в прошлом году. Это темно-зеленое кружевное платье с изящным воротничком на пуговицах и свободно спадающей юбкой. Единственным легким напоминанием о нарядах Мэриголд становится желтое сапфировое колечко.

Когда Оливер подъезжает к крыльцу, я уже стою у основания лестницы и жду его.

– За ночь я прочитал всю книгу, и… Именно такой она и должна быть, – говорит папа, улыбаясь мне, а я наклоняюсь, чтобы чмокнуть его в щеку. – Правда. Так что не переживай. Просто избегай моего имени. Или, если это поможет, бросай меня на амбразуру. Но я знаю: этот текст скажет все сам за себя. Твоя мама так гордилась бы тобой.

Он смотрит на кольцо на моем пальце и хмурится еще сильнее. Прежде чем я успеваю извиниться или снять кольцо, папа говорит:

– Я думал, что сохраню его, вдруг тебе захочется когда-нибудь воспользоваться им как обручальным. Но ты его не снимай. Я считаю, сегодня даже более важный момент. Он принадлежит только тебе.

– Я люблю тебя, – говорю я, потому что все другие ответы были бы сейчас неуместны.

Жизнь коротка, хрупка и непредсказуема, и я решаю не отвергать папину помощь, как бы тяжело мне это ни давалось и сколько бы времени мне ни понадобилось, чтобы его простить.

– Я тоже тебя люблю. – И папа показывает на дверь, а за его спиной возникает Миа и говорит:

– Удачи, Тисл.

– Спасибо, Миа, – отвечаю я и иду к двери, но потом поворачиваюсь, подхожу к Мии и обнимаю ее. Она сначала напрягается, но в моих объятиях ее напряжение ослабевает. – Простите, что была такой холодной и недружелюбной. Тяжелая была полоса, но это, конечно, не оправдание. Спасибо, что терпите нас. Может быть, я как-нибудь нам ужин приготовлю?

– Было бы замечательно, – отвечает Миа и гладит меня по спине.

Я отстраняюсь, еще раз машу им рукой и выхожу на улицу. Я подбегаю к машине прежде, чем Оливер успевает выйти из нее.

– Привет, – говорю я, садясь на кресло рядом с водительским сиденьем и смотрю только прямо перед собой.

– Привет.

– Спасибо. Ты на самом деле не обязан это делать.

– Знаю.

Машина трогается, но ни один из нас больше ничего не говорит, пока Оливер выезжает из города. Я несколько раз бросаю на него взгляд: он сосредоточенно смотрит на дорогу. Волосы аккуратно расчесаны, раньше я их такими не видела. Они убраны назад и легко спадают на плечи. Мне не видно, что надето у него под курткой, но на ногах я замечаю красивые замшевые ботинки и привычные черные джинсы.

Я жду, что он вот-вот начнет задавать мне вопросы, но он молчит.

– Как дела у Эммы? – наконец не выдерживаю я. – Я думала о ней.

Оливер отвечает не сразу, едва шевеля губами:

– Нормально.

Больше я не пытаюсь заговорить с ним. Остаток дороги мы проводим в неуютной тишине. Такая тишина звенит в ушах громче любых слов. Я столько всего хочу сказать, но все эти слова звучат как оправдание, а Оливеру они, кажется, больше не нужны. Он делает мне последнее одолжение – вот и все.

Мы паркуем машину в нескольких домах от «Зенита». Раньше каждый приезд в этот офис ощущался как праздничное событие: яблочная газировка, капкейки в форме цветочков, волшебные сырные тарелки. Попадая в здание, я будто бы шла навстречу какому-то удивительному празднику. Сегодня же я чувствую себя участницей похоронного марша. Никто не знает, что я приехала, а если бы знали, то, наверное, заперли бы двери.

Оливер плетется сзади, когда я останавливаюсь перед вселяющей ужас вращающейся дверью.

– Тебе не обязательно заходить туда со мной. Честно говоря, они могут мигом прогнать меня, и в этом случае я вернусь уже через две минуты.

Он засовывает руки в карманы куртки и выдыхает белое облачко пара. Сегодня морозно. В Нью-Йорке еще холоднее, чем было в Филадельфии. С фонарных столбов вокруг нас свешиваются гирлянды из горящих снежинок и снеговиков, но, по-моему, у меня никогда не было такого антирождественского настроения, как в этом году. Мы с папой могли бы не заметить, как и этот праздник прошел.

– Ну, я преодолел такой путь, что мне лишние несколько метров? – сухо говорит он, вроде бы в шутку, но никто из нас не смеется.

Я испытываю облегчение. Я должна быть достаточно взрослой, чтобы встретиться лицом к лицу с Эллиотом. Но это совсем не про меня. Лишенный эмоций охранник на входе и глазом не моргает, когда я протягиваю ему паспорт. Должно быть, скандальные новости не достигли фойе издательства – слабое, но утешение. Оливер тоже кладет свое удостоверение личности на стол и отходит на несколько шагов в сторону.

– Я хотела бы видеть Эллиота Арчера из детского отдела издательства «Зенит Паблишере», – говорю я дрожащим голосом.

– Он вас ожидает?

– Нет. Но, думаю, он захочет меня видеть.

Охранник без малейшей заинтересованности поднимает трубку и набирает номер Эллиота.

– У меня тут Тисл Тейт и Оливер Флинн.

Следует пауза, и я собираю всю волю в кулак, чтобы не запрыгнуть на стойку и не попытаться расслышать, что говорит голос на том конце провода. Вместо этого я просто изучаю блестящий металлический логотип «Зенита» над нами: треугольник с глазом на вершине, а вокруг расходятся лучи света. Глаз смотрит прямо на меня. Оценивает.

Я сейчас так далека от какого-либо личного зенита.

После довольно продолжительной паузы охранник кладет трубку.

– Проходите. Этаж десять.

Эллиот знает, что я приехала, и не отсылает меня прочь.

Мы с Оливером заходим в лифт и, по-прежнему молча, преодолеваем десять этажей. Но я посматриваю на него украдкой и вижу, что он смотрит на меня. Потом он отворачивается, и я следую его примеру, и кажется, что он на меня вовсе не смотрел. Но на краткое мгновение, я могу поклясться, он выглядел таким же взволнованным, как и я сама.

Администратор на стойке поднимает взгляд, когда двери лифта открываются с негромким звоном, и сначала ее взгляд полон равнодушия, но потом ее глаза под толстыми очками формы «кошачий глаз» расширяются. От удивления она открывает рот.

– Тисл Тейт, – объявляет она, сложив красные губы, как будто собирается произнести звук «о».

– Хм… Да. Это я. А Эллиот? – начинаю спрашивать я, но закончить не успеваю, потому что он уже входит в холл через стеклянные двери. В светло-голубом костюме в тонкую полоску он выглядит безупречно.

– Тисл, – произносит он.

– Эллиот.

Он бросает быстрый взгляд на Оливера, потом снова на меня. Его лицо напряжено, челюсти ходят ходуном. Я не могу определить, в ярости ли он или просто взволнован тем, что черная овечка без предупреждения очутилась прямо перед ним.

– Мы можем поговорить? Всего несколько минут? – спрашиваю я, и голос мой куда более робок, чем мне хотелось бы.

Эллиот задумывается, и я морально готовлюсь развернуться и поехать домой.

– Конечно. Давай. Несколько минут.

Мы идем за ним следом, я низко опускаю голову, чтобы избежать чужих взглядов. Я чувствую, как все вокруг шепчутся, хотя ничего конкретного не слышу.

– Так чем я могу тебе помочь? – спрашивает Эллиот, закрывая за нами дверь.

Он ведет нас к двум креслам, после чего садится за письменный стол. Встает, снова садится.

– Ты знаешь, команда наших юристов пока не приняла решения. Мы оказались в таком положении впервые, приходится обдумывать много вариантов развития ситуации одновременно. Так что, если ты приехала, чтобы попросить нас не забирать обратно ваши авансы, то…

– Нет, – прерываю его я. – Я здесь не за этим. Я говорю совершенно честно: вы должны поступить так, как посчитаете справедливым. Мы заслуживаем любого наказания, на которое вы решитесь. То, что мы сделали… Наш поступок отвратителен и безнравственен, и мне очень жаль. Мне так стыдно, что словами не описать. Но сегодня я приехала сюда не поэтому. А потому что… Я сделала это. Я переработала многие главы, которые вы уже видели, а потом дописала последние две главы. я закончила книгу.

– Ты? Ты закончила книгу? – Губы Эллиота складываются в очень неприятную ухмылку.

– Да.

– Кто теперь в это поверит?

– Ну, вы же редактор, так что я уверена, что разницу в стиле вы заметите. Можете также позвонить сиделке моего отца. Она знает, что он ничем не занимался на прошедшей неделе, а я все время просидела взаперти в своей комнате. Оливер, – я киваю на него, и он едва заметно кивает, – и его сестра помогли мне придумать схему концовки, а потом я все закончила сама. Я записывала себя на камеру и проговаривала некоторые стадии этого процесса. – Вслух все это звучит довольно глупо, потому что, разумеется, мы с папой могли продумать и разыграть все как по нотам. Кто знает, что я на самом деле записывала на камеру? Но, полагаю, во мне все еще теплилась жалкая надежда, что люди все прочтут по моим глазам, услышат в моем голосе. Что-то неуловимое, но все же подлинное. – Я знаю, что, умоляя мне поверить, я требую слишком многого. И знаю, что скорее всего никакой третьей книги вообще не будет. Но… Мне необходимо было закончить ее самой. Чтобы узнать, что случилось с Мэриголд. Я не могла просто так навсегда оставить ее в подвешенном состоянии меж двух миров.

Если что и может его убедить, так это именно эти слова. Эллиот сам хочет знать, что с ней произойдет. Он отдал Мэриголд несколько лет своей жизни. В настоящий момент она для него более реальна, чем я сама.

Эллиот кивает.

– А Сьюзан уже прочла?

– Нет. Я решила, что бессмысленно беспокоить ее, пока я не узнаю вашу реакцию. Плюс она напугана этой ситуацией куда сильнее вас.

– Это, возможно, правда. У тебя все с собой? Эти страницы? – Эллиот качает головой, как будто сам не верит, что вообще спрашивает об этом.

Я киваю.

– У меня две копии. Это последние две главы, но еще у меня есть список изменений, которые я внесла в остальной текст. – Я тянусь к своей сумке с символикой «Лимонадных небес» и достаю две стопки бумаги. Я протягиваю одну Эллиоту. А потом поворачиваюсь к Оливеру. – Если хочешь, тоже можешь прочитать.

Он смотрит на бумагу в моих руках, обдумывая предложение.

– Хорошо, – наконец говорит он.

Следующие полчаса – самые невыносимые за всю мою жизнь. Так ли чувствовал себя отец каждый раз, когда просил меня отправить очередной черновик? Внезапная переполняющая тебя уверенность, что, разумеется, ты ничего не достойна, что все написанное какая-то чушь, а ты сама посмешище! Какая же я дурочка, что думала иначе! Хочется залезть под стул, свернуться калачиком и ждать финального решения.

– Ну что ж, – наконец говорит Эллиот, и все мое тело готово взорваться от этих простых слов. Меня подташнивает, прошибает пот, нервы не выдерживают. – Честно, Тисл… Если это написала ты, то ты проделала фантастическую работу. Это в точности то, что я хотел бы увидеть в конце. И я точно знаю, что это прямая противоположность тому, в чем уверял меня твой отец…

Он смотрит на меня, прищурившись и упираясь подбородком в кулаки. Он пытается что-то найти в моем лице, какие-то ответы, как будто правда (или, напротив, ложь) могут быть написаны прямо у меня на лбу.

– Черт. Я не знаю! Не знаю, что делать, и, честно скажу, ты сейчас все еще сильнее запутала. Пришли мне рукопись целиком со всеми своими правками. От меня мало что будет зависеть, но я ее прочитаю и поговорю с Мартином и остальными членами нашей команды. Я оставлю все решать им. Потому что кто бы ни написал концовку, она меня впечатлила. Признаюсь, гораздо сильнее, чем мне хотелось бы, если учесть все обстоятельства.

Я киваю, и мое тело замедляется, переходя на более привычный ритм жизнедеятельности, хотя никаких конкретных ответов я так и не получила. Все потому, что Эллиоту понравилась концовка. Возможно, он ненавидит меня и моего отца, но мои главы ему понравились, несмотря ни на что.

Оливер меняет положение в кресле рядом со мной, и я понимаю, что он еще не высказал своего мнения. Но при этом последние главы он дочитал, по крайней мере теперь он смотрит в окно за спиной Эллиота.

– Спасибо, – произношу я, и никогда я не говорила это слово, вкладывая в него столько смысла. я достаю из сумки маленькую черную флешку и протягиваю ее Эллиоту. – Здесь вот те самые видео. Если вам интересно. Я вышлю рукопись, как только доберусь до дома, а потом… Просто буду ждать новостей, да? – Я встаю, и Оливер рядом со мной тоже поднимается на ноги. – Но я на вас не давлю, не подумайте. Я приехала не за тем, чтобы силой добиваться вашей помощи. Просто я хотела, чтобы у вас был какой-то выбор. Обо мне не беспокойтесь. Делайте то, что пойдет на пользу «Зениту».

Я направляюсь к двери, но останавливаюсь на полпути.

– И Мэриголд. Что пойдет на пользу Мэриголд.

* * *

– Я знал, что ты на это способна.

Мы проехали больше половины пути к дому, и это первые слова, которые Оливер адресовал мне за все это время.

– Что? – Я расслышала его слова, но мне необходимо было услышать их вновь.

– Я знал. Знал, что ты не мошенница. По крайней мере, не законченная мошенница. Ты писатель, хочешь ты в это верить или нет. Я это заметил по тому, как ты говорила о Мэриголд.

– Значит, ты заметил это гораздо раньше, чем я сама. Я написала книгу и все еще не очень в это верю.

– Ты же помогала отцу в работе, да?

– Ага. Ну, то есть сам текст всегда писал он. Но я постоянно была рядом. Подавала ему идеи. Говорила, где получается хорошо, а где полный провал. Иногда он даже меня слушал.

Какое-то время Оливер молчит, и я решаю, что разговор окончен, что лимит разговоров на время поездки уже исчерпан. И вдруг:

– Знаешь, что самое поганое, Тисл? Я все понимаю. Честно. Во-первых, я понимаю, почему ты солгала. Твой отец нуждался в твоей поддержке. Ты была ребенком и хотела помочь. Вас осталось только двое. В общем, то, что ты позвала меня с собой сегодня… Меня. Парня, которого знаешь всего несколько недель. С которым целовалась и врала ему прямо в лицо…

Я вся сжимаюсь, мне хочется исчезнуть, хотя я заслужила эти слова, от начала до конца.

– Я сегодня не из жалости согласился поехать с тобой, а потому, что понял, насколько ты на самом деле одинока. И как одинока была все это время.

Мне хочется зарыдать и завыть во весь голос, настолько он прав, но я каким-то чудесным образом сдерживаюсь. Если уж у меня ничего больше не осталось, я хочу покинуть эту машину с хоть какими-то остатками чувства собственного достоинства.

– Весь мой мир составляли всего двое людей: мой отец, который, хоть и был порой хорошим папой, виноват во всей этой катастрофе, и мой сосед Лиам, который был моим лучшим другом и даже более чем другом в тот момент, когда я встретила тебя, – добавляю я, потому что какой смысл теперь вообще разговаривать, если не быть абсолютно честной. – Но именно он и предал меня. Частично из ревности (потому что я встретила тебя), частично из какой-то извращенной потребности попытаться спасти меня ото всей этой лжи. Кроме этих двоих… еще я начала ходить на чай к моей восьмидесятисемилетней соседке. И все.

Оливер смеется, и я тоже начинаю хохотать. И смеюсь до тех пор, пока мне не становится тяжело дышать, и вот мне уже так жарко, что хочется расстегнуть куртку. Я опускаю стекло на несколько сантиметров и позволяю прохладному ветру запутаться в моих кудрях.

– Мне очень жаль, что я тебе солгала, – говорю я, глядя в окно, где на горизонте появляются очертания Филадельфии. – Я слишком глубоко завязла во лжи. Плюс ты мне понравился, и я была почти уверена, что я заинтересовала тебя только потому, что я какой-то удивительно талантливый автор книг.

– Неправда. Ты понравилась мне, потому что ты умна, интересна и вообще уникальна, и ты правда такая. Это не ложь.

– Может быть, но все же. Я не хотела подводить тебя и Эмму. Может быть, если бы все не произошло так быстро и если бы мне во всем так не «помог» интернет, я сама тебе в конце концов обо всем рассказала бы. А может быть, продолжила бы врать и просто не возвращалась бы к этому разговору после выхода третьей книжки. Этого я не знаю.

– Ради Эммы я бы тоже соврал, – наконец отзывается Оливер.

Я поворачиваюсь к нему, и на мгновение наши взгляды встречаются, а потом ему снова приходится посмотреть на дорогу.

– Если бы вранье сделало ее жизнь легче или веселее… я бы соврал. Кому угодно соврал.

Я киваю. Он все понимает. Это даже лучше, чем просто прощение.

– Ну, раз мы уже снова разговариваем, то скажи, как там Эмма?

– Не очень, но с каждым днем все лучше. Привыкает к тому, что из ее бока торчит трубка и мешочек. Такое вот приспособление. Но она принимает все как есть – как и всегда. И очень по тебе скучает. Сначала она жутко злилась. На самом деле это и неплохо – так ей было легче отвлечься от своей боли. Но потом успокоилась. Сказала, что я просто осел, что не позволил тебе рассказать свою версию событий. – Он фыркает. – Я тогда сказал, что она предательница.

– Может быть, я смогу когда-нибудь ее навестить? – Я стараюсь не проявлять особенного энтузиазма, но у меня ничего не выходит.

Он молчит, и мой энтузиазм начинает сдуваться, как воздушный шарик, и надежда тонкой струйкой вытекает из моего сердца.

– Да. Думаю, ей эта идея понравится.

Мы больше ничего не говорим, до самого моего дома. Потому что я точно знаю, что нужно сказать, и мне необходимо иметь возможность сразу выйти из машины, если ответная реакция будет плохой. Я делаю глубокий вдох и хватаюсь за кресло обеими руками, чтобы как-то успокоиться.

– Ты мне все еще очень нравишься, Оливер, правда. И Эмму я люблю, и всю твою семью. Вы все помогли мне почувствовать себя нормальной, я в жизни себя так хорошо не чувствовала.

Я поворачиваюсь к нему. Он смотрит на меня, и его мерцающие зеленые глаза будто бы ожидают окончания этой торжественной речи.

– Ты заставил меня почувствовать, что я лучше, чем сама представляла, а ведь раньше никому это не удавалось. Конкуренции, конечно, тебе особой никто не составлял, но…

Оливер снова смеется. Я понимаю, что лицо мое буквально побагровело, даже кончики ушей горят огнем. И прежде чем я нахожу в себе силы остановиться, проанализировать ситуацию, передумать, я наклоняюсь и целую его.

И к счастью, благодаря потустороннему миру и всем добрым душам, которые обитают в нем, может быть, даже маминой душе, которая решила помочь своей дочке… он отвечает на мой поцелуй.

Двадцать два

Почти девять месяцев спустя

Я МЕЧТАЛА О КАЛИФОРНИИ, НЬЮ-ЙОРКЕ, Англии, Австралии. Мечтала уехать в колледж подальше от дома, в котором жила, который любила и ненавидела все восемнадцать лет своей жизни.

Я уезжаю завтра утром. Но чтобы добраться до университета, мне не понадобится даже самолет. Потому что он всего лишь примерно в пятидесяти минутах ходьбы от дома. Это Университет Темпл. Да. Вот где я буду учиться: в добротном университете в Филадельфии, а ведь в самом начале этот город был у меня на последнем месте среди всех возможных вариантов. Как и ожидалось, мне отказали некоторые из самых выпендрежных университетов в моем списке, хотя сделали это вежливо: никаких ссылок на подробности, упоминаний «Лимонадных небес», просто короткие официальные письма с отказом. В Темпле же, наверное, оценили мое мотивационное эссе о том, что заставило меня принять такое решение, выбрать серое, а не черное или белое. Я была честна, и они приняли меня. Предложили стать моим новым домом.

Если папа, я или мы оба заскучаем в одиночестве, я буду всего лишь в нескольких минутах езды на такси. Я могу заезжать к нему (и к Люси), как только затоскую по дому. Но сейчас нам необходимо пожить на расстоянии друг от друга. Я переезжаю в общежитие, где у меня будет свое собственное пространство, и что-то мне подсказывает, что оттуда город покажется мне совершенно новым миром. Я прожила в Филадельфии восемнадцать лет, но столько всего не видела.

Я упаковала почти все вещи, они стоят в коридоре возле двери в комнату и ждут, пока папа перенесет их в арендованный фургон. У меня слишком много вещей, в такси они точно не поместятся. Но для папы перенести сумки и коробки вниз по лестнице теперь не проблема. С тех пор как он стал обходиться без инвалидного кресла и прошел курс реабилитации, он почти каждое утро занимается в спортзале.

– Наши тела воистину священны, – столько раз сообщал отец, пихая мне в руку стакан с ярко-зеленым смузи.

Новый психолог очень доволен его внешним видом. Говорит, что упражнения «прекрасно помогают мозгу вырабатывать вещества, отвечающие за хорошее самочувствие».

Папа кричит снизу:

– Тисл! Ужин! Миа уже пришла, и Дотти вот-вот подойдет.

Мы теперь еженедельно устраиваем ужин для Дотти и Мии, которая появляется у нас дома все чаще. Папа уверяет меня, что они просто друзья, а я этому и рада, потому что друг ему очень нужен. Но сегодня намечается особенный ужин. Мой большой прощальный ужин, хотя слово «прощальный» звучит слишком громко, ведь я всего лишь переезжаю в другой район города. Но я позволяю папе испытывать самые разные эмоции, в этом частично заключается процесс оздоровления наших отношений. Нормально, что ему грустно из-за моего отъезда, нормально, что я безумно рада перевернуть страницу, начать новую жизнь и сосредоточиться на себе и своем будущем.

Но когда я захожу на кухню, у меня моментально наворачиваются слезы, настолько чудесна предстающая передо мной картина: по стенам развешаны мерцающие белые огоньки, на столе расставлены цветные баночки со свечами, которые сияют красным, зеленым и голубым. По центру стоит огромный глиняный горшок с цветами. Это бархатцы.

– Как красиво, – говорю я, смахивая слезы, которые собиралась сдержать. Глупышка.

Отец порхает над дымящейся кастрюлей, но с улыбкой поворачивается, услышав мой голос.

– Твоя мама по особым праздникам развешивала вот такие маленькие лампочки. Говорила, что они очень быстро создают сказочную атмосферу вокруг. Я решил возобновить эту традицию. Ей бы она понравилась.

Теперь он постоянно рассказывает что-нибудь о ней: хорошие воспоминания, не очень хорошие, самые разные. Я с каждым днем узнаю свою маму все лучше и лучше.

– И вообще, – продолжает папа, – раз уж ты на следующей неделе не хочешь закатить чумовую вечеринку дома в честь официального выхода «Жизни после жизни», то я решил, что должен сделать сегодняшний вечер особенным.

– В этот день я скорее всего буду слишком нервничать, и меня хватит только на то, чтобы сидеть за компьютером и каждые десять секунд обновлять страницы.

На следующей неделе последняя книга о Мэриголд увидит свет. Сама книга держится сейчас в строжайшем секрете: ни один блогер или книготорговец не имел возможности ознакомиться с ней даже поверхностно. Несколько избранных рецензентов получили по почте строго конфиденциальные сигнальные экземпляры, но только после того, как дали письменное обещание не публиковать рецензии до официальной даты выхода книги. В «Зените» знают, что делают, потому что шумиха достигла таких одиозных масштабов, будто речь идет об очередной книге про Гарри Поттера. У публики пока сохраняются смешанные чувства в отношении меня и моего отца. «Зенит» опубликовал некоторые из моих видео, и читатели их посмотрели. Кто-то поверил, кто-то нет. Но у меня есть ощущение, что даже самым суровым нашим критикам будет слишком любопытно, они не устоят и не смогут оставить книгу без внимания. В конце концов, речь идет не только обо мне, но и о Мэриголд.

Я обнимаю Мию и подхожу к столу, где срываю один цветок и вставляю его в прическу. Я все еще помню слова Эллиота, когда он совершил конференц-звонок одновременно Сьюзан и мне – мне, а не отцу. Это было в январе.

– Возможно, мы делаем самую большую ошибку в моей карьере, но… Но мы ее сделаем. Мы издадим эту последнюю книгу. Она… Она слишком хороша, чтобы отложить ее в сторону. Но, пожалуйста, не подведи меня, Тисл. Прошу. Не заставляй меня пожалеть о своем решении.

С тех пор я стала звездным автором для него и Сьюзан. Я неделями потела над правками, то тут, то там исправляя стиль и делая его более «своим», с самого начала книги. Еще я изливала душу в самых разных постах, личных эссе, выставляла свои чувства напоказ, на суд всего мира. Я пропустила срок сдачи и не успела издать книгу до начала учебы, но мы договорились, что проведем первую официальную презентацию в Филадельфии в следующем месяце, а после этого я проедусь с небольшими гастролями во время каникул. Мне нужно было выторговать себе время на то, чтобы получше обосноваться в университете, приспособиться к новому образу жизни. И еще мне нужно было подготовиться на случай, если отклик, реакция будут отрицательными. В остальном я испытывала слишком сильное чувство благодарности, чтобы задавать какие-либо вопросы. Я вообще едва ли заслужила выход этой книги, так что самое малое, что я могла сделать, – это подчиняться любому капризу «Зенита».

Папа официально отрекся от всего, что связано с «Лимонадными небесами», и снова принялся за свои собственные писательские проекты. Вторая попытка написать мемуары. Что-то мне подсказывает, что на этот раз у него за душой накопилось куда больше материала, которым можно поделиться с читателем.

К столу подходит Дотти и выводит меня из транса. Я даже не слышала, как она открыла входную дверь.

– Держу пари, этого количества печенья тебе хватит на неделю, – говорит она, не размениваясь на приветствия, и протягивает мне большую жестяную банку с фотографиями котиков.

Люси подпрыгивает ближе к ней и нюхает воздух, ожидая угощения. Дотти с любовью гладит ее по голове.

– А захочешь больше, так приезжай в гости к старой ведьме с причудами.

Я целую ее в щеку. Старушка строит гримасу, но я-то знаю, что она только притворяется недовольной.

– После уничтожения такого запаса печенья мне понадобится физическая нагрузка. Так что прогулка домой пешком будет как раз кстати.

Запах сладкого теста я почувствовала еще в своей комнате, но все равно разыгрываю большое удивление, когда папа торжественно демонстрирует нам первое блюдо: оладьи с кусочками шоколада, покрытые самодельными взбитыми сливками. За ними следует много чего вкусного: цыпленок барбекю с пюре из батата и обжаренной спаржей и в завершение ужина бокал шампанского, потому что, по словам папы, мне нужно постепенно входить во вкус университетской жизни. Он открывает бутылку, только слегка обрызгав рукав ярко-голубого платья Дотти (ради нашего еженедельного ужина она теперь оставляет дома свой халат с длиннохвостыми попугаями).

– Поднимаю тост, – говорит папа, чокаясь со мной, – за окончание старых дел и за новые начинания.

* * *

Заранее я ничего подобного не загадывала. Но, упаковывая после ужина последнюю сумку с туалетными принадлежностями и косметикой, я замечаю, что у Лиама в спальне включается свет. Я снова открыла занавески несколько месяцев назад, в начале весны. Соскучилась по естественному освещению. Прежде чем мне удается осознать течение собственных мыслей, у меня в руках оказываются три мячика для пинг-понга, и я вдруг бегу вниз по лестнице и влетаю в дверь кухни. Много раз я была на грани того, чтобы просто выкинуть эти мячики. Но так и не смогла. Они вызывали в моей памяти столько приятных воспоминаний.

Мы до сих пор так и не поговорили. Однажды встретились на улице, еще давно, кивнули друг другу, но не произнесли ни слова. Может быть, если бы он попытался пойти на контакт, я пошла бы навстречу. Но он этого не сделал. И я тоже. Я ожидала, что, по крайней мере, летом наши дорожки точно пересекутся, все-таки я работала в саду, а он любит жарить шашлыки. Но он, должно быть, избегал таких ситуаций, потому что знает, что сад для меня место особенное. Думаю, с его стороны это было даже любезно. Или он просто трусил. А может, и то и другое.

Я бросаю мяч для пинг-понга, и это действие кажется таким нормальным, таким привычным, что я поверить не могу, что прошло уже девять месяцев. Через минуту я бросаю еще один мяч. Окно открывается, и Лиам высовывает голову, сощурившись в сумеречном свете.

– Я услышал первый удар, но решил, что мне показалось.

– Не-а.

Я подбрасываю мяч в воздух, пытаясь как-то круто поймать его, как будто я совершенно спокойна в такой момент. Но мяч пролетает мимо рук и отскакивает от земли.

– Так мне спуститься, да? – спрашивает он медленно и неуверенно.

– Я завтра уеду. – На расстояние всего в несколько миль, но все же. – Хотела попрощаться.

Он кивает и исчезает, а уже через минуту перелезает через кирпичную стену, и на какое-то мгновение мне приходится сдержать желание побежать и обнять его, отбросив прошедшие девять месяцев и вернувшись в те времена, когда у нас все было хорошо.

– Привет, – говорит он, стоя всего в нескольких сантиметрах от меня. На нем снова эта идиотская футболка с символикой программы «Читающая радуга», которая, черт возьми, вызывает во мне еще большее желание обнять его. Я любила его поч ти всю свою жизнь, а теперь его нет. Как будто он тоже умер и оставил меня одну.

– Я поступила в Темпл, – говорю я, сразу переходя к новостям.

Его глаза расширяются.

– Но ты ведь так хотела уехать из Филадельфии.

– Да, хотела. Но когда большинство универов моей менты отказали мне, потому что… – Не обязательно произносить это вслух. – Мне пришлось пересмотреть свои приоритеты. Забавно: несмотря на то, что я провела в Филадельфии всю свою жизнь, я совсем не уверена, что когда-то чувствовала, будто живу здесь.

Лиам кивает с очень серьезным выражением лица. Кажется, он обдумывает мои слова.

– Понимаю. Я поеду в Сиракузы. Наверное, на инженерный факультет. Не очень далеко, но…

– Потрясающе! Поздравляю.

– Да, я тебя тоже.

Мы стоим и смотрим друг на друга, потом на звезды, луну, траву под нашими босыми ногами. Может быть, мы будем случайно встречаться во время каникул. Может, нет. И тогда получается, что все? Это конец?

Нет уж. Я должна ему кое-что сказать. Даже не просто должна, а действительно хочу это сделать.

– Лиам, я ведь понимаю, почему ты поступил так, как поступил. Это был паршивый поступок, совершенно неправильный, не пойми меня превратно. Но я поцеловала другого парня, и тебе захотелось сделать мне больно, еще я понимаю и то, что ты хотел мне помочь. Ты прав, слишком уж много лжи на тот момент было в моей жизни. я лгала читателям, тебе, Оливеру, Эмме, себе. Но исправлять мою жизнь было тебе не под силу, и это не было твоей задачей. Мне хотелось бы принять это решение самой и действовать так, как я сочла бы нужным сама, но я рада, что правда всплыла наружу. Я к тому моменту уже так устала от лжи. И от волнений, и от бесконечных размышлений о том, что случится, если нас с папой поймают с поличным. Но я закончила книгу. Сама. Скоро она появится на прилавках. На следующей неделе.

– Я знаю. Конечно, знаю. Я все еще слежу за всеми твоими новостями в соцсетях и очень тобой горжусь.

– Спасибо. – Я делаю небольшой шажок назад, в сторону дома. – Кажется, мне пора…

– Подожди, – говорит Лиам и протягивает ко мне руку. Его теплые пальцы легко берут меня за запястье и держат всего секунду, потом я отдергиваю руку. – Ты когда-нибудь думаешь о нас? Я да. Я был ослом, и мне очень стыдно за то, что я натворил. Если бы я только мог все повернуть вспять… Я бы это сделал. Я все сделал бы иначе.

– Этого, возможно, все равно не было бы достаточно.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает он, и его голос срывается.

– Мы были лучшими друзьями, Ли, и мы любили друг друга. У нас с тобой такая богатая история. Но, возможно, нам следовало на этом и остановиться. Если бы не история с папой и Мэриголд, в конечном счете возникло бы еще какое-нибудь препятствие. Рано или поздно.

– Ты не можешь этого знать.

– Ты прав. Не могу. Но думать об этом как о чем-то заранее предопределенном как-то проще. Потому что теперь пути назад у нас точно нет.

Лиам отводит взгляд.

– Я всегда буду по тебе скучать, – наконец произносит он. – И, возможно, всегда буду любить тебя.

Воздух застревает в легких, меня накрывает быстрая жаркая волна, но я продолжаю дышать. Я в порядке. Даже более того.

– Я буду скучать по тому, что между нами было.

Это правда. Но не вся. Остальное я выпаливаю сразу раньше, чем успеваю проанализировать:

– Может быть, когда-нибудь мы снова сможем стать друзьями. Кто знает? У нас впереди целая жизнь.

– Мне этого очень хотелось бы.

Я делаю шаг вперед и обнимаю его, потому что, мне кажется, наступил подходящий момент, а потом я поворачиваюсь к нему спиной и иду к своему крыльцу.

Иду, не оборачиваясь назад.

* * *

На следующее утро Оливер приезжает на полчаса раньше договоренного времени, чтобы помочь нам перенести остатки вещей из комнаты в фургон. Еще в его руках поднос с кофе и пончиками из супермаркета «Вава», как будто он хочет расположить к себе отца. Вообще-то все должно быть ровно наоборот, но Оливер, очевидно, не держит зла на моего папу. И слава богу, потому что вынести все это еще раз я просто не могу.

– Давайте завязывать со всеми этими сюсюканиями и сразу переходить к реально важным вопросам: ты заберешь плакаты «Гарри Поттера» с автографами с собой или мне можно их стибрить?

Из-за спины Оливера, улыбаясь, выпрыгивает Эмма. Оливер не обращает внимания на ее грязные словечки. Бесполезно.

Сегодня она выглядит замечательно, у нее прямо глаза горят. Вот она уже скачет мимо меня в мою комнату. Летнее платье в клетку свободно сидит, и пластиковый мешок не заметен, если не знать, какую операцию она перенесла.

– Ну, я собиралась взять их с собой, но потом заволновалась, вдруг соседка по комнате их украдет, пока я буду на занятиях, а потом захочет продать их онлайн за миллионы долларов. Так что да. Пожалуй, безопаснее будет передержать их у вас дома. Временно.

Оливер наклоняется и целует меня в щеку.

– Ух. Ты слишком хорошая для моей сестры. Правда. Из нее получится такая избалованная девица. Достаточно заболеть чем-то серьезным и перенести непростую операцию, и вот тебе уже никто не может отказать. Омерзительно.

– А ну-ка заткнись! – орет Эмма через плечо, уже встав на мою кровать, чтобы снять трофеи со стены. – Ничего я не избалованная.

– Ты уверен, что у тебя есть время мне помогать? – спрашиваю я, вешая сумку с ноутбуком через плечо. Самый важный груз я оставила напоследок. – Тебе же и самому еще нужно перебраться в общежитие.

– Ага, – отзывается Оливер. – У меня вещей вполовину меньше, так что времени много это не займет. Плюс я хочу быть рядом во время твоей неловкой попытки подружиться с соседкой по комнате. Тебе без меня никуда. Уж я-то на дружеских отношениях собаку съел. Ты же наоборот…

Он весь сияет, глядя на меня, берет последнюю коробку книг и сумку с ноутбуком у меня с плеча и бежит вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу.

Эмма следует за братом, сжимая в руках оба подписанных постера. Я в последний раз оглядываю комнату: полупустые полки, голые стены, чистый письменный стол и тумбочка, ведерко с мячиками для пинг-понга на подоконнике. Потом я выключаю свет и закрываю за собой дверь.

Когда Оливер сказал, что тоже выбрал Университет Темпл, я сначала запаниковала, забеспокоилась, что он так поступил только ради меня. Но потом вспомнила, что он мне сказал много месяцев назад: мол, возможно, мне лучше быть поближе к Эмме, одних телефонных звонков будет недостаточно. Я поняла это и не стала спрашивать: «Почему именно Темпл?» И испытала облегчение.

Самый большой сюрприз заключался в том, что мы оба выбрали основным предметом английский язык. По крайней мере, для меня это был настоящий сюрприз. Я однажды за ужином гордо об этом объявила, мы тогда пригласили к себе и Дотти, и Эмму, и Оливера. Все они едва подняли глаза от своих тарелок. Я пока не до конца уверена в правильности своего решения. Вполне возможно, меня ждет полнейшая катастрофа. Сложно сказать, а вдруг моя работа над «Жизнью после жизни» была не более чем единичным случаем. Но что, если все по-настоящему, что, если литература у меня в крови? Что, если я снова и снова буду чувствовать внутри эту переливающуюся чудесную волну тепла и света от самого процесса создания книг?..

Значит, нужно попробовать.

* * *

5 сентября, суббота.

Сегодня.

Последняя книга из трилогии «Лимонадные небеса» «Жизнь после жизни» наконец увидела свет.

Автор – Тисл Тейт, написано на обложке, как обычно. С одной только разницей: на этот раз это чистая правда. В авторском вступлении я объяснила, что внесла много правок, чтобы книга стала моей, но не переписала все папины слова до одного. Слишком нечестно было бы совсем не отдать ему должное. Но свое имя на обложке я полностью заслужила.

Обычно выход книг планируют на вторник, но «Зенит» сделал исключение и выбрал субботу, чтобы создать более праздничное настроение. Вчера по почте покупателям начали прибывать особые экземпляры по предзаказу. Вчера вечером во многих книжных магазинах прошли вечеринки под названием «Мэриголд в полночь». Я же пока нигде не появлялась. Пока рано.

Сегодня утром в печати и в сети должны уже появиться рецензии профессиональных критиков, и отклики других читателей могут начать приходить в любой момент. Я хочу прочесть каждый, от самого лестного до самого разгромного. Моя соседка по комнате Дженни из Мэриленда с факультета биологии, кажется, вообще не интересуется «Лимонадными небесами» и художественной литературой в принципе, и слава богу. Она уехала на все выходные к своей подружке, так что комната осталась в полном моем распоряжении.

Папа прислал мне уже три сообщения. Спрашивает, как у меня дела и прочла ли я хоть одну рецензию. Он хотел, чтобы я в этот день приехала домой и мы «отпраздновали» вместе, но я не уверена, что меня ждет, триумф или провал, и во втором случае предпочла бы устроить одинокий праздник жалости к себе. Особенно если учесть то, что я вроде бы вообще не спала прошлой ночью, просто глаз не сомкнула. Стоило мне закрыть глаза, как я видела Мэриголд и мою маму. Они вместе смотрели на меня с лимонадно-желтого неба, и вокруг них ярко сверкали голубые, красные и фиолетовые звезды.

Я пишу папе, что не хочу никаких спойлеров, по крайней мере пока не добыла в кафе чашку какого-нибудь посредственного кофе. Или, может быть, мне вообще взять ноутбук, выйти за пределы кампуса, угоститься роскошным до неприличия кофе с пышной пенкой и начать читать отзывы? В конце концов, день сегодня непростой. Это самый важный день в моей жизни. Я быстро надеваю оранжевый комбинезон (потому что суеверна и ничего не могу с собой поделать) и убираю волосы в кичку, когда раздается бодрый стук в дверь.

Я открываю и вижу Оливера. Точнее, Оливера в неоново-оранжевом спортивном костюме. Ярче, чем маркер. Ярче, чем дорожный конус. Ярче, чем защитный костюм. Это самая античерная одежда, в которой его только можно представить.

– Как потрясающе ужасно, да?

Он делает легкое танцевальное движение, после чего обнимает меня одной рукой, а вторую вынимает из-за спины и протягивает мне самую гигантскую коробку шоколадных конфет в форме сердца, которую я видела в своей жизни.

– Вот тебе подкрепление в этот судьбоносный день, раз уж ты решила на сегодня стать отшельником. У меня с собой в рюкзаке термос кофе с ореховым сиропом и шоколадное печенье от моей мамы. Она настояла на том, чтобы я сегодня же утром забрал для тебя свеженькие из дома.

– Я тебе открытым текстом сказала: уйди с глаз долой в эти выходные, потому что я могу превратиться в жалкую несчастную кикимору, – говорю я, притворно хмурясь, хотя сама уже прыгаю ему в объятья, вдыхаю его запах. Он пахнет кухней Флиннов, тостами, яичницей с беконом с тонкой химической ноткой новой отдушки для одежды. Я морщу нос. – Поверить не могу, что ты на самом деле купил этот костюм.

– Конечно, купил! Это же счастливый талисман для моей прекрасной дамы!

Я прижимаюсь к нему еще сильнее, и несколько минут мы целуемся, и я в тысячный раз спрашиваю себя, за что же мне так повезло, что он все еще есть в моей жизни.

Мы спокойно садимся рядом, я за стол к ноутбуку, он на мою кровать с айпадом в руках. Мы оба забиваем поисковый запрос: мое имя и название книги, «Жизнь после жизни», и одновременно кликаем на вкладку «Новости».

Рецензии сливаются и расплываются перед глазами. «Нью-Йорк таймс», «Филадельфия инкуайрер», «Ю-Эс-Эй тудэй». Я жадно читаю их по кругу. Непросто уложить у себя в голове слова:

«Свежо и увлекательно, настоящие эмоциональные американские горки».

«Тисл совсем юна, и ее проза, возможно, нуждается в определенной шлифовке, но блеск! Блеск в ней уже есть».

«Бесспорно, самая лучшая и единственно возможная концовка для трилогии о Мэриголд».

«Мне все еще противно от того, что Тейты всем соврали, но – вау! Она ведь и правда умеет писать! Видимо, это у них наследственное!»

«Убедительное и умное окончание трилогии, которую читатель забудет ой как нескоро».

Физически я, возможно, и сижу в своей комнате, читая слова с экрана, но одновременно мне кажется, что я парю над землей, смотрю на себя со стороны, сверкаю, кувыркаюсь в воздухе и вспыхиваю.

Мы празднуем победу сэндвичами с фалафелем и куриными шашлычками на обед, хотя мою порцию почти всю съедает Оливер. Я даже к шоколаду едва притрагиваюсь. Кофе мне вполне достаточно.

В два часа я замечаю первый пост от блогеров по поводу Мэриголд. Разумеется, на сайте Элизабет Тёрли. Надо ограничиться рецензиями критиков и не дать словам Элизабет оказать на меня решающее воздействие. Но не посмотреть я не могу. Не могу остаться равнодушной.

«Я пыталась побороть желание прочесть последнюю книгу в трилогии – и первую, которая представляет собой реальную работу самой Тисл Тейт. Я тут писала, что даже за деньги не стану это читать. Но… Черт, я не смогла сопротивляться!!! Частично потому, что хотела убедиться, что «Зенит» оказался прав в своем решении издать книгу, которую они называют «одним из самых поразительных заключительных романов серии, издателями которого они имели удовольствие побывать». Частично потому, что мне было необходимо узнать, что станет с Мэриголд в конце концов. (Мне нравится ненавидеть эту девицу.) А может быть, небольшую роль все же сыграло то, что я посмотрела видео Тисл (как и все, все) и, ну, не знаю… Не могу сказать, что прощаю их за всю эту ложь, по-моему, это все еще огромная куча дымящегося дерьма, но, по крайней мере, я теперь хоть что-то понимаю. Совсем чуть-чуть. Почему девочка соврала, чтобы сделать счастливее папу. Больше ничего не скажу. Я НЕ сожалею, что ее разоблачила. И никогда не пожалею, потому что считаю, что вы, ребята, заслуживали узнать всю правду.

Итак, к сути дела. Прежде чем я перейду к СПОЙЛЕРАМ (!!!), хочу сказать: с учетом всех обстоятельств это оказалась на удивление добротная история. Вы знаете, стиль мне никогда не нравился, и в прозе Тисл нет уверенности ее отца. Но… Хотите честно? Мне это и понравилось. Для меня это очень даже сработало. Я почувствовала, что попала прямо в голову Мэриголд. Я чувствовала то, что чувствовала она, мне не просто сообщал об этом автор. В этой книге совершенно свежий стиль, честный и убедительный. Наверное, это потому, что автору на это раз реально семнадцать лет. ДИЧЬ, ДА? И это очень заметно. Я серьезно. В самом хорошем смысле. Если бы только она могла вернуться назад и переписать и первые две книги… Не исключено, что тогда я стала бы ее фанаткой с самого первого дня. Ха!»

Дальше она в подробностях описывает все повороты сюжета, и я просто пробегаюсь глазами по остальной части отзыва. Взгляд продолжает перескакивать на строчки в самом его начале: «На удивление добротная история. Свежий стиль. Честный. Убедительный». Я вскакиваю с кресла и сую ноутбук Оливеру в руки. До этого он расслабленно валялся на моей кровати, но теперь сел прямо, как по струнке, и сначала нахмурился, когда заметил автора поста. Но по мере того, как он пробегается глазами по тексту, уголки его губ постепенно поднимаются.

– Ого, от нее это прямо пятерка с плюсом, так ведь?

– Пятерка с тремя плюсами. – Я улыбаюсь во весь рот, молочу воздух кулаками, танцую, сидя на стуле. – Этот отзыв для меня ничуть не менее важен, чем слова в «Нью-Йорк таймс» про блеск, который уже есть в моей книге, ведь до сих пор Элизабет была моим самым едким критиком.

День идет, и в твиттере, и на сайте с книжными рецензиями «Гудридз» сплошным потоком текут все новые посты от людей, которые приобрели книгу вчера вечером или сегодня утром и весь день только и делали, что читали. Общее мнение? Всем понравилась концовка. Очень понравилась.

Есть и негативные отзывы, конечно. Некоторые читатели вообще протестуют против существования книги на свете, но это нормально. Недоброжелатели были всегда. Я знаю, что история не идеальна, как и любая другая история. Я и не поверила бы в положительные качества книги, если бы все рецензии были исключительно хвалебными. В реальной жизни так не бывает.

Папа звонит мне и плачет, и я тоже плачу. Был соблазн все-таки поехать домой, заказать такси и открыть еще бутылочку шампанского, но (эгоистично ли это?) я хочу отпраздновать эту победу без папы, с Оливером. С папой мы увидимся во время официального обеда. Дом так близко, и мне это очень нравится: в случае крайней необходимости я всегда могу оказаться рядом. Но мне нужно обосноваться в совершенно новой для себя Филадельфии. Нам с отцом обоим нужно сделать шаг вперед. Нужно научиться жить отдельно друг от друга. Стать друг для друга кем-то, перестав быть всем.

Мы заканчиваем разговор, и вскоре раздается еще один звонок. Эмма. Она докладывает, с каким энтузиазмом книгу прочитали ее подружки и друзья. Ей-то самой была дана возможность ознакомиться с текстом раньше всех, она же особо важная персона для меня. С Эммой я ныряю в бездну «Лимонадных небес» и теряюсь в ней настолько, что не замечаю, что в реальности небо уже потемнело и Оливер вынужден включить в комнате свет.

– Закажем ужин сюда или пойдем пройдемся? – вежливо спрашивает он, но я вижу, как жадно он смотрит на опустевший пакет с припасами, принесенный им с утра: печенье его мамы превратилось в горстку крошек.

– Дай мне секундочку, – говорю я и бросаю ему шоколадную конфету. – Мне нужно сделать еще одну вещь.

Я просматриваю фотографии на ноутбуке и нахожу его – кадр, который висит в рамке в папином кабинете. На нем мы с мамой одеты в практически идентичные по цвету желтые сарафаны и все сияем, глядя в объектив. Я загружаю это фото в твиттер и делаю единственную подпись, имеющую сейчас хоть какой-то смысл: «Прощай, мам. Прощай, Мэриголд. Я всегда буду скучать по вам обеим».

Может быть, я снова встречусь с мамой. Когда-нибудь. Вдруг мы с папой дошли до чего-то важного. Я на это надеюсь. Но до тех пор я намерена жить полной жизнью. Здесь и сейчас. Хотя я никогда не перестану мечтать о лимонадном небе.

Я захлопываю ноутбук, как захлопывают дверь, не оглядываясь назад. Встаю и целую моего красивого огненно-рыжего парня.

– Можем идти, – шепчу я, – я попрощалась со всеми, с кем было необходимо попрощаться. – Я закрываю глаза, ожидая нового прилива слез, но слезы не подступают.

Я в порядке.

Возможно, история Мэриголд и подошла к концу. Но моя история только начинается.

Благодарности

КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ, что третья книга дастся мне тяжелее всего? Ох, Тисл, ты воистину труд большой любви. Акцент на слово «труд». Были дни (недели, месяцы), когда я боялась, что ты вообще никогда не увидишь свет. Но я не могла тебя отпустить и очень рада, что этого не сделала.

Целый огромный букет благодарностей я дарю своему дорогому агенту, боссу и подруге Джилл Гринберг, которая отстаивала эту историю, верила в меня и Тисл с самого начала, даже когда у меня было написано всего несколько страниц, и в голове вертелась не более чем безумная идея. Спасибо всей любимой команде JGLM, моей дорогой рабочей семье: Шерил Пиентке за текстовые трансляции в режиме реального времени по мере чтения, за то, что столько лет назад посадила самые первые зерна этой истории, за то, что всегда была моим непоколебимым защитником; Дэниз Пейдж за остроумные и ценные наблюдения, бездонный колодец знаний о современной поп-культуре и за то, что ты всегда соглашалась выслушать меня, даже когда я рвала и метала; Софии (Айдер за жесткие переговоры и беспристрастность. Мне чрезвычайно повезло каждый рабочий день проводить с такими умными, добрыми, веселыми и страстными женщинами.

Большое спасибо моему чудо-редактору Маргарет Фергюсон. Благодаря вам Тисл стала такой, какой мы знаем ее сегодня. Вы взяли добротную, но не очень качественно реализованную историю и превратили ее в нечто особенное. Спасибо за ваши неутомимые вычитки и блестящие замечания, за то, что вы всегда задавали непростые вопросы, которых я либо сознательно избегала, либо о которых я вообще без вас не задумалась бы. Я потеряла счет вычиткам (!), но я безумно ценю каждую из них. Каждый день я благодарю небо, что вы появились в моей жизни (и в жизни Тисл тоже).

Спасибо остальной команде издательского дома «Холидэй хаус». Я горжусь тем, что нахожусь в вашем списке авторов, и благодарна за все, что вы сделали для того, чтобы подготовить Тисл и Мэриголд ко встрече с публикой. Огромная благодарность Терри Борзумато-Гринбергу, Фейе Бай, Мишель Монтагью, Эмили Мэннон, Эмили Кампасино, Кевину Джонсу, Керри Мартину и Мириам Миллер. Вы настоящая команда мечты. Благодарю также моего вдумчивого и дотошного корректора Чандру Волебер, которая внесла последние штрихи в рукопись, и чрезвычайно талантливую художницу Конни Гэбберт за создание такой фантастической обложки (цвета бархатцев!).

Я благодарна моим медицинским экспертам и ближайшим подругам доктору Мелиссе Дель Веккио и доктору Кристине Пьюлис Рой за то, что так тщательно контролировали мое здоровье. Ваш острый научный ум ни на минуту не прекращает удивлять меня, всем вашим пациентам страшно повезло. И мне, разумеется, тоже. Моей любимой жительнице Филадельфии Саре Ясковски я благодарна за то, что я ни разу не напутала ничего в описании географии штата Пенсильвания. Спасибо за то, что во втором моем любимом городе на Земле у меня есть место, которое я могу называть домом. И спасибо Робу Сполдингу за то, что прочитал книжку в тот решающий момент, когда я полностью утратила способность к объективному восприятию, за то, что вселил в меня веру в эту историю и вообще в мое творчество. Я так счастлива, что наши жизни всегда пересекаются именно тогда, когда это больше всего нужно нам обоим.

Спасибо всем моим бесконечно дорогим и обожаемым друзьям и родственникам, новым и старым, Детвейлерам и Тамберелли, горожанам и сельским жителям. Спасибо за постоянную поддержку, поощрение, веру в меня. Вы возвращаете меня в реальность, но вы же даете мне крылья. К каждому из вас я сорвалась бы в два счета – и полетела бы.

Мама и папа, я никогда не смогу отблагодарить вас за все, что вы мне дали и продолжаете давать без каких-либо условий и с такой фантастической щедростью, но я все равно без устали продолжаю говорить вам спасибо. Вы мое сердце и моя душа, мои яркие маяки во тьме. Все, что я делаю, делала раньше и буду делать, – все ради того, чтобы вы гордились мной. (И не надо волноваться! Даже выйдя замуж, я навсегда останусь вашей маленькой девочкой. Обещаю.)

Дэнни, милый (прости, не смогла сдержаться!), мой партнер во всех жизненных делах, спасибо за то, что радовался вместе со мной в счастливые дни, обнимал, пока я плакала, в грустные дни. Спасибо за то, что любишь меня, смеешься со мной, питаешь мое тело и душу восхитительными смузи и ужинами во все остальные дни. Ты мой неиссякаемый источник вдохновения и радости, мой смелый рыжий вечный возлюбленный.

И наконец, спасибо моим читателям от чистого сердца за то, что осуществили это путешествие в мир(ы) Тисл Тейт и Мэриголд Мэйби. Я всегда буду благодарна вам за это.

Примечания

1

Профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола. Примеч. пер.

2

Игра слов. Бархатцы по-английски – marigolds. Так же зовут героиню серии книг «Лимонадные небеса». Примеч. перев.

3

Газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас. Корневое пиво, популярное в Северной Америке, производится двух видов: алкогольное и безалкогольное.

4

Лагер – разновидность пива.

5

Квортер – американская монетка, 1/4 доллара, 25 центов.

6

Прошутто – итальянская ветчина из окорока, натертого солью.

7

Персонажи комиксов и сериала «Ривердейл».

8

Гранола – традиционный американский снек, а также блюдо для завтрака из него, содержащий плющеную овсяную крупу, орехи и мед, иногда рис, которые обычно запечены до хрустящего состояния.

Content

Кейтлин Детвейлер
Разоблачение Тисл Тейт

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Благодарности

Примечания