Руслан Агишев

Взять своё

1

Отступление 1.

В темной каморке, расположенной на нижних уровнях Замодонга, сгорбленный, словно придавленный тяжестью прожитых лет, гном с кряхтением опустился на низенький стул, на твердой седушке которого еще его предшественником была подложены сложенная втрое мягкая козлиная шкура. Поерзав несколько мгновений и, наконец, найдя удобное положение, хранитель протянул руку за пером. После этого он снова впал в задумчивость, другой рукой с почтительной нежностью водя по плотных пожелтевшим страницам огромного фолианта. Занимавшая практически весь здоровенный каменный стол Великая книга памяти была открыта на чистой странице, где он и начал писать первые угловатые рунические символы древнего письма Подгорного народа…

«… В год 6382 от зажжения огня в Великой кузне Подгорных богов в мир благословенной Тории явилось Зло — жестокое, мстительное и демоническое. Выбравшиеся из огненной геены демоны овладели душой одного из наших братьев — Колина сына Волгрина сына Борта, заразив его мстительной жестокостью и дьявольской злобой. Он стал словно алчущий крови зверь из мрачных глубин, не признающий ни братство родственных уз, ни святость наших таинств, ни веру предков. Изрыгал он странную и непонятную речь, не узнавал ни братьев, ни сестер своих.

… Воцарился великий плач в землях Подгорного народа. Демоническое зловоние, поселившись прежде в некогда благочестивом клане Черного топора, протянуло свои щупальца далеко за его земли и стало отравлять души других гномов. Оно не щадило самых лучших, самых достойных из нас, превращая в отступников и святотатцев. Так случилось с… Дарином, прозванным Старым, старейшиной клана…».

Хранитель прервался и недовольно что-то проворчал. Затупившееся перо оставило на желтоватом пергаменте крупную кляксу. Со вздохом он осторожно промокнул его и потом начал медленно и осторожно соскребать его остро наточенным кусочком металла. И лишь когда на пергаменте не осталось и намека на неряшливое пятно, старик вновь взялся за письмо.

«… Со всех кланов владыке Подгорного трона, Кровольду Воителю, спешили гонцы с мольбами о помощи. Все они просили изгнать это Зло из наших земель и спасти клан Черного топора от древней напасти. И тогда, влекомый заботой о своих поданных и опираясь на данную ему Подгорными богами власть, Кровольд воитель призвал Железную стену, чтобы обрушить ее мощь на…».

Отступление 2.

В просторной комнате одной из белокаменных башен Альканзора (с шаморского — Золотой город), раскинувшегося по обоим берегам благословенного Отца рек Итиля, на мягких ворсистых коврах сидел Тахир аль-Бери, личный писец султана Махмура Шаморского. Одетый в тяжелый, словно доспехи, халат из драгоценного шелка, расшитого серебристыми нитями, пожилой мужчина низко склонился перед невысоким постаментом, выводя на листе пергамента заковыристые закорючки шаморского письма.

«… Сегодня, в день Низкой Луны, я, Тахир аль-Бери, недостойный раб своего господина, вновь беру в свои руки стило, чтобы с неустанным терпением описать каждый шаг благословенного богами и людьми нашего господина, Махмура Великого, достойного и милостивого владыки обширных земель Шамора.

… И явились из яркого света сам Асте, бог-громовержец, и его солнцеликая супруга Тералия, повелевающая сменой дня и ночи. Когда же благочестивый господин склонился перед ним, то сказали они: «За свою несравненную мудрость и святость, ты выбран нами, чтобы нести нашу волю в этом мире. Внемли нам». Тогда наш господин, да продлят боги его годы сто раз по сто, трижды склонился ниц. «Нету на этой земле никого равного тебе и каждый живущий здесь должен склониться перед тобой так, как ты пал ниц перед нами. Ибо лишь став под твою руку, они смогут прикоснуться к источнику твоей мудрости».

… И начали склоняться перед ним народы и их правители. Не стало на на пути его бессмертных ни белого, ни черного, ни желтого, не преклонившего перед нашим господином колени. Могущественные правители, узрев его мудрость и проникшись волей ведущих его богов, пали к его ногам вместе с несметными дарами — золотом, серебром, драгоценными камнями, тканями из далеких стран, стройными и свежими ка утренняя роса девами… Прослышав про нашего господина, про его величие и могущество, явился к нему и правитель Подгорного народа, моля взять его под свою руку…».

Тут старик, щуря подслеповатые глаза, еще раз прошелся по ровным и замысловато переплетенным буковицам письма. Некоторое время он молча шевелил губами, повторяя про себя написанное.

«… Господин наш, султан Махмур Великий, да будет вечно благословенен он, не оставил владыку подгорного народа, на землях которого разразилась смута и расплодились нечестивцы, не чтящие богов…».

Отступление 3.

Над столицей Ольстера поднимались черные столбы дыма, погружая и без того мрачные серые каменные дома и стены в тяжелую темную дымку печали и безнадеги. Варившие тягучую смолу в огромных чанах простые воины и мелькавшие на стенах высокие шлемы гвардейцев, однако говорили, что город еще жил и сдаваться отнюдь не собирался.

Из северных ворот медленно, мешая грязь и снег, тянулась длинная колонна, голова которой скрывалась где-то за холмами. Горожане, задержавшиеся в городе купцы, увечные воины, испуганно вертящие головами, крестьяне шли друг за другом, толкая перед собой небольшие повозки с вещами или держа свой скарб на руках.

Почти в самом центре этой извивающейся колонны двигалась высокая повозка, которую сопровождало несколько гвардейцев. Такое соседство вызывало у бредущих множество пересудов, большая часть которых так или иначе связывало эту повозку с королевскими сокровищами.

— Монеты и слитки везут, не иначе…, — с завистью бухтел кто-то из толпы. — Вона как тяжело идет, да и битюгу тянут с трудом. А я вам зазря трепать языком не буду…

— Какие монеты, пустая ты башка? — вызверся на первого кто-то в ответ. — Всего четверо рядом. Да у нас даже средний купчина в караване имеет шесть? А то и десяток охраны. А тут казна… Это...

И какого же было бы их удивление, будь у них возможность заглянуть внутрь, за толстые доски стенок фургона. Они бы увидели там лишь груды пыльных фолиантов и толстые стопки тяжелых пергаментных книг, рядом с которыми сидели двое — морщинистые лысый старик, кутавшийся в толстый замызганный плащ и высокий худой мальчишка, внимательно записывавший рассказ своего учителя.

— Ты, Минька, буковки-то красиво выводи. Чай не базарной торговке продукты переписываешь в лабазе, — не переставая ворчал старик, видя как из-за ухабистой и грязной дороги его ученик оставляет на пергаменте многочисленные кляксы. — Вот как приберет меня костлявая, то его величество тебя за такое письмо-то прикажет снять портки и всыпать горячих.

— Но, учитель, — боязливо подал голос тот, непроизвольно заерзав на невысокой деревянной лавке. — Это все дорога такая. Никак она, проклятая, не дает мне…

Старик же махнул рукой на все его оправдания и снова начал диктовать тому события последних недель, а юный и будущий летописец его величества, короля Ольстерского, Роланда I стал, высунув от усердия язык, записывать.

— Про Кордову все точно записал? — мальчишка энергично замахал своими вихрами. — Смотри у меня. Славная это была битва…, — старик вновь замолчал, уставившись в небольшое окошко в стенке фургона своими светлыми слезящимися глазами. — И значит-ца…, — старый летописец тяжело вздохнул. — Пиши. Вошло в Кордову шаморское воинство, именуемое бессмертными, во второй день месяца ледник, как раз в аккурат к морозам. Главным у них был Сульде, прозванный Неистовым, и был он первым воеводой султана Махмура и сильным воином. Сказывали, что пусть и не молод он был, пусть не зоркими были его глаза, но не убить его было ни стрелой каленой, ни мечом железным.

Речитатив старика становился все более ровным и лился непрерывно, словно он читал какое древнее сказание.

— Стал он законы шаморские устанавливать, приводить к султанской присяге мастеровых, купцов и людишек черных с окрестных деревень. Начал сулить злато, серебро и земли и другие великие блага тем, кто изменит своему слову и забудет о верности королевской короне Ольстера. И нашлись изменники и малодушники, что, забыв о чести и достоинстве, переметнулись к Шамору. Словно дикие псы припали они к объедкам со стола проклятого врага, соревнуясь друг перед другом в измене и предательстве.

Временами, когда старик вдруг начинал чистить, словно боясь чего-то упустить, малец сбивался и сажал очередную кляксу. Летописец тут же начинал ворчать и выговаривать мальчишке.

… Так они и ехали часть пути, медленно занося в летопись ольстерского королевства события последних недель.

— … А как это так, учитель? — вдруг подал голос мальчишка, когда летописец начал рассказывать о невиданном раньше оружии, что стало появляться у гвардейцев и катафрактариев Ольстера. — Не было, не было, и вдруг появилось?! — разыгравшаяся фантазия сына безвременно сгинувшего мечника рисовала ему совершенно непонятные картины чудесного оружия. — Как это так «гром с небес»? А «зловонное дыхание древнего зверя»? — А «железную сеть, способная спеленать словно младенцев десяток гвардейцев»?

Мальчишка с любопытством уставился на старика, с нетерпением ожидая его ответа. И это любопытство, эта дикая надежда на что-то безумного хорошее, это ожидание самого настоящего чуда так явно читалась на его лице, что летописец улыбнулся. В эти мгновения юнец так отчетливо напомнил ему его самого в давние — давние времена, когда его тело еще было легким как пушинка, а в голове не было ни единой мысли о смерти.

— Значит-ца, услышать хочешь…, — продолжал мягко улыбаться старик. — Тогда отложи перо в коробочку и чернила спрячь, а то ненароком опрокинешь, — тот быстро, сказывался большой опыт, сложил принадлежности для письма по своим местам и подсел ближе к старику. — Разное говорят про это. Хм… Торговки на базаре лопочат об одном, купчишки о другом, а стража на воротах о третьем. Кому из них верить? — в полумраке повозки (а из двух свечей уже остался один жалкий огарок) сверкали любопытные глазенки мальчишки. — Со многими я говорил об этом, но все говорят о разном. И даже наш король, храни его Благие, повторяет за ними. Поэтому, слушай внимательно, ибо мы, летописцы, должны уметь отличать зерна от плевел (мальчик не понимающе мотнул головой, и старик тут же добавил)… правду от лжи.

Старик выдержал продолжительную паузу и начал рассказывать.

— Все это не наше, а гномье выделки. Смотришь на мечи, доспехи, кинжалы и щиты, так нет на них ни единой трещинки или бугорка. И все они словно братья близнецы. Возьмешь такой меч в руку и кинешь его в десяток других, а потом найти его не сможешь.

Юнец неверяще морщил лоб. Он никак не мог поверить, что можно перепутать свой меч с каким-то другим. Для него, не раз видевшего с каким почтением его отец относился к своему оружие, было дико такое слышать.

— И весят они одинаково, и закорючки на них одинаковые и цветов блестят не отличить, — дальше летописец чуть понизил голос. — Еще воины сказывают, что есть у них разрыв-камень, что, как в древних легендах, может превратить каменную глыбу в мелкое крошево. Другие же называют их драконьими яйцами. Только драконы, говорят они, могут заточить в свое яйцо первозданный огонь и такую силу.

Старик руками описал небольшой шар, показывая размеры этого драконьего яйца.

— Но главное другое… Кое-кто из выживших в сражении у Кордовы торгов, рассказывают, что у гномов, действительно, есть этот зверь. У них есть дракон! — буквально прошипел старик, заставляя мальчишку вздрогнуть от неожиданности. — Кожа его крепче самого крепкого гномьего железа, а огромные глаза горят ярким светом. Из своей пасти с сотнями огромных острых клыков он исторгает то ужасный рев, то пожирающий все на своем пути огонь… Говорят, король Роланд почти целую повозку золота отдал гномьему клану за помощь дракона в битве.

Бывшая провинция Керум Ольстерского королевства. В 20–22 лигах от Кордова. Старинный торговый тракт, ведущий к горам.

Длинная колонна бессмертных из отправленного по просьбе гномов шаморского корпуса месила грязь и снег, на старом тракте превратившиеся в мерзкое болото, лишавшее солдат последних сил. Тяжело бредущие легионеры кутались в бесформенные плащи из овечьей шерсти, делавшие их похожими на нахохлившихся ворон. Впечатление еще более усиливалось из-за не прекращавшегося бормотания комтуров первой линии, снова и снова пытавшихся заставить выбившихся из сил солдат идти быстрее.

— Подтянуться, беременные ослы! — хрипел комутор с правого фланга, с размаху отвешивая какому-то шатавшемуся бойцу размашистый удар стеком. — Быстрее! Скоро привал. Подтянись! — вторил ему другой комтур с левого фланга колонны. — Еще один рывок… И смотреть всем в оба! — доносился до них голос третьего откуда-то с середины колонны. — Щиты не снимать! Ах ты собака! — тут же послышались хлесткие удары, которые щедра раздавались легионерам, пытавшимся незаметно пристроить новые тяжеленные щиты на скрипевшие рядом повозки с провиантом. — Умнее всех? Да? — снова и снова раздавались удары, с чавканьем вбивавшие в провинившихся хитрецов понятие дисциплины и военной необходимости. — Понял?

Однако этого вбиваемого кулаками и палками запала легионерам хватало лишь на четыре или может пять сотен шагов, после которых колонна вновь начала растягиваться, превращаясь в рыхлую замершую гусеницу. Турии снова укорачивали шаг, а легионеры, кряхтя и сгибаясь под тяжестью доспехов и оружия, еще яростнее шептали слова проклятий в адрес своих командиров, погоды…

В хвосту же колонны, где вышагивала сотня гномов владыки Кровольда, царили совсем иные настроения. Клановые дружины, облаченные в полные массивных комплекты доспехов, с толстыми секирами на плечах и квадратными щитами за спинами, перли вперед так, словно ни слово «усталость», ни это состояние им были совсем незнакомы. Впервые вырвавшиеся из подземных городов и из под опеки своих кланов, дружинники не переставая вертели головами, что-то яростно обсуждали и часто и громогласно ржали…

И эта разница в настрое, состоянии, подготовке двух отрядов, волей судьбы собранных в одно целое, была столь ясно видна, что Чагаре, тысячник Сульдэ Неистового, возглавлявший объединенный корпус, в ярости заскрипел зубами.

— Меркитчен, — негромко выругался он, пытаясь плотнее запахнуть промокший насквозь плащ; однако острые иголки ледяного дождя все равно попадали ему в шею и холодящими струйками стекали по телу. — Эти чертовы полукровки… И дождь… Когда же закончиться этот проклятый дождь?

Последние остатки тепла вдобавок отбирало и стылое железо доспехов, вычурные украшения которых уже совсем не радовали его.

— Дерьмовый дождь, дерьмовая дорога, дерьмовая страна, — бормотал тысячник, вытаскивая из седельной сумки небольшую кожаную фляжку и прикладываясь к ней. — А вот эль вроде неплох.

Объединенный отряд шаморцев и гномов подходил к горной системе Гордрума, с каждым новым шагом все отчетливее ощущая на своей шкуре дыхание этого великана Тории. Бушующие в горах неистовые метели, поднимавшие в воздух нескончаемые тонны колючего снега и льда, здесь, в низине, сталкивались с восходящим теплым поток, берущим свое начало с далеких южных морей. И это встреча всякий раз оборачивалась настоящим столкновением арктического холода и южного жара, приводящего к поистине нескончаемым и непредсказуемым гримасам погоды — то к долгому ледяному дождю, то к плотному, как сметана, туману, то к легкому, убийственному морозцу… Бывало в одно селении мужики на сенокос выходили в одних драных рубахах, а в другом, за десяток лиг севернее, уже и в шубейке было холодно. Именно за такие выверты это время года и получило у местных жителей меткое прозвание Студенец. Мол, не мороз еще зимний, а уже студено…

— А ведь как хорошо все начиналось…, — продолжал бормотать Чагарэ, с дикой тоской вспоминая первые дни этой войны. — …

Он закрыл глаза и перед ним сразу стали проноситься манящие картины того времени… Мерно шедшие через ворота одного из приграничных ольстетерских городов нескончаемые шеренги бессмертных и в страхе жмущие к стенам домов местные жители… Раскачивающийся в петле бургомистр, так и не пожелавший присягнуть султаны Великого Шамора… Его пронзительно верещавшие девки, жена и двое дочерей, которых Чагарэ отдал на потеху своим солдатам… Смазливый сынишка бургомистра, с нежной словно девичьей кожей, которым он занялся сам…

— …, — Чагарэ облизал пересохшие от внезапно нахлынувшего возбуждения губы и открыл глаза, перед которыми вновь стояла та же что и раньше картина. — …

Перед ним покачивались темные и чуть сгорбленные спины его телохранителей, заледеневшие плащи которых превратились в первоклассные панцири. Справа и слева от них вышагивали посеревшие от усталости бессмертные его тысячи, в глазах которых читался лишь один вопрос — когда будет привал?

— Дзайба! — Чагарэ с хрустом в спине разогнулся. — Что там впереди? Селение? — он кивнул одному из своих сотников на показавшееся вдалеке селение. — Уже проверили его? Годится оно для привала?

— Хой, господин! — поклонился сотник, распрямляясь с хрустом лопающегося льда заледеневшего плаща. — Селение покинуто. И, скорее всего, давно, — приближавшиеся домишки, действительно, выглядели заброшенными: над ними не вился дымок, не брехали псы. — А разместится нам можно. Только…, — легионер запнулся, словно что-то не знал как сказать. — В центре селения стоят тхары, — тысячник недоуменно вскинул гоову; он первый раз слышал это слово. — Это запретные руны, господин, вырезанные на вкопанных в землю столбах. Это табу для любого из подгорного народа. Говорят, так кланы метят земли, где встречаются демоны…

Слушавший его Чагарэ, одновременно пристально всматривался в первые, стоявшие почти у самого тракта, хибарки, которые еще чудом не развалились. В них не было ничего таинственного и угрожающего. В последний месяц его бессмертные прошли через два или три десятка таких разоренных войной селения. И эти брошенные жителями дома с распахнутыми настежь дверьми и ставнями, поваленными изгородями, исходящими стойким запахом гари, им всем были далеко не в новинку…

Тысячник скривился в лице. Ему вдруг стало смешно… Какие еще запретные руны? Вырезанные на дереве никому не понятные узоры? Не хватало еще забивать свою голову этим дерьмом! Он сплюнул на землю. Главное, что сейчас его заботило, это теплый кров и миска горячей похлебки, чтобы выгнать из замерзшего тела поселившийся там холод.

Он чуть привстал в стременах, намереваясь отдать приказ готовиться к привалу, как внезапно откуда-то сзади раздался зычный рев.

— Вергельд! Вергельд! — рев десятков гномьих глоток нарастал подобно штормовой морской волне, становясь все громче и громче. — Вергельд! Вергельд! — к крикам присоединялись все новые и новые гномы. — Вергельд! Вергельд!

С перекосившимся от гнева лицом Чагарэ обернулся. Гномий хвост его растянувшегося отряда в этот момент начал медленно загибаться в сторону раскинувшегося вблизи тракта поселения. Судя по всему гномы хотели оказаться там первыми.

— Что этим недоумкам еще надо? — прорычал сквозь зубы тысячник, пытаясь понять что там могло произойти. — Разорались, как…

В этот момент ему на глаза попался пробиравшийся через его телохранителей посланец владыки гномов Горланд Тронтон, который судя по его всклоченной и вздернутой к верху бороде намеревался снова что-то требовать от него.

— Мои воины выкрикнули Вергельд, — важно произнес старший мастер войны. — Это законное право каждого гнома на свою долю в военной добыче. Так гласит Великая книга. Или ты ничего не слышал об этом?

Чагарэ конечно же слышал об этом древнем обычае, берущем свое начало еще от первых подгорных владык. Согласно ему, выкрикнувший призыв «вергельд», заявлял о своем праве на долю в военной добыче войска, которую следовало сразу же ему отдать. В исключительных случаях реализация права вергельда откладывалась до конца военного похода.

— Какая еще к чертям добыча? — промокший до нитки тысячник начал приходить в бешенство, глядя на важно вещавшего перед ним коротышку. — Да мы еще даже противника не видели! И ни черта не сделали! Или твои… уже кого-то разбили? А? — стоявшие вокруг них шаморцы при этом издевательски заржали. — …

Насупившийся гном побагровел так, словно его в этот самый момент должен хватить удар. Сжавшие рукоятку секиры толстые пальцы побледнели.

— Вергельд — это наше право и любому, кто это будет оспаривать я раскрою череп своей секирой, — и словно в подтверждение своих слов он с силой тряхнул оружием. — Мои предки выкрикивали Вергельд еще тогда, когда твои…, — окончание гном уже еле слышно прошипел, с угрозой буравя тысячника. — …

А от этого уже «завелись» окружавшие их легионеры ближнего круга, которые потянули из ножен мечи. Самого же Чагарэ уже кто-то полуприкрыл сбоку широким щитом, оставляя ему свободной для удара правую руку.

Тысячник в этот момент тоже смотрел на исходящего упрямством гнома, отчетливо представляя себе, как наглого коротышку пронзают мечи и тот, корчась на земле, хрипит от боли. Он видел и резкие удары мечами, и брызги крови, и замешательство остальных гномов после убийства их предводителя, и… жуткий взгляд Сульдэ, наказывающего того, кто посмел ослушаться его приказа.

— Стойте, — вытянул он руку вперед, отталкивая от себя прикрывающий его щит. — Стойте. Мы немного погорячились…, — Чагарэ с кряхтением слез с жеребца и подошел к гному. — Между нами не должно быть склок, — видимо гном после этих слов что-то рассмотрел в глазах тысячника и его секира начала опускаться вниз. — Всему виной усталость… Мастер Тронтон, мы уважаем своих союзников, и конечно право вергельда священно и для нас.

Удивляться и особенно обманываться этой речи и ее интонациями конечно же не стоило. Буквально выдавливавший из себя успокаивающие гнома фразы, Чагарэ в эти мгновения думал совершенно о другом — он прямо таки жаждал зарубить обнаглевшего коротышку… И лишь тихие слова его хозяина, Сульдэ Неистового, звучавшие в его голове, останавливали тысячника. «… Сейчас этот сброд нужен нам. Нужен и их царек, возомнивший себя владыкой мира… Поэтому, обуздай свой гнев, и возьми их под свою руку. Дай им то, чего они хотят. Хотят наказать провинившийся клан? Пусть! Пусть лезут на стены его города сами. Пусть сами дохнут под его стенами… Но помни главное, Чагарэ! Имущество клана Черного топора должно достаться нам. Вытащи из их нор всех мастеров и их учеников. Обещай им чего только можно. Золото, серебро… Женщин… Если они захотят наших жен, то отдадим и их. Лишь бы эти полукровки поделились секретом варки черного железа, Чагарэ… Забери оттуда все. Все, до самой последней железки, до кривого гвоздя. Я должен знать…».

— Лишь об одном, мастер Тронтон, не должны забывать ваши люди. Эти дома и их содержимое ваша добыча в той же степени, что и наша, — продолжал «плести куржева» Чагарэ. — Моим людям тоже нужен кров, чтобы переждать непогоду, и кусок мяса, чтобы восстановить силы.

Однако отворачивавшийся от него гном уже ничего не слышал. Его уши уже услышали главное, а остальное было не так важно.

Тронтон, растолкав столпившихся вокруг них телохранителей, уже добрался до повозки с высокими бортами, и, взобравшись на нее, стал громко скандировать:

— Вергельд! Вергельд! — в установившиеся словно по мановению волшебной палочки тишине этот ор с легкостью долетел и до хвоста отряда, где тут же начал усиливаться точно такими же ответными криками гномов клановых дружин. — …

В это же мгновение первые несколько шеренг гномьей части отряда, дрогнув, сорвались с места. За ними почти сразу же побежали и остальные гномы, продолжавшие кричать. Вся эта толпа, в которых на глазах превратились гномы, ринулась к ближайшим домам селения прямо напрямик, через редкую рощицу. Массивные туши, облаченных в тяжелое железо, дружинников словно носороги сметали со своего пути молодые деревца и втаптывали в грязный снег низкорослые кусты.

— Тьфу, стадо баранов! — с презрением сплюнул, наблюдавший все это тысячник. — Дзайбу! Этот недоумок знает про твои тхары? — тот покачал головой и Чагарэ оскалился в улыбке, представляя в какую ярость придут гному. — Возьми две турии и займи с десяток домов для нас (имелся ввиду, прежде всего, командный состав), пока эти олухи все там не разгромили…, — он неверяще качал головой, наблюдая, как орущие гномы, только что бывшие единым грозным отрядом, стали больше напоминать беспорядочным стадо. — И перед этими должны были дрожать мои бессмертные?

Сейчас на него накатило странное противоречивое чувство. С одной стороны, он твердо знал, что легионы бессмертных Великого Шамора, десятки лет втаптывавшие в грязь его врагов, были лишь подобием знаменитой Железной стены давно сгинувшей в веках Подгорной империи гномов. И совсем недавно, когда произошла та случайная стычка между бессмертными и гномьим отрядом, Чагаре прекрасно сумел оценить стойкость гномьего строя, о который сломали зубы его легионеры. С другой стороны, увиденное совсем недавно, рисовало гномов с совершенно другой стороны. Чагарэ видел какую-то анархию, неорганизованность… И как все это могло сочетаться не мог понять опытный служака, на глазах которого рушились многие из его устоявшихся представлений.

Однако, Чагарэ пришел бы еще в большее недоумение, если знал о гномах и происходящем в подгорных кланах чуть больше… Ему просто было невдомек, что сопровождавшие посланника владыки Кровольда гномы из клановых дружин, как это сказать по-мягче, были не самыми бравыми воинами. Это были те, кто остался в кланах. Ибо владыка Подгорного трона уже объявил призыв Железной стены и к стенам священного города начали стекаться многочисленные ручейки самых опытных рубак из народа гномов. Поэтому те, кого привел с собой мастер войны Тронтон, так странно вели себя. Просто здесь они получили шанс проявить себя…

— Объявляй привал, — Чагарэ махнул рукой, подавай знак легионеру с торгутой — коротким флейтообразным инструментом с пронзительным звучанием. — Разбить лагерь, — торгута заревела, подавая уставшим бойцам долгожданную весть о близком отдыхе и горячей пище. — Выставить усиленные посты.

Подгоняемые звуками торгуты и бодрящими воплями комтуров огрызок легиона быстро пришел в движение, организованно разделившись на несколько ручейков. Одни, как правило две или три турии первой линии, уже направились в лес за дровами. Вторые, турии, прикрепленные к обозы, уже размечали места для палаток и кострищ. Третьи формировали усиленные патрульные пятерки, начинавшие огибать селение со всех сторон.

— Вперед, — коротко бросил Чагарэ, яростно желавший сбросить свои промокшие тряпки и облачиться в сухое. — Нас ждет горячее вино и отдых! А то наши союзнички все выгребут первыми и нам ничего не достанется.

И первым пришпорил своего черного жеребца, показывая пример подчиненным.

У высокого бревенчатого дома, всем своим обликом и расположением просто кричавшем об отдыхе и приюте для уставших путников, их кавалькада оказалась вместе с парой обозных повозок, из которых пара легионеров деловита вытаскивала припасы для своего командира. В их руках мелькали тщательно замотанные в ткань копченные окорока, источавшие вокруг изумительный аромат, небольшие бочонки с молодым вином, караваи хлеба.

— Постой-ка! — Чагарэ спрыгнул с коня и вытащил их рук возницы несколько глиняных бутылок. — Не будем ждать, промочим горло прямо сейчас, — отбив кинжалом горлышко одного из кувшинок, он смачно приложился к вину. — Бр-р-р, холодное. Но забористое… А теперь внутрь. И снимем, наконец, это чертово железо.

Не ожидая остальных, тысячник пошел внутрь заброшенной таверны, в дверях которых только что скрылся возница. И едва за ним закрылась дверь, как на него дохнуло запахом чего-то съедобного и пряного. Принюхавшийся Чагарэ, голодный как сто чертей, тут же глазами наткнулся на свисавшее с потолка странного вида копченное мясо.

— Сухое мне! И горячего! — прямо с порога крикнул Чагарэ, ничуть не заботясь услышат его оставшиеся позади слуги или нет. — Проклятый дождь, — сорвав фигурную бронзовую застежку, он скинул на пол промокший плащ, тут же упавший бесформенной кучей. — Что ты там возишься? Разжигай скорее!

Сидевший на коленях перед огромным очагом возница старательно копошился, разгребая кучу прогоревших углей. Он с силой тёр кресалом по куску кремния, всякий раз вышибая сноп искр. Однако, мелко наструганные кусочки дерева, только что наложенные им, никак не желали загораться.

— Господин, — привставший было возница вдруг снова брякнулся на задницу, едва начав ворошить внутри очага так и не желавшие загораться щепки. — Тут что-то есть, — он снова почти по пояс залез в здоровенное жерло очага, на котором в былые времена можно смело жарить целого быка. — Вот, господин.

Чагарэ к этому времени уже успевший освободиться от доспехов и оставшийся в одной нижней дурно пахнущей рубахе, в нетерпении подошел к нему.

— Какая-то мешковина, господин, — к ногам тысячника он положил несколько бесформенных холщовых мешочков размером с две ладони взрослого человека. — Песок…, — черкнув по мешковине засапожным ножичком, возница с недоумением стал наблюдал как на пол стал сыпаться какой-то комковатый серый песок. — Зачем в очаге песок?

Молчавший Чагарэ осторожно коснулся кончиком сапога одного из мешков. Потом задумчиво оглядел большой зал таверны и тоже притихших телохранителей и кое-кого из сотников. И только сейчас до него стали доходить некоторые странности… Брошенное селение, ни единого сгоревшего дома, таверна, словно ожидавшая гостей. В добавок ко всему этому странные гномьи руны, расположившиеся в самом центре селения.

— Проклятье! Дзайба, сукин сын! — вдруг рявкнул он, отыскивая глазами того самого сотника, чьи люди первыми вошли сюда. — Дома все проверили? Чего мямлишь? — крупный мордастый легионер с бронзовым знаком сотника на правой стороне груди вытянулся перед. — Припасы в домах были? — Чагарэ буравил глазами бледнеющего и ничего не понимающего сотника. — Вещи? Инструменты?

Тот кивал головой, даже не пытаясь вставить слово.

— У-у-у! — с яростью выдохнул тысячник через стиснутые зубы. — Бегом! Поднимай всех! — Чагарэ, как был в одной рубах, так и бросился наружу лишь прихватив меч. — Еще раз проверить каждый дом! Истыкать копьями каждую подозрительную копну сена, места с рыхлой землей.

Последнее Чагарэ, буквально кожей чувствовавший, как утекает отпущенное ему время, уже орал не сдерживаясь.

— Всем из домов! — ревел он на заметавшихся и ничего не понимающих легионеров, пытавшихся защитить своего командира от неведомой им опасности. — Эти ольстерские ублюдки опять что-то задумали.

В это мгновение раздался громоподобный хлопающий звук, одновременно с которым одна из примыкавших к таверне хибар вспухла, словно перезрела тыква, и с огненными и дымовыми всполохами взорвалась. В воздух поднялись куски жердей, обломки бревен, горящие пучки соломы, которую тут же начали осыпаться вниз на оглушенных и сбитых с ног людей.

Следом с таким же оглушающим звуком разлетелась еще одна хибара, над которой едва что начал виться легкий дымок. Разбивавших рядом палатки легионеров словно сдуло рукой великана, не рассчитавшего свои силы. Переломанные фигурки вместе с объятыми пламенем кусками холста и мешковины разлетались по сторонам. Вдогонку словно кегли им летели колья забора, ошметки массивных досок.

— А-а-а-а-а! — разными голосами орали обожженные и переломанные легионеры, катавшиеся по земле и пытавшиеся подняться на ноги. — А-а-а-а-а! — вторили им обезумевшие от страха товарищи, окруженные горящими домами, сараями. — А-а-а-а!

Зарево разгоравшегося огня поднималось и в других концах раскинувшегося вдоль торгового тракта старинного селения. С хрустом занимались высокие крыши бывших деревенских богатеев, покрытых темными деревянными дощечками, едва стоявшие халупы бедняков. Огню было все равно; он с жадностью пожирал любую пищу, уравняв в своей утробе жилище и бедного и богатого.

— Отгоняйте повозки к дороге! — освещенный ярким пламенем, перемазанный в грязи и снеге, размахивавший руками, Чагаре казался самым что ни на есть настоящим безумцем. — Там припасы и оружие! Быстрее! — отогнанные для защиты от внезапного нападения в самый центр села повозки, оказались в огненном плену. — Быстрее!

Огонь, появлявшийся то в одном то в другом месте, казался живым существом, которое словно специально появлялось на окраинах селения. На удивление быстро вспыхивавшие дома на краю села быстро становились частью этой огненной удавки, которая начала стягиваться вокруг метавшихся гномов и легионеров.

— Прорубайте топорами проемы в заборах! — ор тысячника с трудом пробивался через хруст горящего дерева и крики людей и гномов, оказавшихся в огненной западне. — И больше воды! Воды!

Из ближнего колодца уже черпали ведрами воду, которую носившиеся легионеры лили на объятые пламенем толстенные бревна забора, закрывавшие прямой ход на другую улицу.

— Быстрее! Нужны еще ведра! — в огромной таверне не оказалось ни одного ведра, ни одной лохани или кадки. — Ищите в повозках!

Вода лилась рекой, но урчавшее от жадности пламя ни как не хотело тухнуть…

Чагарэ без сил опустился на широкую лавку и пальцами вцепился в твердое дерево. Потом с тяжелым вздохом обхватил голову руками и… тут же отдернул их… Запах! В ноздри ему ударил странный запал, которыми пахли иго руки! Он с недоумением посмотрел на темные ладони, измазанные в какой-то жирной масляной жидкости.

2

Отступление 4.

Южная часть Гордрума, омываемая морем. Город-порт Элая, известный своими золотыми рудниками далеко за пределами Шамора.

С раскинувшейся на добрый десяток лиг пристани, ощетинившейся в сторону открытого моря массивными каменными бастионами, неторопливо отходил караван.

Первым, с развевающимися на мачтах шаморскими флагами — лазоревым султанским и темно-синим военным, шел огромный трехпалубный галеон «Султан Салах Побеждающий» — краса и гордость шаморского военного флота, названный в честь отца нынешнего правителя империи. Его многочисленные, торчавшие из открытых верхних вспомогательных портов, золотистые бронзовые наконечники гарпунов и два здоровенных, под стать самому кораблю, крепостных самострела внушали уважение лишь одним своим видом и полностью оправдывали столь гордое наименование корабля.

В его кильватере словно цыплята за наседкой рассекали волну две пузатые посудины из знаменитого «Золотого каравана», который каждые два месяца переправлял добытое на рудниках самородное золото в другой прибрежный шаморский город — Затарин. Там оно уже переплавлялось в приятные глазу слитки и исчезало в султанской сокровищнице.

Как и всегда, в хвосте каравана, правда держась подальше от судов с драгоценным грузом, шли с десяток купцов на разномастных посудинах — списанных военными вытянутыми барками, неуклюжими, но надежными, весельными тапфирами, небольшими и юркими шлюпами. Уже не первый год прижимистые торговцы пользовались этой возможностью немного сэкономить на охране своего товара.

Медленно скрывающиеся на горизонте корабли оставляли за собой быстро пустеющий причал, множество утлых рыбацких лодок и… сверкающую свежей краской бортов высокую кантину с голыми мачтами. «Святая Агалия» почтенного Корзуна, крупного торговца вином и зерном, к удивлению расходящихся с причала зевак и матросов самого экипажа осталась у причала, хотя трюмы судна были заполнены под завязку и все ждали лишь команды к отплытию.

Сам же Корзун аль-Фатол, среди портовой боссоты и других малопочтенных обитателей городского низа больше известный как Старик, в эти мгновения сидел в каюте своего корабля и провожал задумчивым взглядом исчезающие силуэты.

— Господин, — низенькая дверь в его каюте со скрипом открылась и в проеме показалась кудлатая башка матроса с жалостливым выражением лица, на котором был написан все тот же, беспокоящий всю команду вопрос «Когда?». -…

Неподвижно сидевший торговец не обращал на него никакого внимания. Лишь рука его продолжала с какой-то странной яростью комкать серый кусок дешевой холстины, больше приличествующий какому-нибудь оборванцу, чем купцу такого калибра. И лишь вблизи от него можно было заметить, что на этой многострадальной холстине что-то написано… «… не надо выходить в море. Мудрый человек понимает, что всех денег не заработать…».

Корзун аль-Фатол все еще смотрел в море, но его остекленевшие глаза ничего уже не видели, а в голове билась лишь одна мысль — «Началось».

Отступление 5.

Провинция Валидия Городок Турия. Около 20 лиг от столицы Ольстера. Тыловой лагерь атакующей орды Шамора.

Полный мужчина в засаленном и испачканном чем-то бурым халате пробирался через просторный двор какой-то таверны, в котором и у высоких ворот, и у каменного забора, и на низком деревянном крыльце, и даже на покрытой снегом брусчатке стояли, сидели и просто валялись без движения десятки легионеров. Их поток из-за постоянных стычек с арьергардом кавалерии Ольстера, в которую шаморцы вцепились с завидным упорством чистокровного бульдога, и не думал уменьшаться. То и дело к распахнутым воротам подкатывала новая телега, из которой пара взмыленных и грязных как смерть бессмертных начали с кряхтением вытаскивать окровавленные и стонущие человеческие туши. Не обращая никакого внимания на их проклятья, раненных сваливали прямо на камень, к остальным.

— Господин, господин, — в ногу лекаря вдруг словно клещ вцепилась черная от крови и грязи рука лежавшего юнца. — Помогите мне… У меня есть монеты, господин, — полные слез глаза с дикой надеждой смотрели на остановившегося мужчину. — Помогите… Моя невеста, моя семья отблагодарят вас. Господин, вы слышите, — лекарь равнодушным взглядом прошелся по нему, отмечая тяжелый хриплый голос, бледное лицо и окровавленный живот, и покачал головой. — Сто золотых, господин, — хрипел легионер, не отпуская ногу. — У меня с собой…

Лэр Трюлок, старший легионый лекарь, еще раз покачал головой и выдернул полу своего плаща из руки легионера. Не то чтобы он не поверил в эти обещанные сто золотых (находящиеся за гранью без сомнения отдадут последнее, что у них есть), просто в таверне его умение требовалось более важному раненному.

— Все готово? — торопливо бросил он, едва войдя в просторный зал с огромным столом посередине. — Олухи, что встали, как столбы? Несите еще свечи! Нужно больше света! — он щурил подслеповатые глаза, внимательно разглядывая стонущее на столе тело в ярко красном плаще. — А вы, снимайте с господина верхнее платье! — двое стоявших около стола телохранителей в характерных доспехах. — Аккуратней, — рявкнул, когда от неловкого движения одного из воинов раненый застонал. — …

После того, как с раненного сняли верхнюю рубаху и обнажили его окровавленный бок, Трюлок несколько раз пытался коснуться раны, но всякий раз лежащий начинал дико стонать и скрежетать зубами. Лекарь подступался вновь и вновь, но его особого пациента, Верховного кади султаната, Око самого султана, Даданджи снова начинало дико трясти. Здоровенные легионеры при этом все больше темнели лицом и выразительно хватались за мечи.

— Благие, помогите мне…, — тихо зашептал Трюлок, кажется впервые за свою почти двадцатилетнюю практику не зная, что ему сейчас предпринять. — А…, — он вдруг резко обернулся и крикнул одному из своих помощников. — Этот где? Ну этот…? — тот недоуменно смотрел на него, не понимая что от него хотят. — Проклятье! Коротышка этот где? Быстро тащите его сюда! И зелье его захватите! Быстрее, быстрее!

Лекарь замахал на них руками, пытаясь поторопить. Сейчас, когда на его шее буквально на глазах затягивалась веревка палача, он понимал, что этот непонятно откуда появившийся пару дней назад в его лазарете гном со странным порошком, облегчающим боль, был его единственным спасением.

— Ну, скорее же, — с радостным облегчением выдохнул он, едва невысокая плотная фигура появилась в проеме дверей. — У тебя еще осталось? Господин испытывает сильную боль, а нужно срочно почистить раны, — невозмутимый гном бросил быстрый взгляд на лежавшего без движения вельможу и молча кивнул головой. — Благие…, — от избытка чувств он аж захлопал в ладоши. — Хорошо-то как…

Гном же скинул свою хламиду, на которой, как это ни странно, не было ни защитных рун и знаков принадлежности к клану. Ведь даже изгои на своем верхнем платье наносили руну скорби, символизирующие оторванность от рода и семьи. Однако, никого из здесь присутствовавших, а особенно старшего легионого лекаря, это совершенно не беспокоило… Да и разве существовал повод беспокоиться? Гномы же союзники, а их владыка ведет переписку с самим султаном.

— Подержите ему голову, — глухо проговорил гном, вытаскивая из своей котомки странную изогнутую штуковину из глины, напоминавшую голову гусака. — А когда я скажу, защипните ему нос, — сам же в этот момент ловко вытащил из пышущей жаром жаровни крошечный уголек и закинул его внутрь гнутой штуки. — Осторожнее. Пусть пару раз вдохнет священный дым…, — приложившись несколько раз и выпустив изо рта чуть желтоватые клубы сладковатого дыма, гном тут же сунул эту штуку кади в рот. — Нос, нос. Пусть вдохнет ртом!

Даданджи несколько раз сильно дернул головой, а потом глубоко вдохнул и тут же закашлял. Потом еще раз вдохнул и еще раз. Наконец, его сведенное судорогой лицо, мышцы шеи начали расслабляться. Трепыхавшиеся словно крылья раненной птицы руки успокоились и он ровно задышал.

— Это чудо… Настоящее чудо, — зашептал лекарь, видя, что кади ни как не реагирует на его прикосновение к ране. — … Его милость когда проснется обязательно захочет узнать об это все…

Виновник же, создавший это чудо и еще множество точно таких же чудес за последние несколько дней, тихо удалился из таверны, откуда неторопливо, как и полагается представителю столь достойного племени, побрел по улочкам городка к воротам. Кону Бодруит из клана Черного топора за эту неделю и так уже узнал о бессмертных Шамора и его командующем столько, что голова его буквально раскалывалась. Теперь оставалось лишь вовремя, пока его сведения не устарели, добраться до главы клана — Колина сына Бодреота, снабдившего его столь удивительным, лишающим боли и придающим сил, порошком.

Бывшая провинция Керум Ольстерского королевства. В 20–22 лигах от Кордова. Старинный торговый тракт, ведущий к горам.

Над селением, широко раскинувшимся вдоль древней дороги, поднимались яркие всполохи пламени. Вертикально вверх, словно привязанный крепким канатом, над постройками тянулся густой черный дым. То и дело с громким хрустом разваливались прогоревшие избы, над обугленными остатками которых огонь начинал виться еще сильнее.

— Знатно занялось, — пробормотал паренек в мешковатой, словно надутой чем-то, одежде, вместе со своими товарищами наблюдавший за разыгравшимся пожаром из-за густо растущих деревьев подступающего к селению леса. — Аж дрожь пробирает.

Лежащая рядом с ним фигура, одетая, как и первый, в теплый полушубок и толстые, бревноподобные, штаны, вдруг начала тыкать рукой в варежке в сторону северного конца вытянутого селения. Там огня почти не было видно. Лишь над крышами некоторых домишек, стоявших ближе к центру селения, робко тянулся дымок.

— Непорядок, Валу, — Колин поерзал в снегу, устраиваясь поудобнее; и в очередной раз похвалил себя, что заставил всех своих начинающих диверсантов оставить доспехи дома и напялить сшитые специально для этого штаны и фуфайки, набитые шерстью. — Около дороги горит хорошо, а ближе к лесу слабенько. Сейчас туда все ринуться. А там вон забор совсем сгнивший. Его перемахнуть плевое дело. Давай-ка возьми пару своих и дай им огонька… Зря что-ли вчера весь день возились с бензином.

Юный торг с довольной улыбкой кивнул (к Шамору у него был слишком большой счет) и, кликнув своих соплеменников, таких же юнцов как и он, пополз ближе к селению. Каждый из них по снегу тащил за собой тяжеленный баул со стрелами.

Колин еще несколько минут внимательно следил за ползущими фигурками. Однако, видя, что мечущимся в селении врагам нет никакого дела до леса и спрятавшегося там врага, перевернулся на спину и закрыл глаза. Вся эта безумная беготня последних дней, возникающие буквально на ровном месте споры и проблемы, очень сильно утомляли.

Но даже с закрытыми глазами картинки недавних событий — яростные споры, лица друзей, заснеженный густой лес и т. д. — никак не хотели отпускать его. Они проносились перед ним… Вот застывшие в недоумении широко открытые глаза отобранных им для похода гномов и торгов, которым он приказал снимать все навьюченное ими на себя железо. Пытавшийся что-то возразить Кром, никак не хотевший расставаться со своими десятками пудов доспехов. Ни он, ни остальные совершенно искренне не понимали, почему они должны идти на врага почти без оружия и напяливать чудную пухлую серовато-белую одежду, в которой каждый из них напоминал неизвестно кого… Или скривившиеся в отвращении лица тех, кто тащил к снаряжаемой повозке небольшие запечатанные кувшины с горючей жидкостью. Они морщили носы от странного и едкого запаха, который исходил от носимого ими. Один из гномов-носильщиков, даже так сильно расчихался от этого запаха, что уронил один из кувшинов… Вспоминал Колин и утомительное лазанье по здоровенным очагам двух таверн в том заброшенном селении, что первым стояло на пути идущего к ним карательного отряда. Он вспоминал, как закапывал в холодные угли и пепел, небольшие холщовые мешочки, плотно набитые отборным порохом, и клал сверху толстые слой мелко нарубленных щепок… Еще больше запомнилось ему то, как он вместе с Кромом осторожно лазили по скользким заледеневшим крышам и поливали их горючей жидкостью. Оба они не раз скатывались с крутых крыш домов, обливаясь сами этой вонючей жижей, ударяясь в здоровенные поленницы дров и набивая себе шишки. Однако, им приходилось подниматься и вновь лезть наверх…

— Глава? — Колин открыл глаза, почувствовав, как кто-то его позвал. — К дороге полезли. Как тараканы, друг по другу, лезут, орут, — это был один из гномов, что присоединился к ним совсем недавно. — И еще… Повозки свои пытаются вытолкать.

Он быстро перевернулся на живот и пополз к другой лежке, откуда было лучше видно южную часть селения, примыкавшей к дороге.

— Дерьмо…, — вырвалось у него, едва он бросил туда взгляд. — Хм, смотри точно ведь, как тараканы лезут.

Из пары домов, соединенных дворами за высоким заборам, выбегали приземистые фигурки с какими-то мешками, котомками. Кто-то пытался пролезть через небольшое окошко, но, застряв, громко верещал. Другие, проломив, занимавшуюся огнем крышу, прыгали вниз. С десяток же погорельцев в напяленных впопыхах доспехах, отбежав от разгоравшихся домов, что-то с шумом и воплями делили. То один то другой из них время от времени тыкали руками в наваленную рядом кучу какого-то барахла, в которой угадывались свернутые в тюк шкуры, непонятная дубина с набалдашником, свернутое тряпье.

Чуть в стороне, где возвышалось добротное здание таврены, все было совсем по-другому. Здесь никто носился с дикими воплями и пытался вытащить из горящих домов награбленное барахло. Легионеры быстро вытаскивали из дыма своих товарищей и складывали их на сваленное прямо на снег сено. Другие сноровисто тягали ведра водой из расположенного рядом колодца и лили ее на высокие ворота, ведущие во двор таверны. Через какие-то несколько минут они уже распахнули ворота и начали выталкивать к дороге нагруженные повозки. Облепив каждую повозку со всех сторону, ее буквально выкидывали из огня и дыма.

— Может, попробуем? — тот самый гном, лежавший в снегу рядом с Колиным, вновь подал голос. — Вона отползем туда и дадим пару залпов, — гном подтянул ближе здоровенную станину арбалета и с нежностью погладил толстую пластину черного металла на ней. — За милую душу попадем, — чувствовалось ему не терпелось испытать невиданное ранее оружие в действии. — Еще как попадем.

Колина же терзали сомнения, а нужно ли сейчас светить такую штуку перед врагом. Их арбалеты, на которыми он и его научное светило, Торгрим, корпели не одну неделю, получился конечно чертовский мощным и с этого расстояния легкостью пробьет и доспех легионера, и его щит, и, пожалуй, даже целое бревно. Но стоило ли раньше времени демонстрировать его?

Услышав голос своего товарища, к ним подобрались ближе и остальные арбалетчики из отряда. И уже на своего главу клана смотрела не пара, а добрая дюжина умоляющих глаз.

— Разок? Пульнем и бежать?! — уже просил кто-то с другой стороны. — Все равно ведь к нам припрутся. Так не все ли равно: тута их положим или возле дома?

«Тута или тама… Что-то мои совсем страх потеряли, — размышлял Колин, время от времени поглядывая на пытавшихся пробиться через огонь в центр селения легионеров. — Ну вот стрельнем мы сейчас. Один раз, потом еще раз. Замочим десятка два в лучшем случае. А эти ушлые черти сразу разберутся, откуда идет стрельба. Словом, нам придется отходить… В итоге, свой секрет мы разменяем на десяток трупов. Не-е-е, не пойдет. Наше ноу-хау мы пока прибережем».

Как бы это странно не звучало, но для этого мира, особенно мира людей, арбалет, который удалось создать в клане, был без преувеличения ноу-хау. Хотя люди активно использовали стрелометы в своих войнах — пиратские бароны на быстроходных шлюпах, коменданты крепостей на башнях и т. д., но никому еще не удавалось сконструировать такое ручное метательное оружие, которое было способно составить хоть какую-то конкуренцию традиционному луку. Все, что сейчас использовали люди, было крайне тяжелым и неповоротливым оружием, требовавшим пять или шесть человек для заряжание и целой повозки для передвижения. Все же попытки сделать хоть что-то более или менее стоящее и мобильное наталкивалось на отсутствие качественной стали. Человеческие кузнецы не могли обеспечить своих оружейников небольшими металлическими пластинами, которые были бы способны многократно метать тяжелые стрелы или болты. Использовать же в качестве таковой купленный гномий металл никому и в голову не приходило из-за его громадной стоимости. Поэтому традиционный деревянный или костяной, как у кочевников, лук, по-прежнему, господствовал на поле боя, ставя свои требования к толщине доспехов и щитов, тактике обороны и нападения. Лучники же, не способные эффективно пробивать доспехи тяжеловооруженных воинов, прочно заняли место вспомогательного рода войск, к которому многие полководцы испытывали стойкое недоверие…

Словом, по мере размышления, Колин все решил не идти на поводу у своего желания быстрой, но крошечной победы, и оставить арбалеты в загашнике.

— Никаких там пульнем! — пробурчал он, отползая за стволы деревьев. — Все прячем и упаковываем назад, чтобы ничего не повредить… А теперь лежим, как мыши, и ждем, что они будут делать дальше… Очень интересно мне… Тем более мороз-то крепчает, — тут он с усмешкой переводит взгляд на ноги лежавшего сидевшего рядом гнома, обутого в самые настоящие валенки. — Очень интересно.

Погода этого края, действительно, преподнесла очередной и крайне неприятный сюрприз в виде резкого похолодания. Еще недавняя слякоть с ее мокрым дождем и промозглым ветром быстро сменилась сильным трескучим морозом и обжигающе холодной метелью, от которой деревья и кустарники мгновенно покрывались ледяными полупрозрачными панцирями.

— Б-р-р, пробирает, — рядом с Колином на снег брякнулся недовольно бухтящий Кром, единственный из всех на «ватник» напяливший еще и свои любимые доспехи. — Как бы не околеть тут… Мастер, — так панибратски Колина называли лишь Кром и его брат. — Мастер, — пригревшийся под толстой накидкой Тимур не сразу услышал его. — Мастер, а дальше-то что?

— Дальше… Хм… Дальше…, — хмыкнул парень, даже не повернув головы. — Хороший вопрос. Я бы даже сказал так — отличный вопрос, — не уловивший сарказма в голосе, Кром горделиво кивнул головой — вон он мол, какой… вопрос задал, что аж сам глава не знает что ответить…

ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ? А вопрос действительно оказался непростым. Он был из тех, ответ на которых в конечном итоге был связан и с ответом на другие не менее простые вопросы.

— Дальше…, — Колин продолжал смаковать это слово, снова и снова пробуя его на вкус, словно от этого прибавиться больше ясности. — Что делать дальше…

Не переставая бормотать, он перевернулся на спину и, уставившись на видневшиеся сквозь заледеневшие ветки звезды, глубоко задумался… «Опять эта гонка! Опять это поганое чувство, что все вокруг тебя куда-то несется вскачь, а ты стоишь на месте и ничего не понимаешь… Проклятый месяц! И все ведь случается словно специально — одно за другим, одно за другим! Без всякой передышки! Не присесть, ни вздохнуть!». События последних дней, действительно, спрессовались в длинную непрерывную цепочку случаев, проблем и т. д., на которые приходилось сразу же реагировать. В какой-то момент, Тимуру вообще показалось, что все это время он играл в какие-то гигантские дьявольские шахматы, где фигур не 32, а далеко за сотню, и на кону не банка с пивом, а твоя жизнь и жизни доверившихся тебе людей. Более того все эти фигуры еще и ходят не так, как ты привык и от них ожидаешь, а так, как им вздумается… Возомнивший себя ферзем Тимбол, отец Амины, стал с таким азартом готовить дружину клана, что закрадывались невольные подозрения, а не примеривает ли он на своей голове черную тиару главы клана. Собравший вокруг себя оставшихся торгов, ладья Тальгар тоже, пусть и с большой осторожностью, прощупывал свои позиции в клане. Не хуже «мутили» воду и слоны старейшины, которые непрерывно пробовали на прочность Колина…

«И постоянно что-то случается! То одно, то другое, — непрерывно ползли в голове Тимура недовольные мысли. — И ни хрена к ним не подготовишься… Какие к черту здесь планы? Только про одно задумаешь и начнешь шевелится, как рвется в одном месте, и тут же взрывается что-то в другом». Тут мысль его резко перескочила на сегодняшний поход, решение о котором тоже, специально не придумаешь, принималось в жутком цейтноте… Так, буквально накануне всей этой заварушки в крепость примчалась взмыленная лошадь с обессиленным крестьяниным — переселенцем — одним из нескольких десятков, которых Колин постоянно рассылал обратно по их бывшим селениям за новыми и новыми людьми. Таким образом, он убивал сразу несколько зайцев — и обеспечивал приток в клан новых членов, которые уже хлебнули все прелести войны и от этого претендовали лишь на теплый угол и кусок хлеба; и был в курсе происходящих в округе событий. И этот самый валившийся без сил крестьянин сообщил, что примерно в четырех — пяти днях пути от города клана по дороге шел большой отряд шаморцев. Сколько их, чем вооружены, кто командует, куда и зачем, собственно, они «прутся», естественно, мужик сообщить не мог. Однако, панику он тогда посеял знатную… Тимур и оглянуться не успел, как принявшие его дозорные у ворот уже разнесли эту весть, многократно приукрасив ее, по всем закоулкам подземного города. В конце концов, конечно все более или менее успокоилось. Что ни говори, но постоянно распускаемые в клане слухи о чуть ли не божественных силах главы клана, изредка демонстрируемые для подкрепления этих слухов фокусы, сделали свое дело — после ободряющей речи Тимура очень многие успокоились… А он после этого, сам ничего толком не зная и не понимая, «в мыле» стал готовить группу для встречи «дорогих гостей с зажигательными подарками». И уже через какие-то сутки из ворот верхней крепостной заставы уже выезжал небольшой караван с несколькими десятками людей и гномов.

«Он спрашивает, что теперь делать? Красавец! Что? Да, походу ничего! Ибо мы, по-прежнему, ни хрена не знаем! — прокручивая в голове все эти мысли, Тимур начинал заводиться. — Ни о самом отряде, ни о его целях и задачах! Ни хрена не знаем!.. А эти гномы еще откуда вылезли?».

… Тем временем неразбериха вокруг селения продолжалась. Быстро распространявшийся огонь добрался, наконец, до самого края села, полностью отрезая мечущихся внутри селения людей и гномов от леса.

— Мастер, смотри, — ерзавший от холода Кром никак не мог успокоиться. — Вона сколько телег смогли вытащить. Прямо из огня тягают, — в голосе гнома слышалось одобрение. — Сильны, прямо в пламя лезут.

Тимур перевернулся и тоже стал наблюдать за тем, как откуда изнутри огненного кольца орущие бессмертные выкатывали телеги. Некоторые из них были уже охвачены пламенем, жадно пожиравшим какие-то наваленные мешки, корзины и свертки.

— Сильны, — согласился Тимур, видя, как прямо в снег, извиваясь, упал только что выбежавший из огня легионер. — И гномы тоже здесь…, — вдруг, разглядывая все эту огненную чехарду около ворот, Тимуру в голову пришла одна интересная мысль и он повернулся к Крому. — Сейчас там настоящий ад. Все носятся, орут, как безумные, — Кром тоже оторвался от открывающегося зрелища и непонимающе уставился на главу клана. — И люди и гномы. Все закопченные, в дыму, в повязках на лицах.

Идея, наконец-то, оформилась в нечто более или менее связное.

— Знаешь что, здоровяк, — тот, по-прежнему, молчал с вопросом в глазах. — Давай-ка ты скидывай с себя свои знатные доспехи и иди прогуляйся до селения. Замерз, вижу, ну вот и погреешься, — об охреневшее лицо Крома сейчас, действительно, можно было смело сломать толстенную доску и тот скорее всего бы ничего не почувствовал. — Кром, что замер? Снимай, говорю свои доспехи. Сейчас тебя быстро переоденем в какое-нибудь тряпье, замажем сажей и тебя не отличишь от всех их! — Тимур махнул рукой в сторону селения. — Давай, давай, снимай все это железо! Нам срочно нужен язык! Черт! Кто-то из них нам нужен, — тот пробурчал в ответ что-то недовольно вопросительное, однако начав копошиться в застежках своего массивного с украшениями доспеха. — Зачем, зачем? Затем, что не знаем мы ни хрена! Что, где, когда, получается… Поиграй, мать его, со знатоками!

Несмотря на ворчание (Крому просто не хотелось снимать свои доспехи), предложение притащить к ним лес какого-нибудь легионера ему даже понравилось.

— Наконец-то, — повторял он под зависливый шепоток остальных. — А то лазь вона всю ночь по крышам да обливай все какой-то гадостью. Тьфу! Или валяйся тут в снегу и жди непонятно чего.

Через пару минут совместными усилиями почти десятка людей и гномов Кром превратился в натурального погорельца, который буквально чудом избежал гибели в огне. Его верхнюю одежду, конечно, пришлось принести в жертву общей задумке. Разодрали рукав, добавили пару знатных прорех на спине и животе, чуть прокоптили на крошечном огоньке его теплый плащ, превратив его в дырявую тряпку. Вишенкой на торте всего этого маскарада стала чумазая физиономия гнома, на которую никто не пожалел ни сажи ни раздобытой грязи.

— Во! — Тимур от избытка чувств при виде новоиспеченного бедолаги аж приподнял большой палец правой руки вверх. — Просто красавец! Готов? Куда? Арбалет брось! — тот с видимым сожалением снял заплечный мешок с видневшейся длинной рукояткой и бережно положил его возле здорового дубового корня. — И скривись чуток, а то больно рожа довольная. Не бывает у погорельца такая… И еще, — Тимур придержал рванувшего было к селению гнома. — Старайся не попадаться на глаза гномам. Слышишь? Пожар, ни пожар, а чужака они сразу раскусят. Увидишь кого из них, сразу раненного изображай. Негромкой повой там. И сгорбись что-ли, — тот чуть-чуть склонился в сторону. — Во-во. Так и держись. И помни, нам нужен легионер и желательно посообразительнее. Ну, а теперь топай.

Сгорбленная фигура, распространявшая вокруг себя запах гари и чуть-чуть горючей жидкости, поковыляла между деревьев в сторону полыхающего селения. Тимур же, проводив Крома взглядом еще немного, вновь улегся в свою лежку и приготовился ждать.

«… Эх, зря походу послал его. Дуболом ведь, дров наломает за здорово живешь… Хотя, а кого другого? — мелькнула в голове у Тимура запоздалая мысль, но тут же испуганной мышкой спряталась где-то в извилинах. — Действительно, что дальше-то делать? Это ведь мы лишь укусили шаморского волка за огузок. Даже не за шею, а всего лишь за задницу. Больно и обидно, конечно, но далеко не смертельно, — с грустью рассуждал он, пытаясь понять чего теперь ждать от шаморского военачальника. — Ну, потеряли они десятка два или даже три легионеров, может столько же повозок с припасами. И что? Это что остановит их? — Тимур тяжело вздохнул, понимая, что эту махину остановить крайне сложно, если вообще возможно. — Ну, может еще удастся их также пнуть пару раз. Дальше вон по дороге есть еще несколько таких же брошенных селениях, которые словно судьбой предназначены для лагеря. Но, ведь они не слабоумные, чтобы дважды наступать на одни и те же грабли… И что же делать? Упираться дальше или бежать со всех ног?! Что делать?».

И снова его накрыло это дичайшее чувство незнания. Ему катастрофически не хватало информации буквально обо всем — о планах командования шаморцев, об их сегодняшних потерях, о причинах появления здесь целого гномьего отряда и т. д. и т. п. Словом, куда ни ткнись, всюду и везде были темные пятна, эдакое болото, в котором можно с легкостью увязнуть.

«… Все-таки придется ждать, — пока ему ясно было лишь одно — «без ясного понимания, что происходит, дергаться было гибели подобно». — Я должен знать, сколько их, какого черта они прутся в нашу сторону и что здесь забыли гномы?».

Тимур прекрасно понимал, что почти любой ответ на каждый из этих вопросов грозит ему и всему клана гибелью.

«Сколько их там может быть? Пять, шесть сотен? Шамор с легкостью может послать и тысячу и полторы, если это будет нужно. И того и другого хватит с запасом, чтобы вырыть для нас всех могилы и в них же похоронить… Проклятье! Гномы еще эти! Откуда они вообще взялись? Перевалы пока еще непроходимы. Эх, плохо, что отсюда не видать их руны на одежде. Глядишь, хоть узнали бы из какого они клана…».

О причинах появления в составе шаморского отряда гномов он вообще строил самые фантастические гипотезы, даже не догадываясь, что все дело в нем самом и в развернутой им бурной деятельности. Сейчас, в заснеженном лесу, под широко раскинувшимся куполом из ярких звезд, ему даже в голову не могло прийти, что его судорожное барахтанье — какие-то изобретения, выдумки, нарушение обычаев и традиций — могло угрожать планам хранителей. Тимур лишь пытался выжить и делал это так, как у него получалось…

«Кровольд конечно зубы на нас точит, но он далеко, — Тимур пытался копнуть поглубже, но вновь и вновь не хватало информации и опыта, чтобы приблизиться к истине. — Тимбольд говорил, что этот отморозок сам любит разбираться с непокорными. Посылать же кого-то, это мол не в его стиле… Да, тут-то и послать не получиться. Если конечно… не бросить кличь в кланы с южной стороны Гордрума… Черт, холодает!».

Окрепший мороз, наконец-то, добрался до его тела через ватные штаны, полушубок и валенки.

— Ух! — поежился Тимур и резко вскочил на ноги, после чего начиная совершать на месте приплясывающие движения. — Вот же колотун какой. Так и дуба можно дать за милую душу…, — тут он бросил взгляд на поле и к своему искреннему удивлению увидел, как по его белоснежной поверхности передвигается какая-то темная каракатица. — Смотри-ка, ползет кто-то. Ба, Кром! Красавец!

При внимательном рассмотрении эта странная нескладная фигура, действительно, превратилась в Крома, тащившего волоком какой-то мешок.

— Ну, ну?! — не выдержав и наплевав на опасность обнаружения, Тимур выбежал из-за деревьев и подхватил мешок. — Давай, быстрее! О, да ты настоящий дед Мороз!

Кром, в этот момент привалившийся к дереву и пытавшийся отдышаться, и правда очень напоминал этого сказочного персонажа. Вся его превращенная в обгорелые лохмотья одежда была покрыта снегом, а небольшая бородка и торчавшие из-под шапки волосы — мельчайшими кристалликами льда. Образ дополнял и большой мешок, что он волочил за собой.

— Холодно…, — посиневшими губами пробормотал Кром. — Очень холодно… Еле дошел и вона его… дотащил, — он кивнул головой на валявшееся в мешке тело. — Здо… ро… вый…

Тимур присел рядом с кулем и начал быстро разворачивать замерзшую холщовую ткань.

— Что это за подарки нам дедушка Мороз принес? — приговаривал парень, возясь с плотной тканью. — Ба, да у нас тут золотая рыбка! — удивленно воскликнул он, когда в свете луны из под мешковины блеснула массивная начищенная бронзовая бляха комтура. — Вот же черт…, — тут же добавил Тимур, разглядев, наконец-то, лицо подарка. — А рыбка-то оказалась жаренной…

Качая головой, парень осторожно коснулся мертвено бледной холодной кожи. Пальцами приподнял, пахнущий паленым шарф, разглядывая черноту обожженой шеи.

— А-а…, — вдруг тело шевельнулось. — Кхе… кхе…, — булькающий клекот раздался из его рта. — А-а… Андер, — веки комтура шевельнулись и широко открывшиеся глаза невидяще уставились на Тимура. — Старина, это ты? — дрогнувшая рука вдруг с силой вцепилась в ворот ватника парня, который от неожиданности тут же выдал что-то неразборчивое. — Ты… Слышу тебе тоже досталось…, — он замолчал, несколько секунд набираясь с силами. — А я, кажется, все… кончаюсь… Проклятье, похоже я не увижу этот чертов город гномов… Андер, говорят там очень красиво. Огромные залы, светильники в человеческий рост…

Комтур еще сильнее сжал руку и начать тащить Тимура к себе.

— Андер! — веки его вновь открылись и в небо уставились абсолютно белые без единого намека на зрачки глаза. — Повозки вытащили из огня? Андер, ты слышишь меня? Повозки… Там припасы нашей турии. Без них мы же все подохнем в этом аду… Андер, демоны тебя побери, вытащи наши припасы! — с горячностью продолжал комтур. — Солонина, вино… проклятье, там же и наши пики, — голос его захрипел и слова стали совершенно неразборчивыми. — Чего ты сидишь? Андер, поднимай всех и валите обратно! Ты слышишь меня?! Мы же сдохнем без припасов в этой ледяной пустыне! Андер…, — он вновь замолк.

Комтур еще несколько раз приходил в себя и начинал что-то неразборчиво шептать. Потом заходился в кашле и вновь замолкал.

— А вот это хорошо, — пробормотал Тимур, поднимаясь на ноги. — А ты, здоровяк, молодец! — хлопнул он угрюмого Крома по плечу. — Такую птицу притащил… Давай-ка, поднимай всех. Мы уходим. И еще…, — парень несколько мгновений раздумывал, а потом негромко продолжил. — Пошли пару парней (естественно, он имел гномов, но именно это и сорвалось у него с языка) вперед. Пусть берут всю оставшуюся нашу горючку и жгут вдоль тракта все к черту, — Кром утвердительно промычал в ответ. — Тут пять селений осталось, два из которых крупные. Все брошенные? Черт, в последнем, кажется, кто-то остался… Так… Ладно, иди с ними. Вот, пару монет возьми. Отдай этим бедолагам и пусть валят скорее отсюда… Хотя, подожди! На кой черт им сейчас золото. Отберут и прирежут за милую душу… Кром, забирай всех кто остался и тащи к нам. Да, да, все. Там найдем чем их занять, — Кром вновь кивнул головой. — И, не забудь, надо сжечь все что может гореть. Вдоль тракта не должно остаться ни одного дома, ни одного сарая. Хм, мороз будет только крепчать…, — дальше Тимур со злобой продолжил. — Пусть эти уроды дуба на привале дадут! Немчура поганая… Устрою я вам Сталинград.

Уже по пути домой, он снова и снова возвращался к своим мыслям по поводу дальнейших планов. «Мы точно знаем, что они пойдут именно здесь, — шел в молчаливой колоне из гномов, не замечая ни сильного мороза ни красоты покрытых ледяным серебром деревьев. — И если нам повезет, то к крепостной заставе от них дойдут лишь жалкие огрызки. Тогда вот мы и поговорим с ними…».

3

Отступление 6.

Провинция Валидия Городок Турия. Около 20 лиг от столицы Ольстера. Тыловой лагерь атакующей орды Шамора.

Несколько сот изможденных доходяг, намотавших на себя скудное трепье, вяло ковырялись в мерзлой земле. Будущая выгребная траншея для легионеров с трудом обретала свои контуры. С каждым новым ударом десятка кирок, топоров и поршней от камнеподобной земли отлетали лишь небольшие черные стружки, который тут же вмерзали в новые земляные бугры.

Один из этих несчастных до этого момента с ожесточением долбивший землю заостренной киркой, вдруг резко остановился. Поднятый в замахе инструмент дрогнул в его руках и глухо упал на землю, а сам он тут же сложился пополам, словно его скрутило от сильной боли.

— Ха-ха-ха… Кхе-кхе-кхе…, — его товарищи по несчастью, больше напоминавшие оживших мертвецов, вдруг услышали его полный горечи смех, то и дело прерываемый глухим грудным кашлем. — Ха-ха-ха-ха… Кхе-хке-кхе…

Черными от въевшейся грязи руками он крепко сжимал свою голову, сминая на ней спутанные седые пряди волос. И всякий раз, как его сотрясал очередной приступ хохота или кашля его съезжавшие с виска ладони открывали зрелище бугристого рубца шрама.

— Ха-ха-ха-ха… Его сиятельство… Ха-ха-ха-ха… Сам граф Тусконский… Ха-ха-ха… Знатный повеса и любимец молоденьких девиц и гроза замужних дам…, — сквозь смех прорывались его слова, больше напоминавшие горестный стон, чем речь. — Ха-ха-ха-ха… Кузен самого короля… Кхе-кхе-кхе… Своими руками роет нужник для пары тысяч солдатских задниц…, — его смех уже становился похожим на судорожную лихорадку. — Ха-ха-ха-ха… Я рою нужник…

Бывший граф Тусконский, бывший посланник короля Роланда к гномам, кузен короля Роланда, Фален буквально упал на колени. У него просто не осталось больше сил терпеть все лишения шаморского плена… А ведь все эти дни, недели он старался держаться, не обращая внимания ни на холод и голод, ни на жестокость конвойной охраны, ни на постепенное одичание его бывших товарищей, опускавшихся в плену до животного состояния. Фален с жадностью ловил обрывки новостей о своем брате, о стычках с ольстерскими отрядами кавалеристов, о взятых шаморцами городах и крепостях, до конца не веря, что атакующей орде Шамора все удастся добраться до древней столицы Ольстера. Но брошенная в их сторону с самого утра фраза одного из охранников о том, что до Ольстера осталось не более двух — трех десятков лиг, стала для него последней каплей…

— Ха-ха-ха-ха… Бедный братишка надеялся остановить бессмертных…, — его ноги в латанных — перелатанных чоботах были полный грязного снега, но он совершенно не замечал этого. — Ха-ха-ха… Хотел остановить орду…

В этот момент от охраны, прятавшейся от ледяного ветра в развалинах каких-то построек, отделилось несколько легионеров, которые тут же словно коршуны набросились на ничего не понимавших доходяг.

— Где этот урод? Зарублю! Прочь с дороги! — они хватали то одного то второго из испуганно пригнувшихся людей и тут же отпускали. — Проклятье, не тот! Ищите его! У него глубокий шрам на голове! Быстрее!

К ним присоединились и остальные, врезавшиеся в толпу пленных с другой стороны. Пинками, ударами ножен и палок они быстро раскидывали всех кто им встречался на пути.

— Вот он! Все сюда! — наконец раздался радостный крик одного из бессмертных, зорким глазом высмотревшего того самого виновника переполоха, стоявшего на коленях в стороне от всех. — Вона где заныкался. Падла! Сейчас ты у меня отведаешь…

Фален же, повернув голову на приближавшегося мучителя с длинной дубинкой, лишь счастливо улыбнулся. В этом звероподобном легионере с садистским выражением лица, с предвкушением размахивающим своим костоломным оружием, он видел лишь избавление от своих страданий, и главное вины.

Он закрыл глаза, когда дубовая дубинка взлетела вверх, но дарующего забвения удара молодой граф так и не дождался…

— Куда? Баран! Сгною в нарядах, если с него упадет хотя бы один волос! — к своему дичайшему удивлению услышал Фален чей-то хриплый командирский голос, судя по тону привыкший отдавать приказы. — Придурки! — так и не открывшего глаза парня кто-то подхватил под руки и быстро куда-то понес. — Надеюсь с башкой у него все в порядке, а то вон глаза-то закатил…

Когда же Фален очнулся и отрыл глаза, то первой его мыслью было то, что он попал в рай… Его окружали похожие на белые и пушистые облака густые сгустки горячего пара, из которых то и дело выныривали будоражащие душу (на тело еще не было сил) симпатичные женские телеса. Тут же в несколько пар рук его начали освобождать от рваной, грязной и пропахшей потом одежды, которую словно ядовитое насекомое отбросили в дальний конец купальни. Потом на голову Фалена обрушился целый водопад теплой словно парное молоко воды.

— А-а-а-а, — застонал молодой мужчина, за недели плена уже позабывший о таких ощущениях. — Благие… какое наслаждение.

С раздавшимся словно хрустальный ручеек женским смехом, покрытое ссадинами и темно-красными ушибами тело Фалина горячие и нежные ладони начали умащивать благоухающим мыльным раствором. Быстро скользившие по телу женские ладони возвращали измученному тело гибкость, силу и желание жить.

… Когда же ослабевшего от такой перемены Фалена привели в комнату с роскошным, полным разных яств столом, у него окончательно подкосились ноги и он бы рухнул на каменный пол, если бы не подхвативший его человек.

— Ваше сиятельство, — в глубоком поклоне склонился толстый мужчина, в котором Фален к своему изумлению узнал кавалера Милоне де Олоне, одного из первых аристократов из древнего ольстерского рода, перешедших на сторону Шамора. — Набирайтесь сил. Они вам пригодятся, — Фален переводил ошарашенный взгляд то на стоявший перед ним накрытый стол, то на непонятно что вещающего предателя-перебежчика. — Победоносный Сульдэ, гроза и меч Великого султана Махмура, выступил к столице Ольстера, где вскоре будет коронован новый король древнего королевства, — тут на лице де Олоне появилась льстивая улыбка. — Фален I, который примирит два братских народа…

Отступление 7

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана хранителей Великой книги памяти гномов. Замодонг — город хранителей.

Окрестности верхнего города, в обветшавших зданиях которого еще угадывалось величие древней столицы огромной Подгорной империи, постепенно заполнялись все новыми и новыми гномами. По одному, небольшими группками, целыми отрядами с десятками повозок, они прибывали на протяжении нескольких недель, не взирая на сбивающие с ног метели, ревущие ветра и глубокий снег на дорогах.

— Откуда? Какой клан? — один и тот же вопрос встречал каждого из них, едва он склонялся перед монументальными бронзовыми воротами священного Замодонга. — Сколько вас?

Едва окоченевшие от холода гномы успевали только назвать свое имя и клан, как торжественно одетые войны, вершители воли хранителей, уже все это кричали в медные слуховые трубки, пронизывающие город словно мышиные ходы. И уже через несколько минут в Большом зале Нижнего города на стене появлялся очередной щит с гербом клана, представители которого откликнулись на призыв хранителей.

— Проходи, проходи, — вершители встречали уже других, спешивших преклонить колени перед священными для каждого гнома камнями Замодонга, хранящего Великую книгу памяти. — Не задерживайся!

Уже за чертой ворот каждый из гостей обязательно поворачивался лицом к огромному зданию, опоясанному белоснежной колоннадой, и еле слышно шептал слова древней молитвы. Именно в этом подавляющим своими размерами здании располагалась усыпальница древних владык подгорного народа, которые когда-то правили великой империей.

… Внутри усыпальницы, за древними воротами из черной бронзы, что на три роста возвышались над стоявшими возле них караульными вершителями, было тихо. И эту тишину нарушали лишь треск медленного сгоравших свечей в массивных кованных подсвечниках и тихие шаги статного широкоплечего гнома в спадающем до самых его пят бардовом плаще. Глубоко задумавшись, он неторопливо прохаживался вдоль тяжелых каменных могильных плит с разнообразным оружием — большими кувалдоподобными молотами, остроклювыми секирами, изящно изогнутыми хищными клинками, некогда принадлежащим Подгорным владыкам.

Как и подобает боевому оружию, они хранили на себе следы былых битв, победоносных и трагичных, жестоких и кровавых. Сколы и вмятины на иссиня черных клинках и боевых молотах будто вопили о том, что их жажду утоляли не только кровью людей, но и собратьев гномов.

— Тирон Упрямец, — владыка Кровольд осторожно коснулся огромного молота с длинной толстой ручкой, буквально усыпанной уже поблекшими, но еще читаемыми рунами. — Перед ним склонил голову правитель последнего эльфийского королевства, золота тиара которого и стала частью этого боевого молота. — гном с благоговением погладил массивный торец молота, где ясно проглядывалась золотистая полоса. — Упрямец…

Сделав несколько шагов Кровольд уже оказался возле другой плиты, на которой напротив друг друга лежали зазубренные клинки. Не смотря на очевидное сходство в плавных словно текучих контурах, узорах рукояток, они отличались друг от друга. Левый клинок был явно тяжелее правого за счет более мощной рубящей части и длинной витой рукояти.

— Владыка Айкрит, единственный обоерукий воитель среди древних правителей, — пробормотал Кровольд, примериваясь к клинкам. — Великая книга гласит, что левая его рука рубила с такой силой, что разрубала конного война в тяжелых доспехах на две половинки…, — левый клинок, действительно, был гораздо тяжелее правого; Кровольд это сразу почувствовал. — Тяжелый… Владыка, собравший южные и северные кланы в единый кулак, — видимо отголосками той гражданской войны и были те многочисленные зазубрины на черном железе; ибо изделие человеческих кузнецом не могло оставить на оружие гномов такие раны. — …

Он шел дальше и еле слышно повторял имена лежавших под тяжелыми каменными плитами давно сгинувших королей, шептал названия покорившихся гномам народов и королевств… и его сердце наполнялась гордостью за своих предков.

— … Покоритель морского народа. Именно его дружина захватила и сожгла ужасное оружие людей моря — город-корабль, способный плавать по морским волнам, — на несколько мгновений задумчивый Кровольд остановился возле постамента с секирой, набалдашник которой был выполнен в виде хищно смотрящего клюва невиданной птицы. — Достойный правитель…

Его движения становились все более резкими и порывистыми. Мощная грудь, облаченная в роскошно украшенные доспехи, поднималась все чаще.

— Трюгве Неукротимый, Крайтон Яростный… не копались в грязи в своих жалких подземельях, не прятались как крысы за стенами клановых убежищ, — взятая с плиты серебристая секира одного из правителей с резким гудением взлетела вверх и тут же молнией устремилась вниз. — Они шагали по земле, под солнцем! Они не ждали, когда расплодившиеся людишки придут к стенам гномьих городов и заберут их, а сами шли к ним…

Ему, воспитанному на древних легендах о повергнутых в руины человеческих и эльфийских королевствах и баронствах, о непобедимой Железной стене, о неукротимых правителях-воителях, было до горечи обидно видеть то, во что превратился некогда единый народ и царство. Сколько он себя помнил, Кровольд буквально грезил древней империей и мечтал возродить ее. И вот желанная, взлелеянная десятками лет ожиданий, мечта оказалась как никогда близко…

— Владыка, время пришло, — одна из бронзовых створок усыпальницы распахнулась и внутри оказалась чуть сгорбленная фигура в мешковатом темном балахоне со скрывающим лицо капюшоном. — К церемонии все готово.

«Хранитель! — Кровольд с раздражением выдохнул через стиснутые зубы. — Их мышиная возня меня начинает утомлять…, — ладонь еще крепче вцепилась в рукоять секиры, которая словно просилась пустить ее в дело. — Эти лживые старикашки уже не знают чего хотят! А время раздумий и поисков уже прошло. Настало время, чтобы, не оглядываясь иди вперед!». Но вся эта злоба быстро промелькнула по его лицу и тут же куда-то спряталась до следующего раза… «Еще не время…, — рука с трудом разжалась и со звоном на камень упало тяжелое оружие. — Еще не время показывать зубы».

И с каменным лицом Кровольд направился к выходу из усыпальницы древних владык. Его путь лежал в Большой зал Нижнего города, где он должен был, восседая на троне Подгорных владык, объявиться сбор Железной стены… Впервые со дня крушения древней империи…

Провинция Валидия Городок Турия. Около 20 лиг от столицы Ольстера. Ставка Сульдэ.

Высокий купол шатра, окруженного тройным кольцом бессмертных, возвышался на невысоком холме, с которого взгляду открывался широкий простор окрестностей Турии, городка — спутника столицы королевства. Шатер, украшенный искусной вышивкой королевских символов Ольстера и некогда служивший пристанищем королю Роланду, теперь окружали воткнутые в землю чубуки с черные полотнища, на которых по ветру священные шаморские знаки.

Стоявшая неподвижными статуями вокруг шатра охрана с настороженностью вглядывалась в притихший лагерь и покорившийся победителю городок. В воздухе висела едкая, физически ощущаемая атмосфера страха, заставлявшая вглядываться в темные тени, понижать голос до шепота и вздрагивать от каждого шороха… Командующий гневался.

Внутри шатра раздавались негромкие ритмичные звуки, извлекаемые слепым старцем из странного струнного инструмента. Его искореженные болезнью пальцы с болезненной нежностью касались туго натянутых воловьих жил, крепившихся к изогнутой подобно лебединой шее части инструмента.

Заполнявшая пространство шатра музыка вела за собой кружившихся в танце девушек. Их смуглые тела, покрытые блестящими капельками пота, словно лишенные костей изгибались в невероятных движениях, сплетающихся в будоражащую душу ткань танца.

Тяжелые груди, обнаженные бедра, едва прикрытые тяжелыми нитками серебристого жемчуга, мелькали перед глазами сидевшего старика, и… судя по его полузакрытым глазам и каменному выражению лица совершенно не трогали его.

— Кхе…, — Сульдэ открыл глаза и с недоумением, словно в первые, уставился на соблазнительно изгибающихся танцовщиц. — Прочь, — тут же зашипел он, искривляя лицо в недовольной гримасе. — …

Обнаженных девиц, еще мгновение назад кружившихся возле своего повелителя, словно ветром сдуло после этих слов. Старик, же подслеповато щурясь, с трудом поднимался с подстилки, никак не успевая за упорхнувшими танцовщицами.

— Кхе…, — вновь кашлянул Сульдэ и старик бестелесным духом взлетел в воздух, поднятый дюжим телохранителем и тут же вылетел из шатра. — Все вон, — еще тише проговорил командующий. — и поклонившийся легионер тоже исчез за пологом шатра. — …

Сульдэ же облегченно закрыл глаза и снова погрузился в раздумья… «Станет ли столица ключом ко всему Ольстеру или нет? — несколько последних дней эта мысль никак не давала ему покоя, с упорством страшного яда разъедая его план. — Стоит ли она той цены, которую придется заплатить за то, чтобы стяг Великого Шамора стал развеваться над высокими башнями этой крепости?».

Весь его опыт многочисленных войн, которые султанат вел со своими соседями на протяжении последних почти трех десятков лет, говорил ему, что крепости, даже мощные, окруженные высокими неприступными стенами и глубокими рвами, никуда от него не денутся и рано или поздно падут. Войско же Роланда, арьергард которого постоянно маячит где-то в досягаемости его бессмертных, может стать очень опасным противником, о которого шаморский волк с легкостью сломает свои клыки.

— Он как мерзкий хорек, — с неудовольствием пробормотал Сульдэ, так и не открыв глаза. — Прячется от волка по ямам, норам…, но каждый раз, будто дразня его, снова и снова показывается ему…, — правая рука вытащила из небольшого мешочка на поясе несколько кусочков засушенного корня ертечи, ценимого легионерами за придаваемую бодрость и свежесть, и бросила в рот; почти сразу же от знакомой горечи рот наполнился слюной и через мгновение тупая давящая боль, уже давно поселившая в его затылке, отступила. — Важно не упустить этого хорька и загнать его в капкан…, но и там, загнанный зверь, может быть опасен, — негромко продолжал бормотать он. — Роланд умен…

Старик открыл глаза. Ему показалось, что кто-то стоял у входа в шатер. И, действительно, полог отдернули и внутрь протиснулась грузная фигура Солтаная, побратима его погибшего сына. После той трагедии он добровольно принес клятву крови командующему, став до конца своих дней его тенью.

— Господин, есть известия от перебежчиков, — он склонил голову с характерным для принесших клятву крови выбритым затылком. — Семья Роланда в столице. Наследник тоже там. Перебежчики слышали, что скоро наследника попытаются вывезти из города и спрятать в горах, — на его неподвижном, лоснящемся от пота и грязи лице, не было ни единой эмоции. — Самого Роланда в городе никто не видел.

— Что еще? — шевельнулись губы Сульдэ. — …

Солтанай, уже опустившись на колени, продолжал.

— Никакой паники в городе нет. Магистрат и наместник вывели на улицы большое число патрулей из городской дружины и гвардейцев короля. Некоторые улицы перекрыты барикадами… У крупных торговцев за чистое золото выкупили все запасы зерна, скотины, — брови Сульдэ удивленно поползли вверх; он бы поступил проще — реквизировал и все. — Наместник открыл двери королевских складов, где любой желающий вступить в городское ополчение может получить железную кольчугу, шлем, щит и меч. Отдельно собирают отряд лучников, — Сульдэ недовольно заскрипел зубами. — Сколько человек окажется на стенах, когда бессмертные пойдут на штурм, перебежчики не знают.

Тут он на мгновение прервался, уж больно явно отразилась на лице командующего ярость. Перекошенное от гнева лицо, скрипевшие зубы, метавшие молнии глаза — все это были верные признаки надвигавшейся грозы.

— Господин, еще…, — поспешно продолжил Солтанай, понимая что багровеющий Сульдэ вот-вот сорвется. — Несколько недель назад в город завезли огромные запасы фуражного зерна.

Кряхтевший Сульдэ с еще дергавшимся лицом не сразу понял о чем, это ему говорили. «Укрепления, вооружили чернь… Еще завезли фуражное зерно…, — недоуменно билась мысль. — Большие запасы… Тогда к чему покупка зерна у торговцев? Ведь если припрет сожрешь и фуражное…». Вдруг глаза-щелки Сульдэ расширились словно от удивления. «Фуражное зерно! — проговорил он про себя. — Фуражное! Дестроэ… Тяжелая кавалерия…». Тут он запрокинул голову и глухо с булькающим звуком засмеялся. Ха-ха-ха-ха! Кхэ… Ха-ха-ха!

«Эта земляной червяк весь свой фураж собрал в одном месте! И если завтра мы возьмем город в кольцо, то его знаменитым дестрэ (специально выведенные лошади — тяжеловозы, способные носить в седле тяжеловооруженных рыцарей) останется только жрать мох с болот и сухой ковыль». Ха-ха-ха-ха-ха! А любой, даже самый последний недотепа из его бессмертных знает, что дестроэ, чтобы тащить на своем крупу две с лишним сотни килограмм, должны в просто неимоверных количествах жрать чистое зерно. Пытаясь же накормить такого тяжеловоза прелой соломой, надерганной с крыш домов, или замершими огрызками травы из-под снега, ты обязательно доконаешь такое животное… Самого себя загнал в капкан.

— Ха-ха-ха-ха-ха, — продолжал раздаваться каркающий смех. — Ха-ха-ха! Хорошо, хорошо, — снова и снова повторял Сульдэ, бросая на Солтаная одобрительные взгляды. — Я доволен тобой.

В этот момент кто-то с шумом буквально ввалился в шатер, сопровождая свое вторжение то удивленным бормотанием, то и странным смехом.

— Прочь с дороги, пёс! — из-за полога шатра показалась чья-то широкая спина, хозяин которой которого, судя по всему кого-то пытался пнуть ногой. — Я Верховный кади Великого…

Наконец, тело развернулось и оказалось тем, кого уже списать со счетов. Рассматривая явление кади Даданджи, которые еще вчера загибался от стрелы в брюхе, Сульдэ удивленно зацокал языком.

— Что…, — молодой мужчина, еще вчера валявшийся на земле с развороченным брюхом, сейчас выглядел довольно сносно. — Мы готовы? — правда, что-то странное в его внешнем облике все было — какая-то несуразная блуждающая улыбка на губах, широко раскрытые глаза, глубоко раздувающиеся ноздри. — Или Победоносный Сульдэ ни как не может решиться…, — плюсом к его странному внешнему виду шла и его непонятная веселость, причины которой Сульдэ никак уловить не мог. — Может все дело в страхе?

Стоявший по правое плечо от Сульдэ Солтанай неуловимо дернулся, но тут же вновь неподвижно замер.

— Ха — ха, я тут слегка поранился, — вдруг ухмыльнулся Даданджи, проводя рукой по перемотанному холщовыми лентами боку. — Вот этим, — он крутанул в руке тонкий листовидный кусок черного железа. — Будет еще один шрам…, — вдруг его веселость куда-то ушла, уступив место раздражительности. — А мы тут все сидим! Бессмертные попрятались за стенами лагеря, а тот, кто должен был ввести их в бой…, — Дадандж многозначительно замолчал, давая понять, что он хотел этим сказать. — Столица лежит перед нами, как гулящая девка раздвинув свои ляжки и ждет того, кто придет и возьмет ее.

Сульдэ брезгливо поджал губы, продолжая рассматривать странные метания кади. В первые мгновения он подозревал, что Даданджи, не в силах терпеть боль от ранения, просто напился и сейчас несет всякую чушь. Однако, нос командующего ничего не чувствовал: ни пряного запаха пулькэ, ни виноградного запаха ольстерского вина. В воздухе витало что-то другое, ни на что непохожее.

— Бессмертные не тронуться с места, пока я не узнаю, где прячется этот сопливый королек, — наконец, соизволил он ответить. — Город никуда от нас не денется…, — Сульдэ хотел еще что-то добавить, но замолчал.

С Даданджи творилось что-то странное. Его лицо вновь скривилось, рас фокусировавшиеся глаза уставились в никуда. Бледные, искусанные в кровь губы, кади что-то шептали…

— Да… Я так и знал, — вновь раздался его голос. — Да, тысячу раз да! Победоносный Сульдэ, разящий меч Великого султана испугался жалких огрызков воинства короля Роланда… Этих нескольких тысяч оборванцев, нацепивших на себя покрашенные черной сурьмой доспехи и уверовавших по этой причине в свою непобедимость? Ха-ха-ха!

Сульдэ продолжал буравить глазами дергавшегося кади, тело которого находилось в непрестанном движении. Множество мелких, едва заметных, дергающих судорог заставляли двигаться его руки, ноги. Тело кади, казалось, переполняла странная сила, постоянно подталкивавшая его. «В него словно вселились демоны, — вдруг подумал Сульдэ. — Демоны, которые грызут его тело изнутри… Великие Боги…».

— Нельзя больше ждать! Нельзя, — тело кади снова дернулось, выталкивая своего хозяина из мира грез. — Столица — это и есть королевство. Это и есть Ольстер, — речь его на какое-то мгновение стала сбивчивой и непонятной. — И тот кто владеет этим городом, владеет всем Ольстером…, — Даданджи глубоко вздохнул и после некоторого молчания продолжил, но уже совершенно другим тоном — уверенным, спокойным; Сульдэ на какое-то мгновение показалось, что перед стоит совершенно другой человек, настолько неожиданной стала эта перемена. — В наших руках уже давно находится ключ к победе в этой войне. И это не тысячи бессмертных, что ждут твоего приказа за пологом шатра, а самый обычный оборванец из твоего лагеря, — Сульдэ в недоумении что-то пробурчал. — Это тот самый ольстерец, что убил твоего сына и которого ты возишь для казни, — шрам на месте глаза Сульдэ мгновенно побагровел до черноты. — Это Фален, граф Тусконский, кузен короля Роланда… и тот, кто надев корону в древней столице королевства, преподнесет нам Ольстер на блюдечке.

Проговорив это, кади вдруг словно голодный пес дернул головой и стал с силой втягивать в ноздри воздух. И тут же опустился на корточки перед низким столиком с чашей полной исходящего паром мяса и, схватив здоровенный мосол, стал с жадностью вгрызаться в него. С чавканьем и хрустом он обгладывал куски мяса и практически сразу же, не разжевывая их глотал. С уголков его рта стекал жир, кусочки мяса, разгрызенной кости застревали в небольшой бородке.

— Кхе, кхе…, — неподвижное лицо командующего, все это время сидевшего подобно статуе, дало трещину; в его взгляде ясно читалось отвращение. — …

Это было словно магическое преображение. Аристократического вида, с повадками молодого столичного повесы, от которого так млели знатные дамы при дворе султана, молодой мужчина сейчас больше напоминал опустившегося бродягу, жизнь которого прошла на мусорных свалках.

«Что с ним? — скривился Сульдэ, рассматривая урчавшего от удовольствия Даданджи. — Он обезумел».

Наконец, сытно рыгнув, Даданджи отвалился от чащи. Смачно облизав жирные пальцы, он неторопливо поднялся на ноги и, не говоря ни слова, вышел из шатра.

Сульдэ еще некоторое время смотрел, как затихало колыхание тяжелого полога.

— Солтанай, — после непродолжительного молчания, заговорил командующий. — Иди за ним и до утра стань его тенью. Я хочу знать, что с ним случилось, — шаморец внимательно его слушал. — Иди…

Брошенный на Сульдэ фанатичный взгляд, полный преданности и безграничного уважения поклон и Солтанай тоже исчез за пологом шатра.

Миновав стражей у шатра, молодой мужчина быстро огляделся. Тот, кто был ему нужен, шел в окружении своих телохранителей в сторону своего шатра.

— Где этот бездельник? Я голоден, — Даданджи кому-то что-то выговаривал, яростно жестикулируя. — Найдите его! Или он отведает плетей.

Тут вдруг он резко остановился и начал что-то пристально высматривать под своими ногами. Шестерка сопровождавших его телохранителей сразу же встали вокруг него плотной коробочкой.

— Ха… Настоящая гора, — Солтанай тоже замер, притаившись за одной из палаток. — Огромная, достающая своей вершиной до небес, — он мог бы поклясться чем угодно, что в этот самый момент слышал в голосе кади настоящее восхищение. — Ха-ха-ха-ха, а я запросто перешагну через тебя! — и Даданджи, продолжая бездумно хохотать, через что-то перешагивает. — Ха-ха-ха. Вы видели? Видели? Я перешагнул через целую гору…, — и он снова замирает, словно прислушивается к чему-то. — Проклятье! Я голоден! Ну, если этот недоносок ничего не приготовил… Я спущу с него шкуру. Плетьми!

Мужчина что-то бормоча снова двинулся в сторону своего шатра, выкрикивая угрозы и оскорбления в адрес какого-то своего слуги. Однако, внимательно вслушивавшийся в этой подчас несвязное бормотание, посланец Сульдэ обратил внимание еще на кое-что.

— … И где эта лекарская крыса? — у пустоты спрашивал Даданджи, уже исчезая в своем шатре. — Что за снадобье он мне дал? — осторожно придерживавшие его за локти телохранители, что-то пытались ему отвечать, но кади все порывался куда-то вновь идти. — Где он, я спрашиваю?… О, как же я хочу спать… Ну и…

После некоторой возни из шатра вышло двое бессмертных и, встали у самого входа. Остальная четверка разошлась по периметру шатра, где и застыла неподвижными статуями.

— Похоже, ловить здесь больше нечего, — прошептал Солтанай, внимательно вслушиваясь в окружающие звуки. — Так надраться можно лишь от пулькэ. Но почему я ничего не чувствую?

Пулькэ, крепкий шаморский самогон, оставляла за собой настолько резкий сивушный запах, что не почувствовать его было просто невозможно. Солтанай же ловил носом лишь запахи военного лагеря — вонючего пота, горьковатого дыма костров и сыромятной кожи.

Он наблюдал за шатром кади почти до второй стражи (время рассвета, когда меняется караульные на вышках походного лагеря) и решил уходить лишь тогда, когда горизонте начало рассветать.

— Он никуда не денется, — осторожно выбираясь в сторону, шептал Солтанай. — Будет валяться до обеда… Я же пока проверю нашего лекаря.

Найти его было несложно. Лэр Трюлок слишком любил комфорт, чтобы ютиться в палатке или шатре в поле среди тысяч простых бессмертных. Он предпочитал крепкие стены, надежную крышу над головой и пылавший жаром камин, а все это можно было найти лишь в городе.

Шататься ночью по недавно захваченному городку было довольно опасно. Тебя мог прихватить патруль, который ночным шатунам сначала мял бока и лишь потом выяснял, какого черта ты забыл здесь в такое время. Не церемонились и местное отребье, которое с приходом шаморцев лишь на время исчезло из вида.

Однако, у того, кто добровольно стал тенью командующего, для первых была золотая пайза, при виде которой любой шаморец падал на колени, а для вторых хороший кусок стали…

— Воля Победоносного, — подходя к главным воротам, негромко проговорил Солтанай. — Где лэр Трюлок? — охрана — трое или четверо угрюмых бессмертных, встрепенувшихся было при виде одиноко путника, тут же упали на колени; золотой блеск охранного знака действовал безотказно. — Быстрее.

— Он здесь господин, — поднимаясь с колен, прогудел старший. — Лэр Трюлок остановился в большом доме рядом с таверной. Вы не ошибетесь. Там только один такой дом.

Действительно, возле таверны стоял солидный каменный дом, огороженный довольно высоким забором из мощных обтесанных валунов. Мощенную дорогу к парадному входу перегораживала толстая кованная решетка, которую мог позволить себе лишь очень богатый человек.

— Неплохо, — присвистнул Солтанай, оценив солидную толщину железных прутьев. — Тут одного железа на тысячу, а то и две золотых… Воля Победоносного! — он вновь сверкнул золотой тамгой, когда ему попытались преградить путь два здоровенных лба в доспехах. — Где лэр Трюлок? Ну?!

Сам же лекарь обнаружился в доме, возле высокого камина. В его руке был серебряный кубок, а в огромной комнате медленно плыл пряный аромат подогретого вина.

— Что?! Я же приказал не мешать мне! — заорал лэр, едва только на пороге комнаты показался посланец Сульдэ. — Где эти обалдуи? А…, — в руки Солтаная в очередной раз появилась золотая пайза и толстая туша лекаря тут же упала на колени. — Слушаю и повинуюсь.

Солтанай же молча прошел к столу и, взяв с него кубок, с наслаждением выпил еще горячее вино с пряностями. Горячая и чуть пьянящая жидкость тут же разошлась по его жилам, разгоняя из мышц и костей спрятавшийся там холод.

— Что ты дал Великому кади? — глазки толстяка заметались, словно его уличили в чем-то очень постыдном. — …

Золото тамги с древним шаморским символом, которое Солтаная продолжал держать в ладони, словно гипнотизировало лекаря. Пытаясь ответить, тот запинался, сильно потел…

— Э-э-э, господин…, э-э-э, — паника плескалась в глазах лекаря, который после такого вопроса напридумывал себе такого. — Я бы даже не посмел что-то сделать… Э-э-э. Я совсем старанием, но наконечник застрял и я просто не мог… Э-э-э…

В жарко натопленной комнате пот ручьями стекал с него, распространяя вокруг противный запах страха.

— Но ему же было совсем не больно. Он совершенно ничего не почувствовал… А наконечник почти достал ребра. По другому было просто не вытащить, — лекарь заискивающе заглядывал в глаза Солтанаю, словно пытался там что-то прочитать. — Иначе бы он умер… А эти листья… Они подарок небес. Да, да, господин, они снимают боль, — лекарь, видя, что его не пытаются тащить на плаху из-за убийства высокопоставленного пациента, оживал на глазах. — Я окуривал их дымом легионеров с раздробленными руками и ногами, со вскрытым брюхом и даже с… водянкой…, — заискивающее и чуть испуганное выражение лица лекаря на какое-то мгновение сменилось восхищением. — И все они погружались в забвение, забывая про свою боль. Я видел улыбки на их лицах, видел, как они снова рвались в бой.

Лэр Трюлок был чертовский напуган. Мысли его пытались… «Благие Боги, неужели ему стало хуже… У-у-у-у! Баран! И кто меня только дернул ввязываться в это?! У-у-у-у! Лучше бы этот мерзкий скунс, Карет (другой старший легионный лекарь, с которым они терпеть не могли друг друга) взялся его резать. Нет, милостей захотелось! — в панике бичевал он сам себя. — Мол, господин увидит такое мастерство и ту же приблизит к себе… Благие Боги, каким же идиотом я был. Мне же отрубят голову за такое, четвертуют…».

— Эй! Эй, ты слышишь меня?! — паникующий лекарь чуть не потерял сознание от диких, пробирающих до печенок, переживаний. — Да, очнись же ты! Лэр Трюлок?! — раздавшаяся пара хлестких ударов по щекам быстро привела его в чувство. — Очнулся?! А теперь внимательно слушай меня, — золотая пайза вновь сверкнула в его ладони. — Мне все равно, что ты там делал. Все равно! Лечил — не лечил, резал — не резал, — в поросячих глазках лэра, кажется, стало появляться что-то осмысленное. — Я лишь хочу знать, что ты ему дал? Отчего он словно сам не свой? И помни, Победоносный не терпит лжи.

Еще более проникшись, Трюлок быстро — быстро закивал головой — то ли он так выражал свое понимание, то ли кланялся.

— Это все гном, тот гном, что помогал у меня с раненными. Проклятый коротышка! Если бы я только знал, но я же не знал, — затараторил лекарь, вываливая на посланника Сульдэ гору пустой шелухи и маленькие крупинки полезных сведений. — А что я должен был делать? Что господин? У нас было много раненных. Десятки раненых…, — Трюлок с таким жаром с такой яростной жестикуляцией рассказывал, что Солтанай аж поморщился. — Везде кровь, раздробленные кости, ор… А тут этот гном рядом. Ходит между стонущими с лампадкой и каким-то дымом окуривает их. Я смотрю, а никто уже и не стонет, не орет. Лежат себе с постными рожами, словно в купальнях Золотого города. Господин, я не поверил своим глазам! Вот, только что комтуру перевязали его культю, а тут он уже что-то со смехом рассказывает соседям.

Он еще что-то порывался рассказать, но Солтанай остановил его властным жестом.

— Хватит, лэр Трюлок. Поднимайтесь, — в глазах лекаря вновь появился страх. — Победоносный должен это услышать…

4

Отступление 8

Бывшая провинция Керум Ольстерского королевства. В 20–22 лигах от Кордова. Старинный торговый тракт, ведущий к горам. Пожарище на месте селения.

Зимнее солнце медленно поднималось над деревьями. Робкие, совсем не греющие, лучи, падали на покрытые ледяными панцирями ветки деревьев и кустарников, превращая их в сказочные серебряные статуи. В каждом из застывших до весны лесных великанов можно было угадать то легендарного, вставшего на дыбы, единорога; то замахивавшегося узловатой дубиной горного тролля; то приготовившегося к нападению гигантского полоза. Казалось, подожди совсем чуть-чуть, и набирающее силу солнце растопит их ледяную темницы и все они выйдут на свободу…

Однако, немного дальше от леса, все эту зимнюю красоту, все это ледяное волшебство лишь проклинали! Здесь, неожиданно ударивший трескучий мороз явил себя совсем не в роли доброго скульптора — творца, оживлявшего детские легенды. Здесь, посреди обгоревших развалин, пропахших дымом и гарью, он стал настоящим палачом и убийцей, для которого не стало ни правых ни виноватых.

— Быстрее, песьи дети! Резче дергайте! — несколько десятков человек с надрывом тянули толстые веревки, обмотанные вокруг здоровенной бревна над полуразвалившимся домом. — Давай! Давай! — с каждым новым рывком толстенный кусок конька с опаленной сказочной птицей дергался все сильнее и сильнее. — Пошла, пошла! Давай! Еще, раз, еще раз! А вы чего встали? Топоры вам на что? Подрубайте! Быстрее! Пошла, пошла.

Чагарэ, тысячник Сульдэ Неистового и командующий этого злополучного отряда, с дикой тоской смотрел на все эти тщетные попытки спасти ту часть обоза, которая оставалась под развалинами этого и многих других домов. Его опустошенный взгляд скользил по мечущимся легионерам, забрасывавших оставшиеся очаги пожара снегом; черные, обгорелые руины некогда добротных домов и построек; лежавшие прямо на снегу неподвижные тела бессмертных, закутанных в собственные же плащи.

— Господин, вино вытащили, — перед тысячником устало вытянулся один из его телохранителей, незаметно появившийся перед задумавшимся Чагарэ. — Почти пять десятков кувшинов. От других остались лишь одни черепки… От стреломета нашли пока только станину. Она лишь немного обгорела.

Тысячник устало кивнул. Потеря большей части винных запасов его скорее обрадовала, чем огорчила. Мол, злее будут, зная что это враг, а не их командование, лишило выпивки. А вот новость про стреломет была мягко говоря болезненной. Хотя потеря одного из трех крепостных стрелометов серьезно и ослабляла их крепостную артиллерию, но все же оставляла им неплохие шансы на разрушение eкреплений подземного города.

— Нужно еще часа четыре, может быть пять, чтобы проверить всю эту улицу, — телохранитель махнул перевязанной каким-то черным тряпьем рукой в сторону самый близкой к тракту улицы. — На разбор завалов бросить еще бы шесть турий, тогда мы справимся быстрее.

Чагарэ снова кивнул головой, побормотав:

— Забирай десять турий, но вытащи все, что можно. Остальным ждать нападения. В первых двух линиях костры не жечь! Кто закоченел, тех менять…

Резко развернувшись, он тысячник направился к уже спасенной части обоза. Как это ни странно, но лишь около четверти турий лишились своих припасов. Среди невезучих оказались именно те турии, что постарались первыми занять самые добротные дома с большими сараями и дворами. Стараясь по скорее спрятать от непогоды закрепленные за своими туриями повозки, они втискивали их под крышу и запирали. Те же, кому достались самые плохонькие постройки у самого леса или вообще обычные легионные шатры, успели спасти почти все свое имущество.

Возле сгрудившихся кучей повозок, которые успели спасти от огня, толпилось больше сотни легионеров, поверявших содержимое каждой из повозок. В самой середине всего этого со свитком в руках метался старший обозный, громко сокрушавшийся о потерях.

— Что у нас? — пнул сапогом Чагарэ одного из легионеров, замешкавшегося на его пути. — Что уцелело?

Только что голосивший обозный, тут же заткнулся и с озабоченным всеми проблемами мира выражением лица подбежал к тысячнику.

— С продовольствием вроде неплохо. Хотя кое-что мы до вечера еще сможем вытащить из под обгорелых завалов. Примерно четверть турий лишилась запасов, — начал обозный с относительно хорошей новости. — И если мы немного затянем пояса, то еды должно хватить на пару недель, — тут он обернулся и с горечью показал на сваленную в стороне груду горелого мусора — рулоны какого-то тряпья, куски палок, железного хлама. — Хуже со снаряжением, господин… Ни одной повозки с копьями вытащить не удалось — все сгорело. Сгорел почти весь запас шатров и плащей. В добавок мы лишились двух походных кузней. Кое-что мы, конечно, восстановим. Но когда еще…

Однако, страшнее было другое. Как выяснилось, вместе с частью повозок с припасами они лишились почти половины всех тяглых лошадей, большую часть которых просто не успели вывести из сараев. Оставшихся едва-едва хватало для обоза. Везти же многочисленных раненных было и не на чем и нечем.

— Тьфу, — Чагарэ с ненавистью сплюнул на грязный снег. — …

В общем-то, выбор у него был невелик. Он мог освободить часть повозок от продуктов и снаряжения и подарить обожженным надежду на жизнь. Или же бросить их здесь умирать в этой ледяной пустыне с рыскающими по лесу диким зверями и беспощадными врагами. Тем самым он увеличивал шансы выжить остальным легионерам.

Но подумать над этим и найти хоть какой-то более или менее приемлемый выход, ему снова не удалось. Чагарэ тяжело вздохнул, когда увидел, как через ряды копошившихся возле повозок легионеров целеустремленно пробирался перемазанный в саже с головы до ног гном. Это был посланец владыки Кровольда, Торнтон.

— Приветствую тебя, — гаркнул гном, зыркая по сторонам. — Хвала Подгорным богам огненная стихиям вас почти не зацепила, — он бросал жадные взгляды на почерневшие от гари и дыма повозки с мешками и кулями. — Вижу, многое уцелело… Нас же хорошо задело, — угрюмо продолжал мастер войны. — Из моих людей сгинул почти каждый пятый. Кто сгорел в огне, кто задохнулся в дыму, — он заскрипел зубами. — И мы лишились почти всех припасов. Лишь жалкие капли удалось вытащить из огня.

Уже понимая, что последует за этими словами, тысячник скривил в гримасе лицо. Получить на плечи своих легионеров еще и толпу нахлебников, он явно не хотел.

— Подписанный между нашими правителями договор гласит, что мы должны оказывать друг другу помощь, — было видно, что гордому гному тяжело даются эти слова — по форме право, а по сути мольба. — Это время пришло…

В ответ Чагарэ не нашел ничего лучше, чем презрительно усмехнуться. Делиться припасами он был не намерен.

Отступление 9

Шаморский султанат. Альканзор — Золотой город, резиденция султана.

О богатство и великолепии Альканзора за его стенами слагали самые настоящие легенды, в которых, как это ни странно, истины было гораздо больше чем вымысла. Побывавшие здесь хотя бы один раз до конца своих дней с восхищением рассказывали об увиденном… Водители торговых караванов хвалили огромные дорожные чайханы, построенные специально для гостей столица Шамора и с удобством и легкостью вмещавших сотни и сотни торговых гостей со всех концом Тории. Дубленные морскими ветрами капитаны пузатых карак, что регулярно привозили в Альканзор тысячи пудов отборного зерна, восхищались гигантским портом, в котором легко умещались и мелкие флюги, и остроносые каравелы, и неповоротливые баржи. Послы соседних государств, посещавших Шамор в редкие годы мира, с нескрываемой завистью, рассказывали о роскошном убранстве султанского дворца, вил его приближенных, о чистоте городских улиц.

Не рассказывали все эти люди лишь о том, что скрывалось за изнанкой всего этого показного, бросающегося в глаза, великолепия. Ни слова, ни полслова не говорилось о том, что творилось внутри Золотого города, в его сердцевине, гниль которой лишь начинала разъедать этот роскошный плод. Редко кто из них слышал и тем более передавал другому щемящие другу истории о запутанных подземных ходах, которые опутывали Альканзор словно липкой паучьей сетью. Здесь ютились, годами не выходя на дневной свет, тысячи и тысячи рабов и пленников, на костях которых и держалось все это чудо света. Едва заходило солнце, из многочисленных нор и ходов на улицы города выходили и выползали все эти несчастные, принимавшиеся тут же чистить канализационные ямы, выскребать грязь и мусор с каменных плит огромных площадей и амфитеатров, заделывать трещины в стенах. И так происходило каждую ночь, во время которой снова и снова, как и последние два века, широкие улицы Альканзора словно змеи скидывали свою старую грязную шкуру и к утру снова представали во всей своей красе.

И утро нового дня не стало исключением для Золотого города, встретившего своих первых жителей блестевшими каменными мостовыми, натертыми до нестерпимого блеска золотистыми узорами железных ворот, перил, многочисленных ажурных мостиков…

— Что еще там? — с легким недовольством Махмур Великий, султан Шаморской империи, высокий еще нестарый мужчина, но уже обрюзгший и с оплывшей от излишеств фигурой. — Кто там еще шепчется? — его пухлая ручка, унизанная крупными перстнями, лениво отогнуло полупрозрачную штору над своей кроватью. — …

Невнятное шебуршение, что еще мгновение назад раздавалось со стороны выхода из опочивальни султана, моментально прекратилось. Двое же придворных, что и являлись источником этого шума, тут же склонились в низком поклоне и начали мелкими шажками подбираться к огромной, монстрообразной кровати.

— Великий, Наше солнце и луна, что своим светом освещают нам…, — тонким голоском заголосил один из них — плотный лысый мужчина с мясистым красным лицом. — …

— Хватит, — уже проснувшийся султан поморщился от этого голоса. — Кто там с тобой, Барух?

Барух, слуга, единственный кому было доверено входить в опочивальню султана, сразу же прервал свое славословие и тут же начал говорить обычным голосом:

— Ваша мудрость, со мной его светлость Талак аль Захари, великий визирь вашего великолепия, — слуга чуть подвинулся, подпуская к кровати высокого, сухопарого мужчину с крючковатым носом. — У него важные новости.

Судя по дергавшейся словно схваченной судорогой щеке, новости у великого визиря были не только важные, но и в добавок неприятные.

— Великий султан, затмевающий…, — пухлая ручка с роскошными перстнями негодующей хлопнула по атласной простыне, заставляя визиря прерваться. — У меня плохие новости, — спадающая до самого пола штора из альтерианского воздушного шелка резко дернулась и перед визирем показалось опухшее, с темными кругами под глазами, лицо Махмура, который явно гневался. — Простите меня Ваше Великолепие, но ваш Золотой караван не пришел в порт.

В опочивальне на несколько минут повисла тишина, которая отчетливо напоминала предгрозовое затишье. Это ощущение было настолько явственным, что Барух, которого мгновенно с головы до ног пробил противный холодящий пот, крошечными шажками начал пятиться назад, к стене. Его же примеру с радостью последовал бы и визирь, но это было бы слишком заметно.

Султан же спросонья соображал не столь быстро. Он наморщил лоб, отчего над бровями образовалось несколько глубоких морщин. Зашевелил губами. Казалось, можно было услышать как в его голове что-то со скрипом поворачивается и вращается.

— На нем было золото? — наконец, Махмур вычленил главное. — Караван покинул прииски с грузом?

На этот раз Золотой караван должен был вывезти накопившийся груз не за три месяца, как обычно, а за полгода. Поэтому плохо скрываемое раздражение, а может и злость, в голосе Махмура были более чем понятны.

— Еще неделю назад от капитана каравана мы получили послание с голубем. Он пишет, что груз находится на борту и он готовиться отплывать, — откашлявшись от внезапно пересохшего горла, ответил бледнеющий визирь. — Когда же все сроки вышли, то я и бей порта вывели на поиски весь речной и морской флот. Вся морская стража, тысячи рыбаков по всему побережью получили приказ следить за любыми незнакомыми кораблями в наших водах. Великий, мы сделали все, что…

Шторы вдруг с треском оборвалась и ее лохмотья упали на кровать.

— Вы сделали…, — с перины выползал шипящий от ярости султан. — …, — с красным перекошенным лицом он чуть не свалился с кровати, запутавшись в длинной ночной рубахе. — Ты, помесь осла и…

Барух своим отнюдь немаленьким телом уже сумел так вжаться в угол опочивальни, что его почти не было видно за огромным пухлым креслом. Визирь начал медленно отступать перед разъяренным Махмуром.

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора.

По натоптанной тропинке, окруженной со всех сторон лесными стражами — покрытыми ледяными доспехами дубами, пробирался небольшой отряд — около двух десятков людей и гномов в сопровождении неказистой повозки.

Судя по веселому и довольному гомону, который они издавали, опасаться им было нечего и некого.

— … Я его раз! Вот этим кулачищем! А он и слег сразу, — судя по кислому выражению лица закутанного в мешковатый ватник человека, эту историю он слышал уже раз десть, если не больше. — А я ведь сразу приметил, что этот оборванец горелый не прост, — Кром горделиво приосанился; мол вот он какой. — Кто бы другой вон бродягу какого притащил, а я же целого комтура.

Тут шедший за ним гном с роскошной окладистой бородой, прикрывавшей его грудь словно еще один панцирь, громко высморкался и прозвучало это как-то вызывающе. Кром сразу же развернулся к нему; его дико бесило то, что кто-то посмел не поверить ему.

— Сколь нам еще слушать твою болтовню? — однако наткнувшись на строгий взгляд своего дяди, он сразу же присмирел. У меня уже изжога от нее… Ты лучше бы узнал, почему владыка не дал нам испробовать на врагах эти чудные штуки, — головой гном кивнул на притороченный к своей спине огромный мешок с разобранным арбалетом. — Я же видел как они бьют. Со ста шагов бревно в обхвате насквозь прошибает. Да мы бы этих людишек…, — тут его взгляд упирается в съёжившегося возницу, которому явно не понравились эти слова. — Шаморцев бы пощипали, — медленно, словно нехотя, поправился он. — …

К разговору присоединились еще несколько гномов, обрадованные возможностью потрепать языком. Монотонная ходьба уже им надоела.

— И не говори, брат Горди, — с сожалением в голосе поддержал его гном с точно таким же мешком за плечами. — Мы бы им так дали, что у них только бы пятки сверкали, — его борода при этом воинственно загнулась вперед. — Куда им супротив нас! Вона от слабенького огонька, как тараканы забегали. А уж если бы мы наддали немного, то вообще… Слабаки, одно слово!

Присмиревший было Кром снова не выдержал.

— А я ведь так втемяшил одному в голову своим кулачищем…, — в ответ шедшие за ним гномы во главе с его дядей гулко захохотали. — …

Вид надувшегося от обиды Крома был так комичен, что к общему хохоту присоединился и возница.

— Ха-ха-ха! Он бы один их всех разогнал! — дядя с чувством хлопнул по плечу своего племянника. — Ха-ха-ха! Своими кулачищами… Ха-ха-ха! До самого бы Шамора бежали от моего племянника! — гномы уже ржали так, что продрогшие насквозь вороны, сидевшие на деревьях, с встревоженным карканьем срывались со своих мест и улетали. — Ха-ха-ха! А мы бы в это время сидели и пиво потягивали. Ха-ха-ха!

Вскоре привлеченные шумом к ним подтянулись и остальные члены отряда, которые, едва узнав в чем дело, то же начинали хохотать…

Но лишь одного из них веселье совсем не коснулось. Оно обошло его мимо, словно стремительный ручей выступающий камень. Этот гном, шедший самым последним, был чернее тучи и одним своим видом отбивал всякое желание говорить с ним.

— Болваны, олухи… Бог мой, какие же они олухи, — вряд ли бы кто понял это невнятное бормотание Колина. — Чему они радуются? Чему? Этим двум — трем десятка сгоревших бессмертных? Бараны! — он с трудом сдерживался, чтобы не заорать на продолжавших хохотать гномов и людей. — Это же никакая не победа. Мы всего лишь раззадорили их, как надоедливый комар кусает человека… Нет! — он внезапно остановился, пораженный одной мыслью. — Это же я и олух, и болван и баран! И все это в одном флаконе!

Колин вдруг пришла мысль о тщетности всех его усилий по спасению своего клана, своих новых близких в этом мире. Эта мысль, словно молоток со всей силы врезалась по его голове, заставляя его застонать. «… Это же все бесполезно! Это-все-бесполезно! Их же тысячи, тысячи воинов, чей хлеб это убийство. Их работа убивать. А что есть у нас? Полсотни, сотня или даже может быть полторы гномов, которые смогут тащить на себе больше центнера доспехов, щитов и секир. Чуть меньше женщин и подростков, способных натянуть тетиву арбалета и выстрелить в сторону врага. Еще гранаты, дымовухи, самодельный — это же все просто капля в море! Или метания крошечного насекомого против человека, который может одним хлопком ладони его пригвоздить к земле… Что мы сможем сделать против целого мира? Боже…».

Это было странное чувство, для возникновения которого, казалось бы, и не было никаких причин. Оно напоминало прозрение, разрушение плотной пелены, которая все это время непроницаемой стеной стояла перед его глазами. «Это я во всем виноват! Я! Я же все делал неправильно! Не-правильно! Герой, бля! Возомнил себя спасителем целого мира! — сейчас все свои прошлые поступки, все свои планы он видел в совершенно ином свете; ему совершенно отчетливо стали видны совершенные им ошибки, его ни на чем не основанная уверенность в своей правоте, нежелание прислушиваться к другим. — Какой же я баран!».

А услужливая память, словно нарочно, тут же начала подкидывать ему старые воспоминания, где он вел себя, как последний идиот. Эти образы, яркие и живые картинки, словно красочный калейдоскоп начали сменять друг друга, заставляя его их проживать заново… Вот он вываливает из холщового мешка несколько десятков блестяще матовых наконечников, топоров и с довольны видом смотрит на обалдевшего городского кузнеца, в руки которого словно с небес свалилось баснословное богатство. И тут же перед его глазами всплывает лицо торговца Батисты, с неземным восхищением в глазах перебиравшего черные брусочки металла.

— Боже… Что я делал? — бормотал Тимур, автоматически перебирая ногами по протоптанной перед ним дороге. — Надо было сидеть и слушать, сидеть и слушать. А лучше бы, залезть в какую-нибудь нору и лежать там не отсвечивая! Я же всех их поставил! Все! Весь клан!

Память же ни как не успокаивалась, вытаскивая из своих глубин все новые и новые картины. Чего только здесь не было… И десятки городских зевак, целыми днями толпящихся перед строящимся диковинным серым домом; и пронизанные священным страхом и восхищением лица гномов, не отрываясь смотрящих на пламя из его рта; и дергавшегося в дико испуге отльстерского солдата, пожелавшего посмотреть на легендарного чешуйчатого зверя.

— Это все из-за меня, — в отчаянии шептал он. — Из-за меня…

В какой-то момент все эти беспорядочно возникавшие в его голове кусочки прошлого стали превращаться в связанные друг с другом фрагменты одного целого, суть которого только сейчас стала доходить до Тимура. «Я… Я привлек к клану внимание. Если бы не мои безумные идеи, то о них бы никто и не вспомнил. Топоры так бы и жили в своем городе, как и сотни лет до моего прихода, — это понимание своей виновности во всех мыслимых и немыслимых бедах, которые обрушились на тех, кто стал ему дорог, все сильнее и сильнее наполняло его. — Что же я наделал…».

С каждым новым шагом валенки на его ногах становились все тяжелее и тяжелее, а их жесткий войлок все больше напоминал железные тиски.

«Это же именно я втянул их всех в войну! Я! Я! — дикое чувство вины из всех сил рвалось из него; ему хотелось кричать — до хрипа, до стона. — Сначала с Шамором, а теперь и со всем остальным подгорным народом. Боже мой… Я же их всех обрёк на гибель…, — в груди словно поселился маленький зверек, который медленно с урчанием глодал его внутренности; дышать становилось тяжелее, он начала задыхаться. — …».

— А-а-а-а, — еле слышный стон вырвался его рта, пересохшего словно пустыня. — А-а-а-а…, — сделав его несколько шагов, Колин остановился, не в силах сделать больше ни шага. — Стойте…

Ноги гнома подкосились, и он подрубленным деревом свалился на дорогу, продолжая тянуть руку в сторону своего нового дома.

— Стойте…, — шептал он, замечая, как небольшие темные фигурки мелькают между стволами деревьев. — Стойте…, — Тимур начал скрести слежавшийся снег утоптанной дороги пальцами, разрезая их до крови кусочками льда. — Как же красиво…, — он перевернулся на спину и не отрываясь смотрел на сверкающие заледеневшие ветки деревьев, накрывавшие дорогу подобно сказочному шатру. — Как дома… под новый год. Красиво… Но почему так жарко? Мне очень жарко…

Непослушными расцарапанными в кровь пальцами, он скинул с головы мохнатую шапку и начал расстегивать ворот своего мешковатого ватника, но что-то ему мешало.

— Держите его, держите, — кто-то шептал или кричал (он не мог этого понять) возле его уха. — Кром, тролья отрыжка, хватай его за руки!

Колина подхватили на руки и куда-то потащили. Потом осторожно положили на что-то мягкое и пахнущее травами.

— Вот же дурьи бошки, не уберегли главу-то, — а все это время тот же голос продолжал что-то надоедливо бубнить прямо у него под ухом. — Застудился, похоже, лежа на снегу. Эх, бараньи головы! А я тоже хорош…, — что-то обжигающе горячее коснулось его пальцев, и он почувствовал боль. — Племяш, снегом чуть пальцы его разотри. Вишь, совсем заледенели. Осторожнее, осторожнее.

Мерно покачиваясь, телега тронулась с места. С хрустом оббитые железом широкие колеса катились по твердой дороге, везя мечущегося в бреду главу клана.

— Не уберегли, олухи, не уберегли, — с горечью продолжал бормотать плечистый гном с окладистой головой, ни на шаг не отходя от мерно двигающейся телеги. — Такую кровь загубили…, — он почти шептал. — Королевскую кровь загубили… Эх…

Подобно самому Горди, окружив телегу почетным караулом, шли и остальные. Только сейчас уже не было слышно ни хохота, ни радостного гогота. И гномы и люди шли рядом, стараясь не смотреть друг другу в лица. Каждый из них прекрасно понимал, что эта за болезнь уложила главу клана подобно бездыханному мертвецу. Пылающее от иссушающего жара тело, глухие хрипы в груди, прерывистая и непонятная речь — все это предвестники Бледной лихорадки, страшной болезни, косившей гномов и людей в зимнее время года… Зимой, когда от трескучих морозов в лесу лопались деревья и рыба замерзала в реках, она приходила в хижины бедняков, каменные дома торговцев и купцов, поместья и дворцы знатных особ. Ей было все равно, кого забирать с собой. Будь ты одет в ветхое рубище нищего или нежнейший шелк дворянина, она забирал всех…

— Кром, костер давай! Живо! — Горди, наконец, очнулся и отпрянул от телеги. — Что встал, как остолоп?! Воды теплой надо. Поить его надо часто, а то иссохнет от жара…, — гном начал что-то вытаскивать из-за пазухи, ковыряясь под бородой. — Да и есть у меня снадобье одно… Может и довезем главу-то. Ну-ка, придержи ему голову.

У остановившейся телеги уже стоял Кром и бережно держал голову Колина.

— Сильный жар, тролчья отрыжка! — покачал головой Горди, прикладывая лопатообразную ладонь ко лбу главы клана. — Лицо просто огненное. Плохо дело, — темная жидкость из фляжки гнома стекала по подбородку Колина, мимо его рта. — Эх, косорукий, голову выше подними…Варево мое даже не принимает. Не дай Подгорные боги, отходит…

— Дядя, как же так? — в ужасе взгляд Крома метался по воспаленному лицу Колина, отмечая заострившиеся черты лица, черные круги под глазами и ввалившиеся глазницы. — Но… мастер же великий маг. Дядя, — оторопелый гном вцепился в руку Горди, словно утопающий за соломинку. — Я… мы все видели, как он выпускал пламя из своего рта и рукой касался расплавленного металла. Он же не может умереть!

Горди же на эту полную отчаяния тираду лишь грустно улыбнулся и понимающе покачал головой.

— Такое случается… Даже великие короли древности были смертны, а ведь им подчинялись стихии огня, земли, воды и воздуха, — гном вновь наклонился к лежавшему и стал осторожно вливать Колину в рот настой из своей фляжки. — Подожди-ка, вроде очнулся. Владыка очнулся.

Лежавший, действительно, пошевелился. Сначала дернулась его рука, словно пытавшаяся что-то ухватить, потом он начал что-то шептать.

— Они идут, идут… А где все? — Колин с широко раскрытыми красными глазами вцепился взглядом в склонившегося перед ним гнома. — Враг уже близко! Что вы стоите? — он пытался повернуть голову в сторону, но скованное болью тело его не слушалось. — Все на стены! Хватайте копья и секиры и быстрее на стены! — тело Колина еще раз дернулось, словно он пытался привстать. — Что это? Вы слышите? — глаза его бешено метались в глазницах. — Слышите? Это враги! Они уже близко! Они уже на стенах! Поднимите меня! Быстрее! Поднимите меня! Я должен быть там…, — вдруг он шепчет уже другое. — Торгрим где? Где он? Позовите его кто-нибудь… Скорее. Пусть вскрывает арсенал. Мы взорвем к черту эту гору! Что он там возится? Мы же с ним обо всем договорились. Быстрее! Прячьтесь! Все со стены! Уводите всех в дальние штольни…

Тимур снова и снова порывается встать, но удерживаемый крепкими руками все равно оставался на месте. Он еще что-то шептал, то и дело срываясь на хрип, пока окончательно не провалился в небытие.

Его болезненное беспамятство было настолько глубоким, что он практически ни чего не чувствовал… Не чувствовал, как его телега неслась по зимней дороге, как вполголоса причитал опечаленный возница, как по приезду на место его осторожно тащили Священный зал клана.

Первое пробуждение Тимура было недолгим и осталось совсем незамеченным остальными. Он словно на мгновение всплыл на поверхность озера, чтобы вдохнуть воздуха перед очередным длительным погружением под воду.

— … Почти пять суток прошло с тех пор, как глава впал в беспамятство. Проклятая лихорадка его пожирает, но хвала подгорным богам он держится, — чей-то знакомый хриплый голос с трудом пробивался через плотный, тяжелый ватный туман, заполнивший голову Колина. — Даже не знаю, сколько еще это будет продолжаться.

Тут голос говорившего прервался еле слышными рыданиями.

— Ну, полно тебе, дочка, — голос вновь появился. — Подгорные боги милостивы. Иди принеси еще отвару…, — с шуршанием ткани послышался звук отдалявшихся шагов. — Кажется ушла. Совсем девка голову потеряла… Проклятье, если не случится чуда, то и мы все потеряем свои головы! — говоривший был явно на взводе; голос его чуть дрожал от злости. — Мы не можем больше ждать, Кром. Сегодня утром передовой отряд шаморцев появился у старой развилки дороги. Извести старейшин клана, что я прошу провести совет сегодня же… Надеюсь у них хватит ума послушаться меня…

Хриплый голос еще что продолжал говорить, но Колин уже не разбирал его слова. Он снова погружался в это болезненное ватное болото, которое окутывало его непроницаемым покрывалом.

… Второе пробуждение Колина также прошло незамеченным. Судя по тусклому освещению и ощущаемой сырости, очнулся он вновь в Священном зале совета клана. Правда, на этот раз разбудившие его голоса были чем-то сильно раздражены, если не сказать больше.

— … Как ты смеешь так со мной говорить? Ты безродный червь, изгнанный из своего клана! И твое слово здесь ничего не значит! — первый, разгневанный голос, явно принадлежал Тимболу, отцу Амины; эти повелительные нотки в голосе недавнего главы клана Колин узнал даже в таком состоянии. — Ты здесь никто! — голос Тимбола, набирая силу, уже гремел на весь зал, эхо повторяясь в его закутках. — Совет старейшин дал мне власть мастера войны и… если ты не отдашь мне громовые камни, то я раздавлю тебя.

— Безродный, раздавлю… Мастер войны… Вижу, Тимбол, — в голосе второго наряду слышалось издевательство. — Ты уже похоронил владыку Колина. Не рано ли? Лихорадка ведь, кажется, спадает… Неужели, са метишь на место главы клана?

В это мгновение раздался звон разбиваемой посуды и чей-то удивительно знакомый женский голос с недоумение воскликнул:

— Отец, что мастер Торгрим такое говорит? Такого же не может быть… Отец, почему ты молчишь? — в отчаянии вскрикнула Амина. — Скажи, что это не правда!

Торгрим же ни как не мог успокоиться, продолжая «подливать масла в огонь».

— Расскажи ей Тимбол, все расскажи… И про то, как ты шептался со старейшиной Дарином. Мол, глава клана еще слишком юн и неопытен, а в такое время во главе клана должен встать настоящий вождь, который сможет спасти клан, Торгрим говорил и говорил, выдавая то, что долгое время скрывалось. — Расскажи и про то, как послал гонцов в ставку шаморцев, чтобы договориться о клане за спиной владыки Колина… И что они тебе ответили? Дай я угадаю. На нужно встать на колени и целовать руки победителей, в надежде, что они смилостивятся и позволят нам пожить еще немного… Владыка Колин никогда бы на такое не пошел.

Снова услышав свое имя, Тимур в очередной раз попытался пошевелить руками. Однако, слабость свинцовыми оковами держала их, не давая ни шанса позвать на помощь.

— …, — Тимбол приглушенно прикрикнул на дочь, которая все еще пыталась добиться от него ответа, и продолжил громче. — Да, доча, все это правда. Безродный не солгал. Только он не понял для чего это я это все делал… За всей этой поганой мишурой, Торгрим не разглядел главного — судьбы клана Черного топора. Вы же все слепцы! Ты, ты, они! Вы же не видите, что этот мальчишка своими безумными идеями погубить весь клан! Он за бесценок раздает черное железо, помогает этому чертовому Ольстеру и… занимается проклятой магией.

Голос Тимбола зазвучал чуть тише. Чувствовалось, что он совершенно искренне верил в то, о чем говорил.

— И почему он меня не слушал? Я же говорил ему, все время говорил, — это был какой-то надрыв и отчаяние; он понимал, что многого из этого уже не исправить. — Пока еще была такая возможность, надо было бросать короля Роланда и идти на поклон к командующему Сульдэ. Я о нем много слышал. Этот старый лис наверняка бы нас выслушал. У нас же есть, что ему предложить — оружие из черного металла, боевые стрелометы, настоящие доспехи. Мы бы стали его курочкой, несущей золотые яйца. И тогда бы хранители не посмели бы и гавкнуть в нашу сторону, а на троне подгорных владык сидел бы не этот безумец, Кровольд, а носитель древней королевской крови, Колин…, — из его голоса уже окончательно исчезла злость и осталась лишь усталость. — А что теперь? Торгрим, что? Смотрю, и ты тоже молчишь. Тогда я тебе помогу… Против клана Черного топора ополчилось пол мира — могущественный Шамор и большая часть кланов наших собратьев. А теперь поднимись на одну из крепостных башен и увидишь еще кое-что… Перед городом клана стоит почти тысячная шаморская армия. Еще там есть гномы. За последние два дня они уже пытались взобраться на стены, а значит, не отступятся и дальше. Хвала Подгорным богам наши стены высоки, а потери не так велики. Но я бы не обольщался… Я своими собственными глазами видел, как они копошатся около леса. Ставлю свою голубую секиру против твоего молота, что они строят крытую повозку с тараном. И если это так, то наши ворота продержаться лишь сутки, может двое… А потом, мы как крысы спрячемся в подземном городе, откуда нас станут выкуривать.

Тимур все это прекрасно слышал, но проклятая лихорадка совсем лишила его сил. Тело же превратилось кованный железный панцирь.

— Про врага у наши ворот я знаю не хуже тебя Тимбол. И поверь мне, это тоже разрывает мне сердце, но… Колин был и остается нашим владыкой, — бывший изгой, которого вместе с сыном Тимур спас от смерти и принял в свой клан, помнил это и даже не помышлял о предательстве. — Тимбол, я не должен отдавать тебе громовые камни и кое-что другое, но… похоже у меня не остается другого выхода. Пошли на стену, надо все обдумать еще раз.

Их голоса стали отдаляться и затихать, а Тимур вновь затих. В Священном зале совета вновь все стало таким же, как и было до этого… И тусклый свет светильников, и еле ощущаемый ветер сквозняка, и бледная с темными кругами под глазами Амина, склонившаяся на неподвижным телом. С неизменной тряпкой в руках он бережно стирала испарину с лица Колина, даже не помышляя, что стирает и слезы.

… Очнувшись в очередной раз, Тимур несколько минут просто лежал, даже не пробуя пошевелиться. Он наслаждался отсутствием боли. Ушел и жар, что забирал его силы все это время.

— Эй! — крикнуть у него не получилось; скорее это был шепот, с трудом пробившийся из иссохшего до состояния песка горла. — Кто-нибудь здесь есть? Амина? — она точно должна быть где-то рядом; каждый раз, когда он выныривал из-за забытья, он всякий раз чувствовал ее присутствие. — Амина?

Ответом была лишь тишина. Раздавался лишь треск нескольких горевших свечей, едва разгонявших темноту зала. Почему-то совсем не горели светильники.

— Черт их всех побери, — забормотал Тимур, с трудом сгибаясь и садясь на свое ложе; тело отозвалось мучительной слабостью и еле слышны хрустом. — Бросили что ли… О, спасибо, хоть воды оставили, — увидев рядом стоявший кувшин, он тут же приложился к нему. — Хорошо, боже, как хорошо… А теперь посмотрим, куда-то все попрятались…

Однако с трудом сделав несколько шагов в направлении выхода из Священного зала совета, Тимур застонал. Он вдруг вспомнил обрывки чьих-то разговоров, что слышал, когда приходил в сознание.

— Это что мне привиделось что ли? Неужели я столько дней был в отключке? Да, нет. Не может быть… Ну день, может быть два, — убеждал он сам себя, медленно шагая дальше. — Все должно быть в порядке. Этим ублюдкам сюда было еще шагать и шагать. Если верхами тут больше суток скакать, а уж в такой мороз, да еще без жратвы и теплых шмоток им неделю нужно было идти… Черт, ослабел-то я как…

В этот момент ему и в голову не могло прийти, что как раз его слабость и могла бы опровергнуть все его рассуждения.

— А вот кто-то шумит, — около первого перехода между подземными уровнями, парень, наконец-то, что-то услышал. — Кто-то идет. Нет, идут и похоже много… А почему вниз-то? Это же тоннель в дальние штольни, а там одни грибницы и подземное озеро.

Шум десятков шагов быстро нарастал. Под землей, в замкнутом пространстве тоннеля, все слышалось иначе, чем на поверхности. Здесь два — три идущих гнома своей шаркающей походкой могли создать впечатление и сотни живых существ.

— Мамочка, я боюсь, — донеслось из-за поворота до Тимура; плакала какая-то кроха. — Там темно и страшно. Почему мы туда идем?

— Уйми ее, Кайла! — кто-то грубо прервал ребенка. — Нам сейчас только этого не хватало. Вон, того и гляди и остальные примутся гундосить.

Тимура, почти оказавшегося у поворота, охватили страшные подозрения. Однако он не успел ничего толком подумать, как прямо на него буквально выскочила какая-то полная гнома с большой корзинкой в одно руке и светильников в другой. Сразу же за ней, вцепившись, как клещ в ее юбку, держалась маленькая девочка в темном чепчике.

— Ой! Кто это тут?! — растерянно вскрикнула гнома, едва тусклый пучок света попал на Тимура. — А-а-а-а! — вдруг завопила она, начав пятиться назад. — Ледяной владыка! А-а-а-а! — она бросает из своих рук и корзинку и светильник. — Ледяной владыка восстал из камня!

Едва не оглохший от этого визга Тимур тут же остановился. «Чего она орет? Какой еще к черту Ледяной владыка? — промелькнуло у него в голове. — И визжит ведь как резанная… Вот же черт, опять ничего не видно, — упавший светильник почти погас. — Вот же дура!». Он наклонился за медной лампой с крошечным огоньком на фитиле и с удивлением хмыкнул.

— Вот же дерьмо, — вырвалось у него, когда он увидел свои руки. — В чем это я? Меня чего всего что ли измазали?

При свете разгоревшейся лампы Тимур внимательно оглядел себя. Все его тело — руки, ноги, открытая часть груди, бородка и похоже лицо (пальцем он провел по лбу и на нем осталась белая полоска) — было пепельно-серого цвета.

— Вот же черти, уже закапывать что ли собрались, — ему сразу вспомнился один из старых гномьих ритуалом, во время которого безнадежно больного густо обмазывали особым серой мазью из горных смол. — Ну и молодцы, — с горечью рассеялся он. — Быстро они меня в трупы определили… А эта, мать ее, еще и за давно сгинувшего Ледяного владыку гномов приняла. Ха-ха-ха. А что, рожа-то у меня сейчас наверное очень похожая на этого древнего отморозка. Решила поди, что я после двух сотен лет в усыпальнице изголодался и пришел по ее душу. Ха-ха-ха! Не могу, больше. Ха-ха-ха!

Отсмеявшись, он высоко над собой поднял светильник (чтобы его было видно хорошо, а то, не дай бог, испуганные гномы шарахнут чем-нибудь) и шагнул за угол тоннеля, где его вновь скрутило от смеха…

— Вот же черт! Ха-ха-ха! — в паре метров от него с испуганными лицами застыло несколько десятков женщин, напяливших на себя старинные боевые шлемы и вытянувших в его сторону кучу острых предметов — от кухонных ножей до разделочных тесаков. — Ха-ха-ха! Воины, черт побери! Ха-ха-ха-ха! Одни бабы! Ха-ха-ха-ха! — он ни как не мог остановиться, а его смех уже напоминал больше что-то болезненное. — Так и зарежут ведь своего главу! Ха-ха-ха-ха!

Вдруг на него налетело что-то мягкое, теплое и пахнущее травами. Амина, а никто другой и не мог так благоухать, сначала крепко его облапила и зацеловала, а потом начало что-то бормотать и всхлипывать.

— Успокойся, успокойся, — рыдающий ураган становился все сильнее и сильнее. — Вон он я, тут, перед тобой. Смотри, я целый и невредимый, — девушка вцепилась в него как клещ. — Я выздоровел, хотя кто-то сейчас меня может задушить…

Успокоить ее удалось с трудом. Амина все никак не могла поверить, что ледяная лихорадка отступила от своей добычи. Она то касалась его лба, то взъерошивала волосы, заглядывала ему в глаза.

— Все нормально со мной, все нормально, — продолжал повторять Тимур одно и то же, хотя ему адски хотелось узнать, что происходит в клане. — Амина, успокойся! Успокойся. Возьми себя в руки… и скажи мне, что тут у вас происходит? Слышишь меня? Куда вы все идете? И где остальные? Где Торгрим, Кром? Почему здесь никого нет? Куда за эти пару дней все могли разбежаться? Да, не плачь ты! Не плачь!

Наконец, она всхлипывания стали реже и гнома начала рассказывать.

— Не пару дней, Колин. Совсем не пару, — рассказ ее все равно время от времени прерывался всхлипами. — Ты почти две седмицы лежал без движения. Совсем как мертвый. Мы тебя и мазями натирали, и отварами отпаивали. Да, все было без толку…, — Амина снова начала рыдать, отчего рассказывать продолжила чуть позже. — А пятого дня эти… вышли из леса. Шаморские легионеры и гномы, Колин. Их было очень много. Я сильно тогда испугалась…

Тимур слушал ее и с трудом верил в ее рассказ. Это все напоминало игру в покер двух людей. Первый при этом тщательно просчитывает варианты игры, кропотливо пытается собрать выигрышную комбинацию. Второй же, не утруждая себя соблюдением правил, берет табуретку и со всей силы лупить первого по голове… Вот и вся игра! «Охренеть! Две недели валялся, как мертвец! Вот это я дал дрозда…, — мысли в его голове носились как безумные, с трудом поспевая за испытываемыми им эмоциями. — Значит, шаморцы уже под стенами… Стены-то вроде крепкие, народу должно хватить, чтобы отсидеться. Если конечно, не свалять дурака… Черт, а какого хрена тогда женщины и дети бегут?».

Мимо него не прекращающим потоком шли гномы — старики и старухи, женщины с детьми, державшие в руках разные корзинки, мешочки, связки сушеного мяса и какой-то пахучей травки. Всякий раз, проходя мимо, они с опаской оглядывали его выбеленную фигуру и старались быстрее прошмыгнуть.

— … А второго дня они первый раз полезли на стены… Ой, как же, Колин, было мне было страшно! С самого утра они костров у рощи поразжигали, а потом пошли к воротам… Идут, а сами в это время молчат. Лишь в щиты мечами стучат. Бах! Бах! Бах! — Амина с испуганным выражением лица пыталась воспроизвести ритмичный грохочущий звук, с которым легионеры шли на приступ надвратных башен. — Бах! Бах! Бах!

Ее путанный и эмоциональный рассказ тем не менее многое прояснял. «Все, амба, похоже… Доигрался! — присвистнул Тимур про себя, проникаясь размером нарисовавшихся неприятностей. — Значит, бессмертные с первого раза чуть не прорвались через укрепления… Неслабая у них подготовка. Тут ров с кольями, каменные стены с десяток метров в высоту, баллисты, крепостные самострелы и арбалеты… А им все это получается по хрену?!». До этого момента, он был глубоко уверен, что обо все это шаморцы разобьют свои зубы и в первом же бою останутся под стенами крепости. «… Хотя Амина могла и ошибаться. Ее же на стене не было…, — тут он ухватился за спасительную соломинку, что все не так плохо, как он нарисовал себе. — Сочно нужен кто-то другой! Черт, где Тимбол или Кром? Надо рвать когти на стену, пока не стало поздно… И гранат надо с собой взять. Сейчас-то их чего жалеть?! Да, к черту, все из арсенала тащить надо!».

Вырвавшись из рук Амины и отправив ее на помощь остальным женщинам, Колин рванул (ну как рванул, поковылял из-за своей слабости) в сторону арсенала. Под таким громким названием значилась одна из запретных для большей части клана пещер, где он вместе с Торгримом хранил все взрывающееся, горючее и отравляющее оружие. Именно там был его запас на черный день, который, по всей видимости, настал еще пару дней назад.

— Черт, тяжело-то как, — через пару десятков метров ковыляющего бега, Тимур перешел на шаг. — Так и сдохнуть не долго, — бормотал он, чувствуя как горят его легкие. — Через… свинарник надо. Срежу так хоть немного.

Свернув влево, он попал к началу целой анфилады старых залов, приспособленных кланов для выращивания свиней.

— А запашок-то, ядреный! Аж в горле першит, — шептал Колин, быстро проходя мимо загонов со свиньями. — Никого здесь… Похоже все наверху, на стене… А эти, спятили что ли? Неужто жрать так хотят…

Свинья, действительно, вели себя очень странно. Здоровенные хряки-производители, запертые отдельно, просто бесновались. Туши под несколько центнеров раз за разом бросались на закрытые двери, пытаясь мощными клыками разодрать дерево. Свиноматки с детенышами истошно визжали по своим углам, словно подогревали боевой настрой первых…

— Ух, вырвался, — Колин, наконец-то, увидел впереди полуоткрытые створки ворот в ответвлении одного из боковых тоннелей. — Открытые…, — при нем арсенал был всегда заперт; он не раз говорил об этом Торгриму, помня старый случай с взрывом. — Опа-на, а это что за хрен меня грабит? — толкая ворота спиной, в тоннель выбирался здоровенный гном с плетеной корзиной в руках. — Стоять, гад! — заорал он, что было духу; верно сказывались все эти последние пережитые события. — А ну положь на место, что взял!

Бедный гном от этого окрика аж осел на задницу вместе со своей корзиной, из которой словно шары для боулинга выкатились несколько металлических бомб-гранат.

— А-а! Ледяной влады…, — это было надо видеть: лицо Крома в какие-то мгновения сменило несколько гримас — жутко разгневанное на испуганное и потом на обрадовано-расслабленное. — Ма-а-астер… Мастер, это ты! — и снова ребра Колина прошли испытания на прочность; радостно заревев, здоровяк бросился обнимать главу клана. — Мастер! Мастер живой! Лихорадка отступила! — металлические шары, попадая ему под ноги, с грохотом разлетались по сторонам; от зрелища катящихся шаром с взрывоопасной начинкой у Тимура чуть приступ не случился. — Мастер!

Вдруг объятия ослабли. Гном, тяжело вздохнув, сделал шаг назад и с обидой в голосе произнес:

— Что же так долго, мастер? Я же знал, что ты не умрешь от ледяной лихорадки. Магу ведь она нипочем, — с упреком он смотрел на главу клана; казалось, Кром обвинял его во всех несчастьях, которые свалились на клан в последнее время. — Почему ты лежал так долго?! Бессметные чуть не прорвались через ворота. Еле сдержали их… Тальгара вон зарубили прямо на башне…, — вдруг что-то в его лице меняется; морщины на лбу исчезают, а губы медленно растягиваются в улыбке. — Я… же понял мастер. Я понял! — уже громче проговорил он. — Ты же набирался сил. Точно! Матушка Шаша же рассказывала, как древние владыки подгорного трона также долго-долго лежали без движения. И все думали, что они больше никогда не встанут… Ха-ха-ха! А они вдруг вставали и становились еще сильнее, чем раньше.

Тимур, слушая весь этот бред, непроизвольно улыбнулся. «Боже, какая же каша у него в голове… и похоже у всех остальных, — и он, к своему собственному удивлению, утвердительно качнул головой. — А я, самый настоящий недоумок, чуть не угробил их всех своими безумными идеями, — парень смотрел на что-то восторженно говорящего Крома и продолжал грустно улыбаться. — А сейчас значит пришло время за все это заплатить…».

— Хватит, Кром, — Тимур дернул головой, словно прощался с чем-то постыдным в своей жизни. — Хватит… Собирай гранаты! А я в арсенал, кое-какую отраву заберу. Подпорчу этим уродам воздух, — бормотал он, забегая в пещеру и высматривая глазами кувшины с известью и серой. — Хорошо, эти берем, — с десяток полукилограммовых кувшинчиков быстро перекочевали в его сумку. — А где с перцем? Были же где-то… Слабенькая конечно штука, но на безрыбье и рак рыба, — наконец, и гранаты с перцем нашлись; он вспомнил, что после не очень яркого испытания, сам же и их запрятал их в самый дальний угол. — Однозначно надо брать…

И уже при выходе он случайно зацепился взглядом за что-то небольшое и серое, мелькнувшее возле одного из деревянных ящиков. Присмотревшись, Тимур заметил с десяток крупных крыс, деловито, не обращая ни на кого внимания, выбегавших из арсенала.

— А, мастер, эти…, — вновь нагруженный здоровенной корзинкой Кром, лишь устало кивнул головой в сторону крыс. — С самого утра эти распроклятущие твари бегут… Носятся, как угорелые. Демон с ними, мастер! Спешить нам надо, — договаривал он уже, исчезая в воротах арсенала. — Как бы нового штурма не было.

Тимур молча кивнул и поспешил за ним, пытаясь выбросить из своей головы это странное поведение крыс…, а до них свиней…

5

Отступление 10

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Рудознатцев.

Юный Лаки, гном из семьи рудознатцев, осторожно пополз по извилистому каменному ходу, по которому гулял свежий морозный ветер с поверхности.

— Только бы мастер не заметил… Только бы мастер не заметил, — еле слышно шептал он посиневшими от холода губами. — Проклятый, все равно заметит. Сечь, поди, опять будет, да и похлебки снова лишит… И кто меня дернул только на сбежать с занятия? У-у-у-у…, — завыл он, подражая воющему в тоннеле ветру. — Как же тут холодно…

Его спина только-только зажила с прошлой выходки, когда он впервые прогулял занятия мастера Рушти ради катания на ледянках снаружи. Это сварливый и вечно всем недовольный гном жутко не любил таких прогульщиков.

— Неучи, бездари, — мерзким низким голоском забормотал мальчишка, очень похоже передразнивая мастера Рушти. — Знание руд — это первейшая ваша забота и обязанность. И нет ничего важнее этого, — тут он очень живо представил себе этого злого старикашку в вечно пыльном и изодранном кожаном переднике. — Вот же…, — ругнуться ему не удалось, так как до его ушей донесся какой-то звук. — …

Лаки весь превратился в одно большое ухо и, стараясь не производить лишних движений, пополз вперед. Через несколько метров он дополз до расщелины, которая пересекала его тоннель и уходила вниз, откуда и доносился этот настороживший его звук.

— Давно, очень давно, дружище, тебя не видели у нас, — Лаки узнал голос мастера Рушти; к удивлению мальчишки в его голосе даже намека не было на его вечное брюзжание и ругань, наоборот, весь он лучился добродушием и радостью. — Совсем нас забыл. Смотрю, не постарел совсем, только крепче стал… Правда, запахом костра весь пропах, да и потом от тебя разит. Ха-ха-ха… На-ка, уговори для начала кружечку нашего пива. Ну?

Юный гном, чуть не вспотевший от любопытства, змеей влез в эту расщелину и медленно пополз вниз. Ему до ужаса хотелось поглядеть на того, с кем их мастер разговаривает, не брызгая слюной и не выкрикивая ругательства и оскорбления.

— Знатное пиво, Рушти, — после негромкого бульканья отозвался и гость хриплым грудным голосом. — У вас всегда было хорошее пиво. Не то что…, — тут он что-то еле слышно пробурчал и уже громче продолжил. — Да и сам вроде крепок еще. Все поди новых рудознатцев учишь. Вбиваешь им в юные головы секреты клана? Да?

Сопя от напряжения, Лаки все же смог проползти по расщелине почти до самого ее конца, откуда открывался хороший вид на небольшую комнатку. Здесь был круглый каменный стол, две широкие лавки напротив друг друга и двое друзей, на них сидящих. А все это освещалось одним медным светильником, который то и дело начинал коптить.

— … Да, старый друг, учу. Вбиваю, да все похоже без толку, — мастер Рушти чуть пригубил пива из здоровенной глиняной кружки. — Не в почете сейчас рудознатцы. Никому нет дела до тех, кто может слышать камень и видеть, как идет рудная жила…, — в его голосе Лаки услышал такую боль, что и ему стало как-то нехорошо. — Это как же так могло случиться… Помнишь, в наше время, кто такие были рудознатцы? А? Вижу, помнишь… Это были первые в любом клане. Только такие, как мы могли видеть, где залегает руда. За каждым столом нас ждало почетное место и первая доля пива и жареного мяса. На любом праздновании сначала звали нас… А что сейчас? Забыли все о рудознатцах! Воинов им подавай! Чтобы секирой махать могли, да строй, как раньше, держать умели. Вот, что теперь надо, — гость мастера Рушти понимающе что-то буркнул и то же приложился к пиву. — Вот уж не думал, что я доживу до таких времен…Эх.

Пока мастер Рушти изливал свое горе и вспоминал о старых временах, Лаки начал рассматривать его гостя. Внешне тот особо ничем не выделялся. Бородат, смугл. Лицо сильно обветренное, четы рубленные, словно он их сам и вырубил из камня. Единственное, что на нем выглядело странным и не похожим ни на что виденное юным гномом до этого, было его одеждой! На гноме было необычное мешковатое, какое-то пухлое одеяние из мешковины, отчего тот казался большим и полным. Ноги его были обуты в какие-то массивные то ли сапоги, то ли матерчатые торбаза. Однако еще больше Лаки заинтересовал его дорожный мешок. Такого мальчишка еще ни у кого не видел. Весь он был какой-то справный, аккуратные, в ярко начищенных бронзовых заклепках, с разными карманами, перевитый кучей ремешков.

— … Значит, дружище и у вас, владыка Кровольд воинов набирает. Странно, братец. Сколько помню, клан Рудознатцев никогда не посылал своих в воины, — в недоумении покачал головой гость, сверля глазами мастера Рушти. — Сколько, говоришь, воинов отослали? Почти сотню и еще восемь десятков собираете. Так у вас, почитай, и останутся-то одни бабы и малышня.

Продолжая сокрушаться, гость залез в свой дорожный мешок и вытащил оттуда что-то длинное, узкое. И едва он положил это на стол рядом с кружками пива, как по комнатушке поплыл удивительный пряный аромат, от которого сами собой наворачивались слюни во рту.

— Вот, дружище, попробуй мой гостинец. С дальних мест это мясо такое, — небольшим ножичком он отрезал пару кусочков от колбасы. — И, говоришь, против кого владыка Кровольд войско такое собирает? Ведь немереная силища-то. Со времен Великой войны никто не созывал Железную стену.

Мастер Рушти же с круглыми от удивления глазами смаковал гостинец. Хитрое сочетание неизвестных здесь специй, вяленого мяса и разных усиливающих вкус трав ударили ему в голову не хуже крепкого пива. Поэтому дождаться от него ответа гостю удалось не сразу.

— Я, правда, не слишком в это во все лезу. Но многое у нас, дружище, говорят, — вдруг, как-то пришибленно и глухо, заговорил мастер Рушти. — Одни болтают языком о том, что владыка Кровольд хочет возвратить Подгорному народу его древние земли. Другие говорят о каких-то отступниках, что отвергли Подгорных богов… А есть и те, кто рассказывают о…, — тут гном зачем-то бросил быстрый взгляд на и без того крепко затворенную дверь. — Хранителях… Мол это они власти хотят… А я не знаю чему верить, брат. Знаю лишь то, что добром это все не кончиться…

Гость вновь покачал головой, словно поддерживая своего друга.

— В пути, братец, я тоже много чего слышал, — на лице гостя появилась маска таинственности. — Вот, думаю, и моему старому другу это может быть интересно послушать… Есть на севере один клан, про который сейчас много чего разного и нехорошего болтают… Клан Черного топора…

Притихший Лаки уже давно чуть ли не висел из расщелины, пытаясь ничего не пропустить из рассказа. Он прямо кожей чувствовал, что сейчас услышит что-то такое, что изменит всю его жизнь.

— Был я там не так давно. И видел и слышал там такое, что многим здесь и не снилось, — рука гостя вновь нырнула в дорожный мешок — рюкзак и вернулась назад с небольшой коробочкой, из которой высыпалось на каменный стол совсем немного серого комковатого порошка. — Видел я там большой город, частью окруженный мощными стенами из огромных и одинаковых каменных блоков. Охраняют его диковинные механизмы, который могут метать на сотню шагов тяжелые камни и бревна. Живут в этом городе и гномы и люди, никому из которых нет притеснения. Живут они дружно, едят и пьют досыта. И ни зимой, ни летом не знают голода. Всякого там принимают. Будь ты знатный или бедняк, гном или человек. И даже изгнанный из клана может прийти к ним и попроситься в клан…

Мастера Рушти было нелегко чем-то удивить. Уж такой недоверчивый склад ума у него был. Однако, рассказ своего старого друга, которому он доверял, как себе, заставил его притихнуть.

— Помнишь, братец, своего друга…, — мастер Рушти почему-то напрягся, — Когда-то мастера рудознатца Торгрима, который как никто другой мог ладить с камнем? Вижу не забыл ты, как изгнали его из вашего клана, как вместе с крохой-сыном выкинули на улицу…, — Рушти наклонил голову, чтобы выступившая влага в его глазах был не заметна. — Торгрим вместе с сыном сейчас в клане Черного топора. Знатным мастером он там стал. Глава клана его ценит и доверяет… А знаешь, братец, что про главу клана там рассказывают? — гость выдержал небольшую паузу. — Про Колина сына Борта? Говорят, что в жилах его течет кровь одного из владык Подгорного престола и именно он, а не Кровольд, должен сидеть на троне Подгорных владык. Еще я слышал, что главе клана благоволят Подгорные боги…, — в глазах мастера Рушти впервые зажглись недоверчивые огоньки. — Наделившие его магическими способностями. Может это все болтовня за кружкой пива, а может и нет.

Рассказчик с ухмылкой опрокидывает светильник на стол, поверхность которого, вдруг с сильным хлопком и дымом вспыхивает ярким светом. От неожиданности мастер Рушти слетел с лавки, опрокинувшись на спину. Тут же рядом с ним чуть ли не с потолка свалился и юный гном, которого ослепил яркий свет.

Отступление 11.

Провинция Валидия Городок Турия. Около 20 лиг от столицы Ольстера. Тыловой лагерь атакующей орды Шамора.

Один из стражей на северных воротах Турии, коренастый с длинными словно у обезьяны руками, уныло провожал взглядом многочисленные повозки, телеги, отряды пеших, непрерывным поток движущихся в сторону столицы Ольстера. «Через пару лиг они уже будут под городом… А после штурма — молодые девки, вино, — бормотал он про себя, чуть не приплясывая на месте от пронизывающего ветра. — Благие, что же мне так не везет? Как стоять у ворот в каком-то занюханном городке, так сразу же наша турия! А если купчину какого потрошить нужно, так посылают легионеров этого борова Ворха… Вот уж кому постоянно везет. Вчера они вона трактир в центре городка по бревнышку чуть не разобрали. Говорят, вина там море было, — тут его аж скривило при мысли о нежном сладковатом вкусе терпкого вина. — Ну почему нам так не везет?».

— Прётся кто-то что ли…, — вдруг с надеждой пробормотал легионер, начиная всматриваться в кружащуюся на дороге снежную поземку. — Благие, неужели это…, — он с силой растер лицо, не веря своим глазам. — Это что бочки?

Видно, Боги все-таки услышали его мольбы. По дороге, прижимаясь к самому ее краю и непрестанно пропуская идущей ей навстречу отряды легионеров, катилось несколько повозок с большими деревянными бочонками.

— Сотта, — тут же заорал он, зовя своего вечно где-то болтающегося напарника по смене. — Сотта, задери тебя демоны, где ты там шляешься? Смотри-ка, какой жирный карась к нам плывет в руки!? Да, быстрее ты, а то спугнешь удачу…

Из-за караулки, небольшого каменного пристроя с внутренней стороны ворот, с недовольной миной на лице вылез полный легионер. В руках его были зажаты остатки курицы, в которую он с чавканьем продолжал вгрызаться.

— Ну? — буркнул он, даже не глядя на дорогу. — Чего орешь? Едет кто что ли? О! — он все-таки отрывается от курицы и начинает всматриваться в приближающиеся повозки. — Не может быть…

Флегматичные коротконогие быки, непрестанно понукаемые закутанным в какое-то тряпье возницей, тем временем преодолели оставшиеся десятки метров до ворот города, где и встали как вкопанные. На их пути, надувшись от предвкушения предстоявшей попойки, стояли оба легионера.

— Кто такой? Отвечай?! Чего молчишь? — наперебой начали выкрикивать стражи ворот, делая грозные лица. — Что везешь? Показывай! С рожи-то тряпку убери! А то может разбойник какой…

Возница после некоторого колебания стянул повязку, из под которой показалось чумазое, слегка закрытое потными прядями волос, лицо.

— Ну и рожа, — тут же заржал первый легионер, подходя к повозке ближе. — Ха-ха, да и несет от тебя… Кто таков?

— Я, Алим, славные воины, — униженно согнулся мужичок; правда, поклон вышел у него какой-то неуклюжий, ненастоящий. — Мой хозяин, милостивый лэр Самориан, да хранят Благие его своими милостями, прослышал про славное воинство Шамора, что пришло освободить нашу землю от проклятого изверга Роланда.

Щупавшие дубовые бочку, легионеры важно кивали довольными лицами. Что тут говорить? Для них все складывалось как нельзя лучше. Вино само плывет к ним в руки.

— Лэр Самориан владеет обширными землями с виноградниками, — возница, продолжая неуклюже сгибаться перед важно сопящими стражниками. — В этих бочках его лучшее вино, сделанное из винограда с южных склонов Клэра в его поместье. Оно янтарного цвета, душистое. Мой хозяин посылает его славным легионера великого Шамора, чтобы они могли согреться в эти холодные ночи и насладиться вкусом его чудесного в…

Тут Сотта не выдержал. Все эти цветастые речи, которыми разразился чумазый возница, так раззадорили его, что он с нетерпением оттолкнул мужичка и заскреб вытащенным кинжалом по дубовым доскам.

— Не надо, прошу вас, не надо, — возница, вдруг своими грязными лохмотьями, словно клещ вцепился в ноги стражника. — Это вино уже ждут в обозе. Хозяин же договорился с самим…, — кинжал в руке Сотты замер; уж больно нехорошо прозвучала фраза про «самого». — Славные воины, вот возьмите…

На вытянутой руке возницы, так и продолжавшего стоять на коленях и обнимать ноги легионера, словно по волшебству появилась небольшая серебряная монетка.

— И выпейте за здоровье моего славно хозяина лэра Самориана вина в таверне, — с вытянутой руки монета исчезла в мгновение ока; Сотта в совершенстве владел этой «магией». — Только не трогайте это вино. Хозяин сдерет с меня кожу, если я не доставлю все в целости и сохранности. В обозе славного легиона меня ждали еще вчера. Да эти проклятые быки…

Стоявшие в раздумьях, легионеры, наконец, решились. Кража вина, предназначенного для руководства, могла стоить им не только места в легионе, но и головы. Да и в руках у них была целая серебрушка, на которую можно было в усмерть упиться пивом или дешевым яблочным вином. Словно читавший все эти мысли, возница еще ниже опустил голову, чтобы стража не заметила его ухмылки.

— Ладно, демон с тобой! — махнул рукой один из легионеров. — Проезжай.

Возница, продолжая униженно кланяться, взобрался на козлы и стегнул плетью спины быков…

А стража осталась на месте, провожая повозки взглядом и думая лишь о чудесном игристом вине в огромных бочках. И лишь где-то там, на самых задворках, у них еле — еле ворочалось несколько мыслей об этом странном вознице, у которого в кошеле запросто завалялась целая серебрушка и была заправская кавалерийская выправка…

Столица. Внешний круг крепостных стен. Королевство Ольстер Около трехсот лиг к югу от Гордума

Раннее утро. Солнце, с трудом карабкающееся над горизонтом, светило, но совсем не грело. Старый город, прикрывающий собой сердце столицы — резиденцию короля, бурлил словно кипящее на костре варево. По его кривым тесным улочкам, где с трудом могли разъехаться две повозки, в направлении крепостных стен непрерывным потоком шли люди — вооруженные дедовскими пиками и топорами горожане, охотники с небольшими луками, отряды городской стражи и королевских гвардейцев. Туда же катились скрипучие телеги, повозки, нагруженные мешками с провизией, скрученными кипами стрел и дротиков, а то и просто вырванными из мостовой или стен домов каменными валунами.

Пропуская несколько десятков крестьян — жителей предместий и пару запоздалых купцов с куцым караваном повозок начали закрываться главные ворота города. Высокие деревянные створки, укрепленные толстыми железными пластинами, медленно соединились, а сверху на упоры, с грохотом опустилась здоровенная четырехметровая задвижка.

— А ну бегом в Воронье гнездо (резиденция короля), — свесившись с перил, с надвратной башни заорал десятник. — Доложишь, что главные ворота закрыты, — один из городских стражников, что опускал задвижку, уже сделал коня. — Что ты телишься?!

Проводив недовольным взглядом рванувшего гонца, десятник с ворчанием подошел к выступавшим каменным зубцам стены и стал вглядываться в прилегающие окрестности.

— Ублюдки… Добрались все-таки, — задумавшись, он не заметил, как к нему подошел королевский гвардеец — высокий мужчина в черных доспехах. — Стража, думаешь, устоим?

Там внизу, в нескольких лигах от крепости, разворачивалось шаморское войско. На промерзшей серо-черной пашне турии выстраивались в несколько крупных отрядов. Крошечные, похожие на лесных мурашей, легионеры, над которыми колыхались темные стяги, стягивались в плотные коробки.

— Поглядим…, — не оборачиваясь, буркнул десятник. — Хотя… если сразу по всей стене двинут, то мало нам не покажется, — он кивнул в сторону северной башни города, на которой почти никого не было. — Бессмертные умеют брать крепости. Все! — вдруг с ожесточением выдохнул воздух через сжатые зубы десятник, застыв у стены. — Началось.

Один из отрядов, численностью в несколько сот легионеров, пришел в движение. Они шагали плотной коробкой прямо по дороге, ведущей к главной башне.

— Приготовиться! — хрипло закричал десятник, дернув головой по сторонам от себя. — Лучники! Баллисты! — несколько десятков лучников на его участки зашевелились возле каменных выступов, готовясь к стрельбе. — Ждать команды! — за стеной, в городе, забегали кряжистые мужики возле двух баллист — высоких монстрообразных железно-деревянных сооружений. — Ждем…, — уже тише проговорил он, пристально наблюдая, как бессмертные спокойно, словно на прогулке, идут по дороге. — Ждем…

Давнишний гвардеец вновь оказался рядом с ним и тоже вглядывался в плотную коробку войск, которая оторвалась от остальных.

— Что-то странно они идут, — гвардеец облокотился на каменный выступ. — Не торопятся. И лестниц я почему-то не вижу, — пробормотал он, выискивая глазами хоть что-то напоминающее штурмовые лестницы. — Они что умеют летать?

— Кхе! — с удивлением кашлянул десятник, тоже заметивший это. — Не знаю как летать, но срать в штаны они сейчас точно научаться! — он поднял руку вверх, что сразу же повторил сигнальщик возле края стены. — Баллисты приготовится! Давайте, еще пару шагов, — рука стражника чуть дрогнула. — Еще немного…

Легионер-знаменосец с развевающимся над его головой темно — красным стягом, казалось, услышал его. Он внезапно остановился, не дойдя до города какие-то пол лиги — шагов триста — четыреста. Стяг в его руках несколько раз взлетел в небо, а потом с силой дернулся влево.

И тут же построение легионеров разлетелось на отдельные турии, которые словно части единого организма стали расползаться вдоль дороги. Откуда-то с тыла появились повозки, которыми сазу же перегородили дорогу. К повозкам немедленно потянулись цепочка легионеров с мешками с землей, которые они тут же и наполняли и складывали. Другие катили с обочины дороги каменные валуны, лежавшие здесь с момента прокладки дороги.

— Ублюдки…, — с облегчением выдохнул десятник, медленно опуская руку. — Значит, поживем еще. Что, гвардия, живем? — с довольной гримасой он повернулся к гвардейцу, так и продолжавшему стоять рядом с ним. — …, — тот же ничего не ответив, несколько мгновений хмуро смотрел вниз, а потом резко повернувшись, умчался куда-то вдоль стены. — …

Стражник же недоуменно хмыкнул ему вслед. «Чего рожу-то скривил? — пронеслось у него в голове. — Главное мы живы! — он глубоко вздохнул. — И поживем еще немного…». Однако, уже через несколько мгновений он совсем выбросил из своей головы этого странного гвардейца с безумного дорогими доспехами и так удивительно похожего на короля. Последняя мысль, правда, сразу же показалась ему столь бредовой, что тут же была им отринута. Ведь, даже последний городской нищий знал, что король Роланд сейчас собирает армию в южных провинциях и никак не может быть в городе.

Тем временем легионеры совсем оседлали главную дорогу, ведущую в город. Прямо напротив городских ворот уже выросла двух метровая стена из камня и дерева, в центре которой стояло несколько повозок. На протяжении нескольких сотен метров вправо и влево от дороги они заканчивали возводить завалы из разбитых повозок, притащенных откуда-то бревен, замерших земляных глыб.

Напротив южных ворот возводились точно такие же укрепления. Легионеры прямо здесь разбирали ближние избы из городских предместий и сразу же бревна пускали в дело. Прямо перед валом из земли, дерева и камней постепенно рос частокол из заостренных кольев, полностью перекрывая и эту дорогу из города.

Вскоре кольцо вокруг города должно было замкнуться. Из ставки шаморского легиона то и дело неслись гонцы с требованием лишь одного — как можно скорее закупорить столицу!

Вот очередной гонец, нахлестывая низкорослую кобылу, ворвался в лагерь и, размахивая развевающимся на ветру темным чубуком посланца на древке, подскочил к шатру командующего.

— Победоносный, — гонец, крепкий воин в потрепанных доспехах, встал на колено, едва встретившись с глазами командующего. — Сотник Эрин закрыл южную дорогу. На две лиги в каждую сторону от дороги насыпан земляной вал с бревнами и камнями в основании. Он дает слово, что ни один ольстерский выкормыш не вырвется из города.

Тот благосклонно кивнул и бросил к ногам воина драгоценный кубок.

— Хорошо, очень хорошо, — пробормотал Сульдэ, переводя взгляд на застывший в ожидании город. — Хорошо, — уже громче добавил он в задумчивости. — …

В этот момент из-за его спины раздался знакомый и столь же ненавистный разгневанный голос.

— Хорошо?! Старик, ты сказал хорошо?! — у шатра стоял кади Даданджи; лицо его от злости исходило красными пятнами, верхняя губа чуть была чуть приподнята, словно он готовился зарычать. — Почему легион остановился?! Почему бессмертные подобно земляным крысам начали закапываться в землю?! Или тебя испугал этот вонючий городишко, где спрятались сосунки этого королевского ублюдка?!

После своего ранения кади сильно сдал и сейчас, ранним утром, это было особенно заметно. Бледный, чуть шатающий, мужчина кутался в роскошный меховой плащ, поверх которого висела золотая цепь со знаком его власти.

— Ты теряешь свою хватку, — он сделал еще один шаг в направлении Сульдэ. — Вместо того, чтобы раздавить этот прыщ и закончить войну одним махом, ты остановился… Великому это не понравиться, — последнее прозвучало из его уст как явная угроза. — И надеюсь, ты не забыл, что где-то там, — правой рукой Даданджи махнул куда-то за спину. — Бродит тяжелая конница короля Роланда?

Неподвижно стоявший словно каменный истукан полководец, казалось, не слышал этих брошенных гневных слов. Взгляд его прищуренных из-за встающего солнца глаз был по-прежнему устремлен на легионеров, продолжавших вдали насыпать вал возле купеческого тракта.

— Видно, старик, ты совсем оглох?! — показное безразличие бесило Даданджи все больше и больше. — Мы же уже говорил с тобой… Великий гневается, что королевство никак не падет. Роланд уже месяц как должен был быть в подвалах Золотого города. Ты слышишь меня?

Полководец повел плечами, отчего накинутый плащ слетел на снег и тут же был подобран незаметным служкой. Рука его опустилась на рукоятку меча, привычная тяжесть которого обычно его успокаивала. Но сейчас исходящему бешенством Сульдэ этого оказалось совершенно недостаточно. Меч словно живой так и рвался из ножен, прося выпустить его на волю. В какой-то момент, ему даже послушался столь знакомый хруст прорубаемой плоти, одежды и металла…

— Щеенок, — процедил старик сквозь стиснутые зубы, поворачиваясь к кади. — Неужели вырастил клыки?

Конечно, Сульдэ был зол. Он был просто в бешенстве от этого выскочки, заработавшим столь высокое место благодаря передку его сестры — любовницы султана. Однако, гораздо сильнее его жалило другое… В словах Даданджи была своя доля правды! И не признать это полководец просто не мог. Атакующая орда, действительно, стремительно теряла темп. Легион за последние несколько месяцев подобно трескающейся гнилой тряпке расползался по многочисленным взятым на копье или сдавшимся городам. Много сил отнимали и регулярные экспедиции фуражиров в разоренной войной стране.

— …, — полководец несколько мгновений сверлил глазами стоявшего прямо напротив него кади, настроенного не менее решительно. — Все прочь! — вдруг рыкнул Сульдэ на застывших каменными изваяниями телохранителей и присмиревших слуг; их разговор никто не должен был слушать. — Прочь! — вновь прошипел он, сверкнув глазами в сторону замешкавшихся легионеров — телохранителей кади. — …

Как бы он не был зол на Даданджи, но все же им надо было поговорить… Тем более, тот, отлеживаясь после ранения, был не в курсе последнего послания от султана, пришедшего накануне. Содержавшиеся в нем известия многое меняли. Теперь их вражда становилась опасной и могла обоим стоит не только высокого места, но и головы.

— Ты молодой, горячий, — печально вдруг заговорил Сульдэ, в голосе которого почти не осталось следов недавно душившей его ненависти. — Совсем, как я когда-то. Твои слова тяжелы…, — видно было, что полководцу очень тядело даются эти слова; он замолчал, но тут же продолжил. — Но справедливы, судья. Ольстер оказался крепким орешком, а молодой король — отнюдь не воинствующим и безрассудным глупцов, как думали многие. Ты прав — мы вязнем в этом болоте, с каждым шагом погружаясь все глубже и глубже… Постоянные стычки, нападения на фуражиров, какие-то непонятные отравления, поджоги в занятых города. И главное, нам так и не удалось разбить главные силы Роланда. Он словно падальщик бегает вокруг нас, то и дело, норовя вцепиться нам в спину.

Сбитый с толку такой тирадой, Даданджи молчал. Он вообще не слышал, чтобы Неистовый Сульдэ, как прозвали его легионеры, хоть когда-то признавал свою неправоту. На него это было совершенно не похоже. Значит, произошло что-то сверхординарное…

— Вчера прибыл посланник с письмом от Великого, — глухо продолжил Сульдэ с темнеющим лицом. — Шесть дней назад эскадра Морских баронств обрушилась на приморские города Шамора. Пали Гент, Перой и Новый Карай. Пираты досуха вычистили городские оружейные арсеналы и сожгли военные верфи. Большая часть южного флота империи пошла на дно. Шамор объявил Великий поход против морских баронств. Второй и третий легион бессмертных отзываются обратно, — полководец, тяжело вздохнув, замолчал. — Великий дал нам месяц, чтобы Ольстер пал к его ногам.

Пошатнувшись от охватившей слабости, Даданджи схватился за одну из опор шатра.

— Великий поход?! Султан объявил Великий поход?! — кади не сразу осознал то, что услышал. — Еще один? Из-за каких-то разбойников…

На осунувшемся лице кади было написано столь явное недоумение, что командующий невесело усмехнулся.

— Ха-ха-ха. Ты же не так давно из столицы. Неужели забыл, что там всегда в цене? — при этих словах Сульдэ в глазах Даданджи, наконец, стало появляться понимание. — И Гент и Перой это золотая сокровищница империи. Здесь добывают почти все золото Шамора… Поэтому неудивительно, что Великий так разгневался.

Кади в согласии качал головой. Он прекрасно знал, насколько сильно султан любил этот драгоценный металл. И неспроста столица Шамора называлась Золотым городом.

— Золото, золото… Султан не раз повторял, что его величие измеряется в золоте, — пробормотал в задумчивости Даданджи. — Значит, морские дьяволы напали из-за золотых рудников. И это случилось именно сейчас. Странно… Хотя, мне непонятно другое. Как этим босякам удалось провернуть такое? Служа на границе, я был несколько раз и в Генте и в Новом Карае. Там же стояли сильные эскадры. Я же своими собственными глазами видел. В Генте же вся бухта была забита, — с диким недоумением бормотал он. — Там были целые крепости под парусами с гарнизоном из сотен легионеров…

Он и сейчас по прошествии почти пяти лет прекрасно помнил эти многоярусные многометровые монстры из дерева, ощетинившиеся многочисленными крепостными самострелами. Сложно было вообще себе представить, кто мог угрожать этим кораблям в открытом море.

— По словам посланника, корабли в открытом море сжег огонь с небес. Одни моряки говорили об огненных стрелах, другие об огненных птицах, — проговорил Сульдэ, ввергая кади в еще большее недоумение. — С теми же, что оставались в бухте, все было иначе… Пираты напали ночью, войдя в бухту на небольших лодках. Вырезали вахтенных ножами, а корабли подожгли… Посланник много еще такого рассказывал, чего не было на бумаге — и про огонь, который невозможно было затушить водой; и про черные стрелы, прошивавшие доспехи бессмертных; и про спавших беспробудным снов вахтенных, которых не могли разбудить и грохотание грома; и про сотни обожженных трупов, волнами выносимых на берег.

Даданджи еще сильнее вцепился в плотную ткань шатра, чтобы не упасть. Ноющая боль в районе раны никак не хотела отпустить его, высасывая из него последние силы. Он опять пошатнулся.

— … Ни как не оправишься от ран, вижу — прерывая рассказ, понимающе кивнул Сульдэ; он подхватил под руку своего недавнего врага и, помогая ему войти в шатер. — …

В шатре за плотной темной тканью их разговор продолжился. Правда, и Сульдэ и Даданджи еще не понимали, что теперь они уже не враги друг другу и еще не друзья. Милостью непредсказуемой судьбы два эти человека сделались скорее попутчиками, которые двигались в одном направлении. И только от их совместных усилий зависело, смогут ли они добраться до своего места назначения.

— … Тогда почему ты остановил бессмертных у стен? — уже там недоуменно спросил Даданджи. — Ты же только что сам говорил, что теперь время играет против нас, что каждый день промедления делает нас слабей! Я не понимаю… Надо давить, давить! Уже сегодня легионеры могли бы взять город и взять Роланда за яйца! Его ублюдок был бы у нас, и он бы сам отдал нам свое королевство. А приготовленный для кавалерии фураж… Это же отборнейшее зерно, мы бы пустили на муку!

Командующий, этот битый судьбой волк, молча смотрел на горячащегося кади, который с жаром доказывал необходимость скорейшего штурма. Улыбка едва тронула губы старого полководца. Сидящий перед ним на кошме юнец (по сравнению с его прожитыми годами), бледный, без единой кровинки в лице, в эти мгновения так напоминал Сульде самого себя в далекие — далекие годы, когда он был молодым, полным сил и энергии. Конечно, он прекрасно понимал, что город нужно было брать и сам, не раздумывая бы, уже был на стенах. Если бы не одно но…

— Ты молод и горяч, но я тебя прекрасно понимаю, — негромко начал говорить Сульдэ. — Все дело в том, что столица Ольстера и главный город короля Роланда сегодня ночью и так станет нашим, — в его монотонном голосе послышались нотки торжества. — Еще неделю назад, когда мы вошли в крепость Мартелл… Ну, помнишь, ту мощную крепость с массивными башнями на скале? Тогда же ко мне пришел граф Тореани — правитель крепости, что открыл ее ворота нам. Ха-ха-ха, этот изъеденный червями старик предложил сдать мне и саму столицу! — уже не сдерживаясь, Сульдэ довольно засмеялся. — Он сказал, что среди приближенных Роланда много недовольных и, если им пообещать их же земли и поместья, то они с радостью сменят хозяина. Ха-ха-ха.

Кади удивленно наклонился вперед.

— Сегодня ночью северные ворота столицы откроют перед моими воинами, — продолжил рассказывать командующий. — Штурмовые турии уже выдвинулись. Каждая сотня выделила по нескольку десятков своих ветеранов, для которых нашлись даже мечи из гномьей стали… Ближе к ночи бессмертные получат по чарке вина и… тогда моих легионеров не остановит даже дьявол!

6

Отступление 12

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана хранителей Великой книги памяти гномов. Замодонг — город хранителей. Нижний уровень

По извилистому тоннелю, сквозь темноту которых едва пробивались немногочисленные светильники, бежал коренастый гном. Юный, совсем мальчишка, служка при старейшем старейшине клана, тяжело дышал и то и дело переходил на шаг. При этом сжимаемая им объемная ноша, тщательно прикрытая плотной тканью, снова и снова норовила сползти.

— Ч-и-и-ик, ч-и-и-ик, — наконец, серая мешковина все-таки сползла и из прутьев клетки в руках мальчишки, высунулась недовольная, взъерошенная головка небольшой пичуги — вейта. — Чи-и-ик, ч-и-и-ик, — птичку, которая всегда прилетала в место своего гнездования, подгорный народ уже давно приноровился использовать в качестве связи со своими братьями из других кланов. — Ч-и-и-ик, ч-и-и-ик!

От чириканья пичуги служка вздрогнул и сразу же начал судорожно закрывать клетку тканью, но неугомонный вейт уже почуял свободу и громко выписывал задорные трели.

— Ч-и-и-и-к, чи-и-ик, — чертыхавшийся мальчишка, под не прекращавшееся чириканье, побежал дальше вглубь тоннеля. — Чи-и-ик, чи-и-и-к.

После очередного поворота он вдруг резко остановился и, с судорожно поднимающейся грудью, начал приводиться себя в порядок. При свете тусклого масляного светильника его пятерня несколько раз прошлась по лохматой, взъерошенной шевелюре, но непослушные грязные волосы совсем его не слушались.

— Подгорные боги…, — с рвущимся из груди сердцем служка подошел к неприметной двери, сколоченной из почерневших от времени досок, и робко постучал. — …

Дверь тут же резко провалилась внутрь, а в проеме появился довольно высокий для гнома старик с длиной окладистой бородой.

— Ты…, — угрюмо пробормотал он, после нескольких мгновений разглядывания мальчишки черными как уголь глазами. — Вестник? — вдруг его тонкие губы растянулись в тяжелую усмешку; он заметил клетку с вырывающейся из нее пичугой. — Послание, живо, — худая, темно-коричневая рука, в полумраке до ужаса напоминающая коготь мерзкого зверя, требовательно вытянулась в сторону мальчишки. — …

С окаменевшим взглядом, тот попытался открыть клетку. Его непослушные пальцы никак не могли нащупать задвижку, то и дело соскальзывая с хорошо смазанного крючка.

— Кхе…, — старейшине это наконец надоело и он вырвал клетку из его рук. — Я тобой вновь недоволен, — глухо проговорил старик, вытаскивая пискнувшую в его руке пичугу. — Ты нерадив, ленив…, — свернув пальцами голову крохотной птичек, он стащил с ее лапки небольшое кусочек пергамента. — Скажешь своему наставнику, мастеру Гирану, что ты наказан. Урок тебе — два раза от рассвета и до заката не есть и не пить. А чтобы вину свою осознал лучше, перепишешь те свитки, что я вчера тебе дал… Подними это и убирайся! — перед служкой на каменный пол упало пернатой тельце со свернутой головкой и кованная клетка. — Живо.

Едва бледный как смерть мальчишка умчался, старейшина быстро пробежал глазами крохотные буковки послания, густо усеявшие кусочек пергамента.

— Хорошо, — он вышел из крохотной каморки и, прикрыв дверь, быстро направился в сторону зала совета, где его уже давно ждали остальные старейшины. — … Благая весть… Благодарю вас Подгорные боги.

Долгожданное послание вновь пробудило в нем уже давно забытые чувства. И сейчас, шагая по древнему тоннелю когда-то громыхавшего на всю Торию Замодонга, старейшина Калеб словно возвращался в те далекие времена — времена заката Подгорной империи, когда отряды несокрушимой железной стены еще стояли во всех городах континента… Он прекрасно помнил те дни. Тогда еще просто брат Калеб, рядовой хранитель, он с восторгом смотрел на несокрушимые стены гномьих крепостей, любовался великолепными фресками огромных дворцов с реликвиями кланов. Повсюду, где бы он не был — в человеческих городах юга или эльфийских лесных поселках или катакомбах полукровок — его наполняло безумное по силе чувство гордости. Калеб и сейчас помнил эти полные раболепия взгляды торговцев-людей, раскладывавших перед ним яркие ткани, призывные взгляды красавиц эльфиек, которых им подсовывали правители…

— Грядут перемены…, — сквозь пелену охвативших его воспоминаний шептал старейшина. — И жалкие рабы, захватившие власть, вновь будут низвергнуты, — глаза старика сверкнули фанатичным блеском. — Эти жалкие черви узнают свое место…

И вот размашистый шаг его замедлился. Руками старейшина Калеб коснулся створок высоких резных ворот, что закрывали вход Священный зал совета.

— Братья! — заговорил он, едва переступив порог. — Подгорные боги милостивы к нам, — сидевшие на небольшом возвышении седобородые гномы — старейшины клана с ожиданием смотрели на него. — Только что прилетел вестник, — он махнул рукой с зажатым в ней кусочком темного пергамента. — Клан Рыжебородых пал. Теперь кланы всего южного Гордрума признают власть владыки Кровольда. Вторая же весть под стать первой…, — старик усмехнулся и медленно огладил бороду, словно давая остальным время насладится первой новостью. — Город топоров взят в осаду объединенным войском шаморцев и гномов. Думаю уже сейчас секиры вершителей нашего клана кромсают ворота в подземный город клана Черного топора, — в глазах его вновь вспыхнул тот фанатичный огонь, что еще недавно горел там. — Братья, еще немного и кланы всего Гордрума признают нашу власть, а Железная стена снова обретет свою мощь…

После этой речи в зале еще долго раздавались голоса старейшин — то спорящих и негодующих, то торжествующих и восторженных. Молчаливым, словно бестелесным, служкам несколько раз пришлось пополнять коптящие потолок светильники горючим маслом.

— … Как только перевалы Гордрума будут свободны, первые отряды Железной стены сразу же начнут переход на север, — рассказывал один из старейшин — самый молодой из них. — Если мои подсчеты верны, то под рукой Кровольда будет около десяти тысяч гномов-гоплитов…

Вдруг, один из сидевших, коренастый гном с длинным шрамом, пересекавшим все его лицо, прервал говорившего:

— Все это, конечно, хорошо, — под его тяжелым взглядом молодой хранитель сразу же замолк. — Но не торопимся ли мы? Отдавая Кровольду такую власть… Мы должны быть в нем уверены, братья… Мои уши в его отряде доносят, что владыка в последнее время стал задавать слишком много вопросов о нас, о черном железе, о странных смертях среди его противников и вокруг него… Говорят, он спрашивал и о той болезни, что обрушилась на клан Рыжебородых.

После этой тирады хранитель многозначительно замолчал.

— Брат Доброк, мы услышали тебя, — старейшина Калеб первым нарушил общее молчание. — Пока Кровольд нам нужен. Но ты прав в том, что за ним нужно следить… Брат Доброк, пусть твои люди не оставляют его ни днем ни ночью. Никто и ничто не должно ускользнуть от них… Сейчас слишком многое зависит от него…

Отступление 13

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Рыжебородых

С неба, затянутого черными клубами дыма, медленно летели серо-белые хлопья, только не снега, а пепла. Едким дымом чадили остатки огромных ворот и массивной квадратной башни. Вся площадь за ними представляла собой хаотичные завалы из вековых обгрызаных огнем сосен, еще продолжавших сочиться смолой; вывороченных из стен валунов; перевернутых повозок. Тот тут то там на импровизированных баррикадах лежали тела — скрюченные, окровавленные, раздавленные мужчины.

— Хм… Упрямцы, хотели здесь остановить нас, — здоровенный гном, широченной спине которого позавидовал бы и портовый грузчик-амбал, с кряхтением перелез через размочаленную в хлам повозку. — А-а! — вдруг торжествующе заревел он, бросаясь к деревянному развалу от какой-то избы. — Вот этот рыжебородый ублюдок! Сколько он нам крови попортил. И лук его здесь… Ужо мы тебя щас вздернем на стене! — поднатужившись, из-под бревен он начал вытаскивать бесчувственное тело с ярко-медной бородой. — Прямо на твоей тетиве.

Следовавший за ним следом гном, что-то бормоча, начал с яростью молотить луком о камни.

— Будьте… вы…, — измочаленное тело, больше напоминавшее плохо пропеченный кусок мяса, вдруг ожило. — Прокляты, твари, — с изуродованного лица рыжебородого, на виске которого едва виднелась синяя вязь клановой татуировки, с ненавистью сверкал единственный глаз. — Вы отняли у нас все… Сначала наших детей, жен и матерей… Потом наши дома, — скалящие гномы к шее последнего защитника клана уже шустро прилаживали тетиву от лука. — И жизни…

Тащивший его гном лишь довольно рассмеялся ему в лицо.

— Стойте! Стоять, я сказал! — со стороны подземного города из клубов дыма появился Кровольда; его массивная в черных доспехах фигура, на фоне тлеющих развалин казалась зловещей, словно сам дьявол вернулся на землю, чтобы творить зло. — Оставь его! Он хорошо сражался. Если бы все мои воины так бросались на врага…

Кровольд грубо оттолкнул не успевшего отойти гнома с обрывками тетивы и, сев на обугленное бревно, стал рассматривать лежавшего врага.

— Я, Кровольд, — проговорил он, ловя на себя полный ненависти взгляд. — И трон Подгорных владык мой… Ты слышишь меня? Я, владыка Подгорных кланов.

Сейчас, после ожесточенной рубки с последними защитниками у священного зала совета, Кровольд был дико измотан. Вся свою ярость, что так уважали свои и так боялись чужие, он истратил до самого конца, разрубая своих же соплеменников в тесных коридорах подземного города… И, видя перед собой одного из выживших врагов, он хотел лишь понять… Почему они сражались как бешеные псы? Почему в подземных галереях на его тяжелых гоплитов бросались и юнцы, не знавшие крови, и седобородые старцы, из ослабевших рук которых вываливалось оружие? Почему весь рыжебородые пошли против своего владыки? Ведь он наследник древней империи, он тот, кто впервые за последние сотни лет был коронован тиарой Подгорных королей.

Все эти вопросы возникли у него не сегодня и не вчера. Да, Кровольд был обыкновенным рубакой, находившим особое упоение в хорошем мордобое или рубке! Да, он был жесток, что уже давно стало притчей во языцех у многих гномов! Однако, он был далеко не глуп, чтобы не замечать странную возню вокруг себя и необычные события, происходившие в подгорных кланах в последние годы.

И сейчас, измотанный, покрытый с ног до головы кровью, сидя у ног одного из последних защитников древнего клана, Кровольд вспоминал все эти странные и подчас загадочные события. Они протекали в его голове словно воды неспешной реки, пересекавшей огромную равнину… Сначала это был яркий, словно вспышка, образ его отца — крепкого, еще нестарого мужчины с мощными руками настоящего воина и лицом словно вырубленным из серого камня. И сразу же у него всплыли рваные обрывки случайно подслушанного им разговора между его отцом, тогда еще главой клана, и каким-то незнакомцем, лицо которого было сокрыто глубоко надвинутым капюшоном. «Никогда, слышишь меня, никогда гномы не убивали гномов! — давние и уже порядком забытые эмоции от родного голоса словно молотом ударили ему в голову. — Даже древние владыки Подгорной империи не могли помыслить о таком… Убирайся, обратно! И передай тем, кто тебя послал… Клан Сломанной Секиры никогда не запятнает свои руки кровью соплеменников!». Этот гневный голос отца, что так живо ему послышался, заставил его до хруста сжать кулаки.

Но, вдруг яркий образ отца, начал тускнеть и вскоре от него остались жалкие остатки — бледная серая тень от некогда сильного мужчины, сгоревшего словно свечка за какие-то дни от неизвестной болезни. Тогда ему никто не смог помочь. Свои знахари бессильно разводили руками, резво примчавшиеся ученые хранители тоже отрицательно качали голова… Кровольд вновь ощутил это страшное чувство беспомощности, когда близкий тебе человек умирает, а ты ни чем, совершенно ни чем, не можешь ему помочь…

— Что скрипишь зубами? — ушедший в себя Кровольда вдруг услышал чей-то хриплый голос. — Убийца гномов, худо тебе? — красными, налившимися кровью глазами, владыка уставился на окровавленное лицо. — Не просто убивать своих? — на шевелящихся губах гнома пузырилась кровь. — Не… навижу, ненавижу… вас всех…

Кровольд редко чего и кого боялся, но этот, направленный прямо ему в душу проклинающий взгляд обреченного, бросал в дрожь.

— Скажи… скажи, — вдруг, на глаза лежавшего гнома выступили слезы. — Почему вы сделали это? Почему вы убили наших женщин? — говорил он с трудом, часто останавливаясь, чтобы собраться с силами. — Отрава была везде… Лепестки проклятого черного цветка были во всех наших запасах… Зачем? Мы же гномы, как и вы…

Слушая слова умирающего Кровальд словно окаменел. Его вытянутое от удивления лицо опускалось все ниже и ниже; он ни единого слова не хотел упустить.

— Элька… Моя кровиночка… Как же так? — голос гнома становился все тише и тише. — Элька, подожди, не уходи… Я иду к тебе…, — он тяжело вздохнул и застыл открытыми глазами в небо. — …

— Спи, брат, — прошептал владыка, рукой закрывая глаза гнома. — Пусть Подгорные боги встретят тебя в своих чертогах и посадят рядом за пиршественным столом, где ты найдешь своих потерянных близких.

Тяжело приподнявшись, Кровольд закинул на плечо ставшую совершенно неподъемной секиру и медленно побрел к чернеющему проему в стене. Шарившие по догорающим развалинам гномы, едва завидев владыку в таком состоянии, мгновенно исчезали с его пути.

— Проклятье, — от страшных по своей сути мыслей, что сейчас буквально ломились к нему в голову, Кровольду хотелось выть, как дикому зверю. — О чем он говорил? Какая еще отрава? Неужели, этот кусок дерьма врал мне, испуская дух?!

Он шел через пролом в каменной стене, похоронившей по своими валунами десятки защитников клана. Под ногами хрустели осколки снарядом метательных машин, обломанные стрелы.

— Хранители же говорили, что виной всему проклятая магия. Да, да, рыжебородые занимались противоестественной магией… Хранители так говорили, — он машинально перешагнул через раздавленной каменной балкой тело в черных доспехах. — Хранители, хранители… Странно… Они и про отца также говорили… Проклятье, что вообще происходит?

Столица. Внешний круг крепостных стен. Королевство Ольстер Около трехсот лиг к югу от Гордума

Кряжистый, с лихо закрученными седыми усами, десятник облокотился на каменный выступ стены и молча вслушивался в ночную тишину, накрывшую осажденный город. В последнюю неделю он особенно полюбил эти часы, когда внутри и снаружи крепости все замирало и стихали многочисленные звуки войны — грохот подбитых железом колес повозок с припасами, топот отрядов стражи, оскорбительные выкрики шаморских зазывал с той стороны. В такие мгновения он даже представлял себе, что вокруг не было ни какой войны и под городом не было галдящей и смердящей кровью и ненавистью орды.

— Дядько, дядько, — задумавшийся десятник от неожиданно раздавшегося откуда-то со спины голоса чуть не свалился со стены. — Дядьку, отвару возьми, — он быстро развернулся и чуть не сбил с ног невысокого мальчишку с кувшином, аккуратно обернутым серым рушником. — Мамо, говорит, холодно тут на стене и озяб поди.

Пацан отдал ему кувшин и, пригладив непослушный вихор, нерешительно спросил:

— Дядьку, меч даш подержать? — стражник от такой наглой просьбы аж поперхнулся. — За рукоятку тока…

— Что?! А ну-ка живо со стены! — замахнулся он на малолетнего наглеца, уже тянувшего ручонки к потертым ножнам на поясе. — Эх, дядьку… Поганец, — негромко пробормотал он, едва мальчишка умчался вниз. — Вишь ты, дядько, — Вилкул, десятник городской стражи Ольстера, бывало захаживавший к его матери — молоденькой вдовушке, усмехнулся; усы его при мысли о жарких объятиях тайной подруги мигом встали как у бойцовского кота. — А что, можа и дядько… Эх… А отвар-то хорошо. Горячий, бодрящий… Сразу всю дрему выбил. Надо, значит-ца заскочить на часок ко вдовушке… Это еще что? Пацан видно не угомониться никак!

Встряхнувшийся после порции бодрящего напитка, стражник краем глаза заметил какую-то темную фигуру, осторожно крадущуюся вдоль одного из домов. В черном плаще и высоком капюшоне человек явно избегал освещенных участков городской дороги.

— Да, это не пацан…, — мурашки побежали по его спине, когда он разглядел у крадущегося тускло блеснувший меч. — Благие, лазутчик, — десятник резко дернул головой по сторонам, опасаясь, что и к нему уже крадутся враги; однако, кругом было тихо. — Патруль надо звать. Эти олухи сейчас у второй башни, видимо. А оттуда ни черта не видно…, — он осторожно вытащил из ножен меч и медленно пошел к каменной лестнице, ведущей со стены вниз, к главным городским воротам. — Не один он там, видят Боги, не один… Чтобы с ворот упоры стащить и пятерых мало. Видно, не сдюжу я один-то…, — на первых ступеньках он быстро скинул сапоги, подбитые подошвы которых издавали громкий цокот. — … Надо лишь шум поднять.

У лазутчика, действительно, оказались товарищи. В одном из окон надвратной башни, куда лестница привела стражника, виделось пять или шесть черных фигур, копошившихся возле ворот.

— Все! — десятник глубоко вздохнул и, перехватив крепче щит, ринулся вниз. — …

Точнее он попытался ринуться. Однако, кто-то с силой вцепился ему в руки и потянул назад. Тут же в рот запихали какую-то тряпицу, отчего у стражника перехватило дух. С отчаянным мычанием он резко дернулся. Раз, два! Все было бес толку! Его крепко держали…

— Спокойно, стража, спокойно, — сквозь свое бессильное мычание и трепыхание, он не сразу понял, что ему что-то шептали. — Да, не дергайся тебе говорю! Свои мы, свои. Слышишь меня?!

Перед глазами десятника вдруг появилось знакомое лицо. Это был тот самый гвардеец в дорогих доспехах, что пару дней назад что-то вынюхивал на стене. Вот и сейчас он заговорщически улыбался и подмигивал. Мол, не беспокойся, все нормально.

— Сейчас я вытащу кляп. Ты только не ори, — гвардеец наклонился и десятник волей неволей чуть не уткнулся свои носом в его медальон, на котором красовался выгравированный гордый профиль хищной птицы. — Не спугни нам этих тварей…

Освобожденный от пут и кляпа, стражник медленно подошел к странному гвардейцу, который с нескрываемым интересов наблюдал, как предатели с пыхтением пытаются сдвинуть с пазов тяжеленный засов.

— Пыхтят, недоумки, — с презрением прошептал тот, кивая вниз. — Мои люди еще днем вбили туда четыре костыля. Их сначала надо бы вытащить… А сейчас, стража, — гвардеец вновь подмигнул и при слабом свете луны блеснули его крупные зубы. — Смотри внимательнее. Будет, я надеюсь, очень интересно. Мои птенчики должны показать себя во всей красе…

У десятника после этих слов вновь, уже второй раз за этот час, по спине побежал холодок. Звучавшие уже не раз слова «мои люди», «мои птенчики» очень его настораживали. А фигура самого гвардейца, держащегося подозрительно властно, наводили на странные мысли. Однако, додумать он их так и не успел. Внизу начиналось действо.

Со стороны двухэтажных каменных зданий, что почти примыкали к крепостной стене, вдруг начала оживать тень. В первые мгновения десятнику именно так и показалось. Темное пятно, только что неподвижно подпиравшее стену здания, резко дернулась и из нее стремительно выскочили затянутые в черные доспехи люди. Не издавая ни звуки, словно бестелесные духи, они налетели на лазутчиков, с гулкими звуками сшибая их на землю.

И уже через пару минут снизу поднялся тяжело дышавший юноша, затянутый, как и нападавшие, в знаменитые доспехи из гномьего металла. Едва бросив взгляд на стоявших перед ним, он вдруг опустился на одно колено перед гвардейцем:

— Ваше Величество, предатели схвачены… И, мой король, вы были правы, это мой дядя заплатил им, — голова молодого человека опустилась вниз, показывая беззащитную шею. — Они все внизу.

Вздрогнувший десятник, с каким-то мистическим ужасом уставился на стоявшего рядом с ним гвардейца, оказавшегося королем. Тот наглый гвардеец был королем, что по всем слухам и разговорам был в сотнях лигах отсюда.

— Я же говорил, что друзья не стоят перед мной на коленях, — гвардеец, по-прежнему, стоял, опустив голову. — Встать, Атео! Встать, граф Тореани! — вздрогнувший юноша, начал медленно подниматься. — Твой дядя, бывший граф Тореани и владетель крепости Мартел, нашего форпоста на юге, лишается всех своих титулов и земель, — король с чувство похлопал бледного гвардейца по плечам. — Теперь все его имущество переходит к тебе! Я уверен, ты распорядишься им с честью и верность к короне Ольстера.

— Я… Мой король, — юноша никак не мог подобрать слова от переполнявших его чувств; он в одночасье стал одним из богатейших людей королевства, а может и не только. — Моя жизнь принадлежит вам.

Улыбаясь, Роланд вновь хлопнул того по плечу и направился вниз, к незадачливым лазутчикам.

— Посмотрим, посмотрим, — негромко произнес он, останавливаясь перед пятью поставленными на колени фигурами; за спиной каждого из стоял гвардеец и медленно стягивал удавку на шее. — Что это у нас тут за птицы попались в силки… О, Благие Боги, кто это тут у нас?! Неужели сам шевалье дель Корри?! — высокий, даже на коленях, мужчина со сломанным носом и угрюмым взглядом скривился лицом. — Смотрю, вы все-таки решили пойти по скользкой дорожке предательства. А тут у нас кто? — Роланд остановился перед вторым в ряду. — Маркиз Торнтон, мне кажется, — расплывшийся на половину лица второго синяк был неплохой маской, но все же недостаточной, чтобы остаться инкогнито. — Интересно, а вам я чем не угодил? Не думаю, что вы были бедны… Остальные мне незнакомы. Этих в башню, к мастерю Эгелю. Думаю, королевский палач соскучился по своей работе.

Мычавшую от страха троицу тут же утащили. Перед воротами остались лишь Роланд, двое предателей, десятник и новоиспеченный граф Тореани.

— Атео, это отребье мы взяли лишь благодаря тебе, — король пристально посмотрел на молодого гвардейца. — Если бы ты не сообщил о письмах от своего дяди, то… А знаешь, что эти ублюдки хотели сделать? — молчавший гвардеец недоуменно качнул головой. — Они опоили стражу у ворот. Вон, те бараны, валяются без чувств. Потом думали открыть и южные и северные ворота города. Снаружи их уже должны были ждать штурмовые отряды шаморцев, — десятник начал подозрительно всматриваться в запертые ворота, словно пытаясь разглядеть спрятавшихся за ними бессмертных Шамора. — А уж потом эти ублюдки бы показали им, как пройти незамеченными во дворец… Только у меня для всех вас есть один сюрприз.

Тут Роланд прислонил палец к губам и что-то прошептал, кивая в сторону центра города.

— О, Боги, что это еще за демоны? — невольно вырвалось у развернувшегося назад десятника. — Сир…

Со стороны центра города, по двум сходящимся у ворот дорогам, приближалось что-то огромное и темное. В темноте погасших светильников на них надвигалась тяжелая, черная масса — десятки, сотни кавалеристов, закутанные с ног до головы в свободные черные одежды.

Десятник ошалелым взглядом водил взглядом по сторонам. Он с трудом понимал что происходит. Он видел силуэты сотни всадников, вышагивавших тесно прижавшись друг к другу. Он чувствовал их тяжелую поступь, от которой дрожала каменная брусчатка. Но, почему-то, совершенно не слышал ни звука! Ни храпа и ржания лошадей, ни разговоров и звяканья метала, ни звука копыт. Ничего!

— Дыши глубже, стража, — шепнул король, видя состояние десятника. — Это мои птенчики, которых я прятал до поры до времени. Жеребцы у них вышколены, как звери. А железо и копыта они обмотали тряпками… А ну-ка, стража, подсоби-ка, костыли из засова вытащить.

Посмеиваясь от ошарашенного вида десятника, Роланд осторожно потащил вверх один из металлических костылей, вставленных в засов. «Если бы, служба, ты знал чего это все нам стоило…, — проносилось в его голове мысли недавних событиях. — Да…». Последние семь — восемь дней, после того как стало известно о походе шаморцев на столицу, стали для Роланда настоящим адом. И это была не жаркая преисподняя, где тебя, «отдыхающего без движения» поджаривают на огне, а отчаянная и полная страха геенна бесконечной беготни, постоянных допросов изменников, дикой боли в громыхающей голове… и крохотной надежды!

«Если бы ты знал все то, что об этом знаю я…, — переживая, Роланд в мыслях снова и снова возвращался назад. — О странном гноме, с пугающими и пробирающими до самых пят идеями… Об удивительных видениях, что посещают его… О его словах, — король начал проговаривать про себя наиболее запавшие ему в душу слова Колина. — Война — это не благородный поединок, не сражение двух рыцарей! Если хочешь выжить и сохранить жизнь себе и своим родным, обмани врага! И чем более чудовищной будет ложь, тем лучше… Заставь его поверить в то, чего нет, и воспользуйся этим…, — последнее король повторял раз за разом, словно пытаясь понять какой-то иной, заложенный в этих словах, смысл. — Да, пожалуй, весь мой план на это сражение, на дальнейшую войну, — это и есть один большой обман».

Словом, ни десятник, ни даже большинство из его гвардейцев и самих катафрактов, даже близко не представляли масштаб и сложность той грандиозной подготовительной работы, что в конечном итоге и привела их всех сюда, к главным воротам крепости в столь поздний час. Они были частью этой работы, этого плана, но не видели за множеством маленьких и ярких кусочков огромную и живую картину… На городском рынке, в подворотнях и ночных тавернах, они слышали сплетни и панических слухи — о бегстве короля, о пропаже его наследника, о пустой городской казне, о протухшей воде в городских подземных хранилищах и т. д. Однако, им было невдомек, что эти хулительные слухи распускал сам Роланд и десятки его личных порученцев… Днем на улицах города они видели уходившую конницу с битком набитыми повозками и телегами, угрюмых кавалеристов, осыпаемых со всех сторон оскорблениями. Ночью же через самые дальние ворота в город входили те же самые отряды. По улицам, что они передвигались, под массой предлогов — пожаров, болезней, поиска изменников и т. д. — временно выселяли жителей, заколачивали окна и двери… Они видели расплодившихся карманников, обнаглевших грабителей и разбойников, что не боялись соваться даже в город и нападать на зажиточных ремесленников и купцов. Но мало кто из них знал о том, что каждую ночь из Вороньего гнезда выходили десятки крохотных отрядов и тихо вырезали бандитские притоны, воровские малины… И даже в эти мгновения, когда на их глазах у городских ворот были пойманы изменники, они не понимали, что толком происходит. Они не видели разобранных укреплений в шаморском лагере, где прямо напротив городских ворот штурмовые отряды легионеров ждали сигнала изменников, чтобы броситься на спящий город… Не знали они и того, что должные участвовать в штурме столицы бессмертные, уже успели принять по большой чарке душистого вина, в котором длинными путями оказался добавлен раствор конопляного молочка и несколько слабительных лекарственных травок… И все это были звенья одной цепи, части одного Плана короля.

— Тише, тише, — приглушенно шикнул кто-то на одного из гвардейцев, слишком шумно дернувшего металлический костыль из засова. — Ты его нежно, нежно… Олух! Чай, Марьяну свою не так хватаешь?! — тот что-то пробубнил в свое оправдание и снова вцепился в застрявший костыль. — Давай-ка, вместе дернем.

Вскоре все костыли были вынуты и засов осталось лишь вытащить из пазов.

— Ну вот и все, стража, — Роланд обернулся к вспотевшему десятнику и кивнул в сторону ворот. — Сегодня многое решиться… А ты, смотрю, силен, — с одобрением добавил он, пристально рассматривая добротную ладно сидящую кольчугу, потертую рукоять меча. — Пойдешь в гвардейцы? Десятником, как и сейчас…, — тот медленно кивнул. — Вот и ладно. После боя найдешь меня. Понял?! А сейчас, бывай, стража!

Развернувшись, Роланд, высоко вскинул голову (катафракты должны видеть, что их король полон уверенности) и пошел навстречу застывшей волне конницы.

— Братья, — негромко произнес он, оказавшись на своем громадном жеребце. — День, которого мы так ждали настал…, — он обвел глазами плотный ряд угрюмых всадников, стоявших вплотную друг к другу. — Помните, вы не раз спрашивали своих наставников, к чему эти изнуряющие тренировки, бесконечные походы за десятки лиг? Вы недоумевали, видя как коней кормили отборной пшеницей, а в селениях зимой голодали ваши близкие? Посмотрите на ваши доспехи, защиты ваших жеребцов! Она черна как и эта ночь, потому что изготовлена из драгоценной стали гномов. Проведите по ней руками, почувствуйте прочность этого металла, добытого из глубин земли и выкованных в пламени древних гномьих горнов…

Всадники не сводили глаз со своего короля. В их руках неподвижно застыли поднятые вверх тяжелые копья с длинными листовидными наконечниками.

— Сегодняшняя ночь — это и есть ответ на все ваши вопросы. Именно ради этой ночи, ради этих нескольких часов, вы и калечились в бесконечных маршах, мерзли в зимних походах, и падали без сил от изматывающих схваток… И сейчас, здесь, вы не просто, мои конные гвардейцы, вы сыны Ольстера — земли ваших предков и ваших сыновей!

Конь Роланда, подчиняясь еле заметному движению поводьями, сделал шаг вперед и почти уткнулся мордой в шею жеребца одного из гвардейцев.

— Рядом с вами, в вашем строю, встану и я и…, — он сделал знак рукой худощавый гвардеец, которому даже тяжелые рельефные доспехи не смогли придать массивности и неуклюжести, стащил со своей головы шлем. — Мой сын, Кальвин, наследник престола, — из под шлема показалось бледное лицо подростка, обрамленное копною длинных каштановых волос. — Мы с вами, плоть от плоти Ольстера! Братья, за стенами древнего города ваш исконный враг. Там те, чьи отцы и деды, и их отцы и деды, бесконечное число раз с войной обрушивался на наши земли, кто жег наши селения, грабил наши города, уводил в рабство наших родных…, — сверкающие глаза всадников и еле заметное дрожание наконечников копий, по-прежнему вздернутых к ночному небу, буквально кричали о вырывающейся из их нутра ярости и злобы. — Сейчас враг нас не ждет! Он думает, что изменники сейчас откроют им ворота и город падет к его ногам! Так пусть эта шаморская нечисть получит именно то, что и заслужила! К демонам засов! И махните четыре раза светильником…

Роланд взял протянутые ему шлем и одел его, погружая себя в угрожающую тишину. Сейчас он молил лишь о том, чтобы враг не о чем не догадался.

От рук дюжих стражников тяжелый деревянный засов почти вылетел из пазов. В приоткрытую створку ворот высунулась фигура и замахала еле горящим светильников.

— Сир, есть ответ, — обрадованно прошептал человек у ворот. — Кажется, они зашевелились… Да, да, идут, ублюдки.

Подчиняясь знаку короля, стража мигом погасила у ворот все огни, погружая этот кусок города в мрак и пряча во тьме приготовившуюся к броску конную лаву.

У обоих створок ворот уже стояли наготове стражники, готовый резко их распахнуть.

— … К старому валу (столичный вал времен деда Роланда), кажись, подошли, — вновь зашептал стражник, продолжавший следить за приближавшимся отрядом легионеров. — Точно. Вот, паскудины, совсем не бояться… Прошли вал. Почти всю дорогу заняли… Ба! Да они без копий, — он вновь обернулся. — Сир, сир, они на легке идут. В руках щиты и мечи… Понятно, с их копьями в городе-то не развернешься. Застрянешь.

Кони катафрактов переступали копытами и еле слышно всхрапывали. Напряжение всадников передавалось и четвероногим.

— … Сир, они в сотне шагов, — наблюдатель, игравший роль изменника. — еще больше приглушил голос. — Как на праздник идут.

«Все! — бухнуло в голове Роланда. — Сейчас или будет уже поздно… До них сотня шагов. До их укреплений еще столько же… Кони успеют взять разбег и тогда… тогда уже Боги нас рассудят Сульдэ, — в лицевом разрезе шлема мелькнуло лицо сына; он повернул голову к воротам и резко махнул рукой — А теперь, вперед!».

Густо смазанные животным жиром здоровенные петли ворот не издали ни звука, когда дюжая стража яростно дернула, оббитые железом, створки в противоположные стороны… И первый десяток катафрактов, махин под пять сотен килограмм весом, начал свой разбег. С каждым новым рывком вперед их копья опускались все ниже, а длинные щиты прижимались плотнее к телу. Летящие над землей всадники превращались в быстрых, гибких смертоносных зверей.

— Вперед, волчье племя, — кровь набатом ударила в голову и король зарычал. — О-о-ольстер! О-о-ольстер!

Подхватив древний клич бросился в атаку второй десяток.

— О-о-ольстер! О-о-ольстер! — стремительно, словно стрелы, пронеслись они мимо ворот крепости. — О-о-ольстер! О-о-ольстер!

— О-о-ольстер! — продолжал, словно безумный орать Роланд, вонзая шпоры в своего жеребца; пришел черед его десятка. — О-о-о-ольстер! — где-то рядом слышался детский крик. — О-о-ольстер! — отовсюду ревели мужские глотки; так долго сдерживаемая ярость, наконец-то, вырвалась наружу. — О-о-ольстер!

Рывок! Ворота остались за спиной! Рывок! Впереди темная пелена и уходящая вперед едва заметная каменистая дорога! Рывок! Сильный удар! Дикое ржание коня! И пытавшийся отпрыгнуть с пути разъяренного коня бессмертный летит в сторону!

— О-о-ольстер! О-о-о-ольстер! — Роланд пригнулся к холке жеребца и крепче сжал копье; из темноты выступали расстроенные ряды штурмового отряда легионеров, неуклюже пытавшихся прикрыться щитами от летящих на них копий. — О-о-ольстер!

Снова удар! Наконечник копья ударил по щиту, откидывая легионера назад! А копыта коня уже довершил начатое.

— О-о-ольстер! — от города накатывалась волна криков; из ворот вырывались все новые и новые всадники. — О-о-о-ольстер! — десяток за десятком, сотня за сотней; неполные четыре сотни катафрактов, что Роланду удалось тайно оставить в городе и спрятать в Вороньем Гнезде (своем замке), неслись за своим королем. — О-о-ольстер!

Кровь все сильнее и сильнее била в висках. Прыжок коня! Остатки раздавленной телеги остались позади! Еще удар шпорами и снова рывок вперед! Резкий взмах щитом и очередной легионер полетел под копыта следовавшего за королем гвардейца!

«Укрепления прошли! Штурмовые сотни почти рассеяны. Нас точно не ждали! — мысли — штампы, мысли — лозунги проносились в его голове. — Не останавливаться! Дальше вперед! Еще быстрее! Пока не опомнились!».

Сейчас не было времени на рассуждения и сомнения! Сейчас все решали именно эти мгновения! Оставалось лишь положиться на волю Богов и… иезуитский разработанный план этой атаки.

… В последние спокойные ночи, ставшие для него и его дяди, Крегвула, бессонными, все это уже обговаривалось. Тогда, казалось, они предусмотрели все, что только могли… И стремительную атаку на крадущихся к крепости легионеров; и расхолаживающее действие вина, традиционно даваемое бессмертным перед штурмом; и дальнейший бросок на шаморский лагерь, чтобы быстрым ударом тяжелой конницу нанести врагу как можно больший урон; и встречный удар прятавшихся где-то под Ольстером остальных катафрактов. Тогда, казалось, они предусмотрели и расписали все, что дарило им один единственный шанс если не нанести поражение Сульдэ, то хотя бы сильно его ослабить…

— О-о-ольстер! О-о-ольстер! — разогнавшаяся лавина тяжелой кавалерии, теряя ломавших ноги коней и всадников, но все еще смертоносная, добралась до шаморского лагеря. — О-о-ольстер! О-о-ольстер! — хриплыми голосами орали катафракты. — О-о-ольстер!

Первые всадники своими закованными в металл тушами снесли деревянные ворота, сбитые из крестьянских телег, и тут же свалились в мерзлую грязь, истыканные тяжелыми стрелами крепостных самострелов. Точно также, десятками массивных зазубренных болтов, были встречены и следующие катафркаты, прорвавшиеся через ворота.

С хрипами и стоном, с лязгом железа и хрустом ломающихся костей, свалились и они. Свалились почти все. Двое из всех десяти все же смогли, истекая кровью, прорваться к стрелометам и переколоть их обслугу.

Всего этого Роланд, десяток которого немного оторвался от первых, не знал. Сейчас, в прорез шлема, он видел лишь пустой проем в укреплениях основного лагеря.

— Пришпорить коней! — он ткнул копьем в сторону снесенных ворот. — За мной! Пусть они сдохнут!

7

Отступление 14

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Рудознатцев

Раннее утро. Впервые за много-много дней на небе появилось слепящее глаза солнце, а уже давно набившие оскомину серые, свинцовые тучи, наконец-то, растворились в глубокой синеве.

— Слава Богам…, — невысокая фигурка чуть оторвалась от громадного темного валуна, к которому мгновение назад плотно прижималась, и снова замерла, с робкой улыбкой подставляя лицо теплым лучам солнца. — Эта проклятая метель прекратилась, — но едва у гномы вырвались эти слова, как он тут же замолчала и начала испуганно оглядываться по сторонам; ей же с самого детства вдалбливали в голову, что все окружающее нас, а значит и непогода, это воля Подгорных богов, гневить которым ни в коем случае нельзя. — Простите меня, — она тут же прочертила в воздухе замысловатую руну, которая, как верили в клане, может умилостивить Богов. — И пошлите мне добычу… Прошу вас, пошлите.

Закутанная в сильно потрепанный, заплатка на заплатке зимний костюм из меховых шкурок, гнома осторожно присела. Сейчас, когда она спустила с головы тяжелый башлык и обнажила тяжелую иссиня черную косу, было хорошо заметно, что кто-то из-ее родителей был человеком. Отец или мать, а возможно бабушка или дедушка из человеческого рода, сделали черты ее лица несколько тоньше, чем у гномов. Фигура ее тоже не выглядела откровенно тяжеловесной…

— Прошу вас, не гневайтесь, — еле слышно шептали ее губы. — Мне очень нужна нужна эта добыча.

Она хотела еще добавить… — и про преследовавший их с сыном постоянный и гнетущий голод, и про постоянные обиды со стороны товарок в клане, и про дикий холод бессонными ночами, и про горькие слезу по погибшему мужу… Но тут он вспомнила, что Боги и так все знают. Подгорные братья могущественны и знают о каждом из нас все и даже то, что мы бы хотели от всех скрыть. Осознав это, гнома успокоилась и вновь уставилась в сторону поставленных ею силков.

Это место она приметила еще вчера. Здесь несмотря на сильную метель, бушевавшую все это последнее время, было достаточно тихо и даже уютно. С трех сторон эту каменную площадку закрывали высокие скалы, закрывавшие доступ холодному ветру. С южной стороны тут росло невысокое, искривленное, как и все живое в этих горах, дерево рох с небольшими кисло-сладкими плодами.

— Боги, помогите…, — забывшись, вновь прошептала гнома, внимательно обшаривая глазами плотную корку снежного наста вокруг деревца. — …

Где-то здесь, под снегом, пережидали недели метели терпуги — довольно крупные не летающие птицы с серо-коричневым оперением. Терпуги, и самцы и самки, забирались довольно глубоко под снег и впадали в легкое оцепенение, дожидаясь пока пора непогоды пройдет и можно будет вновь вырваться на волю.

— …, — гнома едва сдержала радостный вскрик, когда чуть в стороне от дерева снег начал медленно проседать. — …

Плотный снег в этом месте с хрустом провалился внутрь. Несколько мгновений после этого не раздавалось ни звука. Наконец, на поверхности показался мощный клюв, венчающий небольшую головку с черными бусинками глазами. Вскоре птица, тяжело переваливаясь, выбралась из своего убежища.

— …, — от охватившего возбуждения гнома едва не трясло; это отощавшая птица была для нее и ее сына настоящим спасением. — …

Терпуга, а это был судя по небольшому хохолку, самец, сделал несколько неуверенных шагов по насту. Лапки с ноготками после долгого оцепенения с трудом его слушались.

— А-а-а! — все-таки она не сдержалась и издала победный вопль, когда, заинтересовавшийся рассыпанными ягодами, самец зацепил тоненькую удавку. — Попался! — от громкого крика, эхом отразившегося от каменных скал, терпуга со всей силы дернулся; помогая себе крыльями, птица рвалась в высоту, затягивая удавку все сильнее и сильнее. — …

В четыре прыжка гнома подскочила к ней и резким ударом перерезала горло. Тут же она, быстро оглянувшись по сторонам, вцепилась в пышущую паром шею птицы. Горячая тяжелая кровь, проваливаясь в сжимавшийся в спазмах пустой желудок, мгновенно взбодрила ее.

— Первая добыча, — довольно проговорила она, чуть не мурлыкая от радости. — А теперь… надо быстро ее разделать. Не то прихватить тушку.

Птица, конечно, отощала за время, проведенное под снегом, но мяса в ней явно было достаточно, чтобы они с сыном протянули еще несколько дней. А потом глядишь и потеплеет. Все эти мысли она удовлетворенно прокручивала в голове, пока разделывала тушку птицы.

— Хм…, — крошечное черное лезвие в ее руках, легко разрезавшее кожу вместе с перьями, казалось очень хрупким, но другого у нее просто не было. — И взять-то негде, — в клане вообще с черными железом было плохо (все уходило на продажу), а уж ей, полукровке, вообще надеяться не стоило. — …

Позднее, с этими же мыслями гнома уже добралась до сторожевой башни, где к своему удивлению и наткнулась на плачущего сына. Ее кроха, укутанный в латанный — перелатанный тулупчик из драной овчины, год назад выменянный ее мужем у какого-то заезжего торговца, примостился у глубокой выемке в каменной кладке и тихо плакал.

— Что случилось? Опять спрятался? — вихрем налетела она на сына, ласково приговаривая при этом. — Кто обидел моего кроху? Ну? Кто? — гнома грозно прикрикнула куда-то в сторону, словно пытаясь кого-то наказать; после этого мальчик обычно начинал улыбаться, что произошло и сейчас. — Сейчас мы их всех отругаем! Накажем всех, кто обидел моего мальчика. А моему крохе, сейчас я что-то расскажу… Ну-ка посмотри на меня! — красное от мороза, заплаканное лицо мальчишки, с ожиданием уставилось на нее. — А расскажу я тебе страшную легеды, очень страшную…, — тот мгновенно забыл о слезах. — Про Ледяного Владыку гномов, перед которым трепетали и подгорный народ, и люди, и далекие эльфы и даже дварфы-великаны…

Успокоившийся малыш с легкостью дал себя увести в город клана, в одну из многочисленных каморок нижнего уровня, где обитали такие же, как и она — полукровки, да и сборщики грибов.

— … А враги устрашались лишь одного облика его! И едва завидев серую от пепла породивших его вулканов фигуру Ледяного Владыки, они устремлялись прочь. Он же, смотря на все это своими красными от налившей крови глазами, лишь хрипло хохотал, призывая проклятья на головы своих врагов…

И долго потом еще лился в полутьме каморки ее грустный голос, рассказывающий древнюю легенду о грозном Ледяном Владыке гномов — порождении промерзлых горных вершин и раскаленных подземных вулканов.

Отступление 15

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора.

Деревянная дверь, ведущая кладовую, с такой силой хлопнула, что с косяка посыпалась каменная крошка. А из темного нутра пещеры вырвалась коренастая фигура в доспехах глубокого серого цвета, тащившая пару горбатых мешков, и припустила дальше по извилистому тоннелю.

Поворот! Потом наверх! У-у-у-у, башка все равно раскалывается! Потом еще поворот! Проклятье мешок чуть не свалился! Вот же дерьмо, похоже лишнего навалил припасов! Колин резко остановился, задев плечом стену, и начал вновь закидывать оба мешка на спину…

— Черт, черт, черт! — бесился он от того, что с каждой его новой заминкой времени остается все меньше и меньше. — Да, держись ты! — наконец, ему все же удалось пристроить за спиной оба мешка так, что их не кидало из стороны в сторону при беге. — … Теперь лишь бы успеть, лишь бы успеть…

Дальше лишь прямой тоннель. Из-за тяжелого груза за спиной глаз а уткнулись в пол, отполированные за десятки веков сотнями и сотнями гномьих торбазов и просто босыми ногами. Кровь с силой била по его вискам, словно часы, отсчитывающие оставшиеся в жизни секунды.

— А-а! — вот он с ревом долбит сапогом по одной из створок входных ворот в город и вырывается наружу, где тут же погружается в самый настоящий Ад! -…

Впереди что-то горело. Сильное пламя с треском пожирало дерево, выкидывая в морозное небо клубы дыма и наполняя воздух горечью. Отовсюду раздавались громкие крики — и яростные, и подбадривающие, и стонущие, умирающие…

Почти все пространство до сторожевой стены с башнями было черным от сажи. То там то здесь прямо на грязном снегу лежали стонущие гномы и люди. Кровь тех, кого еще не успели перевязать, багровыми каплями стекала вниз.

— Ой! Что это? — не обращая никакого внимания на испуганный вскрик столкнувшейся с ним гномы, Колин рванул в сторону башен. — А-а-а! — следом из ворот вылетел и Кром, с точно такими же мешками и точно таким же бешеным лицом. — А-а-а!

Творившееся вокруг орущие, скрипевшее, стонущее, плюющееся огнем, пыхающееся дымом месиво казалось хаотичным, бредовым и сюрреалистичным… Хотя, нет! Тысячу раз нет! Хаос ему лишь привиделся! За горящими у ворот постройками, свороченными валунами и валявшимися телами он не сразу разобрал главное — железную волю крепкого полного ярости гнома, на которой держалось все вокруг… Тимбол, отец Амины, черный от коптящего дыма, возвышался над всем этим, как бог войны! Крепкий, с широченным разворотом плеч, казавшимися еще более здоровыми из-за наплечников на доспехах, он что-то орал, тыча в стороны ворот своим излюбленным топором. А сразу же за его спиной, словно его свита, из огня и дыма пылающих бревен выступала плотная коробка гномов, закованных головы до пят в сплошные латы. Далеко впереди них выступали острые полуметровые наконечники копий, торчавшие из-за прямоугольных ростовых щитов.

— Ба, мои гоплиты! Откормили же их…, — только сейчас, на расстоянии в несколько десятков метров, до Колина дошло, что эти здоровые фигуры в плотной фаланге, от топота которых тряслась земля, были никем иным, как его тяжеловооруженной пехотой. — Лоси, мать их, как есть лоси!

Те тоже, вслед за Тимболом, орали что-то неразборчивые и, судя по их остекленевшим от ярости глазам, чрезвычайно обидное для долбивших в ворота противников.

Баах! Баах! С периодичностью метронома что-то долбило по воротам их сторожевой стены. Баах! Баах! Толстенные доски, окованные черным железом, с трудом держали сильные удары. Баах! Баах! Массивные петли со скрежетом скребли по каменной кладке. Баах! Баах! Краах! С треском разлетелась одна из досок, превращаясь в деревянные лохмотья! На какое-то мгновение в проломе в воротах мелькнул крупный бронзовый набалдашник в виде головы дикого вепря с круто закрученными клыками. Баах! Краах! Краах! Под новыми ударами треснула еще одна доска и вновь в ярких сполохах огня мелькнула блестящая рожа вепря… И Колину на какое-то мгновение показалось, что она улыбается.

— Черт! Мерещится уже, — он мотнул головой и ринулся к лестнице на одну из башен, крепко поддерживая сползающие мешки. — Кром, ворота, вот-вот рухнут. Готовь гранаты! Точняк, они все внизу! — заорал он, обернувшись к Крому. — Пусти им немного крови, а я сверху добавлю. Добросишь? — однако, взглянув на согнутый внушительный бицепс гнома, деловито тащившего из своего мешка очередную металлическую болвашку, он примолк. — …

Первые несколько гранат отправились в полет, едва Колин наступил на первую ступеньку каменной лестницы, ведущей на стену. Где-то на середине, начали раздаваться и сами взрывы, несколько приглушенные расстоянием.

И уже на стене, разогнавшись, Колин буквально пушечным ядром влетел в гущу защитников, которые почему-то тут же шарахнулись от него, как от прокаженного. Не обращая на них ни какого внимания, он ринулся в башню, возле которой торчали верхушки лестниц атакующих и, словно тараканы, лезли они сами.

— Я, вам… А-а-а…, — пытался было заорать он, но вместо этого из его пересохшего горла, и так ослабленного болезнью, раздался лишь хрип. — Осип… А-а-а…, — мерзкий, горький дым словно специально лез в рот и нос, лишь усиливая кашель. — Кхе, кхе.

И вот именно таким — с неестественно бледным, почти серым лицом; с красными от лопнувших из-за лихорадки сосудов глазами; изрыгающим что-то невнятное, хриплое — его увидели сражающиеся у первой башни… Они увидели и вздрогнули! Ведь прямо перед ними был тот, кем матери пугали своих расшалившихся детей, о ком старики со страхом рассказывали долгими зимними вечерами. Это был Ледяной Владыка, один из древних Властителей гномов, один из первых Владык Подгорного трона! И сейчас он был именно таким, каким его и описывали — выпученные от бешенства, кроваво-красные глаза; страшные мертвенный серый цвет всего тела (от той лечебной мази, что во время болезни его натерла Амина); хриплый голос и, конечно, знаменитый мешок за спиной, куда он складывал головы поверженных королей и владетелей чуждых земель.

— Ледяной… Владыка, Мертвитель…, — это был нарастающий подобно прибою шепот. — Колосажатель… Владыка боли и ужаса…

Сейчас уже никто не вспомнит, кто первым прошептал или выкрикнул первым его древнее имя. Но этого оказалось достаточно, чтобы возле башни, пусть и на время, все затихло. Гномы разных кланов, в сущности с малых лет слушавших одни и те же сказки и легенды, поклонявшихся одним и тем же богам и проклинавших одних и тех же демоном, с полуоткрытыми ртами, шепча охранительные молитвы, опускали оружие и прижимались к каменным выступам.

— Кхе, кхе… Черт, воды, — кашель вдруг скрутил его жесткой удавкой, не давай ни вздохнуть, ни выдохнуть. — Кхе…, кхе…, — ставший неподъемным мешок сам собой вырвался из его рук, валясь на камни рассыпающимися железными шарами; другой мешок, где были глиняные сосуды с отравой, ему все же каким-то чудом удалось удержать. — Кхе… Кхе…

В сущности, случившегося дальше, Колин и сам не ожидал… Его корежило от раздирающего горло кашля. Железные шары, с торчавшими из них зажигательными шнурами-хвостиками, с грохотом сыпались из мешка и, высекая снопы искр, катились в разные стороны от гнома. И тут с резким шипением и серным запахом вдруг вспыхнул один из этих толстых «свиных» хвостиков от катящегося шара…

— Кхе, кхе…, — пытавшийся развернуться Колин, резко взмахивает руками и, поскальзываясь, падает прямо на задницу. — Кхе… О, черт! — руки он вскидывает от себя, словно они могли защитить его от того, что было внутри этого тяжелого шарика. — …

К счастью, это не была его самопальная граната, начиненная порохом и железными опилками! И не сосуд с известью, шипящие химией капли которой превратили бы все окружающее в стонущую кучу мяса! И не кувшины с серой и перцем, который бы заставили выплевывать свои легкие с кровью! Это была «всего лишь» граната с магнием, один из его последних экспериментов…

Бааааах! Оглушающий звук ударил по ушам, заставляя валиться с ног! Воздушная волна бросила стонущие тела в стены! Страшный же яркий свет довершил начатое.

… Оглушенного Колина отбросило к каменным бойницам стены. Он шарил руками вокруг себя, пытаясь встать. Однако всякий раз руки его скользили по камню дальше. Ползающий, дрыгающий руками и ногами, гном напоминал грузную неуклюжую каракатицу… В какой-то момент ему стало казаться, что камень под ним начал качаться и пальцы его стали проваливаться куда-то внутрь. Ослепленный Колин, потеряв устойчивость, начал катиться… «Что? Как? — ничего не понимающего гнома, швыряло о каменные блоки, которые по какой-то причине потеряли свою былую устойчивость. — Что со мной?».

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора. Сторожевая стена, перекрывающая вход в подбрюшье города клана.

Обутая в крепкий сапог из воловьей кожи нога с чавканьем опустилась в лужу, выбрасывая в стороны стылую грязь, воду и нерастаявший снег. Сотник же лишь устало хмыкнул на это; сейчас у него были гораздо более серьезные проблемы, чем прохудившийся сапог и леденеющая от холода нога.

— …, — Квин, сотник алой тысячи Чагарэ, урожденный дель Баллор, устало вздохнул и, прямо по луже двинул дальше, по направлению к шатру тысячника. — …

Навстречу ему, размешивая грязь и черную воду, шли два легионера с носилками, от которых раздавался прерывистый захлебывающийся стон. Когда они поравнялись с ним, Квин увидел и стонавшего — скрючившегося в комок молодого шаморца, на металлическом нагрудники которого виднелась неровная вмятина.

— С катапульты зарядили, господин, валуном с голову, — услужливо проговорил один из легионеров, скаля щербатый рот. — Тютельку в тютельку попали. Видать все ему там поломало.

Сотник молча кивнул, отпуская их. «Валуном с голову, — с некоторым удовлетворением подумал он. — А вначале ведь закидывали такими каменюками, что держись…». По спине пробежал холодок, когда он стал вспоминать первые минуты штурма…

«Чертовы недомерки, нас явно ждали, — с горечью проживал он эти кровавые картины, сплывавшие у него в голове. — А мы, словно быки на закланье, сразу же поперлись вперед, едва увидев эту проклятую стену! Не осмотрелись, не перевели дух после похода. Сразу же с марша, вперед, — Квин словно снова увидел легионеров своей сотни — грязных, продрогших, голодных, которых, по приказу командующего, тут же повел за собой к виднеющимся двум башням. — Мы должны застать их врасплох, со спущенными штанами! Ха-ха! Кого, это проклятое отродье, что последние дни выжимало из нас последние соки?! Тех, кто жег перед нами лес, подбрасывал трупы зверей в колодцы?! Застать врасплох?!».

Сделав еще несколько шагов, он встал как вкопанный, впившись глазами в землю. Чуть в стороне от него лежала разбитая вдребезги телега со штурмовыми лестницами. Именно по ней, удивительно точно, ударил первый каменный валун, запущенный по ним из крепости. «Боги, мы ведь даже и не думали о таком, — в нескольких метрах от него, углубившись наполовину в землю, лежал громадный грубо обтесанный камень, вокруг которого валялись измочаленные деревяшки. — Это же под полсотни стоунов (килограмм) валун…И так далеко».

Его взгляд переместился вправо, где запущенная каменюка накрыла целую центурию, не успевшую рассыпаться в разные стороны.

— Как дубиной шарахнули, — угрюмо пробормотал Квин, отводя взгляд от месива раздавленных тел. — Дьявольское отродье, всех вас надо давить!

Со злостью сплюнув, сотник двинулся дальше, оставляя за собой поле, перепаханное гигантскими валунами; рощу с расщепленными как спички деревьями и десятками неубранных тел.

— Как он? — за пару десятков до шатра командующего, Квинт наткнулся на ординарца тысячника с каким-то свертком подмышкой. — …

— Гневаться изволит, — одними губами прошептал тот в ответ. — Сейчас у него лекарь. Я бы его не беспокоил, — но наткнувшись на упрямый и злой взгляд Квина, он скривил губы. — Но если надо…

Уже возле шатра, где за тяжелой портьерой мелькнула фигура командующего, сотник непроизвольно замедлил шаг; он начинал понимать, что беспокоить в момент болезненных лечебных процедур Чагарэ, и так не отличавшегося спокойным нравом, поступок не самый разумный. Однако, развернуться и уйти ему не удалось… Из шатра словно ядро из пушки вылетел сам тысячник! Держа в руке окровавленный клинок, он вращал бешеными на выкате глазами, будто выискивая себе жертву.

— Коновал! Выкидыш осла! — тут его глаза остановились на стоявшем сотнике и лицо Чагарэ начало медленно принимать осмысленное выражение. — … Квин… Это ты…

Непроизвольно вытянувшийся сотник молчал, прекрасно зная как быстро проходят такие вспышки ярости у командующего. «А ты постарел, тысячник, — Квинт старался не смотреть ему в глаза. — Видно, этот проклятый поход доконает и тебя».

Взлетевший было вперед клинок дрогнул и Чагарэ опустил меч. На его землистом лице мелькнуло узнавание.

— Вина нам, — громко буркнул он в сторону своего ординарца. — А, неплохо нам дали по зубам? — лицо тысячника вдруг перекосила улыбка, которую в этот момент ни чем иным как гримасой и назвать было нельзя. — Не ожидал?

Квин в ответ кивнул. Чагарэ, судя по всему, начало отпускать. Сотник уже давно служил вместе с ним и знал про эту особенность его характера. И сейчас с ним можно было говорить, не опасаясь, что за неосторожно сказанное слово тебе ополовинят клинком.

— Хорошо приложили, господин, — угрюмо пробурчал легионер, непроизвольно бросая взгляд в сторону выделявшейся в месиве грязи и снега ловчей ямы с отесанными кольями. — Такого мы еще не видели…

Конечно, он еще многое мог бы добавить… И, что им еще не доводилось видеть столь яростного обстрела наступающего войска из метательных орудий. Да, с приграничных крепостей Ольстера по ним тоже стреляли нехилыми валунами, но это было лишь несколько выстрелов в час, а то и в сутки. Здесь же, было такое чувство, что с неба на шагавший строй легионеров обрушился дождь из неподъемных каменюк… И, что они еще не встречали в таком количестве хитро устроенных ям-ловушек, на колья в которых солдаты накалывались словно куропатки на шампура умелого повара… И, что никто из них и в глаза ранее не видел странной колючей железной веревки, которая словно паутина гигантского паука окутала подступы к сторожевой стене и башням. Сделанная из драгоценного черного железа, она не поддавалась металлу их мечей и топоров. И до сих пор еще от стены доносились стоны и проклятье тех, кто так и не смог выпутаться из этой дьявольской паутины… И, что пространство перед сторожевой стеной было словно поле крестьянина засеяно железным чесноком — небольшими колючими железяками, с легкостью прошивавшими подошву сапогов… Он мог бы рассказать и о странных гномах, с которыми столкнулись легионеры на стене. А может это были и не гномы вовсе, а порождения темных богов, призванных тем самым гномьим магом из темного подземелья. И, действительно, какие это гномы? На полторы, а то и две головы, выше тех недомерков, что он не раз встречал на ярмарках. С таким размахом плеч, что на них смело можно было ставить здоровенную колоду с кислой капустой из его замка. Легионеры, рассказывали, что удары их секир, рассекали словно пергамент не только шаморские доспехи, но и каменные блоки стен… Но нужно ли было этого рассказывать тысячнику, Квинт был в сомнениях.

— А, знаешь, сотник, а ведь это нам надо было, — проговорив это, Чагарэ в задумчивости отхлебнул из медного кубка вина. — Да, да… Нам нужно было дать так по зубам, чтобы мы забыли о своей усталости после этого проклятого перехода, об пробирающем до костей холоде, о чертовой набившей оскомину солонине! Легионеры должны забыть о том, как они воевали до этого. Мы должны понять, что здесь не прогулка, когда города и крепости открывают ворота без боя, а девки сами раздвигают ноги, — он вновь присосался к кубку, но вина там почти не осталось; Чагарэ почти без усилий сжал его и бросил под ноги. — Здесь начинается настоящая война, победа в которой сделает нас еще сильнее…

Проговорив эту тираду, он с яростью дернул рукой, но тут же скривился от боли. Рана в плече вновь напомнила о себе.

— Заболтался я… Ты все приготовил к новому штурму? — вдруг, спросил Чагарэ, давай понять, что время разговоров закончилось. — А, Квин?

Тот неуловимо подтянулся.

— Все готово, господин, — начал докладывать Квин. — Новые лестницы уже срублены. Пришлось их делать толще, иначе дерево не выдерживает веса легионеров. Все лучников я поставил напротив левой башни, как вы и говорили. Нашему вепрю (таран) уже сладили толстую крышу. Теперь его щетину на загривке не пробьют и эти камни, — он кивнул на один из валунов, обтесанная верхушка которого выглядывала из грязи прямо возле них. — Они уже давно не швыряют свои камни, да и стрелометы на башнях молчат. Похоже запасов больше нет… Может бросить на стены и резервы, — Квинт намекал на почти пять сотен свежих легионеров, которых предусмотрительный тысячник держал подле себя. — Тогда мы их точно раздавим. На стенах и в башнях их не более двадцати десятков. И если вскроем ворота, то сможем ударить со всех сторон — и в лоб и сверху…

Тысячник ответил не сразу. Его лицо, обтянутое темной словно дубленной кожей, смотрело в сторону видневшихся на горизонте башен. Эти каменный колонны в лучах восходящего солнца казались настоящими монстрами, надежно перекрывающими вход в долину клана. Под стать им были и зубчатые многометровые стены, взобраться на которые будет непросто.

— Первыми на стены бросим гномов. Хватит этим дармоедам прятаться за спинами моих людей, — наконец, Чагарэ заговорил, продолжая внимательно изучать стену и поле перед нею. — Вместе с ними пошлешь и тех, кто бросил своих товарищей при первом штурме…, — Квин, скрипя зубами, опустил голову; он прекрасно понимал, что и его можно смело записывать в это число. — Легион никогда не бросает своих на боле боя, а я до сих пор слышу стоны моих легионеров на этих колючках. Ты понимаешь? — вновь начал заводиться Чагарэ. — Собери их всех и пусть своей кровью докажут, что достойны называться бессмертными алой тысячи Великого Шамора! И еще… те, кто полезут на стены первыми пусть снимают все лишнее железо. Наручи, наколенники, набедренники, набрюшник — все прочь. Глядишь, налегке, так и взберутся на стену, а там помогай им боги — Квин тяжело вздохнул, прекрасно понимая, снимая часть защитных доспехов он отнюдь не повышает дух штурмующих. — Понял? Да, не криви рожу-то. Ты знаешь, не хуже меня, что крепость надо брать во чтобы то ни стало. Припасы либо сгорели, либо уже съедены. С амуницией беда. Еще пару дней таких морозов и все, амба. Каждое утро у нас будут десятки ледяных статуй… Словом Квинт, на тебе первая волна штурмующих. Я поведу резерв, едва ворота дрогнут, и никак иначе… Ясно?! Все, иди обрадуй наших коротышек.

Сотник кивнул.

— И вот еще что сотник…, — Чагарэ вдруг вновь заговорил, придерживая Квина. — Ты ничего не чувствуешь эдакого? — в усталых глазах тысячника мелькнуло что-то странное и немного безумное; правда это сразу же исчезло. — Хм… Своими глазами видел, как к лесу по полю бежали какие-то хорьки. С добрый десяток. По грязи, снегу… За ними лисы. Облезлые, худые и какие-то обреченные…, — Чагарэ говорил все тише и тише, будто забыв про своего собеседника. — И все эти дни ком какой-то в груди стоит. Пытаюсь его вытолкнуть, а он не в какую, — он повернул голову к сотнику и после недолгого молчания кивнул ему головой. — Иди.

Меся грязь и снег своими прохудившийся сапогами, Квин и думать забыл об этом непонятном разговоре. Его больше занимал предстоящий штурм. Он совсем не обольщался по поводу судьбы нового штурма. Сейчас, когда все уловки защитников были хорошо известны и никаких новых сюрпризов не ожидалось, падение крепости было всего лишь делом времени… И, конечно, новых жертв.

— А, недомерки явно не в духе, — пробормотал он, подходя к их лагерю и замечая в нем странное бурление. — Значит, не нас одних сегодня пощипало.

Гномов, державшихся в стороне от шаморцев, действительно, лихорадило. Все они, и даже те, кому в первом штурме пустили кровь, стояли в плотном медленно движущемся кругу и внимательно за чем-то следили.

Едва же Квин сделал несколько шагов, чтобы рассмотреть что это там такое в центре твориться, как на его пути встала коренастая фигура с угрюмым лицом, недвусмысленно поигрывающая массивной секирой в руках.

— Что ты здесь вынюхиваешь, гаер? — при этих словах гном с наглой гримасой сплюнул в грязь. — Тебе здесь не место, — сотник побагровел, молча проглатывая оскорбление; слово «гаер» у подгорного народа означало не просто чужой или другой, а что-то вроде выродка, и Квин прекрасно знал второе значение этого слова. — …

— Мне нужен старший, — ну не поворачивался у Квина язык назвать посланника владыки Кровольда титулом благородного, принятого в Шаморе. — Послание от тысячника.

Наглый гном засунул пальцы в бородищу и с наслаждением начал начесывать спутанные колтуны сальных волос, не торопясь отвечать.

— Мастер войны еще утром ушел к предкам, — наконец, соизволил ответить гном, оставив в покое свою бороду. — И лишь круг равных сможет выбрать достойного вести в бой дружины подгорных кланов… Так, что жди, человек.

Произнеся это, он тут же присоединился к остальным, влившись в медленно движущийся круг из гномов.

Заинтригованный Квин, решив не отставать, подошел ближе к столпившимся гномам. Он нашел небольшой возвышение, откуда с высоты его роста было прекрасно видно, что происходит внутри круга.

… А там, друг против друга медленно кружили двое гномов, настороженно ловивших движение друг друга.

— Ты посмеешь пойти против хранителя? — с угрозой шипел первый — худой гном с едва пробивавшейся бородой, облаченный в развевающийся на ветру темный мешковатый балахон с откинутым назад капюшоном. — Видно, Хольвур, тебе окончательно отбили голову и все, что в ней было, — хранитель медленно обходил своего противника, скрывая руки в разрезах балахона. — Опомнись, и отступи. Воля хранителей должна быть исполнена. Отступники должны быть наказаны.

Второй же являл собой полнейшую противоположность своему сухопарому и молодому противнику. Это был зрелый кряжистый воин, своей осанкой напомнивший Квину ветеранов легиона, отслуживших два, а то и три срока в строю. Он был широк в плечах, очень массивен, особенно за счет внушительно по размерам нагрудника. И двигался он соответственно — расчетливо, экономно, словно собираясь закончить этот спор всего лишь одним ударом своего боевого молота.

— Ты слишком много на себя берешь, хранитель, — усмехнулся воин, скаля в ухмылке щербатый рот. — Воля хранителей мне не указ. Перед лицом Подгорных богов равны все кланы…, — он остановился и оглядел круг равным, встречая одобрительные взгляды. — И как гласит Великая книга памяти… В круге равных нет лжи. И каждый, кто в нем солжет, будет отвечать перед всем Подгорным народом… Надеюсь, это ты не забыл?

Лицо молодого в этот момент сморщилось, словно он надкусил что кислое.

— … И я, Хольфур Молотобоец, мастер войны из клана Сломанной Секиры, спрашиваю тебя, Чове, хранитель из клана Хранителей Великой книги памяти, — Хольвур остановился в нескольких шагах от своего противника. — Почему мы нападаем на своих братьев как воры и разбойники? Став отступниками, клан Черного топора не перестал быть частью Подгорного народа. Ты слышишь меня, хранитель? — он вновь начал медленно обходить молодого гнома, буравя его глазами. — Почему мы штурмуем древнюю твердыню Подгорного народа, не услышав голос своих отступивших братьев? У них есть право оправдаться…

С хранителя же в эти мгновения можно было смело писать картину лопающего от еле сдерживаемой злости гнома. Его напряженное лицо пошло красными пятнами, из груди раздавалось тяжелое прерывистое дыхание. Казалось, вот-вот и с него слетит эта его маска высокомерия и он, взорвавшись, начнет визжать.

— Вы слышите меня, братья? — не отводя взгляда, Хольвур громко крикнул в толпу молчавших гномов. — Разве там, за стенами живут какие-то выродки? Или мы уже не помним про древние обычаи? — и тут же продолжил он громким речитативом произносить фразы из Великой книги памяти. — Ежели скажет кто, что другой не по правде делает, то следует спросить обоих… Не след хаять, коли другой ответить не может… Ты, хранитель, дал топорам сказать свое слово?

Хранитель же, находясь в смятении, продолжал молчать. Такое явно открытое пренебрежение волей хранителей он встречал впервые. На протяжении веков слово представителя его клана никогда не подвергалось сомнению и не требовало доказательств, а тут такое…

— Как ты смеешь требовать от меня ответа? — не сдержавшись, взъярился хранитель. — Ты, смердящий пес, не знающий ни одной священный руны, решил, что можешь мне указывать?! — он резко вытянул из разрезов балахона пару ритуальных клинков, что могли носить лишь представители особой касты в клане — вершители воли хранителей; обладание, аж двумя такими мечами, говорило о немалом ранге этого тщедушного на вид гнома в клане. — Твое дело молчать и слушать, молчать и слушать. А о древнем законе можем говорить лишь мы — хранители!

Тут же недовольным гомоном отозвались на слова хранителя остальные гномы.

— Круг! Круг! — начали сначала тихо, а потом все громче и громче, скандировать гномы. — Круг! Круг! — громче всех заорала какая-то бородатая харя. — Круг! Круг! — гномы начали медленно отходить в стороны, формируя место для поединка. — Круг! Круг!

Поединок… В эти мгновения на небольшом пятачке, покрытом стылой грязью и снега, уже не было ни брата-хранителя, ни мастера войны. На против другу друга стояли просто гномы, что отдали свои жизнь на суд Подгорных богов.

Древний обычая, за столетия вросший в самое нутро гномьего общества, приобрел все признаки священного ритуала, который чтили все, независимо от возраста, опыта и социального статуса.

— Ты, Хольфур Молотобоец, — из толпы гномов вышел седой как лунь гном с потемневшим от времени посохом и обратился к обоим противникам. — Мастер войны из клана Сломанной Секиры, добровольно вступаешь в круг равных? — тот молча кивает головой, поглаживая рукоять молота. — А ты, Чове, брат-хранитель из клана Хранителей Великой книги памяти гномов? — и тот кивнул молча. — Братья, поединщики по своей воле вступили в круг равных, о чем я свидетельствую! И пусть Подгорные боги явят свою волю.

Под горящими от предвкушения зрелища глазами столпившихся за их спинами оба гнома начали медленно сходится. И сейчас особенно стало видно, насколько разными были бойцы. Один, худой, двигался мягко, по кошачье, осторожно водя перед собой обоими клинками. Вся его неуклюжесть, угловатость, что вызывала за спиной насмешки, куда-то таинственным образом пропала. Второй, массивный, отвечал небольшими тяжелыми шагами, ловя чужие движения.

— Хе-е, — с резким выдохом хранитель бросился вперед, занося оба меча для двойного удара. — …

Кланк! Клан! Со звоном лезвия скользнули по рукояти молота и наручям Хольфура, который тут же, корпусом оттолкнул хранителя в сторону.

— Ха-ха-ха! — хохотом, хлопками по оружию, встретили неудавшуюся атаку зрители; симпатии их явно были на стороне мастера войны. — Прыгает он как птенчик! Ха-ха! Хольфур! Хольфур! Хольф… фур…

Часть толпы вдруг замолкла, бросая странные взгляды на один из клинков хранителя. Тот поднялся с земли и, утирая с лица грязь, вновь занес над собой один из мечей, кончик которого был окрашен красным.

— Ранил… Смотри, — мастер войны тем временем с удивлением рассматривал правую руку, наручь на которой оказалась разрубленной. — В руку… Задел…, — на глазах у всех украшенные гравировкой полукруглый металл развалился на несколько частей и свалился в грязь. — …

Взлетели вверх брызги грязи. Оттолкнувшись от грязного месива, Чове вновь начал атаку. Со свистом разрезав воздух, один из клинков полоснул по наплечнику Хольфура, который едва успел подставить молот под второй удар.

— Что, хранитель, только на царапины тебе и хватает? — стряхнув с плеча, раскуроченный металл, насмешливо спросил мастер войны. — Или ни на что другое ты больше не способен?

Приумолкнувшие было зрители, с улюлюканьем встретили его слова. В адрес хранителя вновь полетели насмешки и подначки.

С презрением сплюнув, Чове начал снова подбираться к противнику. Только в этот раз не было никаких резких бросков и размашистых ударов. Хранитель шел медленно, почти крался, с еле слышным чавканьем опуская ноги в грязь.

— Иди, иди ко мне, — негромко забормотал Хольфур, отводя правую ногу назад; руки еще крепче сжали рукоять, готовя бросить молот вперед. — …

Расстояние между ним сократилось до четырех — пяти шагов. Парные клинки Чове стремительно вспорхнул к небу, молот Хольфура чуть прижался к телу…

— Хе! — с приставного шага хранитель птицей взмыл вверх, целя мечами в голову гнома. — Ха! — заревел мастер войны, ныряя навстречу своему противнику. — Ха! — его молот словно копье рвануло вперед на всю длину вытянутых рук. — Хэ! Ха!

Сильный удар! Ребро молота с хрустом костей вонзилось в грудь Чове! Клац! Лезвие меча вонзилось в шлем Хольфура, с брызгами крови и плоти срезая боковушку металла.

Едва оба противника упали, как из толпы вышел тот же самый седой гном, что объявлял начало поединка. Помогая себе посохом, он неторопливо подошел, сначала к скрючившемуся хранителю, потом к сидевшему прямо в грязи Хольфуру.

— Боги сказали свое слово, — старый гном задержался возле Хольфура, который тяжело, использую рукоятку молота, как посох, поднялся на ноги. — Мастер войны Хольфур…

Ручищи Хольфура отпустили рукоять оружия и потянулись к шлему, на мгновение закрывая его голову.

— Чист перед нашими богами, — руки со шлемом опустились и собравшимся открылось окровавленная голова, с бока которой, словно ткань, свисала часть скальпа. — А значит в его словах есть правда.

Произнеся это, старый гном чуть наклонился в сторону победителя и тихо добавил.

— Знаешь кто с тобой сражался в круге равных? — Хольфур недоуменно посмотрел на старика (мол, хранителем Чове, шел с ними аж с гор). — Чове не рядовой брат-хранитель. Его ранг мастер и среди вершителей воли он считался не из последних…, — поединщик при этих словах посмотрел на скрюченного Чове. — Твое счастье, Хольфур, что он тебя недооценил. Видно посчитал слишком тяжелым и неуклюжим. А ты его все-таки смог удивить.

Хольфур, едва старик отступил к остальным, повернулся и молча обвел глазами стоявших по краям круга гномов. В установившейся тишине было ясно слышно, как тяжело он дышал.

— Братья, по воле Подгорных Богов и по праву старшинства я беру под свою руку малый хирд (боевой отряд), — сейчас этот могучий воин, облаченный в полный латный доспех, с лицом наполовину залитым кровью, смотрелся особенно грозно. — Чтобы повести его на стену, — рука его дернулась в сторону возвышавшейся невдалеке сторожевой стены клана Черного топора. — И там мы вновь встретимся с теми, кого хранители объявили отступниками… Братья, я знал многих из топоров, а с некоторыми из них сражался плечом к плечу. И мне до сих пор сложно поверить в то, что клан Черного топора отвернулся от Подгорных богов и презрел Великую книгу памяти… Но, сейчас, как бы нам не было тяжело и горько, мы должны следовать воле владыки Кровольда.

Мастер войны замолчал. Перед ним, словно перед самураем, которому его господин отдал бесчестный приказ, возникла сложная ситуация. Хольфур прекрасно осознавал, что приказ владыки Подгорного престола должен быть выполнен. Но, не менее ясно он понимал и то, что в нарушении древней традиции клану Черного топора не дали возможности оправдаться…

— Но я даю слово! Там, за стеной, любой, кто почитает Великую книгу памяти гномов, окажется свободен! — повысив голос, продолжил он. — Вы слышите, братья, — тяжелый молот, удерживаемый здоровой рукой, резко взлетел в воздух. — Чтящих Великую книгу и Подгорных богов, не трогать!

Позже, когда взбодренные зрелищем гномы, занялись подготовкой к штурму, Хольфур увидел стоявшего столбом человека. Квин так и простоял все это время, с головой окунувшись в странную и неизвестную ему страницу жизни подгорного народа.

— Человек…, — с ворчанием пробормотал мастер войны, подходя к нему. — Я знаю тебя, — толстый палец с крупным ногтем чуть не воткнулся в нагрудник легионера. — Ты сотник Квин… Ты хорошо сражался у стены. Чего тебе надо?

Квин не сразу ответил. Он все еще находился под впечатлением поединка. Честно говоря, увидев, как двигался тот худой гном в темном балахоне, он сразу же списал Хольфура. Уж слишком тот проигрывал Чове в скорости. Массивная, почти квадратная фигура, мастера войны совершенно не поспевала за легковесным, невесомым хранителем, который играючи уходил от мощных, но таких медленных ударов Хольфура. И тем удивительнее оказалась победа последнего… Словом, сотник в некотором восторженном состоянии рассматривал медленно подходившему к нему гнома: его разрубленный наплечник, перевязанную окровавленной тряпкой голову.

— Скоро начнется новый штурм. Вон готовят таран, — сотник кивнул головой на тяжело катящуюся повозку, сверху которою накрывала самая настоящая дощатая крыша. — Как только он нанесет первый удар по воротам, мы уже должны быть возле стены. Хирд готов выступить по сигналу рога?

Хольфур мрачно кивнул.

— Мы пойдем первыми. Негоже чужакам первыми вступать на землю подгорного клана…, — угрюмо проговорил он. — Наточи свой меч лучше, Квин. Сегодня прольется еще много крови, — и с этими словами он развернулся.

… Гномий хирд, шесть или семь десятков тяжеловооруженных гномов, действительно, оказался перед колючей проволокой в тот момент, когда над полем поплыл тяжелый протяжный вой рога. Первый ряды быстро покидали свои щиты на спутанную паутину проволоки, преграждавшей доступ с стене и башням, и сами же первыми прошли по ним.

— Тащите лестницы! — под свист стрел, со звоном ударявшим по доспехам, щитам, к стене подбиралось все больше и больше гномов. — Быстрее, быстрее! — первые две толстенные жерди с частыми перекладинами с грохотом упали на стену. — Еще одну рядом! — на лестницу уже начал взбираться гном, держа над головой щит, как рядом с ним встала еще одна лестница. — Быстрее! Быстрее! Вверх!

По проторенным гномами дорожкам, через колючку начали перебираться и легионеры. По сравнению с гномами, они без своих знаменитых тяжелых лат, вооруженные лишь коротким мечом, казались худощавыми юношами.

В этот момент откуда-то сверху, из-за стену, начали падать странные ребристые камни. И гномы и люди, что скопились у стены, приняв их за снаряды от метательных орудий, привычно накрылись щитами.

Ба-ах! Ба-ах! Неожиданно раздался сильный хлопок! Ба-ах! Еще один! Первый булыжник разлетелся мелкими железными осколками, не долетев до крыши из щитов! Ба-ах! Новый хлопок! Одна из гранат попала в стык между щитами и рванула почти у самой земли, разбрасывая гномов и людей в разные стороны!

— К стене! Быстрее к стене, беременные свиньи! — Квин сообразил быстрее всех, что несущие смерть камни летят по наклонной. — И закрыться щитами! В два ряда!

Он с силой пнул одного из замешкавшихся легионеров, который кубарем покатился к каменной кладке.

Ба-ах! Взрыв раздался в десятке метров от него, осыпая его металлическими колючками! Кто-то тут же заорал, осыпая проклятьями и людей и богов! Ба-ах! По удачно поставленному щиту ураганным дождем забарабанили осколки!

— Куда поперлись! Не там! По щитам! — заорал Квин, видя как спешившие легионеры и гномы поперлись напролом через колючую проволоку, и как следствие запутались в ней. — Рубите ее мечами! — дергавшиеся, как попавшие в силку куропатки, жертвы запутывались все сильнее и сильнее; крупная колючка, больше напоминавшая крошечные кинжалы, с силой вонзалась в кожу. — По щитам!

Вскоре большая часть тех, кто должен был лезть на стену, уже спинами вжималась в каменную кладку, а снаружи прикрывала себя щитами.

— Боги, что это такое? — Хольфур через плотную спрессованную толпу пробрался к сотнику. — Квин?! — тот, настороженно глядя в небо, отрицательно покачал головой. — Значит, хранители сказал правду — топоры отреклись от наших богов и продали свои души темному зверю…, — на его лице было написано непонимание; история гномов почти не знала примеров отступников. — …

— Хм… Что-то все затихло, — Квин вышел из-за стены щитов, далеко назад запрокинув голову. — Их колдовство не всесильно. Посмотри, оно почти никого не убило, — он повернулся к Хольфуру. — …

Действительно, возле стены лежало не больше десяти тел, двое из которых еще шевелились. Самопальные гранаты, как выяснилось, оказались маломощными, поражая лишь веером осколков.

— Они похожи на диких ос. Больно жалят, но не не убивают, — пробормотал Хольфур, ковырнув на руке глубокую царапину. — Что-то все затихло.

… Там за стеной, Кром, как раз только что опустошил первый мешок и пытался развязать завязки второго. Как будто специально, тонкий кожаный ремешок затянулся намертво, не поддаваясь ни ногтям, ни зубам взбешенного гнома. Именно этим и была вызвана столь затянувшаяся пауза.

— Мы не сможем здесь сидеть вечно, — сотник вытащил меч из ножет. — Ворота почти вскрыли и мы должны быть там, — Хольфур бросил взгляд на телегу с тараном, который продолжал с хрустом долбить по воротам. — Твои все в добротных доспехах и больше пригодятся там, Хольфур. Я же со своими полезу на стену и попробую их выбить оттуда.

— Хорошо, гномы пойдут через ворота. Но, Квин, ты не знаешь ворота в наших городах, — гном усмехнулся. — Там на петлях кованный металл в ладонь шириной, — одновременно с этими словами, он продемонстрировал свою здоровенную ладонь — лопату. — Они еще долго не сдадутся… Лучше, я с десятком своих тоже полезу на стену. Первыми ударить по отступникам должны именно мы, а не чужаке…

В этот момент из-за стены вновь вылетело что-то темное. Только в этот раз это было что-то иное — не круглое, продолговатое, чуть вытянутое… С неба на них падал небольшой кувшинчик! Такой, в каких хранят молоко или вино! Он падал, вертясь и шипя, словно пораженный бешенством зверек! Источал мерзкое зловоние!

— Берегись! — Квин рванул к стене, пытаясь прикрыться щитом какого-то гнома. — Закрыться! — с лязгом, звоном, ругательствами, толчками, легионеры и гномы прижимались к стене. — Да, плотнее, плотнее!

Первый кувшин упал прямо на одно из лежавших тел, попав на металлический нагрудник. К удивлению Квина, такого громкого хлопка, как до этого, не случилось. Кувшинчик, как и подобает, изделию из обожженной глины разлетелся на множество осколков и брызг странной желто-серой жидкости! Сразу же в ноздри людей и гномов ударило мерзкое зловоние, от которого запершило в ноздри!

— А-а-а! — вдруг с воплем запрыгал стоявший рядом с Квином легионер, на незащищенную ногу которого попали брызги этой вонючей жидкости. — А-а-а! Жжет!

За первым упал второй кувшин. Чуть в стороне приземлился и третий, так же как и его братья разлетевшийся веером острых, вонючих и обжигающих кусочков.

— А-а-а-а-а! — новый упавший прямо на них кувшин обдал пузырящейся и шипевшей жидкостью сразу нескольких бессмертных; задело и руки, и голову, и лицо. — Воды! Его кожа! Кожа слезает! Не трогайте! Это ядовито! — кто-то из товарищей плеснул на захлебывающегося от визга легионера вином из фляжки, еще сильнее провоцирую химическую реакцию у попавшего на кожу вещества. — Ты что сделал? А-а-а-а-а! — из под пальцев царапавшего свое лицо легионера лезли целые пласты кожи; он выл и корчился от боли. — А-а-а-а-а! Все прочь от него!

— Куда, шакалье племя? — заорал Квин, на парочку пытавшихся сбежать в лагерь солдат. — Все наверх! Там спасенье! Здесь все сдохнем! Это колдовство! — и первым же подбежал к стоявшим лестницам и схватился за первую ступеньку. — Наверх, олухи! — следом за ним к лестнице рванули еще легионеры. — Отомстим за своих братьев!

Вскоре все шесть лестниц оказались словно ветви плодового дерева увешены десятками легионеров и гномов. Часть из оставшихся ринулась через колючку в лагерь, а часть к воротам, где ничего такого не падало с неба.

— Поднять щиты над головой! — вновь заорал Квин, запоздало вспоминая, что по приказу Чагарэ вся его сотня оставила щиты и часть защитного вооружения. — Проклятье! У кого есть щиты! Лезть первыми!

После очередного упавшего в самую гущу воинов кувшина, не выдержал и Хольфур. Для него падающая с неба смерть казалось истинным проявлением дьявольской воли защитников стены, отступничество которых уже и не требовало никаких других доказательств. Рев его в этот момент был явно услышан из за стеной.

— Прочь, мягкотелый! — с этим воплем Хольфур отшвырнул в сторону стоявшего перед ним легионера и прыгнул на лестницу. — Отступники, я иду за вашими душами! — не переставая орать, он быстро перебирал руками и ногами перекладины лестницы. — Топоры!

Ба-ах! Один из кувшинов попал прямо легионера, почти достигшего края стены, и залил его разъедающей жидкостью. С диким воплем тот сразу же сорвался и полетел вниз.

— Топоры! — Хольфур рывком вытащил свое тело на проем в стене и сразу же прикрылся щитом, по которому кто-то из защитников гулко заехал булавой. — А-а-а! — вновь заревел он, толкая щит вперед и туда же посылая свой молот. — …, — противника словно пушинку снесло с дороги. — А-а-а-а! — новые удар один за другим сыпались по нему со всех сторон. — …

Но уже следом с лестницы спрыгивали и другие гномы, которые сразу же включались в схватку. На узкой площадке стены вплоть до одной из башен развернулось настоящее сражение. Гномы бились с гномами! Черное желез против черного железа. Секиры против секир, молоты против секир! Под ногами хрустели отброшенные арбалеты, переломанные болты для них! Раздавался звон от ударов!

От очередного удара Хольфура его противника, такого же коренастого гнома с длинными ручищами, отбросило к башне. Мастер войны резко развернулся, готовясь встретить другого противника, однако бросавшийся на него «топор»… почему-то остановился. Занесенное над головой широкое лезвие его секиры, покрытое кровавыми разводами, вдруг дрогнуло и медленно опустилось… На лице этого гнома появилось странное выражение — эдакая помесь неверия и испуга.

Тяжело дышавший Хольфур тут же сделал резкий шаг назад и, только почувствовав за спиной надежную каменную кладку башни, стал оглядываться по сторонам. К его удивлению мгновение назад бурлившая воплями, ударами схватка практически затихла… Недавние противники, только что пытавшиеся пустить друг друг кровь, стояли с опущенным оружием рядом друг с другом.

— Проклятая магия…, — зашептал Хольфур, подозревая новое коварство топоров. — Здесь особенно сильна, — сжав еще крепче молот, он посмотрел наконец туда, куда был направлен взгляд остальных. — Боги…

Не родилось еще на Тории гнома или человека, что мог бы упрекнуть Хольфура Молотобойца, мастера войны клана Сломанной Секиры в трусости. А если бы такой и нашелся, то вне всякого сомнения ужа давно бы валялся с размозженной башкой. Однако, сейчас, он переживал странное для него чувство, которому раньше просто не знал названия… Это мерзкое, холодящее спину, делавшее слабыми руки и ноги, заставляющее сутулиться чувство было страхом!

— Подгорные боги, — его рука сама собой потянулась к амулету в виде скрещенных молотов, висевших на бычьей шее Хольфура; но холодок черного метала не подарил ему привычное спокойствие. — Защитите…

Он не отрываясь смотрел, как по каменной лестнице поднимался УЖАС из его детства, облаченный в форму пепельно-серого гнома с двумя здоровенными мешками на спине. Все это было ему до боли знакомо… Еще сопливым мальчишкой он помнил все эти гулявшие среди его сверстников страшные байки о Ледяном Владыке, приходящем с гор в самые холодные зимние месяце и крадущем зазевавшихся гномов. В его память впечатались и рассказы матери о бездонных черных штольнях, где Древний владыка хранил свои богатства и жестоко издевался над пленниками. И с возрастом, эти детские страхи лишь притупились, но не исчезли совсем. Они стали неотъемлемой частью его веры в Подгорных богов, что создали окружавший его мир в огромном первородном горне и там же выплавили первого гнома.

… Именно таким, каким древний ужас предстал перед ним, он его и запомнил с детства: одетый во всей серое, словно покрытый сплошным льдом; с налитыми кровью глазами, которые казалось светились внутренним светом; с хриплым, каркающим голосом; с огромными мешками, где лежали головы тех, кто смел встать у него на пути… На какое-то мгновение массивный, по две сотни весом мастер войны превратился в того самого маленького ребенка, что до жути боялся выходить зимними вечерами в темные коридоры подземелий клана. Ему вдруг до ужаса захотелось, как и тогда, многие годы назад убежать от этого страха и забиться куда-нибудь в укромный угол…

— Ледяной Владыка… Владыка… Мертвитель…, — древняя легенда, уже давно ставшая частью преданий всего Подгорного народа, как оказалось, жила в памяти гномов всех кланов. — Ледяной… владыка…, — бежал по гномам негромкий шепот. — Колосажатель…

Все это промелькнуло в его голове словно молния и осталось в виде паники. Хольфур дернулся назад, но спина его уперлась в мощные каменные стены, не пускавшие дальше. Он сглотнул плотный ком, возникший в горле, и до боли сжал рукоять молота. Ногти с силой врезались ему в ладони, оставляя кровавые вмятины. И эта боль чуть отрезвила его… Хольфур несколько раз сильно мотнул головой, словно выгоняя из головы всю эту дурь.

— Сейчас… проверим какая у тебя кровь, — прорычал он, делая от стены шаг вперед. — …

В этот момент из мешка Ледяного Владыки, неловко замешкавшегося при виде замерших гномов, вдруг выпало что-то круглое и до боли знакомое Хольфуру. Железный шар! Потом еще один! И еще! Тяжелые шары падали на камень, высекая своими боками искры и начиная скатываться к башне.

— …, — один из шаров вдруг зашипел, обзаведясь вертящимся огненных хвостиком. — …, — мгновенно вспотевший Хольфур, вновь дернулся назад, снова упираясь в стену. — Колдовство! — шептали его губы. — Проклятое колдовство…

Он уже видел такие же железные шары, что падали на его воинов и после сильного грохота осыпали их жалящими осколками. Хольфур понимал, что он уже не успевал бежать. Даже если метнуться к краю стену и прыгнуть вниз, то шансов спастись было еще меньше.

Мастер войны скривил губы и вытянул вперед молот, словно добрая черная сталь могла защитить его от проклятого колдовства. В какой-то момент Хольфур почувствовал, как под его ногами зашатался камень. Его повело в сторону, а край башенной кладки пробили змее подобные трещины.

— Сгинь! Сгинь! — горячо зашептал гном, видя и в этом силу Ледяного Владыки. — Сгинь! — со скрежетом часть стены начала опускаться вниз. — …

Над их головам поднялись в воздух десятки черных птиц. Воронье с тревожным карканьем закружило над их головами.

И в этот момент раздался сильный хлопок и все вокруг залил яркий свет. Хольфуру, уже опустившему молот, показалось, что его ударили прямо в лицо.

— Глаза! Мои глаза, — закричал он, бросая молот и начиная тереть лицу. — Глаза.

Камни под его ногами вновь пошли волнами, бросая его, гномов и людей сверху вниз. С хрустом и треском начала сваливаться вбок крыша ближайшей башни. Ее конический купол, покрытый керамической черепицей, словно санки поехал вниз. Начала рассыпаться кладка под ним…

Однако это было лишь начало! Это были лишь жалкие предвестники настоящего землетрясения, которое так заявляло о своем приходе.

Оно ударило без звука, без криков! Первый толчок! Потом сразу же второй и за ним третий! Сильно тряхнуло скалы-близнецы, что мгновенно отозвались щедрой порцией снега и льда, рванувшего на сторожевую стену и прилегающее поле. Тонны и тонны спрессованной снежной массы, словно каток, поползли с гор.

Четвертый толчок! И снова отозвались горы гулким протяжным треском лопающихся тысячелетних ледников! С пушечными звуками крошился камень скал, не выдерживая давящей силы…

8

Отступление 16

Шаморский султанат Альканзор — Золотой город, резиденция султана

Высокие окна Зеленого залы дворца были полу зашторены. Тяжелая, переливающая в редких лучиках солнца ткань, опускалась почти до самого ковра.

— Я уверен в этом, Великий, — в голосе Талака аль Захари, великого визиря, слышалась глубокая убежденность в своих словах. — Атакующая орда и так довольно многочисленна. В ней много ветеранов приграничных сражений с Регулом. И командующий Сульдэ явно лукавит, говоря о силе своего противника.

Султан в этот момент с некоторым сомнением на лице нацелился на небольшое пирожное, которое буквально утопало в белоснежном воздушном креме с ярко красной ягодкой на вершине. В массивных перстнях, толстые, похожие на колбаски уличных торговцев пальцы, Махмура застыли над столом, пока он раздумывал, стоит или не стоит попробовать эту сладость.

— О. Великий, кто такой этот Роланд? Жалкий королишка, владеющий слишком богатым для него куском! — с пренебрежением продолжал визирь, внимательно следя за эмоциями на лице султана. — Что его армия против закаленных в боях легионеров империи? Или может командующий Сульдэ устал от тягот службы на границах Великого Шамора? — от этих слов, прозвучавших с явным укором и удивлением. — занесенная в воздухе рука султана явно дрогнула, что сразу же отметил аль Захари, продолжая давить дальше. — Или может он ослаб от ранений? О, Великий, возглавлять атакующую орду это великая честь для любого из ваших слуг или не для любого…

Визирь сделал паузу и с выражением великого недоумения на лице уставился на султана. «Кажется, этот боров услышал меня, — в эти секунды проносилось в голове у аль Захари. — Да, да… Дошло до него, наконец-то! О, Боги, если мне все-таки удастся свалить этого старого Лиса Сульдэ… Это будет великий день!».

— … М…м… Все-таки это уже не первое его послание, — прочмокал толстыми губами Махмур, все-таки отказываясь от пирожного. — И тогда и сейчас он просит подкреплений. Ты уверен, что он справиться и так? Помнится недавно он писал, что у Ольстера оказалось слишком много тяжелой конницы, одетые в полные комплекты доспехов из гномьего металла. Из гномьего, черного железа? У моих даже такого нет?! Уж не твои ли это все проспали?

Вздрогнувший было визирь мгновенно взял себя в руки… «Смотри-ка, не растерял хватку, — с неудовольствием про себя отметил аль Захари, тут же натягивая маску явно оскорбленного достоинства. — Не все еще пропил и прожрал… Вспомнил… Кто же ему успел накапать? Явно, из своих кто-то… Кто же эта, скотина? Из придворных или военных?».

— О, Великий, мои люди денно и нощно, не покладая рук, выискивают врагов империи, — искусство притворства, десятилетиями отточенное визирем в придворной борьбе, в эти мгновения проявило себя с самой лучшей стороны; вскинутые руки, чуть ли не ужас на лице, побледневшее лицо и т. д. — И не их вина, что некоторые из твоих слуг чересчур нерешительны в борьбе с врагами Великого Шамора!

Визирь мог чуть ли не часами крутить эту пластинку, убеждая всех присутствующих в своей невиновности, однако… Махмур с гримасой на лице махнул на него рукой.

— Хватит, хватит… Лучше скажи мне, а что там с коротышками? — аль Закари с облегчением выдохнул, едва султан перевел разговор на другую тему. — Почему это мы получаем от них крохи черного железа?

— Скоро все измениться, Великий! — широкая улыбка появилась на лице визиря. — …

И уже к полудню Талак аль Захари вышел из покоев султана с посланием, где командующему Сульдэ предписывалось закончить покорение Ольстера в кратчайшие сроки и имеющимися силами. Визирь нанес своему давнему врагу еще один коварный и предательский удар…

Отступление 17

Королевство Ольстер Широченский лес. Около 14 лиг к югу от столицы. Место сбора остатков тяжелой кавалерии короля Роланда

Солнце медленно, словно нехотя, поднималось над кронами деревьев, падая на промерзшую землю длинными тенями. Тихо. Ни единого звука не раздается в лесу. Прятались звери и птицы…

— Фр-р-р-р… Тр-р…, — вдруг начали звучать инородные звуки, становясь все громче и громче. — Фр-р-р-р-р… Еще немного… Почти на месте…

По стылой земле старой дороги застучали копыта сотен коней, всхрапывающих от усталости. Тяжелые животные, самой природой не предназначенные для длительной скачки, еле держались на ногах.

— Фр-р-р-р… Давай, старина, потерпи еще немного, — бормотал один из рыцарей, наклонившись к гриве своего жеребца. — Еще пару сотен шагов, — тот же, словно понимая хозяина, отвечал ему жалобным ржанием. — Давай, давай.

По правую руку от него точно также плелся другой всадник, юношеская стать и изящные доспехи которого говорили о его молодости. Он уже давно снял глухой конический шлем с высоким плюмажем и с наслаждением подставлял вспотевшую голову под легкий морозный ветер.

— Ваше Высочество, вы зря сняли шлем, — почтительно, с отеческой заботой, обратился к нему рыцарь. — Вы сильно вспотели, а этот ветер очень коварен. Вы даже не заметите, как вас скует лихоманка… Потерпите немного. Вон на той поляне мы разобьем привал и снимем доспехи. Вон видите поднимается дымок. Видно, уже разожгли костры и готовят похлебку.

Действительно, ощутимо потянуло дымком, а вскоре и показалась и сама поляна, на которой стояло с десяток длинных шатров и с хрустом горели костры.

Они не остались незамеченными. На встречу скакали трое всадников, один из которых выделялся непокрытой головой развевающейся седой гривой волос и роскошной шубой.

— Дедушка! — с радостью вскрикнул наследник, едва узнал канцлера Крэгвула, дядю короля Роланда. — Как хорошо, что ты уже здесь! Я тоже сражался, дедушка, — несмотря на усталость, взгляд мальчишки светился от гордости; Крэгвул сразу же отметил и темные круг под глазами и опускающиеся плетьми руки мальчишки. — Рядом с отцом!

Взгляд старик мгновенно застыл. Потом он быстро обшарил глазами тех, кто стоял рядом с наследником, но короля не было…

— Где Роланд? — старик привстал на стременах и снова стал вглядываться в заполнявших поляну катафрактов. — Куда делся король?

Телохранители наследника переглянулись друг с другом. Потом двое из них сорвались с места и бросились в гущу всадников.

— Я был рядом с его высочеством, — произнес гвардеец, оставшийся рядом с мальчиком. — А его величество видел лишь во время первой атаки… Он был в таких же доспехах, как и все…

Крэгвул неуловимо качнуло в седле и ему пришлось вцепиться в седло, чтобы не свалиться кулем на землю. В этот момент он даже думать не хотел о том, что будет если король погиб… Старик молча всматривался в бурлящий перед ним поток людей, между которыми с возгласами носились телохранители наследника.

— Никто не видел короля, после выхода за ворота крепости, — подскочил первый рыцарь. — Он был во второй десятке.

— Есть, есть! — вдруг раздался крик и от толпы оторвались два всадника. — Он видел короля!

И вот уже перед просветлевшим лицом Крэгвулом начал свой рассказ один из рыцарей.

— Его Величество, скакал сразу же за моей спиной, — гвардеец из первого десятка, мощный детина, доспехи которого еще больше усиливали это впечатление, поклонился канцлеру. — До главного лагеря шаморцев мы держались вместе. А при штурме ворот, когда по нам ударили самострелы, меня выбило из седла, — он с ухмылкой кивнул на глубокую вмятину на боку своего панциря. — Хвала Богам эти доспехи из черного железа! Если бы это была наши старые железяки то меня бы насадило на вертел, как жареную пичугу из таверны…, — Крэгвул недовольно дернул головой, приказывая пропустить ненужные подробности. — Падая с моего коня, я видел, как его величество смог ворваться в лагерь…

Вот тут уже канцлер тяжело вздохнул. Похоже, все складывается самым наихудшим из всех возможных способов. «Благие Боги, теперь все псу под хвост! — Крэгвул опустил глаза на холку жеребца, словно в волосах его густой гривы могло бы найтись решение. — А так все начиналось… Мы вскрыли заговор, развязали языки предателям и подсунули шаморцам обманку. В крепость всеми правдами и неправдами смогли тайно затащить четыре сотни катафрактов. И нам даже удалось смешать с грязью передовые отряды, что хотели с помощью предателей проникнуть за стены крепости…, — старик медленно поднял голову и невидящим взглядом уставился куда-то вдаль; ощущение полной опустошенности нахлынуло на него подобно внезапно начавшемуся ливню. — А потом началось… В лагере шаморцем мы наткнулись на самострелы. Сколько их там было теперь уже не важно. Главное, что им удалось сбить первый и самый мощный порыв удара кавалерии. Потом уже смогла подтянуться и основная масса легионеров… Не удался и удар по лагерю с внешней стороны теми силами, которые прятались в окрестных лесах. Всадники завязли в укреплениях. Быстро разобрать их не удалось…, — он продолжал молчать, как и окружавшие его гвардейцы; лишь тяжелые мысли в голове ни как не давали ему покоя. — А теперь еще и это! Видно, Ольстер чем-то сильно прогневил Богов, — он вновь тяжело вздохнул. — …».

— Мой мальчик, иди пока к костру. Негоже тебе мерзнуть здесь, — мальчик, конечно понимал, что происходит что-то нехорошее, но желание сбросить тяжелые доспехи и погреться было сильнее него; он слез с коня и убежал к ближайшему костру. — С сегодняшнего дня, — канцлер печатал каждое слово, вкладывая него всю силу и мощь своего глубокого тяжелого голоса; в его поднятой руке сверкнула золотом королевская печать с фигурным гербом Ольстера — древний знак власти в королевстве, наряду с короной. — Рядом с… наследником и будущим королем должно неотлучно находиться двадцать лучших рыцарей, — он буравил взглядом стоявших вокруг него всадников. — До возвращения его величества короля Роланда или до восшествия на престол короля Лекона, опекуном наследника буду я, — золотая печать вновь внушительно сверкнула в лучах солнца.

* * *

Двое дюжих легионеров с развевающимся на ветру черными плащами выволокли из шатра командующего безвольную фигуру и тут же, повалив ее на землю, сломали позвоночник. Так же совершенно буднично, без всяких эмоций, они подхватили хрипящее, с пеной у рта, тело и поволокли его к небольшому оврагу в отдалении, где и бросили.

— Сегодня будет чем полакомиться этим тварям, — угрюмо пробормотал один из легионеров, кивая на стоявших в отдалении невысоких четвероногих лохматых животных; те с жадным блеском в глазах следили за каждым их движением, ожидая когда они уберутся восвояси. — Поди еще ни разу потроха сотников не пробовали… Пошли.

Едва легионеры отошли от оврага, как бродячие собаки начали медленно обходить овраг, постепенно спускаясь все глубже и глубже — туда, где шевелились с хрустом, хрипом и стонами с десяток тел.

Они даже не успели приблизиться к шатру, как его полы резко распахнулись и оттуда подобно камню, выпущенному из пращи, вылетел и тут же остановился сам командующей. В эти мгновения с него можно было смело писать портрет самого вестника смерти — Азраила! Лицо Сульдэ было мертвенно бледного цвета. Выпирали острые скулы, над которыми провалами зияли глазницы. Лихорадочным блеском блестели глаза…

— Где эти трусливые гиены? — не оборачиваясь, бросил он назад, где стояли его тысячники. — А…, — его взгляд, только что шаривший по сторонам, наконец застыл. — …

Несколько неровных шеренг из уцелевших легионеров, которые должны были ворваться в город первыми, вытянулись в нескольких сотнях метров от шатра.

— За мной, — с шипением выдохнул он воздух и быстро пошел, переваливаясь с ноги на ногу. — …

Старика просто разрывает от переполнявшего бешенства. Об этом говорили и тяжелое дыхание, то и дело прерывающееся невнятным бормотанием; и хватание рукоятки меча скрюченными пальцами правой руки.

Случившееся ночью стало для опытного полководца не просто неприятным щелчком по носу, а полноценным ударом в челюсть со всеми сопутствующими этому… брызгами крови и слюны, сломанными зубами и т. д. Еще сутки назад он был уверен, что именно этой ночью столица королевства со всеми ее запасами и королевским наследников сама упадет к нему в руки, как перезрелое яблоко. Отражением этой уверенности стала даже подготовка повозок для будущих трофеев, самые богатые из которых должны были пойти в том числе и в его карман.

— Свинной помет…, — вырывался через гнилые зубы невнятный шепот. — …

Другим источников этой злобы стала не столь давно пришедшая к нему горькая мысль о том, что ему начало отказывать его знаменитое сопровождавшее его десятками лет чутье. Именно за это мистическое знание своего будущего противника, его ходов, Сульдэ и был прозван Старым Лисом… Сейчас же он все чаще стал себя ловить на том, что не может предугадать действия своего врага. «Неужели так выглядит Старость? — еще одна предательская мыслишка закралась к нему в голову. — Нет… Не может быть».

— Господин, господин, — голос одного из тысячников вырвал из задумчивости шагавшего полководца. — Вот они.

Жалкие остатки штурмовых групп, собранных со многих турий, молча стояли перед ними. После внезапного кавалерийского удара их уцелело не более половины от первоначального состава. А среди оставшихся в живых почти все были ранены.

Сульдэ медленно шел перед строем, задумчиво смотря куда-то вдаль. Думал ли он в эти мгновения о стоявших в нескольких шагах легионерах? Нет! Судьба их была предрешена уже в тот момент, когда первые из них, не выдержав стремительного удара тяжелой кавалерии Ольстера, побежали к лагерю. Кодекс Легиона однозначно определял их будущее — Смерть и только смерть! Вопрос был лишь в том, все они или лишь их часть ляжет в землю…

— Децима, — наконец, негромко выдал Сульдэ, останавливаясь перед бледным как мел легионером. — Децима, — вновь уже громче повторил он, и не оборачиваясь пошел в сторону крепости. — …

Децима! Приговором прозвучало слово. Каждый десятый из стоявших должен был умереть!

Сразу же, едва командующий отвернулся, к шеренге подскочили его телохранители. Сыпя ругательствами и оскорблениями, они резво стали вытаскивать из строя каждого десятого солдата.

— Быстрее, сын ишака! Что встал как каменный? — на разные голоса орали они, кидая на колени тех, на кого пал жребий. — Ноги отнялись?

Хрясть! Пока из середины строя выволакивали очередного обреченного, в начале уже начала литься первая кровь… Обритая наголо голова, забинтованная багровой, почти коричневой тряпкой с глухим стуком упала на промерзлую землю и покатилась к ногам одного из легионеров.

Хрясть! Новый взмах мечом и новая голова с хрустом и брызгами кровь полетела на землю.

Сульдэ всего этого уже не видел. Ноги его сами собой несли к крепости — к тому место, где вчера была похоронена его уверенность в скорейшем окончании войны.

Окруженный шедшими невдалеке телохранителями, особой лично преданных ему легионеров, командующий медленно подходил к остаткам линии укреплений, за которыми прошлой ночью штурмовые группы солдат ждали сигнала от заговорщиков. Он шел, перешагивая через раскуроченные в щепки деревянные бочки, обходил перевернутые телеги, изредка останавливаясь возле еще неубранных тел легионеров и гвардейцев Ольстера.

— Хм…, — с негромким бормотанием Сульдэ замер возле лежавшего на боку всадника, с которого еще никто не успел содрать его черные доспехи. — Черное железо. Сколько же его тут…, — теперь он своими глазами убедился, что на всадниках короля Роланда, вчера вырвавшихся из осажденного города, действительно, были доспехи из драгоценного металла. — Что? — его взгляд вдруг зацепился за некоторую странность на доспехах, цвет которых ближе к спине рыцаря был более блеклым. — Переверните его! — едва двое подскочивших легионеров перевернули тело, как эта странность стала понятной. — Вот же поганец…, — сквозь зубы, тихо выдал Сульдэ; и в словах его, пожалуй, одобрения было больше, чем осуждения. — …

Перешагнув через тело, старик двинулся дальше. А на земле осталось лежать тело, панцирь на туловище которого состоял из двух частей — из нагрудника, выкованного из гномьего металла, и задней части, вышедшую из рук кузнеца-человека.

— Что тоже пришел полюбоваться на этот орешек, который мы никак не можем разгрызть? — с одного из вывороченных из рукотворного вала бревен раздался знакомый насмешливый голос; Верховный кади Шамора сидел на какой скособоченной треноге и что-то потягивал из глиняного кувшина. — А Роланд все-таки хорош!

Даданджи сейчас отнюдь не лукавил. И сам не раз поучаствовав в осаде, да и штурме крепостей, он прекрасно понимал, что королю Роланду стоило подготовить и осуществить вчерашний прорыв. Конечно он сам бы сделал иначе… Даданджи точно бы не стал бросать в атаку, пусть даже совершенно неожиданно, тяжелую кавалерию на укрепленный лагерь. Собственно, вчерашние события и показали, что, разгромим штурмовые отряды легионеров, бронированный клин катафрактов вонзился и завяз в обороне базового лагеря шаморцев. И будь бы он на месте Роланда, кади бы запустил шаморцев в город. Потом дождавшись, когда большая часть легионеров втянется внутрь, захлопнул бы ловушку и начал спокойно расстреливать из луков своих врагов со стен и крыш домов…

— Говорю, наш враг оказался изворотливым ублюдком, — широким жестом кади обвел разгромленные укрепления и лежавших мертвыми легионеров. — Так все подготовить. Мне даже завидно, как все это ему удалось провернуть… И это проклятое вино, что лишает разума. Подумать только преподнести шаморской армии в дар целый обоз отравленного вина, придумав для этого целую красочную легенду, — Даданжи продолжал рассказывать с нескрываемым восхищением. — Мол, благодарные купцы, восхищенные приходом славного щаморского воинства, решили преподнести знаменитому командующему самое известное и дорогое вино Ольстера. И даже дали нашим обозникам кучу монет, чтобы вино дошло до места в целости и сохранности… Силен, конечно, силен! — Сульдэ встал от него невдалеке, по-прежнему, молча рассматривая городские стены; хотя нетрудно было заметить, что, несмотря на каменный вид, разглагольствования кади слушал он с явным интересом. — А эта его затея с заговорщиками?! И я не удивлюсь, если позже выясниться, что обо всем этом он знал с самого начала, а письмо про вчерашнее вообще писали под его диктовку… И ведь, хитроумный ублюдок, дождался, когда легионеры выйдут из-за вала и подойдут на расстояния броска. А что было у наших солдат? Чем они могли встретить несущихся на них кавалеристов, закованных в гномьй металл?

На лице командующего и сейчас не появилось не единой эмоции. Хотя последние слова Даданджи были явно камнем в его огород! Ведь это именно Сульдэ приказал легионерам из штурмовых отрядов вооружиться лишь короткими клинками и небольшими щитами, с которыми удобно сражаться в тесноте городских кварталов. Поэтому все копья, пики и даже часть больших тяжелых щитов легионеры оставили в лагере. А как же иначе, они же шли в спящий город, который им сам же и откроет ворота…

— Это был всего лишь укол, — начал он говорить и сразу же пожалел об этом, но было уже поздно. — Болезненный, неприятный, но все укол.

— Ха, ха, укал?! — Даданджи чуть не подскочил на месте от возмущения. — Почти две сотни легли в землю, еще чуть больше сотни будут еще валяться и корчиться от ран. И лишь, боги знают, когда они оправятся… И при всем при этом, здесь на укреплениях были наши лучшие войны. Ты сам приказал в штурмовые отряды отбирать лишь ветеранов войн с империей Регула. Это укол?

— Да, да. Главное мы смогли обломать клыки этому молодому волчонку! — оскалился Сульдэ. — Он бросил город. Там почти никого не осталось. Перебежчики говорят, что на стенах лишь одни стражники магистрата — эти толстобрюхие любители прокисшего пива и дешевых шлюх. Еще вроде кто-то видел десятков шесть — семь королевских гвардейцев, и все! — старик сузил глаза, превратив их в щелки, и внимательно смотрел на возвышавшиеся перед ними мощные крепостные стены. — И если сейчас мы ударим посильнее, то они все побегут как тараканы.

Однако, Верховный кади его уже не слушал. Мужчина, соскочив с колченогого стула, направился навстречу приближавшемуся всаднику с развевающимся бунчуком характерного золотистого цвета — знаком султанской власти. К ним прибыл гонец из Шамора, а это могло очень многое изменить.

— Господин! Господин! — смуглолицый, весь покрытый грязью и свисавшими с его волос, бороды и гривы коня сосульками, упал на колено и несколько раз поклонился. — Послание Победоносному! — на вытянутых над головой руках он держал деревянный футляр, запечатанный личной печатью султана. — …, — футляр в руках смертельно уставшего гонца мелко подрагивал. — …

Подойдя, Сульдэ под пристальным взглядом Даданджи взял футляр. С хрустом треснувшей печати искусно выточенная из дерева крышка открылась и наружу показался кусок плотного пергамента.

— …, — Сульдэ, кивнул на гонца, мельком взглянув на ближайшему к нему телохранителя и склонился на посланием. — …, — измученного долгим путем посланца уже уводили в сторону лагеря. — …

Несколько минут, показавшиеся еле сдерживающему свое нетерпение кади вечностью, командующий вглядывался в пергамент. Лицо его, морщинами напоминавшее кору старого дерева, было как обычно непроницаемым. Вообще, могло бы показаться, что в руках его не послание от самого могущественного человека на этом континенте, а какая-то ничего не значащая писулька.

— Прочти, — вдруг скрипучим голосом проговорил старик, протягивая пергамент Даданджи, что тот собственно и не преминул сделать. — Теперь оно касается и тебя тоже…

Реакция кади на письмо было совсем иным, нежели у старого полководца. Едва вчитавшись в затейливую вязь буковиц шаморского правила, молодой мужчина присвистнул.

— Ого-го… Нас совсем оставляют с носом. И это после все наших посланий, — не скрывая своего огорчения, воскликнул он. — … Мы, султан…, — забормотал он вслух, пропуская некоторые места в письме. — И прочая, прочая… уверены, что в твоих руках достаточно сил, чтобы заставить зазнавшегося короля Ольстера склонить голову перед нашей властью. И нам непонятны эти непрестанные просьбы о все новых и новых подкреплениях. Разве, твоя десница обессилила и устала разить врагов Шамора?…, — тут Даданджи вновь изобразил удивление. — Смотри-ка, сразу чувствуется рука великого визиря. Только эта скотина, не нюхавший крови и говна, мог так сказать! Так… Что там у нас еще? Ха-ха! Нам дали еще месяц. Хорошо, не неделю.

И оба, словно сговорившись, замолчали. И тот и другой размышляли о будущем, хотя каждый представлял его совершенно по-разному…

«Месяц! Великий нам дал всего лишь месяц, чтобы Ольстер покорился?! — командующий неподвижной статуей застыл напротив северных ворот столицы Ольстера. — Он, что совсем ничего не понимает? Или названия покоренных крепостей и провинций совсем затмили его разум?! — конечно, все это восклицал он в сердцах, прекрасно понимая, что сейчас уже ничего не изменить. — Атакующая Орда уже давно увязла здесь, словно в болоте. Почти тысячу легионеров пришлось оставить в гарнизонах новых крепостей и городов, привести провинции к полному подчинению. Не меньше, если не больше, уже легло в землю… А мы еще только топчемся перед столицей этого проклятого королевства».

Сульдэ уже давно понял, что глубоко ошибался, считая армию Ольстера и его короля легкой добычей для Шамора. Как показали уже первые дни и недели военной кампании, гвардейцы короля Роланда оказывали самое что ни на есть фанатичное сопротивление. Многие гарнизоны приграничных крепостей, вообще, сжигали свои укрепления, предпочитая плену смерть.

«Сейчас время играет и против нам и против Роланда, — продолжал размышлять старик, не обращая внимание ни на поднявшийся ледяной ветер, ни на негромкий разговор его телохранителей за спиной. — В преддверии зимы, какой бы она теплой там не была, его катафрактам нужно будет место, где бы они смогли пережидать непогоды и переводить дух после боя. Найдет ли он такое место, покажет лишь время… Еще фураж для коней и припасы для всадников. Если лазутчики и слухи не лгут, то все его зерно лежит буквально в сотне метров от моих ног, — Сульдэ пристально вглядывался в ворота крепости, словно пытался заглянуть за них. — И у нас не лучше… Дальше наступать мы можем лишь с оглядкой на каждый лес, овраг, холм и, мать их кочку, за которыми могут прятаться кавалеристы Роланда. Не лучше дела обстоят и с продовольствием. Отряды фуражиров все чаще возвращаются ни с чем…».

А вот ход мыслей великого кади был несколько иным, хотя их итогом стало тоже самое.

«Это точно визирь! Только эта скотина мог придумать, как одним ударом избавиться сразу же от двоих! — Даданджи от обуревавших его противоречивых чувств с силой пнул замерзший земляной ком. — Он! Точно он! И что она там еще шептал на ухо султану, лишь одним богам известно… Каков?! За месяц справитесь?! Да тут как раз и месяц придется за Роландом бегать, пока он соизволит по чащам и ущельям прятаться, — в каждом слове этого послания, заверенного личной печатью султана, кади ясно видел руку великого визиря; именно визирь, он был твердо уверен, стоит за всеми этими кознями. — Он, он! Этот же хорек прекрасно понимает, что, если из Ольстера я вернусь с поражением, то мест великого кади мне не видать как своих ушей! И даже прелести моей сестры, греющей постель султану, не помогут!».

Он снова развернул пергамент и начал вчитываться в затейливые письмена, хотя понимал, что ничего нового он там не найдет.

«Боги, как же мне все это надоело! — чуть не вслух взвыл он, продолжая накручивать себя. — Этот холод и мерзкая слякоть! Эти пережаренное мясо, больше похожее на подошву сапога! Это кислое вино! Эти вонючие девки, на которых лезешь с отвращением! — с маской явного неудовольствия на лице, Даданжи топнул ногой. — И что теперь? Через месяц возвращаться побитой собакой и дырками сестры выпрашивать себе? Или может прямо сейчас лезть на эти чертовы стены? — он зло уставился на городскую стену, сложенную из огромный валунов. — Или лучше нестись в лес в поисках этого королика? Что делать? Хотя…, — тут великий кади дернулся всем телом и застыл, перестав даже губами шевелить; в его голову пришла отличная идея, что позволит ему выйти сухим и из этой передряги. — Султан хочет чтобы король Ольстера признал его своим сюзереном, а свои земли частью Великого Шамора. Но, кто сказал и где написано, что королем должен быть именно Роланд, а не кто-то иной?! Какая разница, кто подпишет капитуляцию? Главное, султан получит то, что он хочет! — губы кади раздвинулись в широкой улыбке, демонстрировавшей ровный ряд крупных желтоватых зубов. — А усмирением остальных провинций можно заняться и после…».

Еще через несколько минут глубоких раздумий эти мысли начали оформляться в некие наметки плана дальнейших действий, которым нужно было срочно поделиться со стариком.

— А не выпить ли нам хорошего вина? — его раздавшийся довольный голос долетел до Сульдэ, черной тучей стоявшего недалеко. — Подогретого вина?!

Раздраженный командующий, в голове которого уже оформилось решение штурмовать город и потом использовать его в качестве опорной базы, резко повернулся к говорившему. Он был явно не доволен, что прервали его размышления.

— Ну? — сквозь зубы, угрюмо промычал он, буквально буравя глазами мужчину. — …

— Мы можем уложиться в срок, если сделаем по-моему…, — Даданжи уверенно выдержал его взгляд. — И здесь не будет никакого обмана.

Он, действительно, не предлагал никого обманывать — ни султана Махмура, ни великого визиря. Будучи великим кади, главным судьей Шамора, Даданджи предлагал опереться столь знакомую ему юридическую казуистику, представив формальную картину реальной.

— Мы оба понимаем, что за месяц привести Ольстер к повиновению нереально! Вон в прошлую войну наши армии почти два года рубились за несколько провинций. А в итоге, так и разошлись почти при своих, — Сульдэ, скрипя зубами, кивал в ответ головой. — У нас же положение не лучше! Потрепанная и уставшая армия, с трудом держащая кучу крепостей и городков. Противник с немалыми силами где-то спрятался. Продовольствия остается все меньше и меньше. На носу зима… Я ни чего не забыл? — по лицу выражению лица командующего было видно, что кади перечислил все абсолютно верно. — Единственный наш выход сделать следующим образом…

Даданджи предложил, взяв древнюю столицу Ольстера штурмом, провести в ней поместный собор из переметнувшихся и прикормленных дворян. Они должны будут низложить короля Роланда, как… Тут кади запнулся, не найдя нужного или нужных слов, чтобы описать прегрешения короля.

— Ну это не важно. Вся эта шваль сделает без всяких вопросов именно то, что мы скажем. За кусок стали или мешок золота они и кровь родную продадут… Главное, в нужный момент подсунуть им своего претендента на престол — того самого кузена короля Роланда, что сидел под стражей в одной из крепостей. В нем течет древняя королевская кровь. К тому же, поговаривают, что среди знати он был гораздо популярнее Роланда.

По мере рассказа, морщины на лбу хмурящегося Сульдэ постепенно разглаживались. Было видно, что предложенное ему в общем нравилось.

— И когда они наденут ему на голову корону, Ольстер падет. Нам же останется с чистой совестью отправить послание великому султану о капитуляции королевства, — кади ухмыльнулся. — Раланд же пусть все это время рыщет в лесах и горах, пока под его всадниками не сдохнут их кони и они не превратятся в обычных пехотинцев. Мороз и бескормица сделают за нас большую часть работы…

Старик внимательно его слушал, время от времени тяжело вздыхая. Предлагаемое хотя и не было ложью, но отчетливо смердело, словно провалявшаяся на солнце падаль.

Крючкотворы, — с противоречивым чувством, не то презрения, не то восхищения, прошипел командующий. — Умеющие превращать победу в поражение, а поражение в победу, одними словами…, — Сульдэ с кривой усмешкой вытащил из-за пояса кинжал. — А эта сталь гораздо честней слов. Ей не нужно притворяться ни перед кем! Она такая какая есть. Разящая, смертоносная… Но сейчас, видимо, сталь должна замолчать.

В эти мгновения и Сульдэ и Даданджи, стоя друг на против друга, прекрасно понимали, что несмотря на звучавшие эмоции решение ими уже принято. У них просто не оставалось другого выхода, позволившего бы им не просто остаться при своих, но и серьезно выиграть.

В течении следующих двух дней все пространство вокруг столицы в очередной раз превратилось в место для масштабных земляных и строительных работ. Сотни и сотни пригнанных с окрестностей крестьян, взявшись за деревянные лопаты и огромные кувалды, начали выравнивать землю в окрестностях города. Тут же, словно живые, из кучи бревен росли к небу деревянные штурмовые башни со здоровенными колесами. Целыми днями облепившие башни плотники стучали по ней топорами и молотками, скрепляя скобами конструкцию.

Естественно, все эти приготовления в городе были замечены и явно не остались без внимания, что проявилось в первую же ночь. Тогда с десяток горожан, по веревкам спустившиеся со стен, сумели поджечь остовы едва начатых двух деревянных башен. При возвращении их все же смогли схватить и под утро тела смельчаков уже висели на вкопанных в землю столбах.

На четвертый день, когда в полусотне метров от городских стен уже встали полностью готовые штурмовые башни, на дороге, ведущей к воротам, показался всадник с развевающимся над головой веткой дерева. Не надо было быть пророком, чтобы опознать в нем посланника.

— Чего надо? — проревели со стены, едва посланник, мордатый легионер на невзрачной коняге, приблизился вплотную к воротам. — Оголодал али замерз?

Со стены тут же загоготали. Сотни голов стражников, гвардейцев и горожан-ополченцев, торчали над стеной.

— Жители славного города, столицы Ольстера, слушайте меня! — не отвечая на насмешки, громко закричал легионер. — Победоносный Сульдэ, гроза северных варваров и усмиритель фанатиков Живого бога Регула, не желает вашей смерти, — смешки и оскорбления уже замолкли и защитники с жадностью вслушивались в эти слова. — Он ценит вашу верность присяге. Вы преданные сыны короны и настоящие воины. Но, Победоносный говорит вам, не забывайте, что король Роланд предал вас! Он бросил своих поданных и сбежал прочь! Почему вы должны умирать за короля-предателя? Почему ваши жены и дети должны страдать за недостойного короля?

Гул голосов вновь поднялся над стеной. Кое-кто даже бросил в посланника какую-то гниль. Но и были и те, кто мысленно были с ним полностью согласны…

— Ровно в полдень Победоносный Сульдэ придет к воротам города, чтобы освободить вас и ваши семьи от ненавистного предателя! — продолжал кричать уже порядком охрипший легионер. — Те же, кто помогут ему в этом благом деле, получат по десятке золотых полновесных соверенов! — с этими словами посланник подкинул вверх несколько монеток, ярко сверкнувших в лучах солнца. — Вы слышите, по десятке золотых за благое дело!

… И ровно в полдень, как и обещал посланник, ровные колонны легионеров, выстроившихся напротив главных и второстепенных ворот, пришли в движение. Одновременно тронулись начали катиться по выровненной земле массивные срубы — башни со стрелками на верху.

9

Отступление 18

Замодонг — город клана Хранителей Великой книги памяти гномов.

По длинным извилистым ходам древних тоннелей города быстро ковылял хранитель. Несмотря на темноту запутанных коридоров, в некоторые части которых десятилетиями не заглядывала ни одна душа, старый гном с легкостью нырял то в одно то в другое черное зево хода на часто встречающихся разветвлениях. Ведь он, гном — хранитель одного из древних коленей своего рода, ведущих летопись Великой книге памяти, вот уже около сотни лет был здесь полновластным хозяином, вдоль и поперек исходивших в заулки этого рукотворного лабиринта.

— … Зло вернулось, — бессвязно бормотал он, широко раскрытыми и невидящими глазами уставившись прямо в темноту. — Зло, которое нельзя называть по имени…

Его потрясенный шепот то терялся за очередным поворотом, то, наоборот, на прямой линии прямого коридора обгонял своего хозяина.

— Зло ходит среди нас, приняв личину одного из нас, — выводил гном дрожащим дребезжащим голосом. — Боги, а если я ошибаюсь… Я должен скорее добраться до Великой книги. Посланник не мог соврать. Не мог! Но тогда…, — на какое-то мгновение он резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену; однако почти сразу же вновь перешел на быстрый спотыкающийся шаг. — Надо проверить знаки, которые должны возвестить о Его приходе… Надо спешить…

Вот он на одном из разветвлений, где несведущий путник бы замер в недоумении, он не раздумывая нырнул в левый ход… И уже через полсотни шагов остановился перед невысокой дверью, потемневшие от времени доски которых почти сливались с чернотой шершавых каменных стен подземелья.

Хранитель резко толкнул дверь и оказался в своей каморке, в самом углу которой, почти под потолком притулилась закопченная масляная лампа.

— …, — он опять забыл задуть ее, когда получил известие о прибытие посланники с чрезвычайным известием. — Милостивые боги…, — рука его быстро нарисовала в воздухе охранительную руну, а губу привычно зашептали слова благодарности. — Где же это? Плохо видно.

Масло в светильнике едва прикрывало дно и поэтому тусклый свет с трудом освещал и огромный каменный стол с древней книгой и саму скорчившеюся рядом с ней фигуру хранителя. Тот почти лежал на полуметровых листах пергамента, медленно водя крючковатым пальцем по неровным строчкам рун.

— Где же это место? — он время от времени перелистывал очередной лист и снова подслеповатыми глазами пытался разобрать написанное одним из своих предков. — А… Кажется вот! Здесь описываются времена до Великой войны, когда подгорный народ обретался в варварстве и невежестве…, — хранитель с кряхтение оторвался от книги и, сняв с крючка светильник, снова приник к пожелтевшему пергаменту. — Вот!.. И древнее зло пришло на нашу землю, приняв облик одного из наших старейшин…, — старческий голос в миг избавился от неуверенности, зазвенев пророческой жуткой мощью. — Содрогались от пролитой крови небеса, посылая на землю огонь и воду… Зарыдали Боги от жалости к своим детям… Вот, вот! И побегут во все стороны животные и полетят птицы; и страх нападет на всякую живую душу под солнцем; и… рассыпятся в прах древние скалы.

Проговорив это хранитель оторвался от книги и медленно сел в свое кресло. С застывшим выражением мистического ужаса на лице он закрыл глаза.

— Точно так, точно так. Все случилось именно так, как написано в Великой книге… Боги, это пришествие? Ледяной Владыка среди нас?

Отступление 19

Королевство Ольстер. Провинция Валидия Окрестности Соляной Пади

Несколько десятков всадников с развивающимся над ними черно-красным бунчуком Шамора неторопливо пересекали неубранное поле.

— Парни из второй турии болтали, что ночью у ворот бродягу остановили, а у того мешочек с каким-то порошком, — чернявый легионер с нелепо смотрящими узкими усиками рассказывал очередную байку. — А тот начал им сказки рассказывать. Лекарство, мол, это от живота! Карга, говорит, старая дала ему этот порошок. И от живота и от других болезней помогает, — легионеры окружили рассказчика полукругом, почти не пришпоривая лошадей; за время патруля эту историю они еще не слышали. — А парни-то, что? — он сделал таинственное лицо, старательно выдерживая паузу. — Они, не будь олухами, сначала хорошенько помяли его ножнами по спине. А потом еще и сапогами добавили, чтобы по сговорчивее был. Тот сразу все вспомнил! И про порошок, и про каргу эту старую, и про болезни срамные…

Всадники тут же взорвались хохотом.

— А потом посыпали этим порошком кусок мяса и бросили его псу у таверны, — продолжал чернявый дальше. — Так сдох он! Весь пеной, кровью изошел и сдох. Комтур тут же взял этого бродягу под «белы ручки», пока его не прибили, и к сотнику.

От улыбок и смеха не осталось и следа. У всех были на слуху случаи, когда бессмертные травились целыми туриями, выпив воды из колодца или попробовав копченные окорока в брошенных селах.

— А после смены парни, стоявшие у ворот, получили по паре золотых, — легионер тут же многозначительно потер пальцами. — Говорят, что еще тысячник добавит…

После его слов повисло многозначительное молчание. Два золотых были очень неплохой прибавкой к жалованию бессмертного.

— Что это там такое? — один из всадников привстал на стременах, уставившись куда-то вдаль. — Похоже, оборванец какой-то… Черт!

Однако, первым все же среагировал чернявый легионер, с хеканьем рванув с места в карьер. Уже после опомнились и остальные, перед глазами которых замаячили реальные золотые монеты.

— Не убивать! Не убивать! — непрерывно орал комтур откуда-то из середины кавалькады; ему-то виделись отнюдь не жалкие несколько золотых, а милость самого командующего. — …

Вот первый налетел на бродягу, пиная его сапогом в лицо. Двое других, лихо соскочив с коней, бросились к распластавшемуся на мерзлой земле человеку. Не обращая на его разбитое в кровь лицо, легионеры быстро обыскали оборванное тряпье бедолаги.

— Господин! — комтур уже осаживал своего жеребца, когда раздался раздосадованный голос чернявого легионера. — Мы ошиблись, господин… Под его плащом доспехи. Это, кажется, наш, — еще мгновение и комтур оказывается на земле и, расталкивая столпившихся подходит ближе. — Вот, смотрите! Видите?!

Из-под вывернутого грязного плаща, слежавшиеся клока которого торчали тот тут то там, показался тусклый цвет рифленого металла. Но чернявый показал на другое — на стилизованный знак мифического зеря, который был символом бессмертных.

— Значит, это свой, — пробормотал комтур, приседая рядом со стонущим телом. — Принеси-ка мою флягу. Надо омыть ему лицо, — из принесенной фляжки бессмертный, несколько раз плеснув на свои руки разбавленным вином, осторожно стер с лица бродяги кровь. — Проклятье! Демоновы ляжки! Квин… — Лежавший мужчина слабо дернулся, услышав произнесенное имя. — Что с тобой…

Это был точно сотник Квин из тысячи Чагарэ! Но, Боги, что с ним произошло? Из какой демонической задницы он только вылез, если так выглядет? У лежавшего была землистого цвета кожа, местами промороженная до черноты. Провалившиеся глазницы, окаймленные темными кругами, делали лицо похожим на череп.

— Сотник! Сотник Квин, очнись! — он прислонил фляжку к обкусанным губам шаморца. — Ты у своих! Ты дошел. Сотник! Ты слышишь меня? Сотник, очнись? Что с тобой случилось? Где остальные?

Покрытые инеем веки шаморца дрогнули. Глаза открылись. Темный зрачок, окруженный со всех сторон красным цветом, замер. Он не дергался, не бегал. Это была неподвижная точка.

— Господин! Вы слышите меня? — рука сотника, подобно движениям слепых, осторожно коснулась наклонившегося комтура; темно-серые пальцы медленно прошлись по складкам плаща и задержались на фигурной фибуле. — Вы у своих…, — ощупав застежку, пальцы спустились на металл нагрудника и двинулись вверх. — …, — у выгравированного знака, такого же как и у него, пальцы остановились. — …

— Кто ты, солдат? — наконец, еле слышно прошептал Квин, незряче уставившись куда-то над головой комтура. — Назови свое имя и звание!

— Я Торес, господин. Комтур третьей сотни…, — легионер осторожно подложил под голову сотника свернутый плащ. — По велению Победоносного, да хранят его Боги, назначен комендантом Соленой Пади. Сегодня, вот, вышел с патрулем прогуляться по окрестностям…, — добавил он. — …

— Торес… Торес…, — Квин вновь закрыл глаза; после длительной дороги через промороженные, утопающие в белоснежном снегу, леса, он все равно ничего не видел. — А… Я помню тебя… Это твои разнесли ту таверну на границе…, — рука сотника тяжело упала на землю. — Слушай меня внимательно! Слово и дело.

Чернявый легионер, что грел уши рядом, чуть не подскочил на месте при этих словах. Он, как и другие услышавшие это, тут же отошли по-дальше. Никому не хотелось отвечать на вопросы пользующихся дурной славой палачей султана.

— Слово и дело, — вновь произнес Квин, но уже чуть громче. — Сразу же после этого разговора, ты должен не теряя времени отправиться в ставку Атакующей орды и передать сказанное мною…, — голос его затих, а из горла раздалось лишь сиплое хрипение. — Тысячи Чагарэ больше нет. Остатки легионеров закрепились в одном из покинутых селений… Без продовольствия и почти без оружия…

С каждым новым сказанным словом глаза комтура раскрывались все шире и шире. В какой-то момент, он вообще решил, что от голода и холода у сотника просто поехала крыша и он не в себе. Как какой-то захудалый клан (он как-то слышал о клане Черного топора) мог отбиться от такого количества войск? Как?

— … От посланных Кровольдом гномов почти никого не осталось… Ты слышишь, Торес? — рука Квина вновь взлетела в воздух и вцепилась в плечо комтура. — Грозные гномы в один миг превратились в стадо испуганных свиней, пускающих слюни и верещавших от ужаса… Я видел странные вещи, — дыхание Квина стало прерывистым; зрачки открытых глаза начали резко дергаться из стороны в сторону. — Камни, который со страшным грохотом разрывались на тысячи и тысячи мелких осколков… Падавшую со стен зловонную серо-желтую жижу, которая заживо пожирала человека… Я видел, как грохотала земля…, — он почти шептал, отчего комтуру пришлось наклонить к о рту шаморца. — Как громадные скалы приходили в движение и превращались в кучи разломанных камней…

* * *

… Мороз. Довольно сильный. Каждый шаг по едва заметенному снегом полю сопровождался хрустом замерзшей соломы. Хруст…, хруст…, хруст. Постукивая себя по озябшими руками в толстых рукавицах, Колин сделал еще несколько шагов вперед. Отсюда, с невысокого пригорка открывался прекрасный вид на гигантское поле, которому вскоре предстояло стать ареной столкновения двух армий, двух систем — мощной и уже давно сложившейся восточной деспотии с огромными ресурсами, эдакого Голиафа, и крошечного Давида, нового технократического государства.

Поле с неубранной пшеницей — обломанными налившимися зерном колосками, вытоптанными дорожками — производило гнетущее впечатление, которое еще больше усиливалось осознанием грядущего сражения.

— Прет, ирод, — прошептал Колин, вглядываясь в морозную даль. — Как немец под Москвой, — у него, не знавшего толком своего деда-ветерана и ничего не слышавшего о его славном боевом пути, эта фраза вырвалась сама собой; просто открывавшаяся перед ним картина и сама гнетущая обстановка живо напомнила ему соответствующие картины из многочисленных советских военных фильмов. — Падла, как на параде!

Действительно, стройные коробки легионеров надвигались на него идеально ровными шеренгами, создавая впечатление движения чего-то огромного и чуждого человеческой природе с его расхлябанностью и бесшабашностью. Сотни и сотни ровных щитов застыли непреодолимой стеной в левой руке каждого легионера. Впереди них, на несколько метров вперед, неуловимо колыхались полуметровые острия сверкающих в лучах зимнего солнца пик. Над каждым из солдат развивался длинный конский хвост, торчавший из натертых до блеска шлемов.

— Это, что они вообще нас ни во что не ставят?! — ухмыльнулся гном, многозначительно почесав макушку перевязанной головы. — Эй, братцы! — повернулся он назад. — А ну-ка, дайте один залп, да прочистите им уши и мозги заодно!

Стоявшие позади него пара низкорослых, даже по меркам своей расы, гномов тут же с радостным гоготаньем помчались к расчетам своих орудий — возвышавшимся над их головами многометровыми требуше. Возле каждого из этих поражавших своей первозданной мощью орудий в предвкушении уже толпилось по десятку их подчиненных, здоровенных, широкоплечих гномов — заряжающих. Именно таких, отъевшихся и раскачанных на тренировках гномов в свое время и отобрал Колин, переведя из штурмовиков в расчеты своих новых дальнобойных орудий.

Собственно и сейчас эти «кабаны», демонстрируя сноровку и немалый опыт быстро пригнули к земле метательное плечо орудия и, зафиксировав его, положили внутрь веревочной корзины небольшой, литров на десять, бочонок.

— Ну, боги войны, готовы? Запальные фитили? — заорал Колин, с нескрываемым наслаждением глядя на слаженные действия расчетов. — Молодцы! — с сияющими рожами, выглядывавшими из под черных матовых шлемов, гномы уставились на него в ответ. — Огонь, бисовы дети! Огонь! Дайте им огня!

Одновременно раздался рев подтверждающих команд командиров и со стуком молотов по запорным клинам, десятки бочонков с неприятным содержимым и шипящими на ветру хвостиками — бикфордовыми шнурами отправились в сторону наступавшего противника.

— А теперь еще разок! — Колин даже не стал провожать взглядом взлетевшие снаряды; на этом поле они уже десятки раз простреляли все что можно было и чего нельзя было. — Шустрее, шустрее!

Расчеты мигом облепили свои орудия. Одни с яростью крутили ручки ворота, другие тащили бочонки с какими-то надписями на боках; третьи подталкивали противовес…

— Огонь! — вскоре вновь раздался вопль Колина. — Огонь!

И среди стройных шеренг вышагивавших по замершей земле легионеров начали один за другим взрываться бочонки с порохом. С резкими хлопками в воздух поднимались густые клубы белого дыма, мерзлой земли, мелких кусочков металла, окровавленных частей тел. Дикие крики боли и ужаса раздавались то одном то в другом месте.

Очередная порция снарядов принесла испуганно поднимавших к небу щиты легионерам новую напасть. Касание бочонками земли уже не сопровождалось громкими взрывами. Нет! Был какой-то хруст, треск! В стороны, на прыснувших в стороны солдат, ураганных дождем полетели какие-то вонючие желтые капли! С шипением ядовитых гадюк химически активные вещества вступали в реакцию с водой и буквально заживо пожирали легионеров — неудачников.

— А-а-а-а-а! — с верещанием они пытались снять с себя доспехи. — А-а-а-а-а! — на землю летели мечи и щиты вместе с бесформенными ошметками плоти, в которые превращались их руки. — А-а-а-а-а!

Однако, товарищи вопящих от боли или уткнувшихся в землю легионеров переступали через них и шли дальше. И пусть они испуганно поглядывали в небо, и вздрагивали от резкого шума, и их ряды и шеренги были не столь стройны как раньше! Но они все еще продолжали идти вперед!

Бессмертные в очередной раз своей кровью и своими жизнями подтверждали свое гордое имя! Легион вновь сомкнул щиты и выставил пики вперед, оставаясь все еще грозной и мощной силой…

— А я собственно и не надеялся…, — недовольно скривился Колин при виде малой результативности стрельбы. — Хотя… Братцы, давай-ка чуть позже еще одну серию! Короче, до рубежа в пятьдесят шагов палить как можно быстрее и по всему фронту, — командиры расчетов с готовностью мотнули головами и Колин удовлетворенно повернулся к другим. — А, вы чего встали как вкопанные?

В стороне от первых требуше стояла другая группа гномов, которая всем своим видом отличалась и от расчетов орудий, и от штурмовиков Тимбольда. На них не было доспехов, всего этого массивного и тяжелого железа, сковывавшего свободы движения и обзор. Гномы были одеты в теплые ватные штаны, пухлые телогрейки и… мягкие шапки с ушами похожими на зайчьи. Из оружия у каждого из них был лишь длинный черный кинжал на поясе.

— Что, замерзли? — оглядел Колин своих орлов, которые должны были повести в бой еще один сюрприз для шаморцев. — Тогда заводи свои коробочки и за мной! Раздавим эту гниль! Пусть знают как связываться с подгорным народом!

И он, натянув на голову шапку ушанку или танко-шлем, чего уж греха таить, ринулся к стоявшей недалеко высокой повозке с узкими бойницами в боку и спереди. Привычно взлетев по специальной боковой лестнице на крышу, Колин скользнул в люк и оказался в тесноте второго этажа. Здесь, между ящиками с гранатами и парой арбалетов, он устроился по ближе к передним бойница и громко закричал:

— Там внизу, готовы?! — не менее громкий рев десятка гномов с первого этажа был ему ответом. — Отлично! Тогда, поехали!

Гномы уперлись ногами в землю и руками в толстые ручки, приделанные к стенам, заставляя повозку-танк тронуться с места. Вскоре высокая повозка на здоровенных широких железных колесах, как и ее собраться чуть дальше, довольно шустро побежала с холма вниз.

— Куда так гоним? — вновь подал голос Колин, из-за набравшей скорость повозки его несколько раз хорошенько приложило о деревянный борт. — Свалите к черту нас всех! Сбавь обороты! — одновременно он вытащил в люк руку с ярким желтым флагом, которым сразу же начал сильно размахивать. — Вот так! И эти черти пусть притормозят, а то переборщим.

Когда до первой шеренги бессмертных осталось с полсотни шагов, Колин скомандовал:

— Первые продолжаем катить, вторые готовь пики! — часть гномов быстро, выполняя уже сотни раз отработанные движения, вытащили со стен прикрепленные там пики с широкими листовидными лезвиями и приготовились тыкать ими в бойницы. — Приготовиться! — сам же он уже разок успел пальнуть из арбалета. — Готовимся! Давай! — заорал он, одновременно выкидывая через верхний люк один из кувшинов. — Дави их! Коли!

Первая из их диковинных повозок, и так внушавшая удивление и страх, отсутствием лошадей, с хрустом врезалась в строй. Тех легионеров, кто просто не успел уйти в сторону, подавило железом колес и зубьями выступающего бампера. Свою лепту в эту сумятицу внесли и резкие удары пик, что словно жало пчелы разило замешкавшихся бессмертных из бойниц.

Это была настоящее месиво! Тесный строй, в котором наступал легион, сыграл с ним злую шутку! Раньше, всегда и везде именно ощущение плеча товарища придавало построению бессмертных силу и мощь удара, но сейчас все изменилось… Сгрудившиеся в тесном строю легионеры не успевали уворачиваться от летящих пик и зубьев, тут же падая на землю окровавленными обрубками. То слева то справа раздавались громкие хлопки взрывов и к первым телам добавлялись вторые и третьи, пораженные осколками самодельных гранат.

Не отставали и танки соседей, вырвавшиеся вперед. С раздававшимся стой стороны гиканьем, огромные повозки давили легионеров не хуже гнилых овощей у фруктов.

* * *

Колин радостно завопил, но из его рта раздался лишь хрип. К своему ужасу он почувствовал, что губы не слушаются его. Он не мог вымолвить ни слова. Его руки и ноги также оказались, словно скованные железными оковами.

— Как мечется, как мечется, бедняжка, — раздался где-то рядом с ним нежный и знакомый девичий голос. — Совсем худо ему. А ведь он и от лихорадки не оправился, а тут такое… Бредить ведь начал. Кричал, как бешеный, — дальше голос перешел на шепот. — Какого-то бога войны все звал! Кричал, «дайте им жару, боги войны»! Что это за бог такой, папа? А кто такие танки? Демоны? Колин ведь еще добавлял, «танкам открыть огонь!». Аж жуть, как кричал… Это он так с богами разговаривал? Да, не слышит он ничего. Что ты папа? Это же мой Колин, наш владыка! Ты что? Что ты такое говоришь? Как он может быть богом? — в голосе Амины, а это точно был ее голос, отчетливо послышались нотки удивления, густо замешанного на испуге. — И что? Скала раскололась на две части, а стена превратилась в руины? Но у него же был какой-то порошок… Разве он слабенький? Правда? И такое мог сделать только один из подгорных братьев? Папа… Как же так? Значит, место Колина занял кто-то из Великих? А если это вернувшийся из тьмы Ледяной Владыка? Ты ведь слышал что говорят другие? А если это не один из подгорных богов? Что тогда? Ведь Ледяной Владыка…

Он с трудом поднял голову и еле слышно застонал от пронзившей его боли. «Черт… Это что был сон? Бляха муха! Какие-то танки, повозки, взрывы… И во сне воюю. Охренеть!».

Вцепившись в край лежанки, он медленно поднялся и сел. «А что это еще за голоса? — вдалеке кто-то разговаривал; не все слова ему были понятны, но там явно говорили о нем. — Обо мне ведь разговаривают. Точно! — он на несколько мгновений застыл, вслушиваясь в разговор. — Хрень какая-то. Боги, Ледяной Владыка… Видать, что-то случилось… Мать его! У нас же война! — доходит вдруг до него. — Да, что это такое?! Очнешься, война! Отрубишься, и тут режут и взрывают друг друга!».

Тут Колин уже застонал не сдерживаясь. И, пожалуй, недоумения в этом стоне было гораздо больше, чем жалобы на боль.

— Отец, я что-то слышу, — где-то в темноте загорелся яркий огонек и зашуршали шаги. — Он очнулся, — женский голос звучал с тревогой; это точно была Амина. — … Ты со мной? Я одна боюсь.

Огонек становился все ярче и ярче, пока, наконец, не превратился в большой теплый шарик света вокруг масляной лампы. Держала ее в руках, действительно, его Амина. Вот только выражение ее лица ему определенно не понравилось! На нем отчетливо был виден испытываемый ей страх…

— Колин? — голос ее дрожал, но, видит Бог, он не понимал почему. — Это ты?

«Это ты? Что за дурацкий вопрос? — Колин собрал свои разбредающиеся мысли в одну точку. — И чего ее так трясет? Опять здесь какое-то дерьмо!».

— Ты чего? Не видишь, что-ли, — пробурчал он, слезая с лежанки. — Вроде целый. Ничего не оторвало… Ха-ха-ха, — руками он несколько раз прошелся по груди, животу, проверяя все ли у него на месте. — Угораздило же меня выронить эту чертову гранату, — он снова посмотрел на Амину, уставившуюся на него, как кролик на питона. — Ну, рассказывай, чего там снаружи?

Она продолжала молчать, ни как на него не реагируя.

— Нас разбили? Шаморцы в городе? — теряя терпение, снова и снова задавал вопросы он. — Нет? — та молча то качала головой, то кивала; и было совершенно непонятно, что она хотела этим сказать. — Мы что-ли их разбили? Черт! — потеряв терпение, прикрикнул он на съежившуюся девушку. — Да, скажи ты хоть слово!

Однако тут из темноту, до которой не доставал свет лампы, вышла плотная фигура. Это был Тимбол, его правая рука, командующий их секретным оружием — тяжеловооруженной, в полном смысле этого слова, пехотой.

— Я отвечу на все вопросы, Владыка, — едва свет осветил монументальную фигуру отца Амины, как он без всяких колебаний опустился на колено. — …

«Бог мой! И это Тимбол?! Это старый добрый Тимбол, во взгляде которого постоянно читалось сомнение в моих сила?». От удивления Колин чуть язык не проглотил. «Где этот уверенный голос, в котором не было ни капли сомнения? А поклон?! Да, его все время коробило от него! Всякий раз, казалось, что это не он кланяется, а ему кланяются… Нет… Здесь определенно что-то случилось… Надо во всем этом разобраться!».

— Давай, — он спрыгнул на каменный пол и взял из рук Амину лампу. — Показывай и рассказывай, а то у меня от всего этого голова пухнет… Да, сон еще какой-то дурной снился. Все кругом взрывается, грохочет, стреляете.

При этих, казалось, ничего не значащих словах, Тимбол вздрогнул. Его плотная фигура, это ожившая каменная статуя, вдруг словно съежилась в размерах, став какой-то сгорбленной и жалкой… Откуда, тогда Тимуру было знать, что его слова про сон, самый обыкновенный сон, произведут такой эффект? Он просто даже предположить не мог, что гномы крайне редко видят сны, а тем более их запоминают. А способность видеть во сне какие-то связные сюжеты, вообще, считалась чуть ли не божественной способностью. Именно через сон, говорили старейшины, Подгорные Боги разговаривают со своими детьми… Словом, сказанное Колином про увиденный им сон, чуть совсем не лишило Тимбола языка.

— И, давай выйдем, на свежий воздух. А то душно мне что-то, — Колин уже махнул рукой, перестав обращать на все эти странности; сейчас он просто хотел вдохнуть глоток свежего морозного воздуха, ну а потом узнать все новости. — И ты молчишь, смотрю.

Тимбола, все же прорвало, и случилось это ближе к выходу из подземного города.

— Мы выстояли, Владыка, — с гордостью начал он, ведь это была и его заслуга. — Нога ни одного из этих ублюдков не ступила на священную землю клана. Но разве могло быть иначе?

Скептически хмыкнув в ответ на эту тираду, Колин с силой толкнул тяжелый створки дверей. Массивные деревянный створки, густо оббитые черным металлом, нехотя распахнулись, бросая в лицо выходящих гномов морозный воздух и тучу мелкого жесткого снега.

— У нас тут зима…, — отплевываясь от осыпавшего его снега, проговорил Тимур и сразу же издал удивленный вопль. — Мать моя… Что это такое?

Прямо на него смотрел СНЕГ! Вот именно так — снег с большой буквы «С»! Там где еще недавно был широкий проход на площадь «стоял» плотный серо-белой снег примерно в метровой высоты. В снегу были вырублены аккуратные ступеньки, ведущие наверх, к свету и морозу…

— Нормально девки пляшут, — Колин, не оборачиваясь на Тимбола, полез по ступенькам вверх и вдруг на последней из низ покачнулся, чуть не свалившись назад. — Б-ть! Да что же это такое?! Я, что неделю что-ли валялся?

Внутренней площади столь лелеемой им крепости просто не было! Этого пространства, защищенного высокими скалами и толстенной стены больше не существовало! Перед ним расстилалось широкое, бесконечное снежное поле, в которое с боков чуть вгрызалась остатки двух каменных пиков — скал. Это были самые настоящие обгрызки высотой чуть более десятка — полтора метров с косо обрубленными вершинами. От сторожевой стены с башнями, которой он так гордился, вообще остались лишь верхушки, едва присыпанные снегом. Землетрясение, а потом и мощная лавина с гор, превратили толстенную стену в едва выглядывавшую из под снега кучу камней.

— Это я так что-ли? — он вновь вспомнил эту случайно упавшую гранату, про взрыв. — Из-за этого чертового взрыва лавина? — растерянно бормотал он, повернувшись к Тимболу и маячившей за его спиной Амине. — Из — за меня?

Мысль о том, что это именно взрыв его гранаты, спровоцировал лавину, прочно засела в его голове. Ему начало казаться, что именно так все и было.

— Вот это я дал гвоздя…, — продолжал бормотать он. — Это получается я одной гранатой накрыл чуть ли не всех, кто пришел по наши души?!

Он уже в восхищении повторял это вновь и вновь, не замечая какими глазами на него смотрели и Тимбол и его дочь. Для них эти его вырвавшиеся слова были самым настоящим признанием его силы — его, действительно, божественной силы!

— Стоп! Стоп! — вдруг остановился он и, повернувшись к Тимболу, схватил его за плащ. — А люди? — сплюнул он, оговорившись. — Черт, гномы? — до него только сейчас дошло, что лавина должна была накрыть всех, без разбору: и правых и виноватых. — Потери какие, потери?

Тот после непродолжительного молчания ответил.

— Мы потеряли почти три руки наших братьев… Дружину подгорных богов пополнили славные воины, — с горечью проговорил гном. — Больше всего их легло на стенах, при последнем штурме. Они все там. Мы даже откопать их не можем, — Тимбол медленно пошел вперед, к выглядывавшим из снега остатками стены, увлекая за собой главу клана. — А что ни могли сделать? Горные мастера, подмастерье, сборщики грибов… Я так и не смог сделать из них настоящих воинов, — при этих словах плечи его опустились, а спина неуловимо сгорбилась словно под давящей тяжестью. — Я узнал гномов, что принимали участие в штурме. Большая часть их была из клана Сломанной Секиры…, — не чувствуя понимающей реакции Колина, Тимбол со злобой пояснил. — Это клан воинов! Не мастеров, не кухарей, не добытчиков руды, а мастеров! Там на гнома уже с младых ногтей напяливают железный нагрудник и вручают боевой молот.

«Значит, около тридцати, а скорее всего ближе к сорока…, — размышлял Тимур. — Это ближе к половине всех наших сил, если не считать неопытный молодняк, а только зрелых гномов и людей… Хреново. Теперь еще стены не стало, да и часть скал, что своей высотой тоже защищали долину, почти не стало…, — он взглядом прошелся по огрызкам скал, казавшимся разбитой челюстью какого-то мифического чудовища. — Короче, мы стоим со спущенными штанами! Бл-ть! А если взять еще женщин и дет… Вот же черт! Про них-то совсем забыл!».

— Где женщины и дети? — предчувствуя самое страшное, выпалил Колин. — Что с ними?

Перебитый Тимбол, резко остановился.

— Слава Богам, с ними все в порядке. Они укрылись в дальних штольнях. Едва закончился первый штурм, уже было все ясно — шансов выстоять почти не было. И я направил их всех в город… Владыка, — тут он опустился на колено, в снег, и склонил голову. — Пусть сейчас не время и не место, но я должен сказать…, — он поднял голову и посмотрел на Колина; в его пристальном взгляде было все — и дикая надежда на что-то, и благодарность, и даже немного страха. — Я долго… слишком долго живу на этом свете, и уже давно не верю в древние легенды и сказания стариков. И всегда думал, что все это выдумки выживших из ума стариков… Но я, старый дурак, глубоко ошибался! — без всякого сомнения (Тимур мог бы поклясться чем угодно) Тимбол верил в то, о чем говорил. — Мой владыка, ты спас клан, мою дочь, меня. Своими собственными глазами я видел, насколько ты могущественен! Ты поднимал в воздух целые скалы и словно боевым молотом бил ими по врагам. По твоей воле стонала земля, покрываясь трещинами.

До окаменевшего от неожиданности Тимура не сразу дошло, о чем это тут с таким жаром распалялся отец Амины. Он, конечно, не был слепым и видел, какими глазами на него время от времени на него смотрели в клане. Да и что греха таить, иногда приходилось специально играть на публику, заставляя фокусами поверить в невозможное! Например, его трюк с опусканием ладони в расплавленный металл, запуск горящих «китайских» фонариков или выдача наркотической травки за средство от страха и.д. Однако, сейчас все было совершенно иначе! Это был другой «уровень игры», ставки в которой резко изменились! Здесь уже не было детской возни в песочнице! Отношение Тимбола, его слова говорили о совершенно ином уровне ответственности перед собой, перед кланом и, собственно, всем миром…

— Я был слеп, Владыка, — расширившимися от удивления глазами, Тимур следил, как на колени встала и Амина, только что услышавшая слова своего отца. — Как сопливый младенец, не видел, что ты… вновь пришел в наш мир, Владыка.

«Похоже, у старика качественно крыша поехала, — слегка растерялся Тимур от откровений Тимбола. — И чем дальше, тем сильнее и сильнее… Черт, надо срочно разузнать про этого Ледяного мэна как можно больше! И до взрыва ведь гномы на стене что-то кричали про Ледяного Владыку… А вдруг это какой-нибудь урод?! Как говориться, не Гэндальф, а Саурон!? Черт! А какая, собственно, разница!? У меня что есть какой-то выбор?». На какое-то время Тимур будто бы выпал из этого времени и места, глубоко погрузившись в свои размышления… «Есть выбор?! Я ведь опять проснулся без штанов! Четверть клана отправили в землю, точнее под снег. Стены больше нет. Заходи, кто хочет и бери что хочешь! А, собственно, и брать-то скоро нечего будет! Если кто-то из мастеров погиб, то хрен мы сможем быстро наладить плавку металла и производство нормального вооружения. Короче, ни мечей и доспехов, ни гранат! Все, здравствую, задница!».

Глубоко задумавшись, Колин отвернулся от стоявших на коленях и медленно побрел в сторону остатков одной из башен. Он брел как сомнамбула, неуклюже, не разбирая дороги и ни на что не реагируя… Увидевшие это, и Тимбол и Амина, решили, что он вновь разговаривает с богами.

«Какой у меня, собственно, остается выбор? Бл-ть! Остается «надеть маску, и стать… этим самым… Ледяным, мать его, Владыкой. Ха-ха, как в том фильме…, — тот он встал как вкопанный, пытаясь не упустить ускользающую мысль. — Фильм, фильм… Как там он назывался? Волшебник, волшебник… Там еще… этот снимался из Человека-Паука. Черт, Гарри Осборн, этот чудик на летающей доске! А фильм назывался, кажется, «Волшебник из страны Оз» или нет. Хотя, там вроде было что-то про великого и ужасного… Да, черт с ним, с названием! Главное сюжет!».

Следующие несколько часов уцелевшие «топоры», пытавшиеся докопаться до своих близких, стали свидетелями очень странного, а отчасти страшного поведения своего главы… Главы клана нарезал ломанные кривые по твердому насту, лавирую между остатки стены и башен. Он что-то бормотал, время от времени выкрикивая незнакомые гномам слова. Иногда с силой пинал куски лежавшего льда и потом долго следил, как тот скользит… И от каждого такого движения или непонятного возгласа гномы и люди вздрагивали и начинали шептать слова молитв. Детей же, решивших, что это такая игра, с силой хватали и долго рассказывали про Ледяного Владыку.

«Он ведь там оказался точно в таком же положении! Точно в таком! — лихорадочно вспоминал Тимур, вышагивая по снегу; в движении ему просто думалось гораздо лучше. — У него, как и у меня, была горстка солдат, отличные мастера-ремесленники и куча, мать его, фокусов. С другой же стороны, можно было получить такое, что и не унесешь!».

Он чувствовал, что, кажется, нащупал хоть какой-то более или менее удачный выход из этого дерьма. И пусть он был целиком выстроен на зыбком фундаменте, но, по крайней мере, одеваемая им личина Ледяного Владыки давал хоть какие-то шансы на выживание.

«Тема, тема, тема! — давай выход чувствам, Тимур с силой пнул подвернувшийся кусок льда. — Короче, надо срочно откопать все, что можно про Ледяного перца! Все, до самой последней запятой! Я должен знать, откуда он вылез, что делал и куда потом залез… Потом… Так… Мои и так уже в ауте от этого чела. Значит, надо идти дальше! Короче, нужно грамотно и широко попиариться…».

Можно ли было сказать, что эти его размышления на бегу, второпях, привели к появлению чего-то значительного и надежного?! К выработке последовательно плана действий?! К тщательной проработке деталей нового образа? К формированию ясного образа фокусов и техник, которыми он попытается пустить всем пыль в глаза? Вряд ли… Просто, это было не тем местом и не тем временем. Однако, нельзя отрицать другое. Именно в те утренние часы в мир Тории пришел Ледяной Владыка, Ужас для одним и Надежда для других!

9

Отступление 20

Широченский лес. Около 14 лиг к югу от столицы. Место сбора остатков тяжелой кавалерии короля Роланда

Красные сполохи огня, казалось, поднимавшегося к самым верхушкам зимнего леса, причудливо двигались в темноте ночи. Они то взбирались вверх, то жадно прыгали в сторону, словно надеясь ухватить одного из сидевших вокруг костра.

— Учитель, можа утречком? — пробормотал нахохлившийся от холода будто крошечный цыпленок парнишка. — Холодно… Вона даже чернила подмерзать начали, — он вытащил из серой дерюги небольшой глиняный кувшинчик с чернилами и выразительно потряс им. — Потом и напишем… У-у-у!

Ему тут же прилетел хлесткий подзатыльник от сидевшего рядом пожилого сгорбленного летописца. Кутавшийся в теплый плащ, старик бросил на своего ученика укоризненный взгляд и потянулся за своей сумкой, которую все это время оберегал подобно «зеницу ока».

— Эх… Ничего-то ты и не понял, — с кряхтением он вытащил большой сверток и начал его осторожно разворачивать; побитая молью и временем шерстяная ткань медленно открывала содержимое свертка — большую книгу из толстых пергаментных листов. — Наша жизнь так скоротечна, что надо пользоваться каждым ее мгновением. Мы же, летописцы благословенного королевства Ольстер, больше всех других понимать и ценить отпущенные нам секунды! — старик смотрел на парнишку с таким сожалениям, что тот через некоторое время начал виновато шмыгать носом. — Пойми же ты, завтра может и не наступить. Понимаешь? Наше укрытие в этом лесу могут найти и к утру от нас останутся одни холодные трупы! — парнишка, забыв про холод и пустой желудок, тут же с ужасом стал вглядываться в окружающие их черные как смоль кусты и деревья. — Поэтому, подбрось в костер хвороста и вспоминай, что тебе рассказывали гвардейцы.

Тот шустро набросал в жадно загудевший костер приготовленные сучья и начал рассказывать. Рука же старика, привычно ухватив остро заточенное перо дикого сизаря, начала выводить небольшие буковицы письма.

«… И ужаснулись верные сыны Ольстера, когда не нашли в своих рядах своего господина. Наш король, Роланд I, бросившийся в числе первых на несметные полчища врагов, остался там — на поле брани. Трое суток ближники сюзерена искали тело своего господина, но все было тщетно. Не было его ни среди раненных, ни среди живых. И тогда воцарилась среди рыцарей скорбь великая…».

Летописец поднял голову и посмотрел на мальчишку.

— Говоришь, мессир Крэгвул объявил себя местоблюстителем, а его высочество будущим королем? — тот важно кивнул головой, понимая, что рассказывает о будущем Ольстера. — Хорошо…

«Но в этот трудный для Ольстера час верной опорой трона стал мессир Крэгвул, который взял под опеку своей внука и будущего короля». Закончив писать, старик подслеповато щурясь наклонился к книге.

— А теперь, что уж там рассказывали эти погорельцы? — парнишка сразу не ответил. — Ну, с севера которые…

«Нашествие Шамора принесло на земли Ольстера не только разорение и гибель. Дошли до нас известия о странной ереси, что подобно заразной болезни стала охватывать северные провинции. И темные крестьяне, и горластые горожане на тех землях, потеряв веру и надежду в приход королевских войск, стали привечать странных проповедников. Десятки их наводнили дороги и тропы разоренного Ольстера. Лукавыми и грозными речами о пришествии нового божества они прельщали черный люд, склоняя его в новую веру».

Перо его перестало писать. Прихваченные морозом чернила застыли. Старик поднес перо ближе к огня и с силой затряс им.

«Разное глаголили они о силе его, о чудесах. Рассказывали, как грохочут под его поступью небеса и крошатся скалы, как неугодные ему превращаются в тлен и прах…».

— Зовут же его, — ученик, бросив настороженный взгляд по сторонам (все эти рассказы пугали его до ужаса), шепотом добавил. — Ледяной Владыка…

Отступление 21

Ольстер Бывшая провинция Валидия Деревня Заречье

Курх, грузный мужчина, с выпирающим из под теплой рубахи брюхом, с жадностью грыз свиную кость. Из под зайчьей губы выглядывали его неровные желтые зубы; густой жир стекал между ними прямо по подбородку.

— Славный был хряк, — прочавкал он сам себе, потянувшись за еще одним куском. — Добрый…, — его подернутые радостью глаза неотрывно пожирали исходящую паром миску. — …

В этот момент дверь в горницу резко отворилась и внутрь словно выпущенный из пращи камень влетела такая же полная, неопрятная женщина со всклоченными волосами, вылезающими из под грязного чепчиками. Ее метавшие молнии глаза тут же скрестились на жующем Курхе.

— Сидит он тут жрет, — недовольно заголосила она, уперев руки в бока. — То же мне староста! Важный какой… А придут вот господа и увидят лиходеев и дадут тебе плетей. Тогда и полезет вся твоя важность из задницы!

Кхе! Кхе! Закашлял поперхнувшийся от возмущения ее муж. Кхе! Кхе!

— Вона, у околицы бродяга какой-то стоит и хулит все, почем зря… А он здесь сидит, жрет, брюхо свое как боров свесив! — ее громкий сварливый голос был жутко неприятен; хотелось ткнуть ей в рот какую-нибудь тряпку, чтобы она заткнулось. — Что бельма свои вылупил? — видимо, эти мысли у старосты отпечатались на лице, ибо она начала орать еще сильнее. — Подымайся шибче! Смущает же твоих людишек…

С сожалением положив едва обглоданный кусок мяса в миску, Курх приподнялся и, накинув на себя теплый овчинный тулуп, вышел из избы. Отсюда до околицы было шагов с сотню, если не меньше, так что пришлось ему немного прогуляться.

А там, действительно, творилось что-то необычное! Небольшой пятачок, что образовывала дорога в начале деревушки, пожалуй никогда и не видел столько жителей сразу.

— Неужто не брешешь! — донесся до Курха чей-то голос, в котором отчетливо слышалось желание поверить. — Как такое могет, чтобы благородные нас за скотину не держали? — недоверчивый голос, оказалось, принадлежал известному балагуру и выпивохе Тюне, жил тут совсем рядом в полуразвалившейся избушке. — Мы же для них завсегда были как рванина грязная, — он с ухмылкой тряхнул своим дырявым кафтаном, который, казалось, состоял из одних прорех. — А что, нет?!

— Верно, Тюня! — из толпы вылез какой-то мужичонка, невысокий, в невзрачной кургузой шапчонке. — Навидались мы уже господ! Тапереча у нас в Шаморе хозява сидят, а другие нам не указ… И брешешь ты все! — он затряс перед собой своими грязными кулаками. — Ни в жисть не поверю, что господа нас, сирый люд, привечать могут!

Подойдя к толпе ближе, староста с важностью выпятил живот, показывая, что может позволить себе и пить и есть до сыта. Нарядный кожаный ремешок на его животе едва сдерживалась выпученные телеса.

— А ну-ка в стороны. В сторону, говорю, — снимая треухи с головы мужики, да и бабы с ними, начали с почтением отходить с дороги. — Чаво тут горло дерете? — его глубоко посаженные глазки буквально источали злость и недовольство; еще бы, ведь его оторвали от такой трапезы. — Ну?

Наконец, глаза Курха остановились на странной фигуре, высокого, еще нестарого незнакомца с толстым посохом, с невозмутимостью рассматривавшего самого старосту.

— Хм… Кто таков будешь? — пробурчал Курх, еще не определившись, что это за человек такой. — Что тут народ смущаешь? Или не знаешь, что чужих у нас здесь не больно-то привечают?

Незнакомец, не торопился отвечать. Некоторое время он молчал, продолжая сверлить глазами старосту, отчего тому стало не по себе. Больно уж взгляд был у этого человека непонятный, оценивающий… От человека с таким взглядом никогда не знаешь, что ожидать. То ли он посмотрит — посмотрит и в поклоне согнется, то ли, наоборот, возьмет да и даст по лбу!

— Человек я прохожий. С севера иду, никого не трогаю, да вести разные разношу, — наконец, заговорил он, крывая свои ладони в широким и длинных рукавах. — Вот и к вам пришел поведать о вести радостной и долгожданной. Скоро пора лихолетья минет и настанут благие времена. На земле вашей воцариться мир, да благодать, — голос у незнакомца, оказавшийся чистым и громким, ровно лился подобно полноводной реке, уносившей слушателей куда-то далеко-далеко. — Я пришел возвестить вам о пришествии Его! — глаза мужчина на какое-то мгновение вспыхнули фанатичным огнем и указательный палец правой руки взвился вверх, к небу. — Услышали Боги наши мольбы! Слышите?! Услышали наши стенания! Послали они на нашу землю частичку себя, свою плоть и кровь! Говорю я вам — Истинный Владыка пришел на нашу землю! — растерявшийся от такого напора и жара, староста лишь раскрывал рот и глубоко дышал. — И знаем мы его под разными обличьями. Для людей он Лучезарный Митра, для гномов Ледяной владыка, для эльфов — Небесный отец… Но для него все мы его дети.

Стоявшие вокруг крестьяне, пережившие за последние месяцы нападения, поджоги и облавы, слушали его, затаив дыхание. Некоторые даже, выталкивали вперед себя своих детишек, словно от проповедника исходила какая-то благодать.

— Спустился он с гор Гордрума в ударах молний, треске ледяного холода и грохота скал. Здесь у подножья гор Владыка взял под свою руку один из гномьих кланов и жителей окрестных деревень. Не стало с тех пор у них ни господ, ни их слуг…

«Ни слуг ни господ! Ни слуг ни господ! Билось в голове у Курха. — Как это так, не стало?!». Он и сам лелеял мечту, когда-нибудь стать таким же, как и когда-то появлявшиеся в деревушки господа… Как же без слуг можно-то?». Его аж передернуло от таких мыслей!

— Замолкни! Молчи! — брюхо его заколыхалось в такт вырвавшимся словам. — Брехня все эти твои слова! Нет никакого Владыки! Эй, робытя! Хавайте-ка его, да ко мне в сарай тащите. Ужо, мы его сейчас-то поспрашаем!

Несколько дюжих мужиков с бородищами лопатой двинулись было к нему с неуклюже выставленными руками, да фигура незнакомца, вдруг, с яркой вспышкой окуталась густым дымом и исчезла.

… Через некоторое время этот самый незнакомец уже стоял за старым раскидистым дубом и с усмешкой наблюдал, как жители деревушки с паническими криками бежали прочь. Руки же его осторожно запихивали в наплечную суму небольшой сверток, брата-близнец которого он только что использовал для отвлечения внимания.

— Ничего, ничего…, — шептал он, поворачивая в сторону уходящей вглубь леса тропинке. — Не всякий поймет замыслы Владыки, но всякий должен в них верить, — с истовой верой в глазах продолжал он бормотать. — Ибо только Его волей воцариться мир.

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана хранителей Великой книги памяти гномов. Замодонг — город хранителей.

У-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у! Тяжелый, протяжный гул вдруг нарушил вековой покой священного города.

У-у-у-у! У-у-у-у-у-у! Тучи воронья, что уже давно облюбовали себе крыши заброшенных зданий, некогда поражавших воображения красотой фасада и внутреннего убранства, с недовольным карканьем поднялись в небо.

У-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у! Из-за обрушившихся каменных стен, обветшавших дворцовых пристроек, высоких обзорных башен, медленно выходили гномы. Десятки, сотни гномов, мужчины и женщины, старики и дети, они словно тысяча маленьких ручейков слагались в единую полноводную реку.

У-у-у-у-у! У-у-у-у-у! Продолжать реветь огромный ритуальный горн, изготовленные в годы первой Подгорной империи из рога ужасного уже давно канувшего в лету зверя.

У-у-у-у-у! У-у-у-у-у! Гудящий, словно ртуть заполнявший все щели, звук звучал все громче и громче, возвещая о событии, которого не было на землях гномов вот уже четыре сотни лет!

У-у-у-у-у-у! У-у-у-у-у-у! Наступал день представления Железной стены Подгорным богам! Эта древняя традиция своими корнями уходила в невообразимую древность, когда наводящей ужас на врагов Железной стены еще не было, а была лишь неполная сотня воинов-гномов, отрекшихся от всего земного и полностью посвятивших себя Подгорным богам. Именно они, все до единого полегшие при внезапном нападении армии одного человеческих королевств на древний храм, и стали тем семечком, из которого позже Легендарные Владыки Подгорной империи сковали непобедимую Железную стену!

У-у-у-у-у… На восходящей ноте рев вдруг оборвался и главные ворота Внутреннего города дрогнули от удара изнутри. С металлическим звоном упали бронзовые запоры и створки медленно пошли наружу, выпуская на морозный воздух целую процессию. Во главе ее неторопливо вышагивал старейшина клана хранителей Священной книги памяти гномов Калеб, первый среди равных! Высокий старик в простой шерстяной рясе не просто шагал, вышагивал. Нет! Казалось, каждый его шаг был исполнен величия, а движения наполнены сдержанной силой. Это был выход не просто старейшины, а того, кто был началом всего…

Чуть в отдалении от него плотной группой шли остальные старейшины клана, капюшоны ряс которых были низко опущены и скрывали почти всё лицо. Здесь они были всего лишь немыми свидетелями триумфа одного из них, старейшины Калеба.

— Великий день, — прошептал Калеб, закрывая глаза и на какое-то мгновение погружаясь в воспоминания. — Долгожданный…

Ведь он еще помнил и тот, последний день Представления, когда Верхний город Замодонга поражал любого из гостей роскошными зданиями с невиданными удобствами, тысячами своих жителей.

— …, — старейшина глубоко вздохнул. — …

Словно это было только вчера! В ушах его стоял многолосный гул огромной толпы празднично одетых гномов, грозный топот подкованных железом калиг легионеров, рев жертвенных быков, звуки ритуального рога… Он снова вздохнул и открыл глаза.

— Все еще вернется на круги своя, — вновь забормотал он в пол голоса. — Вернется… и мир содрогнется, — и губы его раздвинулись в угрожающей ухмылке, обнажая неровный ряд крупных зубов. — …

Он мотнул головой, словно упрямый бык бодает воздух, и ускорил шаг. Сегодня его день, день его триумфа, день, к которому он и весь клан шли долгие годы. «Железная стена собрана… И цель уже близка как никогда, — кровь с силой билась в висках, словно отсчитывая секунды до этого события. — Подгорная империя восстанет из небытия! Легионы железных воинов снова, как и сотни лет назад, встанут перед дворцами человеческих королей и гномы… лишь гномы будут править этой землей, — пальцы его с отчетливым хрустом сжались в кулаки. — И пришло время отплатить предателям…, — улыбающаяся гримаса, больше напоминавшая ужасную маску, вновь появилась на его лице. — Пришло».

Он сделал еще один шаг, оставшийся до жертвенного круга, и встал перед ним. За его спиной встали и остальные старейшины, за ними полукругом пристроились вершители воли, здоровенные гномы с обнаженными секирами. Внешний полукруг, раскинувшийся огромным полумесяцем, образовала многолюдная толпа гномом, неделями добиравшихся до Замодонга к этому дню.

— Братья, — руки старейшины взлетели в воздух, призывая к тишине и вниманию. — Долгие годы наших страданий, унижений подходят к концу. Словно песок, сметенный ветром, это время проходит и наступает новое время.

Верхний город, даже в самые тяжелые годы забвения, когда в его руинах не было ни души, не знал такой звенящей тишины. Казалось, замолчали не только живые существа — гномы, звери, но и неживые — скалы, ветер…

— Сегодня вы увидите призванную Подгорными богами Железную стену, — он вдруг замолчал и в воздухе отчетливо послышался какой-то странный звук.

Это было что-то не ясное, на грани слышимости. Оно все нарастало и нарастало, проявляясь в неуловимой дрожи на стенах, каменных плитах под ногами.

— Братья, узрите ее! — старейшина, после недолгого молчания вдруг вскрикнул, резко поворачиваясь в сторону небольшого холма, на горизонте упиравшегося в уходящие в небо горы. — Узрите Железную стену!

Над горбом холма, возвышавшегося на расстоянии не больше двух сотен шагов, неожиданно появилась странная ровная линия металла, от которой слепящими зайчиками отражалось встающее солнце. С каждым биением сердца линия вырастала все больше и больше, наконец превращаясь в первую шеренгу Железной стены — огромного построения в виде квадрата тяжелых гномов-пехотинцев.

Хорошо различимые с этого расстояния отдельные воины, закрывшиеся большими щитами и глухими шлемами, казались монолитными брусками черного железа, сплавленными Богами в единую полосу.

Следом появилась еще одна шеренга, а потом и еще, и еще, и еще. Десятки мерно шагавших по замерзшей земле воинов текли сплошной железной массой, почти без просветов между шеренгами. Такое плотное построение, в отличие от почти такого же шаморского, позволяло гномам использовать свои главные преимущества — массу, существенно превышающую вес тяжелого гоплита «бессмертного» и, конечно, непревзойденные качества доспехов и рубящего оружия из черного железа. Такого пехотинца, своеобразную железную черепаху, было физически невозможно вскрыть обычным человеческим оружием — ни копьем, ни мечом, ни боевым молотом. А в плотном строю, это становилось вообще делом безнадежным. И если гном-пехотинец был крепостной башней, то их шеренга — целой крепостной стеной, а весь строй — шагающей крепостью.

— Узрите! — продолжал выкрикивать хранитель с торжествующей улыбкой. — Узрите!

Он и все остальные видели спускающая с холма древнюю мощь! Грандиозную железную лавину, которая просто сметет все на своем пути. Эта мысль, словно едкий вирус, вгрызалась в головы простых гномов, старейшин кланов, хранителей, самого Калеба… Правда, пока никому из них не приходило в голову другое. Железная стена — это мощь, но пришедшая из седой древности. Это старые дедовские доспехи, который его правнук одевает для боя с мушкетером или кирасиром. Они видели лишь грозные клыки этого поднятого из спячки зверя, но совсем не замечали его слабых лап, плохого зрения и т. д.

— Узрите! — фанатично выкрикивал Калеб. — Узрите!

Наконец, грозный квадрат заполнил собой всю площадь, своей массой отодвинув толпу людей от алтаря. Из первой шеренги вышел один из гномов, выделявшийся среди остальных лишь золотыми рельефными рунами на груди доспеха. Это был Кровольд, Владыка Подгорных кланов!

Вся эта масса металла опустилась на колено перед алтарем и старейшиной Калебом. Глухой шлем был сдернут с головы. Сразу же за ним, в едином порыве, на колено пустились и остальные воины. Словно волна прошла по морской глади и все снова успокоилось.

— Ты услышал зов Подгорных богов? — прозвучал первый из почти десятка ритуальных вопросов, составлявших сам обучай представления.

— Да!

— Ты призвал Железную стену? — сразу же последовал и второй вопрос.

— Да!

— Все ли откликнулись на твой зов? — ответ на третий вопрос был не так прост, как казалось; ведь среди Подгорного народа были отступники.

— Нет! Отступники не откликнулись на мой зов!

— Ты покарал отступников? — ритуал вновь «свернул на привычные рельсы».

— Да! — Кровольд просто еще не знал про судьбы посланного к топорам отряда, поэтому и говорил с такой уверенностью.

— Железная стена готова выполнить волю Подгорных богов?

— Да!

— Встань…

Дальше ритуал предусматривал жертвоприношение священного животного, посвященного Подгорным богам. Этим согласно канону занимались остальные старейшины, что произошло и в этот раз. Сам же Калеб медленно отошел от алтаря и, стараясь не привлекать внимания, встал у высокой стены какого-то здания. Здесь его уже дожидалась скрюченная фигура, у которой даже широкая мешковатая ряса не скрывала небольшой горб. Оба гнома, настороженно посматривая по сторонам, завели негромкую беседу. Хотя в таком шуме, что сопровождал жертвоприношение, вряд ли бы кто услышал хоть что-нибудь.

— Почему ты один? — жадно спросил Калеб скрюченного гнома — одного из своих посланцев, хранителей, сопровождавших отряд для кары отступников из клана Черного топора. — Что случилось с остальными? — и тут же прошипел, видя, что его собеседник не открывает лица. — И откинь капюшон…

Тот снял капюшон и старейшина отшатнулся от увиденного. У гнома была дьявольски обезображена голова, выглядевшая словно сырой кусок мяса, рваный дикими зверями. Волос почти не осталось — так, редкие клочки. Левая часть лица напоминала оплывшую свечу, оплавленный воск которой превратился в уродливые наросты. Бровь, щека, часть рта просто съехала вниз и стала непонятной красно-синей массой.

— Мне одному удалось вырваться. Остальные, кто выжил, попали в руки Ледяному владыке, — две обожженные неровные полоски, в которые превратились губы, шевелились еле-еле. — Он настоящий демон! Нет! Он сам дьявол! Это вот его подарок! Видите?! — руки его, тоже напоминавшие уродливые куски обрубленного мяса, описали вокруг голову круг. — Я не спал почти 7 дней и ночей… Спешил сюда, чтобы рассказать об нем… Я раньше был там. Какие-то пол года назад, проездом… Там же была пустыня! Пусто! На земле ничего не было! Топоры доживали последние дни! А сейчас, Подгорные боги…

Его лицо сжалось словно тряпка и багровые рубцы обожженной кожи и мышц стали выделяться еще сильнее.

— Когда мы пришли, там была настоящая крепость. Проход к городу перегораживала серая стена с башням, высотой в тридцать — сорок локтей. Не меньше двадцати локтей в ширину, — глаза его расширились и стали напоминать два ярких огонька. — Как они смогли это все построить? Кто добывал камень? Кто его обрабатывал? Кто все это строил? Там же почти не осталось мастеров. Это все он, мастер! Это только он, никто другой этого сделать не мог!

Налетевший со стороны гор ветер заставил гнома натянуть капюшон, из-за чего голос его стал звучать глуше.

— Хуже всего стало, когда мы только начали подходить к крепости. Из-за стены полетели огромные камни. Это были целые скалы! — он начал захлебываться, пытаясь говорить все быстрее. — Я видел людские механизмы, бросающие каменные валуны. Но в нас метали не детские горошины, в нас летели камни величиной с повозку! Они плющили нас как тараканов! Раз! И все! Раз! И все! — разволновавшийся гном стал яростно размахивать руками. — Это демоны! Лишь демоны обладают такой силой!

Старейшина Калеб, не обращая внимание ни на громкие крики заведенной толпы, ни на рев воинов Железной стены, внимательно вслушивался в рассказ. Открывающаяся перед ним картина многое, если не все меняла.

— Но и камни были не самым страшным… Когда мы уже решили, что у них больше ничего не осталось, все началось сначала. С неба вдруг начали падать крошечные камешки. Вот такушечные! — он сжал в кулак руку и затряс им перед носом хранителя. — Едва — едва больше птенца… Но тут они начали грохотать так, что мы многие из падали замертво. Следом за ним стали прилетать и другие демонические камни. Только внутри этих уже был огонь и ядовитое дыхание демонов! Десятки наших братьев и шаморских «бессмертных» сгорели как солома, едва взобравшись на стену! Я слышал, слышал…, — он попытался закрыть свои уши-обрубки руками. — Как они заживо горели… Крики, повсюду были крики. Они бросались со стены вниз, на камни, лишь бы только не испытываться такую боль.

Он вдруг снова снял капюшон и, уставившись своими красными глазами, на Калеба с силой схватил его за рясу.

— Мастер, я его видел. Его самого, как вас сейчас, — вдруг с яростью зашептал гном. — Прямо вот так и видел… Ледяного Владыку…

Старейшина Калеб еще долго с ним шептался, выпытывая из него все новые и новые подробности. Узнал он, в том числе и том, как один из гномов, в поединке победил его посланника — хранителя Чове. Это стало для старейшины последней каплей, окончательно переполнившей чашу его терпения. Нападение на хранителя он воспринял как посягательство на свою власть.

… И едва церемония завершилась он в окружении старейшин клана и телохранителей — вершителей воли отправился к владыке Кровольду.

Высокие, темные от прошедших столетий, створки отворились и в зал вошли четверо мрачных гномов в длинных рясах, надетых поверх доспехов. Вслед за вершителями воли хранителей, личной гвардии клана, появился и сам Калеб, старейшина клана Хранителей Великой книги памяти гномов, первый среди равных!

— Владыка! — это был не крик, а скорее хриплое карканье, когда слово выплевывается из рта словно что-то кислое и горькое. — Владыка!

Кровольд же недоуменно развернулся к приближающемуся хранителю или точнее целой процессии, которая сопровождала Калеба — глыбоподобными вершителями с обнаженными, как и всегда, секирами, остальными старейшинами клана и каким-то изможденным гномов в рваном тряпье.

— Владыка! — в третий раз громко выкрикнул старейшина, одновременно пристукнув о каменный пол массивным резным посохом. — Услышь меня!

В эти мгновение, именно он, старейшина Калеб, а не Кровольд, больше напоминал истинного владыку гномов. В окружении многочисленной и грозно выглядевшей свиты, он метал гром и молнию (по крайней мере глазами точно).

— Хольвур…, — резко остановившись, старейшина навис над Кровольдом словно горный медведь перед броском. — Этот твой пес…, — вновь он с нескрываемым презрением и злобой выплевывал слова. — Слышишь, Кровольд, этот земляной червь посмел поднять оружие на хранителя! — Калеб уже не сдерживаясь, начал орать, разбрызгивая вокруг слюну. — Кем он себя возомнил? Эта отрыжка горного тролля…, этот вонючий пожиратель свинины… будет корчится на дыбе, выплевывая из себя все свое нутро… А когда его ноги начнет обгладывать пламя, я засуну ему его кишки обратно…

Темнеющий лицом Кровольд, наконец, не выдержал и, с шипением выдыхая воздух из легких, прошипел:

— За-мол-чи! Замолчи, старик! — взбешенный Кровольд, и так никогда не отличавшийся спокойным нравом, еле сдерживал себя. — Ты говоришь о моем воине, — налившиеся кровь глаза гнома казались излучали дьявольский огонь. — … Только я! Я! Я, Владыка Подгорного народа, могу миловать или карать своих подданных! — Кровольд с силой ткнул себя пальцем в грудь. — Не он, не ты, а Я!

Почувствовав разлившееся в воздухе напряжение, из-за спины хранителя медленно вышли четверо вершителей и расположились полукругом. В ответ со стороны Кровольда подтянулись двое его ближников, что всюду сопровождали владыку. С тихим металлическим скрежетом застежек, крепивших боевые молоты, гномы потянули из-за спины оружие.

— …, — старейшина с плохо скрываемым удивлением рассматривал замолчавшего Кровольда; до него вдруг дошло, что Кровольд впервые оскалился на него — того, кто сделал его Владыкой Подгорного народа. — …

Калеб за все эти годы, что тайно, из-за спин вождей, правил многими кланами, привык к своему положению и, главное, к испытываемого гномами практически сакральному почитанию его фигуры. Все эти воздаваемые ему почести, склоненные перед ним головы, трепетавшие перед ним старейшины и вожди, стали для рутиной, которая много лет окружала его словно королевским плащом. А сейчас, в эти мгновения,… он осознал, что все! Случилось то, что он не ожидал даже в своих кошмарах! Кровольд, эта высокородная пешка, этот казавшийся простой, как ломанный медяк гном, все желания которого легко просматривались на годы вперед, вдруг показал свое настоящее лицо.

«Он и, правда, похож на безумца, — немигающий взгляд красных глаз Владыки словно сверло буравил Калеба. — Говорили, а я не верил… Этого лишенного разумом вообще нельзя было подпускать к Подгорному трону. Надо было думать раньше. А сейчас… сейчас его нужно отвлечь. Направить его злобу в другое место».

— Только что из Ольстера прибыл гонец, — голос старейшины сказочным образом лишился большей половины своего злобы и ярости и сейчас напоминал скорее голос заботливого и обеспокоенного отца. — И привез плохие вести. Наши братья, что шли покарать нечестивцев, погибли! Все погибли! — старик с удивлением отметил вытягивающееся лицо Кровольда. — От рук отступников пал ваш дядя Владыка — мастер войны Горланд, — Калеб, как опытный пианист касаниями нужным клавиш вызывавший божественные звуки, продолжал давить на Кровольда. — Он пал как герой, ворвавшись на крепостную стену… Его не брали ни мечи, ни секиры, но лишь проклятым волшебством нашего брата смогли остановить… Нечестивцы метали в гномов и людей людей целые каменные скалы, напускали на них ядовитый желтый туман, от которого кашель заживо съедал воинов… Ни что не могло устоять перед гневом отступников!

«Нет, я был прав… Он не безумец, он всего лишь несдержанный глупец, — внутренне улыбнулся Калеб, видя, как яркие эмоции на лице Кровольда сменяют одна другую. — О, Боги, как же это просто! Остался еще один толчок и этот кусок камня с ушами снова целиком мой!».

— А нечестивец, что возглавляет их и прозывается Ледяным Владыкой, настолько погряз в общении с демонами, что способен вызвать даже огнедышащего дракона! — Кровольд уже давно превратился в одно большое ухо, ловя каждое произнесенное старейшиной слово. — В нем уже не осталось ничего живого! Это настоящий демон во плоти. Кожа его серого цвета, словно покрытая пеплом! Глаза залиты кровью погубленных им гномов! Голос же его подобен шипению адских змей…

Однако дальше вновь случилось то, что старейшина не ожидал. Бледнеющее лицо Кровольда, на котором к удовольствию старейшины мелькали то ярость, то злоба, то ненависть, вдруг просветлело!

— Ледяной Владыка… Нечестивец… Каменный глыбы, ядовитый туман, — Кровольд словно потрясенный услышанным начал еле слышно бормотать. — Смог вызвать огненного дракона. Растоптал целую армию воинов…

Он поднял голову и медленно обвел взглядом стоявших перед ним гномов — старейшину Калеба и его сопровождающих. Казалось, Кровольд что-то хотел сказать… Но он вдруг запрокинул голову назад и заржал! Громко! С отражавшимся от стен каменного зала эхом! С чувством!

— Ха-ха-ха! Проклятый! Ха-ха-ха-ха! — не переставая ржал он в перекрестье взглядов собравшихся. — Ха-ха-ха-ха! Нечестивец! Вы слышите, братья?! Повелитель огненного дракона — проклятый?! Ха-ха-ха-ха-ха! Разметавший по всему полю больше тысячи воинов! Ха-ха-ха-ха!

«Что это еще такое? Почему ржет, этот бурдюк с пивом? — вновь, уже второй раз за сегодня, это незнакомое ему прежде чувство — недоумение, охватило его. — Что там твориться в его башке? Он точно безумен!».

… Безумен,… несдержан… Старейшина Калеб вновь ошибся! Дело было в совершенно другом! Кровольд, дитя кровожадного века и заложник традиций воинственного клана, просто все видел совершенно не так, как Калеб или кто из гномов рудокопов, кузнецов. Стихией Кровольда была война: вылазки в другие кланы, стычки с дружинами вольных баронств, поединки, пьяные потасовки и т. д. Именно там его несдержанность, его буйная горячность и превращалась в воинскую ярость, на пути которой редко кто отваживался встать. Естественно, и ценил он в окружающих лишь одно — силу как воина! Только это, по большому счету, имело для него первостепенное значение! Ни фигуристые гномы с густыми шелковистыми косами, ни пища от пуза и вино до горла…

— Ха-ха-ха-ха! Что ты такое говоришь, Хранитель? — едва отсмеявшись, с удивлением спросил Кровольд. — Победа над врагами, власть над могущественным драконом — это сила настоящего воина, настоящего избранника Богов! Ведь там рядом с Подгорными Богами за пиршественным столом сидят лишь настоящие герои! Разве может такая сила быть не знаком Богов? — он с удивлением во взгляде повернулся к своим гномами, весь вид которых выражал полное согласие с его словами. — Ты что этого совсем не видишь, хранитель? Подгорные Боги отмечают лишь избранных, а могущество это и есть знак!

Кровольд, действительно, думал именно так. Сейчас же, услышав о таких совершенно невероятных деяниях их противника, он не столько разозлился, сколько восхитился! Топоры во главе со своим главой, на которых вылили столько грязи, предстали перед ним в совершенно ином свете.

— Ха-ха! Получается они дали знатного пинка шаморскому медведю! Я бы многое отдал, чтобы увидеть жирную харю султана, когда ему сообщили об этом… Ха-ха-ха! Силен, этот Колин, силен. Правда, братья? — оба, стоявших рядом с ним бородача, яростно замотали головами. — А на дракона бы я поглядел. Неужели он настолько силен, что ему подчинялся великий змей…, — пробормотал вдруг Кровольд и было в его голосе что-то такое, что очень не понравилось старейшине. — Если это так, то он воистину великий воин, который мог встать вровень с владыками гномов в древности… или это и есть Ледяной Владыка?

Пламя факелов у ближайшей стены в этот самый момент заколыхалось словно рядом с ними кто-то быстро пронесся.

— Это же ересь, Кровольд, — быстро произнес старейшина Калеб. — Твои слова ведут дорогой нечестивца. Не ошибись, Владыка! — продолжал сквозь зубы цедить хранитель. — Запомни раз и навсегда, что клан Черного топора и все, кто в нем есть, это отступники. Они прокляты Подгорными богами. Ты слышишь это? — старейшину вновь начало нести; величественный и всегда спокойный хранитель превратился в яростную фурию. — Они отвергли наших богов! И Подгорные боги говорят, что топорам и всем нечестивцам не место на земле и под землей! А твой долг исполнить волю Богов!

Лицо его исказилось, словно Калеб испытывал сильную боль. Чувствовалось, что хотел еще что-то сказать и с трудом сдерживался.

С силой стукнув посохом о каменный пол, хранитель резко развернулся и направился к выходу из зала. За ним в полном молчании последовали и остальные.

— Все прочь, — с трудом сдерживая обуревавший его гнев, прохрипел Калеб, нагонявшим его гномам. — Мне нужно помолиться… Этот еретик сильно расстроил меня.

Сопровождающие, почтительно склонив головы, сразу же отстали от него и вскоре скрылись за очередным поворотом. Старейшина Калеб же еще некоторое время в полном одиночестве брел по тоннелю, время от времени что-то высматривая на стенах. Наконец, проходя мимо укромного уголка, сложил на пальцах какую-то неуловимую глазу фигуру и тут же из темноты вынырнул неприметный гном в точно такой же серой рясе, с нашитыми на ней защитными рунами.

— Твоя помощь вновь нужна Богам, Лек, — едва войдя в свою келью, спросил Калеб. — Ты готов? — в черноте капюшона мелькнуло безбородое лицо и голова вновь склонилась. — Нечестивец слишком глубоко протянул свои щупальца. Уже самые верные из нас сомневаются в Подгорных Богах и их нас хранителях, их верных слугах. Еще немного, и все они, — хранитель горько усмехнулся. — Начнут в открытую славить Проклятого… Ты ведь слышал какие разговоры ведутся? Слышал про Ледяного Владыку? — темный капюшон дернулся, но снова гном не издал ни звука. — Да, о нем говорят. И это, дитя мое, лишь начало… Мы должны остановить Проклятого, и начать следует с его слуг, явных и тайных.

Капюшон неофита, наконец, опустился вниз. Перед старейшиной Калебым стоял его ученик, один из тех кто был предан ему телом и душой. Подобранный десятилетие назад в одном из кланом умирающим от голода мальчишкой, тот вырос в крепкого сообразительного юношу, готового ради своего учителя на любой поступок или проступок.

— У тебя осталась еще пыльца черного цветка? То, что ты сделал с кланом Рыжебородых, придется снова повторить. Помни, мой мальчик, Подгорные Боги говорят моими устами, — взгляд старика вдруг приобрел неестественную глубину, а зрачки налились чернотой. — Ты всего лишь орудие в руках Богов и все содеянное тобой ведет к благу для Подгорного народа.

Тот, то бледнея, то краснея, не сводил взгляда со старика.

— Кто этот нечестивец, Учитель? — прохрипел он, ломающимся голосом. — Назовите имя? Как его зовут?

— Вождь клана Сломанной Секиры, — глубоким бархатным голосом начал отвечать старейшина Калеб. — Владыка Подгорного народа Кровольд… Он пренебрег той милостью, которой его одарили Боги. Из-за своей алчности и злобы он начал славить нечестивого Ледяного Владыку, этого проклятого демона из замерзшей преисподней! — старейшина продолжал, не меняя тембра и глубины голоса. — Ты готов, дитя мое, исполнить свой долг?!

Ни один мускул не дрогнул на лице у юноши. Его вера в Учителя была настолько велика, что он и себя бы лишил жизни не задумываясь, а тут… всего лишь повелитель всех гномов, владыка Подгорного народа.

— Ты должен сделать это так, чтобы он протянул по дольше. Кровольд еще нужен. Несколько недель, может месяц, он должен быть на виду, — юный гном неотрывно смотрел на старейшину. — А потом, когда Железная стена начнет свой разбег, уже будет поздно… Но это еще не все, мальчик мой, — юноша встрепенулся и в его остекленевших было глазах вновь появилась жизнь. — Владыка Кровольд это всего лишь жадные до крови выскочка и ты легко с ним справишься. Во славу Подгорных богов, но дальше тебе предстоит другое…

Порывшись в своей рясе, старейшина вытащил небольшой пергамент, при тусклом свете светильника оказавшийся искусно нарисованной картой.

— Это другая часть Гордрума, ученик. Вот здесь находится один клан, в котором ты должен стать своим, — прямой палец с темным, почти черным, ногтем воткнулся в небольшую закорючку на пергаменте. — Ты пойдешь туда, как ученик мастера. Ты же знаком с кузнечным делом, — юноша молча кивнул головой. — Они с охотой принимают таких. Возьмут и тебя…, — старейшина недовольно мотнул головой, когда ученик начал вытаскивать мешочек с зельем. — Нет! Нет! Они должны жить. Пока должны… Правда, еще недавно я думал иначе, — на какое-то мгновение хранитель прервался. — Там враг Подгорных врагом и очень могущественный враг. Мой мальчик, я даже не знаю сможем ли мы справиться с ним.

На лице юноши в этот момент появилось такое искренне ничем не замутненное изумление, что старик улыбнулся. Юнец, действительно, верил, всей душой верил, в Подгорных богов, в хранителей, в их миссию защиты веры.

— Да, да, ты не ослышался, враг очень силен… И ты должен разузнать все его секреты. Стань своим среди них. Дыши одним с ними воздухом, ешь ту же пищу, смотри ихними глазами. Там, ты это они, а они это ты. Только так, ты сможешь выполнить волю Подгорных врагов… Завтра, зайдешь, и получишь припасы на дорогу.

Юноша исчез также незаметно, как и появился. Раз, и он снова стал частью темноты этого древнего тоннеля, помнившего еще первого Владыку. Два, и о юном убийце напоминало лишь колыхание дрожащего светильника.

— Хорошо…, — пробормотал хранитель, направляясь в свою келью. — …

Конечно, ученику он рассказал не все, что знал и что ему поведал недавний гонец. Да, и зачем ему эти странные слухи и бредни о непонятных механизмах и оружии, которое создают демоны с помощью магии. Ученик должен все это разузнать сам. Ничто не должно повлиять на его первое впечатление… Ничто!

10

Отступление 22

Дно оврага было заполнено телами. Изломанные заиндевевшие туши коней, одетые в железо рыцари в цветах Ольстера, превращенные ледяные статуи бессмертные.

… Холодно. Б-р-р-р-р. Очень холодно. Чертовски холодно. Совсем не чувствую рук и ног. Их словно больше нет. Их точно больше нет.

— А-а, — он попытался позвать на помощь, но из его рта раздавался лишь еле слышный стон. — А-а-а…

Забрало шлема с трудом поддалось его усилиям и со скрежетом раскрылось. Морозный воздух огнем обжег его кожу.

— Холод…, — шевелились его белые как снег губы. — …

Рыцарь с трудом перевернулся на бок и вновь застонал. Руку, зажатой тушей его же жеребца, ему все-таки удалось вытащить.

С первой попытке встать ему не удалось. Одеревеневшее почти от суточного лежания на мерзлой земле тело ему не подчинялось. Лишь с третий или четвертой попытки рыцарь смог встать на ноги и осмотреться.

— Где я? — с двух сторон его окружали высокие крутые земляные стены, едва присыпанные снегом.

«Овраг. Да, овраг, — тяжело ворочались его мысли. — Похоже, я свалился с верху… Надо отсюда выбираться, пока совсем не окоченел»… Проклятье, как же раскалывается голова». Рыцарь с трудом скинул железные, потом стянул шерстяные перчатки, и осторожно коснулся затылка.

— Кровь, — на бледных пальцах остались бурые следы; видимо, его хорошо приложили по шлему, отчего он и оказался в беспамятстве. — Булавой, что-ли…, — он вновь поднес ладони к глазах и в этот момент на одном из пальцев что-то сверкнуло. — …, — это была массивная золотая печатка со столь знакомым ему королевским гербом Ольстера. — …

Король Роланд глухо застонал то ли от боли, то ли от холода, то ли разрывающей его изнутри злости. «Черт! Если я валяюсь здесь, значит мы окончательно разбиты, — он быстро огляделся по сторонам, но вокруг никого не было. — Тело павших никто не забрал… А может меня просто не нашли в этом проклятом овраге».

Попытавшись несколько раз влезть на одну из стен оврага и всякий раз безуспешно скатываясь вниз, он, наконец, начала снимать тяжелые, сковывающие его движения, доспехи. На землю полетел богато изукрашенный нагрудник, кольчужная юбка, наручи, поножи. Взамен, чтобы окончательно не околеть от пронизывающего холода, ему пришлось подобрать шерстяную накидку с туши своего коня.

— Надо срочно выбираться отсюда, — стуча зубами шептал он, пряча в своем тряпье узкий кинжал и небольшой мешочек с золотыми монетами. — Если не за тела, то за доспехами обязательно кто-то должен придти…

И словно в подтверждение этого в десятке шагов от него мелькнули какие-то темные фигуры. Не на шутку разыгравшаяся вьюга размывала очертания, но тем не менее на шаморских бессмертных кравшиеся совсем не были похожи. «Ворье какое-то поди. Эти шакалы с радостью зарежут, если я буду и дальше тут валяться, — Роланд, еле передвигая ноги, вжался в тонкий ствол дерева и застыл. — Посмотрим, кто это такие».

— Дядьку…, посмотри-ка, сюды, — тут ветер донес до него обрывки чей-то речи. — Жалеза-то, видимо-невидимо. Сюды, сюды.

— … Дурень, брось! — почти сразу же послышался и голос второй, злой — презлой. — Кому, говорю, брось… Что, что… Як телок. Как был дурнем, так и остался. Глаза-то разуй якое жалезо! На плаху захотел?! Не по нашим рукам оно. Гномье жалезо! Господское… Вельми лыцара какого доспех-то. Давай-ка, от греха отсюда бежать.

Из подслушанного разговора Роланд догадался, что это никакие не мародеры или разбойники, а скорее всего обычные крестьяне, которых война выгнала из своих селений. И сейчас многие из них бродили по разоренным дорогам страны в поисках куска хлеба. «Среди них меня точно никто искать не станет, — тут же у него мелькнула мысль прибиться к одной из таких групп беженцев. — Главное, до своих добраться… А остались ли они, свои-то, — под конец, откуда-то изнутри просочилась предательская и горькая мыслишка. — До своих…».

Позже, когда ему кутавшемуся в пропахший конским потом одеяло-плащ, все же удалось прибиться к таким же как и он бродягам, Роланд решил поменять свои планы. По рассказам его попутчиков, десятка крестьян из одного селения и пару — тройки стражников из небольшого городка, его катафракты все же смогли прорваться через лагерь шаморцев и исчезли где-то в южных лесах. Столица же должна вот-вот пасть. Над ней уже вторые сутки поднимались густые черные дымы. Словом, пробиваться в город теперь уже бессмысленно, а искать скрывающуюся в непроходимых чащах кавалерию тоже вряд ли стоит…

Направиться же он решил в другую сторону. Его случайные попутчики на привале, почти всю ночь, уговаривали Роланда пойти с ними, в сторону гор. Именно там, на старинных землях гномов, рассказывали они правит милостивый и могущественный правитель, который принимает всех сирых и убогих. Эти отчаявшиеся люди, потерявшие своих близких, друзей, нажитый скарб, с горящими глазами говорили о древней крепости с теплыми и просторными домами, где каждому достается по большой миске горячей густой похлебке с добрым куском мяса. Перебивая друг друга, они говорили и говорили о могущественных силах, что хранили всех жителей этой крепости; о справедливости его хозяев и т. д.

«Они говорят о землях клана Черного топора… Об этом странном гноме, о владыке Колине, — размышлял пока еще король. — А там меня ведь враги точно не ждут… Там можно было бы переждать некоторое время и и попробовать гонцами связаться с верными людьми. Да и дядя Крегвул знает, что делать. Мы с ним уже говорил об этом… Решено, надо идти с ними, а там…».

… И вот уже примерно полтора десятка человек охотничьими тропами пробирались вдоль старинного торгового тракта на север, старательно обходя небольшие городки с шаморскими стягами на высоких башнях, и селениями.

Отступление 23

Север Ольстера. Селение у старинного торгового тракта

Когда-то большое, многолюдное и богатое селение, сейчас уже давно покинутое своими жителями, стало приютом для нескольких сотен обезумевших от холода, голода, и главное, страха бессмертных. Эти оглушенные, обмороженные и обгоревшие, с диким ужасом в глазах, солдаты несколько суток пробирались к селению, оглядываясь на каждый шорох и треск деревьев. В едва стоявшие развалюхи они набивались как селедки, забивая окна и двери вырванными бревнами и досками.

… Около одного из домов с обгоревшей крышей возле горящего костра сидел человек, кутавшийся в рваный плащ. Сквозь дыры в его тряпье угадывался закопченный метал доспеха.

— Дров почти не осталось, — прошептал искусанный в кровь губами Квин, сотник алой тысячи, урожденный бель Баллор с испугом поворачиваясь к опустошенному дровнику. — Нет… Еще много, — с облечением выдохнул он. — На всю ночь должно хватить.

Время от времени, услышав какой-то шорох, он вздрагивал всем телом и начинал вглядываться в окружавшую его темень. В первое время он еще пытался хвататься за рукоять меча, но потом перестал…

«Кого я обманываю? — неподвижным взглядом Квин смотрел на пляшущее пламя, которое создавало хотя бы какую-то иллюзию защиты. — Кого? Вряд ли добрый шаморский клинок меня защитит от того, что караулит нас в лесу… Да… Остальные это поняли гораздо раньше, чем я».

Он оторвал взгляд от костра и посмотрел в стоявший рядом дом, где забаррикадировался один из отрядов бессмертных. Никто из них не посмел пойти вместе с ним в ночной караул. Глодавший их ужас оказался гораздо сильнее, чем плети легионного экзекутора или гнев их командира.

«Похоже, в эту ночь лишь я один в карауле, — насколько он знал, в других, укрывшихся в селении отрядах, было точно также. — Хотя толку от меня… Если оно вновь решится напасть, то…».

Подкинув в костер еще одно полено, Квин прислонился к стене. Обдававшее его жаркое пламя костра быстро окутало его, погружая в тревожную дрему… В ней он, как все последние дни, вновь увидел Его! Это было существо, непохожее на человека. С красными сверкающими глазами, серой, почти белой кожей, хриплым рычанием вместо голоса… Оно, как и всегда, начало приближаться к нему, изрыгая рык и хрип. Квин прекрасно видел его шевелящие губы, призывающие демонов; налитые кровь глаза, без единого намека на белки; острые словно клыки дикого зверя зубы… Оно делает шаг за шагом, становясь все ближе и ближе к нему… И вот призываемые демоны подхватывают Квина, его людей, сражающихся гномов и с силой швыряют их о выступающие каменные зубцы стены, ломая конечности. Тут же громкий грохот сотрясает воздух, и соседние скалы раскалываются словно перекаленный метал, а небо наполняется снежных вихрем. Квин чувствует, как начинает задыхаться. Снег забивается в глаза, нос, рот и уши, закрывая его холодным одеялом. Он пытается ухватиться хотя бы за что-то, но пальцы его хватают лишь холодную пустоту…

— А-а-а-а! — в этот момент он всегда просыпается. — Проклятье, я снова заснул. Нельзя спать. Нельзя, иначе демоны придут вновь и нач поглотит снег.

Сейчас сотник уже бы и не сказал, почему он говорит то о демонах, то о каком-то сером существе с красными глазами. Он, как и его солдаты, после сильного землетрясения и последовавшей за ним лавиной, помнил не все. Многое сохранилось в его памяти лишь урывками. Неразбериха еще больше усиливалась, когда бессмертные «вспоминали» и то, чего вообще не могло быть… Одни видели ледяного дракона в небе, другие — небесного великана, сотрясавшего скалы, третьи — демонов и т. д.

— Нельзя спать, — шептал Квин, вновь начиная клевать носом. — Нельзя… Я должен выдержать еще один караул. Должен.

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора. Остатки сторожевой стены

Колин бы в смятении. Казалось, еще каких-то несколько минут назад, ему было все понятно и ясно. Образ будущих шагов был им четко виден. Он, Колин, глава топоров, становиться тем самым Ледяным Владыкой, которого все увидели в нем и в его действиях, а потом, набираясь сил, обрушивается на своих врагов.

Но, через какое-то время эта уверенность в своих силах, что так быстро накрыла его, точно также быстро и схлынула, словно морская волна с берега. Осталось же, вновь неуверенность, страх и жалость… «Какой, к черту, Ледяной Владыка! Из меня?! Что, я и дальше их всех фокусами должен удивлять? Тимбола, этого матерого кабана, и фокусами? Это еще с Аминой прокатит, а этим зубром… Или, может еще перед хранителями с концертом выступить? Б-ть! — сомнения со страшной силой вновь наваливались на него. — Возомнил о себе. Герой! Сраный супермен! Бог мой, сидел бы и молчал в тряпочку. Клепал бы себе вон железки разные, да и потом торговал ими. И денежку так зарабатывал понемногу. Так, нет! Куда полез?! Гоблин!».

Все этим мысли лезли из него как черви из земли в дождливый день, накручивая его все сильнее и сильнее. «Ну, куда я полез? Куда? Да, ничего бы с ними не случилось… Жили топоры так сотню лет. Прожили бы и еще сотню на грибах и водице. Шевелились бы немного… Так, ведь нет! Герой пришел! Красавец! Берегись все враги! Самый умный! Всехпобьюгрязнойтряпкой командир! Всезнаюлучшевсехмастер!». Колин все ни как не мог успокоиться. Понимание того, что это именно он во всем виноват, становилось все сильнее и глубже! Это было какое-то болото, которое медленно и неуклонно затягивало его в пучину отчаяния и пустоты. «Я… Я, б-ть… Я виноват во всех этих смертях! Черт рогатый! И в той жизни ни хрена нормального не сделал и в этой то же самое!».

Тимур хлестал себя этой виртуальной плеткой все больнее. Услужливое сознание подсовывало ему все новые и новые воспоминания его поражений и промахов. «Я же убил их сам. Своими собственными руками… Матушка Шаша, старик Торгрим, Тальгар, мальчишка-торг…».

Чернее тучи, он молча, не обращая ни на кого никакого внимания, шел по ровному снегу, который толстым слоем покрывал подбрюшье его крепости. Где-то там, глубоко под снегом, лежали те, кто ему доверился, те, кто поверил в его силу…

Колин кусал губы, пытаясь сдержать слезы. Все они, его близкие, стояли перед его глазами и с немым укором смотрели прямо ему в глаза.

— Б-ть, как же хреново-то, — прошептал он, дойдя до верхушки одной из башен и опускаясь на колени. — Как гложет, ужас…, — руке его словно копья с силой воткнулись в снег и начали его раскапывать. — Черт, как же это так получилось? Я ведь думал…, — в кровь сбитыми пальцами он гном снова и снова вгрызался в снег. — Думал, что эти ублюдки даже близко не подойдут… А сейчас что? Они все погибли.

Колин уже потерял счет времени, сколько он сидел возле каменных развалин и пытался откопать хоть кого-то из под снега. В какой-то момент он поднял голову и увидел, как вокруг него в снегу копали ямки десятки фигур. Здесь были и гномы в мятых, буро-черных доспехах; и люди с загнутыми кверху лопатами; и даже дети… И все они как одержимые рылись в снегу.

— Есть! Есть, один! — вдруг дико закричал один гномов, от которого из снега торчали лишь здоровенные сапоги. — Живой! Скорее сюда!

Колин тут же сорвался с места и уже через несколько ударов сердца он оказался возле оравшего гнома. Кто там? Кто выжил? Кто? Он с силой выдернул из ямы гнома и потом оттуда же осторожно, медленно, вытянул тяжелое тело стонавшего Гримора. Доспехи старого мастера были все во вмятинах, словно по ним со всей силы лупили боевыми молотами.

— Кто тут есть? — прохрипел старик, харкая кровью. — Кто? Отзовись? — на месте его глаз были лишь окровавленные раны. — Неужели, мне придется сдохнуть как безродному псу… Кхе, кхе… Холодно, совсем холодно… Кто тут?

Нащупав холодную как лед руку старика, Колин крепко сжал ее. Было видно, что тот не жилец и осталось ему не долго.

— Это я мастер Гримор, Колин, — с трудом проговорил Колин, подкладывая под голову умирающего свою мохнатую шапку. — Я здесь. Ты не один. С тобой твой клан, — словно в подтверждение своих слов он быстро оглядел в полном молчании стоявших вокруг гномов и людей, разные судьбы которых кровью скрепил в одно целой один клан. — Топоры рядом, мастер Гримор. Мы все здесь. Ты не один…

Лицо старика дрогнуло. Он явно узнал говорившего. Но что за странное выражение застыло на его лице? Это была радость…, нет это был восторг!

— Владыка, я слышу твой голос, — горячо зашептал старик, пытаясь своей рукой дотронуться до лица Колина. — Я же не верил, что это ты… Я, старый дурень, сомневался. Говорил, что Владыка не мог выбрать тело непутевого Колина… Но как же я ошибался, Владыка…, — кончики его пальцев осторожно прошлись по лицу Колина. — Прости меня, Владыка. Прости мою глупость… Прости, пока я не ушел…

Ну что мог ему сказать Колин? Что? Как утешить, что бы он ушел спокойно? Как? И он начал что-то говорить… От дикой тяжести на душе его просто несло и он с трудом сам осознавал, что говорит.

— … Прощаю, старина, конечно же прощаю! Как же я не прощу, моего верного помощника?! — кажется, лицо старика чуть просветлело. — Гримор, Гримор, ты слышишь меня? — Колин наклонился к умирающему гному, чуть не хватая его за грудки. — Гримор, слышишь меня?! Там лучшее место, которое может. Ты слышишь? Там нет лжи и подлости! Там друг никогда не окажется врагом, слышишь меня? Это лучшее место, где сами Подгорные боги встретят тебя…

Что это было? Что он нес? Если бы в этот самый момент кто-нибудь посмел бы его оторвать от испускающего дух старика и спросить, а правда ли все это? Нас там правда ждут? И мы не просто ляжем в землю и истлеем там, как дикие звери? И знаете, что бы он ответил? Тимур продолжил бы говорить т же самое… Правда в том, что в эти мгновения он, действительно, во все это верил. Верил всей душой!

— И встретят тебя во вратах своих Священных каменных чертогов Братья Подгорные боги! По правую руку будет стоять Торм, бог-воитель, привечающий лишь воинов-храбрецов, — Колин, не понятно откуда взявшимся речитативом, мерно рассказывал коряво склеенную историю — мешанину образов, кусков и сюжетов из голливудского Тора, западных фильмах о викингах и русских сказках. — Одет он будет в матово черные доспехи из металл, который невозможно повредить ни смертному, ни богу. В руке Торм будет сжимать полыхающую огнем секиру, что создана и закалена в Первозданном горне. По левую руку от тебя встанет его младший брат, Гронт, бог мастеров и ремесленников, собирающий по свою руку лишь гномов, искушенных в горных и кузнечных науках. Могучие руки его скрещены на на груди, закрывая собой черный, про жженый во множестве мест, фартук из кожи каменного змея…

Сейчас, когда в душе у него «творилось чёрти что», он не останавливаясь выдавал красивую историю. И если честно, то было уже непонятно, кому больше нужна была эта история. Умирающему Гримору, что улыбался беззубым ртом, вслушиваясь в эти речи, или ему самому, душевно, физически опустошенному и разбитому?!

— Увидев тебя, сходящего с Ладьи смерти Исградиль, бог Гронт воскликнет, обращаясь к своему брату: «Мой черед задавать вопросы!». И будет его голос подобен грому, исходящему с небес в ночь цветения календул, — всматриваясь в улыбающееся лицо, продолжал рассказывать Колин. — Но не надо бояться его голоса, если ты честен перед собой и своим кланом. Тогда спросит Гронт первый раз: «Из какого ты клана?». И если ты посмеешь обмануть его, то сразу же будешь низвергнут в ледяную реку вечных мук, что ежедневно пересекает Ладья смерти с новыми и новыми душами! Потом спросит бог тебя второй раз: «Предавал ли ты свой клан?». Честно, отвечай ему, старина… Гронт все видит…

Видит Бог или Боги, но Тимур (сейчас, наверное, больше говорила его человеческая часть), совершенно ясно и четко представлял себе все эти картины. Рассказывая о боге Гронте, он ясно представлял себе эдакого бородатого великана с могучим торсом, удивительно напоминающим американского актера Джеральда Батлера. Казалось, Тимур даже чувствовал легкий запах угольной пыли и плавленного металла.

— Третий его вопрос будет тоже прост. «В чем ты искусен?» И лишь тогда, когда ему придутся по нраву все твои ответу, ты мастер Гримор займешь свое по праву месту за Великим пиршественным столом Подгорных богов.

Колин говорил — говорил и не замечал, что вокруг него уже давно стояла дикая тишина, казавшаяся безжизненной, мертвой, словно рядом не было ни единой души. Но в нескольких шагах от него стояли десятки людей и гномов, с жадными глазами ловившими каждое его слово. Обернись прямо в этот момент, Тимур бы обомлел от увиденного — от этой безумной надежды в глазах оставшихся в живых топоров, от этого широко разлитого удивления.

Сейчас, он для этой жалкой кучки живых существ, потерявшихся своих близких, почти лишившихся дома и защиты, был даже не вождем топоров, не владыкой, не легендарным и ужасным Ледяным Владыкой! Он был настоящим Мессией, который знал о то, что будет с каждым из них за смертной гранью!

Ведь что они, обычные гномы и люди знали о том мире? О том, что там есть на самом деле? По-хорошему, обрывки, самые настоящие обрывки из легенд, сказаний, да наставлений хранителей! Перед их глазами не было той связной, единой и, главное яркой, картины загробного мира, которая будет понятна даже самому последнему водоносу из человеческого баронства или полуслепому копателю тоннелей у гномов… Они знали лишь крупицы, что им дозволяли знать.

— Твое место будет одним из самых почетных, ведь кузнечное искусство мастера Гримора прекрасно известно всем! Кто, как не ты, может сковать самое крепкое оружие или доспехи, что не зазорно примерить и самим богам? — тяжело дышавший Гримор, продолжал улыбаться. — Кто, как не ты, достоит этого места больше других?! Рядом с тобой буду восседать и твой отец, и его отец, и его отец, все достойные мастера и воители.

Уцелевший в недавней мясорубке Кром, с видимым страхом поглядывавший на Колина, все же осмелел и подошел почти вплотную к нему. Глядя на него и остальные подтягивались все ближе и ближе. Каждому из них до ужаса хотелось слышать все, что говорил их Владыка.

— А мой… Владыка…, — Тимур автоматически отметил это «владыка», так как до этого мига Кром всегда называл его, по-старинке, «мастер». — Мой батька там будет? — и во взгляде этого здоровяка было что-то такое жалостливое и просящее, что ответ мог быть только один. — …

Колин поднял голову, и непонимание посмотрел на него, потом с удивление перевел взгляд и на подобравшихся ближе, остальных. Его взгляд остановился на заплаканной печальной мордашке Амины, с дикой надеждой смотревшей на него, и на ее отце, с лица которого, кажется впервые за эти месяцы исчезло угрюмое, непроницаемое выражение.

Тимур смотрел на них и понимал, что они все спрашивали об одном и том же — что там их ждет? Он молчал, продолжая смотреть то на них, то лежавшего в снегу гнома. Что он должен был им рассказать? ЧТО? И в это мгновение в его голове словно щелкнул невидимый тумблер и… ПРИШЛА ИДЕЯ! «Как же я мог забыть?! Я же Ледяной Владыка, древний ужас, пришедший из снежных глубин! Я же тот, что трясет скалы и кому подчиняется огненный змей! А значит, я просто обязан все знать о загробном мире!».

Конечно, сейчас его беспокоили, в первую очередь, не морально-этическая сторона его обмана, а выживание и его самого и его близких. Да, если честно, Тимуру мысль о том, что рассказывая гномам басни о загробном мире, он совершает что-то плохое, и в голову не приходила. Да, это было цинично! Да, это был обман! Но в данный момент это был очень сильный ход, который не только существенно усиливал его позиции в клане, но и был потенциальной заявкой на нечто большее… Ибо весть о том, что Владыка топоров видел и знает мир Подгорных богов, в скором времени должна облететь ближайшие земли!

— … Да, брат, — с уверенностью начал Колин, крепко схватив Крома за руку. — Твой отец там, в дружине Подгорных богов… И твой, и твой, — взгляд его медленно прошелся по сидевшим прямо на снегу фигурам. — И мужья и сыновья ваши все там! И любой, — его голос становился все сильнее. — Из топоров, кто погибнет за клан, будет великим почетом встречен братьями Подгорными богами. Он будет вечно сидеть за пиршественным столом вместе со всеми своими предками, славя славные деяния своего клана!

В глазах, смотревших на него гномов и людей, его речи уже не были обычными словами. Они обретали силу и мощь священного откровения, которое давало им всем новые скрепы, новые ориентиры. И все это мистически естественно накладывалось на их мысли и ожидания, выталкивая из их голов отчаяние и страх. Они хотели в это верить и верили…

Сам же глава клана, когда его своеобразная проповедь закончилась, чувствовал себя опустошенным. Эта ложь, которой он еще недавно с таким чувством делился со своими соклановцами, сильно подтачивала его уверенность в себе и своих силах.

Однако, чуть позже случилось и нечто, что окончательно укрепило Колина в решимости не опускать руки и идти до конца. Так получилось, что идя по пути к своей кладовой и, по совместительству, мастерской, он невольно подслушал один разговор… Это было возле поворота на один из больших залов подземного города, что многие в клане использовали для совместных трапез. Здесь акустика древних тоннелей преподнесла необычный сюрприз, донося из зала до коридора все без исключения звуки.

— … У нас больше нет стены и город стал как раньше, беззащитен, — голос говорившего Колину был не знаком; возможно, это был один из новеньких, что время от времени появлялись в городе и просили убежища. — Надо уходить в горы и молить Подгорных богов, чтобы они позволили нам перейти через перевалы.

— Какие горы? У нас много детей, есть раненные, — тут же вступился кто-то из женщин, явно негодующим голосом. — Их что, бросить? Жирный боров, задницу здесь отъел! А где ты был, когда наши мужья и дети сражались на стене!? Где?

В ответ раздалось какое-то то ли бормотание, то ли бурчание. Чувствовалось, первый говоривший предпочел от греха подальше замолчать и не связываться с разъяренной гномой.

— Куда мы пойдем? Нас что кто-то ждет? — вступил в разговор кто-то третий. — А хранители… Или вы уже забыли судьбу Дарина Старого и его клана? Помните, что случилось с теми, кто ушел с ним обратно? Нет?! Так, я напомню! Самого старейшину Дарина сожгли, а остатки клана, детей, женщин, стариков, хранители раскидали по другим кланам с наказом давать самую тяжелую работу и держать только на воде и грибах… Хотите как они?!

В этот момент, когда слушавший Колин все сильнее и сильнее горбился под тяжестью этих слов, раздался еще один голос.

— Замолчите, замолчите! — сильно, громко зазвучал полный негодования голос Торгрима, бывшего изгоя и одного из ближайших помощников Колина. — Что вы такое говорите? Какое уходить? Какие, к чертям, горы? Вы что малые неразумные дети? Вам отстегали задницы сыромятным ремнем и вы уже готовы сложить лапки. Так, да? В метель, в мороз, побежите прятаться. Да? Решили отречься от своего дома и от всего клана? Так? А вы все, вообще знаете, что это такое скитаться одному и быть всеми презираемым изгоем? Пробовали спать в соломе на снегу и грызть кровоточащим зубами уже кем то обрызганную крысу? Или может вы отбивали от стаи бродячих своего сына, который ослаб от голода и холода? Что замолчали?

Гном с яростью чеканил каждое свое слово, словно боялся, что его не поймут.

— Я все это прекрасно помню! Каждую минуту, каждый день забыть не могу. А просыпаясь ночью в поту, боюсь снова оказаться на улице и неспособным защитить своего сына, — чувствовалось, что рассказывал он о том, что всегда прятал от других. — А вы все, смотрю забыли. Забыли, каким стал клан, какими стали вы все.

Колин прислонился к каменной стене и медленно сполз по ней вниз, к полу.

— А хотите, я расскажу, что вас ждет там, в том мире? Хотите? — голос у Торгрима уже был уставший и чуть охрипший. — Тогда слушайте! Если пойдете к людям, то вы не пройдете и сотни лик… как станете добычей работорговцев, что промышляют под личиной торговцев. Думаю, Амина, дочь почтенного мастера Тимбола, вам подтвердит мои слова. Она ведь именно так и оказалась на рабском рынке. Или вас схватит какой-нибудь барончик, что посадит вас на цепь и с радостью будет хвастать вами перед своими друзьями, такими же как и он, жирными и лживыми подонками. А может вам повезет, и вы пересечете растерзанный войной Ольстер и чудом избежите лап шаморских отрядом, то вы окажетесь где-нибудь на юге. Там, то же «любят» гномов! Очень любят! Любят, когда гномы день и ночь куют им оружие! Здесь то же будет цепь, похлебка и много побоев… Тогда может вы попробуйте пройти через перевал, чтобы приткнуться к одному из кланов? Если вы не провалитесь в снежные трещины и вас не скинет ледяным ветром в ущелье, то возможно вы и окажетесь у ворот города одного из Подгорных кланов. Только вот незадача, Подгорные кланы не принимают беглецов и изгоев! Вы думаете, я не пытался?! Три проклятых года, я как пес с младенцем на руках, оббивал пороги городов Подгорного народа и молил приютить нас. Старейшины ни одного из кланов не согласились даже выслушать меня! Ни один из них! И думаете, вас они примут? Ха-ха-ха!

Колин слушал и чувствовал, от этих речей его ладони сжимаются в кулаки, а нерешительно, сомнения и отчаяние улетучивается как легкий дымок. Он все более и более ясно начинает понимать, насколько мелочными и жалкими были его жалось к себе и самобичевание. Эти детсадовские объяснения и отговорки, каким от потчевал себя и успокаивал, сейчас становились просто смешными и откровенно глупыми.

— Вы забыли обо всем этом и спешите бежать? Вы же гномы, вы же плоть и кровь Подгорного народа! Вы сыны и дочери Подгорных богов! Вы и это забыли?! Решили предать свой клан?

Остальное Колин уже не слушал. Вся его нутро, вся испытываемая боль, эмоции, уже стали горючим топливом, которое жадно пожиралось желанием бороться! Резко вскакивая на ноги и ныряя в темноту тоннеля, он уже не сомневался, что сделает все, чтобы они смогли вырваться из этой западни.

… Если бы кто-нибудь в этот момент, смог преодолеть свой страх, и тайно последовать за главой клана в его часть тоннелей, о которой в клане ходили самые дикие слухи, то он бы сильно удивился увиденному… Владыка Колин словно загнанный дикий зверь метался в стенах своей каменной клетки и время от времени останавливаясь, что-то с силой чертил куском известняка то на на полу, то на стенах. Появлявшиеся из под белого камня знаки, постепенно слагавшиеся в письмена, были мало похожи на священные гномьи руны. И мало вероятно, что хотя бы кто-то в клане, да и во всей Тории смог бы однозначно ответить, какого неведомого народа это письмо.

— … Надо заканчивать с этими метаниями и рискованными авантюрами, — сейчас, со всклоченными волосами, немного безумным огоньком в глазах и куском эрзац мела в руках, Колин сильно напоминал того самого карикатурного сумасшедшего ученого из голивудского кино. — Я и так чуть не угробил себя и всех остальных, ставя все и сразу… Нужен план и строгое ему следование.

Он вдруг резко присел и начал с хрустом что-то писать.

— Главное, еще одной маленькой и, мать ее, «победоносной войны» клан не переживет! Поэтому нужно срочно что-то делать с теми, кто жаждет нашей крови, — известняк вычертил три крупных восклицательных и столько же вопросительных знака. — Тех гонцов, что я посылаю во все стороны рассказывать о красивой жизни и под шумок вербовать сторонников, явно будет мало. Скорее всего мы надорвемся ждать, когда мои «живые» листовки «выстрелят», — он добавил еще один вопросительный знак рядом с остальными рисунками. — Похоже придется выходить на всех них прямую: и на хранителей, и на Кровольда, и на шаморцев. Хотя с первыми (он вспомнил буквально сочащегося ненавистью хранителя Чове, который попал к ним в плен после землетрясения и лавины), пожалуй, говорить будет сложно. Больно уж они отморожены.

Колин встал и несколько минут в глубокой задумчивости медленно ходил из угла в угол, тщательно «пережевывая» эту мысль. И с каждым новым шагом она казалась ему все более и более привлекательней.

— Я вообще не пойму, а почему они все должны с нами воевать. Мы, что марсиане, с рогами и клыками? Или может мы покушаемся на их земли или добро какое? Вроде, нет! По хорошему, между кланом шаморцами и остальными гномами, вообще нет какой-то, действительно, реальной причины для войны, — он присел и размашисто украсил пол еще одним крупным восклицательным знаком. — Мне кажется, они нас вообще должны и холить и лелеять! Мы же настоящая курочка ряба, несущая золотые яйца! От нас мертвых им никакого толку. А от живых… и море железа, и механизмы, и может огнестрел… хотя нет, последнее, рановато.

Глава сделал еще несколько кругов по своей пещере-мастерской и снова встал, как вкопанный.

— Кровольд, говорят, тащится от колющих и режущих игрушек. И думаю, он оценить наши… хм… разработки. Да, этот оружейный маньяк, вообще, должен вцепиться в нас, как в младенец в материнскую сиську! — Колин начертил на стене большую секиру (Кровольд еще недавно был главой клана Сломанной Секиры) и заключил ее в круг. — Решено, надо засылать к нему гонца или даже, лучше, посольство с подарками. Покажем ему пару макетов катапульт, с пяток разнокалиберных гранат и, если у него не начнет выделяться слюна, то я съем свою собственную…, — шапки в этот момент у него на голове не оказалось, поэтому он оставил эту угрозу без продолжения. — А Шамором нужно немного иначе… Подарки, конечно, должны быть. Вопрос лишь в том, что им предложить настолько грандиозное, чтобы выкупить наши жизни и свободу?

Глазами он пробежался по широким столам у стен, на которых в беспорядке лежали какие-то детали, механизмы, недоделанные гранаты, что-то напоминающее средневековый пистоль просто чудовищного калибра, длинную трубку с хвостовым оперением и необычной надписью «Булава». Все лежавшее здесь было пока недоделанными разработками, о которых пока еще было рано заявлять на весь мир. Скользнув со столов, его взгляд задержался на уже готовом арбалете и роскошно украшенной кирасе. Вот тут он стал вглядываться гораздо внимательнее.

— А, что это я торможу? Шамору нужно черное желез, а точнее оружие из него для своих бессмертных… То, что сейчас выбрасывают на рынок кланы, это крохи, баснословно дорогие крохи, которые их совершенно не устраивают, — Тимур с многообещающей улыбкой оскалился. — Мы же можем дать им больше и гораздо больше… Если поставить на подземной реке еще пару водяных колес и пресс-молот по-мощнее, то клан сможет штамповать оружие пачками. Наконечники стрел и копий, кинжалы, короткие и длинные клинки, топоры, шлемы и кирасы… Мы сможем им дать все это! Дать быстро и по-разумной цене.

Улыбка уже не сходила с его лица. Кажется, ему удалось нащупать выход из той дыры, в которую, по-хорошему, он же и всех загнал.

— По поводу других надо еще по раскинуть мозгами, но главное, похоже, я нащупал… А теперь подумаем о нашем супер оружие. Ибо как бы и что там не случилось, а хорошая и большая дубина клану явно не помешает, — на лице подошедшего к столу Колина, уже не было и намека на улыбку; вещи, которые ему предстояло сделать, могли впоследствии спасти его жизнь. — … Хорошо, с ракетами вроде все понятно, — со стола он взял ту самую длинную трубу с хвостом и многозначительно постучал по ней пальцем. — Она взлетит и полетит. Криво, конечно, но полетит. И если поставим рядом их десятка три, а лучше под сотню, то будет катюша, — Колин положил заготовку ракеты в сторону и взял небольшую, почти игрушечную, модель пушки. — А вот с царь-пушкой дело что-то не ладится.

Если честно, то идею с царь-пушкой, как в Московском Кремле, он мусолил уже давно. Правда, необходимость в ней возникла так остро лишь сейчас, когда враги уже оказались на расстоянии клинка.

— Если делать ее такой же здоровой, то как возить? Такую тушу никакие колеса не выдержат? А лафет? Еще, что делать с ядрами? — о мощи и назначении царь-пушки, Тимур судил лишь по увиденному однажды, поэтому и знать о ее реальной боевой эффективности и особенностях (в частности, о стрельбе не снарядами, а здоровенной дробью) просто не мог. — Но пушка, определенно нужна.

Он напряг память, надеясь что-то выудить из нее, но получалось не очень… На всех всплывающих у него в голове картинках с завидным постоянством появлялось что-то крупнокалиберное, зеленоватого цвета и, как правило, приделанное к танковой или корабельной башне. Это были и здоровенные корабельные дуры из фильма «Морской бой», и плюющие бронебойными снарядами пушки из фильма «Т-34» и «Белый тигр», и многое другое, такое же смертоносное, но такое же для него недоступное.

— Хотя, если не париться и сделать эдакую кроху. Не мамонта, а с десяток небольших пушчонок. По метру хотя бы, — Колин взял в руку кусок известняка и вновь начал рисовать. — Сделаем трубу по-толще, чтобы не разорвало. Шар смастрячим, — конечно, он еще мало представлял себе, насколько трудно изготовить пушечные ядра определенного калибра и стандарта, но разве незнание процесса кого-то и когда-то останавливало. — Потом запихаем в ствол пороху в мешке и все…

Естественно, все это были лишь прожекты, на пути реализации которых стояло слишком много «НО»! «НО», у клана катастрофически не хватало рабочих рук. Особенно теперь, после битву у сторожевой стены, практически некому было добывать уголь и руду, стоять у печей. Почти не осталось ни мастеров, ни их учеников. «НО», оставалось мало пороха. Следовало уже сейчас задуматься о заготовке ингредиентов для его изготовления. Нужно было срочно посылать экспедиции в дальние пещеры для поиска залежей помета летучих мышей. Из близлежащих штолен они уже все выскребли под чистую. Были и еще многочисленные «НО», которые, правда, были не так важны, как первые.

— … Проклятье, без рабочих рук мы ничего не сможем запустить! Нас здесь осталось с гулькин нос. Хорошо, хоть жратвы удалось заготовить много… Хоть рабство изобретай, — пробормотал Тимур и тут же застыл, пытаясь поймать промелькнувшую у него в голове мысль. — Рабство, рабство… Плохо, конечно, — бормотал он себе под ном. — А если не рабы, а пленные?! Тимбол вроде что-то про них говорил. Так… Точно! Часть шаморцев укрылась в каком-то селении. И десятка три гномов Кровольда тоже где-то шастают, — постепенно в его голове всплывали слова отца Амины. — Сдохнут ведь здесь от голода. Запасов у них никаких. Рек тут нема. Зверье все уже давно разбежалось туда, где потише… Как есть сдохнут! А у нас хоть на похлебку себе заработают… Думаю, справимся с парой сотней этих бродяг. Сначала, конечно, надо их хорошенько запугать. Сделать, так сказать, хороший концерт на тему «Великий и ужасный Ледяной Владыка даровал им жизнь, но…», — в этот момент его бормочущий голос странно булькнул; он с трудом сдерживался, чтобы не заржать от предстоящего представления. — Приготовлю и покажу пару фокусов. Есть у меня еще кое-что в загашнике, чем можно их всех и удивить и напугать до дрожи в коленках.

Его бездумно шарившая по столешнице рука, словно специально, в эту секунду наткнулась на что-то острое, легонько кольнувшее его в палец. Тимур удивленно опустил глаза и тут же громко заржал. Прямо под его пальцами лежали самодельные белые вампирские клыки, которые он когда-то мастерил ради шутки, но не завершив, бросил. Через мгновение они уже красовались во рту Тимура, который не смог сдержаться и…выгнувшись, как зверь, с придыханием зарычал. Однако, отвести душу и подурачиться у него все же не получилось… Просто вдруг раскрылась дверь его каморки-мастерской и появившийся в ней, кто-то белобрысый и бородатый, сразу же дико начал орать. Шмякнувшись на задницу, гном с тем же самым верещанием, превращающимся в ультразвук, начал быстро-быстро пятиться назад.

— Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! — едва это чудо исчезло, а громкий ор начал быстро удаляться, Тимур тут же согнулся по полам от захлебывающегося смеха; судя по силе и продолжительности ржания, у него это все же была разрядка — компенсация за стрессовые переживания последних дней. — Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха! Клыки! Ха-ха-ха-ха! Вампир! Ха-ха-ха-ха!

11

Отступление 24

Королевство Ольстер Столица

Павшая столица, словно побитый старый пес, с трудом зализывала свои раны. Главные ворота, за красоту чеканного металла которых по-праву считались гордостью города, грудой бесформенного дерева и железа валялись на мостовой, придавленные неровными булыжниками и валунами обвалившейся надвратной башни. Над черепичными крышами домов нижнего города, где жили в основном ремесленники и торговцы мелкой руки, кое-где вился черный дым от медленно тлеющего дерева. На узких улочках, местами перегороженных самодельными баррикадами, еще валялись неубранные тела защитников города. Серо-коричневой массой они словно мохнатое покрывало сплошным слоем накрывали перевернутые повозки, трупы здесь же заколотых лошадей, вынесенную из домов и расколотую мебель.

Еще прятались уцелевшие при штурмах жители, лишь изредка, словно мыши, выглядывавших из-за плохо прикрытых ставень и сразу же скрывавшихся при малейшем шуме.

Лишь в одном месте поверженного города было шумно, а многолюдство и пестрота одежд и разложенных товаров чуть напоминали былое великолепие столичного рынка. Здесь голодающие горожане встречались с прижимистыми крестьянами, приехавшие на рынок в надежде выторговать хотя бы пару медяшек.

— Дорогу, дорогу, — со стороны ратуши неожиданно раздался громкий вопль и из-за каменных домов показалась с десяток человек в одеждах разных цветов — Шамора и Ольстера. — Дорогу, глашатаю! Дорогу глашатаю!

Простой люд словно насекомые бросился в стороны от неожиданных гостей, сразу же направившихся к невысокому деревянному помосту. Это было лобное место, где еще и сейчас на длинной виселице мотались двадцать или тридцать защитников города. В обрывках одежд, без доспехов, свисавшие на веревках тела они медленно раскачивались на ветру.

— Прочь, оборванец! — упитанный солдат в тяжелой кирасе отвесил смачного пенделя замешкавшемуся на его пути крестьянину и от удара тот рухнул на мостовую, раскидывая по грязи мороженные яблоки. — Эх, пентюх…, — заржал солдат, смачно сплюнув на грязь. — …

По опустевшему проходу важно неся свое брюхо, прошествовал грузный придворный в длинном, доходящем ему до пят меховом плаще. Он медленно поднялся на деревянный помост и, окинув грозным взглядом притаившихся горожан, начал читать вытащенный из деревянного футляра свиток:

— Жители нашего города возвещаю вам славную новость. Благородный Сульдэ, полководец и десница великого султана Махмура Шаморского, нашего дорого соседа, изгнал тирана и деспота Роланда, — с воодушевлением начал глашатай, все больше и больше распалялся с каждым новым словом. — Больше его палачи не будут нам грозить, заставляя в страхе просыпаться ночами. Больше нам не нужно будет отдавать последний медяк, чтобы он и его лизоблюды жировали, когда нашим детям не хватает на хлеб. Возблагодарим же наших добрых и верных друзей, доблестных солдат Великого Шамора из легиона бессмертных! — в этот момент от его сияющего лица можно было смело прикуривать и не сомневаться, что огонь будет. — Превозмогая холод, боль от ран, голод, по всему Ольстеру они преследовали Роланда, который подобно впавшей в бешенство лисе метался из провинции в провинцию. Они оставили свои семьи, своих близких, чтобы избавить нас от жестокого и коварного убийцы, чтобы подарить нам свободу!

Из подворотен, пустующих переулков показывались все новые и новые настороженные лица, привлеченные громкими криками глашатая. Среди них было много женщин: старухи, кутавшиеся в свое тряпье, перешептывавшиеся молодухи, молчаливые дети…

— Но разве могут люди жить без правителя, который как любящий отец царит в своей семье? Ведь даже у диких волков есть вожак, что водит стаю на водопой и охоту! Даже овец в отаре направляет мудрый чабан, знающий где располагаются глубокие ущелья и высокие горы…, — снова и снова восклицал он в толпу. — Нет! Нет! Тысячу раз нет! Ольстер нуждается в правителе! Мы все нуждаемся в достойном и благородном правителе, который принесет нашей стране мир и процветание! — вошедший в раж глашатай, чуть не брызгал слюной. — А кто может быть более достойным и более благородным, чем граф Фален Тусконский?! Это всем известный своими добродетелями муж происходит из древнего рода Мерлингов, что когда-то правили всем Ольстеров! И через два дня, в день Святого Михаэля Причетника, граф Тусконский будет коронован в Омстерском соборе нашего города как король Фален Благословенный!

Отступление 25

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора

Ледяное безмолвие опустилось на долину. Вымершей казалась огромная снежная равнина, окаймленная вымерзшим лесом и полуразрушенной сторожевой стеной гномьего клана. Казалось, гномы покинули этой край, служивший пристанищем для клана на протяжении тысячелетий.

Но… вдруг в этой тишине раздались два громких хлопка, эхом пробежавших через все поле к скалам, а потом отразившись от них ринулось к видневшемуся вдали лесу. Одновременно, над массивным многотонным карнизом, тяжелым молотом нависшим над огромными воротам подземного города, взвился в небо снежный фонтан.

И вновь тишина не надолго накрыло это место. Сначала послышался странный треск, словно лопались деревья от сильного мороза. По ледяной шапке, накрывающей каменный карниз, побежали глубокие трещины. Потом вновь что-то затрещало, жалобно застонало неведомым зверем… и вся эта гигантская махина из камня и льда обрушилась вниз.

В воздух вновь поднялась снежная взвесь, закрывающая от глаза происходящее. Однако, когда взбудораженный снег медленно опустился на землю, то вход в подземный город оказался надежно запечатан сотней тонн валунов и ледяных глыб, скрепленных снегом и каменной крошкой.

Внутри же, под десятками метров камня и льда кипела жизнь.

… Едва в подземных тоннелях прошла последняя судорога от обрушившегося карниза, как с десяток гномов с кирками и молотами на перевес потянулись из центральной галерее к выходу.

— Тато, а тато, — шедший последним подросток с едва намечавшейся бородкой дернул за рукав шедшего впереди отца — массивного кряжистого гнома в литом шлеме рудокопа. — А что, мы теперь здесь так и останемся? — парнишка, крепко сжав в рукав кирку, нервно поежился. — И никогда не выйдем наружу?

Отец, едва прислушавшись к этим словам, тут же сплюнул себе под ноги, а потом, развернувшись, отвесил сыну смачный подзатыльник.

— Ты что такое дурень говоришь?! — остановился он, отставая от остальной группы. — Откуда только в твоей башке такое берется? Владыка мудр, раз решил спрятать наш город. Сейчас, когда клан еще слаб и не может сражаться в открытую, мы надежно запечатаем главный вход и пусть нас там ищут… хоть до скончания веков, — гном хитро улыбнулся в бороду, показывая, что полностью согласен с таким ходом. — А кто тебе сказал, что у нашего города больше не выходов наружу? Эх, ты… Наши предки многими столетиями жили здесь и ты думаешь, что они не подумали о таком случае? Из подземного города на самый верх ведут десятки тайных тоннелей, известных лишь старейшинам. Говорят, один из таких ходов, выходит к самому перевалу. И крепко вколоти в свою дурную башку, что мы лишь затаились, чтобы набраться сил…

Вновь подняв тяжелую кирку на плечо, рудокоп толкнул сына в направлении заваленного выхода.

— Ладно, хватит болтать, надо догонять остальных, — он провел рукой по холодной каменной стене тоннеля. — Предстоит еще много работы. Нужно обрушить каменный свод пещеры почти на сотню метров, чтобы ни одна крыса не смогла его откопать…, — шедший впереди него сын то и дело останавливался, чтобы не упустить ни слова из уст отца. — А в словах владыки не сомневайся, сын. Наш клан никто не сломает. Наш владыка не такой, чтобы…

А впереди уже слышался гулкий перестук кирок и молотов, которыми ушедшие вперед гномы вгрызались в каменный свод тоннеля. Подчиняясь этому призывному гулу, паренек ускорил шаг и уже не слышал, что там еще бормотал его отец.

— … Не сомневайся, сын, не сомневайся…, — старый рудокоп все тише и тише бормотал себе под нос. — Не такой он, чтобы сломаться и все бросить. Не такой…

Он бормотал эти слова словно мантру или заклинание, которое придавало ему сил.

— Не такой… Он…

И сейчас он бы ни за что не признался, что, повторяя эти слова, он думал о другом. Он старался убедить себя, что случайно увиденное им в запретной комнате владыки всего лишь плод его воображения, а не реальность.

— Не такой…

Однако, его продолжал преследовать тот мельком увиденный образ жутко хохочущегося существа с огромными клыками.

Королевство Ольстер Столица

На центральной площади столицы, прямо напротив сгоревшего здания магистрата, стоял огромный шатер, вокруг которого грели десятки костров с сидевшими вокруг них легионерами личной сотни шаморского командующего. Все выходы с площади и дома с ней граничащие были заняты шаморцами, надежно закрывавшими центр павшего города.

В шатре командующего играла негромкая ритмичная музыка. Сухой, как щепка, мужчина ладонями стучал по небольшому барабану, туго обтянутому воловьей кожей. Сидевший рядом с ним на коленях, второй шаморец аккомпанировал ему на простой пастушьей дудочке.

В центре же шатра, прямо на разосланных шкурах, в яростном танце кружилась гибкая фигурка. В мечущихся огоньках светильников ее покрытое потом тело ярко блестело, а ничем не прикрытые груди и бедра становились еще соблазнительнее.

Подчиняясь ритму, она кружилась все быстрее и быстрее. Ее заплетенные в десятки крошечных кос волосы взлетали в воздух широким покрывалом и вместе с остальным телом девушки образовывали красивейший водоворот…

Однако тот, для кого играли музыканты и она танцевала, не обращал на все это никакого внимания. Командующий Великой Ордой, Сульдэ, Карающий мец султана Махмура Великого, сидел с неподвижным каменным лицом и буравил взглядом уставленный богатыми яствами небольшой столик. Его глаза смотрели на источавшее будоражащий пар мясо косули, запеченные тушки перепелов, огромную рыбину королевского осетра, горделиво стоявшую в самом центре стола… Но и все это не привлекало его.

«Еще неполная неделя и истечет срок, который султан дал на завершение этой войны… Как там было написано? «Мы приказываем в недельный срок привести королевство Ольстер под нашу руку. А если какой недуг или увечье мешают тебе, то у нас найдутся верные и готовые тебя заменить люди», — продолжал размышлять Сульдэ. — Что я отвечу Великому? Что захватил город-пустышку и положил под его стенами три сотни легионеров? Что где-то исчезла королевская казна и весь провиант для целого войска? Что упустил большую часть катафрактов короля Роланда и они прямо сейчас рыщут где-то в моем тылу? Рассказать в послании все это? Ха… Легче прямо сейчас вскрыть себе брюхо. Мучений хотя бы меньше будет».

Он продолжал неподвижно сидеть, не вставая и не двигаясь. «Он хочет победу… А это что, не победа?! Большая половина Ольстера у нас. Почти во всех приграничных крепостях сидят наши гарнизоны. Самые богатые провинции уже прислали своих властителей, чтобы договорить о мире… Это что не победа?! Зачем ему еще голова этого королька?!».

Этот вопрос Сульдэ задавал еще много раз в разных вариациях… Однако, где-то глубоко внутри себя он все же признавал, что сделанное им к сегодняшнему дню этого конечно успех, огромный успех, но далеко не победа. Это не та победа, к которым он привык и к которым, уже привыкли в империи! Эта победа — недоношенный младенец по сравнению с теми, что он добывал раньше… Невиданный разгром святого похода фанатиков Регула, когда только на одни рабские рынки Золотого города, было выброшено более десяти тысяч регульцев… Или победа над объединенным войском кочевников-огнепоклонников, когда из их войска уцелел лишь каждый четвертый…

«Я все равно дожму этого королька, — не сдавался Сульдэ. — Дохлый или живой он будет стоять перед мной…, — командующий заскрипел зубами. — Ему никуда не деться. Когда на престол взойдет его брат, от короля Роланда отрекутся последние его верные люди… И тогда никто не посмеет упрекнуть меня в том, что я потерял нюх…».

Кружащая в танце фигурка вдруг резко остановила кружение и мягко опустилась на колени перед своим повелителем. Ее обнаженная блестевшая потом спина при этом призывно изогнулась, а изящные ладошки вытянулись вперед и застыли без единого движения.

В эти мгновения остекленевший взгляд Сульдэ ожил. Глазами он жадно прошелся по выгнутой обнаженной спине, едва прикрытым кусочками шелка ягодицам. Казалось, еще несколько ударов сердца и он наброситься на нее… Но его наполненный похотью взгляд, вдруг, начала наливаться кровью.

«Проклятье, — с шумом, отчетливо напоминающим шипение змеи, воздух вырвался его его ноздрей. — …, — Сульдэ едва не заревел, — …».

С тяжелым выдохом, он вскочил на ноги и сразу же пинком отправил в полет столик с братствами. В воздухе оказались рубиновые брызги вина из кубка, куски мяса и овощей. Дернувшаяся было в испуге танцовщица получила следующий удар.

С каким-то садистским наслаждением Сульдэ смотрел, как тоненькая фигурка девушка, сложившись по полам, корчиться на шкурах. С едва слышными хрипами, сопровождавшими ее беззвучные рыдания, она пыталась отползти подальше.

— …, — ворвавшимся в шатер стражам, он молча мотнул головой и девушку тут же, подхватив под руки, вытащили из наружу. — …

Сам же шаморец еще некоторое время также молча стоял и смотрел прямо перед собой. «Это старость… Проклятая старость… Сначала боли в спине и руках, теперь слабость в чреслах, — он с каким-то удивлением, словно в первый раз, рассматривал свои руки, отмечай темную с пигментными пятнами кожу, уродливый исковерканный сустав правой ладони. — Что потом? Стану мочиться под себя?».

Это страшное ощущение надвигающейся старости и смерти впервые накатило на него с такой силой, что у него перехватило в груди. Воздух стал вдруг каким-то тяжелым, вязким, словно нечто осязаемое, и с трудом втягивался ноздрями. Кровь начала с силой биться в висках.

«Значит, все… Больше не станет Победоносного. Забудут мои победы…, — возникавшие в его голове мысли делали все лишь хуже. — Во главе легионов Великого Шамора станет кто-то другой, моложе, сильнее, быстрее». И словно специально, в его сознании всплыло воспоминание о том, как он, когда-то много лет назад, с презрением и самодовольством смотрел на брошенного и всеми забытого полководца, место которого он занял. «И этот шаморец будет смотреть на меня точно также… С презрением, как на жалкую дворнягу, которая уже не могла так же быстро, как и раньше, преследовать добычу, — Сульдэ покачнулся на ногах. — …».

— Жалкий пес! — вдруг мотнул головой командующий и, выхватив из ножен на стене меч, с силой врезал им по перевернутому столику. — Скотина! — мгновенно это самобичеванием превратилось в презрение — к самому себе, своим слабостям, страхам. — Решил сдаться и сдохнуть?! — меч снова и снова опускался на остатки многострадального столика, куски раздавленной дичи, серебряную посуда. — Трусливая тварь!

Кривившиеся в бешенстве губы шаморца начали складвать в какое-то подобие улыбки. Или все-таки оскала? Нет! Это была улыбка! Это была радость от того, что воин внутри него все-таки выжил и победил!

— Я сдохну, обязательно сдохну, но не сегодня и не завтра! — повторял он эти слова как мантру и с удовлетворением осознавал, как это наполняло его силой и желанием действовать. — Я бессмертный, как и мои легионеры! Я сдохну в бою, как и каждый из моих людей, — сидевший в его руке словно влитой меч, подрагивая, словно усиливал эту убежденность. — Я бессмертный…, как и они…

С этими словами, Сульдэ закутался в длинный меховой плащ и ринулся из шатра. Сейчас ему больше всего увидеть своих воинов, ощутить их силу, решимость и бесшабашность, почувствовать себя частью этого мощного, огромного и всесокрушающего организма — Легиона.

— Со мной только двое, — на выходе бросил он встрепенувшимся стражам. — И оставьте бунчук, — Сульдэ кивнул на мотавшийся на длинном древке черный пучок конского хвоста — его личный знак. — Его не должны видеть.

Накинув на голову глубокий капюшон, командующий шагнул в ночь, где через мгновение исчезло и двое рослых багатуров.

… Легион спал, зализывал раны, жрал, совокуплялся, играл в азартные игры, пил… и снова спал.

Сульдэ шел мимо пышущего жаром огромного костра, на котором жарили тушу какого-то животного. Рядом сидели солдаты какой-то из турий и с жадностью следили за ходившим по кругу пузатым серебряным кувшином с узким горлышком.

У следующей турии, что расположилась к каменным развалинами какого-то дома, костер едва тлел. Десятка два — три бессмертных лежали, закутавшись, в десятки тряпок, старых шкур и мешков, набитых соломой. Тут же за стеной дом раздавался жадное то ли хрюканье, то ли хрипение, а в проеме виднелась энергично дергающаяся спина какого-то солдата… Вдруг, всхлипы смолкли и оттуда послышался простуженный сиплый голос:

— Горди, ты там следующий? Тогда гони монету, — один из лежавших откинул дырявую шкуру. — Девка хороша. Я ее тут немного разогрел…

Пройдя еще немного, Сульдэ буквально наткнулся на потасовку. Человек пять — шесть солдат с каким-то ожесточением били друг друга. Их оружие, часть доспехов валялась тут же рядом, словно не нужный хлам.

— Раззява! Хлясть! — из месива вылетела какая-то фигура и ударилась о каменную мостовую. — Куда?! Стоять!

— Держите его! — пытавшегося удрать бессмертного тут же за ноги потащили к остальным. — Падла! За крысятничество ты еще не ответил… Хрясть! На! — по нему тут же кто-то смачно приложился сапогом. — Хватит, хватит…

Постояв несколько минут и с жадностью вдыхая запахи крови, троица шаморцев двинулась дальше. На этот раз Сульдэ пришлось пройти где-то с пол лиги, пока не показался очередной костер и еще одна группа галдящих солдат. Правда, здесь было что-то странное… Командующий с интересом прибавил шаг.

— Брешешь! Не может такого быть! — доносились до него крики. — …

— Ты кого, паскуда назвал…? — тут же послышался и ответ. — Да, я тебя…

— … Умолкни, Кокни. А ты дальше сказывай! — заговорил и кто-то третий. — …

Сульдэ, сделав знак своим сопровождающим, еще глубже натянул капюшон и начал протискиваться через собравшихся.

— Истинно вам говорю, он может повелевать демонами, — видимо, рассказчик успокоился и история продолжилась. — Это настоящие демоны смерти, что пожирают живых людей, оставляя от них лишь куски шипящего мяса… Наш правофланговый своими собственными глазами демона. Сален! Сален, дьявольская отрыжка, покажи свою руку! Пусть посмотрят, что с ней сделал демон!

Со своего нового места командующий прекрасно видел, как рядом с рассказчиком, невысоким легионером с мрачной улыбкой на лице, появилась еще одна фигура. Это был крупный бессмертный, баюкавший словно ребенка свою руку.

— Смотрите, смотрите, — бормотал он, разворачивая какие-то серый тряпки с левой руки. — Он харкнул в меня ядовитой слюной, — последний тряпичный кусок слетел и в свете костра появилась багрово-синяя культяпка, которую покрывали желтоватые пятна. — И все зашипело…

Пока глаза всех присутствующих были прикованы к этому обрубку, первый вновь продолжил рассказ.

— Горные леса — вот его царство. И любой кто рискнет туда сунутся, останется там же, — легионеру уже не улыбался; наоборот, лицо его было мрачным и каким-то безумным. — А охраняет его несметная армия рабов, которых он с ног до головы одел в доспехи из гномьего металла. И говорят, что кормит он их гномьим мясом…

Какой-то крепыш сзади оттолкнул Сульдэ в сторону и вышел вперед.

— Говоришь, живет эта тварь в горах на севере? — рассказчик молча кивнул. — А сдается мне, братья, что скоро мы сможем проверить брехня это или нет… Туда же ушла алая тысяча Чагарэ, — кто-то за его спиной удивленно присвистнул. — И если ты врал, лучше тебе сдохнуть самому…, — и тут же верзила начал с угрозой сверлить его глазами. — …

Рассказчик в ответ с вызовом сплюнул на снег.

— Посмотрим, здоровяк, посмотрим… А вы, псы, слушайте дальше, — он из сумы на боку вытащил горсть какого-то мусора — камешков, перьев и кусочков дерева. — Средство у меня есть верное от демонических тварей. Еще в Шаморе у одной древней старухи купил. Говорят ей под две сотни лет и она знала еще прапрадеда нашего султана, — он вытянул руку вперед, что все могли увидеть эти самые амулеты. — Вот камни эти со святого источника, — потом он кивнул на темные кусочки дерева. — А это куски от небесной лодки Великого Хурала, что плавал по небу, как по воде… С ними никакие демоны не страшны. Всего по медяку отдам… Чего пасть кривишь, жизнь-то чай дороже ценишь? Давай, развязывай мощну. Все равно все монеты на баб спустишь… А вот за это и серебряк отдать не жалко, — на ладони появилось довольно крупное перо редкого пестрого окраса. — Перо звездного Феникса. Бери, бери, брат, не сумлевайся. С таким демоны от вас просто шарахаться будут.

— Ладно, давай мне пару каменьев, — раздался из толпы чей-то голос. — Хрен с этими медяками. Еще добуду.

Следом вышел еще один, а потом еще один. Сульдэ с удивление наблюдал за тем, как к ухмыляющемуся рассказчику подходили все новые и новые легионеры. Его, не боящиеся ни богов ни чертей солдаты, сами несли свои кровно заработанные медяки какому-то пройдохе. Конечно, пройдохе и мошеннику, он был в этом совершенно искренне убежден. И тот, второй, естественно, был его товарищем, «работающим» с ним на пару. Он совершенно ясно и отчетливо понимал это.

— А я, пожалуй, перышко возьму, — с придыханием, почти шипя, проговорил Сульдэ, поднимая кверху крупную серебряную монету. — Говоришь, защитит от демонов? — в толпе сразу же стало тихо; даже не каждый комтур мог позволить себе разбрасываться серебряками. — Давай…, — и Сульдэ откинул с голову капюшон. — …

Тишина стала почти звенящей. Командующего узнали все.

— Бери серебряк, — посеревший рассказчик шарахнулся от монеты, как от чумной. — Бери, бери, — за его спиной уже выросли две высокие фигуры багатуров с обнаженными мечами. — Вот. А мне перо давай, — рука легионера с зажатой в кулаке монетой ходила ходуном. — А теперь слушайте меня внимательно!

Старик медленно обвел толпу глазами, время от времени останавливаясь на ком-то одном.

— Боги всегда были благосклонны к Шамору и его легионерам. На их алтарях ежедневно сгорают десятки жертв, а наши священники без устали возносят к ним молитвы. И вы думаете, какие-то там демоны способны устоять перед силой наших богов? — он вновь сверлил глазами кого-то из легионеров. — А ты, легионер, имеешь слишком длинный хорошего солдата язык. Думаю, он тебе сильно мешает… Хотя в этом я смогу тебе помочь, — рассказчик, почуяв что-то, задергался в руках стражей, но вырваться так и не смог. — Отрежьте его змеиное жало!

Челюсти солдата тут же крепко сжали и через мгновение на грязно-белый снег вместе с каплями кровь упал небольшой кусочек крови.

— Хм… Не такой он уж и большой. Может мало отрезали, — легионер замычал еще сильнее, в ужасе загребая ногами. — Хорошо… Слушай меня внимательно. Через несколько дней Чагарэ должен выслать еще одного гонца. И если в послании не будет и намека на то, о чем говоришь, то ты будешь умолять меня о смерти.

И это прозвучало настолько жутко, что схваченный не просто замычал, а заревел от страха. С силой дергались его завязанные руки, ноги двигались как бешеные, тело извивалось.

Обратная дорога у командующего заняла гораздо меньше времени. Слухи о его прогулке уже распространились по лагерю и поэтому его везде встречал образцовый порядок.

— Десница Великого, — уже возле шатра Сульдэ окликнул знакомый ему голос. — Слышал, ты кому-то подстриг длинный язык, — со смешком проговорил кади Даданджи, выходя к свету костра из темноты. — …

Уже внутри, развалившись на куче мягких шкур, судья продолжил разговор:

— К коронации нашего королька все готово. Во всех крупных городах, где стоят наши гарнизоны, глашатаи уже объявили о намечающейся коронации, — этот разговор был начат ими еще несколько дней назад. — Бароны уже прибывают в столицу. Думаю их число будет достаточным, чтобы возложить на нашего пленника королевскую тиару… Хотя вот с тиарой не все так гладко.

Сульдэ, все это время сидевший мрачнее тучи, наконец оживился.

— Ее нет. По всей видимости, эта скотина Роланд унес с собой древнюю корону Ольстера. Или может она сгорела в его дворце, — недовольно продолжил Даданджи. — Я только что оттуда… Эх, надо было попробовать договорить с гвардейцами, что обороняли дворец. Пообещать им что угодно — их жизни, золота, титулы, девок. Глядишь, они бы сами нам все вынесли… А так они предпочли просто сгореть внутри, — он бросил быстрый взгляд на Сульдэ и добавил. — Я уже приказал вздернуть того сотника, что командовал штурмом дворца.

Кади наконец умолк и некоторое время ковырял вынутом из ножен кинжалом в ногтях. Молчал и Сульдэ, полностью погруженный в свои мысли.

— Коронация состоится… А что потом? — молодой шаморец вновь подал голос, вопросительно посмотрев на командующего. — Где-то там еще шастает две, а то и три тысячи всадников. И если они все-таки пойдут на юг, к нашей границе, то мы потеряем все свои гарнизоны. А когда об этом прознает Великий, то за наши головы никто не даст и ломанного медяка.

Он хотел еще что-то добавить, но тут раздался каркающий голос Сульдэ.

— Время играет на нашей стороне. Они там могут бродить до скончания веков и это не даст им ничего, — устало произнес он. — Не думаю, что Роланд двинет свою кавалерию назад, в разоренные земли. Ты знаешь сколько мер пшеницы нужно для хорошего жеребца — катафракта в день? А при длинных переходах? — Даданджи недоуменно скривил лицо; мол, не к лицу аристократу знать такое. — В стойле конь съедает почти десять мер отборной пшеницы, а не какого-то дрянного овса. В походе все это смело бери вдвое, а и втрое… У Роланда обоз будет такой, что не найдет его лишь слепой, хромой и глухой.

Старик после некоторого молчания продолжил.

— Им мы займемся после коронации, когда у нас появиться свой король, — мрачная улыбка появилась на лице старого шаморца. — Тогда мы сможем заняться и южным Ольстером, где еще полно сторонников Роланда. Как ты думаешь, что сделает вонючий крестьянин или городская крыса, когда узнает, что Роланд низложен? Или куда пойдет толстобрюхий вельможа, когда услышит про то, что у всех сторонников бывшего короля конфискуют владения? — судья тоже довольно оскалился, оценив задумку командующего. — У нас не так мало сил, чтобы мы могли ими разбрасываться. К тому же, неизвестно, когда завершиться поход против пиратских баронств… Может так случиться, что подкреплений мы не увидим до весны.

Старик вновь замолчал.

Однако, снаружи раздалась какая-то возня. Послышались гулкие удары.

… Полы шатра колыхнулись и внутрь даже не вошел, а буквально, ввалился человек. Кутавшийся в какую-то вонючую дерюгу с крестьянским треухом на голове он еле-еле стоял на ногах. На его мертвенно сером, обмороженном, лице яркими пятнами выделялись красные слезящиеся глаза. Сразу же за ним вошло и двое стражей, внимательно следивших за валившимся доходягой.

— Победо…Победнос…, — изгрызенные в кровь, черно-бурые, губы легионера с трудом шевелились. — Господин…, — ноги легионера подогнулись и он свалился на укрытую шкурами землю, где с трудом смог встать на колено. — Алой тысячи и достойнейшего Чагарэ, ее командира, больше нет. Остатки тысячи под командованием сотника Квина встали лагерем в покинутом селении…

Воздух в шатре заледенел. Казалось, все, находившиеся здесь, превратились в неподвижные ледяные статуи.

— Продолжай, — на виске командующего задергалась крошечная едва заметная жилка, словно метроном отсчитывавшая чьи-то минуты жизни. — Рассказывай все.

Но легионеру уже было все равно. С обмороженными конечностями, отбитой требухой и харкающий кровью, он уже был одной ногой в могиле.

— Мы осадили крепость гномьего клана и нам казалось, что остался еще один штурм и крепость падет. Защитников на стенах были жалкие крохи и они не успевали везде… Но когда мы пошли на приступ, появился Он! — казалось, впервые за эти мгновения у умирающего гонца на лице появились хоть какие-то эмоции; глаза его расширились, по щекам пробежали судороги, а голос задрожал. — Они называли его Ледяным Владыкой. Это был колдун! Он словно весь был из льда, а в его глазах стоял огонь из преисподней… Проклятые гномы дрогнули сразу… А потом начался Ад! — он замолчал и начал хрипло кашлять…

— Подогретого вина ему, — Сульдэ повелительно махнул рукой. — Быстро.

Однако, едва сделав глоток, легионер захрипел еще сильнее и вскоре из его горло пошла багрово-черная кровь.

— Кхе-кхе… Он начал трясти землю… Кхе-кхе…, — отдельные слова он выплевывал вместе с ошметками крови. — Кхе-кхе-кхе… Горы раскололись, а стены крепости пошли трещинами…

Окончательно замолчав, солдат повалился на землю, заливая кровью роскошный белый мех горного медведя.

Сульдэ же вытащил из-за пазухи пестрое перышко и стал с такой ненавистью на него смотреть, что оно должно было просто физически вспыхнуть ярким пламенем.

— Значит, от демонов помогает…, — прошептал шаморец.

12

Отступление 26

Север Ольстера. Селение у старинного торгового тракта

Полусгоревшая деревянная изба, раскинувшаяся на несколько десятков метров, по-видимому, раньше служила домом для крепкой зажиточной крестьянской семьи с не одним десятком работников. Сейчас же это была черная громадина полусгоревших беревен, на которых каким-то чудом держались остатки двухскатной крыши. Зияющие проему окон кто-то пытался, правда, неудачно, заделать черными от копоти досками.

— Что это еще такое? — сотник Квин очнулся; какой-то странный звук вырвал его из тяжелого забытья. — Я что-то слышал…

Внутри дома, где словно селедки в банке, сидели прижавшись друг у другу легионеры почти двух турий, гулял ледяной ветер, от которого совершенно не спасал крошечный огонек костра.

Квин, с трудом открывая глаза, посмотрел в темный угол дома — туда, где они складывали своих покойников. Тот странный звук, кажется, раздавался именно оттуда. Он несколько раз закрывал и снова открывал глаза, пытаясь получше рассмотреть какой-то темный контур в этом углу, но у него ничего не получалось.

— Кто там? — слабым голосом позвал он. — …

Однако в этот момент он узнал, что это за звук. Это было чавканье, сытное чавканье, с хрустом! Это было невероятно, но кто-то из легионеров, наплевав на своих товарищей, в тайне поедал припрятанные продукты.

— Демонова отрыжка, — с яростью прошипел Квин, медленно поднимаясь на ноги; злоба на того, кто предал се законы легионного братства, словно придала ему новых сил. — Зарою…

А чавкающий звук тем временем усиливался, становясь все сильнее и сильнее. Это было просто нестерпимо! Каждое новое чавканье и хруст разгрызаемых косточек буквально сводили сотника с ума.

— Ах ты, паскуда, — в углу, действительно, скорчился кто-то из легионеров; Квин наконец, различил металлический блеск доспехов бессмертного. — Покажи свое лицо! — он схватил этого недоноска за волосы и с силой оттянул голову к себе. — Из какой ты турии? Ну?! — наконец, рычащая голова оторвалась от своей пищи. — Вот же… Благие боги!

В ужасе от увиденного Квин разжал кулак и легионер снова вцепился в… серо желтую руку одного из покойников, валявшихся в этом углу. В глазах бессмертного сотник увидел лишь плескавшееся там безумие!

— Боги…, Боги…, — не в силах больше слушать этот чавкающий звук, Квин оттолкнул приваленные ко входу доски и вышел на улицу. — Неужели я тоже как дикий зверь буду жрать своего товарища?

В этот момент ошарашенный увиденным легионер встал как вкопанный. Его блуждающий взгляд вдруг остановился на темнеющем в сотне шагов от сгоревшего селения лесе, где словно звезды на небе начали загораться десятки огоньков. Они вспыхивали один за другим, как крошечные звездочки, и начинали выходить из леса.

— Это враги, враги. К оружию! — он пытался закричать, но вместо громкого клича охрипшее горло смогло выдать лишь сипение. — Враги…

Его меч никак не хотел держаться в ослабевшей руке, норовя выскользнуть и свалиться на снег. Он снова и снова поднимал его, но дедовский клинок, по-прежнему, не хотел его слушаться.

— … Это… это, — шептали его губы при виде того, как крошечные огоньки превращались в расплывчатые фигуры, контуры которых были окутаны зеленоватым фосфоресцирующим свечением. — Это не люди! Не люди! Это демоны!

Сознание Квина, разгоряченное тяжелыми переживаниями, голодом и начавшейся лихорадкой, начало рисовать ему все более страшные и страшные картины, от которых он в конце концов свалился на снег. Лишь его падение и последовавшее за ним очередное беспамятство помешали ему увидеть кем на самом деле являлись эти бесформенные зеленоватые тени…

Из леса тем временем появилось около десятка низкорослых широкоплечих фигур, за которыми двигалось три или четыре повозки с лошадьми.

— Быстрее, быстрее шевелите булками, — Колин, как остальные гномы его клана, был одет в массивные ватные пуховики, разрисованные фосфоресцирующим составом грибов из подземных тоннелей. — Тех, кто еще ходит вяжите. Остальных, кто еще дышит, складывайте в сани. И вина каждому влейте! Фляжки в санях! Быстрее, быстрее, главное довезти, этих доходяг. Они еще нам пригодятся…

Сани с невысокими мохноногими лошадками подъезжали к тем развалинам, в которых еще теплилась жизнь, и гномы начали выволакивать оттуда полуживые тела.

— Бл-ть, вот так я возрождаю рабство, — прошептал Колин, внимательно наблюдая за работой своих гномов. — Охренеть! Я, бл-ть, рабовладелец, Хуан Педро из Бразилии!

Отступление 27

Территория Трехграничья, где граница между Ольстером и Шамором примыкает к владениям подгорных кланов.

Трое гномов, закутанных в бесформенные плащи, медленно пробирались сквозь занесенные снегом густые кусты. Здесь вблизи гор в редкие зимы не наметало многометровых сугробов, способных скрыть и всадника вместе с лошадью.

Гномы шли медленно, то и дело останавливались. В таком снегу, даже одетые на ноги снегоступы, не всегда им помогали. Время от времени при встрече завалов из деревьев, им приходилось искать обходные пути.

— Грут, во имя Подгорных Богов, долго нам еще ползти по этому снегу? — взмокший от тяжелого пути, Кровольд явно терял терпение. — Ты же еще час назад рассказывало, что мы вот-вот будем на месте. Тут же никого нет! А если кто и был, то его давно уже съели горные рыси, — теплой рукавицей владыка ткнул в сторону громадных отпечатков горного зверя, который своими гигантскими размерами и неистовым нравом резко отличался от своих лесных собратьев. — Вон сколько следов! Как бы они и нами не решили позавтракать!

Его ближник, широкие плечи которого выделялись даже среди остальных гномов, в этот момент пролезал через свалившиеся друг на друга ели, лохматыми лапами закрывавшими весь проход.

— Еще немного, мой владыка, — гном повернулся назад, поджидая остальных. — Я должен признаться, что последний час водил вас кругами…, — Кровольд, растирая раскрасневшееся лицо снегом, оскалился, как дикий зверь. — Выслушайте меня!

С неприятным шелестом из ножен второго гнома вылез меч. Телохранитель Кровольда, недобро зыркая на своего недавнего товарища, начал к нему медленно подбираться.

— Владыка, я должен был убедиться, что за нами никто не следил. Последние дни хранители ни на минуту не оставляют вас одного, ходя за вами, как привязанные… Мой владыка прошу вас, сначала выслушайте меня, а потом решайте, что с мной делать, — Грут медленно стащил свой меч с необычайно широким лезвием из-за спины и, опустившись на колено, протянул его Кровольду. — Тот, с кем вы должны встретиться, мой брат. И он просил сначала вам показать это.

Кивков Кровольд успокоил дернувшегося вперед телохранителя, и с выражением удивления на лице взял протянутый меч. Широкий черный клинок с необычным изгибом лезвия ту же очень удобно устроился в ладонях, холодя приятной тяжестью металла. Меч был необычайно гладким, словно шелковой полотно изнеженных теплым климатом людей юга.

— Владыка, попробуйте им ударить по вашей секире, — Грут кивнул на массивную секиру повелителя гномов, рукоять которой выглядывала из-за его спины. — И тогда вы многое поймете…

Хмыкая от недоумения, Кровольд пристроил секиру толстенной рукоятью на поваленный ствол сосны и мощно ударил мечом. К его дикому удивлению, старинная секира, изготовленная еще во времена Великой Подгорной империи знаменитыми мастерами-оружейниками, распалась на две половинки! Две половинки, блестевшие на снегу матово черным металлом с ветвистыми узорами.

В этот момент от здоровенного ствола дерева, стоявшего в нескольких метрах от них, неожиданно отделились невысокая фигура, тоже оказавшаяся гномом. Это был тот самый брат Грута, правда, внешне мало его напоминавший.

— Владыка Кровольд, — пришелец опустился на колено, приветствуя старшего в клане, пусть и чужом. — Извини моего брата. Это я просил его тебя привезти ко мне. Брат не смог отказать мне… Я, Крайон, мастер, из клана, — гном тряхнул плечом и шерстяная накидка медленно сползла с него, открывая несколько вышитых черных топоров. — Черного топора. И это послание нашего главы клана…

И Кровольд и его телохранитель, услышав имя одного из проклятых кланов, непроизвольно сделали шаг назад.

Крайон же, усмехнувшись на это, начал вытряхивать прямо им под ноги содержимое своей объемной сумки. В утоптанный снег, ударяясь друг о друга с необыкновенно чистым мелодичным звоном, полетели разнообразные образцы холодного оружия: пара длинных кинжалов с массивными гардами, короткий меч с широкой режущей частью, небольшой метательный топорик, странная плоская звездочка с остро наточенными краями.

— Глава клана Черного топора Колин, сын Волгрина сын Борта, хозяин Огненного змея, говорит тебе Владыка Кровольд, — посланник сделал небольшую паузу. — Я всегда почитал и почитаю Подгорных Богов и Великую книгу памяти, и у нас нет причин для вражды и ненависти кроме тех, что придуманы злыми завистниками. И я спрашиваю тебя, зачем нам враждовать? Зачем нам проливать кровь гномов, наших братьев? За бескорыстную дружбу и помощь клан Черного топора всегда готов щедро вознаградить. Мои мастера-оружейники варят такую сталь, что оружие из нее гораздо лучше клинков из черного гномьего металла. В моих кузницах каждые несколько ударов сердца куется новый меч и новая секира, которую мы с радостью подарим нашим новым друзьям и братьям. Так, зачем нам убивать друг друга?

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора.

В своей неизменной секретной каморке — мастерской, куда в последнее время никого из гномов было не затащить даже под страхом смертной казни, Колин сидел за столом и медленно заполнял дневник. Да, да, самый обычный дневник, который после сражения у стены, стал его самой настоящей и единственной отдушиной. Пожалуй, только здесь на бумаге, он мог оставаться самим собой. Здесь ему не надо было притворяться, ни непоколебимым главой клана, ни могущественным Ледяным Владыкой. На этих чуть желтоватых рыхлых бумажных листах он был собой…

— Да, что-то я с этими шутками похоже переборщил, — размышлял Колин по поводу своих мелких приколов и фокусов, которые должны были поддерживать среди гномов его имидж Великого и Ужасного. — Взять хотя бы эти клыки. Казалось бы, чего в них страшного? Ну надел, ну немного зарычал, и что… Бл-ть, а тот бедолага чуть языка не лишился. Говорят, почти двое суток не мог ни слова вымолвить. А мог ведь и кони двинуть.

В задумчивости, он открыл четвертую или пятую страницы и принялся перечитывать написанное им почти неделю назад.

«5 день после Битвы у стены… Вот уже две ночи подряд я с парой гномов, перемазавшись зеленоватой светящейся жижой каких-то грибов из дальних штолен, пугали остатки шаморского войска, занявшего развалины сожженной деревни на тракте. Не скажу, что это легкое занятие, но эффект от наших диких и ужасающих завываний определенно был… Эти бедолаги были так напуганы, что большая часть из них вообще старались носа не вытаскивать из своих убежищ. Честно говоря, я вообще не понимаю, чем они там питаются. Ведь редко, кто из них пытается выбрать в лес за дичью. Но таких мы быстро приводим в чувство».

Колин перевернул еще одну страницу и вновь стал вглядываться в черно-бурые цепочки букв.

«8 день после Битвы у стены… Сегодня мне в голову пришла одна интересная мысль, которая, как я думаю, может решить многие из наших проблем… Представляете, я решил стать рабовладельцем!!!!!! Я бы точно врезал в носяру тому, кто еще год назад сказал бы, что у меня будут свои рабы! Черт побери, точно бы врезал!».

«9 день после Битвы у стену… Сегодня все взвесил и окончательно решил, что вы моих условиях только рабы, много рабом, позволят максимально быстро восстановить экономическую мощь клана. А если немного помечтать, то рабы могут стать и войнами когда-нибудь. Это конечно будут хреновые солдаты, но все же… Короче надо думать!».

Глава клана несколько раз перечитал эту запись, которая была последней. За ней было лишь пустое пространство, которое ему сейчас предстояло заполнить. Наконец, собравшись с мыслями, Колин взял остро отточенное перо и, осторожно макнув им в самопальные чернила, начал писать.

«10 день после Битвы у стены… Говоря красиво, позавчера клан начал операцию под названием «Захват рабов». Короче, я собрал в клане всех кого только можно было и отправился вместе с ними к сожженной деревне. К сегодняшнему дню там вообще не осталось никого, кто смог бы поднять меч или пустить из лука стрелу. Голод и холод сделали почти всю работу за нас…

Пришлось поработать. Если бы не наши повозки и лошади, то у нас вряд ли бы что получилось. Мы вытаскивали из развалин и шалашей всех, кто еще дышал и, влив им горячего отвара, укладывали на сани. Таким способом только к вечеру нам удалось привезти живыми около сотни легионеров и почти три десятка гномов. Конечно, они почти не могли двигаться и с трудом открывали рот. И если честно, это было мне только на руку».

Оторвавшись от письма, Колин снова задумался. Тот громадный объем работы, что остатки его клана проделали за те сутки, было очень непросто описать. Тяжело вздохнув, он вновь макнул пером в чернила и заскрипел им по бумаге.

«… За те несколько дней, что его пленники будут откармливаться на харчах клана и приходить в себя, мне нужно приготовиться все для красочного спектакля, который должен их не просто напугать, а привести в ужас. Нужно сделать так, чтобы они даже помыслить не могли о том, что с нами можно бороться. Иначе эти полторы сотни гавриков могут нас запросто помножить на ноль!».

Скрип пера внезапно прекратился, а его кончик от сильного нажима с хрустом сломался. Чертыхнувшись, Колин бросил куда-то под стол остатки этой «ручки».

— Да уж, это задачка пострашнее Фауста Гёте, — всплывшая у него во время задумчивого бормотания фраза, удивила и его самого; он уже и забыл, когда и по какому поводу ее слышал. — Напугать-то я их, допустим, напугаю. Это совсем не сложно. Немного пепла, эти чертовы клыки, красные от недосыпа глаза и, вот вуаля, Ледяной Владыка собственной персоной… Но хватит ли этого надолго?

Не будучи гением в своей жизни, Тимур прекрасно понимал, что мотив страха очень хорош, но без постоянной подпитки со временем ослабевает. К тому же всегда найдется такая часть, которая встретит любое такое запугивание плевком тебе в лицо… Кроме того, он не забывал и главного, что для поддержания порядка среди такой массы пленников нужен большой силовой аппарат. Короче, адски нужны надсмотрщики, которые будут достаточно жесткими и не брезгливыми. А в его распоряжении сейчас свободных рук «с гулькин нос»!

К сожалению или к счастью Колин не знал, что эта проблема уже не единожды вставала перед правителями многих земных империй и деспотических государств. Фараоны, императоры Рима, султаны Порты и т. д. и т. п. в свое время ломали головы над тем, как удержать в узде своих многочисленных рабов и заставить их работать еще усерднее. Правители пробовали и жестокий гнет с нечеловеческими пытками, чтобы наказать самых строптивых и заставить работать остальных; и смягчение условий жизни и работы, когда рабам дозволялось иметь семью и свой участок земли. В некоторых научных кругах даже поговаривали, что многие религии мира были созданы именно с этой целью — заставить рабов и слуг быть смиреннее с властью в лице хозяев и господ. Словом, многое в человеческой истории уже было испробовано и проверено…

— Ну и что мне делать? — Колин продолжал сидеть над своим дневников, по старой привычке покусывая кончик пера. — Вот же черт! Чернила! — он и не заметил, как испачкал лицо, оставляя пером возле рта иссиня черные подтеки. — Теперь ведь хрен ототрешь!

В этот момент в дверь его каморки кто-то тихо постучал. Зная отношение местных к этой пещере, Колин ничуть не сомневался в том, что за дверью стоял один из братьев — его телохранителей.

— Мастер, все готово, — из-за приоткрытой двери, действительно, высунулась голова Крома. — Представляете, он там как живой! Совсем не отличишь… Смотрит на тебя из подо льда. Я аж чуть портки не обмочил!

Колин с тяжелым вздохом посмотрел на свой дневник, в который ему так и не удалось до конца вписать новую запись. Да, и как потом разбираться с пленниками, он тоже не придумал.

— Ладно, ждать больше нельзя! Надо действовать, а то потом будет поздно…, — махнул, наконец, он рукой и пошел за Кромом. — Сначала ввяжемся, а там посмотрим… Кром! Этих собрали уже в зале совета? — гном отрицательно замотал головой. — Чего тянете? Давай пошевели там всех! Чем раньше мы с ними поработаем, тем спокойней спать будем потом. Или ты хочешь, чтобы нам ночью глотки перерезали? Не хочешь, то-то…

Еще вчера он придумал, провести представления для всех пленных — ходячих и не ходячих под названием «Я такой весь великий и ужасный Ледяной Владыка дарую вам жизни» в зале совета. Места в той пещере как раз должно было хватить на всех.

Для самого представления Колин и сюжет подходящий придумал — с собой в главной роли злодея, и Грумом в роли несчастной жертвы…

— Так давай на исходную. Мне еще загримироваться надо…, — Кром замедлил шаг и недоуменно обернулся. — Ладно, проехали. Пошли.

Вскоре они уже расположились в довольно просторной пещере, которая примыкала к залу совета клана. Раньше именно отсюда выходили старейшин. Сейчас же весь пол здесь был заставлен вещами, которые Колину должны были понадобиться для представления.

— Загоняют их потихоньку, — прошептал Кром, вглядываясь в небольшое прорубленное в камне оконце. — Скоро наш выход. Так… Где сажа и пепел?

С гримированием в Великого и Ужасного Колин особо не напрягался. Все-таки, для неискушенного в зрелищах средневекового зрителя главным станет антураж, а не его макияж. Он быстро натер лицо пеплом, сажей сделал себе круги под глазами. А вот клыки решил не одевать, посчитав это лишним.

— Ну как? — он вдруг резко повернулся к Крому, а тот, едва увидев такую харю, как молодой козлик отпрыгнул назад со всей дури врезался в стену. — Значит, впечатляет. Хорошо! Так, а где моя будущая жертва?

Грум, который и должен был стать жертвой, вышел из-за моей спины. На свою голову он напялил небольшой мешок, чтобы его лицо не смогли разобрать.

— Хорошо, значит, тебя я буду замораживать. А вот и лед! — Колину на глаза попалась здоровенная ледяная глыба; она была настолько хорошо выровнена и отполирована, что из нее словно живой выступал высокий гном с мешком на голове. — Красавцы! Действительно, как живой! Кажется, даже он пытается убежать от нас.

«Если честно, то с этим инвентарем для спектакля была настоящая задница! Мне нужен был вмороженный в лед труп гнома, который по комплекции будет похож на Грума. К счастью, там в сожженном селении нам удалось найти такого. Потом уже, придав этому бедолаге, положение застывшего от ужаса бедолаги, мы его опустили в деревянную колоду с водой и выставил на мороз. Еще через пару часов мы с Кромом тело, вмороженное в лед, аккуратно извлекли из сколоченных досок и стали осторожно натирать лед для его прозрачности. Словом, вышло очень и очень неплохо! Особенно, если все это дело грамотно осветить факелами, да и в нужный момент».

— Так, пора, — выдохнул Колин, настраиваясь на нужную волну. — Давай-ка Кром кидани в зал пару — тройку ледяных булдыганов. Да пусть они в дребезг разобьются об стены и осыпят крошкой всех этих доходяг!

Едва тот зарядил в темноту, чуть отвеченную факелами, кусками льда, как Колин пошел вперед. Выпрямим спину, подняв подбородок, гном шел по короткому тоннелю, ведущему в зал, хрустя попадавшим под ноги льдом.

— …, — Колин вышел на чуть освещенную площадку, где раньше сидели старейшины, и вгляделся в темноту зала, откуда на меня напряженно смотрели десятки блестящих глаз. — …, — свет от нескольких факелов причудливо падал на мое лицо, то выделяя черные как бездна глаза, то уродливо вытягивая голову. — …

Колин несколько мгновений молчал, выдерживая паузу и давая своим пленникам проникнуться моментом. Наконец, момент настал и больше ждать было нельзя.

— Черви! Вы же просто черви под моими ногами! — главное в этот момент достичь нужного настроя и взять темп; пока они еще ошарашены всем произошедшим, надо было давить на них со всей силы. — Как вы посмели вторгнуться в мои владения? Как вы посмели потревожить мой тысячелетний сон? И сейчас я голоден!

«Нет, все же клыки придется показать! Эти эмоции мне сейчас очень пригодятся! Лишь бы Грум не подвел… И где эта харя?». За спиной я делал знак рукой, что пора выводить жертву.

— Приведите мне пленника! — вдруг заревел Колин в толпу, словно именно из них должна быть жертва. — Пленника! Ибо я голоден! Моя утроба требует плоти.

Наконец, Грум с надетым на голову мешком шатаясь вышел из того же тоннеля, что и я. Здесь он встал как вкопанный.

— Я голоден, — быстро проведя ладонью по лицу, Колин вставил в рот клыки. — Голоден! — и в этот момент я оскалился с безумной плотоядной улыбкой на губах. — Плоть, свежая горячая плоть…

Собственно, дальше было делом техники. Для того, кто хоть раз смотрел голивудский ужастик, особенно про самых разных зомбаков, сотворить такой трюк было совсем не сложно. Для него потребовалось лишь несколько литров свежей животной крови и кусок парного мяса с рваными краями.

— А-а-а-а! — с ревом Колин бросился к Груму, создавая со стороны полное впечатление, что «вцепился» ему в глотку. — А-а-а-а-а! — мой рев сопровождали чавканье и щедрые брызги крови. — А-а-а-а!

Здесь, я вновь повернулся к толпе! Да, да. Сейчас это была, действительно, самая настоящая толпа людей и гномов, обезумевшая от ужаса. Бывшие шаморские легионеры, гвардейцы владыки Кровольда, сейчас жались друг к другу. А те, кто стоял ближе всего к стенам, изо всех сил ломились в окованные металлом ворота.

Однако, это было всего лишь начало! На моем лице, где серы пепел перемешался к кровавыми потеками, вновь появилась кровожадная улыбка.

— А это послужит вам всем уроком! — Колин быстро подошел к Груму, который уже покачивался из всех сил, насколько мог играя укушенного кровожадным чудовищем. — Земляные черви, посмевшие меня потревожить!

Колин с силой оттолкнул его в сторону тоннеля, где его уже ждал брат с заранее притащенной глыбой льда. Тело гнома от толчка буквально взлетело в воздух и скрылось с глаз остальных в темноте.

— Я научу вас страшиться Ледяного Владыки! Слышите?! Научу! — театрально вытянул обе руки в сторону тоннеля, я продолжал орать, нагнетая атмосферу страха. — Научу!

В тоннеле тем временем и Кром и «оживший» Грум из всех своих сил кидали себе под ноги, в потолок и стены куски льда. Ледяные глыбы с ударялись о камень и треском разлетались в разные стороны, со стороны создавая впечатление какой-то ледяной вакханалии.

— Я каждого кто осушается меня, превращу в кусок льда! Слышите, каждого в ледяную статую! — наконец, по ледяной крошке, щедро валявшейся под моими ногами, из тоннеля медленно выкатилась ледяная глыба с силуэтом гнома внутри. — Любой, кто ослушается меня или моих слуг, станет таким!

Катившейся глыбе Колин еще добавил скорости, пинком направив ее в сторону застывшей от ужаса толпы. В ужасающей тишине, прерываемой лишь тяжелым дыханием, по ровному камню медленно катился ледяной параллелепипед, в котором прекрасно различалась фигура гнома. В неровном свете факелов было видно и голову с мешком и руки, вцепившиеся в горло…

«А вот сейчас пора. Клиент созрел и дошел до кондиции…». Гном сделал несколько шагов в толпу.

— Я дам каждому из вас только один шанс! Слышите? Только один шанс выжить в этой ледяной пустыни, — я медленно водил головой из стороны в сторону, с удовлетворением отмечая дикий ужас на большей части лиц пленников. — Каждый, кто будет прилежно и много трудиться, будет накормлен и согрет. И он не познает обжигающего холодом моего гнева.

«И наконец, чтобы добить, я дам им морковку».

— Тот же, кто заслужит моего одобрения, уйдет вернется к своим родным, — Колин вытащил из недр своего плаща небольшой меч и кинжал и бросил их под ноги первому ряду пленников. — И этот гном или человек получить меч, кинжал и полные доспехи из черного металла. За все это вы сможете получить столько золота, что хватит купить целое баронство… Я щедр и милостив к тем, кто мне хорошо служит.

Пленники не отрываясь смотрели на валявшиеся на каменном полу клинки, боясь к ним притронуться. Наконец, один из них, коренастый легионер со знаком комтура на плече, осторожно поднял меч и медленно поднес его к лицу. Он едва не обнюхал его со всех сторон. И после этого, мне кажется, на его лице появилось какое-то странное выражение. «Да, такого сложно напугать, но можно купить… Кто-то говорил, что в крепость, которую не могут взять воины, легко заедете осел с мешками золота. Только в моем случае это золото изготовлено из черного гномьего железа… Видимо, с комтуром придется поговорить отдельно. Этот жук может быть мне особо полезен».

— Я дам вам трое суток, чтобы прийти в себя после испытаний последних дней, — внушительно заговорил Колин. — У Ледяного Владыки хватит припасов и места для вас, но потом каждый из вас получит свое задание.

После всего этого действа, когда и легионеров и гномов развели по нескольким изолированным пещерам (благо в подземном городе хватало просторных помещений с крепкими дверьми и железными засовами) и Колин уселся смывать с себя весь самодельный грим, то заметил странный взгляд Крома. Этот громила, только что убиравший с пола куски льда, прямо таким изнывал от нетерпения, буравя его взглядом.

— Ну, говори, говори, давай, — наконец, глава клан не выдержал этого ждущего взгляда. — Знаю, ведь что-то спросить хочешь.

Тот несколько секунд помялся, то и дело смотря на своего притихшего брата.

— В клане некоторые говорят, — нерешительным голосом начал он. — Ты не Ледяной Владыка, — признаться, Колин вздрогнул от такого признания. — Говорят, он просто сидит в тебе и ждет момента, чтобы овладеть твоим телом окончательно.

«Ни хрена себе тут теория появилась! — едва не вырвалось у парня. — И главное, как вовремя… Хитро, мать ее, хитро. Значит, когда хочу я Колин, глава клана, а когда надо, я Великий и Ужасный! Мне это определенно нравиться».

— Да, мой друг. Тот, кто так говорит, совершенно прав…, — Колин, сделав таинственное выражение лица, понизил голос то шепота. — Он приходит когда хочет. Он… очень силен, Кром. Когда он во моем теле, то мне открываются такие вещи, о которых я раньше совершенно не знал…

«Боже, как дети! — я с трудом сдерживался, чтобы не заржать от вида совершенно искреннего удивления на лице Крома. — Даже, как-то стремно обманывать такого. Ведь… друг вроде».

— Знаешь, он открыл мне такое, что волосы встают дыбом…, — к нам уже подтянулся и Грум, тоже с открытым ртом внимательно все слушавший. — Ведь это Ледяной Владыка мне рассказал про громовые камни, про все разъедавший желтый порошок. И про пушки… ну, те здоровенную громыхающие трубы… Тоже придумал он!

«Теперь, вообще все можно вешать на Ледяного Владыку. Это же идеальная маскировка… Главное, чтобы теперь Кром все это разнес по клану. Думаю, он не утерпит. Паренек явно слаб на такое. Растрезвонит, как пить даст».

— Ладно, хватит об этом, — наконец, Колин решил завершить этот затянувшийся разговор. — Ты помниться говорил о новых беженцах. Да? Сколько их и откуда они?

Тут же вылез Грум, опережая брата. Видно, ему тоже хотелось поговорить.

— Пришли, мастер, пришли. Целая толпа по тракту шла, — Кром в отместку толкнул его и сразу же получил ответный толчок; мне сразу же пришлось сделать гневное выражение лица, чтобы погасить эту свару в зародыше. — Три руки, — он несколько раз показал мне растопыренные пальцы. — Нет, четыре руки. Почти все из них люди. Была и семья гномов. Говорят, от войны бегут. Мол, слышали про грозному Ледяного Владыку, что может защитить всех слабых и убогих от разбойников и разорителей.

Колин медленно качал головой, внимательно слушая. «А что, мой призыв и живые листовки все-таки делают свое дело. До битвы у стены приходила одна группа в пять — шесть голов. Теперь вот еще пришли и сразу под двадцать душ. Так, глядишь понемногу и наберем на нормальный клан с войском, заводом и… хм… чиновниками».

— А давай-ка поглядим на них, — вообще-то он немного подустал после такого спектакля, но поговорить с пришедшими все равно надо было. — Посмотрим, кого и куда определить… Кстати, вы с охотой там что решили? Провизии конечно много, но на вечно не хватит.

… Наши гости оказались именно там, где и ожидалось — в зале первого уровня города, где обычно наш маленький клан питался.

— Посмотрим, посмотрим, — забормотал Колин, когда примерно двадцать разномастных и разновозрастных фигур при его виде начинали подниматься со своих мест и тут же падали на колени. — Так… Кто таков? Говори.

Выцепил я первого, грязного, заросшего по самые брови, крепкого мужичка. Тот стоял на коленях и не поднимал головы.

— Я, Хейко из Бордова что на севере Валидии, ваша милость, — глухо заговорил он, смотря в пол. — От войны с семьей бежим. Я же бондарь, ваша милость, владыка. А кому сейчас бочки-то нужны?! Скорее все так отберут, да еще нож за пазуху сунут. Совсем житья у нас не стало, — тут он вдруг бросается вперед и крепко обнимает Колину ноги, отчего тот едва не свалился назад. — Спасите, ваша милость! Не откажите, ваша милость! Совсем погибаем. И женка и детки захирели, — с другой стороны в ноги уже бросились те самые женка и детки — три грязных спутанных комка тряпок. — Все харчи отработаем! В тягость не будем!

«Бл-ть! — я уж такого отчаяния и не помню; хотя еще какие-то шесть — семь месяцев назад большая часть клана была в таком же положении. — До чего довели мужика! Такому не помочь — себя не уважать».

— Встать! — заорал Колин, прекрасно понимая что такое лучше лечить сразу. — Встать, волчья сыть! — мужика аж подбросило в воздухе; весь дрожа как осиновый листок на ветру, он вытянулся в струнку, а его жена и детки со скуление отползли в сторону. — В мой клан хочешь? Говори? Хочешь стать частью клана черного топора? Чтобы он тебя защищал и укрывал? Да? — бондарь тряс головой как угорелый; казалось, что еще немного и голова у него от такого усердия просто — напросто отвалится. — Кто еще желает в клан?

Колин зыркнул на остальных. «А чего тянуть? Если смогли сюда добраться по таким дорогам, значит доведены до отчаяния и станут моими и душой и телом».

Все стоявшие на коленях люди и гномы, за исключением одной фигуры, также яростно начали кивать головами. Лишь один, стоявший с самого края, человек так и стоял на одном колене! Не на двух, а на одном колене! Он приветствовал Колину как старшего на этой земле, но ни как своего хозяина и господина! Это настораживало…

— Я, Колин, глава клана Черного топора, принимаю вас в клан. Служите клану честно и клан защитит вас от любой беды и напасти. Но если вы его предадите, то гнев топоров настигнет вас в любом месте на этой земле.

Надо было видеть глаза этих бедолаг, измученных выпавшими на их долю тяжелыми испытаниями. Они никак не могли поверить, что так просто их, беглецов, нищих оборванцев, сделали частью клана. Бондарь обнял жену и сгреб в кучу деток. Молодая пара просто рыдала. А старый гном, что привел с собой семью, недоверчиво смотрел на Колина. Это битый жизнью волк, что сумел выжить вдали от подгорного народа, все еще не верил.

Колина же сейчас занимали уже не они. С каждым из них он разберется чуть позже. Расспросит, узнает, выслушает и потом решит, кто и где больше будет полезен для клана. Все его внимание было направлено на высокого человека, стоявшего у самой стены.

— А почему ты не просишься в клан? — парень медленно подходил к нему. — Зачем же ты тогда пришел?

Незнакомец выглядел самым настоящим оборванцем, которого совершенно не стоило опасаться. Худой, с грязными почти черными руками, он прятал лицо под глубоким капюшоном.

Вдруг человек встал с колена и снял капюшон, заставляя Колина ахнуть от удивления.

— Потому что у меня уже есть клан! — на него глядел сам Роланд, король Ольстера; конечно, осунувшийся, с темными кругами под глазами, но это был определенно, его королевское величество. — У меня есть Ольстер! — и произнес это он без всякого пафоса. — А пришел я, чтобы спросить, мы еще союзники?

«Черт, и как ответить? Сказать, что я вроде как подумывал договориться с шаморцами? Бл-ть! Нехорошо…». Колину, правда, под этим взглядом было не по себе. Конечно, он не отсиживался в стороне от этой войны и клан сильно пострадал. Однако, все равно, на его душе было очень хреново!

— Ваше Величество, — я склонил голову, как равный приветствуя равного. — Я рад, что ты выжил… Значит, у Ольстера еще остался шанс. Присядем, — я махнул рукой в сторону длинного стола, на котором тут же словно по волшебству (спасибо, Амине) появился кувшин с вином и пара медных кружок. — Ты спросил, союзники ли мы еще? — я, не моргая, встретил твердый взгляд короля-изгнанника. — Да! Пусть из меня хреновый союзник, но мой ответ «Да».

После этих слов лицо Роланда чуть просветлело.

— Мы оба в одном положении и, по-хорошему, у нас с тобой один враг, — Роланд чуть пригубил вина и сразу же поставил кружку на стол. — Ты понимаешь?

«Понимал ли я это? Да, я прекрасно все это понимаю! После разбитого шаморского отряда сюда обязательно заявятся остальные стервятники, словно учуявшие запах павшего зверя. А ведь есть еще Кровольд, который со всей армией тоже направляется в эти места. Он похоже здесь землю будет носом рыть, чтобы разобраться с кланом отступников! И он еще спрашивает меня, понимаю ли я?». Колин поднял голову и увидел, что за их разговором с королем наблюдает все остальные бывшие в зале.

— Кром! — тут же закричал он. — Отрыжка демонова! Давай-ка определи всех по местам! Быстрее, быстрее, чтобы духу здесь никого не было!

И когда зал опустел и мы остались наедине, Роланд продолжил.

— Наш враг Шамор и его цепной пес Сульдэ. И ты и я понимаем, что с Сульдэ нам в лоб не справиться. Мы лишь можем ранить этого зверя, но потом он нас растопчет… Сейчас у нас лишь один выход, Колин, — гном заинтересованно наклонился вперед. — Я знаю шаморцев, знаю как устроен легион. Понимаешь, если Сульдэ не станет, что его преемник сразу же отправиться восвояси. Только этот старый Лис держит легион. Без него мы сможем попытаться пободаться с бессмертными. У меня еще осталась тяжелая конница. В южных замках, что остались верны, спрятана королевская казна. После убийства этого упыря, мы сможем купить наемников. Тысячу, может даже две… Понимаешь?

13

Отступление 28

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора.

Сидя после «спектакля» тазом с горячей водой, Колин смывал грим — золу и сажу со своего лица и рук. Всматриваясь в отполированную до состояния зеркала пластину серебра, он аккуратно оттирал сначала лоб, потом щеки.

— Вроде, все прошло удачно. Напугал их так, что ни одного бессмертному портки потом придется стирать. Ха-ха-ха-ха, — не сдерживаясь, заржал он, вспоминая, как духан стоял в огромной пещере после его номера с замораживанием. — Засранцы, мать их… Конечно, надолго ли их страха хватить?

Этот вопрос он задавал себе уж не раз. Он отнюдь не обольщался тем эффектом, который произвели его фокусы на гномов и людей. «Десяток свалились без сознания, еще столько же обосрались, кто-то поседел или потерял дар речи… Это все херня! Пройдет недели две — три спокойной и сытой жизни и этот страх постепенно уйдет, а мне придется снова придумывать какую-то страшилку… Не-е-ет, так тоже не пойдет». Пугать вечно и каждый раз, придумывая какие-то новые примочки, у него не хватит ни сил, ни выдумки. «Как говорил кто-то из древних и умных… бл-ть, землян, нам нужен кнут и пряник! Кнут уже был, а значит, осталось показать и дать попробовать пряник».

Сначала, Колин решил с «пряниками» совсем не заморачиваться. «Как говориться, главное в простоте! А что нужно любому из нас? Власть над миром? Силы супермена?! А вот ни хрена! Почти любому из нас сначала нужно вкусно пожрать и попить, сладко поспать, ну и дальше по списку». Тут Тимур, и сам не зная, просто и доходчиво очертил почти все жизненные потребности человека, удовлетворение которых и толкает его на те или иные безумства. И только самые крепкие орешки из нас способны сопротивляться зову этих самых потребностей! «Вспомним нациков, Эти уроды уже давно все придумали и опробовали. Хорошо и много работаешь, получай лишнюю миску похлебки. Как собака верен своему хозяину, на тебе и теплую бабу под бочок… Только, нужно учесть особенности места и времени… Бл-ть, я становлюсь психологом, и как там его, педагогом».

Словом, немного «пораскинув мозгами» и вспомнив что-то из фильмов про войну, Колин придумал кое-какие «плюшки» для клановых рабов. «Короче, кто в бригаде будет перевыполнять план, будет получать дополнительную пайку. Кстати, а бригада, хорошее название. Вроде, сотника ихнего мы тоже зацапали. Вот он и будет у нас бригадиром… С припасами, у нас пока все нормально. Запасли всего. Тушенку, потихоньку, делать начали… Кстати, можно отличившимся и винишка подбросить немного. Или начальству только? Посмотрим…».

Однако, когда он уже готовился позвать Крома и дать ему поручение по поводу все этого придуманного, ему в голову неожиданно пришла одна идея. И это была, действительно, идея с большой буквы «И». «Бл-ть, если все выгорит, у меня будет в руках самое настоящее оружие — супер оружие. Это же просто бомба! Да, эти легионеры стану моим душой и телом. Они на коленях буду умолять взять в клан!». А вспомнилась ему одна занятная средневековая история, на которую он совершенно случайно наткнулся, когда после аварии «фанател» по игре Assassin’s Creed. Тогда он просто сутками сидел в Игре и просто проглатывал все ее обновления, промо ролики, форумные истории прохождений, дополнение и т. д. «Таким макаром» однажды он наткнулся и на историю о рукотворном рае могущественного правителя ордена асасинов Хасана ибн Саббаха. Тогда, прочитав об этом, он лишь поржал и вскоре совершенно забыл обо все. Однако сейчас все эти подробности всплыли у него в голове и заиграли совершенно новыми красками.

«Что уж там было-то? Это хитрый, сукин сын, сделал в своей крепости самый настоящий рай с красивыми девками, кучей еды, райскими сладкоголосыми птицами, морем выпивки. А потом, он проводил через него некоторых последователей, которые должны были отправиться выполнить самоубийственные задания. Черт, я бы посмотрел на рожи тех, кто побывал в том раю. Ха-ха-ха! Вот же, хитрожопый Саббах! Придумать же такое!». Колин уже подвинул к себе листок желтоватого пергамента и начал на нем что-то писать. «Так… Нам нужен рай! Ха-ха-ха! Охренеть, это сказал вслух! Значит… должно быть светло, тепло, пьяно, сыто и весело. Ха-ха-ха! Тысячи лет люди пытались описать, что такое рай, а я взял и вывел универсальную формулу, подходящую для всех. Ха-ха-ха-ха!». Смех смехом, но мне и кое-кому из клана пришлось неслабо потрудиться, чтобы в одной из пещер оборудовать некое подобие кусочка рай. На это дело я даже нехило растряс сокровищницу клана (да, у нас она была!), из которой мы с Кромом почти всю ночь таскали на носилках золото и серебро для украшения стен, пола и потолка… Получилось, неплохо, пусть и со грехами. Однако, немного волшебной травки, уверен был парень, все скроют.

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора. Древние штреки

Бывший сотник бессмертных алой тысячи легиона самого Неистового Сульдэ Квин в тот день, когда он и его товарищи согласились работать на клан, чтобы жить, даже не предполагал, как измениться его судьба.

Этот день, разделивший его жизнь на «до» и «после», начался по особенному — закрытием за ним и его товарищами по несчастью толстенной железной двери, с массивными черными заклепками по ней.

— Нас что замуровали? — не скрывая своего страха, прошептал один из легионеров, Толстяк Хек, правда сейчас худой как щепка, оглядывая их местонахождение — полутемный тоннель. — Чтобы мы тут сами подохли.

Квин, как и остальные, начал озираться, пытаясь понять, куда их привели. Похоже, это была старая выработка, заброшенная гномами сотни лет назад. На стенах и потолке тоннеля были заметны следы от кайла, покрытые темно-зеленым мхом толстые дубовые подпорки. Что-то все это совсем не походило на то, что им обещали гномы.

— Не-е, не должны бросить, — пробормотал коренастый легионер с грязной повязкой на одном из глаз; он внимательно осматривал стены тоннеля, словно пытался что-то найти. — Знаешь, сколько сейчас стоит хороший раб? Почти 3 золотых. Могут дать и больше, если он обучен чему-нибудь стоящему. Вот, я шорником раньше был… А говорили, у гномов нет рабов, — остальные старались держаться ближе, заинтересованно вслушиваясь в слова одноглазого. — Значит, врали, уроды!

В этот момент в двери вдруг распахнулось крошечное окошко, из которого донося голос.

— Бригадир! Оглохли, там что ли? Бригадир! — столпившиеся легионеры поглядывали друг на друга, не понимая что кричит коротышка из — за двери. — Черт! Старший, старший, ко мне! — Квин отодвинул в сторону Толстяка и подошел к двери. — Что труханули немного? — через окошко был виден гном, молодой судя по небольшой бороде. — Не боись, Глава свое слово держит! И если сказал, что все будет в порядке, значит, все будет в порядке… Значит, слушай сюда. Ты теперь Бригадир для своих. Старший, значит, как сказал Глава. Все разговоры буду вести только через тебя. Ясно?! Дальше, в штреке будет боковой тоннель с нарами, столом и инструментом. Рядом в паре сотне метров течет подземная вода, от жажды не умрете. Жратвы вам на три дня там же сложили.

Квин, внимательно слушая гнома, махнул рукой стоявшему рядом Толстяку. Тот, ощерясь, кивнул и сразу же, взяв еще парочку ребят из бывшей своей турии, исчез в тоннеле.

— Теперь слушай дальше… Кормить вас за зря никто не будет. Каждый день к вечеру тут должно стоять три вагонетки с рудой… красными или черными блестящими камнями, — тут же пояснил гном, заметив, что Квин скривился. — Ничего, жрать захочешь научишься. И совет тебе, бригадир. Выдели пару те, кто поздоровей, чтобы крепи не забывали ставить, а то завалит… И еще, чуть не забыл. Тому, кто будет хорошо работать, Глава обещал устроить небольшой праздник. Ха-ха-ха…, — и дверка с металлическим лязганьем захлопнулась.

После этого на несколько минут в тоннеле повисла тишина, которая прервалась лишь после того, как из темноты появился тяжело дышащий Толстяк с кайлом в одной руке и куском хлеба в другой.

— Жратва, сотник, и инструмент. Гном не соврал, — Толстяк с чавканьем пожирал здоровенный кусок. — И, смотрите, на это, — он протянул руку с кайлом, повернув его несколько раз, чтобы все хорошенько рассмотрели. — Это гномий метал. Камень крошит за милую душу. Ха-ха-ха, у меня меч по сравнению с этим кайлом настоящим дерьмом был. А я ведь за него когда-то отдал почти десять золотых тому уроду из Хоросана.

Квин тоже, как другие, не удержался, чтобы не подержать и не ощутить в руке тяжесть легендарного железа гномов. Он медленно провел по нему ладонью, чувствуя гладкость холодного металла, выпуклость странных пересекающихся гномьих рун. Это кайло совсем не выглядело инструментом добытчика руды. С таким заточенным рубилом, массивной задней частей, кайло скорее было похоже на оружие, пусть и странное по форме, но от этого не менее смертоносное.

— Ладно, чего встали. Пошлите, посмотрим, что там приготовили эти чертовы коротышки, — Квин перехватил кайло по удобнее и двинулся первым. — И смотрите в оба. Эти недомерки славятся своим чрезвычайно мерзким нравом и мне не хотелось бы его испытывать…

В боковом тоннеле, действительно, как и говорил тот гном, была огромная комната с массивными, и крепкими на вид деревянными нарами. На каждой постели лежал холщовый матрас, плотно набитый соломой. В изголовье — свернутое одеяло из овечьей шерсти. Самый центр пещеры занимал трех или четырех метровый прямоугольный стол, сбитый из досок.

— Толстяк, Бури, — Квин кивнул на стоявшие в углу высокие кувшины, обмотанные толстыми бечевками. — Давайте, за водой. Сегодня здесь все надо поразнюхать. Что и как, а после будем разбираться с рудой… Остальные, — он обвел взглядом присмиревших парней, не по наслышке знавших крутой нрав сотника. — Все здесь отдраить. Привести в порядок. Мы не свиньи, а бессмертные. И пока я дышу, так будем заканчивать каждый день. Всем ясно?!

Суровый нрав Квина, тогда еще сотника легиона, был известен каждому. Поэтому почти сорок легионеров тут же пришли в движение, перетряхивая и перелопачивая каждый уголок этой комнаты. Были выбиты матрасы и одеяла, ровно расставлены нары, отдраены здоровенные железные чаны для варки пищи…

«Вот, ты сотник, и стал рабом, — уже засыпая пробормотал Квин. — Ничего… Зато дальше уже падать некуда. Теперь можно лишь карабкаться вверх… Главное теперь не щелкать. Нужно предупредить всех, чтобы хорошенько глядели по сторонам и все примечали. В этой заднице может пригодиться любая мелочь, чтобы выбраться домой. А ведь сорок крепких парней могут сделать очень многое. Особенно, если выждать время и ударить тогда, когда никто не ждет». В голове его крутилось еще много разных мыслей — и о оставленной жене с двумя дочками, и об остальных парнях из легиона, и о Ледяном Владыке, вмораживающем людей в лед. Однако, вскоре, измученный впечатлениями организм сдался и он заснул.

Утро следующего дня, о котором им возвестил какой-то странный колокольный звон, принесло новые сюрпризы, которые, правда, поставили больше вопросов, чем ответов.

— Что это за звук? — недовольно заорал Толстяк, пытаясь натянуть одеяло на голову. — Бури, гномья отрыжка, это опять твои шутки?! Вот же дерьмо! Нам же говорили, что таким звоном они отмечают каждый рассвет. Чертовы недомерки! Аа-а! Кто ещ…

В этот момент его кто-то скидывает с места и он оказывается на каменном полу. Когда же Толстяк вскакивает с угрожающим ревом и откуда-то вытащенным обломком ножа, то оказывается нос к носу с Квином.

— А ну, подъем, сучьи дети! Вы не у себя дома, у мамкиной юбки! Хватит спать! Бури, хватит чмокать! Опять сиськи Рябой Тельмы во сне щупал? — Квин шел между нарами и скидывал каждого из замешкавшихся легионеров на каменный пол. — Забыли где вы? Или решили здесь до седых мудей сидеть? Мы рабы и чтобы жрать, должны рубить руду! Бури! На тебе готовка. Чтобы когда мы пришли, похлебка была готова. А сейчас выдай каждому, что-нибудь на зуб…

«Что-нибудь на зуб» оказалось большим ломтем каравая и смачным куском копченного мяса, казалось, способного насытить даже такого проглота, как Толстяк Хек. Собственно, о чем он довольно и заявил.

— Вот же, демонова отрыжка! Да здесь у рабов кормешка лучше чем у комтура. Командир, ты гляди! — с полным ртом, он сунул под нос Квину оставшуюся часть хлеба. — Как он пропечен, какой аромат, а ведь словно сегодня из печи! А грудинка!? Это конечно не свиные ребрышки под нежным соусом из турианских грибочков, но тоже очень даже съедобное, — Толстяк с хрустом стал разгрызать попавшуюся ему кость, напоминая сейчас бойцовского пса. — А что, жить кажись, можно.

«Можно. Тостяк Хек, хотя бы в этом прав. На жратве владыка явно не экономит». Квин неосознанно назвал своего пленителя Владыкой. «Потом и каморку нашу знатно обустроили… А ведь знаю, как живут рабы. Бывал на плантациях Хореза…». На какое-то мгновение перед его глазами промелькнули яркие образы прошлого — вонючие норы со спящими в притирку рабами, склизкие куски гнилой брюквы в воде вместо похлебки, свистящие звуки кожаной плети, раздирающей кожу до кости. «Да, у нас здесь райские условия… Странно все это. Очень странно. Уж не готовят ли нас к чему-то другому, более ужасному…».

Однако, дальнейшие события показали, что по настоящему странного он-то еще и не видел. Все эти кусочки, что Квин приметил, оказались всего лишь цветочками.

— Командир! Скорее! — из-за очередного поворота тоннеля вдруг донесся топот и взбудораженные и удивленные крики. — Это надо видеть! — из темноты почти вылетел один из легионеров, посланный Квином вперед, и, расталкивая всех перед собой, подбежал к сотнику. — Скорее! Я такого никогда не видел…

Нахмурившийся Квин сразу же сделал знак остальным приготовить оружие, их кирки. И сам тоже схватился за удобную рукоять, с удовлетворением ощущая успокаивающую тяжесть металла. «Если уж Молчун не может закрыть рот, значит за поворотом, действительно, есть что-то необыкновенное!».

— Строй плотнее! — выкрикнул он, заставляя легионеров выстроиться в некое подобие тесной колонны. — И чтобы там не было, это все равно не устоит перед черным железом, — он со свистом рассек воздух киркой. — Вперед.

Если честно, открывшаяся за поворотом картина еще долго снилась многим из них.

— Во имя богов, что это? — ошарашенно прошептал Толстяк, вставая как вкопанный. — Куда нас вынесло? Это царство горных троллей? Командир, ты видишь это?

Квин, раздвигая впереди стоявших легионеров, медленно вышел вперед и тут же как и остальные застыл при виде величественного зрелища.

Древний гномий штрек, помнивший еще начало Великой войны, вывел их в огромную пещеру. Прямо над их головами в невообразимой высоте сверкали длинные сверкающие подобно звездам в ночи сталактиты, освещая мерцающим сиянием все вокруг. С самого дна пещеры, откуда-то из глубины бурной подземной реки, поднимались монументальные колонны, наверху образующие гигантский каменный акведук.

Окружающие пещеру стены отсюда, со стороны, напоминали настоящий козий сыр бесчисленным множеством разнообразных домиков, нор, пещерок и даже настоящих дворцов. Все это, вырубленное в толще камня, было настолько невообразимым по размерам, искусности вырезанных каменных украшений, красоте мерцающего мха, что казалось делом рук самих подгорных богов, которые, как известно, были первыми мастерами камня и металла на Тории.

— Это Кордвинг, братья, — Молчуна, из которого обычно и за неделю слова не вытянешь, словно прорвало; с блестящими от возбуждения глазами он начал рассказывать о каком-то древнем городе гномов. — Город тысячи домов! Город с черным солнцем! Я слышал о нем еще в детстве… от старой гномы, что жила с нами. И как пропустит кружку пива, она сразу же заводила песню о славном Кордвинге, о затерянном городе Подгорного владыки, — легионер словно южная образина, что показывают заезжие торговцы в дни ярмарок, запрыгал на месте и стал тыкать рукой в сторону мерцающих сталактитов. — Это точно он! Вон черное солнце! Оно светит всегда, независимо от времени суток. Там, дальше тысячи и тысячи домов, в которых жили древние гномы… О, боги, это же…

Квин и остальные словно связанные одной веревкой повернулись в сторону акведука, широким мостом раскинувшегося через пещеру. Там, в дальней части пещеры, где берет начало этот мост, действительно, что-то было! Было не очень хорошо видно из-за сплошной стены брызг, образуемых падающим гигантским водопадом. Но там точно было что-то огромное и черно!

— Это оно! Командир, это оно! — Молчун повернул счастливое лицо в сторону Квина. Я же почти каждый вечер слышал про него рассказы! Командир, почти каждый вечер! Эти бесконечные рассказы о Великом колесе равновесия!

И тут, словно услышав эти бессвязные вопли легионера, из бело-голубой воздушной пелены водопада начал выступать гигантский обод с сотнями и сотнями лопаток, на которые начала падать вода. На наших глазах огромное колесо пришло в движение, сначала робкое и неторопливое… Оно было в десять, а может двадцать раз больше чем рост человека. Тем не менее оно совсем не казалось массивным и неуклюжим. Скорее наоборот, у любого кто смотрел на него возникал вопрос — и как оно не разваливается?

— Старуха говорила, что Великое колесо начинает свое движение только тогда, когда Подгорные боги гневаются! — а раздававшийся вокруг чудовищный скрежет, издаваемый крутящимся колесом, словно вторил его словам. — А еще… еще… любой кто коснется Великого колеса обретет невиданную доселе удачу во всех своих делах.

Молчун тут же сорвался с места и не обращая внимания на крики товарищей помчался по акведуку на ту сторону. Что ему эти крики?! Он бежал, чтобы прикоснуться к своей мечте, к легендам из своего детства.

— Куда, чертово отродье! — рявкнул Квин, когда кто-то намеревался пуститься вдогонку за Молчуном. — Хрен с этим дураком! Вернется. А вы, молокососы, забыли, зачем мы здесь?! — схватив за грудки одного из торопыг, он с силой приложил его о стенку штрека. — Так я напомню! — тот со стоном начал сползать на пол, под ноги товарищей. — Мы рабы! Мы в чертовом городе гномов, под землей! И у нас жратвы лишь на два следующих дня! А что после? Будем сидеть здесь до скончания времен?! Жрать слизь со стен, грызть камни? Толстяк?! Будешь жрать камни? — тот состряпал недовольную гримасы, ясно давая понять, что намерен есть лишь душистый хлеб и ароматное мясо. — Сейчас, поднял кирки и на поиски старых выработок. Тот ублюдок, из-за двери, говорил, что где-то здесь есть древний рудник. Толстяк, мы с тобой поищем эти самые вагонетки или как там они называются. Это вроде короба с колесами…

Окончание этого дня особых сюрпризов больше не принесло. Легионеры почти сразу нашли следы древних рудокопов — старинные кирки, какие-то кирасы, напоминающие доспехи и шлемы. Квин и Толстяк Хек тоже довольно быстро отыскали вагонетки, которые оказались странными небольшими железными тележками с толстыми колесами. Еще более странным оказалось то, что двигались они по необычной дорожке, словно канатоходец по толстому канату. И толкать эти вагонетки, груженные рудой, было на удивление не тяжело. Двое легионеров с легкостью делали это.

Словом, выполнить норму им удалось. Все, конечно, выбились из сил. Монотонная долбежка киркой по скальной породе оказалась не хуже адской тренировки в их легионе. В добавок, никто из четырех десятком легионеров, оказавшихся под командной Квина, никогда и не сталкивался с работой рудокопа. Они не имели никого представления, как правильно держать кирку, как бить ею, как определять руду…

Лишь в следующие дни им удалось немного приноровиться к своей работе, что сразу же сказалось на выработке. К концу третьего дня бригада Квина смогла нарубить не три, целых шесть вагонеток, полных первоклассной красной и черной руды. Больше того, за целый день никто из его солдат не пострадал. Не было ни ушибов, ни обвалов, ни каких других происшествий. Квин даже начал строить планы, как выбраться отсюда.

Однако, к концу четвертого дня, когда очередные шесть вагонеток встали у выхода из штрека, случилось нечто, что вновь «спутало все карты» Квина.

— Ого! — раздалось из-за открывающих здоровенных железных ворот и перед Квином и четырьмя его солдатами появился невысокий широкоплечий гном в роскошных доспехах; рядом с ним стояли просто два гиганта среди гномов — рослые, почти квадратные, фигуры, полностью защищенные массивными пластинами черного металла. — Я, Колин, Глава клана.

Квин сделал шаг назад. Последнее время он слишком много видел и слышал про этого коротышку такого, что заставляло стынуть кровь в жилах. Неизвестно, что из услышанного и увиденного было правдой и ложью, но осторожность явно не была лишней.

— Сколько там им надо было нарубить, Кром? Три. А у нас целых шесть! — гном был явно доволен; с улыбкой он вынимал из первой вагонетки то один кусок камня, то другой. — Просто, стахановцы! Стахановцы, говорю сотник! Ладно, проехали… Я обещал удивить тебя, если будете хорошо работать. Так вот, я держу свое слово, — он подошел к Квину вплотную. — Выбери из своей бригады троих, кто выкладывался больше всех. Для них будет у меня подарок.

Сотник не долго думал.

— Хек, Бури, Тости, — взглядом он прошелся по напряженным лицам названных легионеров, затравленно глядевших на гнома. — …

А этот проклятый коротышка, видя такую реакцию, веселился еще больше.

— Чего мнемся? — скалил он свой зубы. — Недовольных моим гостеприимством не будет, обещаю… Еще добавки просить будете. Ха-ха-ха…

Как же в этот момент Квину хотелось съездить киркой прямо по этой наглой ржущей роже. И это чувство было настолько сильным, что он лишь с большим трудом взял себя в руки.

— Хек, — он с силой сжал плечо проходящего мимо Толстяка. — Ты там присмотри за всем, — тот лишь угрюмо хмыкнул в ответ. — …

Когда же массивные железные ворота с хрустом закрылись, Квин еще долго стоял возле нее. «Неужели я сам, послал своих людей на убой? Уж слишком этот ублюдок был доволен! Я видел, как превратил какого-то бедолагу в кусок льда».

— Что…? — буркнул Квин, оборачиваясь к оставшемуся легионеру. — …

Весь вечер и следующий день он ходил чернее тучи, то и дело срываясь на очередного неумеху, не так взмахнувшего киркой или не туда свалившего кусок руды. Глодавшее его чувство вины достигло своего апогея к концу рабочей смены, когда они притащили очередные шесть вагонеток к проклятым воротам, за которыми сутки назад исчезли их товарищи.

— Эй! Чертовы недомерки! — сорвавшись, заорал Квин с силой стуча по металлу ворот киркой. — Вот ваша проклятая руда! — снова и снова кирка с грохотом била по воротам, оставляя на них следы-вмятины. — Слышишь меня! Вот твоя руда!

И тут, словно услышав эти вопли и дикий стук, ворота дрогнули; с хрустом плохо смазанного механизма на них пошли створки ворот.

— Приготовьте кирки! — чуть ли не зарычал Квин на своих, стоявших возле первой вагонетки. — … Молчун, подними кирку? Молчун?!

Худой легионер, что все последние сутки им рассказывал о древних гномах и их ужасном повелителе — Ледяном Владыке, с ужасом глядел на скрипящие ворота. Из его рук выпала тяжелая кирка.

— Ему нужны наши души, командир, — тихо бормотал он, шаг за шагом отступая назад. — Братья, он выпьет наши души…, как воду. Это сам дьявол…

В этот момент створки резким рывком распахнулись, и замершие легионеры увидели… лежавшие на камне тела их товарищей.

— Я же говорил, говорил, — заикаясь, снова и снова повторял Молчун, тыча пальцем в носилки. — Владыка выпил их души…, — вдруг он резко поднял голову вверх, потов начал быстро ей вертеть по сторонам. — А если он здесь… среди нас…

С силой толкнув со своего пути Молчуна, бледный, как смерть Квин уже был рядом с телом Толстяка, тело которого оказалось, на удивление, теплым. К тому же, сотник неверяще потянул носом, от Хека, этого вонючки, страшно ненавидевшего мыться, ощутимо тянуло каким-то цветочным ароматом.

— Демоново отродье, его одежда…, — грубыми от кирки пальцами Квин осторожно коснулся верхней рубахи, которая прикрывала тело Толстяка; нежная, бархатистая ткань, напоминавшая девичью кожу, явно была хорасанским шелком, за локоть которого просили не меньше золото. — Да он же пьян! Парни, проверьте остальных! — с радостью воскликнул Квин. — Эти свиньи мертвецки пьяны! Значит, Владыка не обманул… Черт побери, хрен во всем этом разберешься, — выругался он, когда Толстяк вкусно зачмокал губами и громко испортил воздух. — Хватайте, этих ублюдков, и тащите их в лагерь. Быстро! Я должен знать, что с ними было.

Однако достучаться до них оказалось совсем не просто и бесчувственными телами они провалялись до самого звона гонга, обозначившего начало нового дня.

— Командир, Хек очухался, — Квин сразу же вскочил со своих нар, едва только услышал голос одного из легионеров. — Вон, воду дует как лошадь и байки странные травит. Это надо слышать…

Толстяк, действительно, сидел в углу их пещеры, окруженный почти всеми ветеранами, и что-то вещал с восторженным лицом, время от времени прикладываясь к кувшину с водой.

— … Чего выскалите зубы, черти? Я говорю вам, все было именно так! — Толстяк смачно сплюнул на камень пола. — Вон у Тости спросите. Хотя чего спрашивать, по его роже и так все понятно… Я не знаю где мы оказались. Эти коротышки что-то дали нам выпить сразу же в тоннеле и мы все отрубились.

Квин же, подходя ближе к компании, вдруг заметил нечто, что раньше прошло мимо его внимания. Он уставился на голову Хека, вечно лохматая и грязная шевелюра которого была аккуратно подстрижена. Совсем изменилась борода легионера, которая из неряшливой мочалки превратилась в небольшую бородку аристократа. «Что это все такое?».

— … Братцы, я такого даже в борделях Золотого города не видел. Стены, потолок из чистого золота! Вот такие, с локоть, пластины! — сначала почти шепотом, а потом все громче и громче говорил Хек, ловя жадные взгляды обступивших его со всех сторон легионеров. — Я не знаю что это и где… Боги, это не описать словами! — пошатываясь, встал он на ноги и начал жестикулировать. — Все сверкает, глаза слепит. Жратва! Чего только нет! — с остекленевшими глазами он яростно машет руками. — Братва, тушеные перепела! У-у-у! Такой аромат, слюни текут. Мясо с косточек само сползает. Жареный хряк! Целый! Жирок с него стекает!

Слушая Толстяка, Квин сглотнул тягучую слюну. Куски жаренного мяса прямо в живую встали перед его глазами. И, казалось, протяни лишь руку и возьми этот ароматный, истекающий жиром кусок мяса.

— А выпивка… Сколько там было выпивки! Это рай, братья! Я такого пива никогда не пил! — надувал щеки Толстяк от возбуждения. — Вино рекой. Каждый глоток, как сказка.

Со стороны нар поднялась одна фигуру и, шатаясь, тоже направилась к стоявшей кучке. Это был очнувшийся Бури с красными как у безумного кролика глазами.

— Толстяк, расскажи им про баб, — буркнул он и подняв здоровенный кувшин с водой, присосался к нему. — …

БАБЫ! Едва только прозвучало это слово, байки Толстяка про жратву и выпивку были мгновенно забыты. Легионеры, многие из которых уже несколько месяцев не видели ни одной женщины, чуть на стены пещеры не полезли.

— Ребята, там были такие девки, — заговорщическим тоном продолжил Хек, привалившись к стене. — Сиськи — во! Ляжки — во! — если честно, то из округляющих замахов руками у Хека вырисовывались женские прелести просто чудовищно размера. — Я говорю вам, они были именно такие! Трактирная Марта из нашего гарнизона глядя на них просто лила бы горючие слезы!

Еще через некоторое время, когда легионеры перешли к обсуждению подробностей «райских» суток, Квин отошел от них. Главное, Толстяк уже рассказал и дальше пошла лишь обычная болтовня, в которой толку для сотника было ни на грош…

«Вот, значит, о каком подарке говорил Владыка». Размышлял Квин, вновь усевшись на свои нары. «Он кормил и поил их от пуза. Привел девок. Толстяк еще говорил о каких-то золотых стенах и поле. А их одежда? Это же настоящий шелк! Да, его не каждый сотник мог позволить… Чего добивается этот коротышка? И что он готовит еще?».

В этот момент Хек вдруг вскакивает с места.

— А это?! Вы видели это?! — ревет он, вытаскивая из складок своей рубахи какой-то сверток. — Вот! Кинжал из настоящего гномьего железа! Глава клана одарил таким каждого из нас! — Квин повернул голову и тут же словно прирос глазами к сверкающему черному блеску клинка, которым Толстяк тыкал вверх. — Вот! И он сказал, что точно такой же получит каждый стахановец. Ну тот, кто будет лучше всех трудиться.

… Надо ли говорить, что в этот и последующий дни нормы в три вагонетки руды легионеры Квина не просто перевыполняли, а многократно перевыполняли. В один день, полумертвые от усталости, они вообще приволокли к воротам десять вагонеток, доверху груженных красной рудой.

14

Отступление 29

Широченский лес. К югу от столицы. Лагерь ольстерской тяжелой кавалерии короля Лекона

В такое время редко что бродил по Широченскому лесу, известному своими глубокими оврагами, непроходимыми буреломами. Дикое зверье даже сюда особо не заглядывало: далеко, да и поживиться особо нечем.

Однако, если же кто бы решился в ночное время углубиться в дремучую чащу, то немало бы удивился увиденному. Там в самой глубине, далеко от торгового тракта и лесных тропок, он сразу бы почувствовал дым костра, запах готовящейся похлебки и лошадей. Подойдя же еще ближе, меж стоявших стеной деревьев странник заметил бы и множество огоньков от костров, вокруг которых стояли заваленные снегом шалаши.

… А путник все же был. Вот он, чуть высунувшись из-за ствола мощного дуба, с любопытством вглядывался в лежавший далеко в глубине оврага лагерь.

— Далеко же они забрались, — пробормотал мужчина, поправляя глубокий капюшон теплого плаща. — Так просто и не найдешь… Шалаши, засека, а это, кажется, патруль… Чувствуется твердая рука дяди.

Это был король Роланд собственной персоной. Живой и здоровый, правда злой, как тысяча чертей.

— Черти, обстроились тут, словно вечно прятаться собрались, — шептал Роланд, пробираясь на снегоступах по глубокому снегу. — Так все рыцари от нас и разбегутся, если уже не разбежались. Не прятаться надо, как крысы по норам, а сражаться… Ничего, ничего, потеряно еще не все. А как только сдохнет эта тварь, мы сможем побороться на равных.

С бормотания, всеми похороненный король, подбирался к лагерю все ближе и ближе. «Главное, не медлить. У нас уже не остается больше времени. Весной, Сульде двинется на юг и тогда падут последние верные короне крепости. Это будет конец!». Его снегоступы с мягким хрустом впечатывались в снег, оставляя после себя диковинные следы. «Значит, надо спешить. Сегодня же нужно будет послать верного человека в столицу. Надо во чтобы то ни было добраться до кузена. От того, как он себя поведет, зависит слишком многое… А если он предатель? Корона слишком притягательна и не каждый справиться с таким соблазном. Нет! Он не такой!».

В этот момент Роланд осторожно протискивался в узкий проход, образовавшийся между десятки сваленных друг на друга деревьев. Широкие снегоступы пролазили с трудом и все время норовили зацепиться за торчавшие над снегом корни выкорчеванных деревьев.

— Проклятье… А-а! — тут сверху на него свалился кто-то тяжелый и сильный и буквально впечатал его в снег. — …

— Вяжи его братцы! Падлюка! — по ребрам короля тут же прилетел хороший смачный удар сапогом. — Еще лазутчика взяли. Люк, давай мухой к господину. Доложи, что лазутчика взяли. Вынюхивал тут… А вы, что встали как вкопанные? Проверьте, вдруг с ним еще кто есть?!

Не успевшего опомниться Роланда уже поволокли в сторону лагеря, время от времени награждая тумаками и оскорблениями.

— Что, шаморская подстилка, подзаработать решил? Ха-ха-ха, — слышалось откуда-то сверху. — Ну, так считай петлю ту уже заработал. Его Величество полной мерой отмерит тебе.

Наконец, его бросили лицом вниз в снег. Крепко связанный Роланд не мог пошевелить ни рукой ни ногой. Ему оставалось только ждать, когда его узнают и все вернется на круги своя… И странно, что у него даже мысли не возникало о том, что он, Роланд, может уже оказаться совершенно лишним.

— Ваша светлость, лазутчика взяли на северной границе, — кому-то начал докладывать его конвоир. — Вот его вещи: гномий кинжал, припасы, какая-то бумага.

— Поднимите этого ублюдка, — Роланд сразу же узнал говорившего; это был Крэгвул, его дядя и канцлер королевства. — А теперь идите все прочь! — раздавшийся хруст снега говорил, что стража отошла подальше. — А-а, Роланд, — и что-то тон его был отнюдь не радостным, а скорее наоборот. — Все-таки ты жив. Не смогли они тебя убить… Догадывался я, что ты им не по зубам.

Выплюнувший снег из рта, Роланд не сразу заметил эту перемену в дяде. Он все еще совершенно искренне считал, что со времен его пропажи ничего не изменилось.

— Дядя, прикажи меня развязать. И пусть подадут горячего вина. Пить хочу. Спасу нет, — однако, тот и не думал его развязывать. — Дядя, ты что меня не слышишь? Развяжи меня!

Крэгвул же медленно подошел к нему, с грусть вглядываясь в глаза мужчины.

— Лучше бы ты умер, Роланд. Тогда всем было бы хорошо, — медленно заговорил старик, качая головой. — Кажется все устаканилось. Я нашел подход к Хромому лису. Еще немного и твой сын бы вернул трон династии ольстерских королей. А тут пришел ты… и все планы псу под хвост… Тебе придется уйти туда же, откуда ты и пришел.

С печалью канцлер вытащил длинный клинок и начал медленно им водить перед расширившимися глазами мужчины.

— Погоди, чертов старикан! — Роланд облизнул в момент пересохшие губы. — У меня есть план, как вернуть трон и не остаться без головы и штанов… В замке у меня есть верный человек и он кое-что шепнет Фалену, а тот проболтается шаморцам. Дядя, я опять помашу перед ними золотой морковкой, королевской сокровищницей. Один раз уже получилось, получиться и второй! Владыка гномьего клана мне обещал помощь магии, дядя. Мы наймем арбалетчиков, пикинеров. Понимаешь?! Мы уничтожим их всех!

На какое-то мгновение сомнение промелькнуло у Крэгвула в глазах и тут исчезло. Роланда слишком долго не было, а он, к сожалению, уже договорился с Сульдэ…

Но в этот момент канцлер вдруг захрипел и стал оседать на снег. А за его спиной с окровавленным ножом стоял Лекон, который тут же, с плачем, бросился отцу на грудь.

Отступление 30

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора

Здесь в горах, возвышавшихся на землями топоров, зима была еще в самом разгаре и совсем не собиралась уступать место весне. Огромное озеро, что спряталось в глубоком ущелье, было еще покрыто довольно толстым льдом. На берегах лежал пусть и рыхлый, но мощный пласт серовато-белого снега.

— Отличное место, — пробормотал Колин, оглядывая раскинувшиеся просторы озера. — И главное, чертовский тайное. Ха-ха-ха. К нам сюда хрен пролезешь. Со всех сторон горы. Перевалы еще забиты снегом и туда решить сунуться лишь безумец. Бр-р-р, — скривился он, вспоминая коварство позднего зимнего снега в горах, когда внешне твердая поверхность в мгновение ока могла превращаться в губительную холодную трясину. — Так, что здесь самое место, — он обернулся к выходу из пещеры, из которой только что появился и закричал туда. — Эй! Кром?! Все в порядке! Начинайте!

Из глубины и темноты подземелий почти сразу же начали раздаваться пыхтящие голоса и странный шаркающий звук, словно по каменному тоннелю полз кто-то тяжелый и большой.

Глава же спрыгнул на снег и пошел выбирать место для… проверки изделия, которое, как он надеялся, даст ему серьезное преимущество над всеми окрестными правителями. Он ходил вдоль берега и время от времени с силой топал по снегу, выбирая место по-тверже. «Хорошо бы на скале ее поставить. Надежнее все-таки». Наконец, после довольно продолжительного шатания по берегу одно место ему приглянулось. Это была часть берега, почти идеально ровная. А под снегом здесь была видимо каменная плита, отдававшая при топанье глухим звуком.

— Здесь и поставим, — Колин ногой прочертил большой прямоугольник, прикидывая размеры изделия. — Так… надо бы ее и назвать как-то. Все-таки прототип, первый ребенок… Дракон, у нас уже был. Нужно что-то заковыристое и грозное, чтобы народ проняло. Может гром?! Он ведь будет громыхать. Вроде бы ничего… Но, лучше Огненный Гром! О, показались вроде.

Действительно, из пещеры показались два брата, тянувшие что-то на толстенных канатах. Тяжело переставляя ноги, они ритмично рывками дергали канат.

— Идет, идет… Мастер, идет, — заорали они, завидев Колина. — Тяжелый получился, зараза.

Наконец, наружу вылезла массивная черная труба с здоровенным утолщением с одного конца. Со стороны эта штуковина напоминала железное бревно, если бы не широкое круглое отверстие спереди.

— Сюда ее тащите, — крикнул Колин, махая рукой. — Здесь пушку поставим.

Это было первое более или менее надежное орудие, которое вышло из мастерской топоров за долгий месяц трудов. Каких только железных уродцев они не получали на выходе. Да, в них было страшно даже порох закидывать. Те первые ублюдучные пушки, скорее напоминавшие огромные колоды, они и не пытались испытывать. Их все равно бы разорвало. «Ну вот какой красавец! Вот что значит тренировка, мать ее! Если бы не наши стахановцы с их перевыполнением плана у нас материала бы точно не хватило… А так, руды хоть завались. Пробуй себе и пробуй, пока не выйдет что-то путное».

Следом за монстрообразной почти трех метровой пушкой из пещеры гномы выкатили и ее лафет, сделанный из толстенного ствола дуба. Это была здоровенная дура, в которой посередине было выдолблено углубление под орудие и его упоры.

— Все, ставим, — в пятером, они осторожно поставили орудие на лафет и парой ударов молота закрепили его железными скобами. — Кром, дробь захватили?

Улыбавшийся в пару рядом желтоватых зубов гном, поднял со снега деревянное ведро, полное каменных осколков. «Да-а, такой дробью можно скалы дробить. Нужно будет позаботиться о чем-нибудь более ровном что-ли. Может шарики какие склепать, чтобы дальше летели?».

— Так, а теперь отойдите подальше. Я пока покормлю нашего огненного друга, — честно говоря, у него это вырвалось случайно, от задумчивости; однако, гномы все восприняли очень серьезно и с перешептыванием пошли к широкому скальному пальцу, прятаться. — Покормлю…

По хорошему, это было первое полноценное испытание такого оружия. Те жалкие поделки, что выходили до этого, даже близки не доходили до данного этапа. Поэтому Колин с большой опаской поглядывал на увесистые холщовые мешочки с порохом, куда он засыпал огненную смесь для удобства.

В принципе, все манипуляции по заряжанию, парень более или менее представлял. Спасибо, книгам и фильмам про пиратов, где такого рода вопли, как «пробанить ствол!», «заложить удвоенную порцию пороха!», «бомбу!» в свое время набили ему самую настоящую оскомину.

— Вроде вот так, — он горстями накидал каменных осколков в орудие, после мешочка с порохом, и трамбанул все это палкой. — Теперь подожжем фитиль и рвать когти, — длинный фитиль занялся сразу, зашипев и пустив в небо густой белый дымок. — Все! Бл-я-я-я-ть.

С воплем парень ломанулся в сторону остальных, который, завидев орущего и бегущего главу клана, побежали уже от него. Колин уже добежал до камня, как за его спиной раздался сильный гром. Это был оглушающий грохот, с силой толкнувший его в спину и кинувший прямо в сугроб! От такого пинка он как брошенный гвоздь прямо головой вперед воткнулся в снег…

— Мастер…, мастер…, — очнулся Колин от чьего-то жалобного бормотания и своих собственных стонов, когда его за ноги вытягивали из сугроба. — Мастер… Живой! Живо!

Первой что парень спросил, когда окончательно пришел в себя, было:

— Пушка? В порядке! — в ответ на него смотрели испуганные глаза жмущихся друг к другу гномов. — Поднимите меня! — его быстро приподняли со снега и поставили на подгибающие ноги. — Ого-го!

Орудие стояло вверх тормашками, опрокинув свой лафет и воткнувшись глубоко в снег. Дерево же, которое росло в сотне шагов от места выстрела и выбранное ими в качестве мишени, выглядело настоящими деревянными лохмотьями. Парень даже тряхнул головой, думая что ему это мерещится. Вековой дуб, неизвестно как выросший на берегу горного озера, просто изрешетило, а на его верхушке, действительно, развевалось деревянное мочало — остатки толстого ствола.

— Так…, — наморщил лоб Колин. — Огненный Гром оказался очень силен и гневен. Лафет же дерьмо, нужно клепать его из железа. Тяжело, конечно, но что делать…, — с кряхтением от боли в отбитой спине, он побрел к орудию. — Значит, все-таки революцию, как предлагал Роланд, делать придется. С батареей таких аргументов, мы снесем любого поля боя. Конечно, придется попотеть…

Королевство Ольстер Около трехсот лиг к югу от Гордума Столица. Дворцовый комплекс.

Королевские покои были в самой дальней части дворца, отделенные от остального здания длинным коридором. В самом его начале, в середине и у самих покоев, днями и ночами стоял караул из двух легионеров, грозно посматривавших на каждого, кто желал пройти в другую часть дворца.

В самой же спальне королевских покоев, на огромной кровати беспокойно ворочалась фигура. Кутавшаяся в белоснежное покрывало, с вышитыми на ней золотистыми королевскими символами, она то дергала руками, то ногами. Издавала стоны и невнятные бормотания.

На бледном лице ворочавшего мужчины выступали крупные капли пота.

— А-а-а, — еле-еле шевелились его искусанные в кровь губы, испускавшие тихие стоны. — А-а-а-а… Не надо, хватит… А-а-а-а.

В воздухе покоев стоял тяжелый запах пота, мочи и еле-еле угадывался еще какой-то оттенок чего-то странного, едва напоминающее мягкий цветочный запах. Этот запах был едва уловим и вряд ли бы кто-то из королевской дворни, не показывавшей нос дальше каменных стен дворца, догадался бы, так пахнет лишь сок осеннего коцветника, называемого еще дурман-травой. Но разве кто-то еще знает об этом редком цветке, соком которого каждый вечер погружали нового короля в долгий дурманящий сон?

В какой-то момент, когда жалобные стоны стали сильнее и стали проникать за двери, внутрь покоев заглянул один из легионеров, сразу же скрививший гримасу на лице.

— Оттуда несет, как из помойки, Гурон, — с презрением проговорил он, поворачиваясь к напарнику — невысокому крепышу. — Этот королик как животное и гадит под себя… Может позовем кого, а? Комтур же сказал, что у него должно быть чисто.

Второй что-то неопределенно промычал в ответ. Он вчера знатно посидел в местной таверне и сейчас ему вообще было лень даже рот открывать.

— Скотина, опять мне отдуваться придется. Придется идти и искать какого-нибудь бездельника из местных, — он двинул локтем в бок напарника. — Сиди здесь, я сейчас…

Слугу из дворни легионер нашел довольно быстро. Этот белобрысый лохматый парнишка словно нарочно терся перед его глазами, за что и был схвачен за ухо.

— Топай за мной! — он дернул парнишку за ухо и уже хотел было отвесить ему пинка, но вдруг передумал. — Быстрее, а то ваша королевская задница захлебнется в собственном дерьме.

На месте, возле покоев, легионер открыл дверь и с силой толкнул парнишку внутрь. Следом тут же ее прикрыв, ибо от тянувшихся оттуда ароматов он с трудом сдерживал рвоту.

— Вычисти все там! Понял? — проорал он в сторону двери. — Иначе, заставлю все вылизывать языком.

А предоставленный самому себе парнишка в королевских покоях повел себя крайне странно. Вместо того, чтобы тут же взяться за уборку, он вытащил из-за пазухи крошечный стеклянный пузырек и быстро поднес его к носу мечущегося короля.

— А-а-а-а, — тот вновь застонал, начиная мотать головой из стороны в сторону. — Хватит… Что это такое? — едкий аромат из пузырька, наконец, достиг его ноздрей и мгновенно прочистил мозги. — О, черт! Гадость!

Фален, новоиспеченный король открыл осоловевшие глаза и непонимающе посмотрел на дернувшегося парнишку, который тут же спрятал пузырек снова за пазуху.

— Ваше Величество, Ваше Величество, вы понимаете меня? — взгляд короля медленно принимал осознанное выражение. — Ваше Величество?! Вас травят. Вон в том кувшине настойка дурман-травы, от которой вы почти ничего не помните и постоянно спите. Вы слышите меня? Не пейте, иначе в один момент просто не проснетесь.

Король медленно перенес взгляд на тот кувшин, а потом обратно, на парня. Фален явно требовал подробного рассказа.

— Вам привет от вашего кузена, — парень быстро закатал рукав на правой руке, демонстрируя выжженную фигуру королевского герба. — Я королевский гвардеец и вызвался добровольцем, чтобы пробраться во дворец и доставить вам послание от вашего брата, — через несколько секунд рукав снова занял свое место и гвардеец превратился в одного из дворни. — Я здесь почти неделю, но мне никак не удавалось пробраться к вам. Шаморцы здесь все перекрыли. К вам пускают лишь своих проверенный.

— Мой брать жив, — с облегчением прошептал Фален. — Хорошо… Я не придавал его… Он должен знать это… Я лишь играл ту роль, о которой он сам просил меня…

Когда же силы его иссякли, уже заговорил посланник.

— Вы должны вести себя, как и раньше. Много дремать, не узнавать своих знакомых и быстро уставать… Но главное, нужно сделать как написано в послании, — откуда-то из обуви гвардеец выудил свернутый кусочек бумаги, прокапанный сургучом и припечатанный королевским вензелем. — Сейчас… Вот!

Фален медленно водил глазами по небольшой бумаге, содержащей послание от Роланда. «Приветствую тебя, брат. Времени почти нет. За тобой постоянно следят. Постарайся вроде бы случайно оговориться, что королевская казна может находиться на юге, в подвалах замка Шариот. И главное, они должны узнать, что я жив. Уверен, Хромой Лис захочет все решить одним ударом и не упустит этот шанс… Прошу тебя, пусть это выглядит естественно. Сделай все именно так, иначе Ольстер обречен. И, я обязательно, приду за тобой! Твой брат, Роланд».

— Шаги! Кто-то идет! — парнишка вдруг рванул послание из рук Фалена и отправил его в рот. — Закройте глаза! — прошамкал он. — …

В этот момент дверь в королевские покои вдруг распахнулись от мощного удара и внутрь почти влетел один из легионеров, за которым шел его командир. Тот, высокий комтур с глубоким шрамов через все лицо, быстро оглядел спальню.

— Что это за рожа? Тебе же было сказано, баран, никого из местных к нему не пускать! — и тут же залепил легионеру сильную оплеуху, разбив ему бровь массивной печаткой. — Говорили же, пускать только своих! Уроды! Сгною на плацу! А ты, демонова отрыжка, что уставился? — комтур с яростью уставился на парня, который медленно пятился к стене. — Что ты тут делал? Отвечай? Ничего, огонь и железо развяжут тебе язык. Ха-ха-ха, развяжут! Тащи его…

Едва легионер схватил за шкирку упирающего парнишку и потащил его наружу, как комтур с презрением пробормотал:

— А этому засранцу надо еще подлить воды в кувшин. С травки-то жажда должна мучить…

Фален же все это время с трудом сдерживался, чтобы не открыть глаза и не посмотреть на усмехающегося врага. «Не соврал, значит… Плохо. Это очень плохо… Проклятье, как же башка-то болит. Раскалывается, аж выть хочется…». От тяжелой, стреляющей боли он еле слышно застонал. «Что вообще вчера было? Вчера… Черт, не помню! Ничего не помню. Совсем ничего не помню… Значит, поят меня, сволочи, каким-то дерьмом. Что же теперь делать? Что уж там парнишка говорил… Проклятье, все плывет. Что-то там про южный замок, про королевскую сокровищницу… Еще что-то? Стоп! Роланд жив! Брат выжил! Милостивые Боги! Король жив! Значит, еще не все потеряно…».

Осторожно открыв глаза, он убедился, что в спальне уже никого не было. Поучается, тот шаморец уже ушел.

— Что за вонь? — Фален скривился, глубоко вдохнув носом воздух. — Что это такое? Это же от меня…, — он с гадливостью оглядел желтоватое пятно на пуховой перине, какие-то засохшие кусочки мяса и хлеба. — Настоящая свинья.

Тут его взгляд упал на кувшин, стоявший буквально в локте от него. И он сразу же почувствовал, что ему жутко хочется пить. На секунду ему даже показалось, что его горло превратилось во что-то шершавое.

— Нет, нельзя, — он сам же одернул себя, когда попытался дотянуться до кувшина. — Нельзя пить. А ведь, так и сдохнуть можно… Где-то ведь должна быть вода. Свежая, холодная, — в горле встал твердый ком, который было не сглотнуть. — Должна быть.

Ему понадобилось не так много времени, чтобы понять — другой воды здесь нет. В опочивальне была лишь та вода, которая, по словам посланника, была отравлена дурман-травой. Тогда, чтобы хоть немного отвлечься от жажды, Фален начал обдумывать план кузена.

«А, план-то хорошо! Я всегда знал, что у Роланда война в крови. Мне ведь никто не верил. Говорили, что король Ольстера это скряга и торгаш. Смеялись над королем, шептались по углам… А ведь это может получиться. Если я смогу сделать то, что хочет Роланд, тогда шаморцам придется разделить свои силы. А у Роланда появиться шанс на победу».

Словом, новоиспеченный король решился. Он, конечно, понимал, что рискует не просто своим нынешним местом, а своей собственной жизнью. Ведь когда Сульдэ поймет, что его обманули, то его, Фалена, бумажного короля, просто насадят на мечи. Но разве он мог поступить иначе? Он, росший долгие годы в королевской семье вместе с Роландом, еще в далеком детстве принес своему брату и Ольстеру клятву верности. И сейчас, когда пришло время выполнить эту клятву, разве мог он поступить иначе? «А Роланд ведь все это предугадал… Не с проста ведь, он еще десять лет назад попросил меня для всех остальных сыграть эдакого повесу, прожигателя жизни, словом полную противоположность Роланду. И я играл эту дикую роль тяжелые десять лет! Я жил словно шальной… И, кажется, в какой-то момент уже и сам поверил в то, что я не такой, как Роланд… А теперь пришло время доказать свою клятву!».

Наверное, он еще долго так мысленно бы разговаривал сам с собой, но где-то в коридоре послышались чьи-то шаркающие шаги. Через мгновение зашевелилась стража у ворот опочивальни, а Фален, чертыхаясь, уже летел в постель. «Это точно кто-то из них! Чуть не попался! Теперь, лишь бы ничего не заметили». В кровати он резко, одним движением, натянул на себя тяжелое одеяло. Правда, тяжелый, прелый запах мочи и пота вновь ударил ему по ноздрям, отчего его чуть не вырвало. Скривившись, король закрыл глаза и попытался успокоить дыхание.

— Что ты топаешь, как лошадь?! — чей-то негромкий голос прошелестел от двери. — Тише, тише!

— Какая разница?! Он все равно, бревно бревном, — кто-то другой виновато отвечал. — Давай, лучше тут приберемся. Проклятье, он что опять обмочился? Точно! Хорошо, не как в прошлый раз… Тише ты! Он зашевелился и, кажется, что-то бормочет… Странно. Может надо отвара обновить?

Первый, как-то подозрительно стих, а Фален почувствовал, как кто-то осторожно присел на кровать. «Подслушивает, тварь! Кругом, одни предатели! Ладно, похоже, это самый лучший момент, чтобы действовать… Черт, хотя я лучше бы удавил их всех». Он испустил чуть слышный стон умирающего и несколько раз лягнул ногой воздух. Тут же притих и второй слуга. Тогда Фален застонал еще громче и, вдобавок, испортил воздух.

— А-а-а… Брат, брат! — он то понижал голос до едва слышного шепота, то делал его громче. — Стой, не делай этого, — его нога снова пнула одеяло и, словно случайно, задела что-то плотное и тяжелое; Фален мстительно ухмыльнулся при этом. — Золото! Сколько же здесь золота… Горы золота.

Вот, честно говоря, ему совершенно не пришлось притворяться. Однажды, когда все это только начиналось, Роланд провел его в королевскую сокровищницу и показал накопленные им и его отцом ценности. Это были, действительно, горы, золото и серебро которых тускло блестело в свете факелов. Прямо под ногами, у стен, в небольших бочонках, сундуках лежали монеты и самородки, стоимость которых было сложно даже вообразить… Поэтому, бормоча все это он ярко представлял то, что видел.

— Полные сундуки монет, брат… Это же все надо спрятать. Надо срочно спрятать! — установившуюся в этот момент в опочивальне тишину можно было смело резать ножом, настолько тяжелой и вязкой она была. — Враг уже близко! Ты понимаешь, враг совсем рядом… Столицу скоро возьмут в осаду…

Тут он замолчал, давая себе передышку. Ему настолько хотелось пить, что слова приходилось практически выталкивать из своего горла. В этот момент даже то дурманящее поило, представлялось ему напитком Богов.

— Брат… Слушай меня, брат…, — он собрался с силами; оставалось еще немного. — Скачи на юг… в наш родовой замок. Туда враг не доберется… А подвалы… Помнишь подвалы, в которых в детстве мы прятались от стражи? Ха-ха…, — Фален уже хрипел, то и дело прерываясь на скрипучий мерзкий кашель. — Ха-ха, в этих подземельях можно спрятать все что угодно… Скачи, брат, скачи… Ты должен освободить… Ольстер… Навсегда…

«Все! Больше не могу! Если я сейчас не выпью, то, точно, сдохну!». И его вновь пробил жесткий кашель, выбивавший из него последние силы.

— Брось, этот горшок, — даже сквозь кашель, Фален услышал, как что-то упало и разбилось. — К демонам его! Ты слышал, что он сказал? Бредил?! Ты, что баран?

— Ась? — другой слуга то ли, правда, ничего не понимал, то ли притворялся, надеясь первым принести шаморцам эту весть. — Да, бредит он. Ты посмотри на это тело. Он же упился до самых бровей и наговорит такого, что только держись… Про короля вона сказал… Все же знают, что король Роланд погиб в том сражении…

— Но тело же так и не нашли, — кровать скрипнула; значит, второй слез с нее. — Я все равно расскаж…

И вдруг, что-то глухо стукнулось, потом шмякнулось. Фален с трудом боролся с диким искушением, открыть хотя бы один глаз. Дальше кто-то приглушенно застонал и выругался, потом несколько раз хлопнула дверь опочивальни и послышался топот удалявшихся по коридору слуг.

— Наконец-то, — тяжело выдохнул Фален и сел. — Чуть не сдох. Как же я пить хочу. Просто, ужас какой-то…

Взгляд его несколько раз прошелся по комнате, но снова и снова упорно останавливался на том самом кувшине, стоявшем почти у самой кровати. Кувшин, как змей-искуситель, притягивал к себе взгляд, всем своим видом обещая невообразимое блаженство. Фален с трудом сглотнул вставшей в горле ком.

— А мне ведь, все равно придется пить это дерьмо, — прошептал он. — …

До него, вдруг, только что дошло, что шаморцы, услышав о королевском золоте и о самом ожившем короле обязательно придут к нему. Они, наверняка, захотят все узнать у него самого. И сможет ли он тогда сохранить тайну?

— Надо выпить все, что там есть, — он схватил полный кувшин и подтянул его к себе. — Сейчас забытье для меня настоящее спасенье… Правда, а проснусь ли я потом когда-нибудь…, — он со смесью ненависти и отчаяния посмотрел на плескавшуюся в широком горлышке кувшина воду и поднес его к губам. — К черту! Ольстер навсегда!

Прохладный напиток хлынул в горло, неся иссушенному жаждой телу избавление, а голове — долгое и тяжелое забвение. И в эти мгновения, роняя кувшин с чуть горьковатым содержимым на пол Фален даже не подозревал, какую сильную волну он поднял своим бормотанием и к каким событиям они привели в дальнейшем.

… Те двое слуг, стали невольными свидетелями и участниками спектакля, еще только неслись по коридору, пихаясь локтями и стараясь один другого задержать. Их потуги и красные пыхтящие рожи всех на пути пугали своим видом, заставлял вообразить невесть что.

В конце концов их забег окончился громким падением в небольшом зале, где с удобством и комфортом расположился отвечающий за охрану королевского пленника сотник-шаморец. Надо было видеть, как при этом шуме взлетел вверх с одной из дворцовых девок, с которой только что забавлялся. Со спущенными штанами и мечом в руке он сначала с удивлением, а потом и со злобой вызверлся на валявшихся перед его ногами слуг. А девка, не понимая, что к чему, в испуге забилась в угол зала и там что-то тихо верещала.

— Ах, ты кусок лошадиного помета! — не думая долго, сотник со всей дури пнул ближайшего служку — конопатого мужичка. — Удавлю обоих! — мечом, плашмя заряди второму, с женским тонким визгом распластавшемуся на полу. — Урвик, шакалья погань, где ты? Раздавлю! — новый удар ногой вновь достался первому слуге, который лишь жалобно вскрикивал, даже не думая закрываться. — Урвик, где тебя носит?! Что это за черти?! Убрать это дерьмо с глаз моих и высечь!

И вбежавший легионер, что был денщиком сотник, не говоря ни слова, схватил обоих слуг за волосы и поволок по каменному полу к выходу. Те же, видя что сейчас с них начнут лоскутами снимать кожу, задергались и заорали, как резанные.

— Господин, господин! — кричали они, стараясь перекричать друг друга. — Господин, ваша милость! Я слышал про золото! Нет, это я слышал! Ваша милость, его величество знает про казну! А-а-а-а-а! — чуть глуховатый легионер, не обращая на вопли слуг, продолжал уверенно тащить их к выходу. — Казна, господин! Королевское золото, ваша милость! — словно попугаи ревели слуги. — Он говорил про Роланда! Господин…

И когда их тушки начали скрываться в проходе, до подтягивавшего штаны сотника вдруг дошел смысл их воплей. Какие штаны?! Какие завязки?! Шаморец уже сам заревел на весь дворец:

— Урвик! Стоять! Назад! — он кинул на пол меч и, чертыхаясь, подтянул наконец штаны. — Урвик! Тащи эту слизь обратно!

Через несколько мгновений оба слуги вновь влетели в зал, только уже от пинков Урвика.

— На колени, гниды, — испуганно кланяясь, слуги встали на колени. — Кто там что говорил? Ты? — сотник резко нагнулся и схватил за ворот ливреи конопатого мужичка, смотревшего на него как кролик на удава. — Что ты там заикался про золото? Ну?

Тот дернулся в его руках, аж ткань треснула.

— Я, ваша милость! Я говорил! — захлебываясь от страха, быстро — быстро заговорил он. — Седни убирались в опочивальни, а Его Величество занедюжил. Ворочался, сильно вспотемши был. Бормотал что-то. А я чищу покрывало-то, — зверское выражение лица сотника явно поторапливало слугу, отчего он зачастил еще сильнее. — И слышу тут такое, что испужался сильно… Золото, золото, говорит Его Величество. Мол, королевскую казну, спрятать нужно…

Хватка шаморца уже ослабла и он медленно опустил ворот ливреи, позволяя слуге вздохнуть нормально.

— Говорит он, что золото-то надо припрятать в замке. Помнишь говорит, как в детстве в замковом подвале лазили, прятались от слуг…, — а второй слуга тем временем, утвердительно кивал после каждого слова первого. — А потом что-то бормотать, шептать начал. Ничего не понятно стало. Я же, что… Понимаю, что в беспамятстве он и врать-то не будет…

Когда же говорливость слуги завершилась, то подключился его товарищ — невысокий пухлый колобок с маленькими ручками.

— Я тоже знаю, ваша милость, я тоже знаю! — на коленях пополз он к сотнику, словно побитая собачонка. — Еще про короля было сказано! Вот! Про короля Роланда, что мол он жив-живехонек и в том замке сидит да казну свою бережет».

Вот тут-то глаза сотника округлились еще больше. Узнать в один момент сразу две новости, это надо постараться! Да, еще какие это новости оказались?! Королевская казна нашлась! Сокровищница со всем золотом и серебром, накопленным Роландов за все эти дождливые годы! Роланд, в добавок, жив! Настоящий король Ольстера жив! Это же просто поразительные новости! Все это читалось на его лице, как в открытой книге.

Сотник вдруг бросается к двери и уже на выходе кричит Урвику:

— Этих не трогай! Я к командующему.

Отступление 31

Южные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Сломанной Секиры

Четвертый гонг бронзового колокола, отмечающего вечернюю часть суток древнего города, прозвучал уже давно. Опустели узкие штреки, покинутые усталыми рудокопами. Медленно остывали огромные горны, в которых последние дни без устали ковалось обоюдоострые секиры, массивные панцири и прямоугольные щиты.

Однако, оказалось… не все покинули полутемные подземные переходы, мрак в которых едва разгонялся чадящими лампами. Кто-то все же тихонько, серой мышкой, крался от поворота к повороту, то и дело останавливаясь и с тревогой вслушиваясь в темноту. Это была невысокая, закутанная в темный плащ, гнома.

— Тир, — негромко позвала она, добравшись до условленного со своим возлюбленным места. — Тир, это я, Кора.

Ее едва слышный голос уносился в даль коридора тягучим эхом, отчего она всякий раз вздрагивала и еще сильнее куталась в плащ.

— Тир, где ты? — она сделал несколько шагов в сторону — туда, куда свет светильника едва доставал. — Ты меня слышишь? — голос ее снова и снова безответно убегал в темноту, заставляя ее еще больше нервничать. — Тир?

В этот момент со сторону рудных штреков, откуда еще несколько часов назад раздавались удары кирок и лязганье вагонеток, послышались легкие шаги. Через мгновение в темноте стала вырисовываться крупная фигура в плотном кузнечном фартуке.

— Кора, Кора, я здесь, — последний десяток шагов юноша уже бежал, пока, наконец, не заключил девушку в объятия. — Кора, как же я соскучился…

— Почему ты так долго? — гнома с тревогой вглядывалась в глаза юноши. — Я уже думала, что ты не придешь… Знаешь, как мне здесь было страшно одной.

Тот улыбнулся и нежно провел рукой по ее густым волосам.

— Моя маленькая… Извини, но меня задержал твой отец. Ты же знаешь, что Кровавый забрал почти всех из нашего клана. Из мастеров осталось лишь несколько гномов, а остальные, как и я подмастерье… Хотя, знаешь, — снова улыбнулся он. — Твой отец похвалил меня и сказал, что, если так пойдет, то скоро я тоже стану мастером. Ты понимаешь, моя маленькая, — юноша схватил ее ладошки и крепко прижал к своей груди. — Тогда я смогу попросить твоей руки. И тогда мы будем вместе…

Но девушка, вдруг, вырвала свои руки и, обняв, прильнула к его груди. А через мгновение опешивший юноша услышал, как она зарыдала.

— Тир, слушай…, — через всхлипывания шептала гнома. — Мой хороший, отец меня выдает замуж… Ты слышишь?! Сегодня приходил мастер войны Гаринг и сватал меня за своего сына Ская.

Омертвевший лицом Тир застыл на месте, с трудом понимая, о чем говорит его возлюбленная.

— Ты слышишь?! Тир?! Скажи хоть что-нибудь?! — заплаканная гнома шептала ему в лицо. — Мы больше не сможем видеться никогда… Тир?! Тир, Тир…

Однако, юноша начал целовать ее. Он как сумасшедший покрывал горячими поцелуями ее лицо.

— Маленькая моя, милая моя, — шептал он, с трудом отрываясь от нее. — Мы убежим. Слышишь? Мы убежим из этого проклятого места… Ты спрашиваешь куда? Есть одно место, Кора. Я много о нем слышал. Это клан Черного топора, — услышав это имя, девушка испуганно вскрикнула. — Кора, не бойся. Это все хранители. Эти разжиревшие лжецы распространяют о клане всякие бредни! Не верь им, Кора! Топоры принимает всех, кто к ним приходит с миром! Они никого не делят на мастеров и не мастеров! У них все равны… Понимаешь?! — девушка с неверием смотрела на него. — А еще говорят, что глава клана владеет древней магией. Рассказывают, что он может вызвать самого Ледяного Владыку…

Отступление 32

Северные предгорья Турианского горного массива. Земля клана Черного топора

Первая повозка с высоким в три, а то и четыре гномьих роста, фургоном снова встала, как вкопанная. Уже четвертый или пятый раз за последние сутки тайный караван клана был вынужден останавливаться. Тянувшая повозку четверка невысоких лохматых лошадей с яростным фырканьем топталась на старом тракте. Крупный гнедой, запряженный в первой паре, в добавок еще громко ржал и бил копытом.

— Что же такое, опять что ли волки пытаются подобраться…, — кряжистый гном, с шелестом вытащив из-за спины тяжелый клинок тяжело спустился на камень. — Черт побрал эту раннюю весну! Зверью и то жрать нечего.

Он напряженно всматривался в плотный туман, пелену которого не мог разогнать и свет факела. Мечом Колин медленно водил перед собой.

— Ничего не видно… Черт, придется все-таки потратить пару световых гранат, а то эти черти, загрызут, — он нащупал в поясной котомке длинный с ладонь цилиндр, эдакий тонкий кабачок, и чиркнув по нему огнивом с силой бросил в сторону от дороги. — Ловите, подарочек, серые разбойники! А это в ту сторону! — влево от себя он забросил еще один «кабачок». -…

Какие-то секунды ничего не происходило. Как вдруг и слева и справа почти одновременно раздались сильные хлопки и окружающее пространство залил яркий свет. Казалось, в двух десятках шагов от него появилось еще два ярких солнышка. Следом послышался жалобный скулеж и чье-то рычание.

— Волки, все-таки, — покачал головой парень, успокаивая лошадей. — Теперь, может поутихнут и пару часов нормально поедем… Вот же развелось чертей! А конных, наверное, сразу же бы забрали.

После это Колин вновь залез на своей место и подняв руку с факелом над собой несколько раз им тряхнул, подавая сигнал следовавшей за ним повозке.

— Ну, вперед, родные, — повозка тронулась и стала медленно набирать ход. — …

Он же поерзал по сидению, удобно устраиваясь на месте и готовясь к долгому путешествию… «Пробежимся-ка еще раз по нашим запасам и проверим, все ли собрано, что нужно… А то, мать его, окажется, что чего не взяли и все! Так, первая повозка…». Парень стал мысленно пересчитывать припасы в фургоне за его спиной. «Катапульты, средние. Две штуки. Разобранные по частям… Надеюсь, на месте сможем их собрать, а то так и останутся горой хлама… Вроде все взято — рычаги, станины, упоры, стопоры. Штыри сам клал в мешке. Хорошо! Припасы к ним тоже в фургоне. Бензинчик, родненький, вонючий только, падла, аж спасу нет. Во флягах. Это хорошо. Глиняные кувшины — бомбы для них здесь же лежать. Наливай, чиркай, и давай, до свиданья! Вроде бы все… Здесь, скажем так, первая батарея, дальнобойная».

Усмехнувшись над своими мыслями, парень чуть привстал. Густой туман стал рассеиваться и скоро уже можно будет прибавить ход, что не могло не радовать. «Это просто отлично, а то вторые сутки плетемся черепашьим ходом. Одна радость, что вражинам такая погода тоже не по душе. Все попрятались где-то… Ладно, что у нас там дальше?! Во второй повозке моя крошка должна быть — первая наша пушка. Моя прелесть, ха-ха! Хотя это скорее не совсем пушка, а так здоровенный дробовик для Халка. Но палит этот ублюдочный дробовик на загляденье, выдавая почти двух метровый факел пламени и пять кило дроби. Не хило, скажу я вам! Думаю, многие обделаются или захлебнуться кровью при первым выстрелах… Словом, козырь в рукаве у меня будет. Конечно, это не король и даже не туз, но все же… Дальше… Порох по мешочкам рассыпан и сложен в задней части повозки. Запас дроби не большой, но, думаю, при случае камни раздробим. Нечего лишнюю тяжесть с собой возить».

Лошадки продолжали мерно стучать копытами каменной дороге, немного убаюкивая и успокаивая. От этого парня то и дело тянуло зевать, выворачивая челюсть. «Что у нас там дальше? В третьей повозке тоже пушка. Калибр у нее конечно чуть больше, но, что греха таить, тоже дробовик. Как говориться, оружие ближнего радиуса действия… За сотню шагов косить такой пушкой можно. С семидесяти — шестидесяти шагов, так, вообще, без шансов… Фирма веников не вяжет, проверено! С полусотни шагов от ствола дуба оставляет одни лохмотья». Чего уж тут говорить, но о пушке Колин думал с большой теплотой. Несмотря на все свои недостатки — большая тяжесть, прыгающая отдача при выстреле, дикий испуг самих пушкарей, пушка-дробовик была настоящим оружие их того другого мира. «А вот если попробовать пальнуть прямо с повозки, то пожалуй, можно будет и далеко за сотню шагов рубануть. Ладно, надо по поводу этого хорошенько покумекать, глядишь, что и выйдет… В другой повозке, кажется, гранаты лежат. Да, точно! Набили мы ее с верхом, как только стенки ее выдержали. Ничего, оружия мало не бывает. Чем больше гранат, тем лучше! Мы этих чертей с землей смешаем! Закопаем… Черт, что же так спать охота?».

Дальше, так сидеть уже не было никакой мочи. Зверски клонило в сон. Того и гляди свалишься со своего насеста и попадешь под колеса повозки. Колин с хрустом потянулся и полез в котомку за припасами. «У-у-у-у, просто офигенный бутер! Вот это я понимаю дичь! А то, помниться, друган один до аварии, угощал меня подстреленной им уткой. Бог мой, тощая, один кости. Это был воробушек, а не утка! Такую грех-то есть!».

После перекуса сидеть стало по-веселее… «На привале нужно хоть с часик погонять народ с пиками. Иначе с этими восьмиметровыми дурами и не управишься. Ничего, помучаемся, жирок немного сгоним. Спартанцев, конечно, из нас не получиться, но, по крайней мере, за такой стеной из копий отсидеться сможем… Пусть нас и крохи, но на небольшой квадрат хватит. Выстроим такую стенку, в центр которой поставим пушки, а за спину катапульты… Словом, сначала дадим с десяток залпов из катапульт огненными снарядами. Потом, стрельнем чуток из арбалетов. А как эти черти подойдут ближе арбалетчики хватанут копья и приготовятся встречать гостей. Когда же добрый Сульдэ со своими легионерами подойдет еще ближе, то заговорят и мои красавицы. Думаю, пару залпов мы должны успеть сделать… А там, посмотрим, как карта ляжет. Или король Роланд сможет подоспеет или…».

Северо-восточные земли Ольстера, граница с территорией гномов.

Солнце медленно опускалось вниз, окрашивая раскинувшийся по берегам реки гномий лагерь в темные цвета. Над многими шатрами и землянкам словно в подражании закату торчали длинные древки с черными полотнищами. Кое-где к длинным палкам привязывали и выкрашенные в черный цвет пучки пакли, плотные кисточки конских волос.

Лагерь казался вымершим или покинутым. Не слышались азартные голоса бьющихся об заклад гномов, не раздавался смех над толстолобыми шутками очередного шутника, не звенел метал мечей и секир поединщиков. Перед землянками и шатрами не было костров с булькающей ароматной и сытной похлебкой.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у, — среди всего этого над рекой раздавался лишь монотонный заунывный звук, напоминавший то ли вой, то ли стон, то ли плач. — У-у-у-у-у-у-у-у.

Издававшие его почти четыре десятков седобородых гномов — старейшины кланов — сидели сидели прямо на земле и, положив друг другу руки на плечи, заключали в круг высокий помост. Образуя единой целое, они медленно раскачивались из стороны в сторону, не прекращая издавать при этом этот тяжелый горловой звук.

Прямо на помосте возвышалось грубо сколоченное из дерева кресло с сидевшим телом владыки Кровольда. Облаченный в парадные доспехи из древнего железа, мертвыми глазами он смотрел в сторону родных гор, из которых появлялись при рождении и в которые уходили после смерти все гномы. Открытое лицо и кисти рук повелителя гномов были пепельно-серого цвета, что контрастно выделяло их на фоне матово черных доспехов.

Сразу же за ними располагались и остальные. Сотни и сотни гномов, одетых в цвета своих кланов, сидели тут же, на земле. На лица их были нанесены извилистые узоры рун ритуальной краской иссиня черного цвета, превращавших бородатые лица в застывшие каменные маски.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у, — не прекращаясь, словно водный поток, лился печальный звук. — У-у-у-у-у-у-у-у, — он то нарастал, то становился тише, то снова взлетал до небес. — У-у-у-у-у-у-у.

Это был скорбный стон — часть древнего ритуала прощания с владыкой, когда лучшие из лучших, самые уважаемые члены клана, таким образом не только выражали свою скорбь и горе, но и облегчали греховную ношу покинувшего этот мир.

— У-у-у-у-у-у-у-у-у-у, — гудящий звук постепенно заполнял собой все окружающее шатер пространство — сидящих гномов, берега реки, саму реку, растущие в дали деревья; он давил и поглощал собой все остальные звуки. — У-у-у-у-у-у-у-у, — многие из сидящих вдали, не замечая этого, сами погружались в монотонное трансовое покачивание. — У-у-у-у-у-у-у.

Но в какой-то момент, вечерняя темнота уже почти сменилась ночной теменью, на рекой вдруг раздался сильный, очень напоминавший колокольный, звук. Это ритмичное и внушительное «бамм» зазвучало настолько инородно и угрожающе, что по сидящим сотням гномов сразу же пошла волна. Десятки массивных фигур, резко вскакивали на ноги, и начинали с угрожающим видом всматриваться в темноту в поисках источника святотатственного шума.

— Бам-м-м-м-м-м-м-м-м-м, — раздалось снова; одновременно со стороны леса начали зажигаться огоньки факелов. — Бам-м-м-м-м-м-м-м, — стал различаться и звук идущих. — …

К десяткам гномов, вскочивших первыми, присоединялись еще и еще. До многих только сейчас стало доходить, что произошло не просто нарушение ритуала, а самое настоящее святотатство! Более того там, в темноте, может готовиться к атаке самый настоящий враг!

— Рута! Рута! — раздался глухой голос одного из мастеров войны, громко выкрикивавшего наименование передовой шеренги Железной стены. — Рута! Варгово отродье! — продолжал кричать он, тыча левой рукой в сторону от себя. — Рута! Быстрее беременные свиньи! — дергавшаяся рука показывала гномам, где должная быть первая шеренга. — Рута!

Какой-то гном, юнец с едва проклюнувшейся бородкой, так спешил, что подскользнулся в грязи и со всего разбега плюхнулся прямо в лужу. Тут же на упавшего наткнулся второй, бежавший к построению гном, который тоже растянулся в грязи.

В нескольких шагах от него уже стоял другой мастер войны — внушительный бородач, который в сторону тыкал уже не рукой, а здоровенной секирой.

— Крэт! Крэт! — рядом с ним уже встало с половины десятка облаченных в доспехи гномов, с лязгом тащивших из-за спин оружие. — Крэт! — вторая шеренга, состоявшая из кряжистых ветеранов, строилась не в пример быстрее. — Сомкнуть щиты!

— Бам-м-м-м-м-м-м-м-м-м, — гулкий звук становился все сильнее и сильнее. — Бам-м-м-м-м-м-м-м, — десятки и десятки зажженных факелов в темноте казались невиданным огненным змеем, который, извиваясь меж деревьев, неумолимо надвигался прямо на них. — Бам-м-м-м-м-м-м-м!

И вот, когда Железная стена, густо разбавленная молодыми не знавшими вкуса крови юнцами, начала, наконец, напоминать некое подобие строя, как из чернильной темноты стали проступать первые фигуры врага. Железный строй тут же качнулся и сразу же ощетинился сотнями секир, клинком и молотов.

— Бам-м-м-м-м! — одновременно с очередным звуком приближавшиеся фигуры стали, к изумлению гномов, обретать узнаваемые черты. — Бам-м-м-м-м!

Это тоже были гномы! В рясоподобных балахонах с накинутыми на головы капюшонами они несли в руках лишь факелы, отнюдь не оружие.

— Хранители… Хранители… Хранители…, — негромкий шепот подобного журчащему ручейку побежал от гнома к гному, заставляя выдохнуть из груди воздух и опустить от груди щит. — Хранители идут… Хранители…

Действительно, из темноты выходили десятки хранителей, окружавших четверку своих же собратьев с небольшими носилками и квадратным колоколом на них. Рядом с последним шел и тот, кого за глаза называли главой хранителей, старейшина Калеб, древний старик с блестевшими ненасытной жаждой власти глазами.

Точно также, как и шли до этого, спокойно, уверенно, они и шли на первую шеренгу строя, заставляя растерянных гномов, опуская щиты и оружие освобождать им путь.

Подойдя к кругу из небольших ритуальных костров, свет которых призван был освещать усопшему дорогу к престолу подгорных богов, старейшина Калеб нарочито пнул сапогом несколько почти сгоревших поленьев, которые разбрасывая искры отлетели куда-то в сторону.

Увидев это, сидевшие ближе всех к кострам гномы, возмущенно загудели. Еще через мгновение, когда и сидевшие за ними рассмотрели, что случилось, гул стал еще сильнее. Кто-то из старейшин кланов от избытка чувств даже вскочил с места, не веря своим глазам. Книга памяти гномов хранила не мало случаев, когда даже случайный заступ на уже потухшие угли приводил к кровавому побоищу на траурной тризне.

Однако, тут хранитель высоко вскинул руку вверх, призывая гномов к молчанию. Его тяжелый взгляд прошелся по толпе, впиваясь в тех, кто кричал громче всех и они замолкали.

— Подгорный братья, — хриплый голос старейшины Калеба оказался неожиданно силен. — Все, кто в этот час стоит здесь, услышьте меня!

Гномы один за другим замолкали. Стихли выкрики, разговоры, перешептывания. Хранитель сделал шаг назад и встал на помост, на котором все еще к кресле располагалось тело владыки.

— Вы называете себя подгорным народом? Вы веруете в подгорных богов? — в эти мгновения стоявший на возвышении хранитель с гневными глазами, развевающейся на ветру гривой седых волос, он казался одним из подгорных богов — Жестокосердным Грайвом, приготовившимся карать. — Так?

На застывших лицах бородачей застыло удивление. Они совершенно искренне были ошеломлены этими словами. Как хранитель может бросать такие страшные слова? Почему? Для гнома это было страшным оскорблением.

— Вы признаете Великую книгу памяти? — сильный голос Калеба прорывался сквозь нарастающий ропот гномов. — Да? Тогда, что это такое? — вдруг заревел он, словно впадая в безумие. — Что это такое?

В установившейся тишине гномы выпученными от удивления глазами смотрели, как хранитель с силой тыкал пальцем в сторону тела владыки Кровольда. И выражение такого омерзения было на его лице, словно рядом с ним находилось что-то зловонное и отвратительное. Казалось, еще немного и броситься топать ногами того, кого он еще недавно и возвел на престол подгорных владык.

— Кому вы поклоняетесь? Кому вы отдаете последние почести? — Калеб повернулся к толпе. — Этому кровавому убийце? Этому предателю, который поддерживал тайную связь с кланом отступников? Он же за вашими спинами договаривался с теми, кто плюет на наших богов!

Старейшина сделал знак рукой и от хранителей отошла невысокая фигурка в темном неказистом балахоне.

— Братья, я привел того, кто подтвердит мои слова! Вот он! — схватив рука за плечо этого гнома, Калеб сдернул с того капюшон. — Он видел, как Кровольд встречался с посланниками проклятого клана! И слышал, как ваш владыка проклинал наших богов и хулил Великую книгу памяти. Подтверди мои слова, брат! — невысокий гном, смотревший на Калеба как мартышка на удава, тут же яростно затряс головой. — Вот, видите?! Видите, это! Как же вы могли этого не видеть? Или вы слепые?! Или может вы отступили от веры наших предков?!

Хранитель сошел с помоста и медленно пошел на сидящих гномов, которые словно становились меньше, едва его взгляд останавливался на них.

— Кто из вас тоже предал наших богов? Ты? — продолжал давить на гномов старейшина, бросая обвинения в одном из ужаснейших преступлений. — Или ты? — взгляд его остановился на съежившемся здоровяке, аж посеревшем от таких слов. — Не прячь глаза! Я сказал, не прячь глаза! Или может быть ты отступник?!

Словно корабль, разрезавший носом волны, он шел перед расползавшимися воинами.

— Или ты…, — перед очередным гномом, с ненавистью посмотревшим на него, старейшина замер. — А… Грут. Ты всегда был подле Кровольда и не мог не знать о его подлости.

А с его спины уже подходили другие хранители, облаченные в доспехи с обнаженными секирами и примкнутыми к плечам щитами.

— Вижу я…, — старик усмехнулся, видя что смятение в глазах старого воина. — Черноту твоей души! Ты такой же отступник, как и твой хозяин. Думал, никто этого не узнает?! — Грут уже не озирался по сторонам; опустив руки, он с виноватым видом молча глядел в землю. — Возьмите его, — старейшина величественно ткнул крючковатым пальцем в сторону старого воина. — И сегодня он ответит за свое предательство.

Подошедшие хранители молча забрали у Грута боевой молот и щит, после чего скрутив ему руки потащили к помосту.

— Слышите братья мои слова?! Вот он, предатель! Слышите?! Святотатственная ересь проникла в самое сердце подгорного народа! Отступником может быть любой из тех, кто стоит рядом с вами!

Гномы вновь зашевелились, начиная коситься на своих товарищей.

— Вы видите, что с вами сделал Кровольд? — обвиняющий голос Калеба становился все громче, а жесты выразительнее. — Сейчас подгорный народ может спасти только очищение от ереси! Ваше спасение только в очищении под взором хранителей древней святыни! Слышите?! Только истинные верующие спасут вас, помогая вернуть расположение подгорных богов… Братья! Пришло время, чтобы длань хранителей простерлась над воинами.

Для него это было по истине непередаваемое ощущение! Старейшина чувствовал, как многие и многие сотни гномов внимают каждому его слову, каждому жесту. Казалось, прикажи любому из них броситься в реку и он без всякого раздумья сделает это. «Кровольд, это ничтожество, посмевшее спорить со мной, мертв! Я, я… собственными руками дал ему эту власть! Я собственными руками избавил его от врагов и других претендентов на престол подгорных владык! Я, и только я, заставил другие кланы склонить перед ним головы. Тех же, кто пошел против, я уничтожил… И теперь больше никто не стоит на моем пути. Осталось только взять то, что мое по праву. И тогда… Тогда Железная стена раздавит врагов. Под черной секирой падут и богами проклятые отступники, и высокомерные людишки… А черная тиара подгорного владыки окажется там, где ей и положено быть… На голове истинного наследника подгорной империи».

— Уберите это с помоста, — Калеб высокомерно кивнул на тело Кровольда, которое все еще занимало место на помосте. — Отступнику даже мертвым не место среди подгорного народа!

После этих слов, вдруг раздался пронзительный рев, после которого державшие Грута хранители разлетелись от него в разные стороны. Ближник Кровольда, с детства сопровождавший будущего владыку во всех его начинаниях, после всех этих слово окончательно «слетел с катушек». Здоровяк с белым от бешенства лицом и пеной, выступавшей из рта, голыми руками молотил по напиравшим на него хранителям.

— Убью! — от очередного удара его кулака плоский шлем смялся на голове его противника, словно был из фольги. — Убью! — обезумевшего Грута, молотящими во все стороны пушечными ударами, никто так и не смог остановить на его пути к помосту. — Убью!

Он одни прыжком запрыгнул на помост и, размахивая отобранным молотом, завопил:

— Прочь от Владыки! — тяжеленный набалдашник боевого молота со свистом описывал круг вокруг него, не подпуская окружающих его воинов — хранителей. — Никто его не тронет! Никто!

Но один из воинов, понукаемый старейшиной, все же решился и прыгнул вперед, целясь мечом в голову защитника мертвого короля. Ему не хватило какого-то мгновения! Грут каким-то звериным чутьем извернулся и со всей силы ткнул своим молотом за спину, отчего хранителя изломанной куклой отбросило обратно.

— Братья! Что вы смотрите?! — вновь возопил Грут, озираясь во все стороны. — Это же ваш Владыка! — в его голосе слышалось совершенное искренне непонимание происходящего. — Это же Владыка! Он наша плоть и кровь! Он же помазан на престол самими подгорными богами…

Наконец, Грут, тяжело дыша, опустил молот и встал на колени перед своим господином, которого поклялся защищать доже после смерти. Голова его упала на подбородок, а из глаз потекли слезы. От душившей его горькой обиды он даже говорить не мог. Из груди раздавалось лишь глухое бормотание. «Все… кончено, Владыка… Я больше не смогу тебя защитить, как и обещал, а значит, и мне не зачем жить… И прости, что так и не смог поверить в твои предупреждения о подлом двуличии хранителей. Ты же говорил, что их сладким речам ни в коем разе нельзя верить… Я же был слеп и не видел всего этого… Мой друг, до встречи в дружине подгорных богов».

Коснувшись холодной руки Кровольда, Грут медленно поднялся и… замер от увиденного. Он, уже готовившийся к последнему бою увидел, как из-за спин озирающихся хранителей, плотной кучкой вставших вокруг старейшины Калеба, медленно выходили гномы. В абсолютной тишине из замершего строя выходил то один то другой гном и, не смотря на оставшихся позади него, шел к помосту.

— Я с тобой, брат, — первым на помост поднялся седой как лунь коротышка в древних доспехах времен Последней империи. — Владыка был из нашего клана и достоин быть погребенным как воин.

Грут благодарно кивнул ему и кивком показал на место по правую рук от себя, где старый воин сразу же и встал.

— И я с тобой, брат, — следом на помосте оказался юнец с шальными глазами, вооруженный лишь коротким мечом. — Хранителям не место на престоле воинов! Только воин достоин повелевать воинами.

А гномы все продолжали и продолжали идти, чтобы преклонить колено перед мертвым повелителем и встать рядом с Грутом. Вскоре почти все воины клана Сломанной Секиры стеной встали возле своего мертвого владыки.

Когда первые гномы начали переходить на другую сторону, старейшина Калеб лишь высокомерно качал головой. Но едва воины стали массово покидать строй и идти к помосту, с него мгновенно слетело все его величие и невозмутимость. Высокий, особенно в сравнении с другими гномами, хранитель башней возвышался над своими воинами и смотрел с дикой злобой на проходивших мимо него. «Проклятье! Эти каменноголовые недоумки посмели ослушаться меня?!». Привыкший к беспрекословному подчинению всех и вся, он не мог поверить свои глазам.

— Стойте! — наконец, не выдержав, заорал он хриплым голосом. — Стойте! Иначе гнев богов падет на ваши головы! — он высокой над головой поднял свой изогнутый посох и выразительно тряхнул им. — Святотатцы! — продолжал клеймить он, крича в сторону пересыхающего ручейка из гномов. Защищая отступников вы и сами становитесь отступниками! Слышите?! Не будет у вас больше ни рода, ни клана, ни семьи, ни богов.

На что Грут, все это время встречавший новых сторонников безмолвно, смачно сплюнул и громко заревел:

— Ты, подлый обманщик, без чести и совести, грозишь всем нам изгнанием и карой богов?! За что?! За нашу верность Владыке?! Ха-ха-ха! — здоровяк далеко запрокинув голову громко расхохотался. — Жалкий червяк, мы все перед лицом богов клялись ему и кланам в верности! И никакие твои россказни не заставят нас предать Владыку! Я, Грут Железнобокий из клана Сломанной Секиры, обещаю тебе старейшина, что в следующий раз, когда мы встретимся, я спрошу с тебя за все! Ты слышишь меня, вонючий хорек?! Спрошу с тебя за смерть Кровольда!

Задохнувшегося от возмущения старейшину Калеба, пытавшегося было броситься вперед, тут же закрыли своими телами остальные хранители. Ощетинившись щитами и лезвиями секир, они стали медленно отходить к остаткам Железной стены, гномы которой остались на месте.

Захохотавший же Грут вновь сплюнул в сторону своего врага.

— Братья, — он повернулся, всматриваясь в глаза нескольких сотен окруживших его гномов. — Братья, пусть эти жалкие трусы уходят! — в ответ те смотрели на него, и в каждом из этих взглядов читалась решимость идти до конца. — Мы же… должны достойно проводить Владыку, чтобы он занял в дружине подгорных богов полагающее ему место.

Стоявший за его правым плечом седой воин, один из старейших мастеров войны клана Сломанной Секиры, вышел вперед. Его темное, словно из выдубленной кожи лицо было настолько испещрено шрамами, что казалось скалящей маской.

— Ты прав, Грут, — он с такой силой хлопнул того по плечу, что наплечник жалобно звякнул. — Кровольд не просто гном, которого можно похоронить в подземном штреке и укрыть раздробленным камнем. Кровольд первый за тысячу лет Владыка Подгорного народа, все из которых начинали свой последний путь к богам лишь из одного места.

Глаза молодых безбородых юнцов засверкали от предвкушения того, что сейчас они услышать одну из легенд о древних и великих временах их народа. Однако, старик оказался на удивление немногословен.

— Это Кордвинг, подземный город тысячи дворцов, город великого колеса судьбы! В далекие времена только самые достойные могли жить в нем. Только лучшие рудознатцы, добытчики, мастера железных дел, ювелиры, мастера войны признавались гражданами Кордвинга и примером для каждого из подгорного народа., — Владыка Кровольд должен лежать в Кордвинге и нигде больше.

— Кордвинг…, Кордвинг…, подземный город, — шепоток пробежался по рядам гномов, с любопытством ожидавших продолжения. — Где это? Кордвинг… Его же больше нет. Он утерян во время Великой войны, когда древние гномы, его последние защитники сами остановили его Великое колесо судьбы и обрушили над собой своды горы.

Поднимавшийся галдеж прекратил Грут, громким ударом молота о щит.

— Тихо, братья. Я знаю куда нам идти, — глухо проговорил ближник Кровольда. — Кордвинг существует, как существовал и тысячу лет назад. И… Я знаю, что Великое колесо судьбы вновь запущено, а значит подгорный народ ждут тяжелые испытания… Наш путь лежит на к северным предгорьям Гордрума, туда, где раскинулась земля клана Черного топора.

И в воцарившем после последних слов полном молчании тех, кто пошел за ним, старый гном продолжил:

— И не верьте, братья, этим лжецам о топорах! — он схватил молот за рукоять и с силой тряхнул им. — Все знают, что мое слово, как этот молот — твердо… Поэтому я говорю, не верьте их сладким россказням. Ложь — это их вода и пища, без которой они не могут жить. Помните болезнь, что внезапно вспыхнула и погубила почти весь клан Рыжеборожых? И помните, что хранители трещали нам про проклятье и отступников?

Все помнили о той трагедии, что подобного весеннему грому внезапно прогремела по кланам. А кое-кто даже своими собственными глазами видел тесные тоннели подземного города, заваленные мертвыми обезображенными телами гномов. Они могли бы рассказать и о страшных гримасах на лицах умерших, и о их черных раздувшихся телах, и о странным серых пятнах на стенах в кладовых погибшего клана…

— Им подбросили в продукты какую-то отраву, от которой они заживо сгнили. И владыка знал, кто в этом виновен… Все меня слышат? ОН…, — Грут указал на тело Кровольда. — ОН ЗНАЛ, КТО ВИНОВЕН! Это хранители!

16

Отступление 33

Королевство Ольстер Около трехсот лиг к югу от Гордума Столица.

Тяжелые дубовые двери ухнули куда-то вниз и Сульдэ обдало мерзким смрадом от человеческого пота, мочи и крови. Кого другого это может и заставило бы вздрогнуть от омерзения, но для старого лиса это были совершенно привычные и даже, пожалуй, в чем-то родные запахи.

— Осторожнее, господин, здесь маленькие ступеньки, — из темноты донесся до него сиплый голос одного из палачей или мастеров боли, как их прозвали шаморцы. — Сейчас я возьму факел.

Наконец, после какого-то шуршания в нескольких метрах от Сульде зажегся неровный огонек, осветивший скользкие от влаги и слизи каменные ступеньки. Он, касаясь стены, медленно начал спускаться в глубину.

— Он уже заговорил, господин, — глухо бубнил шедший впереди него палач. — Как я растянул его на дыбе, так он и заговорил. Жилы так трещали, что просто загляденье… Говорит, приказали ему отраву подсыпать в бочонки с вино, которые шли к вашему столу… Вот, здеся, господин.

Они остановились перед еще одной распахнутой дверью, из-за которой на них дохнуло теплом и запах жареного мяса.

— Вон он, туточки, голубчик, — бормотал палач, при свете трех или четырех факелов оказавшийся немного сгорбленным мужичком с выпирающим далеко за веревку кожаных брюк огромным животом. — Сомлел. Ха-ха-ха. Притомился немного… Сейчас, я.

Схватив деревянное ведро, он резко окатил водой массивную дыбу, на которой без сознания висел обнаженный паренек. От холодной воды он очнулся и, подняв голову, стал водить ею по сторонам словно пытался рассмотреть вошедших. Правда, вряд ли ему что-то удалось бы увидеть; ведь вместо глаз у него были запекшие черные рубцы.

— Вот и ладненько, — шептал палач, легонько похлопывая по выпирающим ребрам паренька ладонью. — Сам, милостевец к тебе пришел, наш господин. Смотри, все говори, а то еще приласкаю тебя.

Хмурый Сульд неожиданно пнул палача в сторону и подошел вплотную к висевшей жертве, которую молча рассматривал несколько минут.

— Тебе приказали отравить меня? — наконец, заговорил шаморец, вглядываясь в обезображенное лицо. — Отвечай, собака!

Паренек вновь поднял голову и стал ею водить по сторонам.

— Кто?! — едва не зарычал Сульде. — Кто это был?

— … Анд… Это ыл… Анд, — искалеченный что-то пытался сказать, но из его окровавленного рта доносились лишь какие-то обрывки. — Ко…ль…Анд.

Но шаморцы было достаточно и этого, чтобы узнать имя своего врага, которого он уже давно похоронил.

— Роланд, — зашипел полководец, трясясь от ярости. — Эта паршивая собака снова обманул меня! Эта тварь решила напасть исподтишка… Я убью его! Я вырву его сердце и скормлю свои псам! Где эта гадина?! Где он?!.. И позже, когда Сульде, покрытый чужой кровью с головы до ног, выходил из мрачного каземата, за его спиной испускал дух гвардеец короля Роланда, на искусанных губах которого едва угадывалась победная улыбка, а в голове звучали напутственные слова его короля — «ты дашь Ольстеру шанс выжить, если он поверит…».

Отступление 34

Королевство Ольстер

Южная провинция

Родовой королевский замок Шариот

Трактир "У Старого Марека" не смотря на поздний час и не думала затихать. Уже давно сменилась полуночная стража и между облаками повисла луна, а посетители все продолжали и продолжали прибывать.

"Благослови вас Благие Боги за эту проклятую заворошку!". Старый Марек, низенький лысый пузан с обрюзгшим лицом радостно потирал руки, мысленно подсчитывал прибыль. "Еще какой-то месячишко и я смогу наполнить полновесным серебром и второй сундучок, а там, глядишь, можно будет подумать и второй таверне".

- Хозяин, якорь тебе в задницу, где наше пиво? - громкий рев вдруг раздался среди незатихающего гула таверны, отвлекая хозяина от приятных мыслей. - Если наше пиво сейчас не окажется на столе, то клянусь морским драконов, я все эти кружки засуну тебе в...

Мгновенно скорчив на лице корявую улыбку, что, правда, больше напоминала злобную гримасы, трактирщик тут же подхватил в охапку с пять здоровенных глиняных кружек и бросился к центральному столу, за которым уже который день сидела большая компания - его главная радость и, одновременно, боль. Это были морские волки, самая шебутная часть команды капитана Халли, одного из тех вольных морских баронов, что откликнулись на призыв короля Роланда и прибыли в Ольстер для войны с Шамором. Они всегда хорошо платили за выпивку, но вместе с тем они были зачинателями стольких драк, что впору было требовать с них еще монет и за это.

- Бегу-бегу, мои господа! - кричал он, огибая очередной стол. - Мое самое лучшее пиво! Игривое, с горчинкой! От него вы позабудете про все на свете... Мое пиво бьет в голову сильнее молодых красоток!

Однако морским волкам было не до его болтовни. Едва только он поставил на стол кружки, как его тут же мощным хлопком по спине оправили за еще одной порцией.

За столом же вновь повисло молчание. Четыре моряка во главе со своим капитаном с ненавистью вперили взгляд в эти самые кружки, словно это именно из-за них они застряли в этом городе и уже целый месяц не показывали нос дальше городской черты.

- Капитан, что слышно в магистрате? - наконец, нарушил молчание высокий гиббонообразный боцман, схватив кружку обеими руками. - Сколько нам еще мариновать здесь свои задницы? Клянусь морскими богами, даже золото не стоит того, чтобы вольное братство так долго кормило вшей на суше.

Сидевший рядом с ним, одноглазый здоровяк с цветастой повязкой на башке, вдруг оторвал голову от стола и шумно втянул воздух:

- Золото, золото. К черту золото! Я уже забыл как пахнут бабы! Когда уже наша очередь, капитан? Ребята Хромого Вольта уже третий день развлекаются в веселом доме, а мы чем хуже?

От капитана не ускользнул точно такой же настрой и других моряков, который судя по заблестевшим глазам явно были не прочь тоже "отведать" женского тела. "Дьявол побери все это! Эти морские канальи уже с трудом сдерживаются... И честно говоря, я тоже уже заскучал в этой дыре. Еще несколько дней и мне будет чертовски тошно и мои ребята могут не сдержаться... Где же обещанная Роландов война?".

- Ша, соленые огрызки! Быстро позакрывали свои пасти! Вы все будете делать, что я вам говорю! Или кто-то хочет пойти против законом вольного братства? - он прошелся по лицам сидевших, но все сразу же отводили глаза прочь. - Хорошо. Завтра я пойду к королю Роланду и все выясню. А веселый дом мы посетим сегодня же и, если Хромой Вольт еще там, то мы выкинем его оттуда! Довольны?

Сидевшие тут же встретили слова своего капитана восторженным ревом, а одноглазый, не сдержавшись от нахлынувших чувств, отвесил хлопок проходившей мимо молодухе. Та, не будь дура, сразу же испуганно взвизгнула и словно крошечная собачонка повисла на плече у своего спутника, крепкого мужчины, в мундире королевского гвардейцы.

- Что?! - у гвардейца от такого оскорбления аж глаза на лоб полезли. - Ты, болотный хорек, мою жену лапать...

И без размаха, он со всей дури вмазал одноглазому, снося на пол вместе с боцманом. В ответ солдату почти сразу же прилетело откуда-то сбоку, где сидели другие моряки...

_______________________________________________________________

Королевство Ольстер

Южная провинция

Родовой королевский замок Шариот

Замок, древняя резиденции королевской династии, несколько тысячелетий в годы испытаний давала приют королям Ольстера. Вот и сейчас, когда более половины страны было под пятой старого врага, Шариот вновь принял королевскую семью.

Вот уже более двух недель назад в замок прибыл его высочество наследник Ольстера, сопровождаемый канцлером и более чем двумя тысячами тяжелой кавалерии. Еще через пару несколько дней под торжественные звуки фанфар в крепость въехал и сам его величество король Роланд.

Когда отгремело празднество и утихла радость от встречи с родными, король Роланд поднялся по крутой лестнице на самую высокую башню крепости - Сторожевую, чтобы немного побыть одному. Здесь на пронизывающем северном ветре, несущим снег и холод со стороны ненавистного Шамора, он долгое время молча вглядывался в свиновую даль. Именно оттуда с севера и должен был появиться враг, которого он так ждал... Должен появиться, если Сульдю все-таки поверит в придуманную им легенду о спрятанных королевских сокровищах в древней резиденции королей Ольстера.

- Что-то ты не торопишься, старый Лис, - пробормотал мужчина, сильнее кутаясь в теплый зимний плащ. - Неужели обман не удался?

В этот момент сзади послышался шорох. Кто-то поднимался по лестнице.

- Отец, - это был наследник, тащивший в руках большую глиняную кружку, от которой вверх поднимался ароматный пар. - Кормилица тебе приготовила горячий взвар. Говорит, здесь холодно... А тут, и правда, очень холодно, - подросток поежился от пронизывающего ветра. - ...

- Иди сюда, - Роланд улыбнулся и спрятал сына под полой своего плаща. - Вместе будет теплее.

Так, отхлебывая по глотку горячий пряный напиток, отец с сыном долго стояли у самого края башни, вглядываясь вдаль.

- Слуги говорят..., - наконец, сын решился нарушить установившееся молчание. - Что мы отсюда сбежим. Это правда, отец? Мы опять все бросим?

Мгновенно помрачневший Роланд ответил не сразу. Он несколько раз тяжело вздохнул и только тогда посмотрел на притихшего мальчика.

- Ты будущий король, сын, и сплетни дворни тебе не должны беспокоить, - король взъерошил волосы мальчишка. - Посмотри вокруг... Видишь все это? - Роланд обвел рукой по сторонам. - Это все древние королевский земли. Отсюда начинался старый Ольстер. Именно отсюда, от этих каменных стен и уходили дружины первых королей, наших с тобой предков, на север... И отсюда нам с тобой нет больше дороги. Если мы уйдем отсюда, то Ольстеру настанет конец. Запомни это, сын! Обязательно запомни! А сейчас иди в свои покои, пока совсем не замерз...

Он чуть подтолкнул упирающего сына к выходу из башни и снова замер, погруженный в свои мысли. "... Если эта шаморская задница не поверит, то се может кончиться очень плохо. В крепости уже набилось столько наемников, что скоро она лопнет как перезрелая тыква. С каждым днем мира и спокойствия их все сложнее и сложнее держать в узде. Вчера эти упыри разгромили еще один трактир, потом подожгли бордель. Как это ни странно признавать, но мир мне слишком дорого обходиться".

Тут ему на глаза попалась какая-то движущуюся по дороге точка, которая петляла меж деревьев. "Странно... Кому еще вздумалось в такую погоду выйти на улицу? Кажется, всадник. Точно, всадник. И на отличном скакуне...". Через какое-то время стало ясно, что действительно всадник и, более того, гонец. Прямо над его головой развивался длинный хвост алого стяга. "Гонец! Наконец-то, хоть какая-то ясность...".

С поселившейся в груди чувство неопределенности Роланд отошел от парапета и начал спускаться по лестнице вниз. "Что у него за послание? Сульде поверил или не поверил?".

Едва он спустился, как услышал голоса стражи надвратной башни, которые перекрикивались друг с другом.

- Отворяй, болван! Вишь как нахлестывает жеребца. Значит-ца, важное что сказать хочет.

- Сам ты болван! Сказано же тебе, что не велено отворять ворота без старшего. Или плетей захотел?!

- Да, гонец эта! Смотри на флажок за крупом жеребца! Видишь алый цвет? Точно гонец это!

- И что?! А плетей кто будет получать? Он али мы?! Молчи лучше! Еремку вона я уже послал за старшим. Как придет, так и буде чесаться... А пока пусть там хоть тысячу гонцов сидеть под воротами будет.

Побледневший от таких разговоров король последний лестничный пролет перед выходов из башни буквально пролетел и тут же коршуном налетел на рассевшихся в караулке стражников.

- А ну встали! Толстозадые задницы! - влетев в строй испуганных стражников, Роланд ухватил за шкирку первого же попавшего и пинком отправил его к воротам. - Открыть ворота! Остальным приготовиться к нападению!

Пятеро оставшихся из караулки словно ветром выдуло и через какое-то мгновение все шестеро уже стояли у открытой створки ворот и с напряжением вглядывались в приближающую фигурку всадника.

- Двое встретить гонца! - Роланд махнул рукой в сторону шатающегося от усталости всадника, жеребец которого уже с трудом перебирал ноги. - И где, черт вас всех побери, старший стражи? Где эта гномья отрыжка?! Найти этого урода! Бегом, задери вас дьявол!

А гонца уже осторожно стащили с жеребца, который тут же с жалобным ржание упал на землю, и на плаще подтащили к королю.

- Вина ему дайте... Не лей столько! Косорукий! - Роланд вырвал у одного из стражников глиняный кувшин и медленно влил лежавшему мужчине в рот несколько глотков. - Живой?

Тот, открыв красные воспалившиеся глаза, прошептал:

- Ваше Величество, я Калеб из второй гвардейской сотни. Вот... там в сумке ... послание от сотника, - черной от грязи и пота рукой он потянулся к висевшей на его боку кожаной сумке. - Шаморцы выступили, Ваше Величество.

Король замер, но через мгновение уже рванул из сумки свернутый пергамент, который тут же развернул и начал читать. "Так... Ваше Величество сообщает Вам Ваш преданный слуга... Это понятно. Главное, что? Так, вот! Седьмого гендаря с самого утра шаморские бессмертные выступили из стен столицы... Седьмого, значит! Почти неделю назад. Значит, через трое - четверо суток здесь может появиться конная разведка шаморцев, а потом и пехота... Сульдэ клюнул. Теперь остается лишь ждать и молиться, что все сложиться именно так, как и задумывалось".

И в этот самый момент со стороны караулки к воротам подбежал пыхтящий и задыхающийся от отдышки колобок в форме стражника. Видимо, старшего наряда все-таки нашли.

- Почему ворота открыты? Я вам ..., - начал было он орать, но тут склонившийся у лежавшего гонца король вдруг повернулся. - Ваше... Величество... старший наряда...

Роланд молча окинул взглядом стражника, отмечая и его красную рожу, и мятую, со следами то ли пива, то ли вина форму.

- Гонцу оказать помощь, напоить, накормить... Ты и ты, - король ткнул пальцем сначала в одного стражника, потом в другого. - С этого борова сорвать бляху старшего стражника и дать ему двадцать плетей, а потом чистить нужники. Лично прослежу, - Роланд надавил взглядом на растерявшихся стражников. - Что встали? Совсем тут мух не ловите! Война на пороге! Ряхи наели что задницы! Страх потеряли!

От вида заоравшего короля присевшие стражники тут же забегали как тараканы. Одни, подхватив гонца, потащили его в караулку, другие, сорвав со старшего наряда серебряную бляху, поволокли того к деревянной лавке.

- Ворота запереть! Чтобы здесь и муха не смогла пролететь! И глядеть во все глаза! Днем и ночью! Слышите, днем и ночью! Не дай Благие Боги, кто дрыхнуть или пьянствовать на посту будет, запорю...

После этих слов обозленный Роланд развернулся и под крики вопящего от боли бывшего старшего стражника пошел в сторону своей резиденции, где его уже встречал почти весь магистрат в полном составе. Среди разряженной в меха и бархат толпы виднелись встревоженные лица королевской дворни, баронов-наемников.

- Глашатай! - из толпы тут же выбрался дородный мужчина с немалых размеров жестяной трубой - символом своей должности. - Объявить на главной площади и улицах города, что с сегодняшнего дня Шариот объявляется закрытым городом! Никто, ни пеший ни конный, не знатный ни нищий, не должен даже близко подходить к городских воротам и башням - близнецам. Любой, кто будет пойман днем или ночью у ворот крепости, будет повешен на городских стенах.

Потом криво усмехнувшись, Роланд нашел в толпе одного из вольных баронов, что стоял окруженный своими приближенными.

- А вы, морские волки, точите мечи и пики. Скоро вы опробуете их в деле, - встретившийся с ним взглядом барон, радостно оскалился. - Шаморцы уже седьмицу как выступили в нашу сторону. Всех господ вольных баронов прошу к вечеру в мою резиденцию. Будем думать, как шаморского хорька за теплое вымя подцепить.

Пиратская вольница тут же отозвалась улюлюканьем и торжествующими воплями.

- А вы, верные ольстерцы, знайте, что король ни покинет вас и будет до победы стоять рядом с вами на стенах этого слваного города. Вы слышите меня?! - в толпе празднично разодетых людей был уже и простой люд, привлеченный громкими криками глашатая. - Сегодня же любой простолюдин, что заявит о своем желании встать на защиту родного города, получит из королевского арсенала оружие. И это еще не все... Ольстерцы, я знаю, что многие из вас потеряли в этой войне близких, друзей, свои дома и пожитки. Я скорблю о всех потерях вместе с вами. И жалую каждому ополченцу двойной суверен золотом, а после осады и нашей победы выжившие получать еще один.

В толпе явно наметилось какое-то брожение. Десятки молодых и не очень горожан кучковались и что-то громко обсуждали, размахивая руками.

- И знайте..., - Роланду в этот момент вспомнилась одна из фраз того странного гнома, что волей судьбы стал его единственным союзником в этой войне. - И на нашей улице будет праздник! Победа будет за нами! Ольстер! Ольстер! Ольстер!

Сложно сказать, что в эти секунды так сильно завело толпу... Или обещанные золотые суверены, или оружие, или закончившаяся неопределенность, или еще что-то, но клич короля был тут же подхвачен.

- Ольстер! Ольстер! - закричали сначала несколько человек, потом с десяток. - Ольстер! Ольстер! - через мгновение уже ревела толпа, включая бородатых моряков с кораблей вольных баронов и не понятно как здесь затесавшихся гномов. - Ольстер! Ольстер! Ольстер!

Этот грозный нараставший гул еще долго слышался Роланду, поднимавшемуся по каменным лестницам своей резиденции, и убеждал его, что сопротивление грозному Шамору не так безнадежно, как думали многие его приближенные. "Выходит, мы еще побарахтаемся... Теперь осталось провернуть все в точности, как и было задумано. Как там сказал этот гном, что знают двое, знает и свинья. Ха-ха-ха, точно сказано! Надо это запомнить... А сейчас осталось забросить наживку для Сульдэ. Он должен быть убежден, что у меня больше ничего нет, что все мои силы находятся в городе. И главное, шаморец должен увидеть золото...".

Наметки этого плана у него сложились еще тогда, когда Роланд, закутанный в рванный плащ, по колено в снегу брел в сторону далеких горд Гордрума, где в каменной твердыне скрывался его последний союзник. Тогда, в отчаянии от недавнего поражения, он лишь пытался представить, а что было бы если бы все удалось повернуть вспять? Его воспаленное сознание, подстегиваемое дикими морозами и сводящим желудок голодом, рисовало все новые и новые варианты сражений у стен столицы, которые каждый раз оканчивались его поражением.

Позже, в конце своего пути, когда он и десятки таких же бедолаг оказались в глубинах гномьего города, Роланда вновь посетила надежда. Глава клана Черного топора, этот непонятный ему гном, так непохожий на своих собратьев и всегда поражавший его своими странными поступками, предложил ему помощь. В тот момент это королю показалось, что он ослышался... Почему? Какая помощь? Да, любому здравомыслящему правителю уже давно было понятно, что он, король Роланд, битая карта, король без королевства! Любой бы уже бежал от ольстерского короля к более сильному и удачливому! Владыка Колин же лишь хмыкал в ответ и все время повторял, что топоры не сдаются.

Тогда же Колин предложил для разгрома шаморцев один план, который Роланду показался каким-то неправильным и даже бесчестным. В нем было столько скрытого обмана и лукавств, что он скорее напоминал творение завзятого мошенника, чем главы древнего клана Подгорного народа. Однако, Роланд и тогда и сейчас прекрасно понимал, что только так, подло, с обманом и можно хоть как-то потягаться с шаморцами. В открытую же ни у кого из них не было ни шанса.

- Ваше Величество, - от воспоминаний его вдруг отвлек голос слуги. - Большой Совет собрался в вашем кабинете.

Роланд окинул взглядом склонившегося слугу в золотистой зеленой ливрее и, с тяжелым вздохом, двинулся в сторону кабинета. Предстоявший разговор должен был стать одним из тех камешков, которые в случае удачи были способны обрушить на шаморцев самую настоящую лавину и навсегда похоронить Сульдэ. "Нужно убедить их всех в своей тревоге и неуверенности. Хотя что там убеждать? Ха-ха-ха! Я и так ни в чем не уверен! Значит, все будет естественно и ни у кого не возникнет и капли сомнения, что король Роланд боится... И это должно обязательно дойти до Хромого Лиса. Пусть потешит свое самолюбие".

Уже перед дверью в кабинет король замер, собираясь с духом. "И про золото бы не забыть! Каждый предатель в этом зале и в городе должен знать, что королевская казна находиться здесь! Пусть запах и вид золота затуманят им разум, пусть они видят только его... Хорошо. А теперь вперед!". Роланд толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь.

"Интересно, кто из них побежит к Сульдэ с докладом? Кто-то из магистрата? Может вон тот жирный боров, что ведает городскими налогами? Или кто-то из двора? Здесь тоже хватает недовольных моим правление. На сторону Шамора перешло достаточно их родственников и друзей. Хм, любой из них может оказаться перевертышем...".

Небольшой зал, скупо освещенный десятком здоровенных свечей, едва вместил всех, кто имел хоть какое-то отношение к обороне города. Здесь были и гвардейские сотники, и чиновники магистрата, и вольный морские бароны, и выборные от городского ополчения. Одни, как барон Трюгве, приведший за собой самую большую дружину, уже развалился в огромном кресле за столом, вторые скромно жались у стен зала.

- Други мои, не буду перед вами лукавить, как только что на площади, - Роланд озабоченно всматривался в лица присутствующих, стараясь чтобы его слова звучали как можно более тревожно. - Шамор очень силен и сражаться с ним на равных мы не сможем. Бессмертные Сульдэ даже сейчас, после всех потерь последних месяцев, скорее всего не просто выстоят против нашей тяжелой кавалерии, но и смогут разбить нас в пух и прах. Вряд ли смогут изменить положение и грозные дружины наших гостей, почтенных вольных баронов.

Барон Трюгве при этих словах грозно зашевелил усами, словно кто-то поставил под сомнение его личную храбрость.

- Словом, в поле противостоять шаморцам у нас мало шансов. Единственное, что нам остается, дожидаться врага за стенами крепости и постараться измотать его, - король еще больше нагнетал сомнения в свои слова, надеясь что этот посыл дойдет и до каждого из присутствующих. - Когда же силы атакующих будут ослаблены, то мы внезапно нападем на лагерь Сульдэ. Через двое ворот крепости и старинный подземный ход мы сможем напасть на шаморцев с трех сторон. Главное, чтобы у врага даже мысли не возникло о том, что у нас есть силы и желание атаковать. Поэтому я прошу и приказываю, чтобы ни слова ни полслова об этом решении не была сказано на стороне.

Тут Роланд замолчал, показывая всем своим видом, что этот незамысловатый план и есть их последняя надежда.

- Ваше Величество, - среди всеобщего молчания раздался голос одного из вольных баронов, бритого на лысо бретонца в массивном грудном доспехе. - Как с нашей оплатой? Мои волки хотят знать, когда мы получим свою оплату?

Грозным стуком латных перчаток о дубовую столешницу барона поддержали и остальные пираты. Наемники всегда оставались всего лишь наемниками, для которых только золото имело значение.

- Ольстер всегда платит по своим счетам. С сегодняшнего дня казначей каждый вечер будет выплачивать вам боевую долю в золоте, - веско ответил Роланд, высокомерно окидывая взглядом пиратов. - И чтобы сомнений больше ни у кого не осталось, выборные от вас после захода солнца посетят королевскую сокровищницу и убедятся, что король держит свое слово.

Бароны, быстро переглянувшись, тут же оживились, Еще бы не каждый ныне живущий, пусть даже и самый удачливый предводитель морской дружины, может похвастаться, что был в сокровищнице целого королевства. О таком потом еще долго можно рассказывать на пирах и хвастаться перед своими товарищами.

- А сейчас, я больше никого не задерживаю. У нас осталось слишком мало времени, - Роланд постарался тяжело вздохнуть, что вышло у него исключительно натурально. - Дядя, я хотел с тобой поговорить...

И вот, едва зал опустел, внутри осталось лишь двое - сам Роланд, его новый канцлер - лорд Бартон.

- Ваше Величество, - в голосе осанистого старика, что все эти годы верой и правдой служил своему королю и ни разу не позволил себе ни слова критики, слышались нотки сомнения. - Думаю, вы очень неосмотрительно поделились со всеми вашими планами на оборону города...

- Да, дядя, вы как всегда совершенно правы, я постарался быть очень неосмотрительным и так же неуверенным в себе, - устало улыбнулся Роланд, опускаясь в свое кресло. - И думаю, мне это удалось... Дядя все это был лишь спектакль, один большой и важный спектакль, в котором было нужно кое-что показать. Думаете, я не знаю, что среди сидевших здесь были мои противники? Знаю, дядя. О ком-то я знаю совершенно определенно, в ком-то - лишь догадываюсь... Просто, так было нужно. Мои слова об обороне города должны дойти до ушей Сульдэ, чтобы он думал именно так, как нужно мне.

Канцлер медленно поглаживал свою бородку, внимательно смотря на Роланда. Старик видимо даже не догадывался о такой уловке со стороны своего племянника.

- На самом деле, дядя часть конницы уже давно находиться за городом , в северном урочище. Там, подальше от нескромных глаза, тысяча моих гвардейцев будут ждать моего сигнала, чтобы в нужный момент ударить по лагерю шаморцев. Извини, что я не рассказал тебе об этом раньше..., - Роланд виновато склонил голову. - Еще мне удалось нанять почти три сотни арбалетчиков из Барбанта. Пришлось отдать почти четыре десятка кило золота, но эти молодцы того стоят. Они также поджидают нужного момента...

Лорд Бартон, соглашаясь, качнул головой. Найм барбантских стрелков , способных в минуту выпустить в цель три, а то и четыре тяжеленные арбалетные стрелы, стоил любого количества золота.

- Снимаю перед тобой шлюпу, Роланд, - старик был явно удивлен, что такие события смогли незамеченными пройти мимо него, второго лица в королевстве. - Тебе удалось меня удивить... Твой отец и мой друг гордился тобой, - у старика затуманились глаза, но он прошло мгновение и на короля снова смотрели два жестких кристально чистых глаза. - ...

Потом же, после ухода и лорда Бартона, король печально рассмеялся:

- Эх, знал бы ты, что оказался дважды обманут. Один раз вместе со всеми, а второй - только что...

История, рассказанная лорду, также не столько правдой, сколько не полной ложью. В Северном Урочище на самом деле его ждали не тысяча кавалеристов, а всего лишь жалкие три сотни. Про барбантских арбалетчиков он тоже сказал неправду. Нанять ему удалось лишь пять десятков стрелков. Уж слишком много капитанов отказывались от найма, едва только узнавали, кто наниматель и кто противник. Как оказалось, соседи уже давно списали Ольстер со счетов и просто опасались наниматься к заведомому мертвецу.

- Извини, - пробормотал Роланд, облокотившись на спинку кресла и закрыв глаза. - Но никто не должен знать об этом.

Не знал лорд Бартон и много другого... Ему не было известно и про то, что никакой королевской казны здесь нет. Сокровища, накопленные ольстерскими королями за тысячелетия королевства, были уже давно вывезены и частями захоронены в разных частях страны. Здесь же оставалась их ничтожная часть, которой с трудом должно было хватить для сегодняшнего представления перед вольными баронами. В старинных подземельях еще двое суток назад гномы, которые пошли за Роландом по слову своего владыки Колина, мастерски изготовили почти сотню фальшивых сундуков и сундучков, содержимое которых лишь на десятую часть было наполнено золотыми монетами. Даже Роланд был впечатлен видом этой ненастоящей сокровищницы, которая в неровном свете свечей подавляла массой золота.

- Извини...

И главное, лорду Бартону было неизвестно о том, что владыка Колин обещал Роланду помощь. Казалось бы, чем ему мог помочь глава отверженного клана, которые не так давно был едва не стерт с лица земли? У него не было многочисленной дружины гномов, не было сотен килограммов золота для найма солдат удачи. Однако, у клана было нечто иное, что, как убедился сам Роланд, было гораздо страшнее... Даже сейчас, сидя в полной безопасности за многометровыми каменными стенами, он с содроганием вспоминал те, показанные ему, ужасные в своей безжалостности и холодной эффективности орудия для убийства. Эти короткие трубки - обгрызки, из которых с грохотом вылетали кусочки железа; длинные бронзовые бочки, плюющиеся целыми кусками скал; горшочки с удушающим порошком... И еще он видел странный механизм или, как назвал его Колин, самопальный танк. Это была здоровенная повозка с пятиметровыми мечами по бокам и длинной высокой трубой наверху, время от времени изрыгающая огонь и дым. Когда он увидел это чудовище первый раз, то едва не наложил в штаны. И только присутствие рядом невозмутимого гнома уберегло его от этого конфуза.

- Извини, но об этом никто не должен знать, - шевелились губы засыпающего короля. - Никто.

Никто не должен был знать, что он увидел! Пусть весь этот ужас, который явно только боги могли вложить в такие творения, явиться полной неожиданностью для шаморцев и ненавистного Сульдэ! Пусть ярость гномьего железа, ожившего в темных подземельях Гордрума, обрушиться на врага!

... Правда, уже засыпая, король подумал, а не пожалеет ли он, когда эти смертоносные механизмы вырвутся из темноты на солнечный свет? Не станет ли это началом конца для мира людей?

17

Отступление 35

Северные предгорья Гордрума

Земля клана Черного топора

Разыгравшаяся метель снова и снова бросала снег на стоявшие стеной скалы, топя из в белоснежном колючем океане. Казалось, непогода старается отыграться на всем живом и неживом за свои последние дни перед весенним теплом, которое было уже не за горами.

В такие дни, когда подтаявший снежный наст еще выглядит обманчиво крепким, а пурга слепит глаза, редкий путник отважится на путешествие по предгорьям Гордрума. Местные жители, что веками жили в этих местах, старались переждать непогоду этих дней дома, за кружкой горячего эля или хмельного пива. Старики поговаривал, что в такой час завывает не мель или вьюга, а проливает горькие слезы сестра братьев Подгорных богов, оплакивая свое одиночество. И если какой путник все же решиться выйти в горы, то его ожидает незавидная судьба в объятьях истосковавшейся богини. Весной же, когда зеленая трава и первые цветки украсят собой прогретые солнцем склоны, у подножья гор будут лежать неприкаянные тела этих глупцов со счастливой улыбкой на устах и совершенно седыми волосами на головах.

Однако, эти древние легенды, которые так любят слушать дети у жаркого очага, видно совсем не пугали пробиравшихся по глубокому снегу смельчаков. Длинная извилистая вереница гномов, нагруженных здоровенными мешками с чем-то тяжелым, упрямо двигалась вперед, не обращая никакого внимания ни на стоявший стеной снег, ни на завывающий диким зверем снег. Они, последние поданные отравленного владыки Кровольда и отринувшие власть Хранителей, шли, оставляя за собой страх и безысходность.

- Грут, когда уже? - прохрипел косматый как небольшой медведь гном, шедший вторым. - Многие держаться из последних сил. Ты же говорил, что скоро мы будем на месте?

Ближник погибшего владыки Кровольда буркнул что-то в ответ, даже не оборачиваясь. Он лишь махнул рукой вперед, задавая направление движения.

Через три или четыре сотни шагов, когда в подтаявшем снегу гномы стали провалится по пояс, Грут наконец поднял руку вверх, объявляя привал. Гномы, выстроенные длинной вереницей, тут же начали скидывать тяжелые заплечные мешки и падать в снег.

- Здесь начинаются земли клана Черного топора, - Грут начал стряхивать с себя снег. - Если бы не метель, то мы бы уже увидели две скалы, которые здесь называют братьями Подгорными богами.

В этот момент, словно Боги решили посмеяться над ними или указать на их самонадеянность, затихла метель и улучшилась видимость. Но, милостивые Боги, впереди им открылось лишь огромное плато и никакого намека на две высокие скалы!

Забормотавший что-то про себя, Грут тут же схватился за один из десятка серебряных оберегов на груди и пошел вперед, тыча под ноги своей секирой.

- Я не мог ошибиться... Пусть я был здесь безусым юнцом, но все метки прекрасно помню. Я не мог ошибиться... Это ледяные трели путают наш путь! Эти мерзкие создания хотят завести на в пропасть!

К нему подошли еще несколько гномов, с таким же удивление всматривающихся в совсем незнакомый им ландшафт.

- Подгорные Боги, укажите нам путь к клану Черного топора! Мы идем как братья и не хотим свары меж нами! - старый гном высокой над собой поднял руку и резко полоснул по ладони лезвием секиры. - Вас призывает ваш родич и вот мой залог в этом, - с его руки на снег закапала ярко-алая кровь. - Услышьте меня!

Они еще долго так стояли в морозной тиши, вслушиваясь в окружающие звуки и пытаясь опознать ответ Богов.

- Слышите?! - насторожившийся Грут чуть присел, поудобнее перехватывая секиру; старый воин даже сейчас в ледяной пустыни ждал нападения. - К нам что-то приближается...

Из под снега, действительно, слышался какой-то странный хруст, словно что-то большое и многоногое пробиралось под их ногами. В какой-то момент один из гномов, юнец в высоком теплом треухе вдруг испустил дикий вопль и резко ткнул копьем прямо себе под ноги.

- Это ледяные трели! - и он словно обезумевший снова и снова бил копьем по снегу и вопил. - Это трели!

Вдруг громкий хруст прекратился и вокруг насторожившихся гномов начали в десятке мест стал проваливаться снег, из-под которого тут же начали появляться гномы в белоснежных мешковатых одеждах со странными многоствольными металлическими трубками. Вслед за появившимися стражами перевала вспучился снег еще в нескольких местах, выпуская вверх какие-то ... башни. Сначала, казавшиеся невысокими, чуть больше гномьего роста, они вдруг испустили черный вонючий дым и начали расти в небо. Локоть за локтем поднимались металлические башни, пока, наконец, не остановились и не ощетинились в сторону незваных гостей десятками все тех же странных толстых трубок.

- Незнакомцы, вы стоите на благословенной земле клана Черного топора и Владыки Колина Рудознатца, Повелителя Огня и Владетеля Священного Кордвинга - города Древних, - один из стражей, гном просто исполинских пропорций для своего народа, заговорил приглушенным голосом, не снимая белоснежного шлема. - С чем вы пришли? Назовитесь!

Один из пришедших с Грутом гномов поднялся с колен, куда его бросил страх, и раздраженно крикнул:

- Что за встреча? Как с брехливыми псами..., - демонстративно, с презрением, юнец плюнул в снег. - ...

На что с одной из черных башен вдруг что-то грозно рыкнуло и, испустив в воздух очередную струю черного удушающе вонючего дыма, вдруг загрохотало. Казалось где-то совсем рядом, буквально над их головами, начался горный обвал, швырявший каменный глыбы на сотни шагов. Тот самый юнец, что только что презрительно кривил рот, вновь оказался на снегу.

- Это земля клана Черного топора, а мы ее стражи... Отвечайте, кто вы? И с чем пришли?

Отступление 36

Хусти, молодой охотник из горцев, что давно уже прибился к одному из шаморских отрядов, вдруг резко поднял руку, предупреждая остальных. Конные патрульные тут же натянули поводья лошадей, заставляя разгоряченных жеребцов недовольно всхрапывать.

- Что там еще? - раздраженно крикнул шаморский десятник, последние сутки почти не слезавший с коня и жутко уставший от этого. - Если мы будем торчать возле каждого следа в этом проклятом лесу, то вообще не доберемся до Шариота. Крой, у тебя еще осталось этого поила?

Всадник, едва не висевшей на седле справа от него, страдальчески мотнул головой. Остатки бражки, что хоть как-то спасала их последние часы от холода, уже давно закончилась и в седле он держался из последних сил.

- Там следы, господин, - боязливо втягивавший голову в плечи, Хусти уже спешил к десятнику. - Какие-то странные следы... Я таких никогда не видел. Они просто огромные...

С шумом втянув воздух ртом, десятник пнул ногой горца и направил коня вперед. Через десяток шагов он с трудом слез, с хрустом заледеневшей ткани раздвигая полы своего плаща.

- Что за дерьмо ты раскопал? - шаморец с удивлением смотрел на большие круглые следы, которые не могли принадлежать никому из живых существ. - Даже болотный комол не имеет таких лап. Проклятье!

Он с нескрываемой тревогой начал оглядываться. Однако, стылый от мороза лес не издавал ни звука. Всюду, как последние часы, стояла мрачная тишина, прерываемая лишь хрипящим дыханием его солдат.

- Это дэвы! Чертов горец, куда ты нас завел? - заревел десятник на охотника и смачно ударил его в лицо, бросая последнего на землю. - Это мертвецы, что воруют души людей зимними ночами.

Измученному многодневным походом, постоянным холодом и нехваткой пищи, десятнику вдруг начало казаться, что мертвецы из старинных шаморских легенд подбираются к нему и его людям.

- К черту, к черту, - рявкнул он, взбираясь на коня и врезая в бока бедного животного шпоры. - Уходим отсюда братцы. Мы ищем не мертвецов, а живых...

Остальные всадники, включая стиравшего с лица кровь Хусти, тут же последовали за командиром...

И всем им, замершим, холодным и испуганным, было совсем не в домек, что эти необычные гигантские следы были оставлены обычными круглыми плетенками. Именно в такие плетенки из лозы, напоминавши широкие круглые блины, были обуты все копыта коней отряда Колина, пробиравшегося в сторону Шариота.

_____________________________________________________________

Стоявшие уже неделю сильные морозы, разбушевавшейся напоследок зимы и явно решившей заморозить все живое в округе, сковали ледяными путами все, на что только падал взор. Высокие черные деревья, окружавшие со всех сторон петляющую дорогу, были словно в панцирь закованы в толстый ледяной панцирь. С корявых веток, тянувших свои пальцы в разные стороны, свисали длинные острые сосульки. Даже дорога скорее напоминала замерзшую речушку, чем отраду пешего или конного путника.

Однако, всадника, фигура которого мелькала между деревьев, видимо не волновал ни мороз, ни пробирающая до костей метель. На мощном вороном жеребце ехал высокий крепкий мужчина в длинном стеганном плаще, из под которого выглядывало закованное в черные доспехи тело. На боку коня был приторочен массивный щит с выступающим вперед острым шипом, а у пояса всадника висел в ножнах длинный прямой меч. Правда, образ рыцаря немного портили странные на вид круглые меховые торбаза, в которые были обуты копыта жеребца. Могло показаться, что так рачительный хозяин защищает своего верного друга от холода, но на самом деле все было совершенно иначе...

- Командир, через три лиги будет хорошее место для ночлега. Глубокий овраг с трех сторон окружен плотной стеной дубов, - к бывшему сотнику бессмертных алой тысячи легиона самого Неистового Сульдэ Квину, а теперь предводителю наемного отряда на службе у главы клана Черного топора, подошел один из отправленных вперед разведчиков. - Сможем даже костры разжечь и приготовить похлебку. Горяченького страсть как хочется.

Квин утвердительно махнул рукой, посылая разведчика обратно устраивать лагерь. Им всем, действительно, уже давно требовался привал. Все - и люди, и гномы и животные - чертовский вымотались и замерзли. Некоторые уже по паре раз успели свалиться с коней на землю.

Пятерка разведчиков мелькнула развевающими плащами и исчезла меж деревьев, что увидел и остальной отряд. Многие тут же оживились, чувствуя скорый отдых. Не радостным выглядел лишь Квин, вновь опустивший голову и разглядывавший что-то в полотне ледяной дороги.

Погруженный в свои мысли, Квин не заметил, как с ним поравнялся еще один всадник - его старый товарищ.

- Что пригорюнился, командир? - с ухмылкой спросил Толстяк Хек, который, собственно, уже был совсем и не толстяком, а скорее худосочным заморышем. - Все ни как не можешь привыкнуть к своему новому положению?

Бывший сотник повернул в сторону него голову и устало кивнул.

- Да, я все время думаю об этом, - глухо произнес он. - Правильно ли я сделал, что променял знак сотника на все это?

Со стороны его товарища тут же раздалось бульканье, по всей видимости, бывшее с трудом сдерживаемым смехом. Так и не сумев подавиться смехом, бывший легионер выдал:

- Думаю, командир, ты не обидишься на старого дурака, если я тебе кое-что скажу..., - Хек стащил с головы тяжелую мохнатую шапку с двумя ушами и явил на свет бритую на лысо голову. - Судьба совсем недавно показала нам вместо сраной задницу вполне даже премилую попку, а может даже статься и кое-что получше. Ха-ха-ха. Еще пару недель назад мы были рабами у коротышек и судьба нам предназначила гнить под землей, рубя камень и руду. А знаешь, что это такое, командир? Это уже через полгода чахотка, когда ты похож на ожившего мертвеца зеленой мордой и телом и с каждым выдохом пытаешь схаркнуть свое нутро. Ты начинаешь дристать жижей так, словно у тебя напрочь прохудилось дно. Но хуже всего другое... Из-за бесконечной подземной влаги, темноты, голода и нескончаемого страха, ты начинаешь гнить заживо. Пальцы на руках начинают с хрустом отваливаться, проваливается нос...

На лице Квина заиграли желваки. Ему явно не нравилось то, что он слышал.

- А кем ты был до этого? Кто-то скажет, что сотник бессмертных это прекрасная карьера, что еще немного и тебе светит жезл тысячника или расшитый золотом камзол придворного. Ты явно слышал эти россказни, а может и сам когда-то думал об этом, - Хек продолжал с жаром выкладывать то, что у него накипело. - Думал, точно... Так, вот что я на это все скажу. Дерьмо это все! Сейчас Шамор уже не тот, что раньше! Еще десять лет назад, когда я только пришел в легион, все так и было. Безродный солдат с глухой провинции мог сделать головокружительную карьеру! Через год мог стать полудесятником, потом десятником, а через три года получить под свое начало полусотню бессмертных. И дальше все зависело лишь от себя... А про благородного и говорить было нечего. Я видел много дворян, пришедших в легион с дыркой в кармане и с одним лишь дедовским мечом в руке, а через пару лет уже стоявших во главе сотен и тысяч воинов. Только во время одной компании против этих проклятых фанатиков Регула мой бывший командир, благородный Кордилья поднялся с полусотника до тысячника. И это без знатных родственников за спиной и богатой казны предков. Он сразу же получил огромное поместье с богатыми угодьями, где его ждали под сотню трудолюбивых колоном. А сейчас, командир, разве так?

Вынутый Квином меч с лязканьем вновь вошел в ножны. Сказанное было уж больно неприятным и, к сожалению, очень походило на правду.

- Нет! Тысячу раз, нет! Сейчас без сундука с золотом благородному не подняться выше сотника! Ты бы, командр, годами морозил свою задницу на границе, воюяя за знатных ублюдков. А про голодранца без благородных предков и говорить нечего! - Хек с ненависть скрипнул зубами. - У нас еще такого нет. Старый Лис пока всех крепко держит за горло. А в других местах все совсем сгнило. За все нужно платить. Десятник должен полусотнику каждую декаду отдавать два золотых, а тот сотнику- уже четыре. Тысячнику же несут не меньше двадцати золотых монет, а может и больше. Все зависит о его жадности. Что, командир, не знал про это? - Хек с явным удивлением смотрел на неподвижного Квина, в лице которого читалась растерянность. - Да, воистину правду про тебя говорят. Мол, ты отличный рубака, хороший сотник, но хреновый слуга. Не можешь лизать задницы...

Квин уже давно не чувствовал холода. Все эти неприятный ощущения - дрожь, затекшие ноги, немеющие пальцы - словно морской волной смыло горечью.

- А посмотри на себя сейчас! - Хек с явным удовольствие хлопнул себя по груди, на которой из под длинного теплого стеганного плаща выглядывал черный панцирь. - Под тобой превосходный жеребец, на который не стыдно посадить и тысячника. В кошеле на твое поясе звенит много монет. А твое оружие, доспехи?

Бывший десятник с восхищением потянул из ножен клинок, черное лезвие которого тут же хищно блеснуло в лучах зимнего солнца.

- У нас мечи из того самого гномьего железа, о котором захлебываясь слюной от восторга говорили пи дворе нашего султана. Разве ты смог бы себе позволить такого красавца? - едва он легонько коснулся клинка металлической перчаткой, как тот тут же благодарно отозвался глубоким мелодичным звуком. - Не-е-ет. Такой клинок не купишь у торговца! А наши доспехи? Это тоже металл гномов... Ха! Командир, забудь о прошлой жизни! Теперь ты командир наемников, которым благоволят Боги подгорного народа. Ха-ха-ха, разве нам может быть страшно после того, что мы видели в пещерах? Мы видели такое, что теперь можем рассмеяться в мерзкую харю самого дьявола.

Последнее Хек произнес полушепотом, повлажневшими глазами глядя на бывшего сотника.

- Хм... Ржать при виде дьявола я бы точно не стал, старина Хек, - хмыкнул улыбнувшийся Квин. - А вот воткнуть ему в лохматой брюхо пару локтей доброй черной стали бы попробовал... Хорошо, Хек, я услышал тебя... Давай, передай остальным, что скоро встанем на ночлег. Пусть оторвут свои замершие задницы от седел и чуть пришпорят коней, - Хек в этот момент как-то странно кивнул куда-то в сторону и скорчил странную гримасу, словно намекал на кого-то. - Не надо... Владыке Колину я скажу сам. Ты же знаешь, его сейчас лучше лишний раз не беспокоить. Он опять возиться со своим зверем. Слышишь?

Откуда-то из хвоста их колонны, действительно, раздавался странный металлический грохот, сопровождаемый недовольными приглушенными воплями.

Квин дернул поводьями и жеребец повернул в сторону звука. Пропустив часть отряда, он вскоре поравнялся с одной из высоких длинных повозок очень странного вида, который, правда, уже давно казался ему совершенно нормальным. Первое же время, когда он увидел эти хижины на широких шипастых колесах, сделанных целиком из драгоценного гномьего металла, ему едва дурно не стало. В добавок, колеса крепились к осям с помощью каких-то железных полосок, которые здесь все называли странным словом "рессоры". Однако, этим необычность повозки отнюдь не исчерпывалась! Вся она, от боковин и до до самого верха была покрыта тонкими пластинками-чешуйками подобно шкуре песчаного варана. Признаться, Квин в первый раз даже решил, что это какой-то диковинный зверь.

- В такой шкуре не страшен и арбалетный болт, - в очередной раз он подивился гладкому металлу, покрывшемуся на морозе диковинными ледяными узорами. - Отличное укрытие для воинов... И таких у нас под два десятка.

Вообще-то, странными были не только повозки, но и то что с ними делали во время всего этого похода. Почти на каждом привале Владыка Колин заставлял весь отряд, а это около сотни человек и гномов, выстраивать из этих повозок большой круг и прятаться внутри него. Называл же он это все выражением, которого Квин никогда не слышал - "гуситским табором". Бывший сотник даже не поленился и специально расспросил кое-кого из гномов про этих самых гуситов. Оказалось, про них слышал лишь один, назвавший их очень древними воинами, которые с помощью таких железных повозок успешно защищались от тяжелой конницы. Мол, именно так рассказывал сам Владыка Колин.

- А если подумать, то это очень даже неплохая идея, - бормотал Квин, проезжая мимо очередной повозки. - Укрываясь за такими стенами, лучники смогут спокойно стрелять во врага, а копейщики колоть всякого, кто только вздумает приблизиться.

Видел он и другие вещи, о которых некоторые из бывших бессмертных лишь шептались и опасались говорить вслух. Кое-кто даже поговаривал, что Глава клана это, действительно, тот самый проклятый всеми Ледяной Владыка или Владыка Холода. Признаться, иногда такие мысли словно специально лезли и в голову самого Квина. Правда, он тут же гнал их, не забывая с опаской оглядываться по сторона, словно кто-то мог услышать его мысли. "Не знаю, кто он? Дьявол ли во плоти, Ледяной Владыка ли, но сделанное им в запретной для всех пещере, поистине, ужасно!". Чего стоили только небольшие железные коробочки, напоминающие кувшинчики, которые с каждым днем взрывались все с более и более сильным грохотом и мощью! В один из дней, некоторые из легионеров Квина вообще отказались брать в руки штуковины, которые Владыка Колин и его помощники, пара здоровых и хмурых гномов, вынесли из пещер. На что Колин лишь недовольно буркнул и пообещал в случае еще одного такого случая показать виновникам "где зимуют раки"! Никто не знал, что это такое и кто-такие раки, но сказано это было с такой угрозой, что прониклись даже самые отъявленные. А отвар и снадобье, которое совсем избавляло от страха? Разве это не было дьявольским средством?! Едва его хлебнув, даже самый задохлик из его людей с яростью горного барса бросался на десяток и... расшвыривал его, как котят. Один раз и Квин попробовал это снадобье, после принятия которого Владыка Колин что-то быстро и непонятно ему произнес. После этого сотник почти ни чего не помнил и, скорее всего бы и не узнал, что с ним произошло. Однако, легионеры рассказали, что в него словно вселился сам дьявол. Мол, черты лица Квина исказились в страшной гримасе, на руках и ногах вздулись нечеловеческие мускулы, и он начала яростно молотить по учебным манекенам...

Однако, было еще кое-что, о чем Квин ни с кем не говорил и даже вообще запретил себе думать. Однажды, он совершенно случайно подслушал, как Владыка разговаривал сам с собой. В то мгновение, Владыка Колин что-то пытался мастерить, но у него ни как это не получалось. В какой-то момент он в сердцах воскликнул, что этот драндулет у него все равно полетит и он сам сможет взлететь над землей. Услышанное тогда настолько потрясло Квина, что он почти сутки ходил словно пришибленный, боясь поверить в это. "Разве что-то может повернуть вспять выстроенный Богами порядок в мире? Рыбы плавают под водой, черви и другие земляные твари копают себе ходы в земле, люди и всякая живность по ней ходят, а в небе могут летать лишь птицы и сами Боги!".

- А вот и Владыка..., - наконец, показалась та самая повозка, в которой последние дни с таким нетерпением возился Владыка Колин. - Что же там такое?

Практически все без исключения желали знать, что скрывалось в этой повозке - самой длинной и высокой из всех, к которой имели доступ ли сам владыка и двое его верных подручных. Остальным к ней было запрещено даже подходить. Всем и каждому всякий раз внушалось, что ближе пяти - шагов подходить к повозке не следует.

Какие только догадки не строили легионеры о содержимом повозки? Заключались просто безумные пари. Как ухмыляясь говорил Хек, на кону уже стояло около трех десятков золотых монет. Мол, если командир что-то знает, то есть неплохой шанс подняться... Одни бились об заклад, что там полно золота, и кивали на тяжело сидящую повозку. Другие с пеной у рта утверждали, что там сидят пойманные Владыкой демоны и ждут своего часа. В доказательство своих слов, они приводили странные время от времени раздававшиеся оттуда хрипящие звуки и вонючий смрад. Третьи же говорили, то скорее всего там какое-то новое оружие, которое должно стать для их врагов настоящим сюрпризом. Если честно, и сам Квин склонялся к третьему варианту.

- ... Будь проклят тот день, когда я только сел за баранку этого драндулета! Этот говенный броневик опять сломался!, - из железного нутра громкий рев разгневанного Колина. - Кром, мать твою так, опять за давлением не смотришь! Видишь давление низкое?! Какого хрена я тебя там посадил? Видишь наше чудовище голодно и дьявольски хочет жрать? Поддай угольку! Бл-ть! Бегом!

Взявшийся за металлическую скобу, Квин тут же отпрянул. Ему совсем не улыбалось оказаться съеденным каким-то чудовищем из подземелий.

- Ну?! Еще давай! Эта тварь прожорливая! Ему все мало и мало! С таким расходом топлива и километр не проедешь..., - одновременно с громкими криками, Квин стал ясно ощущать ту самую неприятную царапающую вонь, о которой говорили легионеры. - Вот же, падла, опять стравливает где-то..., - послышался нарастающий свист, казавшийся одним непрекращающимся звуком рассекающего воздух клинка. - Все, хватит! Глуши давай! А то мы тут сваримся заживо...

Через несколько мгновений за спиной невозмутимого возницы с грохотом откинулась дверца и оттуда повалил то ли пар, то ли дым. Потом на волю вылез и сам Владыка Колин, выгладивший как самый натуральный дьявол. Он был чумазым, с торчащими в разные стороны волосами, с красными глазами, и, главное практически обнаженным. И, несмотря на сильный мороз, от его медно-красного тела шел пар...

- Бл-ть, баня натуральная! - выдохнул Колин; и тут ему попался на глаза державшийся в стороне от повозки Квин. - А это ты, служба... Как у нас дела? В норме?

Сглотнув стоявший в горле ком, Квин прохрипел:

- Все в порядке, Владыка. Разведчики нашли подходящее для ночлега место. И если будет ваше приказание, то мы начнем разбивать лагерь.

Колин тут же махнул рукой, а потом, наклонившись вперед, негромко произнес:

- Поговорить надо...

Сотник воспринял это, как приглашение к тайной беседе и сделал шаг вперед, вступая в запретное пространство вокруг повозки.

- Владыка..., - он успел только выдохнуть, как его встряхнуло и с дьявольской силой потащило к стенке повозки. - ...

Бах! Его с силой ударило об обжигающе холодный металл, вышибая из его груди воздух. Его словно схватили невидимые руки и стали крепко держать, не давая двигаться.

- Дьявол, что это такое? - приклеенный к металлу словно наколотая на булавку бабочка, Квин с трудом повернул голову в в сторону Колина. - Владыка...

Охнувший гном, как был обнаженный по пояс, так и спрыгнул на снег.

- Извини, дружище, - с видимым усилием Колин оторвал от железа сначала одну руку, потом вторую. - Совсем из головы вылетело, что ты в старом доспехе, - дальше гном уже медленно тянул всю тушку Квина в сторону от повозки. - Бл-ть, ну ты и хряк, Квин! Или я с магнитами переборщил... Слушая, вот собственно, именно об этом всем я и хотел поговорить.

Наконец, тяжело дышавшие гном и ошеломленный Квин отступили на шесть в четвертью шагов от медленно катящейся повозки и опустились на снег.

- Так, значит, слухи не врут по трою повозку, Владыка? - трясущейся рукой сотник зачерпнул рукой снег и с силой растер им пылающее лицо. - Ты держишь там подземных призраков?

После того, как его словно беспомощного кутенка швырнуло о повозку, он был готов поверить во что угодно - и в подземных духов, и в невидимых призраков. Однако, правда, как и всегда, оказалась гораздо страшнее, чем все древние легенды вместе взятые.

- Да, не трясись ты так, - улыбнувшийся было Колин, уже через мгновение был совершенно серьезным. - За этими стенками нет ни каких призраков и чертей и другого, чего там только мог придумать народ. Точно тебе говорю, нет там никого клыкастого или когтистого, - добавил он, заметив с каким недоверием Квин встретил его слова. - Но там есть кое-что другое, друг... Там то, что Подгорный народ скрывал от всех тысячи и тысячи лет. Со временем это позабыли даже сами гномы...

В этот момент, словно специально, опровергая все слова Колина о безопасности, внутри повозки что-то заскрежетало, а потом и в добавок еще и засвистело.

- Однажды, роясь в старых архивах, я совершенно случайно наткнулся на упоминание об одном странном камне, которые древние гномы называли матерью всех минералов. В рассыпающемся от древности свитке этот таинственный минерал наделялся одним удивительным свойством. Он с неимоверной силой притягивал к себе металл, подобно тому, как любящая мать крепок держит и не отпускает свое дитя, - с широко раскрытыми от удивления глазами слушал Квин этот рассказ. - Долгие месяцы я провел в поисках этого минерала. Пока, наконец, мне не улыбнулась удача! Блуждая в дальних веками заброшенных штреках, я нашел следы одной старой разработки. Там повсюду, на полу, стенах и полке виднелись выходы этого минерала, который в свитке назывался магнито... А сейчас, встань, а то мы совсем отстанем от каравана. Я тебе еще кое-что покажу.

Они поднялись и пошли за медленно катящейся повозкой, которая время от времени плевалась в вверх дымом и клубящимся паром.

- Изнутри стены этой повозки выложены минералом магнито так, что сила его неимоверно возрастает, - Квин шел сразу же за гномом, но старался не приближаться к повозке. - Дай свой меч и внимательно гляди. Любой, кто попробует приблизиться к повозке, мгновенно лишить оружие. Если же он замешкается, то возможно и сам станет нашей добычей.

Колин, перехвати по-удобнее меч, попытался рубануть им сплеча, но ни тут-то было! Попавший в магнитное поле меч с такой силой рвануло из рук гнома, что самого его кувырком отправило в сторону от дороги. И уже оттуда, он с улыбкой до ушей крича Квину:

- И как? Видел? Вот это моща...

Шаморец же, выпучив глаза, продолжал смотреть на висевший на высоте человеческого роста меч. Однако, видел он в это мгновение даже не эту самую железку, а нечто другое. "Также запросто можно и целого рыцаря с конем подвесить. Вон меня с какой силой потянуло... И будешь там висеть, как цыпленок на вертеле, не в силах ни рукой ни ногой пошевелить. Благие Боги, как же такое только в голову прийти могло?".

- Чего встал? Пошли за мной, в моей штаб-квартире о делах наших скорбных покалялкаем. Ха-ха-ха, - ни с того ни с сего гном вдруг заржал, правда, почти сразу же успокоившись. - Пошли, пошли. Не бойся, та повозка вроде нормальная. Ха-ха-ха.

С трудом отведя от висевшего без всякого упора меча, Квин пошел за гномом, который продолжал ему что-то рассказывать.

- ... так-то, мой друг. Наступает новая эпоха - эпоха "огня и пара"! И пусть это название тебе пока еще ничего толком не говорит, но, поверь мне, ты его еще услышишь, - владыка Колин говорил и говорил, но смысл многих его слов ускользал от Квина. - А вместе с новой эпохой изменятся и войны. Постепенно уйдут в небытие эти тяжеленные доспехи с массивными секирами и неповоротливыми мечами. На смену лучникам придет пехота с огнестрелом... Кстати, вот подарочек тебе один за верность, так сказать.

Резко остановившийся гном, вдруг протянул шаморцу какой-то довольно внушительный сверток, судя по его немалому весу явно скрывавший что-то ценное. Взяв в руки сверток, Квин так и не смог задавить свое любопытство и поставить подарок нераспакованным.

- Ого-го, штуковина, - не смог сдержаться сотник при виде какой-то круто изогнутой загогулины с двумя рядом идущими трубками. - Хм, а что это такое?

- А это и есть то самое будущее, о котором я тебе битый час толкую. Эта малый метатель пуль или стрелялка, если по простецки. В нем два заряда, два шанса поразить врага на двадцать - тридцать шагов. Хотя я бы так далеко не палил... Смотри, это два курка нужно сначала взвести. Потом наводишь стрелялку на цель и спокойно жмешь сначала на один курок, а потом и на второй курок. Бах - бах!"

Гном обхватил ладонь Квина, державшую стрелялку, и быстро нажал на курки, производя два громоподобных выстрела. Густые клубы дыма тут же облаком окутали невозмутимо стоявшего стоявшего гнома и присевшего в испуге человека.

- Не оглох? Ничего, привыкнешь, - владыка Колин покровительственно похлопал по плечу приходящего в себя сотника. - Иди лучше погляди, что эта дура сделал вон с тем деревом.

Гном ткнул пальцем в сторону раскидистого дуба примерно в десятке шагов. Добравшийся до дуба Квин встал возле него как вкопанные и стал оторопело рассматривать рваную рану на стволе с торчавшими в разные стороны скрученными волокнами дерева. Если бы он не видел собственными глазами этот сдвоенный выстрел, то наверняка принял бы эти дыры за следы от когтей диковинного зверя.

- Ну и как, нормально? Таких пушек еще немного. Больно муторно их делать. К тому же зимой бывает много осечек из-за отсыревшего пороха..., - последнее владыка Колин пробубнил почти про себя словно заклинание из незнакомых слов. - Короче, держи. Потом дам тебе пороховницу, пульки и покажу, как это все заряжать... А теперь, давай-ка залазь ко мне.

С этими словами гном догнал один из фургонов и, открыв заднюю дверь, ловко влез в нее. Спрятав за пазуху странно пахнущий подарок, там же исчез и Квин. Вырвать обратно ему удалось лишь глубокой ночью, когда весь отряд за исключением сторожей уже давно спал глубоким сном.

- Уф..., - с наслаждением вдохнул он морозный воздух, сотнями колючек пробежавший по его груди. - Кто же он такой? Неужели правда сам вставший из своего склепа Ледяной Владыка? Или может быть это один из гномьих богов? Разве обычный человек или гном может придумать все это?

Только что закончившийся разговор с владыкой ни как не выходил из головы шаморца, заставляя его снова и снова прокручивать в голове то одну, то другую его часть.

"А я-то, дурень, боялся гнева Сульдэ и Великого Шамора с его легионами бессмертных. Ха-ха-ха... Выходит, это они должны бояться. Ха-ха-ха". Эта только что пришедшая ему в голову дикая мысль показалась ему настолько смешной, что он громко расхохотался. "Они же просто не представляют, что ждет Шамор! Не представляют! Они готовятся встретить тяжелую кавалерию, пехоту с копьями, лучников, приемы которых им хорошо знакомы".

- Бр-р-р, - мотнул он головой. - Надо срочно промочить горло. У Толстяка точно что-то есть... Он лучше жрать не будет, но кувшинчик обязательно где-нибудь припрячет.

Шарившийся по лагерю в поисках своего товарища, шаморец и не догадывался, что этот разговор уже завтра начнет претворятся в жизнь. Еще затемно, его, еще не отошедшего от изрядной порции ночного крепкого вина, Квина растормошат и вытащат из его шатра на свежий воздух, где начнется первая из многочисленной череды тренировок будущего сражения с бессмертными.

... Все, и люди и гномы получат в одной из повозок новое оружие и доспехи, на которые, как скажет Владыка Колин, не действует древний камень магнето. Его наемникам, бывшим легионерам в добавок к мечам вручат и странные длинные трубки, к которым полагалось несколько кувшинов какого-то порошка и под сотню увесистых шариков. И с этой минуты и до часа битвы в головы Квина и его людей словно священная мантра будет вдалбливаться череда команд, которые тогда покажутся им совершенно бессмысленными - "Насыпь громовой порошок", "Протолкни его внутрь", "Закинь пульку", "Протолкни пыж", "Взведи курок".

18

Отступление 37

Земля клана Черного топора

Глубоко-глубоко в штреках...

По длинному тоннелю, по стенам которого вплоть до самого потолка протянулись длинные полки с глубокими ящиками, медленно шла молодая гнома. Время от времени она останавливалась и, в очередной раз откину непослушную косу за спину, начинала копаться к одном из ящиков.

- Влаги маловато..., - с тревогой в голосе бормотала она, растирая в руках суховатую землю из ящика. - Ребятишкам сказать нужно, чтобы еще воды в землю добавили, а то и эта грибница засохнет. Нужно обязательно сказать... Только где эти сорванцы опять носятся? - она бес толку вглядывалась вдаль тоннеля, полумрак которого с трудом разгоняли небольшие светильники на стенах. - Горе одно с ними. Одно баловство на уме только... Киря! Киря, где ты там бродишь?! Сюда иди!

Откуда-то из тоннеля тут же отозвался писклявый голосок, почти сразу же сменившийся топот маленьких ботиночек.

- Мам, здесь я, здесь! - из полумрака туннеля вдруг вылетел крепенький кроха и, завидев маму, начал кричать. - Мама! Мама!

Наконец, чумазый мальчишка, коренастый и лобастый, как и все детишки подгорного народа, был матерью пойман в объятья и расцелован.

- Эх, неугомонный ты мой. Носишься и носишься. Вон глава наш даже обозвал тебя каким-то энер-дайзером, - приговаривала гнома, ласково гладя хрумкающего большущий гриб головастого мальчишку. - Это говорит живчик на древнегномском... Мой живчик, - мальчишку вновь поцеловали. - Ну-ка, встань ровно и смотри на меня. Работа для всей вашей малышни есть. Стой, говорю, смирно! А то пожалуюсь на тебя...

Не удержалась она и прикрикнула на кривляющегося ребенка.

- И не будут вам больше перед сном сказки рассказывать, - судя по тону, которым она произнесла эти слова, угрозы была нешуточной. - Скажу, что вы все шалуны. Понял!?

Тут же, словно по волшебству, ребенок начал преображаться. Из его полураскрытого рта вдруг выпал так и не непрожеванный кусок гриба. На глаза начали наворачиваться слезы и стало раздаваться подозрительное хлюпанье.

- Ну, хватит! Хватит! - мальчишка снова был заключен в объятья и расцелован. - Что ты хнычешь? Ты же знаешь, что за грибочкима в этом тоннеле ваша малышня должна следить. Что носом хлюпаешь? Обещал мне, обещал, а земля в грибнице сухая, в комках, ничего в добавок не убрано. Что ты там бормочешь? Все сделаешь, говоришь?!

Ее сын, как и десяток его товарищей должный ухаживать за этой частью грибного хозяйства клана, понурил голову и негромко всхлипывал.

- Ладно, ладно, - сердце матери, ведь не железное. - Не реви. Слышишь, не реви! А сказку хочешь, расскажу? Ух-ты, как у нас глазки-то заиграли! Хочешь, значит. Ладно, слушай...

Мальчишка с мгновенно высохшими слезами уже примостился на краю ящика и приготовился слушать очередную древнюю легенды, которую им так любил рассказывать владыка Колин.

- ... Было это давным - давно. Так давно, что почти никто уже не помнит те времена, - ребенок уже сидел едва дыша, буквально вцепившись взглядом в лицо матери. - Тогда, начали гномы из древнего клана строить себе город в одной высокой - высокой горе. Долго они прорубали твердый камень, ставили крепкие крепи, вырезали старинные руны на стенах и потолках проходов и залов. Однажды, когда строительство города было почти закончено, древние гномы прорубили вход в огромную пещеру...

Гнома, с улыбкой глядя на притихшего малыша, начала нагонять тревоги в голос.

- Где с незапамятных времен спал дракон. Лапы у него были с каменные колонны в нашей главной зале, туловище словно небольшая гора, а глаза с повозку. От шума гномьих кирок дракон проснулся и пришел в дикую ярость на гномов. Громоподобным голосом закричал он, что уничтожит всех гномов на земле и не останется от них следа. Бросились тогда гномы в рассыпную, крича от ужаса. Он же ловил бедных гномов и проглатывал заживо.

Завороженный мальчишка с силой вжался в стенку ящика, словно пытался прикрыться толстыми досками от ужасного дракона. Мама же его не подавала виду, что заметила это, и продолжала, как нив чем не бывало.

- И от клана почти ничего не осталось, один из гномов, которого звали как и нашего владыку, встал и сказал, что знает, как победить ужасного дракона, - гнома краем глаза заметила, что вокруг нее с пришибленным видом стояло еще несколько ребятишек. - День и ночь храбрый Колин строил из черного железа большую повозку, которая похожа была на крота. Спереди и сбоку приделал он длинные железные клыки и когти.

Тут она снова улыбнулась.

- А-а-а, все собрались! Молодцы! А продолжение услышите, как натаскаете мне воды в грибницы...

Отступление 38

Крохотная деревушка где-то в тридцати лиг от города-крепости Шариот

Старый Пыл тихо на завалинке, попыхивая трубкой носогрейкой. Укутанный в теплый овчинный тулуп, он задумчиво поглядывал на раскинувшуюся деревеньку и размышлял...

- Хорошие были времена...

Деревушка находилось в паре лиг от главного тракта, что вел из столицы королевства в ее южные провинции, а там и дальше в сторону последнего моря. Раньше многие из деревенских часто стояли вдоль тракта в ожидании проезжающих, которым сбывала немудреные продукты, ядреную брагу. Кое-кто из девок, скрываясь от остальных, приторговывал собой, что, правда, особо не осуждалось. Кому не понравиться, если справная баба в хозяйство несет еще и гроши?

- А ночне что? - дед с досады сплюнул на снег. - Бяда одна и разорение.

С началом войны тракт совсем опустел. Война, будь она неладна, словно поганая метал вымела всех купцов и обозы с тракта, лишив селян даже такого заработка. Вдобавок, в лесах появилось множество бродяг, с которыми нужно было держать ухо востро.

- Ужо... тащат ведь, черти, все, что под руку попадает. Только головой махнул, а курей уж и нету. Эх-ма, совсем плохо стало...

Тяжело вздохнув, старик стал думать о своем сыне.

- Справный хлопец. До работы жадный. А мясо так трескает, что уж держись. И бабу какую в дом привел... Сиськи такие, что у нашей коровенки меньше.

Вдруг, до него донесся какой-то странный звук, своей необычностью очень сильно выбивавшийся из привычных деревенских звуков. Пошамкав беззубым ртом, дед несколько минут внимательно вслушивался, пока, наконец, не повернул голову в сторону леса.

- Неужто лихие люди..., - треск, доносящийся из-за высоких елей, становился все громче и громче. - Також редко кто про нас знает... А можа, кто из мужичков. Фонька вон с утречка за хворостом пошел. Обещал и нам привесть...

Однако, из-за деревьев вдруг с гиканьем и свистом стали выскакивать всадники, которые сразу же бросались в разные концы деревеньки.

- Благие..., - ойкнул старик, сползая с завалинки. - Лихоимцы! - он пытался закричать, но простуженное горло выдавало лишь натуженное едва слышное сипение. - Ратуйте, братцы! Ратуйте!

Вбежать в дом он так и не успел. Его ковыляющую фигуру в тяжелом тулупе уже заприметил высокий шаморец, с радостными воплями пустивший своего жеребца вскачь. Опасаясь запачкать кровью тулуп, шаморец мечом плашмя ударил деда, отчего тот замертво рухнул на снег.

- Смотри-ка, Сиран, какой отличный тулуп! - смеясь, хвастался он перед своим товарищем, державшимся сразу же за ним. - Теперь-то мне точно не придется мерзнуть. В таком можно запросто лечь на снег и будет жарко, как дома под боком у женушки.

Второй же всадник, только что с дикой завистью в глазах смотревший на добычу, спрыгнул на землю и побежал во двор, тоже надеясь на поживу. К его радости, в невысоком сарюшке стоял, укрытый старой дерюгой, неказистый конек, за которого, однако, можно было выручить немало монет.

- Ого, жеребец! - теперь уже завидовать пришла очередь первого, которому тулуп уже не казался такой хорошей добычей, как раньше. - Слушай, Сиран, а может его того... Ну, разделаем и в соседнюю центурию продадим. Ты же знаешь, сколько мы нормальной горячей похлебки не ели. Они же что хочешь отдадут...

Однако, Саран такого предложения не оценил.

- Даже не думай об этом. На плаху захотел?! Слушал же, что сказал Победоносный. Обо всех лошадях докладывать сразу же своим командирам, иначе... А я еще, - ощерился он гнилыми зубами. - Жить хочу.

Через несколько часов, когда деревенька оказалась подчистую обобрана, фуражиры стали вновь втягиваться в лес, в направлении тракта, по которому двигалась основная часть легионеров.

... Сульдэ, словно оправдывая свое прозвище Старый Лис, преподнес своему противнику очередной сюрприз, который сильно качну чащу и без того склонившихся в сторону шаморцев весов судьбы. Ему в неимоверно короткие сроки драконовскими мерами удалось собрать почти со всей провинции несколько тысяч лошадей. Легионеры частой гребенкой прошлись по всем закуткам огромной провинции, отнимая коней у купцов, крестьян, церкви. В итоге, посаженные на коней легионеры двигались с такой скоростью, что спутали все карту противнику...

_______________________________________________________________

В глубокой впадине, со всех сторон прикрытой густо поросшими лесом холмами, спрятался небольшой лагерь. В самом его центре стояло девятнадцать необычных повозок, размерами соперничавших с некоторыми домишками в городах. Вокруг них между деревьями заваленные хвойными лапами угадывались ткань палаток и шалашей, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не такими уж и маленькими и свободно вмещали пятнадцать, а то и двадцать человек.

Все это, укутываемое легким падающим снегом, спало глубоким сном. Лишь в одной из повозок из крохотного окошка, неплотно прикрытого ставнями, был заметен небольшой дрожащий огонек. Видно, там кто-то бодрствовал...

- Что же с тобой не так? - Колин закутанный в лохматую шкуру и задумчиво крутил в руке небольшую металлическую штуковину. - Вот же чертов клапан! Если с тобой не удастся разобраться, то мой супер танк, бл-ть станет нашей общей могилой. Черт...

Наконец, брошенная в сердцах железка улетела в дальний угол повозки, а глава клана устало опустился на постель. Последние несколько дней, за которые им пришлось лететь сломя голову, для него не прошли даром. Голова была как чумная, болели, казалось, все мышцы.

- Проклятый клапан, - шептал Колин, у которого этот агрегат ни как не выходил из головы. - И отказаться от него нельзя. Без клапана котел превратиться в одну большую бомбу. И ставить в таком виде тоже опасно. Он не пойми как держит давление...

Этот полутанк - полуколесницу с огромными выдвигающимися лезвиями в его планах на генеральное сражение занимал самое что ни на есть первостепенное место. Именно эта металлическая повозка с так и не доведенным до ума паровым двигателем должная была стать краеугольным камнем строя его небольшого отряда, который он почти поголовно вооружил своим первым в этом мире огнестрельным оружием - аналогам средневековых аркебуз. У Колина получилось просто ужасающего вида дура весом почти под шесть кило, под которою при стрельбе приходилось обязательно ставить специальный упор. В противном случае такое ружье могло снести и самого стрелка.

- А если постоянно стравливать лишнее давление? - не в силах додуматься до единственно верного решения, он решил пойти другим путем. - Просто надо будет время от времени вручную открывать клапан, чтобы вся эта тряхомудия не взлетела на воздух... А, что может и получиться. Тогда надо замастрячить туда и свисток какой-нибудь по страшнее. Ведь жестко будет, если на строй легиона понесется эта махина почти в полтонну весом, громко ревя при этом, - от такой картины с него живо слетели все остатки сна. - Где-то я видел что-то подобное... Бл-ть, где же? А-а! Вспомнил! По телеку показывали такую хренотень для то ли привлечения пчел, то ли отгона хищных птиц...

Именно эти то и дело всплывающие в его голове знания старом мире, помогли ему построить и эту "бронированную" повозку, и кремневые ружья - самопалы, и новые более мощные гранаты, и щиты со вставками из природного магнита... Собственно, весь последний месяц, вплоть до сегодняшнего дня, он занимался именно этим - с помощью земных знаний мастерил все новые и новые смертоносные штуковины.

- Хорошо. Это я хорошо придумал. Завтра же нужно сделать такой свисток и опробовать его на своих. Стоп, а если свисток с этим... как его... ультразвуком? Здесь конечно не шавок гонять, но, говорили, что он и против человека помогает, - от желания вспомнить хоть что-то, относящееся к этому, он даже головой затряс, правда, особо это не помогло. - Бл-ть, ничего не помню! Дерьмо! Видимо, придется просто свисток делать. Бл-ть, надеюсь, эти уроды все же обделаются или вида моего танка или от его рева... Ха-ха-ха! Это же получиться, что на меня побегут тысячи две мужиков в обосранных штанах! Ха-ха-ха!

Эта мысль его так развеселила, что он решил заняться изготовлением такой нужной штуки, как свисток, немедленно. Напялить на себя все зимнее тряпье, что с таким старанием пошила для него Амина, оказалось нелегким делом. Здесь был и очень похожий на земные аналоги комбинезон, и зимняя куртка с капюшоном и даже лохматая шапка с двумя ушами.

- Бл-ть, в таком прикиде я реально зачетный жених, - настроение у него явно поднялось и это было грех не использовать, чтобы сделать нужную ему штуку. - Кстати, не помешает и сторожей наших проверить. Посмотрим, как наш сотник службу несет. А то все может быть... Глядишь, а он уже нам глотки режет. Черт, не дай бог!

Однако, подбираясь в небольшой дверце, Колин головой задел одну из десятка железных банок, веревкой привязанных в к полке. От удара с закрутившейся банки слетела крышка, из-за чего гнома тут же обдало облаком какого-то порошка.

- У-у-у, бл-ть! - из его глаз аж искры брызнули. - Развесили тут...

Вдобавок, поднявшееся серо-зеленое облако попало ему в нос, отчего он зверски расчихался. С каждым новым чихом эта взвесь все сильнее окутывала его, оседая на шапке, лице, одежде.

- Что это еще за дерьмо? - что-то он никак не мог вспомнить, что там еще хранилось в этой банке; в его повозке хранилось десятков пять банок и коробочек с разными порошками и снадобьями, которые он когда-то заготовил и благополучно забыл. - Порох что-ли какой? Если так, то к костру теперь можно не подходить... Ха-ха-ха... Ладно, хрен с этим дерьмом. Потом разберусь.

Пробормотав это, Колин дернул за ручку двери, уже совершенно не думая об этом странном порошке. Чуть позднее, конечно, все проясниться - что это за порошок и за чем он нужен? Однако, сейчас его занимало совершенно другое.

Выбравшись из теплого нутра своей повозки, Колин сразу же попал в объятья довольно сильного мороза. Двигаясь от дерева к дереву, он начал высматривать часовых или хотя бы их лежки.

- Наверняка, дрыхнут, черти, - бормотал он, с напряжением вглядываясь в темень ночи. - Ну, Квин, твою мать, поговорим тогда с тобой по-другому. Обещал ведь мне, что будешь своих остолопов в ежовых рукавицах держать, а деле что? Курорт у них здесь?

Поднимаясь на небольшой снежный гребень, откуда можно было осмотреть весь лагерь, Колин вдруг обратил внимание на необычное зеленоватое свечение вокруг своей одежды. На какое-то мгновение ему даже поплохело от этого зрелища, от которого веяло чем-то совершенно потусторонним и сверхъестественным.

- Что это такое? - недоуменно забормотал он, осторожно проводя пальцем по этому свечению. - Зеленоватое... словно я приведение... Ха-ха-ха... Мне теперь осталось только завыть, как, бл-ть, Касперу... У-у-у-у-у!

Однако, совсем не до смеха было кое-кому другому. Один из постовых, тот самый бывший легионер, знакомец сотника Квина, по прозвищу Толстяк Хек, в этот самый момент поднимался с корточек. Задубевшие завязки на тяжелых зимних штанах поддавались ему с трудом, поэтому он чертыхался и не больно-то глазел по сторонам. Когда же они, наконец, поддались и Хек поднял голову, то его глазам предстало нечто непонятное и страшное. Буквально в десятке шагов от него между деревьев копошилось что-то большое, пухлое, окруженное бледно-зеленым светом и издававшее невнятные то ли бормотания то ли завывания.

- ... У-у-у-у-у...

И как бы Хек не гордился своей выдержкой, но именно в эти мгновения его пробил пот и охватил такой ужас, что тут же захотелось спрятаться в снег и и больше ничегоне видеть.

- ... У-у-у-у-у...

Сразу же в его голове всплыли многочисленные рассказы о демонах и духах, которые владыка гномов прятал в своих повозках. Все эти байки и страшилки теперь совсем не казались выдуманными историями, а даже наоборот, обрастали все новыми и новыми деталями.

- А вот ты где!

Демон его заметил! Задрожавший от ужаса Хек услышал голос чудовища, которой замахало светящимися клешнями и начало взбираться к нему.

- Чего там спрятался? Вылазь... Я тебя не съем же...

А вот эта фраза, из которой Хек с испуга разобрал лишь часть, оказалась последней каплей в чаще его терпения. Он издал дикий вопль и бросился бежать вниз, ломясь словно дикий вепрь через кусту и небольшие деревца.

- А-а-а-а-а! Демон! А-а-а-а! К оружию!

Не ожидавший такой реакции, Колин тоже стал настороженно озираться. Осторожность еще никому не помешала. Кто знает, а вдруг часовой, действительно, что-то увидал.

- Черт! Вот же я дурень! Ха-ха-ха! - гном со смехом посмотрел на свои руки, который при свете луны светились еще более зловещим светом. - Это же я его напугал. Значит, тот порошок, в который я вляпался в повозке, фосфор. Да, точно, я же брал с собой с пяток банок для опытом... Бл-ть, вот и провел опыт в полевых условиях! Надо, от греха подальше все это оттереть, а то еще свои же пристрелят. И сделают это из хороших побуждений. Скажут, мол демона пытались завалить...

Он быстро нагнулся и начал энергично снегом оттирать руки, а уже задубевшими ладонями стал протирать и верхнюю одежду. К сожалению, быстро сделать это не удавалось и первые из проснувшихся легионеров его уже успели заметить.

- Вон он! Это демон! Демон, демон...

Эти вопли сразу подхватил кто-то и с другой стороны.

- Смотрите! Там он! За деревом... Руками машет... Колдует...

Колин еще энергичнее стал хлопать себя по одежде, надеясь, что сможет выбить этот проклятый фосфорный порошок. Однако, въевшаяся пыль словно специально светила еще интенсивнее.

- Вот же черт! - прямо рядом с Колиным в дерево воткнулась стрела; видимо, бывшие легионеры все-таки превозмогли свой страх и решили действовать. - Бл-ть, еще одна, - рядом с первой воткнулась следующая стрела. - Так ведь и пристрелят... Нет, надо прятаться.

С ненавистью оглядев светящийся тулуп, он начал быстро раздеваться. Прямо под ним было одето белое хлопковое белье, наподобие комбинезона (зима, все-таки), в котором гном надеялся остаться незамеченным.

- Стреляйте, сукины дети! - в громком вопле угадывался голос Квина, видимо взявшего командование на себя. - Он уже корчиться! У кого есть громовые камни?

Мать его! Про гранаты вспомнил! Колин в мгновение ока избавился от штанов и рыбкой нырнул в сугроб, в котором уже быстро задергал руками и ногами.

- Уроды, как есть, уроды. Замочат, ведь..., - шептал он, ползя и извиваясь всем телом. - Замочат, сволочи.

Ему все же каким-то чудом удалось проскользнуть к своей повозке, в которую он, окоченевший и синий смог взобраться и затихариться. Оттирая от зеленого свечения кисти рук и лицо, Колин еще долго слышал возбужденные голоса бывших легионеров и проснувшихся гномов, которые носились по лагерю в поисках демоном и духов.

Лишь ближе к утру в дверцу повозки кто-то настойчиво стал стучать. Видимо, наконец-то, кому-то пришла в голову здравая мысль, поставить в известность об этом происшествии самого главного, то есть владыку.

- Владыка! Владыка, ты там?! - стук становился все более настойчивым. - Мастер, это мы! Мастер! - среди общего многоголосья пробивался и басовитый голос Крома. - Просыпайся, мастер!

Колин же в этот момент метался по повозке в поисках зеркальца, чтобы оглядеть себя. Однако, этот кусок стекла, словно нарочно, куда-то запропостился.

Наконец, он плюнул на него и с мрачным видом пошел сдаваться.

- Чего разорались? Топаете, вопите, спать не даете, - хмуря брови, он вылез из повозки. - Ну?

Ответом ему было всеобщее молчание. Он хмыкнул и толпа из двух, а может и трех десятков бывших легионеров и гномов, почему-то начала пятиться назад. Лица большей их части были откровенно испуганными, а оставшихся - растерянными.

- Мастер..., - посеревший Кром, дрожащей рукой пытался ему на что-то показать. - Там... вот..., - рука его тыкалась в область лица. - Зеленое...

"Все, амба!". Пронеслось в голове у Колина. "Осталась все-таки эта гадость на репе. Бл-ть! Что же за невезение такое? Ведь на пустом месте такие охренительные проблемы выросли! Вона их как корежит. А Квин вообще за мой пистоль рукой держится... Не-е-е-е, хрена я вам дамся! Сейчас я вам выдам... Кто сутками рубился в фентезийные эрпегешки и вытерпел все сезоны "Игры престолом" сможет вам такое рассказать, что ахнете!". Похоже, дикое напряжение последних дней, выматывающее последние силы, все-таки принесло свои плоды. Колина просто прорвало...

- Ну и чего вылупились? Что у меня на лице? Зелень, что ли? - Кром обалдело кивнул головой. - Это же кровь, обалдуи! Это кровь демона! Пока вы там носились как угорелые по лесу, он забрался ко мне в повозку...

В какой-то момент Колин даже рванул на себе рубаху комбинезон, показывая всем, какой он из себя герой!

- Видели! Везде его кровь! Вот, вот и вот! Эта тварь залезла в повозку через отдушину, - он даже не оборачиваясь махнул рукой куда-то в сторону крыши своего дома на колесах. - Хорошо, я еще не спал, когда она свесилась с потолка прямо надо мной.

Играя голосом, Колин медленно нагонял напряжение. Он то хватался за кинжал на поясе, то с напряжением всматривался куда-то вверх.

- И вот, тварь прыгает прямо на меня! Раз! А-а-а-а-а! - вдруг он как заорет, словно что-то страшное, действительно, вцепилось в его тело. - А-а-а-а-а!

На какое-то мгновение собравшиеся вокруг него и люди и гномы с испугом отпрянули, а кто-то и рванул из ножен клинки. Кром вообще сиганал назад и стал ошалело вертеть головой. "Бл-ть, как дети! И тут главное, не разочаровать их. Хотят, страшную сказку о герое? Значит, надо им это дать!".

- А я ее раз кинжалом прямо в брюхо! На! На! На, тварь, получай! - получая от всей этой ситуации просто садистское удовольствие, он снова и снова резко всаживал свой клинок в воздух. - Кровь хлестанула направо, потом налево... Наконец, я рванул клинок вверх, вспарывая твари брюхо и вытаскивая ее кишки наружу, - кинжал его снова дернулся и лишь после этого застыл. - А потом... потом..., - после небольшой паузы, голосом, полным тайны он продолжил. - Тварь вспыхнула словно свеча и сгорела. Но, други мои, я смог собрать ее кровь.

Судя по горящим глазам воинов, они просто жаждали продолжения этой истории, разворачивавшейся на их глазах.

- Кровь этой твари способна наделять силой того, на кого она попадет, - Колин добавли в голос замогильной жути. - Воин, что нанесет себе на лицо священные древние знаки кровью чудовища, забудет что такое испытывать страх. Такой воин с радостью и смехом прыгнет в пасть монстра и ... заколет его.

"Все! Теперь они точно мои со всеми потрохами... Если еще вчера, я мог сомневаться в верности мне со стороны бывших легионеров, то сейчас у все сомнения исчезли. Ха-ха-ха! Теперь я для них не просто глава какого-то клана, о котором рассказывают жуткие истории, теперь я герой, свой в доску".

- И я дам вам снадобье, изготовленное из это крови. Вы больше не будете бояться! У вас не будут дрожать коленки при виде направленного на вас копья! - чувствуя восторженный отклик от толпы, Колин заводил их все сильнее и сильнее. - Кто вы были раньше? Кто был ты? - шаг вперед и тычок в грудь первому попавшему легионеру, который от неожиданности даже сказать ничего не мог. - Шаморец, легионер, обычный воин-мечник, живший от компании к компании. Забудь все это! Теперь ты воин священной дружины! Теперь за тобой присматривают сами Подгорные боги, а твой клином направляет на врага Ледяной владыка! Теперь в твоих руках оружие, что способно метать гром и молнии. Теперь в твоей душе больше не будет страха и боли!

А вот это все уже не было чистой импровизацией. Этот небольшой кусочек Колином был уже довольно давно заготовлен и, наконец, дождался своего часа... Его воинам, людям и гномам, нужно было дать что-то большее, чем сытость, безопасность и богатство, которое обещали и его враги. Нужна была мощная идея, которая бы смогла объединить всех под его рукой.

- Ты хочешь этого? - смотря на этого ошеломленного таким напором солдатика, Колин обращался ко всем им. - Хочешь служить не толстобрюхому командиру, что сосет из тебя золотые, а самому Богу? Хочешь, чувствовать, как по твоему телу растекается его благодать? - солдатик уже "поплыл", смотря на перед собой расширенными до пределами глазами. - Ты больше не будешь один. Никто из вас больше не останется один!

Да, Колин не был великим военачальником или настоящим магом, но, как выяснилось, он владел более чудесной способностью - способностью убеждения. В его мире один бы это назвали "вешанием лапши на уши", другие - активным убеждением, третьи - гипнозом. Однако, как бы кто это не называл, главным было то, что оно работало! Его слова о великом служении самим Богам, о неимоверной силе и могуществе, подобно семенам упали на благодатную почву и почти сразу же дали свои ростки.

- А сейчас я буду готовить снадобье, чтобы в час решавшей битвы вы все остались живы и победили, - Колин обвел всех глазами и тяжело вздохнул. - Вы же идите и готовьтесь... Сотник, принимай командование. Из длинной повозки вытащите стреляющие громом и молнией самострелы. Кром вам покажет, как их снаряжать и стрелять из них. И помните, от вашего усердия в воинской науке зависит ваша жизнь...

Выдохнуть из себя напряжение, он смог лишь внутри своей повозки, где рухнул прямо на лежанку без сил. Врать, особенно так врать, было очень тяжело, так как сначала ему нужно было во все это поверить самому.

- Черти полосатые, и полежать толком-то времени нет. Надо этим фосфором заняться. А то наобещал ведь им...,- Колин с кряхтением перевернулся на живот и потянулся к одной из банок, где должна была храниться часть его запаса это порошка. - Надо бы еще жир раздобыть. Смешаю с ним фосфор и эти разрисую лица легионеров и гномов.

Как оказалось, гусиный жир тоже был здесь. Заботливая Амина специально положила жир в его повозку, чтобы он не замерз и не простудился.

- Узоры этим снадобьем придется нанести и на повозку, чтобы впечатляло, - размышляя об использовании мази, он задумался. - Тогда придется нападать ночью, иначе толку от этого чуда никакого не будет. Хотя нет, напасть нужно не утром, а ближе к рассвету. Пугнем этих чертей, а как рассветет жахнем вдогонку из орудий.

Вскоре, базовый план для сражения у него начал вчерне вырисовываться. "В центре будет ползти мой танк и оглашать окрестности своей сиреной - свистком. Чуть в стороне и позади него поедут остальные повозки, между которыми пойдут мои мушкетеры... Надо не забыть их разрисовать и дать нюхнуть чутка конопли. Для дела все-таки, а не для развлечения". Обдумывая детали, он тщательно размешивал жир. Мазь должна быть без комочком, иначе рисовать ей было тяжело. "Когда мы разбудим шаморцев и дадим им проникнуться зрелищем, то остановимся. Дальше надо будет от повозок увести лошадей внутрь нашей крепости и приготовить пушки к стрельбе. Займутся, собственно, этим гномы. Никому другому будет не под силу кантовать эти многопудовые дуры. Легионеров же надо будет распределить между повозками, чтобы отстреливать шибко шустрых... И чуть не забыл про пару катапульт. Ими будем гранаты кидать".

19

Отступление 39

Глубокая ночь. Отряд Колина крепко спал, набираясь сил перед последним броском к крепости.

В одной из повозок, где укладывалась только что сменившиеся патрульные, велся тихий разговор.

- Ханю! - позвал товарища мордастый воин, с наслаждением тянувший замерзшие руки к раскаленной до красна печурке. - Совсем что-ли замерз, глухой пень? Говорю, как тебе эти новые самострелы?

Второй ответил ему не сразу. Сначала он с кряхтением стащил с себя тяжеленный овчинный полушубок, затем черный нагрудник и, наконец, пропахший ядреным потом, подоспешник. Лишь после этого тот, кого назвали Ханю, повернулся к товарищу.

- Чего тут балакать, знатные самострелы. Непривычные токож, - невысокий, кряжистый воин, с покрытым оспинами лицом, говори негромко, обстоятельно, являя собой полную противоположность своему товарищу с пройдошистым и вечно недовольным лицом. - А лягаются как молодая кобылитца. Вона все плечо в синяках...

В этот момент с лежака приподнялся еще один бывший легионер, вихрастый курносый паренек, до этого просто слушавший их разговор.

- И что лягается, дядьку Ханю?! Зато любого с ног свалит. Да что там с ног?! Все кишки вытащит и на руку их намотает! - с восторгом выпалил он.- Если бы у нас такие самострелы были, то хрен бы нас кто в плен взял...Да уж, сильная штука.

В повозке на какое-то время вновь повисла тишина, прерываемая лишь сильным потрескиванием сгорающих поленьев в печурке.

- Думаю за такой самострел в Шаморе выложат кругленькую сумму, - мордатый вновь задумчиво посмотрел на своего товарища, уже улегшегося на свое место возле печки. - Чай десяток, а то и два десятка золотых монет, дадут... Как думаешь, Ханю?

Тот утвердительно прогудел.

- Целых два десятка... А если еще и громовых камней принести? - он все не унимался, снова и снова "закидывая удочку" в сторону десятка своей бывшей турии. - Это же могут и дворянство дать... Представляешь, Ханю, дворянство? Вот приедешь ты в свою занюханную деревню весь такой в парче, в золоте на черном аргамаке, препоясанный мечом из гномьего металла. И дочка старосты, что давно-давно обозвала тебя оборванцем, броситься тебе в ноги. Голосить станет, что дура дурой была, что сразу и не распознала такого справного молодца... А?! Как тебе?

Молодой, заслушавшись таких речей, вытянулся с лежанки и едва не свалился на деревянный пол. Ханю же недовольно скривил рот. Сказанное му явно не нравилось, о чем, собственно, он и сказал:

- Ты, проныра, хавальник-то свой закрой. Что пацану сказки рассказываешь? Он же дурень, как есть дурень. Во молоко еще на губах не обсохло. Он во сне еще коров за сиськи дергает, а ты ему про что гутаришь? - недовольным тоном продолжал бывший легионер. - Зачем на от добра добра искать? Тебе, что мало всего этого? - Ханю кивнул на висевшие на стене массивные доспехи, меч в ножнах, продолговатый щит. - Здесь добра на сотню золотых. А владыка еще обещал добавить. Или ты думаешь тебе в легионе что добавят?! - усмехнулся он. - Эти живодеры сначала тебя одерут как липку, забрав и доспехи и оружие. Потом же всю твою награду присвоят благородные, а тебя вон по щеке похлопают. Скажут, что хороший воин и тебя ждет награда от великого султана.

Однако, мордатый и не думал успокаиваться. Махнув рукой на опытного воина, он начал "обрабатывать" молодого, который с открытым ртом слушал все его россказни. Их тихий разговор утих лишь к утру, когда в повозку вернулась очередная смена часовых.

Тогда мордатый выскользнул на улицу провожаемый нехорошим взглядом Ханю, который со вздохом тоже встал и вышел на улицу... Утром же за одним из деревьев воины нашли мордатого, застывшего в снегу с оскаленным ртом.

Отступление 40

Шариот. Купеческий квартал.

Немолодой полный мужчина подошел к оконному проему и несколько минут внимательно вслушивался в тишину спящего города. После этого дернул за толстый витой шнур и проем закрыло толстое полотно ткани.

Оглядев комнату Тарек Кошивин, известный в городе преуспевающий купец, довольно причмокнул полными губами.

- А теперь можно продолжить..., - пробормотал он, усаживаясь в глубокое кресло, накрытое толстой мохнатой шкурой какого-то зверя. - Так...

Он взял недавно отложенный пергамент в руки и, щуря глаза, начал вчитываться в свой корявый неровный почерк, разительно отличавшегося от ровных красивых строк домашнего писца. Однако, это письмо было особым и доверить его написание можно было лишь себе, да и то с оглядкой.

- ..., Победоносный, приветствует тебя недостойный слуга твой, Тарек Кошивин, - еле слышно шевелил губами Тарек, начиная перечитывать написанное им письмо. - Да длятся сто раз по сто лета благословенного Махмура Великого, да ширить мощь и сила Великого Шамора, да не ослабнет твоя рука, о Победоносный.

Время от времени купец поднимал голову и с подозрением оглядывался по сторонам. И лишь в очередной раз убедившись, что никто в закоулках его кабинета не прятался, Тарек вновь принимался за письмо.

- Король Роланд задумал совершить злодейское нападение на твой лагерь, едва только ты его разобьешь под нашим городом. Он хочет в одну из ночей, когда бессмертные с дороги будут отдыхать, неожиданно напасть на лагерь. В городе есть старинный подземный ход, через который он выведет своих гвардейцев...

Тут он остановился, чтобы зажечь новую свечу взамен оставшегося огарка старой. И едва кабинет озарил новый более яркий огонек, Тарек опять схватился за пергамент.

- А сколь у него воинов сказать точно не могу. Говорят, конных почти тысяча. Есть наемники морских баронов из пяти отрядов..., - в некоторых местах ему пришлось править свои закорючки, чтобы письмо читалось лучше. - А еще... призвал он на службу городское ополчение и обещал каждому, кто встанет на защиту города, латы и меч с копьем. Оружие из городских арсеналов из доброе стали, не порченное. Уже набралось три сотни мужчин...

Через какое-то время Тарек свернул пергамент в трубочку и, несколько раз перетянув ее толстой ниткой, щедро залил узелок расплавленным сургучом. Потом с тяжелым вздохом встал с кресла и подошел к двери, за которой его уже дожидалась невысокая фигура невзрачного мужичка в темном плаще.

- Письмо сегодня же должно быть на месте, Чирч, - требовательно произнес купец, протягивая свернутый пергамент. - Я не обижу, ты меня знаешь.

Стоявший человек в ответ приглушенно рассмеялся, показывая коричневые гнилые зубы.

- Меня еще никто не обманывал, Тарек, - письмо в мгновение ока скрылось в недрах плаща. - А те, кто этого не понимают, живут не долго. Я скоро буду... Готовь монеты, купец.

И, сдвинув капюшон вперед, Чирч, давно делавший для купца всю грязную работу, растворился в темноте коридоров дома.

_____________________________________________________________

Бессмертные с проклятьями отступали от стен, оставляя под ними десятки своих товарищей. С раскроенные черепами, сломанными шеями и спинами, бессмертные оказались такими же смертными, как и те, кто с ненавистью глядел на них с высоты крепостных стен Шариота.

Третий штурм за последние два дня закончился, едва не принеся Сульдэ столь долгожданную победу. Его легионеры после неимоверных усилий сумели захватить часть юго-восточной стены почти на сотню шагов, которую обороняло городское ополчение. Но атака, лично возглавленная Роландом, сбросила врага со стены. И можно было радоваться и праздновать, но у оборонявшихся не было ни сил, ни желания. Уставшие люди с черными от грязи и крови лицами, валились прямо здесь же, где и стояли.

... Роланд устало сполз по стене на каменный пол и со вздохом откинул голову. Сейчас стало окончательно ясно, что еще одного такого же штурма его люди не выдержат. Особенно большие потери были у городского ополчения, где из трехсот человек осталось лишь не около шести десятков. Из его гвардейцев на стене пал каждый второй. В лучшем положении оказались дружины морских баронов, почти полностью сохранившие свой костяк. Правда, это не надолго.

- Значит, осталась лишь эта ночь и она всех уравняет, - прошептал он, уставившись в одну точку. - А завтра нас окончательно сомнут, если только не случиться чудо...

"Чудо... Какое к чертям чудо? Все кончено! Крепость всю окопали как загон для свиней и понатыкали деревянных рогаток. Теперь атака на лагерь окончиться очень большой кровью. Мои люди же, что ожидают сигнала в лесу, одни тоже ни чем не смогут помочь...".

От этого накатившегося на него чувства безысходности, Роланд тихо простонал. "Нет вестей и от гномов. Похоже, они тоже договорились с Шамором... Теперь остается только сдохнуть, прихватив с собой и остальных. Эта хромая скотина теперь никого не оставит в живых... Остается сдаться?". Эта мысль возникала у него уже не раз и не два. Однако, именно сейчас, когда шансов на благоприятный исход больше не осталось, мысль о своем самопожертвовании все чаще и чаще приходила ему в голову. "Сдамся с условием, что он отпустит остальных... Если только не случиться чудо...".

- Если только не случиться чудо..., - закрыв глаза, король снова и снова, как молитву повторял эти слова. - Если только...

И, то ли Боги этого мира услышали его молитвы, то ли Роланду просто так везло, но чудо случилось... Когда не спавший почти сутки, король уже начал проваливаться в сон, коридор буквально сотрясли истошные вопли.

- А-а-а-а! Ангелы! Просыпайтесь! - огромная башня донжона просыпалась многоголосием шагов, звоном оружия. - Благие Боги! Ангелы спускаются с небес!

Вскочив на ноги, король с места рванул в сторону перехода на крепостную стену. "Что это такое? Это какая-то хитрость?".

- Ангелы! Смотрите! Это ангелы! - все громче и громче раздавались удивленные голоса. - В небе, в небе! Вон они!

Роланд, наконец, выскочил на стену, но тут же уткнулся головой в спину здоровяка в кольчуге, который потрясенно бормотал:

- Их же сотни... Благие Боги, сотни ангелов.

Словно вторя ему, в паре шагов громко и речитативом говорил грузный мужчина со святым знаком Благих Богов на толстом пузе:

- Это ангелы судного дня, братья! Вы слышите меня?! Ибо сказано в священной книге, что только в день последнего суда с неба спустятся ангелы, слуги Благих Богов, чтобы вершить суд над грешниками!

Тут взгляд толстяка оторвался от неба и воткнулся в Роланда, который пытался выбраться из каменного коридора. И сколько в этом взгляде было ярости!

- Грешники! Вы все грешники! - его крючковатый палец словно наконечник копья воткнулся в Роланда. - Покайтесь, пока еще можно! Встаньте на колени и повторяйте за мной...

Что там нужно было повторять за служителем одного из городских храмов, король уже не услышал, так как замер каменной статуей, потрясенный открывшейся ему картиной ночного неба.

- Благие Боги..., - потрясенно зашептал он, далеко назад запрокинув голову. - Это ангелы.

Прямо над крепостью, окружающим его лагерем, всей долиной в ночном небосклоне сверкали сотни и сотни ярких огоньков, действительно, похожих на полыхающих огнем ангелов. Ведь уличные проповедники именно так и изображали ангелов судного дня - с развивающимися за спиной крыльями и с огромным пылающим огненным мечом.

- Смотрите, смотрите! - вдруг пронзительно закричал один из лучников, тыча рукой в сторону шаморского лагеря. - Ангелы пришли за ними!

И, точно, то один то второй огонек резко вспыхивал и тут же сверкающим метеором обрушивался на лагерь завоевателей. Вот уже об этом с радостными криками кричали с другой части стены. Потом крики подхватили позади них.

- Как же так? - ничего не понимающий Роланд подошел к каменным зубцам и до рези в глазах вглядывался в яркие вспышки в ночной темноте. - Это же не ангелы..., - вдруг прошептал он. - Это не ангелы! Что же это я?! Это же его рук дело. Да, это дело рук неугомонного гнома. ОН же рассказывал и показывал те летающие штуки. Как он их там назвал? Черт...

Он же прекрасно помнил, как запускаемые Колиным странные бумажные колокольчики на расстоянии превращались в яркие точки. "Вот же разгадка и вся тайна! Нету ни каких ангелов! Но тогда, значит, гномы здесь...". А вот сейчас-то его пробил настоящий пот, бросив сначала в жар, а потом в холод.

- Проклятье! Это же сигнал! - осенило Роланда и он, оглядевшись по сторонам, схватил за грудки своего вестового. - Бегом, твою мать! Всех сотников и морских баронов в мои покои! Живо! - заорал он на опешившего парнишку. - Бегом, бегом!

Пацан с ошарашенными глазами тут же сорвался с места и ужом влез в столпившихся на стене воинов. Король же, бросив последний взгляд на множество ярких огоньков, которые то появлялись в небе, то исчезали, пошел к себе.

... Не известно, что вестовой наплел командирам отрядов и баронам, но те довольно быстро появились в покоях короля, словно ожидали его вызова где-то поблизости. Явились все оставшиеся в живых: и четверо сотников-гвардейцев, и выборный от ополчения и все шесть морских баронов. Потрепанные, с кое-как почищенными доспехами, они молча вошли в королевские покои.

- Видели? - вопросом встретил их Роланд, кивая на узкий оконный проем. - ...

Выборный от ополчения, уже пожилой заросший бородищей воин, криво хмыкнул и произнес:

- Народ бает, что пресветлые ангелы на землю спускаются. Мол, последний суд наступает и грешники буду наказаны, а праведники получат великую благодать.

Судя по его усмешке, сам-то он не больно верил в сказанное.

- Они пусть болтают то, что хотят! - жестко проговорил Роланд, оглядывая стоявших перед ним. - Вы же должны знать, что это знак от союзников. Они уже здесь и готовы напасть на шаморцев.

Надо было в этот момент видеть как просветлели их лица, какой надеждой зажглись их глаза. Казалось, еще мгновение назад многие из них уже были готовы сдаться на милость победителя или сдохнуть под его мечами. Сейчас же на их лицах была ясно написана решимость стоять до конца.

- Дьявольское отродье, - выдохнул один из морских баронов, здоровенный рыжий детина, обвешанный кинжалами, как новогодняя елка игрушками. - А я уже было все, каюк! А тут, оказывается еще что-то наклевывается.

Роланд подошел к ним ближе, с усмешкой лязгая мечом в ножнах.

- Сейчас идите и поднимайте своих людей. Если я не ошибаюсь в союзнике, то все начнется с минуты на минуту. Сбор на площади. Куда идти дальше, узнаете там.

Когда все разбежались за своими людьми, король на какое-то время задержался на краю стену, наблюдая, как затухают немногие оставшиеся огоньки. Они словно снежинки красиво плыли по небу и постепенно растворялись во тьме.

- Вот и все..., - прошептал Роланд, даже не догадываясь, как он не прав. - Вот и все...

Тяжело вздохнув, он развернулся и направился к каменной лестнице. Предстояло последнее сражение, которое все и должно было решить. "Если им известно, где выходят наружу подземные ходы, то это конец. Нам даже выдохнуть не дадут...". Сейчас вся надежда была именно на эти три хода, о двух из которых вообще никто из живых не должен был знать. Если первый, самый древний из них, копали еще при дедушке короля, то еще два построили уже при Роланде. Копали их приговоренные к плахе, поэтому после всего с ними никто особо не церемонился.

- Они должны отвлечься на эту огненную мишуру. Обязательно, - бормотал он себе под нос, прекрасно понимая, что в противном случае ничего хорошего им не светит. - Нам нужно-то с полчаса, не больше. За это время мы сможем проникнуть в ров, а там найдем прореху в этих деревянных рогатках вокруг лагеря и...

Однако, его мысли о предстоящем сражении вновь прервали самым бесцеремонным образом - безумным верещащим ВОПЛЕМ.

- А-а-а-а-а-а! - в спину короля с такой силой толкнули, что он ударился о каменную кладку. - Демоны, демоны, демоны, - визжащий крик стал быстро удаляться куда-то в даль. - А-а-а-а-а!

Утирая кровь с рассеченной брови, король повернулся назад, ожидая вновь увидеть очередные летящие яркие огоньки. Какого же было его удивление, когда на небосклоне было совершенно пусто! Огоньки же один за другим появлялись на земле со стороны леса и выстраивались в длинную цепочку.

- Владыка начал... Сколько же он привел с собой воинов? - шептал Роланд, до боли в глазах вглядываясь в огоньки. - Пол сотни, сотня... Ничего не видно.

На стене вновь начали появляться люди: часть гвардейцы, часть ополченцы, кто-то в окровавленных тряпках. Все они снова с надеждой и страхом смотрели за стену.

В этот момент там загорелись два ослепительно ярких огня, похожих на два глаза гигантского зверя. Длинные белые снопы света, заставлявшие жмуриться и опускать голову, с легкостью пробивали темноту ночи на несколько лиг. Одновременно с загоревшимися дьявольскими глазами окрестности крепости прорезал гулкий очень сильный звук, напоминающий чей-то рев. Это был низкий, грудной и продолжительный звук, в котором бы знающий человек из другого мира с удивлением бы узнал голос парового ревуна. Но для местных эти оглушающие звуки никак не могли быть чем-то обычным...

- Не оставьте меня своей милостью, - горячо зашептал невзрачный мужичишка в потрепанной кольчуге, опускаясь на колени в нескольких шагах от Роланда. - Защитите меня от дьявольских напастей... от сатаны...

Глядя на него, на колени словно подрубленные деревья стали падать еще и еще. Вот уже несколько десятков воинов стояли на коленях и шептали слова молитвы.

Однако, вылетевший из башни десятник, вращая красными от недосыпа глазами, своим ором тут же нарушил эту священную идиллию.

- Что же вы скунсы полосатые мычите тут? Какой к дьяволу сатана? Ты что бормочешь мне тут? - схватив за грудки того самого невзрачного мужичка, он начал трясти его, словно мешок с опилками. - Ты что мне народ смущаешь? Робяты! - тряхнув напоследок ущербного, он оттолкнул его в сторону, а сам во весь голос закричал. - Встанем, как один! Встретим доброй сталью любую тварь, что полезет к нам из-за стены!

Громко крича, он шел вдоль стены и щедро раздавал тумаки тем, кто продолжал оторопело молиться.

- Подъем! Подъем! Приготовить оружие! А ну встать! - десятник со всей дури врезал одному из замешкавшихся воинов, разбивая ему ухо в кровь. - Встать, ублюдок! Или тебе сиську дать! Приготовиться...

Роланд же продолжал, как и многие на стене, смотреть на развивающееся далеко внизу страшное зрелище.

Уже давно проснувшийся шаморский лагерь в эти мгновения напоминал разворошенный человеком муравейник. Сотни и сотни воинов носились вдоль хлипкой на вид деревянной ограды. Кто-то с воплями разворачивал громадные балисты, кто-то седлал коней. На небольшом возвышении, где стоял высокий шатер командующего, тоже в замешательстве мелькало множество фигур.

В какой-то момент стоявший в ступоре король вздрогнул. Его вдруг осенило, что наступил, наконец-то, тот самый момент, когда растерянные шаморцы отвлеклись от крепости.

- Началось..., - буркнул он и, резко развернувшись, понесся вниз по каменной лестнице. - ...

Городская площадь уже была полна воинами: и моряками из вольных дружин, и королевскими гвардейцами, и кое-кого из ополчения, громко обсуждавшими происходящие чудеса за стенами.

- Бросьте щиты и копья! С ними через подземный ход не пройти, там слишком узко, - уже за пару десятков шагов закричал король. - Все кто по правую руку от меня идет в подвал магистрата, остальные - в королевскую тюрьму, - Роланд вскочил на высокое крыльцо одного из крайних домов. - Братья! Это наш шанс! Враг нас не ждет! Эти собаки нас уже давно отпели и похоронили! Они уже поделили наших жен и дочерей, наши дома! Вы согласитесь с этим? - он прошелся взглядом по напряженным, усталым лицам воинов, горожан. - Отдадите им свое? Ха, черта с два! Мы ударим по ним и раздавим их!

И одновременно со вскинутой вверх рукой короля, площадь взорвалась громкими криками воодушевленных воинов. Орали все: и свои, и чужие! Кто тряс полотнищем знамени, кто копьем или мечом.

- Вперед! Режьте всех! Невиновных там нет! - закричал Роланд и первым скрылся за неприметной двери, ведущей в подвалы городского магистрата. - ...

Король стремглав слетел по ступенькам уходящего глубоко вниз коридора, ощущая за своей спиной втягивающуюся звенящую оружием, тяжело дышащую массу войск. Через несколько сотен шагов узкий ход, о противоположные стенки которого задевали наплечники доспехов, вывел его в небольшой зал, потолок сходящиеся вверху своды которого были выложены из дикого неровного камня. Отсюда и начинался один из подземных ходов, что вел далеко за стены крепости. Прямо за фальшивой каменной стеной находилась дверь.

- Ломайте здесь, - король указал вышедшим из-за его спины телохранителям на небольшую полукруглую нишу, специально оставленную давно сгинувшими строителями. - Быстрее, черт вас дери, быстрее! Скоро они очухаются и придут в себя, а тогда нам всем будет очень худо.

Удвоим усилия здоровенные лбы, что стучали заранее принесенными кувалдами по стене, наконец, обрушили ее внутрь. Очистить от них проход оказалось делом еще нескольких минут, после которых и показалась та самая дверь, что отделяла ход наружу от остального тоннеля.

- Сир, останетесь здесь, - короля попытались оттеснить назад, но он так зыркнул на говорившего, что тот благоразумно замолчал. - ...

Роланд, стирая с лица грязный пот, еще раз окинул взглядом набившихся в зале воинов, и, оскалившись словно пес, прорычал:

- Победа или смерть.

После чего быстрым шагом пошел по последнему отрезку подземного хода. Обнаженным клинком он отводил в стороны свисавшие с потолка корни растений и плотную паутину, в конце пути полностью закрывшими проход.

И вот, наконец, выбив прогнивший деревянный щит наружу, он почувствовал свежий ночной воздух, показавшийся ему после затхлого по-настоящему опьяняющим.

Он стоял на самом дне рва, опоясывающего крепость и сейчас едва прикрытого хрустевшим под ногами снегом. Отсюда было не больше четырех десятков шагов до шаморского лагеря, в этом месте едва прикрытого редкими рядами деревянным кольев. В чем убедился Роланд, когда встал на плечи телохранителей.

- Так я и думал... Эти ленивые свиньи перекрыли только дороги перед воротами. В остальных местах у них лишь пара - тройка ежей. Мы пройдем через них как сквозь масло... Воины, они не ждут нас. Здесь лишь несколько бессмертных, да и то они стоят к нам спиной.

Подземный ход тем временем продолжал подобно мифическому змею исторгать из своего зева все новых и новых воинов, которые десятками растекались по обе стороны от Роланда.

- Вот и пришло время. Ждать больше нельзя. Давай!

Он кивнул стоявшим рядом с ним мечникам и те его одним махом, подкинули на край рва. Следом сразу же взлетела и пара королевских телохранителей. За ними через мгновение словно чертики из бутылки на замерзшей земле начали появляться все новые и новые ольстерцы.

- Вперед, братья! Вперед! - заорал он, бросаясь вперед. - А-а-а-а! - поднимался из-за его спины громкий кличь. - А-а-а-а! - орали сотни простуженных, хриплым голосов. - Рви...

Линию деревянных кольев, кое как натыканных в замерзшую землю, они проскочили, практически не заметив. С десяток наблюдателей-шаморцев, не успевших даже вытащить мечи, были просто втоптаны в грязь наступающей ордой. Смели и обозников, пытавшихся отбиться за высокими бортами телег. Истыканные десятками стрел они валились на замерзшую землю там же, где и стояли.

- Не стоять, вашу мать! Не стоять! - вскочивший на подведенному ему коня, кричал как оглашенный Роланд. - К шатру! Все к шатру!

Ему было прекрасно видно, как оттянувшаяся от крепости основная масса шаромского войска заколебалась. По тысячам воинам, туриями выстраивавшимся перед неожиданной угрозой в виде неведомого зверя, прошлась волна. Орали комтуры и сотники, пытаясь развернуть часть войска в сторону другой угрозы. С хрустом ломались длинные копья у легионеров, не успевших их вскинуть вверх.

- Быстрее! Быстрее! - Роланд тыкал мечом в сторону шатра шаморского командующего, возвышающегося в каких-то нескольких лигах. - Быстрее!

Между вырвавшимися из крепости войсками и шатром тянулась редкая цепочка бессмертных из личной сотни Сульде. Эти гренадерского роста и внушительных пропорций воины стояли с поставленными на землю высокими щитами и примкнутыми к ним длинными копьями.

- Сир, сир, остановитесь! - в спину Роланда, пустившего вскачь своего жеребца, неслись крики пеших телохранителей, не успевавших за своим королем. - Стойте! Стойте!

Однако, король уже "закусил удила". С высоты жеребца ему было прекрасно видно, что они не успевали лишь самую малость. Его людям не хватало лишь каких-то десяти - пятнадцати минут, чтобы опрокинуть вставших на их пути немногих бессмертных и первыми достичь шатра. Около тысячи легионеров уже неслись назад, на защиту своего командующего.

- К черту все..., - шептал король, пришпоривая жеребца. - Если убью эту хромую тварь, то войне точно конец...

Первого же бросившегося на него бессмертного, полностью закованного в массивные черные доспехи и оттого напоминавшего ожившую каменную статую, он наотмашь рубанул мечом, откидывая обезглавленное тело в сторону. Второго, направивший на всадника копье со знаменитым алым бунчуком Сульдэ, последовал за своим товарищем, тут же упав от раскроенной головы. Третьего удалось сбить массивным корпусом коня, вдогонку ударившим по лежащему еще и задними копытами. Однако, на этом везение короля закончилось...

- Бей! - с воплем коренастого комтура, подобравшегося почти вплотную, в жеребца полетело аж три копья. - Бей!

И все три из них нашли свою цель, поразив шею и бок королевского коня. С жалобным ржанием тот тут же начал заваливаться на бок, к счастью дав всаднику время соскочить на землю.

- Живым брать, подлюгу! - не унимался комтур, разглядев каким-то чудом королевские символы на доспехах. - Живым...

Рубившегося как очумелого, Роланда стали умело прижимать к каким-то повозкам. Тычками лезвий длинных копий короля вынуждали отходить назад, где в конце концом он и уперся спиной в борт деревянной телеги.

- Бросай оружие, - крикнул комтур, то и дело посматривая в сторону несущихся к ним ольстерцов. - А то как куренка разделаем... и твои не помогут.

Смотревшие на роланда пять или шесть наконечников копий, действительно, не оставляли ему ни шанса на жизнь. Направленные рукой опытного воина копья не остановят даже его доспехи из особой стали. С такого расстояния ему с легкостью вскроют грудину. Это понимал и король, и окружившие его ухмылявшиеся шаморцы.

Однако, хранившая Роланда судьба вновь преподнесла сюрприз всем, кого она собрала на этом зимнем поле. Когда он, закусив губу до крови, уже решился броситься на копья, темное небо вдруг начали пронзать яркие копья света. Это был не свет фонарей или костров! Это были тонкие сверкающие стрелы, которые с шипением вырывались из леса и устремлялись в небо.

- Братья, сатана снова искушает нас, - с презрением заговорил, бледнеющий комтур. - Не поддавайтесь на это! Есть только добрая сталь, которая защитит вас от всех напастей!

И тут эти сверкающие стрелы вдруг начали с с громкими хлопками взрываться. ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! Рвались высоко в небе пороховые ракеты, наконечники которых были начинены магнием. Они расцветали в небе диковинными цветами, лепестки которых доставали до самой земли. ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! ХЛООП! Часть ракет, с ужасающим свистом летевших над самой землей, взрываясь, словно кегли раскидывали в разные стороны орущих от страха шаморцев. Другие, взрываясь, превращались в желтоватые облачка горчицы, частички которой сухим дождем осыпались на мечущихся по полю воинов. Вдыхавшие мельчайшую горчичную пыль люди с хрипом, соплями и слезами перегибались по полам и хрипели...

А над всем этим вспыхивающим яркими огнями полем звенел непрекращающийся грудной рев, который, казалось, забирался в самое твое нутро. Это был ровный басовитый звук шмеля, выросшего в сотни раз и разбухшего до невиданных размеров. Легионеры, что стояли в первой линии перед надвигавшимся на них и ревущем чудовище, с криками боли валились ниц и катались по замерзшей земле, закрывая глаза и уши. Кто-то падал на колени и отчаянно молился богам, чтобы дьявол пощадил его. Лишь самые стойкие устояли или просто бежали прочь от этого нестерпимого звука и страшного зрелища.

20

Отступление 41

Крепость Шариот

Бывшая южная провинция Ольстера

Лагерь шаморцев

В шатре командующего было жарко и жутко воняло кислым потом и немытым телом. Сюда примешивались ароматы жареного конского мяса и переродившегося кумыса.

- Ты неплохо сегодня сражался, Даданджи, - чавкая набитым мясом ртом, проговорил Сульдэ. - Первым взобраться на стены вражеской крепости может только настоящий воин, настоящий бессмертный. Об этом говорят и твои раны...

Сидевший на мохнатых шкурах рядом с ним Даданджи, голова которого была перевязана какой-то бурой тряпкой, кивнул ему в ответ. Сегодняшний штурм, действительно, дался ему нелегко. Уже на стене, куда он взлетел по штурмовой лестнице, ему едва не срубил голову какой-то шустрый мечник. От его удара хоросанский шлем на голове Даданджи смяло едва не в лепешку, словно он был не из доброй стали, а из гнилой кожи. Слава Богам, ольстерский мечник не стал добивать его, а бросился на другого шаморца.

- Крепость была почти в наших руках, - угрюмо буркнул он в ответ, хотя похвала командующего ему явно пришлась по душе. - Если бы посланная сотня вовремя оказалась под стенами, то Шариот уже лежал бы у наших ног, а ольстерские бабы под нами.

Сульдэ с сытым рыганием отложил толстую кость в сторону и смачно приложился к кубку с кумысом.

- Завтра крепость падет. У этого мальчишки больше нет сил. Перебезчики говорят о больших потерях, - Даданджи тоже отложил в сторону кость, которую только что глодал. - Еще один штурм и все, войне конец... Тогда мы сможем отдохнуть.

_______________________________________________________

Южная провинция Ольстера

Замок Шариот

В этом месте кромка леса проходила почти по самой верхушке холма, откуда открывался вид и на внушительную громаду самой крепости и на широко раскинувшийся сотнями и сотнями ярких огоньков-костров шаморский лагерь. Редкие деревья почти не закрывали обзор для выходящих из леса фигур, одетых в мешковатые белые одежды. Сразу же за ними тяжеловесные бютяги, ведомые под узды погонщиками, осторожно тащили здоровенные фургоны, оставлявшие глубоко вдавленные в снег следы.

- Стой, стой, - вскинул руку вверх Колин, останавливая первого фургона. - Распрягайте. Кром готов уголек и машину, но пока ничего не разжигай, - из люка на верхушке фургона мелькнула большая голова Крома, кивнула и тут же скрылась в глубине повозки. - А, вы, расчехляйте китайские фонарики. Черт! Во втором фургоне самый большой ящик тащите! Так ясно? Тогда быстрее, быстрее...

Тройка бывших легионеров, расположившихся рядом с ним, рысью умчалась в сторону темневшей второго фургона. Колин же повернулся к Квину, облокотившемуся на дерево.

- Не опоздали ли мы сотник? Больно уж обшарпанной выглядит крепость, - гном обшаривал взглядом стены крепости и пространство рядом с ними, хорошо совещенные лунным светом. - Как думаешь?

Сменив позу, Квин оторвался от ствола дерева и тоже стал осматривать крепость. Судя по ничего не выражающему лицу, ничего страшного он там не увидел. Собственно, это он и сообщил.

- Вряд ли опоздали, Владыка. Штурм был и скорее всего не один и не два. Возле стен виднеются неубранные тела. Похоже сегодня днем штурмовали... Такие крепости, как Шариот, могут месяцами, а то и годами, стоять в осаде. С хорошим гарнизоном крепость не по зубам, если конечно у нападавших нет осадных машин или в городе не заведется предатель.

Колин тяжело вздохнул. С последним, как раз, было не все так однозначно. По словам короля Роланда, когда они с ним беседовали около месяца назад, при его дворе предателей как блох на уличной собаке. Поэтому можно ожидать чего угодно - и потравленных ядом стражников у ворот, и спущенных со стен веревочных лестниц, и открытого для врагов подземного хода.

- Ладно, будем надеяться, что мы успели во время. Квин, готовь своих мушкетеров. Пусть обновят заряды в своих дурах. И берегите их от влаги! Иначе толку от них никакого, - Квин понимающе кивнул; то, что их тайного оружия не любит влагу, он уже давно понял. - Мы же пока запустим им под хвост огненного дрозда, - видя непонимающую мину Квина, Колин пояснил. - Пуганем их немного. Пусть шаморские черти потрясуться чуток. Ха-ха-ха. Посмотрят на китайские фонарики! Ха-ха-ха! О, уже ящик тащат...

Гном пошел навстречу людям, с проклятьями корячившими деревянный ящик. Как оказалось, больше тысячи бумажных фонариков с крошечными свечными огарками весили отнюдь не пару килограмм.

- Сюда его давай, - кивнул Владыка на более или менее открытое место. - Отсюда ветерок наши фонарики вмиг домчит до места. Бог мой, их же кондрашка хватит от этих огоньков... Вскрывайте крышку. Давай, давай! Только содержимое не повредите.

Массивную деревянную кружку моментов своротили, открывая нутро ящика. Внутри лежали, аккуратно уложенные, бумажные пакетики со свернутыми в клубок тоненькими веревками-стропами.

- Еще людей зови. Людей, людей. У нашего брата слишком пальцы здоровые, - Колин с ухмылкой продемонстрировал свои сосиски-пальцы, которыми словно самой природой было предназначено держать здоровенную рукоятку топора, кирки или дубины. - А теперь смотрите на меня внимательно... все нужно делать очень аккуратно. Запускать фонарики будем партиями по тридцать - сорок штук. Поэтому кладите рядом с собой сразу пару - тройку заготовок.

Бывшие легионеры начали деловито раскладывать плотные бумажные пачки и клубки ниток на лежавшие на земле щиты. Все эти вещи, непонятные и незнакомые для них, конечно вызвали у них удивление, но страха перед такими штуковинами, как раньше, у них уже не было. Прививку от страха перед такого рода новинками они получили хорошую.

- Значит, делай раз. Распрямляем фонарик. Теперь он должен напоминать бумажное ведро, только перевернутое... Блин, прямо кружок умелые ручки! Ха-ха, - усмехнулся гном, глядя на потуги людей. - Все сделали? Так... Хорошо! Теперь делай два. Вот эту веревочную сетку, похожую на рыболовную сеть, накидываем на наше ведерко.

А вот тут-то приключилась незадача. Слишком уж тонкая это оказалась работа, к которой пальцы воинов - людей оказались совсем не готовыми. Они то сминали фонарик, то запутывали сетку, то роняли всю эту конструкцию в снег.

- Куда ты грабли тянешь? Не так надо! Легче, легче надо! Бабу свою, чай, так не хватаешь, а нежно берешь, - Колин метался от одного человека к другому, поправляя, показывая, исправляя всех и каждого. - Ну, получается?! Показываем все... Воде, ничего. Пойдет. Теперь, делай три! К концу веревочной сетки прикрепляем вот эту свечку. Место специальное находим и туда вставляем свечку. Ты, куда вставляешь, баран?! - у одного из солдан руки, действительно, оказались крюками, и ему пришлось снова помогать. - Видишь, не лезет! Я сейчас эту свечку тебе сам вставлю!

Наконец, первая партия с горем по-полам была собрана и готова к применению. После чего, Колин медленно прошелся вдоль шеренги и лично поджег лучиной каждую свечку.

- А теперь, черти полосатые, аккуратно держим наши фонарики. Аккуратнее, говорю! - Владыка отошел немного в сторону от шеренги. - ...

Было заметно, с каким смешанным чувством бывшие легионеры смотрел на то, что держали в своих руках. Одни глядели с тщательно скрываемым страхов, другие - с любопытством, третьи - почти со священным трепетом.

- Сейчас они начнут вырываться у вас из рук. Да не бойтесь! Нежно держите их, - все внимательно следили за фонариками, постепенно вырастающими в своих объемах. - А, ничего так выходит... Черт, что-то они больно сильно надуваются.

И вот наступил момент, когда фонарики скользнули в небо. Медленно - медленно крохотные огоньки поднимались над головами людей и гномов. Наконец, подхваченные легким ветерком фонарики устремились в сторону спящей крепости и лагеря.

- Что встали, как вкопанные?! - Колин с трудом оторвался от завораживающего зрелища двух десятков огоньков в темном тебе и наорал на остолбеневших людей. - Готовь вторую партию! Быстрее! Быстрее! В воздух должна подняться целая волна! Как только покажется дно ящика, крикнете мне.

Еще раз окинув взглядом засуетившихся людей, Колин бросился к своему супер оружию - самодельному вагону - броневику с паровым двигателем. К сожалению, полноценным супер оружием это изделие, отнявшее у него уйму сил и нервов, считать было никак нельзя! Паровой движок здесь больше напоминал бомбу замедленного действия, которая могла рвануть перегретым паром и кипятком в любой момент. Железные колеса были мало приспособлены для передвижения по снегу. Из оружия вообще были лишь здоровенные лезвия - косы, которые крепились около днища и выдвигались в нужный момент. Словом, по замыслу Колина, это супер оружие должно было иметь больше моральный эффект, чем реальный боевой. Весь его расчет был на то, что эта движущаяся сама по себе повозка с яркими огнями - фарами до усрачки напугает шаморскую пехоту. Свою лепту должны были внести и люди - мушкетеры, вооруженные здоровенными мушкетами.

- А потом, старина Роланд, надеюсь и ты высунешь свой нос из крепости, - бормотал гном, лезя в душное нутро фургона. - Лишь бы все пошло по плану... Заводи, Кром, эту колымагу! Квин, дальше, как договаривались! Ну, с Богом.

... Судя по скрежету, который издавало железное брюхо броневика-паровоза, нужное давление уже набралось. Мысленно перекрестившись, Колин дернул за рычаг с здоровенным набалдашником и фургон резко дернулся.

- Бл-ть! Поехали! - если бы не веревки - ремни, Колина бы точно размазало о рычаги управления. - Давай, Кром, поддай парку!

Тяжелая колымага с сопением перегретого пара и громыханием железа начала катиться со склона вниз, в сторону вражеского лагеря. Позади нее слева и справа двигались остальные фургоны, которые тянули низкорослые битюги. По замыслу Колина, в нужный момент все эти фургоны должны были образовать собой своеобразную крепость, которая бы отвлекла внимание от крепости и дала Роланду возможность ударить шаморцам в спину.

- Пошла, родимая, пошла, - закричал от восторга Колин, ощущая, как фургон набирает скорость. - А давай-ка, прочистим всем тут уши и разбудим их, - он потянулся к висевшему короткому шнуру, открывавшему заслонку паровой сирены. - Кром, уши закрой! Бл-ть! - внутри машины все настолько сильно грохотало, что приходилось орать друг другу. - Уши, уши, свои, говорю закрой! Сейчас, наш дракончик голос подаст...

И едва шнур пошел вниз, как раздался оглушающий просто ЗВУК! Это был гулкий трубный звук, ощущаемый даже через затычки в ушах. И можно было только посочувствовать тем, что слышал это впервые.

- С добрым утром, уроды! Ха-ха-ха-ха! - расхохотался Колин, едва только представил себе рожи шаморских командиров. - Меняйте штаны и подштанники! Сейчас мы в добавок врубим и свет!

В этот момент врубились находящие почти на самом носу фургона две здоровенные под полметра в диаметре фары, внутри которых горела карбитная лампа. Прямо из переда колымаги в темноту ударили два здоровенных световых снопа, на километр протянувшихся вперед.

- Броня крепка и танки наши быстры! - орал Колин гимн танкистов, всматриваясь в освещенное фарами пространство перед фургоном. - И наши люди мужества полны! В строю стоят подземные танкисты - своей великой Родины сыны! Угольку, Кром! Наддай! Давление падает!

Броневик явно начал терять скорость. Похоже, мерзлая земля поля с трудом держала тяжелую машину, колеса которой начали вязнуть.

- Кром! Оглох там что ли? Жару давай! - кричал Колин, уже различая ряды кольев лагерной изгороди. - Я их уже вижу! Сейчас косы выпустим! Давай, Кромчик, старина! Угольку!

И Кром наддал так, что машина взбрыкнула в очередной раз и с жалобным стоном железа вновь дернулась вперед. Под днищем застучало с такой силой, что каждый из этих ударов отдавался во всем теле. Броневик явно пошел в разнос.

- Еще немного, дружище. Еще самую крохотульку, - бормотал Колин, утирая с лица ручьями текущий пот. - Нам бы только шороху побольше навести, иначе никак...

Это пугающий клин ревущего зверем и слепящего светом железа в лагере уже давно заметили и оценили по достоинству. Из близ расположенных палаток уже давно разбежались все легионеры, побросав и копья и щиты и мечи. Опустели сторожевые вышки, что стояли через каждую сотню шагов по периметру.

Растерявшихся легионеров комтуры пытались выстроить живой стеной между этой опасностью и шатром командующего. Командиры мечами плашмя охаживали тех бойцов, что не хотели вставать с земли и орали благим матом. Потерявших оружие ставили в первую линию, чтобы смыть такой позор кровью.

Наконец, первый фургон, в темноте напоминавший какое-то неведомое чудовище, с треском снес сторожевые колья из дерева и ... благополучно застрял в широкой канаве. Паровая сирена раз за разом оглашала окрестности своим жалобным воем, но машина окончательно села на брюхо.

- А-а-а-а-а! - легионеры это тут же встретили радостными криками. - А-а-а-а-а!

Еще через мгновение кто-то из сотников, решив рискнуть, принял решение атаковать этого монстра.

- Копья вперед! Первая турия марш! Вторая за ней! - он резко взмахивал сотенным бунчуок - символом власти сотника. - Вперед бессмертные! Для вас смерти нет! Бессмертные! Вперед! - и сам возглавил третью турию. - Раздавим эту тварь!

И вот уже бесформенная масса легионеров начала наступление на широком фронте, охватывая двумя рукавами застрявшую машину и остальные повозки. С каждым шагом, что приближал шаморцев к этим штукам, становилось все более понятно, что в них нет ничего сверхъестественного. Перед ними были всего лишь необычные фургоны, стенки которых выглядели изготовленными из начищенного металла.

Едва сотник увидел идущих рядом с повозками людей и гномов, он вновь скомандовал атаку. Теперь перед ними были такие же живые существа, которых шаморцы всегда и не раз били. Это стало ясно и остальным сотниках, которые тоже двинули своих людей вперед.

- Лучники, бой! - трое лучников из каждой турии тут же начали выпускать стрелы в сторону повозок, надеясь поразить укрывшихся в них и за ними. - Приготовить копья!

Однако, в этот момент со стороны фургонов в их сторону начали лететь какие-то камни. Многие легионеры, как их и учили, подняли вверх прямоугольные щиты. Лучнике просто спрятались за спинами тяжелых пехотинцев, в полной уверенности, что ни дротики ни камни с такого расстояния им совершенно не страшны.

- Закрыться! Закрыться! - запоздало кричал сотник, тоже поднимая щит верх. - ...

Сотник, конечно отметил странность этих кувшиноподобных камней, но было уже поздно. В ту же секунду вокруг него разразился самый настоящий ад - раздававшиеся непрерывной чередой сильный хлопки, разлетающиеся в разные стороны здоровые мужики в доспехах, наполнившие воздух громкие крики и стоны; забарабанившие по напяленному не тело доспехам осколкам и т.д....

Потеряв ориентацию, он кулем свалился на землю, тут же придавленный кем-то другим, залитым кровью. В его нос и рот стал забиваться едкий желтоватый воздух, который клубами стелился по земле. И каждый вздох тут же начинал отдаваться хрипящим натуженным кашлем, от которого хотелось выплюнуть на землю свои внутренности.

Скинув с себя убитого, сотник попытался встать, но вновь свалился от какого-то удара. Вокруг продолжали оглушительно рваться гранаты, засыпавшие все вокруг глиняными, металлическими осколками, горчичным порошком и кипящей известью. Все это от десятков гранат на землю падало адской смесью, жгучие капли которого осыпали каждый пять этой земли.

Кашляя и растирая слезящиеся глаза, сотник все же смог встать. Вокруг него все пространство на десятки шагов было покрыто шевелящимся, сморкающимся и стонущим ковром из тел, лежащих вперемешку со своими мечами, копьями и луками. Его сотни больше не было.

- Ы-ы-ы-ы-ы, - он повернулся в сторону все еще ревущего раненным зверем фургона и потряс черным от грязи и крови кулаком. - Ы-ы-ы-ы-ы! - только это бессвязное проклятье рвалось из его перекошенного рта. - Ы-ы-ы-ы-ы!

Это был жест бессилья! Что он еще мог сделать? Он и его ребята сделали все, что могли. Все они легли прямо здесь! Вот здесь, в землю! Все, кто прошел с ним десятки компаний, сотни жестоких сражений, полегли здесь под стенами никому не известной крепости...

- Смерти нет, - треснувшимися губами шептал он клич легионера. - Смерти нет..., - еще громче повторил сотник. - Смерти нет...

И тут за его спиной из желто-черного дыма вышла высокая фигура, за ней вторая, третья. Шеренга за шеренгой, турия за турией из дыма выходили все новые и новые легионеры второй сотни.

- Смерти нет, есть только легион! - скандировали сотни мужских глоток свой клич, который годами сопровождал каждого из них и впитался в их нутро кровью и потом сражений. - Есть только легион! Всегда легион!

Испуганные, потрясенные, харкающие слизью и истекающие кровью легионеры все равно шли вперед, потому что они не могли иначе.

- Ы-ы-ы-ы-ы, - выплевывая выбитые зубы, заулыбался сотник. - Ы-ы-ы-ы-ы, - и волоча по земле меч, вырывающийся из руки, он тоже встал в строй. - Ы-ы-ы-ы.

Он был счастлив! Безумно счастлив! Легион жив. Легион не может умереть. Он часть легиона, а значит и он бессмертный!

- Приготовить дротики! - заорал сотник второй сотни, когда до первого металлического чудовища, изрыгающего дым и огонь, осталось с полсотни шагов. - Кидай! Кидай! - вслед за ним прокричали комтуры сотни. - Кидай!

Десятки дротиков с узкими наконечниками ровно взлетели в небо. Через мгновение взлетела еще одна волна, и еще, и еще. Легионеры раз за разом отправляли в воздух тяжелые стрелы с полуметровыми стальными наконечниками, пока, наконец, не опустел запас дротиков у каждого.

Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Металлическим дождем дротики обрушились на железную крышу повозки, тут же отскакивая в разные стороны. Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Тяжеленные дротики, что с легкостью дырявили кавалериста в доспехах, безуспешно стучали о железо. Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс! Баамс!

Бессмысленность их усилий уже читалась на лицах легионеров. Метал их дротиков не протыкал шкуру этого чудовища. Уже то один то другой опускали занесенный для броска дротик, не желая его бессмысленной потери.

Сотник же понимал не только это. Бессмертные всегда шли до самого конца, но, как сражаться, если враг неуязвим. Еще немного и легионеры начнут пятиться назад.

Что ему делать? Здесь лишь его вторая сотня и остатки первой. Остальные давят отчаянный рывок обороняющих крепость. Если он ничего не придумает, то этот непонятный отряд на странных повозках сомнет его и ударит в тыл остальных.

- Закрыться щитами! - опустошив свои запасы, первая линия легионеров тут же накрылась щитами. - На колено! - опустившись на одно колено, они превратились в металлическую стену, за которой остальные могли не опасаться стрел или дротиков. - ...

Хлопнув по плечу стоявшего рядом легионера, сотник одним прыжком взобрался на подставленный щит. Отсюда было прекрасно видно, как странная повозка из металла, плюясь дымом и страшно ревя, застыла в нескольких десятках метров перед линией щитов. Казалось, железное чудовище застыло перед последним броском.

- Совсем как медведь..., - всплыло в его голове. - Вот он встал на дыбы, зарычал... Проклятье... как медведь... Ха-ха-ха! - сотника вдруг вспомнил, как в своем родовом поместье они выкуривали медведей из берлоги. - Выкурим этих тварей.

Соскочив на мерзлую землю, он тут же начала претворять в жизнь свою задумку. Одна из турий почти в полном составе уже понеслась по полю, выкапывая из сугробов мерзлые копны неубранной соломы. Под мокрой и подгнившей от влаги соломой встречались и сухие пласты, которые им и были нужны.

- Первая линия! - он опять взлетел на подставленный щит. - Забросать вязанками этот фургон! Быстрее, быстрее! Вторая линия, приготовить факелы! Быстрее, вашу мать!

Стоявшие в задних рядах шустро передавали по цепочки увесистые вязанки тем, кто был перед ними. Вскоре кое-кто из легионеров уже начал с уханьем метать вязанки в сторону чернеющего металлом фургона. Через несколько минут из-за линии щитов уже за раз взлетало по нескольку десятков снопов соломы.

- Поджигай! Выкурим гадов! - тыча мечом в сторону противника, не переставал орать сотник. - Огонь!

И вот в небо взлетел первый факел, за ним второй, третий, четвертый. Словно метеоры палки с горящей тканью или паклей перелетали через головы легионеров первой линии и падали на валявшиеся вязанки соломы.

- Держать щиты! Держать щиты! - первая линия еще плотнее сомкнула строй, препиравшись в монолитную стену. - Лучники, приготовиться! Сейчас они полезут...

Вязанки с мокрой и сухой соломой начали заниматься огнем. В небо клубами поднимался удушливый черно - серый дым, который плотным одеялом стал накрывать полосу, разделяющую врагов.

- Приготовиться..., - комтуры застыли в полуобороте, глядя на сотника. - ...

Но из черной стены дыма полезли отнюдь не ослепшие и задыхающиеся люди из плоти и крови. Из удушливой тьмы вырвался черный объятый пламенем фургон и с оглушительным ревом врезался в стену щитов. От мощного проминающегося удара легионеры словно игрушечные солдатики разлетелись в разные стороны. Часть из них была с хрустом перемолота железными колесами и наколота на длинные железные шипы.

- А-а-а! А-а-а-а! - разорванная в клочья первая линия словно волны от берега отхлынули назад. - А-а-а-а! - бросая тяжелые щиты и копья, легионеры с ужасом глядели на продолжающее ползти высоченное железное чудовище. - А-а-а-а!

Когда же остатки сотни уже готовы были без оглядки броситься прочь, случилось нечто, что живые по обе стороны воспримут совершенно одинаково. И шаморцы, и ольстерцы, и гномы назовут это чудом...

Бронированный монстр вдруг перестал ползти вперед и встал, как вкопанный! Его оглушающий рев внезапно сменился тонким, словно забирающимся в твое самое нутро, свистом. Из носа повозки прямо в сторону легионеров ударил столб кипящей воды, заживо зажаривший всех, кто не успел убраться с его пути.

На самой макушке фургона в этот же самый момент с металлическим звоном откинулся люк и оттуда в облаке пара показалась гномья голова с совершенно обалдевшими глазами. Башка с растрепанными волосами жадно глотала морозный воздух и с хрипом орала куда-то вниз.

- Кром, бл-ть, вылазь! Вылазь оттуда! - продолжая орать, почти полностью голый потный гном уже вылез на крышу фургона. - Сейчас же лезь, баран! Котел сейчас рванет! Брось ты эту заслонку! Она приварилась! Кром, твою мать!

Слепленный на коленке паровой двигун окончательно пошел в разнос. Так любовно лелеемый клапан все же не выдержал полной нагрузки, которую Колин дал на машину в последний момент.

- Бл-ть, баран..., - прорычал он и вновь приготовился нырнуть в люк. - Кром!

Но, запас прочности первой паровой машины этого мира окончательно иссяк и она рванула. Фургон, оббитый со всех сторон листами черного металла и хранивший приличный запас гранат, в доли секунды превратился в тучу разлетающегося во все стороны хлама - железных деталей, кусков металла и дерева, ошметков человеческой плоти и т. д. Вся это смешавшись с раскаленным паром и кипятком смертельной волной прошлось по остаткам шаморских турий, превращая орущих легионеров в кровавый фарш.

Мощный взрыв и поднявшаяся в воздух туча осколков и дыма в виде уродливого грибообразного облака погрузили поле брани в тишину. Словно по мановению волшебной палочки смолкли боевые кличи, стоны умирающих и торжествующие вопли победителей. Не слышался звон клинков и ржание рвущихся вперед коней.

Сотни и сотни шаморцев и ольстерцов, столкнувшихся в яростной схватке перед холмом с высоким шатром на нем, молча стояли и со страхом смотрели в одну сторону. Там еще клубилось расползающееся черное облако, вокруг которого на земле лежали изломанные тела людей.

-Ту-у-у-у-у-у! - в это мгновение в воздухе раздался тяжелый гулкий звук боевого гномьего рога. - Ту-у-у-у-у-у! - низкие протяжные звуки словно плыли над землей. - Ту-у-у-у-у-у!

Из леса, откуда в первый раз и выползли те ужасные черные повозки, спускалось войско. Множество массивных фигурок с узнаваемыми даже с такого расстояние квадратными щитами и плоскими шлемами шли в плотном порядке. На поле выходила часть легендарной железной стены гномов, которая даже этим своим обрывком внушала уважение и страх.

- Ту-у-у-у-у-у! Ту-у-у-у-у! - не переставая ревел рог, пугая и предупреждая. - Ту-у-у-у-у! Ту-у-у-у-у!

Чуть в стороне из леса выходили уже отряды людей, с длинными самострелами на плечах и стягами наемных отрядов юга. Это были знаменитые стрелки - наемники, продававшие за золото свое умение стрелять быстро и точно в цель тяжелыми металлическими болтами.

- Ту-у-у-у-у! Ту-у-у-у-у! - не утихал голос боевого рога, под звуки которого тяжелые пехотинцы гномов уже выстроились в массивные тупоносый клин. - Ту-у-у-у-у!

Первым в клине шел здоровенный, почти квадратный, седобородый гном, мастер войны Грут, друг и наставник погибшего владыки Кровольда. Это именно он привел сюда, под стены Шаритота, тех, кто отринул власть старейшин и решил попытать счастью под рукой нового владыки.

Под прикрытием его строя шли и наемники - стрелки, которых на службу нанял Роланд. Прятавшиеся в лесу, они тоже решили выступить именно в этот момент.

Эпилог

Холодный ветер гулял по полю, перепаханному взрывами гранат, стрел и дротиков. Сотни скрюченных трупов уже едва виднелись из под растущих на глазах сугробов. Крутыми буграми возвышались десятки лошадиных тел, некоторые из которых еще жалобно стонали и продолжали шевелиться.

Войска продолжали стоять друг против друга, разделяемые не полной сотней шагов. Со стороны крепости застыли потрепанные гвардейцы и ополченцы Роланда, так и не дошедшие до шатра Сульдэ. Напротив них такие же угрюмые и настороженные стояли шаморцы.

Со стороны леса остатки легиона обходили гномий клин, внутри которого шли наемники - стрелки.

Шагавший впереди всех Грут был без щита. Обеими руками он держал здоровенную обоюдоострую секиру.

- .., - угрожающе прохрипел он в седую бороду, когда в снежной пелене прямо у него на пути показались контуры какой-то фигуры. - ...

Не сбавляя шага, он лишь по удобнее перехватил рукоять секиры. Кто бы сейчас не появился из этого белого марева, ему не поздоровиться.

- Что..., - вдруг шаг его начала сбиваться, что сразу же отразилось а на всем клине. - ...

Расплывчатые контуры вдруг превратились в массивную коренастую фигуру, двигавшуюся рваными прерывистыми движениями. К дикому удивлению Грута это существо было почти полностью обнаженным. На нем не было ни теплой одежды, ни доспехов, ни оружия.

Грут предостерегающе поднял руку, заставляя клин застыть на месте, а сам медленно пошел навстречу этому серому существу. С каждым новым шагом волосы его начинали вставать на дыбы, а в голову закрадывалась страшная мысль...

- Кто ты? - между ними уже было не более восьми - девяти шагов, как Грут, наконец, все понял. - Подгорные Боги, помилуйте меня...

Приближающее существо было, когда-то, явно гномом. Коренастый, массивный костях, был одет в мощные мышцы, которые были словно в доспехи закованы в пласты льда. Льдом были покрыты и волосы на его теле и голове. Удивительнее всего было то, что все эти полупрозрачные ледяные наросты казались совершенно естественным продолжением тела этого гнома.

- Ледяной Владыка..., - опускаясь на колно, выдохнул Грут, с ужасом ловя взгляд красных зрачков. - Я, Грут..., - он тут же опустил голову, чтобы только не видеть этого совершенно равнодушного, нечеловеческого взгляда. - Я и мои братья пришли служить тебе, Владыка.

"Это правда... Подгорные Боги, это истинная правда! Ледяной Владыка вновь обрел свое тело...". Эти мысли словно проворные туннельные крысы метались в его голове. "Ледяной Владыка жив...".

Вслед за своим предводителем на правое колено начали опускаться и остальные гномы железной стены. Линия за линией по клину бежал холодеющий шепот - "Ледяной Владыка", "Ледяной Владыка", заставлявший гномов падать на мерзлую землю.

А покрытое льдом существо было всего лишь Колиным, который только что очнулся после взрыва. Оглушенный и с лопнувшими капилярами в глазах, он в действительности, совершенно ничего не понимал и брел по снегу словно в бреду. Его движения были неровными от сильных ушибов по всему телу. Ледяные же доспехи на нем образовались, когда он весь покрытый потом и маслом вылетел из обжигающего горячего нутра паровой машины.

Content

Руслан Агишев
Взять своё

1

2

3

4

5

6

7

8

9

9

10

11

12

13

14

16

17

18

19

20

Эпилог