Дарья Волкова, Наталья Литтера

Батя, Батюшко и Бэмби

Глава 1. Habitus aegroti[1]

По пока еще пустому коридору поликлиники шел человек. Шел, не торопясь, но и не вальяжно. По делу шел, на работу. У человека худощавая фигура среднего роста и горбоносое лицо с темными выразительными глазами.

Зовут человека Денис Валентинович Батюшко, и о нем, как нетрудно догадаться, пойдет речь в данной истории. Впрочем, не только о нем — как тоже, наверное, можно догадаться из названия.

Но вот человек открывает дверь. Прошу за нами, дорогой читатель. Сейчас история и начнется.

* * *

Худощавый темноволосый мужчина среднего роста открыл дверь кабинета. Пальто — в шкаф, переобуться, свежий халат, взгляд на часы.

Пять минут до начала приема. Стопка медицинских карт уже приготовлена со вчерашнего дня на углу стола.

Он подошел к окну, раздвинул жалюзи. В следующий раз полюбоваться на деревья за стеклом получится только через пару часов.

Мужчина прошелся по кабинету. Щелкнул пальцами по ониксовой макушке Анатолия, тронул небрежно Бориса, сел за стол. Покосился на второй по величине экземпляр в коллекции — хрустального и могучего…

— Ну что, Николай, начинаем работать?

Словно получив разрешение, в дверь постучали.

— Доктор, можно?

— Заходите, голубчик, заходите.

Старорежимное и дореволюционное «голубчик» Дэн унаследовал от отца, известного нейрохирурга Валентина Денисовича Батюшко. И это обращение было частью легенд, которые ходили о самом Денисе. А еще в арсенале доктора Батюшко-младшего значились: «батенька», которое следовало произносить с легкой укоризной, «дорогуша» — когда пациент совсем недисциплинированно относился к выданному плану лечения и, наконец, терапевтическое «умница» — если все происходило с точностью до наоборот.

К слову сказать, Батя — не батенька, а именно Батя и с большой буквы — наряду с заграничным Дэном являлось прозвищем Дениса, которое сопровождало его с первого курса академии и стало, казалось, уже неотъемлемой частью его личности. И теперь, спустя годы, это обращение — за глаза, естественно, большей частью — прочно закрепилось за Денисом и среди пациентов. Которым он возвращал мужское здоровье, избавлял от неудобных и мучительных проблем и давал шанс стать отцом.

В кабинет неловко и боком протиснулся крупный мужчина в деловом костюме.

— Здравствуйте, доктор.

— Здравствуйте, голубчик. Проходите, присаживайтесь, рассказывайте.

* * *

Таков наш герой. А теперь перенесемся на несколько километров на юго-запад и познакомимся с Бэмби. Она совершенно очаровательна, как и ее прозвище.

* * *

Высокая стройная блондинка стояла перед зеркалом и рассматривала себя критичным взглядом. Серый деловой костюм сидел на ней вполне прилично. Светлые волосы забраны в низкий узел. Все очень строго и минималистично.

Она сегодня просто обязана произвести хорошее впечатление на потенциального клиента.

— Ольга Геннадьевна Зеленская, — представилась блондинка своему отражению, слегка кивнув, — вы готовы?

Отражение кивнуло. Это был явно утвердительный ответ.

— Ну что же, пора надевать шпильки для особых случаев.

* * *

Высокая стройная блондинка торопилась на важную встречу, но все равно опоздала — потому что столичные пробки. Она опоздала на целых пять минут и, едва переступив порог кабинета, поняла, что перед ней «слизень».

«Слизни» — это те, которые никогда не простят женщину за пятиминутное опоздание, будут вести беседу снисходительно, всячески подчеркивая свое преимущество, потому что «клиент всегда прав», «клиент — это тот, кто вас кормит», «хочешь получить заказ — постарайся меня умаслить», но при этом никогда не потратят лишней копейки на продукцию более высокого качества. Обязательно выберут самое дешевое.

Были еще «кузнечики», которые скакали из фирмы в фирму, и тут главное — клиента поймать и получить заказ, «бабочки» — их отличие от «слизней» состояло в том, что «бабочки» заказывали дорогостоящую продукцию и всегда хорошо за нее платили. Был еще редкий вид «бабочек-махаонов», которые от обычных отличались воспитанием и знанием делового этикета, ну и были просто «пчелки» — труженики. С «пчелками» вести диалог получалось лучше всего. Встречи со «слизнями» редко заканчивались удачно. А эта должна пройти хорошо — она на контроле у самого Ларионова. Но не прошла. После третьего напоминания об опоздании и второго настойчивого приглашения «попить кофейку в хорошем кабаке» Оля резко встала и сказала:

— Спасибо за приглашение, но сегодня у меня еще две встречи, и одна из них, — она демонстративно посмотрела на часы, — через полчаса. Я вам на электронную почту пришлю расценки на заинтересовавшую вас продукцию.

— Скидки для крупного заказа не предусмотрены? — «слизень» перешел на холодный официальный тон.

— Этот вопрос решаю не я, — соврала Оля и широко, «поамерикански» улыбнулась. — Уточню у Виктора Ивановича.

А как только села в машину, быстро набрала номер отца:

— Папа, ты где?.. Я буду у тебя минут через двадцать.

* * *

— Здравствуйте. Можно?

Стандартная фраза, которую десятки раз за день слышат врачи на своем рабочем месте. И врачи на это обычно отвечают, не поднимая головы, не отвлекаясь от заполнения очередной истории болезни, тоже стандартно: «Да. Входите». Но в этот раз Денис Валентинович Батюшко от бумаг оторвался и голову поднял. Потому что удивился.

Светло-серый костюм идеально сидел на идеальной фигуре. Нежно-розовая рубашка, длинные ноги, туфли на шпильке, золотистые волосы уложены в аккуратную прическу. И лицо — интересное, что уж там говорить, яркое, запоминающееся. На плече — сумочка, в руках — портфель для бумаг. Словом, образцовая модель для журнала «Деловая женщина». Если, конечно, таковой журнал есть — Дэн как-то не интересовался.

— Ну надо же, — он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Не скрою. Заинтриговали.

— Простите, не понимаю.

Фраза — обман, тон — тоже. Никакого прощения эта дама, весь облик которой вопил: «Я делаю большие дела, и у меня день расписан по секундам», — не собиралась просить. Такая фигура речи. Но Дениса она почему-то задела. И вообще, вся эта дамочка с первого же взгляда его не пойми чем раздражала. Как соринка в глазу.

— Неудачная поездка в Таиланд? — он смерил ее внимательным взглядом, от светлой макушки до каблуков.

— Я вас совершенно не понимаю, доктор.

— А чего же тут непонятного? Сегодня, когда я утром пришел на работу, на табличке рядом с моим кабинетом значилось: «Батюшко Денис Валентинович, врач уролог-андролог высшей категории». Сейчас там что-то поменялось?

— Нет, — ответила блондинка спокойно. Но показалось, словно сквозь зубы. — Именно так и написано.

— В таком случае вывод один. Вы пришли на прием к андрологу. Никогда не думал, что скажу эту фразу, коль скоро практику в Шотландии не планировал, но куда деваться? Итак, поднимайте юбку. Я положительно заинтригован. Не видел ни разу живого транссексуала. Впрочем, и мертвого тоже не видел.

Она какое-то время смотрела на него молча. А потом подошла к стулу у его стола, села, нога на ногу — чуть резковато.

— Я оценила ваше чувство юмора, Денис Валентинович. К вам сегодня на прием должен прийти мой отец. С вами договаривались по его поводу. Зеленский Геннадий Игоревич.

Улыбка сползла с лица Дениса. Точно. Забыл. Отец же вчера звонил, просил принять. Его старинный приятель, кажется, друг детства. Да, именно Зеленский.

— Ну и где, собственно, Геннадий Игоревич?

— Я — его дочь. И хотела бы сначала сама поговорить с вами.

Ну да. Поговорить. О чем? У вас есть пенис, уважаемая? Или, возможно, тестикулы? Дэн не стал этого произносить вслух — не оценила бы иронии, это он уже понял. Вместо этого сказал другое.

— Мне не о чем говорить с вами. Ваш отец здесь?

— Да. Он там, в коридоре.

— Ваш отец — глухонемой?

— Нет.

— Он недееспособен? Умственно отсталый?

— Господи, конечно, нет!

— В таком случае я буду обсуждать состояние здоровья мочеполовой системы Зеленского Геннадия Игоревича именно и непосредственно с Зеленским Геннадием Игоревичем.

— Вы не понимаете!

— Это ВЫ не понимаете! — Дэн повысил голос. — Я — врач для мужчин. Мои пациенты — те, у кого есть пенис и яички. Если вы не подходите под эту категорию, прошу освободить мой кабинет.

— Но речь идет о моем отце, и я…

— У меня прием расписан по минутам, — Денис демонстративно взглянул на часы на запястье. — Прошу вас, пригласите Геннадия Игоревича. Не тратьте понапрасну свое и чужое время.

Удар достиг цели. Ответный взгляд был холоден и полон презрения. Но она встала и вышла. Что, собственно, и требовалось.

* * *

Сначала Оля ждала отца в коридоре, потом вышла на улицу покурить. Вообще, обычно у нее с мужчинами получалось ладить гораздо лучше, чем с женщинами. Может, оттого, что жизнь научила ее саму быть немного… мужчиной. А этот носатый смотрел как на блондинку. Нет, она, конечно, и в самом деле светловолосая, но можно же было вести разговор цивилизованно.

Зазвонил телефон, на дисплее высветилось «Ларионов».

— Слушаю, Виктор Иванович.

— Как прошла встреча?

— Очень успешно, — соврала Оля, кинув окурок в урну. — Сегодня вечером отправлю все расценки, а через пару дней позвоню, чтобы узнать решение.

— Вы сейчас в офисе?

Оля посмотрела на стену больничного корпуса.

— Нет, у меня еще встреча, — и не соврала.

— Хорошо. Как освободитесь — перезвоните мне.

— Я поняла, Виктор Иванович.

На нос упала капля. Оля стерла ее пальцем. Вторая приземлилась на плечо, оставив темное пятнышко на ткани. Начинался дождь.

— Дочка, а ты что здесь мокнешь?

— А ты уже все? — Оля подняла глаза на отца.

— Все, — слегка кивнул головой он.

— Как все прошло?

— Нормально.

— Что сказал врач? Какое заключение? Какие лекарства? Или лекарства не нужны? — Оля засыпала отца вопросами, а он лишь немного смущенно улыбался, а потом сказал, взяв ее за плечи:

— Все в порядке, дочка. Я разберусь сам.

— Хорошо. Тебя подвезти в редакцию?

— Нет-нет, я сам, у меня еще… дела. А ты давай быстро в машину, не мокни под дождем. Тебе на работу надо, я же знаю.

Она проводила взглядом отцовскую спину. Он старался идти бодро и уверенно. Оля смотрела на эту спину, и сердце сжималось. И щемило.

На работу надо, да. И шефу перезвонить обещала. Что он хочет узнать?

Когда отец скрылся из виду, Оля решила вернуться сюда к концу рабочего дня.

* * *

— Денис Валентинович, это Мария.

Дэн усмехнулся сам себе. То, что на аппарате отображался номер приемной, не останавливало секретаршу главного врача от кокетливого приветствия.

— Здравствуй, Маша, радость наша. Все ли благополучно в доме?

— Здравствуйте, — хихикнула секретарь. — Все хорошо, спасибо. Вас вызывает Георгий Михайлович.

— А я-то надеялся, что ты с благой вестью, — демонстративно вздохнул Денис.

Маша еще раз хихикнула. А потом враз посерьезнела. И отчеканила:

— Срочно.

Срочно он начмеду понадобился, надо же. Не к добру.

К добру было лишь то, что прием завершен. Денис запер дверь и направился на административный этаж. На сегодня он в поликлинике закончил, осталось еще раз заглянуть в отделение.

В приемной помимо секретаря обнаружился хлипкий паренек, сиротливо приютившийся на краю дивана для посетителей.

Дэн кивнул Маше, покосился на дверь, из-за которой доносились громовые раскаты баса главного, и свернул налево, к кабинету начмеда.

— Приветствую, Денис Валентинович, — встал на его появление Смоленцев, радостно поблескивая очками и протягивая руку для пожатия. — Кофе будешь?

— О, даже кофе предлагают, — Денис пожал протянутую ладонь. — Дело плохо.

— Ну что ты такой пессимист, — хмыкнул начмед, садясь на свое место. — Может, я тебе подарок хочу сделать?

— Внимаю с восторгом и трепетом, — Дэн заложил ногу за ногу.

— Денис… — вздохнул Георгий Михайлович, привычным движением растер запястья. И сразу взял быка за рога: — Возьми интерна, а?

— Так я и знал!

— Ну раз знал — возьмешь?

— Мы же договаривались: я работаю один, без медсестры, все делаю сам, ставку вы делите, как вам удобно, — Денис с внешним спокойствием выкладывал свои аргументы. — В ответ вы не нагружаете меня интернами и прочей самодеятельностью. Было такое дело?

— Ну тебе же самому будет проще с помощником!

— Я работаю один, — произнес Денис медленно. Акцентируя паузы между словами.

— Денис… — начмед вздохнул и, решив не тратить напрасно времени, произнес: — Это не просто интерн. За него просили.

Дэн выдал Смоленцеву самый укоризненный взгляд, на который был способен.

— Он внук Паулины Леонтьевны! — принялся оправдываться Георгий Михайлович.

Денис наморщил лоб и память.

— Бывшая начальница департамента?

— Угу.

— Так ее же… лет десять назад… проводили на почетную пенсию. С большим трудом и не с первой попытки, насколько я помню.

— Одиннадцать, — поправил Смоленцев.

— Ну и какая вам теперь с нее корысть? — Денис поерзал в кресле, подергал плечами. Хондроз уже третью неделю вольготно гулял по всей спине и нынче обосновался в грудном отделе. Надо идти сдаваться Рудику.

— А что, должна быть корысть? — вяло огрызнулся начмед.

Дэн в ответ лишь фыркнул, а Смоленцев вздохнул обреченно.

— Она нам столько добра сделала, когда была в должности. Очень много помогала, Денис, понимаешь?

— Ну, теперь-то она давно уже мирная пенсионерка, а не грозный чиновник. Помощи от нее никакой.

— А тебя добро помнить не учили?

— Меня лично в медакадемии другому учили, — Дэн зевнул, деликатно прикрыв рот. — А про добро что-то не припомню. Это на каком курсе давали? Может, я в тот семестр прогуливал много.

— Вот что ты такой противный, а?! — не выдержал начмед. — Невозможно с тобой договориться!

— Мне писать заявление об увольнении? — Денис протянул руку и взял со стола авторучку.

— Не лезь в бутылку! — рявкнул Смоленцев. — Я про твою суперпопулярность и мегавостребованность помню.

— А про обещанный в прошлом году «Вергланд»[2] помните?

— Тьфу на тебя! — раздосадовано выдохнул Георгий Михайлович. И замолчал, глядя поверх очков на своего визави.

Денис безмятежно встретил административный взгляд, неспешно щелкая ручкой. Какое-то время в кабинете слышался только этот звук.

— Ладно, — вздохнул начмед. — Ты берешь интерна, я покупаю аппарат.

Денис еще раз щелкнул ручкой. И озвучил оформившееся пять минут назад подозрение.

— А это не он там случайно в приемной сидит?

— Он. Не случайно.

Щелк-щелк.

— Хорошо. Договорились. При условии, что «Вергланд» появится в операционной в этом месяце.

— В следующем квартале!

Дэн лишь вздернул бровь.

— Да я сейчас в бухгалтерию позвоню!

— Жду, — Денис сложил руки на груди.

— Шустрый какой, — Георгий Михайлович потер шею под воротником рубашки. — Вот когда будешь на моем месте… — Дэн хмыкнул, а начмед лишь закивал энергично. — Будешь-будешь, судьба тебя обязательно накажет за твой вредный характер. Вот тогда и поймешь, на какие унижения приходится идти, чтобы выцарапать что-то из бухгалтерии. Иди. Мой позор должен остаться при мне. — И поскольку сидящий напротив врач не демонстрировал ни малейшего намерения уйти, повысил голос: — Что, не веришь мне на слово?

— Отчего же, — Дэн пожал плечами и встал. — Мужскому слову верю. Работа такая.

Начмедовское спасибо нагнало доктора Батюшко уже у двери.

На появление Дениса его будущий интерн вскочил. Дэн какое-то время молча разглядывал его. Густые русые волосы, кажется, стрижены газонокосилкой, вихры во все стороны. Взгляд голубых глаз как у брошенного котенка. Росту от силы сто семьдесят. Мальчишка. Остается надеяться, что «Вер-гланд» того стоит.

Денис кивнул и, не оборачиваясь, пошел к выходу из приемной.

— Меня Тося зовут, — парнишка все никак не мог приноровиться к быстрому шагу своего начальника.

— Как? — Денис даже обернулся и посмотрел на собеседника. Нет, ну совсем пацан. Даже не бреется, наверное, еще. Неужели есть двадцать четыре?

— Тося, — тот робко улыбнулся. — Бабушка и мама так называют.

— Понятно. А паспортная служба как называет?

— Какая? А… Антон я. Антон Малин.

— По батюшке?

— Так это вы — Батюшко!

Денис вздохнул и остановился. На него смотрели широко распахнутые изумленные глаза.

— Отчество какое, Тося?

— Евгеньевич! — сообразил наконец парень. — Антон Евгеньевич Малин.

— Вот именно, — Дэн поднял указательный палец. — Здесь ты — Антон Евгеньевич Малин. А Тосю оставь бабушке.

«Дай бог ей здоровья», — про себя мрачно добавил Денис.

* * *

В офисе Олю ждал Ларионов собственной персоной. Владелец бизнеса.

И перезванивать не пришлось. Рекламная фирма не была его основной статьей дохода, скорее небольшим и удобным подспорьем. И делами ее Виктор Иванович интересовался постольку-поскольку. В общем, ежеквартально. До конца квартала времени было еще достаточно, так что внеплановый визит настораживал. Последующий разговор тоже получился непонятный. Вроде как владельца должны были интересовать показатели, и Ольга доложила о последних заключенных договорах и о том, что пользуется сейчас наибольшим спросом, рассказала об идеях для грядущих новогодних спецпредложений, но было полное ощущение, что Виктор Иванович ее почти не слышал. Лишь в самом конце поинтересовался:

— Это все?

— Все, — ответила Оля, закрывая папку с текущими договорами.

Ларионов кивнул головой и поднялся на ноги.

— Когда клиенты предлагают кофе, особенно если это клиенты по моей рекомендации, не стоит отказываться, — сказал он перед тем, как открыть дверь кабинета.

Оля поняла, что «слизень» нажаловался.

— Полностью с вами согласна, Виктор Иванович, — голос пришлось контролировать. — Если предложение звучит как сугубо деловое. К сожалению, эскорт-услуги моим контрактом не предусмотрены.

Они некоторое время смотрели друг на друга.

— Мне нужен этот человек, — резюмировал Ларионов и вышел.

* * *

— Денис, ты помнишь, какой сегодня день?

— Да, конечно, — будто он хотя бы один год забывал.

— Заедешь за мной?

— Слушай, пап… — Денис стоит у окна. Пейзаж откровенно уныл даже в городе. Что уж говорить о кладбище. — Дождь идет. Там грязь несусветная. Давай в другой день, — он не стал говорить, что жутко устал и что спина ноет, а до Рудика он так и не дошел.

— Воля твоя, — тон Валентина Денисовича сух. — Я и сам прекрасно доберусь.

— Не сердись, — чего и следовало ожидать. Отец будет верен себе до конца. — Я за тобой заеду. Ты работу закончил?

— Да, — в голосе Батюшко-старшего слышно удовлетворение, которое он и не пытается скрыть. — Бумажки пописываю. Денис, я конфеты и остальное купил. Жду тебя.

— Денис Валентинович!

Дождь прекратился — и то благо. А вот давешняя блондинка на крыльце, дочка Зеленского, — это сюрприз из разряда неприятных. Денис недооценил ее настырность.

— Слушаю вас. Только по возможности кратко — я тороплюсь.

— Давайте я вас подвезу.

Как же он это не выносил, категорически просто. Конечно, вся из себя такая крутая бизнесвумен на крутой тачке. И непременно надо всем и каждому это продемонстрировать. Машина у нее — наверняка какой-нибудь монстроидальный джип, из-за руля которого ее и не видно толком. И она его даже припарковать нормально не может. Зато всем и каждому сразу понятно, что у нее тоже есть яйца. Стальные причем. Комплекс Наполеона в действии: чем меньше пенис, тем больше машина. А уже если пенис вовсе отсутствует, а показать свою крутизну очень хочется…

— Прошу, Денис Валентинович, — молодая женщина приняла его молчание за согласие. — Вон моя машина.

Ну да. Дэн и не сомневался. Какой-то серый здоровенный выкидыш корейского автопрома. Чего же еще ждать?

— Она у вас, конечно, просто нереа-а-ально крутая, — он ничего не мог, да и не хотел, поделать с издевательскими интонациями. — Но вряд ли в ее багажник влезет моя скромная шевролюшка. Или что, на веревке потащите?

— Что, простите?

— Ну вы же хотели меня подвезти? А я без своей машины никуда не поеду. Так что…

Она вздохнула.

— Простите. Я неудачно начала разговор. Денис Валентинович, что с моим отцом?

— Я все подробно рассказал… — Дэн поморщился, вспоминая имя-отчество, — Геннадию Игоревичу.

— А можно теперь то же самое рассказать мне?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что есть такое понятие — врачебная тайна. Геннадий Игоревич Зеленский — вменяемый дееспособный человек. Если он захочет, чтобы вы знали о состоянии его здоровья — он вам сам расскажет.

— Он не стал мне ничего рассказывать, — голос ее прозвучал вдруг тихо. — Сказал, что все нормально. Но ведь это не так, правда?

Денис покачал головой.

— Ничем не могу помочь. Извините, меня ждут.

— Подождите, — она вдруг взяла его за локоть. — Пожалуйста. Денис Валентинович… Не знаю, как объяснить. Я очень переживаю за него. Я всю жизнь прожила без отца — так вышло. А недавно он появился в моей жизни. И оказалось, что я была нужна ему все это время, но… Там сложно, в общем. И он нужен мне. Очень нужен! Он нужен мне, нужен Никите. Никита — это мой сын. И я страшно переживаю, просто страшно. Я не хочу потерять отца, когда только-только обрела его. И… — тут она выдохнула. Отняла руку. Отвернулась.

Да неужели такие все из себя сиятельные тоже умеют плакать?

— Послушайте… не знаю, как вас по имени-отчеству…

— Ольга, — она обернулась. Если слезы и пролились, то умело, без следов. — И можно без отчества. Просто я… — еще один выдох. — Мне нужно знать, что будет сделано все, все, понимаете, все возможное, чтобы с папой был полный порядок. Любые деньги, Денис Валентинович, если что-то нужно, вы только скажите… Пожалуйста…

Да что он выделывается, в конце концов? Не тот случай, когда стоит проявлять принципиальность. Тем более это приятель его отца.

— Что вы хотели узнать, Ольга… Геннадьевна?

— Что с ним? — быстро. — Какой диагноз?

— Точно я пока не скажу — нужны анализы и ультразвуковое обследование. Я выписал Геннадию Игоревичу направления. Вот сдаст анализы, сделает УЗИ — смогу сказать более определенно.

— То есть вы сейчас ничего не знаете?

Денис нахмурился. Подумал над целесообразностью. И все же ответил.

— Предварительный диагноз, судя по клинической картине, — аденома предстательной железы.

Она охнула, побледнела. Что ж такие слабые нервы у железных леди на крутых джипах?

— Аденома? Это же… опухоль?

— Доброкачественная, — уточнил Денис.

Женщина выглядела совершенно растерянной. Растерянной и расстроенной.

— Да не паникуйте вы раньше времени. Пока причин нет. Даже если это аденома — она эффективно лечится, уверяю вас.

— Да-да, — неуверенно кивнула Ольга.

— Вы меня извините, но я…

— Конечно! — спохватилась она, шагнула в сторону, освобождая дорогу. — Спасибо вам, Денис Валентинович.

— Пока не за что. Всего доброго.

* * *

Оля ненавидела нерезультативные дни. А сегодняшний день трудно было назвать результативным. Как в плане работы, так и в плане налаживания отношений с лечащим врачом отца. Нет, в конце доктор вроде бы смягчился, но все же это не совсем то, на что она рассчитывала.

Отец в жизни Ольги появился совсем недавно и неожиданно. Прямо как в песне поется — «нечаянно нагрянул, когда его совсем не ждешь». Просто однажды позвонил по телефону и сказал:

— Здравствуй, Оля. Я твой папа.

Она долго молчала в трубку, но все же не нажимала на отбой. Хотя очень хотелось. А еще хотелось сразу же задать очень много жизненно важных вопросов: «Вспомнил, что у тебя есть дочь? Почему теперь, а не тогда, когда нужен был больше всего на свете? А ты уверен, что после того, как бросил нас, все еще можешь называться папой? Где тебя носило все эти годы?»

Но ничего из этого Оля не сказала. Молчала. А в трубке прозвучал вопрос:

— Мы можем увидеться?

— Да, — ответила дочь после ощутимой паузы.

С этого все и началось.

Первая встреча с отцом произошла на нейтральной территории — Оля не пригласила его домой, не познакомила с внуком. Чужой человек, которого она помнит какими-то урывками. Зато прекрасно помнит истерики матери по поводу его частого отсутствия из-за командировок и вечной нехватки денег. А потом, когда уже отец окончательно исчез из их жизни, зато исправно платил алименты, в памяти прочно осели опять же материнские комментарии, что «деньгами пытается откупиться от родного ребенка».

Зачем она согласилась тогда на встречу? Ответ был прост. Все эти годы Ольге не хватало отца. И вот в один из первых летних дней они сидели на открытой веранде кафе в центре и пытались начать неловкую беседу. Оля со свойственной ей прямолинейностью сразу же поинтересовалась:

— Где ты был все эти годы?

Оказалось, что далеко. Сначала в Санкт-Петербурге, тогда еще Ленинграде, потом и вовсе за границей — собственным корреспондентом одного из известнейших агентств новостей. Индия, после нее Иран. Про Иран даже книгу путевых заметок для туристов написал. А потом вот вернулся в Москву. На должность главного редактора одного из толстых ежемесячных журналов.

— Интересная работа, да и кочевать я устал, — закончил свой рассказ Геннадий Игоревич, помешивая ложкой остывший кофе.

— Ясно, — Оля допила свой, а потом щелкнула зажигалкой. — Не против?

— Так ведь нельзя.

— А пока слишком рано для посетителей. И официанта не видно.

— Не очень соблюдаешь правила? — слегка улыбнулся отец.

— Не очень, — ответила Оля, выпустив струйку дыма.

— А как же забота о здоровье?

— Поздно меня воспитывать, — усмехнулась она. — Что же не давал о себе знать?

— Твоя мама была против, — просто ответил он.

И Оля поверила. Сразу и безоговорочно. Она слишком хорошо знала свою мать. Телефон дочери он получил от старых знакомых, с которыми Ольга полгода назад случайно пересеклась по работе. Встреча подошла к завершению, как только сигарета была выкурена. Оба это чувствовали. Про Никиту не было сказано ни слова. Геннадий Игоревич так и не узнал, что у него есть внук.

— Ну что же, — Оля поднялась из-за стола и чуть было по привычке деловых встреч не протянула руку, — приятно было познакомиться.

— И мне… дочка, — Геннадий Игоревич тоже поднялся. — Я еще позвоню?

Дочь пожала плечами, не ответив утвердительно, но и не отказываясь.

Он позвонил.

Остановившись у сетевого супермаркета, она вышла из машины. Предстояло купить молока, хлеба, сыра, куриных грудок, еще чего-то… Изольда Васильевна ей с утра говорила, но голова была занята предстоящей встречей.

— Изольда Васильевна, — без приветственных обращений проговорила Оля в трубку телефона, — грудки, хлеб и молоко взяла. Что еще?

— Стиральный порошок, Оленька, и средство для мытья посуды. И салфетки бумажные тоже закончились.

— Поняла, спасибо.

Значит, стиральный порошок.

Тележка катилась вдоль длинных рядов с товарами и остановилась перед кондитерскими изделиями.

Овсяные печенья или шоколадные с орехами? Овсяные полезнее. Шоколадные с орехами любит папа. Хотя, может, ему теперь нужна специальная диета? А врач ничего не сказал. Вообще, как-то неудачно получилось сегодня с врачом. Наверное, не так надо было начинать диалог. Это все следствие малоуспешных утренних переговоров со «слизнем».

В тележку легли сразу и овсяные, и шоколадные.

* * *

— Ну вот я и пришел, Валечка.

Разговаривать на кладбище отец стал не так давно, лет пять назад. Говорил негромко, вполголоса, обращаясь к памятнику. Поначалу Денис дергался, потом привык. В конце концов, у отца уже такой возраст, когда легкие чудинки простительны.

Заходить в оградку Денис пока не стал, отошел в сторону, покурить. Вообще он не курил. За редчайшими исключениями. Но на кладбище — всегда. Если быть точнее, с восемнадцати лет.

Отец, увидев сына-первокурсника с сигаретой у третьего слева надгробия, ничего не сказал. К тому моменту Вали Батюшко не было на этом свете уже семь лет.

Валентин и Валентина. Красивая и яркая пара. Оба талантливые и перспективные, фанатики своего дела, оба веселые, легкие на подъем, умницы и заводилы. Ее не стало в один миг, на скользкой дороге, ведущей из Костромы в столицу. Валентина Батюшко возвращалась с коллегами с выездной конференции микробиологов. Мокрый асфальт, дождь стеной, усталость водителя. Вылетевший на встречную МАЗ смял пассажирскую «газель» в гармошку. В этой жуткой аварии в микроавтобусе выжили двое. Вали Батюшко среди них не было.

Денис мало что помнил про то страшное время. В гибкой детской психике сработали спасительные предохранители. Закрытый гроб и небритый отец — вот все, что отложилось в памяти. Бриться с тех пор Валентин Батюшко перестал. Не стало для кого.

Хотя женщины вокруг него всегда были потом. И даже приходили домой иногда, варили супы и гладили рубашки. Но долго не задерживались. А после сорокалетия отца и вовсе исчезли.

К тому моменту Денис считал себя уже достаточно взрослым, чтобы понимать все про мужчин и женщин. Такой возраст — пятнадцать лет, когда все-все знаешь и понимаешь лучше всех. И был уверен, что не осудит отца, если тот вдруг решится все-таки устроить свою личную жизнь. Да только была и другая уверенность — более тайная и более крепкая, — что отец этого не сделает.

Они так и жили вдвоем. И друг для друга. Денис как-то остро и рано понял, что не должен по пустякам беспокоить отца. Видел, как много тот работает. И не только, чтобы иметь достаток в доме, это было не причиной — следствием. Валентин Денисович жил и дышал своим делом. И оно же было его спасением. Работа и сын.

А сын привык со всеми своими бедами и проблемами справляться сам. Уроки — сам. Обед приготовить — сам. С пятого класса. И картошку отцу на ужин пожарить, его любимую, дольками. Все нештатные ситуации — тоже сам. После отита на физиолечение — сам. Распоротую гвоздем руку забинтовать — сам. Даже с фимозом сам справился в тринадцать лет, методом радикальным и немного кровавым, но тем не менее справился. Хотя на работу к отцу, в Бурденко[3], с удовольствием приезжал. Жаль, не приветствовалось это.

В одиннадцатом классе Денис не стал говорить отцу раньше времени, что есть шанс на аттестат с отличием. Потом забыл, а у отца в июне конференция международная в Мюнхене. Вернулся аккурат к выпускному. Денис не видел блеснувших на глазах Валентина Денисовича слез, когда сыну вручили-таки аттестат с отличием. Но обнял потом отец крепко-крепко.

— Дениска! — Батюшко-старший махнул рукой, привлекая внимание сына. — Хватит дымить. Иди, я все приготовил.

— Сейчас, иду.

Серый дым улетел в серое небо. Денис повернул голову и посмотрел на фото старухи в темном, низко повязанном платке. Именно у ее могилы Денис обычно курил. Захоронение не выглядело заброшенным, но приезжали сюда, скорее всего, раз в год. Когда там полагается, на Троицу, что ли. Фамилия на табличке уже порядком изъедена ржавчиной, зато имя и отчество читались вполне отчетливо: Ефросинья Димитриевна. Именно так, через И — Димитриевна. И дата рождения — уже больше ста лет назад. Денис не знал, можно ли на месте последнего упокоения курить или это запрещено какими-нибудь ритуалами, которых в отношении смерти тьма. Не знал и знать не хотел, потому что был человеком светским, а смерть понимал прежде всего в анатомическом и физиологическом смыслах, а уж никак не в ритуальном. Но все же ему казалось, что старуха с железного памятника смотрит на него неодобрительно.

Окурок он втоптал в мокрую землю.

— До встречи, Ефросинья Димитриевна, — Денис сунул руки в карманы короткого пальто и двинулся к своим.

Валентин Денисович сидел на скамейке, держа в одной руке чекушку водки, а в другой — пластиковый стаканчик. Похожий, только стеклянный, стоял у основания памятника, прикрытый прямоугольником печенья. Рядом высилась яркая горка конфет.

— Садись, Дениска, — отец похлопал по скамейке. — Я вытер, сухая.

Дэн послушно устроился рядом. Кивнул отцу, взглядом выражая, что с ним, — тот выпил залпом и разломил пополам печенье. Свою половинку Денис не стал есть, держал в руке и задумчиво смотрел на фото на памятнике. Рядом оглушительно каркнул ворон. Птица сидела на вершине креста в паре метров. И явно ждала, когда люди уйдут и можно будет заняться принесенным лакомством. Кладбищенские вороны считали, что угощение приносят именно им.

Снова начал накрапывать дождь. Ворон еще раз каркнул. Денис отвел взгляд от памятника. У него такие же глаза, как на этом фото.

— Переночуешь у меня? — отец старательно очищал от грязи обувь, прежде чем сесть в машину сына. — Помянем вдвоем.

Денису тягостны эти поездки, но каждый год он едет сюда. А потом, как правило, остается у отца. И сегодняшний день не станет исключением.

— Конечно. Расскажешь мне, что у вас там за история с томографами?

— Расскажу. Это, сынок, детектив целый! — бодро отозвался Валентин Денисович, с удовольствием возвращаясь на стезю профессиональную. Они до позднего вечера будут говорить на медицинские темы, ни словом не обмолвясь больше о том, какой сегодня день. В который двое взрослых мужчин так остро нуждаются друг в друге.

* * *

Оля припарковалась у дома и вытащила из багажника пакеты с эмблемой супермаркета. Главное, донести все это до лифта. Привычно справилась. Дома дверь открыли почти сразу.

— Оленька, да как же ты все это на себе?

— Не на себе, Изольда Васильевна, — на машине. Никита дома?

— Дома, где же ему еще быть? Только что покушали. И уроки уже сделаны.

— Отлично, — Оля с облегчением сбросила ненавистные шпильки.

Плохо они сыграли сегодня свою роль. И вообще, пора бросить эту затею — изображать из себя успешную бизнес-леди.

— А котлетки еще горячие, так что быстро мой руки и к столу.

— Сейчас, только костюм сниму, — ответила Оля из детской. Никита лежал на кровати и играл в роботов.

— Привет, — сказала Оля сыну.

— Ага, — ответил сын.

Она постояла некоторое время в проеме двери, любуясь на лохматую макушку, а потом пошла переодеваться.

Котлеты и правда были еще теплыми, когда Оля села за стол, и очень вкусными.

— Изольда Васильевна, я завтра денег оставлю, у вас, наверное, на расходы уже ничего не осталось. Никиту постричь надо.

— Сделаем, Оленька, и еще им по школе сказали купить какую-то рабочую тетрадь в интернете, я все записала, вот, — женщина протянула записку.

— Спасибо, я сегодня вечером закажу.

Через полчаса Оля закрыла за Изольдой Васильевной дверь квартиры и снова зашла в детскую, села на край кровати.

— Мам, а тебе какой робот нравится больше: синий или красный?

— Никита, я в них не сильно разбираюсь.

— А ты просто внимательно посмотри и скажи.

Оля вздохнула. Роботы-конструкторы для нее все были на одно лицо.

— Красный, — сказала она.

— А почему?

— Потому что у него молния красивая на руке.

— Мне тоже больше нравится красный.

Часы показывали начало двенадцатого ночи, и большинство окон дома напротив были уже темными. Оля пила на кухне чай. Никита давно спал, прослушав очередную главу сказочной повести про отважных викингов, а ей не спалось.

Какой нервный и бестолковый день. И отец ничего ей так и не рассказал. Оно и понятно: проблема очень деликатная, и, конечно, он стесняется, но все же… Да, на часах позднее время. Однако Оля знала, что Геннадий Игоревич — сова и никогда не ложится раньше часа ночи, поэтому решилась и позвонила:

— Привет, папа. Не разбудила?

Глава 2. Casus ordinarius[4]

Бесперспективность наречения интерна по отчеству Денис осознал очень быстро. На второй же день «Евгеньевич» от «Антона» отпал как хвост от удирающей ящерицы. Ну какой, в самом деле, этот щуплый и вихрастый пацан — Антон Евгеньевич? Никакой. Это стало совершенно очевидно, когда новый обитатель освоился в кабинете Дэна и со своим местом в нем.

О том, что интерн освоился, сообщили вопросы, которые парень спустя несколько дней все-таки решился задать. До этого он лишь косился на экспонаты коллекции Дэна, старательно пряча удивление и делая вид, что все так и должно быть. А потом не утерпел.

— А это… какой материал? — вопрос был нейтральным и по смыслу, и по тону, но снедавшее Антона любопытство в нем звучало совершенно явно.

— Оникс. И его зовут Анатолий.

— У него еще и имя есть?! — Малин ошарашенно уставился на искусно выточенный из бледно-желтого с коричневыми и зелеными вкраплениями камня фаллос в натуральную величину и в «боевом» положении.

— Ну надо же их как-то различать, — невозмутимо ответил Денис, стягивая халат с плеч.

— А… а зачем вам столько? — задал интерн вопрос, который его больше всего интересовал.

— Все, что нажито непосильным трудом! — Дэн достал из шкафа верхнюю одежду. — И куртки замшевых — три!

Представитель другого поколения то ли цитату не узнал, то ли в контекст разговора поместить не смог. И Денис смилостивился до объяснений.

— Подарки и подношения от благодарных чудесно исцеленных пациентов. Которые после визитов ко мне смогли ходить, говорить и делать другие вещи. Другими частями тела. Вот этими как раз, — кивнул на Николая, который кроме как на стол никуда не поместился.

— Ого, — Антон почтительно присвистнул. И добавил задумчиво: — Интересно, а у других врачей тоже такие… благодарные пациенты? У гинекологов, например?

— Это вряд ли, — Денис протянул Малину его куртку и закрыл шкаф. — У меня сокурсница — акушер-гинеколог, заведует женской консультацией. Бывал как-то по случаю у нее в кабинете, там сплошные аисты и капуста. Все прилично. Это только мне такой гешефт. За все грехи мои.

— А что, так много нагрешили? — спросил Антон с улыбкой. И она быстро исчезла, когда интерн осознал, что задал шефу слишком личный вопрос.

— Видимо, достаточно, — спокойно ответил Денис. И неожиданно для себя спросил: — Тося, до метро добросить?

— Если нетрудно! — обрадованный Малин стал спешно надевать куртку.

— Нетрудно. Не на себе же тебя потащу.

Собственную не свойственную благотворительность Денис объяснил себе очень просто. Во-первых, все равно по дороге. А во-вторых, парень показал себя вполне положительно. Старательный, пунктуальный, спокойный. Вдвоем в самом деле веселее, и польза какая-никакая есть. Таки прав оказался Смоленцев.

Правда, Дэн еще не знал обо всех талантах своего интерна.

У метро Антон, как вежливый мальчик, поблагодарил шефа.

— Спасибо, Денис Валентинович! До свидания.

— До завтра, Тося.

И опять Тося. Что ты будешь делать?!

* * *

Отец тогда перезвонил. Через неделю. Разговор «ни о чем», как называла подобные беседы Оля. «Как дела? — Как здоровье? — Как работа?». Как-как? Как обычно. Дел и забот столько, что не успеваешь разгребаться — только закончишь с одним, начинается другое. Здоровье соответствующее: и поболела бы недельку, да некогда. Из-за работы как раз и некогда, и сына на ноги ставить надо. Нет в доме других кормильцев, только она — Оля. Но разве все это расскажешь незнакомому человеку на том конце провода, пусть он и называет себя… отцом. Поэтому отвечала односложно: «Нормально… нормально… все нормально».

А он снова перезвонил. И после обязательных вопросов стал вдруг рассказывать о своей новой работе, о журнале, о том, как много талантливой пишущей молодежи, и о том, как часто он не понимает современную литературу.

— Понимаешь, какая чехарда получается, — говорил Геннадий Игоревич, — и вот чувствую, что-то в этом есть — мысль, яркость, но они пишут о современности, а я эту современность не знаю. Я, наверное, так и не перешел в двадцать первый век, живу в понятном мне двадцатом. А журнал хочется сделать передовым или, как сейчас говорят, востребованным. Меня взяли за опыт и профессионализм, но, кажется, этого мало. А еще от прежнего редактора мне поэты достались, как говорится — с нервом. Что с ними делать? Ума не приложу.

Оля, сама не зная почему, вдруг сказала:

— А покажи мне этих поэтов… с нервом.

Нет, она не была знатоком литературы, читать любила, но когда позволяло время, а времени на себя оставалось не так уж и много. Да если и читала, то явно не «поэтов с нервом», а либо женскую литературу, либо женскую поэзию. Женская поэзия часто вообще заменяла всю литературу. Аристократичная Ахматова, яркая Цветаева, простые, незамысловатые, но такие понятные Маргарита Агашина и Лариса Рубальская. А еще особняком — Вероника Тушнова.

Нет у Оли времени на литературу, только в отпуск брала с собой стопку романов и детективов. А стихи… несколько строк — и целая история, судьба. Перед тем как лечь спать, открыла наугад страницу, прочитала про свое, женское, почувствовала, что не одна, и как-то светлее на душе. Можно выключать ночник и закрывать глаза.

— Тебе это интересно? — на том конце голос едва заметно дрогнул.

Ольга привычно пожала плечами и щелкнула зажигалкой, предусмотрительно открыв форточку.

— Честно говоря, совсем не разбираюсь в современных поэтах, да и в литературе тоже, но взглянуть любопытно.

— Я тогда передам… когда? Завтра? Послезавтра?

Хотела ответить «без разницы», а получилось:

— Давай завтра, в кафе, где встретились.

С тех пор то кафе стало местом их встреч. И как-то незаметно, потихоньку отец и дочь начали общаться. И нашлись общие темы, и даже взгляды на жизнь обнаружились схожие. И даже со стихами удалось разобраться. Потому что совершенно случайно объявился эксперт — Изольда Васильевна.

Кто бы мог подумать, что эта преклонных лет дама с удовольствием читает сетевых поэтов и знает многие современные имена? И даже имеет собственное мнение на их творения?

Увидев у Оли дома листы со стихами, Изольда Васильевна нацепила на нос очки и со словами «любопытно-любопытно…» села за изучение. Из пяти гениев трех отмела, а от двоих пришла в восторг.

«Вердикт Изольды» был передан Геннадию Игоревичу при следующей встрече, Геннадий Игоревич пожелал непременно познакомиться «с сим заинтриговавшим его литературным экспертом». И Оля познакомила. Пригласила к себе домой на чай.

Так Геннадий Игоревич узнал о существовании внука.

* * *

Денис смотрел на седой затылок. Зеленский сидел напротив, низко наклонив голову. Волосы у него хоть и почти сплошь белые, но очень густые. И кудрявые.

— Значит, это опухоль, — глухо произнес Геннадий Игоревич. И все-таки поднял лицо. Бледный, и как-то вдруг резко стал виден возраст.

— Доброкачественная, — поправил Денис. Дежавю просто разговора с его дочерью. И многими другими разговорами, которые случались после постановки диагноза «аденома предстательной железы». — Мы же с вами предполагали такой вариант развития событий.

— Да, но…

Люди верят в чудо. До последнего верят. А некоторые верят даже после того, как всякая надежда на чудеса должна исчезнуть.

— Никаких «но», Геннадий Игоревич. Все в наших руках. Вы же насчет операции не передумали?

— Нет, — вздохнул тот. — Куда деваться. Лягу под нож.

— Да что вы! — Денис улыбнулся. — Я вам обещаю — капли крови не прольется. Я как чукотский охотник — с трехсот метров белке в глаз, чтобы шкурку не попортить. Не испорчу шкурку, обещаю.

Зеленский все же рассмеялся.

— Веселый вы человек, Денис Валентинович.

— А что же, плакать, что ли? Ну так как, решаем все подготовительные вопросы и на следующей неделе ложимся, договорились?

— Договорились, — кивнул Геннадий Игоревич. И после паузы: — Спасибо.

* * *

Оля дала несколько дней «слизню» на раздумья, а потом позвонила узнать ответ на коммерческое предложение. Несомненно, позвонить первой должна была она. После разговора не осталось сомнений и в том, что ее звонка ждали.

— Так как насчет кофе? — поинтересовались в трубке.

Оля сосчитала до пяти.

— В полдень. И у меня будет ровно тридцать минут, — сказала она отрывисто.

На том конце удовлетворенно хмыкнули. Этот мужчина был уверен в своей победе. Потому что он нужен Ларионову.

Причину такого интереса удалось узнать через пару дней, когда шеф дал задание разработать рекламную концепцию для маленькой подмосковной базы отдыха.

— А кто заказчик? — поинтересовалась Оля.

— Я, — прозвучал краткий ответ.

Когда же часом позже она зашла на сайт этой базы, то обнаружила, что посетителей с приветственной речью ниже встречает улыбающееся лицо «слизня» — Андрея Золотарева.

В голове сразу возникли вопросы: Ларионов покупает бизнес или становится партнером?

Впрочем, сейчас ей этого никто не скажет. Ясно только одно: конфликта со «слизнем» ей не простят, и на место директора рекламной фирмы найдут кого-то другого без раздумий, несмотря на десять лет добросовестной работы.

Оля вздохнула, встала из-за стола и поехала пить кофе с человеком, который, без сомнения, вести себя будет безобразно. Но и не таких обламывали. Он заказывал что? Рекламу для своего автосалона за сто километров от Москвы, который, как предполагала Ольга, на ладан дышит. Потому что продажи машин по всей стране снизились.

И, соответственно, денег на настоящую маркетинговую кампанию у него нет. Говорить о подарках каждому покупателю не приходится. В лучшем случае — рекламный модуль в местную газету, на городской сайт и листовки.

— Вот вы и пьете со мной кофе, Оля, — довольно заметил Золотарев полчаса спустя.

— Ольга Геннадьевна.

— Какая колючая.

— Я на работе, Андрей Николаевич, и хотела бы узнать, что из предложенных позиций по рекламе автосалона для вас интересно, а что — нет.

Оля говорила четким официальным голосом, демонстративно открыла блокнот и взяла в руки карандаш, всем своим видом показывая, что готова вести беседу только по существу.

— А что насчет обещанных скидок?

Ей не хотелось играть ни в кошки-мышки, ни во что другое, поэтому пришлось поднять глаза на своего собеседника и сказать:

— Меня предупредили, что вы важный для нас клиент и что к вам нужно проявить особое внимание. Давайте сделаем вот что: вы мне озвучиваете цифру, которую готовы потратить, а я разработаю для вас наиболее оптимальное предложение… Даже не так, три разных пакета предложений на выбор.

Золотарев ответил не сразу, сначала задумчиво постукивал пальцами по чашке, а потом все же проговорил:

— Хорошо, Оленька, я подумаю над цифрой и озвучу ее вашему шефу. Еще кофе?

Она отказалась, сославшись на то, что опаздывает. И между прочим, не врала. Ей надо было успеть в больницу.

После встречи с Золотаревым остался неприятный осадок. Иногда Оля чувствовала, что очень устает от людей, не от всех, конечно, но вот от таких — точно. Они встречаются везде: на работе, на улицах, в магазинах — наглые, скользкие, противные. Она устала ставить их на место. А не ставить не могла. Такие первым делом смотрят на правую руку и наличие обручального кольца. А кольца-то и нет. Значит, все можно? «Слизень» решил, что точно можно.

Перед тем как повернуть ключ зажигания, Оля посмотрела на себя в зеркало. Усталый взгляд и мешки под глазами. Надо было с утра тональным кремом замазать — не успела. Ну да что теперь? Главное, успеть в больницу до того, как врач уйдет домой.

И врач этот еще тоже… Как себя с ним вести? Нет, то, что воспитанно, — это понятно. Это обязательно. Но как-то не заладилось у них при первой встрече. Не слишком он церемонился. Да совсем не церемонился, если говорить откровенно.

И какую линию поведения с ним выбрать, Оля не знала. Вот как со «слизнями» — представляла, а как с «Денисами Валентиновичами» — нет.

«Вежливо», — решила наконец. Просто вежливо. В конце концов, этот человек будет делать операцию ее отцу.

* * *

— Последний на сегодня, — отрапортовал Антон, разглядывая дневку. — Василий какой-то.

— Ждем Василия, — кивнул Денис. — Что-то не торопится к нам Васенька, — перевел взгляд на часы. — А ты иди пока с бумагами закончи.

Интерн скрылся в смежном кабинете, а в этот же момент раздался стук в дверь.

— Заходите, — Денис не стал дожидаться вопроса «Доктор, можно?».

Васенька оказался отменной упитанности мужчиной с артистической небритостью и твидовым пиджаком. Он довольно решительно вошел в кабинет и потом вдруг замер.

— Присаживайтесь, — пригласил Дэн. Но его приглашение проигнорировали. Пациент пристально разглядывал доктора. Доктор в это же время делал свои практически всегда безошибочные выводы по поводу появившегося в его кабинете человека и проблем, которые его сюда привели.

— Скажите, доктор, — начал тот вдруг резко. — А анонимно у вас консультацию получить никак, да?

— Почему же? — Денис пожал плечами и раз в пятый, наверное, за день поморщился. Все, завтра же зайдет к Рудику. — Помимо работы здесь я консультирую еще в двух частных клиниках. Раз в неделю в каждой. Вы можете подойти туда. И там будет анонимно, если вам угодно. А здесь — контора государева, такие порядки.

— Нет, еще раз куда-то идти я просто не решусь!

Мужчина шумно выдохнул. И словно весь как-то сдулся и поник. Понуро прошел к стулу, даже ногами шаркал для полноты картины.

— Слушаю вас, — подбодрил пациента Денис. — Что вас беспокоит?

Дэн примерно предполагал, что сейчас услышит, но Василий не торопился подтвердить предположения доктора. Вместо этого он вдруг стал заливаться густым девичьим румянцем, который проступал даже сквозь небритость.

— Понимаете, доктор… — наконец заговорил он сиплым шепотом. — У меня… он… — вздохнул и заключил едва слышно: — Стоит плохо.

— Угу, — невозмутимо кивнул Денис. — И висит криво.

— Доктор! — Васенька вскинул на него свои совершенно воловьи ресницы. В глазах стояла почти детская обида.

— Разберемся, — не позволяя себе улыбку, кивнул Денис. — Проходите за ширму и освободите от одежды место осмотра. — И, обернувшись к двери в смежное помещение, окликнул: — Тося!

Уже дошедший до ширмы пациент ойкнул и рефлекторно прикрыл пах, а Денис чертыхнулся про себя. Все-таки прилипло это нелепое «Тося» к парню. Наверное, надо смириться.

Жизнерадостный Малин показался в дверях, деловито натягивая на руки латексные перчатки. Румянец Васеньки стремительно стал сменяться бледностью. Половина щеки красная, половина белая. Денис полюбовался на эти колористические переливы, а потом кивнул интерну.

— Перчатки снимай. Садись — сейчас будем карту заполнять, — и, подхватив замершего столпом Васеньку под локоть, повлек его за ширму. — Не волнуйтесь. Тося — это всего лишь мой помощник. Никто тут вас не обидит.

Главный парадокс своей профессии Денис для себя определил так: в его кабинете большинство мужчин, в том числе и самые брутальные и мужественные на вид, почему-то чувствовали себя маленькими беспомощными детьми. А было бы из-за чего. Дело-то житейское.

После осмотра Василий, решив, видимо, что ничего хуже с ним уже не случится, заметно расслабился и бодро отвечал на стандартные вопросы.

— А скажите мне, голубчик, — Денис глянул мельком на то, что писал Тося. Хороший у парня почерк, еще не испортился. — За время, начиная с того момента, как у вас появились данные проблемы, вы как-то пытались лечиться самостоятельно?

Василий энергично и отрицательно замотал головой. И Денис ему тут же не поверил.

— Что, и виагру не принимали? — поинтересовался вкрадчиво.

— Ну так оно же… это… ну как бы… — Вася снова выказал намерение залиться румянцем.

— Да или нет?

— Да, — потупил очи Васенька.

— В каком объеме и какой период?

— Да я не помню.

Так, тут надо иначе.

— Выписывай направления, — кивнул Тосе. — Бланки слева. Помимо стандартного набора — консультация кардиолога и ЭКГ.

— Зачем это? — встрепенулся Вася. — У меня все в порядке с сердцем!

— Мой хороший друг и коллега, кардиолог с двадцатилетним стажем, с вопроса «Виагру пили?» начинает свой прием, если пациенту больше пятидесяти лет.

— Мне сорок три! — возмутился Василий.

— А я перестраховываюсь, — невозмутимо парировал Денис. — Жду вас с результатами.

* * *

— Неужели они эти таблетки вот так просто пьют? — Тося был полон любопытства. Парень вообще все происходящее в кабинете Дениса воспринимал как увлекательный спектакль. Непонятно пока только, какую интерн сам себе отводил роль в этом представлении.

— Еще как пьют, — кивнул Денис. — Проще же таблеток купить, чем к врачу прийти. Да еще баек всяких, анекдотов наслушаются.

— Каких? — Малин подпер ладонь щекой.

— Не слышал, что ли? — усмехнулся Денис.

— Нет.

— Ну, например, такой. Приходит пациент к доктору с жалобой на эректильную дисфункцию, мол, семейная жизнь вообще под откос летит. Врач ему выписывает таблетки. Через месяц пациент приходит и начинает благодарить: «Ой, доктор, спасибо, такие чудесные таблетки!» — «Что, жена довольна?» — «А дома я еще не был».

Интерн звонко и заливисто рассмеялся. И осекся под взглядом Дэна.

— Смешно же.

— Не очень, — отрезал Денис.

* * *

В больницу Оля успела и даже посидела в коридоре, ожидая, пока из кабинета выйдет последний пациент. Только после этого постучала в дверь, а затем вошла.

На месте врача за столом сидел худенький вихрастый паренек, который на доктора не тянул никак.

— Добрый вечер, а вы тут один? — спросила Оля.

Паренек ничего не ответил. Он поднял голову, открыл рот, чтобы что-то сказать, да так и замер, глядя на нее. И рот забыл закрыть.

— Его одного пока рано оставлять, — послышался знакомый голос откуда-то со стороны. Оля повернулась и увидела смежную дверь, из которой вышел Денис Валентинович. — Здравствуйте, Ольга. Вы по поводу операции, я так понимаю?

Она подтверждающе кивнула головой.

— Тося, кыш, — обратился к пареньку врач, и того как ветром сдуло. В ту самую смежную комнату.

— Здравствуйте, Денис Валентинович, — начала говорить Оля, которая решила быть очень вежливой. — Да, я по поводу операции.

Доктор тоже решил быть вежливым и жестом предложил сесть.

— Я вас слушаю.

Оля села и начала задавать самые разные вопросы: про саму операцию, про то, сколько дней отец проведет в стационаре, о послеоперационной диете, возможности его посещения и о многом другом.

А Денис Валентинович так как-то по-рабочему и очень ровно отвечал, что операция бескровная, бояться нечего, через два дня после нее выпишут, а вот диету придется некоторое время соблюдать и в первое время даже отказаться от управления автомобилем.

И весь этот разговор был какой-то совершенно спокойный и обыденный, словно ничего особенного и не намечалось, как будто они обсуждали, что надевать, если завтра будет проливной дождь.

И главное, он сказал: «Ничего резать не будем».

Прямо так и сказал.

А когда уже добавил, что ложиться в больницу надо за сутки до операции, Оля сразу поняла, что разговор закончен, и поднялась со стула со словами:

— Я все поняла, Денис Валентинович. Спасибо. Значит, через два дня?

Сказала и подала для пожатия руку. Он некоторое время с легким удивлением в лице смотрел на ее протянутую ладонь, а потом все же взял и слегка пожал.

Только после этого Оля поняла, что, наверное, так делать было не надо. Жест получился рефлекторный. Пожатие рук почти всегда сопровождает завершение деловых встреч, и вряд ли этому человеку в его кабинете протягивали руку женщины. Но он пожал и даже ободряюще сказал:

— Через два дня. Все будет в порядке, не переживайте.

И, пожалуй, Оля даже была ему благодарна за сглаживание этой едва уловимой неловкости. Все-таки вежливость — это настоящее и очень действенное оружие.

Она кивнула на прощание и вышла из кабинета. Уже закрывая за собой дверь, Оля услышала грохот и обрывок разговора:

— Тося, что там у тебя?

— Потап упал.

* * *

— Ну что, Геннадий Игоревич, как настроение?

— Прекрасное.

Денис такому ответу не поверил. Но не мог не отдать должного — держался Зеленский после первой в жизни клизмы молодцом.

— Нет ничего лучше, чем пациент в прекрасном расположении духа накануне операции. Ну, тогда через полчаса… — Денис посмотрел на часы и поправил себя: — Точнее, через сорок минут назначаю вам свидание в операционной.

— Хорошо, — мужчина еле слышно вздохнул. — Через сорок минут — значит, через сорок минут.

Дэн внимательно посмотрел на своего пациента. Волнуется. И, как и половина мужчин в такой ситуации, всячески скрывает свое волнение.

— Не переживайте, Геннадий Игоревич. Все сделаем без шума и пыли. Даже скальпель в руки брать не буду, честное хирургическое.

— Я помню, — неуверенно улыбнулся Зеленский. — Трансцендентальное чего-то там.

— Трансуретральная резекция! — Денис поднял вверх палец. А потом легко сжал Геннадию Игоревичу плечо — Все. Будет. Хорошо. До встречи в операционной.

В дверях Денис посторонился, пропуская медсестру. Помимо клизмирования пациенту Зеленскому еще предстоит перенести бритье паха. Но в стойкости духа Геннадия Игоревича Дэн не сомневался. Да и медсестра хорошенькая.

Правда, в данной ситуации это может оказаться не плюсом, а скорее минусом.

Анестезиолог кивнул, и Денис начал вводить трубку. По мнению Дэна, за изобретение резектоскопа надо было давать Нобелевскую премию. Почти ушли в прошлое мясницкие полостные операции, сроки реабилитации сократились в разы, нагрузка на хирургов тоже резко уменьшилась. Красота просто.

Денис теперь выполнял только такие операции. Он съел на них собаку. Конечно, за спиной шептались, что Батюшко отхватил себе самый перспективный пласт работы. Но он был первым в отделении, кто освоил эту технологию, и до сих пор считался лучшим специалистом клиники по ТУР[5]. И, наверное, только по этой причине его персональное кладбище оставалось до сих пор пустым. Самое тяжелое, что ему выпадало, — повторные операции после рецидивов. Но и с этим Денис прекрасно справлялся. «Верный глаз и твердая рука», — не без доли отцовской гордости шутил над ним Валентин Денисович.

У которого, к слову сказать, счет летальных случаев шел уже десятками. Но для нейрохирурга с тридцатипятилетним стажем и несколькими командировками в места боевых действий и серьезных природных катастроф — не так уж и много.

А вот Денису повезло. И он не собирался ничего менять в своей профессиональной деятельности. Зачем что-то менять, если человек на своем месте. Ставка в поликлинике, полставки в стационаре, консультации в двух частных клиниках — более чем достаточно. И для кармана, и для души.

Спустя полтора часа Геннадия Игоревича увезли в палату, а Денису сообщили, что его спрашивала дочь Зеленского. Барышня явно не собиралась ничего снимать с личного контроля. А впрочем, это нормально. Дочь должна переживать за отца. Кивнув анестезиологу, Дэн вышел из операционной.

* * *

Холл в отделении был отлично оборудован — все для родственников и друзей: мягкие кресла и диваны, телевизор, кулер с водой, автоматы с кофе. Абсолютно все, даже вежливый персонал за стойкой. Вот только люди в этом холле по большей части бледные, нервные и часто глядящие на настенные часы. Ждущие окончания операции.

Оля не была исключением. Уже три кофе, стрелка на циферблате движется медленнее обычного, зато телефон разрывается. Оно и понятно: рабочий день.

— Ольга Геннадьевна, звонили из типографии, сказали, что не успевают выполнить заказ к сроку.

— Ольга Геннадьевна, тут ручки с логотипами для банка привезли без сопроводительных документов. Брать?

— Ольга Геннадьевна, звонил тот противный мужик, требует макет сегодня, а у нас свободных дизайнеров нет.

И Ольга Геннадьевна отвечала. Принимала решения, давала распоряжения, пила еще кофе, а стрелка почти не двигалась.

По телевизору шло дневное шоу, которое смотреть было невозможно, глаза начали искать пульт для переключения канала, но тут в коридоре показалась знакомая фигура врача. Он был в зеленом хирургическом костюме, но уже без головного убора. Увидел Олю и словно выделил ее взглядом из группы ожидающих. Она тут же поднялась со своего места — устремилась к нему. И сердце стало стучать, словно выпито не три стакана, а тридцать три.

Почему у врачей всегда такие непроницаемые лица? Что там? Как там? Как все прошло?

Наверное, все это было очень четко написано на ее лице, потому что Денис Валентинович без лишних предисловий сказал:

— Все прошло отлично, ваш отец уже в палате. Завтра можно будет прийти в часы посещений. Номер палаты — шестнадцать.

Все прошло отлично. Главная новость, после которой немного поплыло перед глазами, и Оля на мгновение прикрыла веки. Как же страшно было услышать первые слова. Конечно, операция штатная, конечно, оборудование современное, конечно, доктор лучший, и все же… всегда остается процент неудач. И поэтому — страшно. И ладони мокрые.

— А сегодня нельзя?

Она знала, что нельзя, но… вдруг? Чтобы удостовериться самой.

— Он сейчас отдыхает. И в ближайшую пару часов, — хирург посмотрел на часы, — его лучше не беспокоить визитами. А потом уже отделение закроется для посетителей.

— Да, конечно, — Оля понимающе кивнула головой.

И почему-то снова почувствовала безотчетное желание пожать ему руку. Поблагодарить. Но в коридоре это было еще более неуместно, чем в кабинете. Поэтому осталось только одно слово:

— Спасибо.

— С ним все в полном порядке, честное слово, — уверил он.

И в этих словах проскользнуло вдруг что-то человеческое. Не врачебное, похожее на отчет перед ожидающими, но всегда сохраняющее четкую дистанцию между доктором и посетителями, а что-то более… сочувствующее.

Первая неудачная встреча, которая все же осталась в памяти и заставляла вести себя осторожно, начинала потихоньку уходить в тень. Может, она тогда что-то неправильно поняла? Но эта только-только наклюнувшаяся мысль была перебита возникшей медсестрой:

— Денис Валентинович, еле вас нашла, тут начмед очень просил зайти…

И мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Да и не до отстраненных рассуждений на тему человеческих характеров сейчас. Главное — операция прошла успешно, папа отдыхает, а завтра можно его навестить.

Типография обещала полностью выполнить обязательства через два дня, копии документов по ручкам направили электронной почтой, что же касается макета — вот сейчас как раз Оля и поедет в офис разбираться.

— Оленька, я пойду? Что-то у меня к вечеру давление расшалилось, — Изольда Васильевна укуталась в свою неизменную ажурную шаль.

— Да-да, конечно.

— Я завтра тогда приготовлю Геннадию Игоревичу, что покушать. Больничная еда все же не сравнится с домашней.

— Спасибо, — Оля была искренне благодарна за такую заботу о своей семье. — Что бы мы без вас делали, Изольда Васильевна!

— Как и я без вас, — ответила хранительница очага, прежде чем покинуть квартиру и спуститься на два этажа ниже — к себе.

Собственной семьи у Изольды Васильевны не сложилось. Всю свою жизнь она посвятила театру и ожиданию роли, той самой — судьбоносной. Но не дождалась. Сначала все получалось, и в амплуа инженю молоденькая Изольда была неотразима. А в душе хотелось Офелию. Только на Офелию выбирали других. Да и век Офелий недолог. Как, впрочем, и век инженю. К тридцати пяти Изольда так и не смогла перейти на характерные роли, о которых начала мечтать, когда не вышло с героинями. И до самого конца своей театральной службы она осталась актрисой массовки и эпизодов. Что, впрочем, не мешало ей все так же страстно любить театр. Единственное, о чем жалела эта уже далеко не молодая женщина, так это о том, что ради искусства пришлось пожертвовать личной жизнью.

«Были у меня романы, Оленька, ах, какие романы были! И замуж звали, и цветами заваливали, — рассказывала она в минуты откровений, — да глупая была, молодая. Думала, вот он военный, выйду замуж — это же ехать с ним в часть, а как же театр, как же мои еще несыгранные роли?! О возможности устроиться в областные театры даже не думала. После Москвы-то! Вот так все и проворонила…»

И неожиданно нашла свою семью в Оле, которая почти через месяц после рождения сына переехала жить к бабушке. Старушка к тому времени была уже слаба, но радовалась, что дожила до правнука. Тогда за ней приглядывала Изольда, а когда хозяйки квартиры не стало, как-то само собой получилось, что забота старой актрисы перешла на Олю и ее маленького сына. И если бы не Изольда, Оля не справилась бы, наверное. А та нянчилась с маленьким Никитой как настоящая бабушка, наверстывая все то, что пропустила в своей жизни. Пока молодая мама бегала сдавать в институт зачеты и экзамены, Изольда Васильевна гуляла с малышом, готовила супчики и паровые котлетки. Времени на все хватало, ведь и было-то у нее тогда всего по три спектакля в месяц. А через два года Изольда и вовсе ушла из театра.

— Такую радость мне жизнь дала на склоне лет, — говорила она, — что в этот раз уж точно не провороню.

Оля заперла за соседкой дверь и прошла в детскую, где сын, сидя на полу, играл в роботов, изображая фантастические бои и издавая фантастические же звуки межгалактических атак.

— Чай будешь? — спросила она, стоя на пороге.

— Ага, — сын, занятый глобальными вопросами передела вселенной, не повернулся, лишь кивнул головой, — только можно через пять минут?

— Можно, — согласилась Оля и пошла на кухню.

Телефон высвечивал пять сообщений — и все по работе. Завтра, все завтра. А сегодня у нее был тяжелый день. Операция у отца. Самое главное — прошла успешно.

Потом макет этот — сделали одной левой, если быть до конца честной. Но хороший макет за полчаса не сделаешь, а клиент требовал. Зато теперь, когда у него на руках есть пилотный вариант, в запасе у дизайнера пара дней для осмысления и доработки.

Электрический чайник закипел и отключился. Оля задумчиво смотрела на коробку с чайными пакетиками. Нет, вечером пакетики пить не будет — заварит настоящий крупнолистовой, ароматный. И лимона дольку.

— Мам, а дедушка после больницы с нами будет жить?

Оля обернулась. Сын устраивался на табуретке. Похоже, в космической саге наступил перерыв.

— Да.

— Как здорово! А где он будет спать?

— Мы ему в зале постелем, — Оля заварила чай, а потом накрыла маленький чайник полотенцем, чтобы настоялся.

— И это же он каждый вечер перед сном будет смотреть телевизор? Круто! Эх… хорошо быть взрослым, — во вздохе Никиты отражалась вся несправедливость мира.

— Знаешь, я не думаю, что мы дедушке разрешим смотреть допоздна телевизор. Он же немного приболел, а больным полагается соблюдать режим.

— Вот у взрослых режим, только когда они болеют, — не сдавался сын, — а у детей — всегда!

Оля улыбнулась. Прошедшим летом произошло не только появление отца в ее жизни, но и появление мужчины в жизни Никиты. Так получилось, что мальчик до десяти лет был окружен исключительно женщинами, и Ольга время от времени испытывала беспокойство таким положением дел. Мальчику нужен пример, нужен кто-то, кто будет его направлять. И таким человеком стал Геннадий Игоревич. Они удивительно быстро подружились.

Сначала мальчик с удивлением и некоторой настороженностью смотрел на незнакомца, которого Оля представила дедушкой. Впрочем, и сам дедушка оказался не готов к наличию внука. Но ситуацию сгладила Изольда Васильевна, которая пригласила всех пить чай с пирогом «только что из духовки». В итоге все пили чай, старательно приглядываясь друг к другу, потом Оля вспомнила о стихах молодых поэтов — так нашлась тема для беседы.

А через два дня продолжилась за тем же самым столом. Правда, уже на тему детских мультфильмов и футбола.

— Почему не сделают мультфильм про футболистов? — сокрушался Никита. — Про Смешариков есть и про Лунтика с разными насекомыми, даже про свиней есть, а про футбол нет! Несправедливо совсем.

— Абсолютно с тобой согласен, — отозвался дед. — А кто такой Лунтик?

С этого разговора началась их дружба.

Оля разлила чай по кружкам.

— Ты с вареньем или с конфетами?

— С конфетами, конечно. Мам, а дедушке, наверное, мороженое нельзя будет есть, да?

— Пока нельзя, — согласилась Оля.

— Больным никогда не разрешают есть мороженое, от него горло еще сильнее болит. Но если растопить, то все равно можно.

В больницу на следующий день она попала только около четырех вечера, зато с термосами от Изольды и запасами питьевой воды. Отцу нужно было потреблять много жидкости. Оля ожидала его увидеть в одиночестве, а оказалось — в палате посетитель. Посетитель сидел на стуле около кровати и о чем-то увлеченно рассказывал.

На звук открывшейся двери обернулись оба, отец — с радостью, а мужчина — его ровесник — внимательно глядя. Настолько внимательно, что Оля, вместо того чтобы подойти к папе, осталась стоять в дверях с сумками и представилась:

— Здравствуйте, я Ольга Зеленская.

Взгляд мужчины после ее слов стал уже не просто внимательным, а даже въедливым. А когда он повернулся к отцу, Оля добавила:

— Геннадьевна.

И отец сразу же следом воскликнул:

— Валя, это дочь!

— Дочь, вон оно что, — посетитель вновь посмотрел на Олю, на этот раз уже с явным облегчением. — А я уже невесть что подумал… Здравствуйте, Оленька.

Невидимое, но ощутимое напряжение рассеялось, и она сделала шаг навстречу.

— Здравствуй, папа. Как ты себя чувствуешь? Изольда Васильевна сварила изумительный бульон.

* * *

В палате у Геннадия Игоревича оказалось многолюдно. Хотя удивляться нечему.

О том, что собирается навестить друга, Валентин Денисович сына предупредил по телефону. А присутствие дочери было совершенно естественным.

— Добрый вечер всей честной компании, — Денис прикрыл за собой дверь палаты. — Ну-с, как мы себя чувствуем по сравнению с утром?

А утром было так себе. Конечно, ТУР — операция щадящая, но объем иссеченной ткани оказался значительным, возраст пациента далеко не юный, поэтому на утреннем обходе Геннадий Игоревич выглядел не лучшим образом. Да и жалобы у него имелись — соответствующие клинической картине, характеру проведенной операции и возрасту.

Однако сейчас больной держался демонстративно бодро.

— Чувствуем себя отлично, доктор. Режим соблюдаем и даже уже собираемся домой.

Шустрый какой. А помочиться нормально только после обеда получилось. Это поколение такое — Денис давно для себя отметил. Лежать в больнице — не для них.

— Домой — это хорошо, — Дэн бросил взгляд в карту, хотя не далее как пять минут назад подробно изучил все данные: кровь, моча, давление, температура. Ничего тревожащего там не было. — Завтра утром забегу, там видно будет. Если останетесь все таким же дисциплинированным — после обеда выпишу.

— Ой, как здорово! — обрадовался Зеленский и обменялся краткими взглядами с дочерью, которая, ровно сидя на краешке стула, молча и напряженно смотрела на Дениса. А Геннадий Игоревич перевел взгляд на товарища: — А строгий у тебя сын, Валя. Его тут все слушаются.

Дэн и бровью не повел. А Валентин Денисович весело хмыкнул.

— Да это он только с виду такой! — а потом, непринужденно заложив ногу за ногу, вопросил сына: — А скажите, доктор, когда пациенту можно будет принимать перорально вещества, содержащие этанол? Чтобы отметить, так сказать, успех нашего дела?

Начало-о-ось. Рассмеялся Геннадий Игоревич и тут же поморщился. Даже у серьезной Ольги Зеленской дрогнули в улыбке губы.

— Когда будет можно, я Геннадию Игоревичу рецепт выпишу, — произнес Денис невозмутимо. — А пока — никакого алкоголя.

Батюшко-старший фыркнул, а Денис обернулся к дочери Зеленского:

— В соблюдении режима питания я на вас только и рассчитываю. А то уважаемый нейрохирург вздумал воду мутить.

Уважаемый нейрохирург за спиной Дениса еще раз возмущенно фыркнул.

Молодая женщина перестала улыбаться и кивнула:

— С питанием все будет правильно.

Ну вот, за Зеленского можно быть спокойным. У такой серьезной барышни не забалуешь.

— Дожил, — вздохнул Валентин Денисович и поскреб бороду. — Собственный сын указывает мне, когда можно пить со старинным приятелем.

— Я не сын, я лечащий врач, — парировал Денис. — И кроме того, вам-то, Валентин Денисович, как нейрофизиологу, положено знать все о влиянии этанола на клетки головного мозга.

— Не буду вступать с тобой в научный диспут, — отмахнулся отец. — Скажи лучше, хоть к юбилею моему выпишешь Генке рецепт на пятнадцать капель коньяку?

Дэн прищурил глаз, прикидывая даты.

— Это же через пару недель? На пятнадцать капель, так и быть, дам рецепт.

— Правильно ты, Гена, сказал — суровый, — вздохнул Батюшко-старший.

— Очень, — подтвердил Денис и положил отцу руку на плечо. — Давайте-ка, Валентин Денисович, оставим пациента в узком семейном кругу. А я тебя домой отвезу.

Зеленский явно сохранял видимую бодрость уже с трудом. Только сутки прошли после операции, покой и положительные эмоции — вот что ему сейчас нужно. Денис нашел глазами взгляд дочери Зеленского и едва заметно кивнул. Он был уверен, что она его поняла. Долго не задерживаться, не волновать. Она также едва заметно кивнула.

Дождавшись, когда старинные приятели распрощаются, Денис аккуратно прикрыл дверь палаты.

— А красивая у Генки дочка, — Валентин Денисович снял с головы кепку и аккуратно положил на колени. — Ладная такая. И на Генку молодого здорово похожа.

— Мне сложно об этом судить, — Денис был сосредоточен на том, что сдавал задним ходом, выезжая с забитой больничной парковки.

— Что значит — сложно судить? Ты перестал замечать красивых девушек? Не узнаю тебя, Дениска.

— Я имел в виду, что о сходстве в таком ракурсе мне трудно судить, — Дэн включил переднюю передачу. — А так — да. Красивая, согласен.

Денис делил женщин на пять категорий — по степени убывания красоты. С первыми тремя: богини, красотули, нарядные — с удовольствием водил знакомство. К остальным двум — «выговор родителям» и «мешок на голову» — относился со смиренным милосердием, но тщательно избегал. Ну а что поделать, если Денис Валентинович Батюшко обращал внимание исключительно на красивых женщин?

Самой любимой категорией Дэна были красотули. Богини — слишком зациклены на своей неотразимости. Нарядные — это женщины, у которых есть незначительные изъяны в лице, но они уравновешиваются приятными мужскому взгляду излишествами в фигуре, а также легким и веселым характером. А самые вкусные — красотули. Идеальное сочетание лица, фигуры и характера. И почему-то большинство дам этой категории были блондинками. Так что Ольга Зелен-ская при зрелом размышлении — красотуля. Только характер, скорее всего, подкачал.

— Ну вот, — удовлетворенно выдохнул Батюшко-старший. — А я уж думал, ты квалификацию потерял.

Денис ничего не ответил. Машина аккуратно влилась в транспортный поток, а Дэн решил сменить тему разговора.

— А скажи мне, отче, почему я никогда не слышал про этого твоего Зеленского, если вы такие друзья — не разлей вода?

— Да потому, сын мой, что, когда мы дружили с Генкой, — с удовольствием пустился в объяснения Валентин Денисович, — о тебе еще никто не подозревал. Мы в одном доме жили. В одном подъезде: я на втором этаже, он — на пятом. С первого по десятый класс за одной партой просидели. В футбол играли — я в защите, он на воротах. В общем, одна команда. Даже в одну девчонку были влюблены — в первую красавицу школы.

— Я так и знал, что у меня это наследственное, — хмыкнул Денис, притормаживая перед светофором.

— Тебе лишь бы все на Менделя[6] свалить, — рассмеялся отец.

— А потом куда ваша дружба делась?

— Да как будто ты не знаешь, как это бывает, — Валентин Денисович задумчиво похлопал по кепке. — Разные вузы, у меня — мединститут, у него — журфак. Сначала еще как-то поддерживали отношения, а потом… — махнул рукой, — а потом Генка уехал за границу, и совсем мы с ним потерялись.

— А как нашлись?

— Ну так интернет этот ваш! Через «Одноклассников» и нашлись. Генка в Москву с концами вернулся. Списались, встретились, и знаешь, будто и не было всех этих лет. Только седые оба. А я еще и лысый.

— Ты не лысый, — дежурно утешил отца Денис. — И что, вот так сразу, после долгой разлуки, он тебя попросил о консультации уролога по знакомству?

Валентин Денисович некоторое время разглядывал сына, а потом шумно выдохнул.

— Давно ли ты стал таким подозрительным?!

— Мне просто интересно.

— Интересно ему, — пробурчал Батюшко-старший. — Ну а раз тебе интересно, то вообрази себе двух немолодых джентльменов в сортире у писсуаров — простите мне мой французский. Проблемы по твоему профилю, Динька, очень сложно скрыть в таком положении. Ну и припер я Гену к стенке. Ну, в смысле, не буквально, а…

— Я понял, — ровно ответил Денис.

— Сообразительный ты у меня, — отец решил оставить последнее слово в разговоре за собой. — Только характер вредный.

На это Дэн снова не стал отвечать. Вредный характер — это Валентин Денисович сына по-отечески мягко охарактеризовал. Обычно Дениса называли циником, гадом и бессердечной сволочью. Называли те самые богини, красотули и нарядные.

Глава 3. Modus vivendi[7]

Ларионов озвучил сумму, в рамках которой предстояло разработать пакеты предложений для «слизня», и Оля готова была биться об заклад с кем угодно, что это не та цифра, которую планировал потратить Золотарев. Просто шефу очень хотелось стать владельцем базы отдыха, и он обхаживал потенциального продавца всеми способами, в том числе и предоставив огромную скидку.

— Я все поняла, Виктор Иванович, — сказала Оля в телефонную трубку. — Мне нужно время подумать… да, дня через два… хорошо, сначала покажу все вам.

А еще лучше, размышляла она, отключив связь, чтобы и все переговоры вы, Виктор Иванович, провели сами.

Так ведь не сделает — пошлет Олю. Сколько еще чашек кофе придется выпить, прежде чем договор будет подписан?

Ладно, об этом она подумает потом, а пока надо посмотреть расценки на размещение рекламных модулей в местных СМИ. Где там у Золотарева автосалон находится?

Выписка была назначена на час дня, но Оля опоздала. Потому что телефонные звонки, снова проблемы с типографией и столичные пробки.

Она нажала на дверную ручку и услышала низкий голос:

— Не стесняйтесь звонить, если будет что-то беспокоить. Хотя не должно.

Папа не скучал в одиночестве. Сидел, полностью собранный, на стуле и внимал доктору, который обернулся на звук открывшейся двери.

— Здравствуйте, — поприветствовала Ольга и слегка улыбнулась. Не доктору — отцу, выглядывавшему из-за худощавой фигуры Дениса Валентиновича. Ну и все-таки немного доктору.

— Здравствуй, Оленька. А я уже готов, как видишь, — отец выглядел гораздо лучше, чем накануне. Впрочем, она знала, что сил там не очень много, желания оказаться вне больничных стен гораздо больше, поэтому перевела взгляд на врача, безмолвно вопрошая: «Правда, готов?», имея в виду вовсе не собранные сумки.

Денис Валентинович взгляд понял и подтверждающе кивнул:

— Добрый день. Передаю из рук в руки.

— Пост принял, — слова у Оли сорвались сами собой.

— Пост сдал, — тут же последовал ответ и жест руками — словно что-то взял и протянул ей.

Совершенно не врачебный точно. Человеческий жест. И даже улыбка — тоже не врачебно-профессиональная. А какая-то… открытая.

Впрочем, об улыбке она вспомнила позже, а в тот момент быстро перевела взгляд на отца, который, торопясь домой, поднялся на ноги и засобирался-засуетился. Оля отобрала у него сумки и вместо них вручила плащ. Это послужило причиной спора.

— Женщинам не позволено носить сумки! Верни обратно.

— Больным не положено тем более.

— А я не больной.

— А я не женщина — я дочь. Дочери можно, давай спросим у Дениса Валентиновича.

В итоге оба уставились на специалиста по больным и их родственникам. А у специалиста, как назло, зазвонил телефон, поэтому Оля во второй раз сунула папе плащ, взяла сумку, и, когда краткий телефонный разговор завершился, отец и дочь хором произнесли:

— Спасибо, доктор, до свидания.

Денис Валентинович окинул их взглядом, ничего не ответил — вместо этого подошел к стулу и взял еще одну сумку, о которой спорящие забыли в пылу дебатов.

— Есть примета, — сказал он, — если оставишь что-то в больнице, то обязательно сюда вернешься. Не то чтобы я не рад был вас видеть, Геннадий Игоревич, но лучше вне больничных стен.

Постоял с сумкой в руках, помолчал, а потом добавил:

— Попросить санитара проводить вас с вещами до машины?

— Не стоит, пакет легкий, — ответила Оля и протянула руку.

Вернее, они оба протянули руки: отец и дочь. Но выбор врача оказался в пользу дочери, и через секунду сумка была у Оли.

А дальше — снова слова благодарности и прощания, потом лестница вниз, холл и диалог медсестер, который Оля услышала совершенно случайно, пока отец надевал плащ.

Медсестры были молоденькие и хорошенькие. Одна из них хохотала.

— Рассказывай давай.

— Ну что, Светуля не оставляет попыток склонить доктора Батюшко к внеслужебным отношениям.

— Настойчивая. Что на этот раз?

— Напялила на голую грудь халат на пару размеров меньше своего. Для пущей убедительности верхнюю пуговицу отрезала. И пошла к Денису Валентиновичу якобы по служебной надобности. Это кино и немцы, я чуть анализы не уронила, когда увидала эту красоту. Она ему то один вопрос, то другой, то так повернется, то эдак. А он все отвечает и отвечает. И смотрит ей в лицо. В лицо, понимаешь, в лицо! Ну, Светольда не вытерпела, груди свои пятого размера лапками прикрыла. «Ой, у меня пуговица оторвалась, надо пришить». А он так медленно посмотрел — сначала в вырез халата, потом в глаза. Руки сложил на груди своим фирменным жестом — ну знаешь, как он степень нарядности показывает. И говорит в своей обычной манере: «На вашем месте, Светлана Анатольевна, я бы пришил пуговицу на лоб».

Медсестры хохотали теперь вдвоем.

— Сколько уже Денис Валентинович осаду держит?

— Года два, по-моему.

— А Светка все никак не может смириться, что фейсконтроль у доктора Батюшко не прошла.

— А мы прошли! — довольно переглянулись сотрудницы больницы, еще немного похихикали и побежали по своим делам.

Оля очнулась, только когда почувствовала прикосновение к своему плечу.

— Ну что, дочка, пошли?

— Что? Да, конечно. Пошли.

Эта пуговица на лбу не оставляла мысли всю дорогу до дома. Отец молчал, он устал от бравады. Оля выключила радио, чтобы обеспечить в салоне тишину, которую нарушало время от времени только мерное тиканье поворотника.

Пуговица на лбу, подумать только! Это что же… это значит и лицо застегнуть? Это таким образом сказать женщине, что она некрасива?! Как прямолинейно и вообще… недопустимо. От подобных мыслей Ольга непроизвольно передернула плечами. А в палате казался настолько вежливым, даже участливым, что из памяти совсем стерлась их первая неудачная встреча. Может, день не задался с утра, может, пациенты попались капризные. Всякое бывает, уж ей ли не знать, какие посетители иногда переступают порог кабинета? И руки у него такие теплые и сухие, приятные — Оля отметила и запомнила мимолетное прикосновение при передаче сумки. Как-то совершенно так по-женски отметила и запомнила. Может, потому что давно уже… а тут пуговица на лбу!

И все едкие фразы при их знакомстве сразу вспомнились. И сам тон. Значит, не были те слова Дениса Валентиновича случайностью. И непонятно тогда, где доктор Батюшко настоящий: комментирующий пуговицы или подающий сумки?

«А и черт с тобой, — подумала Оля, поворачивая к дому. — За операцию и заботу об отце буду благодарна всегда. А до остального мне дела нет».

* * *

— Ну и главврач будет.

— Я понял.

— Молодец, — похвалил сына Валентин Денисович. — Все записал?

— Все.

— Этих… как их там… тамады не надо! Ларочка с девчонками что-то готовят. Культурную программу, в смысле.

— Пометил себе, — Денис обвел пожирнее номер Ларисы Максимовны. Это только для отца зам по экономике — Ларочка.

— Ага, ну и славно, — отец говорил слегка неуверенно. — Ну, тогда все? Тебе точно не нужна помощь, Дениска?

— Расслабьтесь, гражданин юбиляр. И готовьтесь принимать поздравления.

— Вот нутром чую: не терпится всем проводить меня на пенсию! — проворчал Батюшко-старший.

— Всем, может, и не терпится. Но ты же не уйдешь.

— Не уйду, — довольным голосом подтвердил отец. — Но на пышные проводы рассчитываю.

— Положись на меня.

Подготовка юбилея — дело мало того что хлопотное, так еще из категории тех, что Денису совсем не по душе. Не выносил он категорически подобные мероприятия. Но деваться некуда, шестидесятилетие, как известно, случается раз в жизни. И все должно быть организовано по высшему разряду. Денис вздохнул и покосился на список дел и телефонов. Надо бы похорошему позвонить Ларисе Максимовне. Но Дэн малодушно решил начать с ресторана.

* * *

О том, чтобы после операции оставить отца одного в его однокомнатной квартире, не могло быть и речи. Конечно, он спорил и говорил, что не хочет стеснять и доставлять неудобства, что вполне способен позаботиться о себе сам. Оля даже молчала и внимательно слушала, только в итоге все сделала по-своему.

Диван в зале разложили, и он поступил в распоряжение Геннадия Игоревича. Изольда Васильевна варила супы в двойном объеме, а Никита развлекал дедушку домашними заданиями.

— Вы это проходите в третьем классе? — время от времени удивленно восклицал дедушка, недоверчиво переводя взгляд на Изольду.

Та только разводила руками:

— В наше время учились не так.

— А биография Толстого зачем ребенку в третьем классе? — кипятился Геннадий Игоревич. — Что он из нее вынесет для себя, поймет в девять лет?

— Может, что-то поймет, — ответила Изольда без особой, впрочем, уверенности в голосе.

— Дедушка, смотри, вот этот красный — он защитник, — Никита плюхнулся на диван, — а синий нападает на нашу галактику. И вот я тут придумал световой меч такой специальный, который на синий цвет реагирует и, как только увидит синие доспехи…

— Кто увидит — меч?

— Ну да, — нетерпеливо объяснял Никита, — то сразу же поражает противника, и галактика спасена.

В руках мальчика синий робот перевернулся, сделал кульбит и под звуковое сопровождение «ты-дыж-уа-а-ау» упал на пол.

— А вы говорите, биография Толстого, — Геннадий Игоревич поднял глаза на Изольду Васильевну. — Роботы и световые мечи.

Оля приходила с работы поздно, основная забота об отце легла на плечи соседки. Главным в этой заботе было уговаривать Геннадия Игоревича не форсировать события и восстанавливаться после операции постепенно. Через два дня он засобирался домой, через три заявил о выходе на работу, где скопилось очень много дел и очередной номер журнала не готов к выходу.

Оля привезла отцу его ноутбук и вручила со словами:

— Электронная почта и телефон творят чудеса.

Так Геннадий Игоревич получил доступ ко всем готовым и не очень готовым статьям и приступил к своей главредовской работе.

У него даже нашлась благодарная слушательница — все та же Изольда Васильевна.

— Я только не очень поняла, — сказала она как-то вечером, откладывая в сторону небольшую статью об индийском празднике красок, — ваш журнал про страны, путешествия и культуру разных народов. При чем тут поэзия? Почему вы получили все эти стихи?

— Наследие предыдущего главного редактора журнала. Он решил привлечь к изданию молодежь, объявил о конкурсе молодых поэтов и о возможности напечатать их творения в журнале. В итоге ничего хорошего из этого не получилось. Когда люди покупают альманах про разные уголки мира, они надеются найти там много фотографий, интересные факты, рассказ о необычных путешествиях, а вместо этого натыкаются на… — Геннадий Игоревич сделал паузу, думая над формулировкой, — на весьма необычные стихотворные творения… В общем, это была не совсем удачная идея. В журнале раздела поэзии теперь нет, а стихи до сих пор получаем.

— И некоторые из них очень даже неплохи, — сказала Изольда.

— Да, только… не туда стихи направляют. Я уже всю голову сломал с этими молодыми поэтами.

Изольда задумчиво вертела в руках очки.

* * *

Потап опять упал. Денис поморщился на грохот из соседней комнаты и спросил:

— Тося, ты снова уронил шедевр деревянного зодчества?

— Угу, — пропыхтел интерн, явно занятый восстановлением эректильной функции Потапа.

Этим редким именем был награжден самый большой экземпляр коллекции андролога Батюшко. Данный экспонат имел метровую высоту — или длину? — и слегка фантазийную форму, обусловленную материалом исполнения. Ибо сплетен был Потап из лозы и зачастую использовался как дополнительная вешалка. И поэтому — а также ввиду своей относительной легковесности — иногда падал. Как сейчас, например.

— Не такой уж он и легкий, — демонстративно отирая пот со лба, в дверях показался Тося.

— Ну, если ронять его по пять раз в день…

— Поднимать упавшее — наша работа, не так ли, Денис Валентинович?

Дэн усмехнулся. Тося определенно скрашивал его и без того нескучные будни.

— Ты прав. Вообще, если размышлять по сути вещей, то эрекция — это борьба двух «Г»: гравитации и гидравлики.

Теперь рассмеялся Малин. А потом, вдруг придав лицу серьезное и даже торжественное выражение, продекламировал:

Потап упал,

Упал Потап,

А это, согласитесь — повод.

Вот почему

Он здесь,

Как все.

Потап упал — и это довод.

Более чем внезапно, что тут еще скажешь. Потап прямо притягивает к себе лингвистические потуги. Потому что с легкой руки Дениса идиоматические выражение «Потапом по лбу» вошло в обиход всего отделения и даже шагнуло за его пределы, принимая в себя в зависимости от интонации и контекста широкий спектр смысловой нагрузки — от недоумения до угрозы.

— Браво, — Дэн пару раз хлопнул в ладони. — С такими талантами надо было в литературный идти.

— Туда кого попало не берут, — вздохнул Тося и сел напротив.

— Надо полагать, в медицинский — берут?

— Нет, я не то имел в виду, — Тося покосился на Николая. — Просто я… — и не найдя слов, махнул рукой.

— Что — ты? — Денису стало вдруг интересно. — Почему медицина, Антон? Почему урология? Почему я?

Малин прокашлялся. Почесал вихрастую макушку. И неожиданно предложил:

— А давайте чаю попьем, Денис Валентинович?

— На последний вопрос проще всего ответить, — Тося медленно размешивал чай. — Почему вы? Потому что вы лучший.

Денис хмыкнул. На лесть не похоже. Что же тогда?

— Только не говорите, что это не так, — совершенно спокойно встретил его взгляд Малин. — И что вы так не считаете.

— Ну почему же, — Денис наклонил голову, разминая и растягивая шейные мышцы. — С поправкой на «один из» — принимается.

— Я лучше вас ни о ком не слышал, — упрямо возразил Тося.

— Ладно, — согласился Дэн. — Пусть так. Что с остальными вопросами? Почему ты решил стать андрологом?

— А вы почему?

Вот как. Мальчику палец в рот не клади — не стоматолог, чай.

— Рабинович, почему вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? — Денис отпил чаю. — Да кто вам сказал такую чушь?

— Не будете отвечать? — кривовато улыбнулся Антон.

— Отчего же не буду? Отвечу. Специальность редкая, востребованная и денежная. Хороший уролог-андролог — на вес золота. А все остальное — предрассудки.

— Какие предрассудки? — изобразил непонимание Тося.

— Вот эти, — Дэн щелкнул по гладкой, сверкающей на послеобеденном солнце макушке Николая. — Я встречал не одного вполне себе взрослого и неглупого человека, часть из них были даже с медицинским образованием — которые при известии о моей специальности и о том, с чем мне приходится ежедневно иметь дело, брезгливо морщились.

— Да ладно? — недоверчиво округлил глаза Малин. — Ну не проктолог же!

— И проктолог — вполне себе уважаемая и нужная профессия, — одернул собеседника Денис. — Только люди об этом вспоминают, когда геморрой за горло берет.

— А… Ну да, — не стал спорить Тося. — Я вот тоже считаю, что в профессии уролога нет ничего зазорного.

— Как и в любой другой врачебной специальности, — кивнул Денис. — В человеческом организме лишнего ничего нет. За исключением четырех восьмерок и аппендикса. Так почему мочеполовая система, Антон?

Малин молчал, уткнувшись носом в кружку. И туда же заговорил:

— Чтобы победить собственные комплексы.

— О как. И какие же? Так, погоди, постой. Ты слишком молод для импотенции.

— Денис! — «Валентиновичем» Тося от возмущения поперхнулся. — Я не про то! Да я вообще…

А потом Денису выпала честь выслушать двадцатиминутную исповедь интерна Малина про несчастную любовь на первом курсе, завершившуюся некрасивым скандалом, про укоренившуюся неуверенность в себе как в мужчине и решимость вот таким нетривиальным образом излечиться. Помогая другим мужчинам обрести что-то.

— Тебе с таким креативным подходом в психиатрию надо было идти, — вынес вердикт Денис, отодвигая в сторону пустую кружку.

— Не-а, — вдруг широко улыбнулся Малин. — Мне у вас нравится. Я прямо чувствую, как мне лучше становится.

И тут Денис расхохотался, рассеивая неловкость от внезапных откровений.

— Лечу наложением рук, ага. Ну а в медицинский-то тебя как занесло, Тося?

— Бабушка… заставила, — негромко проговорил Малин. Негромко и явно смущенно.

— Бабушка? Ну, бабушка, может, и заставила поступить. А выучился ты как? Как патан[8] выдержал? Зубрежку по фарме[9]? Да и…

Денис замолчал и тут же сделал себе мысленный выговор. Надо же помнить, кто у нас бабушка. И что там вполне могли договориться на уровне если не ректора, то хотя бы декана. Че-е-ерт… Замечательный интерн, лучше не бывает. Смоленцев — жук колорадский и навозный одновременно! И надо идти и требовать «Вергланд». Он кровью Дэновой оплачен.

— Я знаю, о чем вы подумали, — глухо произнес Малин, глядя куда-то в сторону.

А потом посмотрел Денису прямо в глаза. — Не помогал мне никто. И не договаривался. Хотите верьте — хотите нет. Я сам так решил. Потяну — значит, мое. Не потяну — за счет бабушкиных связей учиться точно не буду. Да и не было у нее особо связей к тому времени уже. Это только она сама так считала — что стоит ей позвонить…

Собеседники какое-то время смотрели в глаза друг другу. А потом Денис кивнул.

— Отлично. Вопрос закрыт, — и словно подводя итог: — До метро подвезти?

— Спасибо, но мне сегодня в другую сторону.

Может быть, парень обиделся. Может быть, устыдился своей откровенности. А вот Денис кое-какие выводы для себя сделал. И Смоленцева пока из категории жуков можно вычеркнуть. Из навозных — точно. А что до колорадских — по «Вергланду» видно будет.

* * *

Отец начал на несколько часов ездить в редакцию и в один из вечеров заявил Ольге твердо, что уже здоров и «пора перебираться к себе». Только она видела, как устает он к концу дня, несмотря на всю свою браваду.

Оля много думала об отце в последнее время. Даже не так — она думала о нем много все последние месяцы, с тех пор как он появился в ее жизни, этот немолодой интеллигентный человек, уверенный с другими и немного робкий с ней. Чувствующий вину за все годы молчания. А Оля… Оля чувствовала к нему благодарность. За то, что он вот так появился в ее жизни.

«Папа… у меня есть папа», — думала она поздними вечерами, лежа в кровати. И шепотом:

— Папа… мой папа…

И становилось тепло. Тепло не только от того, что есть папа, но и от того, что ты ему нужна. И он тебе… нужен.

— Давай сделаем вот как, — ответила Оля на очередное заявление отца об отъезде. — Дождемся юбилея твоего друга, а вот уже после него и вернешься в свою холостяцкую квартиру.

На том и решили.

Отец много времени проводил с внуком, в будущем даже вызвался вечерами возить его на тренировки: Никита занимался в футбольной секции и часто демонстрировал в коридоре деду разные приемы владения мячом.

Коридор был маленький и узкий, каждый неосторожный и несильный удар грозил разбить зеркало, свернуть полку или повалить вешалку. Но все просьбы и запреты оказывались бесполезны, потому что ответ звучал всегда один:

— Мама, я очень осторожно. Деда, вот смотри, мяч надо вести мизинцем, видишь? Я сейчас покажу!

— Оленька, там какие-то щитки надо купить, я в этом несильно разбираюсь, — Изольда Васильевна из кухни наблюдала за рождением новой звезды спорта. — Тренер говорил, а то ноги все в синяках будут.

— Да, конечно, на выходных посмотрю.

— И… — соседка немного замешкалась, прежде чем сказать, — я завтра супчик сварю, Никиту из школы приведу… Геннадий Игоревич посидит с внуком?

— Конечно, посидит, не беспокойтесь. Он уже почти совсем оправился после операции, а… — теперь замешкалась Оля.

У Изольды Васильевны был вид смущенной девушки перед свиданием. И прямой Олин взгляд она не выдержала — опустила глаза.

— Ой, что это я, совсем забыла, купила в магазине такие вкусные печенья… — соседка быстро засеменила к полке.

— Ты видел? — спросила Оля позже, когда Изольда ушла, Никита после ужина сел смотреть мультфильмы, а дочь и отец пили на кухне чай с теми самыми печеньями.

— Что видел?

— Изольду. Вы завтра после обеда с Никитой устраиваете мальчишник, потому что у нашей актрисы дела важные, — Оля сделала глоток и повертела в руках чашку. — Признаться, никогда не видела ее такой смущенной. Обычно если ей надо в больницу или по делам, она говорит прямо, а тут…

— Тайна Мадридского двора?

— Секрет, да, — улыбнулась Оля. — Может, у нее появился воздыхатель?

— В ее-то возрасте?

— А что не так с возрастом? — возмутилась Оля. — Знаешь, она прекрасно выглядит для своих шестидесяти трех. Очень интересная женщина.

— Интересная, — согласился отец после некоторых раздумий. — Очень даже.

Но настроение у него почему-то испортилось, и чай они допивали в тишине. Только уже ставя пустую посуду в раковину, Оля нарушила молчание:

— Я завтра задержусь на работе. Справитесь?

— Конечно, дочка. Много работы?

— Да, — Оля включила кран.

— А что планируется на завтра?

— Да ничего особенного, — чистые чашки и ложки размещались на расстеленное полотенце. — У нас водитель заболел, придется завтра самой отвозить листовки в торговый центр, а перед этим встреча с клиентом. Мы разрабатываем фирменный стиль для его кафе. Надеемся, что он закажет нам вывеску. Это хорошие деньги. Еще делаем макет для мебельного магазина — у них акция со скидками. Ну и так далее.

— Да ты настоящая бизнес-леди! — в голосе отца слышались и удивление, и восторг одновременно.

Оля усмехнулась. Выключила кран и стала неторопливо вытирать посуду.

— Я ездовая собака, папа.

Он немного помолчал, а потом тихо спросил:

— А ты любишь свою работу? Тебе нравится то, чем занимаешься?

Она не отвечала до тех пор, пока все чашки, блюдца и ложки не были расставлены по местам. Захлопнула дверцу шкафа, а потом повернулась лицом к отцу:

— Знаешь, когда ты в ответе за ребенка, которого надо кормить, поить, ставить на ноги, покупать одежду и давать образование, вопрос о том, нравится ли тебе твоя работа, уходит на второй план. Главное, что работа есть, она дает мне возможность жить и содержать моего сына. И я с этой работой справляюсь.

— Да, конечно, — голос отца еле слышался.

Он опустил голову и смотрел на свои руки.

— Но вообще, — Оля убрала со стола печенья, — у меня очень интересная работа.

В глазах поднявшего глаза отца была робкая надежда.

— Хорошая работа, — подтвердила она и слегка улыбнулась.

* * *

Пиликнула сигнализация, щелкнул центральный замок. Денис сунул автомобильный ключ в карман и поежился. Сырой ветер торопил домой, и Дэн пошел в сторону своей десятиэтажки. Последнее из списка дел по подготовке юбилея отца сегодня сделано. Все, два дня отдыха, а потом останется только пережить сам праздник, ничем не выдав, как замотался с его подготовкой.

На подходе к дому Денис замедлил шаг. В начавших сгущаться сумерках квадрат панельной многоэтажки с горящими и темными окнами казался шахматной доской. Дэн нашел взглядом свои два окна. Две из четырех клеток, куда мог бы пойти конь. Воображаемый конь. Его любимая шахматная фигура.

Этой игре научила Дениса мать. «А я пойду конем!» — гордо оповещал семилетний Денис. «Динька, я же тогда срублю твоего коня пешкой, смотри», — смеясь, отвечала мама. «Но я хочу ходить конем!» — упорствовал сын.

Мама поддавалась ему. Давала выигрывать, чтобы мальчику было чем гордиться и чтобы он не утратил интерес к игре. Однажды к их шахматной партии присоединился глава семьи, стал давать Денису советы, как играть, не позволил пару раз сходить любимым конем, а потом и вовсе оттер сына от доски и сел сам играть с женой. Денис тогда на отца жутко разобиделся.

Хорошо играть в шахматы Дэн так и не выучился. Но когда переезжал в свою квартиру из отчего дома, единственным, что он забрал помимо личных вещей, оказалась шахматная доска. Та самая. Мамина. А в ней в числе прочих фигур — черный конь с отломанным левым ухом.

Денис поднял голову и, прищурив глаз, посмотрел на шахматное поле из окон. Конь ходит g8 — f6. Так он попадет на кухню. Есть хочется очень.

Технологии обустройства городского быта достигли тех степеней, когда на обеспечение приемлемого уровня комфорта требуется совсем немного усилий. Квартиру убирает робот-пылесос. Кушать готовит мультиварка. Одежду делает чистой стиральная машина. Еще тридцать лет назад мужчины ради комфорта в быту женились. А теперь единственная веская причина для брака — любовь. Именно поэтому Денис — убежденный холостяк.

Он достал из холодильника контейнер с тушеными овощами и рыбой. Холодную еду сделает горячей микроволновая печь. А холодную постель… А холодная постель для спины полезней. И одеяло ни с кем делить не нужно. И можно храпеть.

Глава 4. Status naturalis[10]

На футбол Никиту отвез Геннадий Игоревич. А все потому, что Изольда Васильевна снова, стушевавшись и покраснев, пробормотала про занятый вечер.

Все это произошло в обед, когда Оля заглянула домой, чтобы забрать забытый смартфон.

— Весь день разрывался. Оленька, когда же ты успеваешь работать при таком количестве звонков? — соседка старалась говорить как обычно, но из-за нехарактерной для нее суетливости все равно получалось не очень естественно.

— Это работа, — Оля пожала плечами.

— Я ужин приготовлю, так что мужчины голодными не останутся…

У Изольды Васильевны зазвонил телефон, и она, нажав на кнопку соединения, поспешила выйти в коридор. Что тоже не было для нее типично.

Отец и дочь обменялись взглядами.

— Ухажер, — мрачно прокомментировал Геннадий Игоревич.

Оля еле скрыла улыбку — ничего не могла с собой поделать: настолько это забавно выглядело. Отец, привыкший за последние дни к безраздельному вниманию со стороны Изольды, стал ревновать ее к новому объекту интереса.

А из коридора доносилось:

— Конечно, Славочка, конечно. В семь, как договаривались, буду ждать.

— Ты слышала? Будет ждать, это в ее-то возрасте.

— Любви все возрасты покорны, — Оля наклонилась, чтобы поцеловать сидевшего за столом отца в щеку, — а мне пора. С учетом личной жизни нашей актрисы, футбол на тебе.

— Не беспокойся, дочка.

— И знаешь, — Оля, поддавшись хулиганскому настроению, тихо сказала на ухо отцу, — пора переходить из стадии «ухаживания за больным» в стадию «ухаживать за актрисами красиво и с шиком».

Геннадий Игоревич ответить ничего не успел, потому что в кухню вошла Изольда Васильевна, а дочь уже от дверей прокричала:

— Я ушла!

За полдня звонков и правда накопилось много. До самого вечера Оля решала текущие вопросы, разбирала деловую корреспонденцию, перезванивала на неотвеченные вызовы. Но задерживаться в офисе не стала и все недоделанное отложила на завтра.

Как там двое ее мужчин справились со спортивной секцией? Пять станций на метро по московским меркам — не расстояние, но это же целая процедура: не забыть взять форму, щитки, бутсы, полотенце и сменную майку, купить по дороге бутылочку воды, переодеться в раздевалке.

В общем, Оля слегка волновалась и была уже дома к тому моменту, когда футболист и его болельщик открыли входную дверь.

Зря волновалась. Оба находились в приподнятом настроении.

— Гол! — закричал сын прямо с порога. — Я забил гол!

Это явно тянуло на событие дня. В общем, тренировка удалась. — А ведь и мы в детстве во дворе в футбол гоняли, — сказал Геннадий Игоревич, когда уже все сидели за столом и ужинали. В голосе его явно слышались ностальгические нотки. — Знаешь, Никитка, вот выберем время и поедем с тобой в «Лужники» — там есть Аллея славы. Покажу тебе наших прославленных футболистов, а то все Месси да Роналду. А про Льва Яшина даже и не слышал, поди.

* * *

— Приветствую вас, человек самой гуманной в мире профессии.

— Привет, Боренька.

— Эх… — вздохнули на том конце трубке. — Только ты меня, Батя, Боренькой называешь.

— Ну у меня же самая гуманная в мире профессия.

— Верно, — еще раз вздохнул собеседник Дениса, младший из братьев Черепановых. — На субботу все в силе?

— Боренька, у тебя ранний склероз. Я же предупреждал еще месяц назад — юбилей у Валентина Денисовича, не до волейбола мне.

— А как же наш матч-реванш?

— Уж как-нибудь без меня. Федора Вадимовича поставьте на мое место, у него подача хорошая.

— Влюбился наш Феденька, — фыркнул Борис. — Любовь у него настала, весь в чувствах, ажитации и рассеянности.

— Имеет право, — рассмеялся Дэн. — Сдал анатомию — можешь влюбиться. Вы только после патана[11] за ним следите.

— А это не моя печаль, пусть Вадька за сыном следит, — ответно рассмеялся Черепанов-младший. — Хорошо, понял тебя, поищем кого-нибудь на замену. Надо будет позвонить, поздравить Валентина Денисовича.

— Поздравь обязательно, доставь старику радость.

— Договорились. Ладно, не буду отвлекать. Тезке привет передавай.

— Совсем вы у себя в прозекторской одичали, Борис Андреевич, — Дэн отложил последнюю историю в стопку. — Уже лингамам[12] приветы передаете.

— Вот за что люблю тебя, Батя, так это за то, что ты обыкновенному члену кучу умных названий знаешь. Не зря тебя Вадик культ-урологом называет.

— Вадим Андреевич тот еще лингвист, точно. Ты вообще в его перечне врачебных специальностей значишься как проктологоанатом.

— Много свободного времени у Вадима Андреевича, вот что я тебе скажу, — проворчал Борис. — Ладно, хороших выходных, Диня. Валентину Денисовичу я позвоню, а ты, друг мой, береги печень. Это я тебе как человек самой негуманной в мире профессии говорю.

— Обязательно.

* * *

На юбилей Геннадия Игоревича собирали полным составом.

— Дедушка! Подарок не забудь!

Внук больше всего волновался за подарок, который накануне вечером заворачивали в синюю глянцевую обертку, и Никита лично клеил сверху открытку с нарисованным на ней парусником.

Оля предположила, что на выбор подарка имениннику повлиял недавний поход на футбол и последующая за ним ностальгия. В итоге упаковывали большую красивую книгу-фотоальбом «Москва XX века» со старыми послевоенными дворами, не существующими ныне стадионами, очередями в автоматы с газированной водой.

— Память — это очень важно, — сказал вчера отец, поглаживая обложку. — Тут наше детство и юность, — а потом помолчал и добавил: — А еще важнее память не просто сохранить, а и передать дальше. Чтобы корни помнили, историю знали, землю свою любили.

Сказал и вздохнул.

— Геннадий Игоревич, галстук сюда нужно все-таки другой, — Изольда Васильевна окинула критическим взглядом парадную одежду. — Этот хорош, но слишком уж каждодневный. Вы же не на рабочее совещание идете, а на юбилей.

— А юбилей сильно отличается от рабочего совещания?

— Конечно! Юбилей — это праздник, так что снимайте ваш синий. Темно-бордовый в самый раз будет.

— Может, тогда уж и нагрудный платок уголком в карман добавить? — Оля заметила, как глаза отца слегка заблестели.

— Может, — Изольда Васильевна задумчиво посмотрела на своего собеседника. — Только у вас его все равно нет.

Галстук пришлось менять, потому что соседка, всю жизнь прослужившая в столичном театре и общавшаяся в силу профессии с огромным количеством небезызвестных людей, была непререкаемым авторитетом в части светского этикета.

В итоге про подарок все же забыли. И вспомнили уже на пороге. Никита побежал в комнату за красивым свертком.

— В машине не оставьте, — напутствовал мальчик, провожая деда.

Не оставили. И даже в ресторан успели вовремя.

— Ну что, — Оля повернулась к отцу с улыбкой. — Праздник в теплой компании ждет. Отдохни и не забудь пригласить на танец знойную красотку.

— Думаешь, здесь такие будут?

— Вот заодно и узнаешь. Я тебя после банкета заберу.

— Да зачем, дочка? Я на такси доеду.

Оля включила дворники. Снова начался мелкий моросящий дождик. Хорошо, что машину помыть не успела. Ранний октябрь — всегда лотерея. Чаще всего в проигрыше оказывается водитель, заботящийся о чистоте своего четырехколесного друга.

Осенний город встречал ранние сумерки. Во многих домах уже включали свет.

— Я заберу тебя, — повторила Оля. — В девять, наверное, рано. В десять?

Отец подавил вздох смирения:

— Я позвоню.

* * *

— Ну надо же… — Геннадий Игоревич задумчиво покрутил телефон. — Я ведь за день до землетрясения приезжал в Бам — для путеводителя материал набирал. И ты в Баме был, оказывается.

— Когда я в Иран прилетел, Бама уже не было, — вздохнул Валентин Денисович. — Одни руины[13].

— Вот так все под богом ходим, — ответно вздохнул Зелен-ский и замолчал.

Это философскую сентенцию Батюшко-старший комментировать не стал. У врачей свое понимание причинно-следственной связи в событиях, подобных трагедии в иранском городе Баме. А Гена Зеленский с самого детства был всегда романтически настроен.

Геннадий Игоревич отсутствие ответа расценил по-своему.

— Пойду я, Валя. Засиделся. Пора и честь знать.

Однако по тону собеседника доктор Батюшко угадал, что старому другу уходить вовсе не хочется. Да и Валентин Денисович был совсем не прочь продлить этот вечер и этот разговор. Поэтому он молча разлил коньяк по бокалам. И его собеседник так же молча убрал свой телефон обратно в карман, поднял снифтер и провозгласил тост.

— Давай за детей, Валька. Вон у тебя какой сын. Гордишься, скажи честно?

— Конечно, — Валентин Денисович пригубил спиртное. И прижал палец к губам: — Только тсс. Ему не говори. И так весь из себя зазнайка.

— И мне жаловаться не на что, — улыбнулся Зеленский. А потом улыбку сменила легкая поволока в глазах. — Вот ведь как бывает, Валя… Дочку нашел. Все эти годы в себе носил, — правая ладонь коснулась груди в области сердца. — Думал, так и останусь один. А теперь у меня дочка есть. И внук.

Генка всегда был излишне чувствительным, по мнению Валентина Батюшко. Но сейчас друга можно было понять. Дочка — славная такая молодая женщина. И внук, опять же.

— И любит тебя, бродягу старого. Видно, Гена, как любит.

— И командует! Ключи отобрала от машины, представляешь? Говорит, отдам, когда совсем на ноги встанешь.

— Заметно, что она у тебя с характером, да. Слушай, кстати о ключах. Помнишь, как в выпускном классе…

* * *

Денис давно перестал прислушиваться к разговору. Даже отсел подальше, чтобы не мешать потоку воспоминаний двух давних приятелей. Устроился у дальнего края огромного банкетного стола, повесил пиджак на спинку соседнего стула, сунул галстук в карман, ноги вытянул. Чтобы ничто не мешало насладиться первым полноценным за вечер бокалом сухого красного грузинского вина, а также подвести итоги мероприятия.

Итоги Денис за вторым бокалом признал удовлетворительными. Официально и строго в начале, немного суматохи в середине и веселье в финале. Даже возникло сомнение, что его, веселье это — в исполнении очень уважаемых и достойных людей, в числе которых значились кандидаты и доктора медицинских наук, заведующие отделениями и целыми больницами, — что его удастся как-то обуздать. Но возраст гостей и поздний вечер сделали свое дело. И теперь в зале ресторана всего трое, не считая периодически появляющихся официантов, занятых уборкой. Помещение Денис предусмотрительно арендовал до полуночи, поэтому карета пока не торопилась превращаться в тыкву, а вино — в воду. Хорошее сухое вино — в этом удовольствии Денис себе по возможности не отказывал. Исключительно в терапевтических целях, по рекомендации кардиолога Черепанова. Вот и сейчас, недолго раздумывая, потянулся к бутылке, чтобы наполнить бокал. И тут их в зале стало четверо. В дверях, ведущих в фойе, появилась фигура, немного постояла, а потом нерешительно двинулась в сторону беседующих.

Свет в зале был приглушен, поэтому лишь после нескольких шагов Дэн понял, кто это.

Богиня.

Надо сказать, что в женщинах Денис особо ценил ноги и походку. Потому что осанка и движения говорят о многом. Ровная спина свидетельствует об уверенности, а заодно позволяет обстоятельно оценить фронтальную проекцию. Постановка ног и положение рук показывают общую скоординированность. Координация движений — вещь важная во многих аспектах жизни, а в некоторых — особенно.

И сейчас Денис с удовольствием наблюдал за парой божественно длинных ног, обтянутых джинсами, которые неспешно и грациозно несли свою хозяйку к центру зала. Выше джинсов находилась куртка свободного кроя, поэтому фронтально оставалось полагаться только на собственный оптимизм. Который весьма подогревал вид рассыпавшихся по плечам светлых золотистых волос. Наш любимый цвет. И с размером все должно быть в соответствии.

Дэн прыгнул выше головы, в течение месяца готовя юбилей отца. Он все мероприятие образцово исполнял свою роль примерного сына. И теперь — героя настигла награда. Вино в бокале стало еще вкуснее, а потом Денис стянул со спинки стула пиджак и пошел за своим заслуженным призом.

За два шага до девушки осознал две вещи. Первое — не богиня, нет. Красотуля. А второе — это Ольга Зеленская. Денис сбился в движении лишь на секунду. Но… уже улыбался, уже совсем другими глазами смотрел на нее — лицо, глаза, волосы, фигура. То, что она дочь его пациента, — теперь в прошлом. Сейчас перед ним красивая женщина. Красот…оля.

А значит, берем базовый сценарий и импровизируем по ходу.

— Оля, наконец-то! Не чаял дождаться! — его ладонь аккуратно легла на острый женский локоть.

Денису не удалось ее смутить в первую встречу — к слову сказать, не очень-то приятную. Правда, потом все, кажется, сгладилось. Зато сейчас удивить получилось. Голубые глаза с красивым разрезом совершенно этот разрез утратили и округлели. Она так и стояла, молча и кругло глядя на него, словно на незнакомца. Прекрасно, эффект неожиданности сработал. А тут и отец подоспел на помощь.

— Динька, раздень девушку и проводи к столу!

— Желание именинника — закон, — жертву надо брать, пока она дезориентирована. Поэтому Денис ловко освободил продолжавшую молчать и хлопать глазами Ольгу от куртки, успев одной рукой повесить верхнюю одежду на вешалку, а другой снова восстановить контакт ладони и локтя: — Прошу к столу.

— Это неудобно… — у Ольги Зеленской наконец прорезался голос. — Уже поздно, вы устали…

Фраза про то, что на самом деле неудобно, когда после шестой кружки пива ширинку заедает, Денис опустил. А вместо этого, точно зная, какой эффект производит на женщин его голос, проговорил, слегка наклонившись к ее уху.

— У них… — указал рукой в сторону спорящих о чем-то приятелей, — только самое веселье началось. Еще час будут предаваться воспоминаниям. Оля… — еще чуть-чуть ниже — и наклониться, и голосом: — Вы же не оставите меня тосковать в одиночестве? Я вас весь вечер ждал.

Ему показалось, что она даже слегка вздрогнула на этих словах. Но тут Валентин Денисович обернулся и энергично замахал рукой. Словно то ли очнувшись, то ли решившись, Ольга сделала шаг вперед. И локоть пришлось выпустить.

Батюшко-старший — и пятнадцать капель в нем — щедро продемонстрировал гостье свою галантность. И пальчики даме пожал, и комплиментов наговорил. В общем, совершенно того не подозревая, лил воду на Денисову мельницу.

— Оленька, посидите с нами у камелька часок, будьте ласковы. Мы коньячок с Генкой допьем, пошушукаемся еще немножко. Разговор такой душевный у нас, да и вообще. Дениска, ты барышне не дашь скучать?

— Ни в коем случае, — уверил отца Денис. Хотя женский локоть он отпустил, но стоял близко. Телесный контакт на начальном этапе размыкать надолго нельзя.

Между тем Зеленские переглянулись между собой, и старший слегка неуверенно улыбнулся:

— Полчасика подождешь? Никитка спит?

— Спит, — кивнула Ольга. А потом улыбнулась — пока не Денису, увы, а его отцу. — Сегодня ваш день, отказывать просто нельзя.

Валентин Денисович согласно и довольно закивал. Оба приятеля смотрели на Ольгу Зеленскую с каким-то одинаковым умиленным выражением. А Ольга смотрела на Дениса. На лицо вернулась былая невозмутимость, а в глазах читался вопрос. Ах да, он же обещал не давать ей скучать. Сейчас все исполним.

Устроились они у дальнего конца, на том же месте, где до этого в одиночестве наслаждался вином Денис. Теперь картина существенно изменилась в лучшую сторону.

— Вино предлагать не стоит, я верно понял? — Дэн взялся за бутылку. Ольга наверняка за рулем, иначе не была бы здесь. Но спросить все равно стоит.

— Верно.

— Жаль. Оно тут неплохое. Сейчас узнаем, какой здесь варят кофе, — в зале как нельзя вовремя показался официант, и Денис махнул ему рукой. — Латте или капучино?

— Американо. Как вы думаете, здесь курить можно?

Во время банкета дым стоял коромыслом, поэтому Денис озвучил заказ:

— Американо и пепельницу.

А потом наполнил свой бокал. Вино давало дополнительную свободу импровизации. Долгий глоток, взгляд на девушку напротив. Она же в это время смотрела вслед официанту. Судя по всему, пришла в себя. Значит, настало время для отвлекающего маневра.

— Как ведет себя наш больной? Дисциплинированно?

— С переменным успехом. И скорее да, чем нет, — Ольга повернулась к Денису. Что-то изменилось в глазах, настороженный взгляд стал мягче. — Спасибо.

Нет, благодарность — это не та почва, на которой произрастут нужные семена. Но как повод — сойдет.

— У врачей есть такая циничная поговорка: спасибо в карман не положишь и в стакан не нальешь, — Денис наблюдал, как на столе появляется белая чашка с кофе и белая же пепельница. Кивнул официанту, благодаря. — Поэтому вместо спасибо предлагаю выпить на брудершафт и перейти на «ты».

Она посмотрела на принесенную чашку, потом на его бокал, а затем — на пепельницу. Слегка усмехнулась.

— Давайте просто на «ты», без брудершафта, Денис Валентинович.

— Давай, — дело движется в нужном направлении, и можно вознаградить себя глотком вина.

Ольга между тем вытряхнула сигарету из пачки и щелкнула зажигалкой. Она закурила, а Дэн смотрел.

Он спокойно относился к курящим женщинам — они не вызывали у него ни праведного гнева, ни восторга. Это частное дело взрослого человека, всего лишь. Тем более сам иногда баловался. По тому, что и как человек курит, о нем можно кое-что сказать. Ольга Зеленская держала сигарету по-мужски. И сами сигареты у нее были не дамские, тонкие и ароматизированные, а табачная классика. Серая пачка — кажется, «Данхилл». И несмотря на все это, смотрелась Ольга с сигаретой неожиданно элегантно. Красивые губы мягко обнимали оранжевый фильтр без следов помады. Дым она выдыхала аккуратно и в сторону, давая возможность полюбоваться на хороший профиль и тонкие ключицы в вырезе черного джемпера. Там, под джемпером, — любимая Денисом двоечка, это он определил уверенно. Стало быть, оптимистический прогноз оправдался. Несмотря на мужскую манеру курить, все остальное в Оле было более чем женским и красивым, притом что на ее лице не заметно следов косметики. Денис давно научился отделять шелуху в виде макияжа, прически и прочих женских хитростей от того, что под ними. Он любил настоящую, возможно, не всегда яркую, но неподдельную красоту. Ольга обладала именно такой.

С другого стола раздался энергичный возглас, и они оба повернули головы. Там явно разгорелся нешуточный диспут, и в дело пошли аргументы в виде вилок и тарелок, которые спорщики двигали по столу, доказывая друг другу что-то. А Денис понял, что пора переходить к следующему этапу. Опять же, отцу обещал.

— На минутку буквально отлучусь.

Ольга кивнула, невозмутимо выпустив в сторону длинную струю дыма. А хорошо все-таки, что про шесть кружек пива не сказал. А то сейчас было бы точно неловко.

Спустя не минуту — две, наверное — в зале зазвучал «Fragile»[14].

— Я обещал тебя развлекать.

Красивые длинные пальцы с аккуратными, лишенными лака ногтями дрогнули. И серый столбик упал мимо пепельницы, пока Ольга смотрела на протянутую ей руку. Отлично, снова удивил. Два — ноль.

— Ты кури, я подожду, — он наклонился к ней, убрал от женского уха прядь светлых волос. И пожаловался: — Я сегодня выходил танцевать трижды. Одной моей партнерше было семьдесят, другая весила килограммов сто, третья была моей двоюродной теткой. По-моему, я заслужил танец с красивой девушкой.

Она замерла и смотрела на его ладонь. В ее пальцах дымилась непогашенная сигарета. Которая была решительно потушена и оставлена в пепельнице, а Оля повернула лицо. Прямой открытый взгляд и принятая рука.

— Пошли.

Существует такое расхожее выражение — с хирургической точностью. По целому ряду причин Денису оно не очень нравилось, но сейчас подходило к ситуации наиболее всего. Он именно так все и сделал — с хирургической точностью. Вне операционной, в центре банкетного зала, пригласив женщину на медленный танец. И сейчас партнерша в его руках расположилась идеально выверенно. На точной границе приличий и интима. Может быть даже, Дэн слегка зашел за эту границу. Но не стреляют ведь. Даже окриков нет.

Это все глупости, что, если женщина говорит «нет», на самом деле она говорит «может быть». Женщина способна сказать «нет» вполне отчетливо — ее просто нужно услышать. Слушать и слышать Денис умел. И сейчас нигде не было отторжения: ни в ритме дыхания, ни в реакции зрачков, ни в тонусе мышц под пальцами. Его прикосновения не вызывают неприятия, а в женском взгляде читается любопытство. Очень даже неплохое начало. Они двинулись с первыми строками припева.

On and on the rain will fall…

— Оля, расскажи, чем ты занимаешься? — стандартное и работающее в девяноста процентах случаев начало. А ладонь у нее крепкая. Кожа мягкая, но сама хватка — ни вялости, ни манерности.

— Я езжу на больших машинах и предлагаю мужчинам подвезти их вместе с шевроле.

Всю только-только наметившуюся близость в разговоре Денис разрушил сам — расхохотался. Ну надо же — запомнила. Злопамятная? Или Дэн произвел на нее настолько неизгладимое впечатление? Похоже на то, что сегодня день, когда сбываются самые оптимистические прогнозы. И еще очень мягко двигается изгиб женской спины под ладонью. А значит, все идет по плану.

— Ну, раз это твоя основная деятельность, то я могу рассчитывать на повторение предложения? Обещаю не капризничать и оставить шевроле на парковке.

Она подняла лицо и посмотрела ему прямо в глаза. Разница в росте у них — сантиметров десять, а то и меньше. А если каблуки наденет — так и вовсе сравняются. Целоваться удобно будет. Но следующие слова перспективу поцелуев отодвинули.

— Не действует. Меняйте тактику, Денис Валентинович.

Три по сто вина в нем просто неприлично развеселились этим словам. Да и сам Денис не смог удержать смешок. Оля смотрела сквозь легкий прищур, а он, не отводя взгляда, сократил еще на миллиметр дистанцию между ними. А может быть, и на два. И чуть-чуть погладил пальцем подушечку ее большого. Никакого отторжения его действия не вызвали. Лишь любопытство в глазах стало откровенно веселым.

Они какое-то время молча пытались друг друга переглядеть, неспешно двигаясь под медленный британский речитатив. Его палец продолжал едва заметно гладить ее ладонь. Она же руку не отнимала. Пахнет от Оли приятно — не приторно, не тяжело, не сладко. А городом после дождя, осенними листьями и немного табачным дымом.

— Ты дашь мне свой номер телефона или мне его узнать у твоего отца?

— Не так. ТЫ дашь мне свой номер, а я позвоню… — после паузы, — может быть.

Именно в этом месте было сказано: «Хватит, достаточно». Безмолвно, но четко. Ольга явно из тех, кто умеет говорить «нет», и Денис ее услышал. Они друг друга услышали. Он разжал пальцы, она отступила.

Прощались долго и шумно — старшее поколение. Младшее стояло рядом молча, изредка бросая друг на друга взгляды. А на прощание Ольга ему сказала: «До свидания, Денис Валентинович». Ну, пусть будет Валентинович сегодня, пусть. Воспользовавшись тем, что Валентин Денисович и Геннадий Игоревич снова принялись обниматься, прощаясь, Дэн поднес руку с отогнутыми мизинцем и большим к уху. И беззвучно, одними губами: «Позвони мне. Буду ждать». Согласного кивка не дождался. Улыбки — тоже. Но любопытство в глазах сменил интерес. Настоящий женский интерес. А значит, процесс пошел.

* * *

Он убрал волосы от ее уха. Это раз. Совсем по-хозяйски. Словно она давала разрешение.

Он гладил ее пальцы. Это два.

Он очень недвусмысленно ее к себе прижимал. Это три.

Она даже не сразу поняла, что это было.

Однако…

Неужели это вы, Денис Валентинович? Тот самый, который так неприветливо и недвусмысленно указал на дверь при первой встрече?

Или тот самый, который потом вел себя абсолютно корректно и воспитанно, так, что Оле даже показалось: не приснилось ли неудачное сентябрьское знакомство?

Или тот самый, про которого сплетничали медсестры?

Еле удержалась, чувствуя мягкие и уверенные поглаживания ладони, чтобы не поинтересоваться, куда бы доктор Батюшко посоветовал пришить пуговицу ей, Оле.

Так почему же позволила? Так легко позволила то, что ни разу не позволяла ни одному… клиенту.

Почему?

Да потому, что сто лет не танцевала медленные танцы, черт побери!

Почти все окна в доме напротив были темными. По стеклу негромко барабанил осенний дождь. В квартире стало тихо. Отец, отвыкший от поздних посиделок, почти сразу лег в постель, Никита уже давно видел десятый сон.

И только Оля привычно сидела в полночь на кухне, пила чай и курила, слушая тишину и дождь. Это ее время. Иногда так важно послушать тишину и остаться наедине со своими мыслями.

А сегодня ее пригласили на танец. Последний раз это было под Новый год, как сейчас модно говорить — на корпоративе. Не очень трезвый водитель вышки[15] набрался смелости и пригласил Ольгу Геннадьевну на «Ах, какая женщина, мне б такую». В целом Новый год получился веселым, с конкурсами и караоке, так что и тот медленный вроде как пошел в зачет: потанцевала.

А сегодня вот еще раз. Уже под Стинга. И уже не с водителем вышки. Оля усмехнулась своим мыслям. Кто бы знал, что у нее голове? Если отодвинуть в сторону все проблемы, заботы, работу, клиентов, уроки, покупки и предстоящее родительское собрание.

Если остаться наедине с самой собой. Что вы хотите для себя, Ольга Геннадьевна? Банальности.

Цветы. Танец. И чтобы чувствовать… Стоп. Жалеть себя не будем.

Она встала, вытряхнула содержимое пепельницы в мусорное ведро, вымыла чашку и выключила на кухне свет. Вот и еще одно окно в городе погасло.

Уже засыпая, Оля подумала сквозь дрему, что в следующий раз непременно поинтересуется насчет пуговицы и месте ее размещения.

Хотя… будет ли следующий раз?

* * *

— Не любите вы Анну Романовну.

— Заместителя по АХЧ[16] любить не обязательно, — Денис аккуратно положил трубку на рычаг. — Достаточно с ней не ссориться.

— Вы с ней вежливо, да, — Тося совершенно перестал тушеваться, и, если ему интересна тема разговора, согнать с нее интерна невозможно. Да и любопытство явно значилось у парня второй натурой: — Но только по лицу видно, как вы к ней на самом деле относитесь. Так что фейсконтроль усильте, гражданин начальник.

— Яйца чле… курицу учат, — хмыкнул Денис. — Во-первых, она моего лица по телефону не видит. Во-вторых, ты переоцениваешь проницательность Анны Романовны. У нее в голове несколько иначе все устроено. Значительно проще.

— Она вас обидела?

Вот тебе и Тося! За обманчивой внешностью юного мальчика с невинными глазами скрывалась бульдожья хватка. Бабушкина натура, надо полагать, давала себя знать.

— Ты как себе представляешь, чтобы меня кто-то обидел? — Денис откинулся назад на спинку стула.

— Слабо, — улыбнулся Малин. — Потому и интересно.

— Ладно, — кивнул после небольшого раздумья Дэн. — Расскажу. Все равно она всей больнице растрезвонила. Ты про мужа ее знаешь?

— Нет, — Антон любимым жестом подпер рукой щеку в ожидании очередного рассказа.

— Ну, он бывший уже. Года три назад одним томным майским вечером — я дежурил как раз — отворяется дверь ординаторской, и является Анна Романовна. С мужем своим… под мышкой практически.

Тося представил себе пышные формы знойной женщины, мечты неизвестного поэта — и рассмеялся. Но тут же подавил ладонью смешок. А Денис продолжил:

— А мужик у нее был — золотые руки. У нас же работал. Инженер от бога. Все мог подключить, настроить, починить — от лампы до томографа. Вся больница на него молилась. Но Анну Романовну он не удовлетворял. Как мужчина, а не как инженер. Усадила мне его на стульчик и велела исправить ситуацию.

— И вы… смогли ему помочь?

— Тут медицина бессильна, Антон Евгеньевич. По крайней мере, наше направление. Психиатрия, может, и помогла бы. Но не ему, а ей. Объяснить, что мужчина — это не ходячий банк спермы на тощих волосатых ножках, который нужен только, чтобы детей завести и вообще — чтобы в хозяйстве был и постель грел. И что у него тоже могут быть те самые дни. Когда не то что секса — жить не хочется. Только я лично не знаком с психиатром, который смог бы пробиться сквозь семь сантиметров лобовой кости замдиректора по АХЧ. Там ситуация банальная до обидного. У мужчины от усталости или на нервной почве случилась в постели осечка. В ответ — скандал, ты не мужик, зачем ты мне, иди на диван. В следующий раз он уже боится, а страх — лучший друг эректильной дисфункции, как известно. После третьего-четвертого раза там уже ничего не шевелится — ибо кто будет поднимать голову, когда работает бензопила? Вот так вот женщина может сама на ровном месте создать из ничего — проблему. Если ей не хватает мудрости и такта.

— И что… и как… чем дело кончилось?

— Дело кончилось тем, что мы выпили по чуть-чуть коньяка, я два часа его слушал, а потом дал один совет.

— Какой?

— Подать на развод.

— Эх, Денис Валентинович… — картинно вздохнул Малин. — Разрушили образцово-показательную советскую семью. Сам не ам и другим не дам.

— Какие мы мудрые, поглядите-ка, — передразнил интерна Дэн. — Детей у них не было. Опять же, из-за мужа слабосильного, по мнению Анны Романовны. А слабосильный муж, между прочим, с полгода назад забегал ко мне. С коньяком. Женился на молоденькой девчонке, ждет пополнения семейства. Доволен и счастлив. Так что ничего я не разрушил.

— Надо полагать, о вашей роли в распаде семьи Анна Романовна не в курсе? — проницательно прищурил глаз Антон.

— Надо полагать, — в тон ему ответил Дэн. — Муж не сказал, а в силу интеллекта Анны Романовны только ты веришь.

Малин какое-то время молчал, размышляя об услышанном. А потом повторил фразу, с которой начался этот разговор. С небольшим видоизменением.

— Не любите вы женщин, Денис Валентинович.

— Отчего же не люблю? — Денис встал с места и взялся за пуговицы халата. — Женщин, особенно красивых, люблю. А вот вздорных баб — нет.

А кстати о красивых женщинах. Что-то не звонит ему одна интересная блондинка. Денис протянул руку, взял со стола телефон, проверил. Ни звонков, ни сообщений.

Куда ты пропала, Оля-красотоля? Почему не звонишь?

* * *

Телефон зазвонил, когда Оля была одна. Никита с дедом отправились в «Лужники» изучать Аллею славы, Изольда пошла в гости к подруге, которая тридцать лет проработала билетершей в театре и желала срочно поделиться новостями и мнением о новой постановке.

И это было кстати. Потому что не надо выходить в другую комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Не надо понижать голос при разговоре. И даже… даже не надо выбирать слова.

— Здравствуй, мама.

— Привет. Вот звоню узнать, как твои дела. Сама-то не звонишь, совсем забыла родную мать, как только на горизонте появился отец.

— Не начинай.

— А что так? Правда глаза колет?

— Ничего мне не колет. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Лучше скажи, как твои дела.

— А у меня все прекрасно. Вот вчера приехали с дачи. Думаем на следующий год беседку поставить, а в ней камин, чтобы, когда друзья и родственники приезжали, можно было посидеть вечерами.

— У тебя так много родственников?

— Не передергивай! И не лезь в мои дела. За своими лучше следи. Я, во всяком случае, тебя никогда не оставляла на чужих людей, как ты бросаешь собственного ребенка на престарелую, выжившую из ума актрису.

— Но ведь ты же не проявляешь желания забрать из школы собственного внука, пока я на работе.

— Я свое, дорогая, отсидела, пока тебе семнадцать не исполнилась, свой долг матери выполнила, а Никита — твой ребенок.

— Вот потому, что он мой, я и решаю, с кем его оставлять в мое отсутствие.

— А сейчас он где? В планшете сидит по уши? Как все современные дети?

— Ну почему же, он с дедушкой гуляет в «Лужниках».

Пауза.

— Значит… с дедушкой.

— У дедушки нет дачи, где надо строить беседку с камином, поэтому он вполне может себе позволить прогулку с внуком.

— Ты все же очень неблагодарная дочь.

— Я знаю.

На этом разговор закончился. В трубке послышались гудки. Оля положила телефон на стол и пошла открывать окно. После общения с матерью всегда становилось душно. Каждый звонок — маленькая война. И даже при явной ничьей — постоянный привкус поражения и горечи. Ведь это мама.

Глава 5. Homo sapiens[17]

— Спасибо вам! — раз, наверное, в третий поблагодарил Зелен-ский.

— Совершенно не за что, — дежурно отозвался Денис. — Поверьте, мне тоже приятно иметь дело с дисциплинированным и разумным пациентом.

— Это дочка меня к дисциплине приучает, — немного смущенно улыбнулся Геннадий Игоревич. — Чтобы теперь за здоровьем следил и режим соблюдал.

— Она совершенно права. Исключительно ответственный и обязательный человек ваша дочь. Передавайте Ольге Геннадьевне мой сердечный привет.

— Конечно! — кивнул Зеленский и стал прощаться. Ну, если ты и таких намеков не понимаешь, Оля-красотоля, то придется тебя при следующей встрече отшлепать. В терапевтических целях. Обещала же. Надо держать слово, уважаемая бизнес-леди.

Едва за Геннадием Игоревичем закрылась дверь, как в нее тут же поскреблись.

— Можно? — раздалось с той стороны, в приоткрытую щель.

Кто это у нас там такой робкий и нерешительный?

— Заходите, голубчик, заходите.

Голубчик долго топтался на пороге, в лучших традициях комедии положений пытаясь обуздать дверную ручку. Денис уже стал переживать за сохранность фурнитуры, когда с третьей попытки у пациента получилось дверь закрыть и обернуться.

— Добрый день, доктор.

Быстрые движения рук носили явный невротический характер, а узкие плечи и астеническое телосложение дополняли общую картину. «Наш клиент», — резюмировал про себя Денис. И, ободряюще улыбнувшись, указал рукой на стул.

— Добрый день, — Дэн скосил взгляд на карту, — Евгений Борисович. Садитесь и рассказывайте, что случилось.

Пациент устроился на краешке стула, классическим нервным движением сцепил руки в замок на колене, стыдливо покосился на Николая и замер, глядя на Дениса сквозь тонкие стекла очков. «Ранняя импотенция», — про себя решил Дэн, отвечая Евгению Борисовичу отработанным до автоматизма благожелательным и успокаивающим взглядом. И какое-то время они так и смотрели друг на друга в абсолютной тишине. Даже Тося в соседнем кабинете престал шуршать бумажками, явно превратившись в одно большое ухо.

— Доктор, я хочу ребенка.

Из смежной комнаты раздался негромкий звук, и Денис дал себе слово, что если интерн выдаст себя еще хоть чем-нибудь, то устроит парню нагоняй. Давно пора — уже месяц у него работает, а шея еще не мылена ни разу.

— Похвальное желание, — невозмутимо кивнул Денис. Надо же, ошибся с предварительным диагнозом. — Есть та, которая с вами его разделяет?

— Что? — Евгений Борисович несколько раз растерянно моргнул, а потом сообразил. — А, да-да, есть, но… не получается.

— Это бывает. На зачатие влияет множество факторов, начиная от генетики и заканчивая образом жизни и режимом питания, — Денис проговаривал стандартные фразы, параллельно открывая карту. — Сейчас я буду задавать вопросы, а вы на них отвечать. А потом перейдем к осмотру. Итак, вопрос первый…

Больше всего в этом пациенте Дениса забавляло, как он старательно отводил глаза от экспонатов коллекции. А на осмотре так и вовсе очи прикрыл и едва дышал. Какие все-таки мужики существа нежные в основной своей массе. Жаль, женщины этого не понимают.

Клиническая картина нарисовалась стандартная: офисный работник, по состоянию здоровья — утомляемость и хандра, регулярность половой жизни — еженедельно, жена уже проверилась, со слов пациента, там полный порядок, не предохраняются год. В общем, копать и копать.

— Жду с результатами, — Денис протянул Евгению Борисовичу пачку направлений.

Тот, естественно, все это уронил, собрал с помощью Тоси и, многословно попрощавшись и выдержав еще одну битву с дверной ручкой, исчез из кабинета. И тут Малина прорвало.

— И часто у вас ребенка просят?

Денис усмехнулся в ответ.

— Не поверишь, поначалу ржал — не мог сдержаться. Потом привык.

Тося помолчал, а потом эффектно возложил длань на Николая. Что за этим последует, Дэн уже знал.

— Ребенка просят у Дениса,

Наверно, это неспроста.

Пора менять халат хирурга

На перья супераиста.

Если бы знал, что с интерном так весело будет, давно бы взял.

— Клюв уже есть, — Денис потер спинку носа. — Но перья — это не мой стиль. А, кстати о перьях… Лобковое оволосение по женскому типу, однако, у нашего Евгения. Что не есть хорошо, это я тебе как аист говорю. Ну да подождем спермограмму.

* * *

— Прямо так и сказал: ответственная и обязательная?

— Да, — отец с гордостью посмотрел на дочь, — и даже добавил, что на тебя можно положиться.

— Ну, это он из вежливости, — Оля разглядывала папку, что держала в руках.

Они сидели в машине Геннадия Игоревича. Теперь роли поменялись, и уже отец работал временно водителем, потому что Оля сдала своего верного железного коня на диагностику. Сидеть в небольшом седане отца было необычно. «Как у него тут все помещается? — думала она. — Места же совсем нет».

Когда-то, когда Оля только начинала работать, она познакомилась с одной очень интересной клиенткой. И та давала ей весьма интересные советы. «Дамскую сумку, — говорила она, — нужно выбирать так, чтобы в нее помещался батон хлеба и пакет молока. Тогда она функциональна».

Совет Оля запомнила — и именно по этому принципу несколько лет спустя выбирала себе машину. И не ошиблась. Туда помещалось все: буклеты для заказчиков, коробки с сувенирной продукцией, футбольный мяч, хоккейная клюшка, сменная обувь на шпильках (если надо выглядеть), и еще оставалось место для покупок из супермаркета.

— Нет, не из вежливости, — стоял на своем отец. — Денис Валентинович просто так говорить не будет. Он серьезный человек и серьезный врач.

— Как врач он серьезный, да, — согласилась Оля.

А вот как человек… в словах, переданных отцу, она увидела совершенно другой смысл. Даже иронию. Он явно намекал на телефонный звонок. И снова вспомнилась пуговица. И танец, и откровенный флирт. Серьезный человек?

Впрочем, сегодня еще один серьезный сказал ей с не меньшей иронией:

— И вся-то вы, Оленька, снежная, не тяжело быть такой?

— Нет, — ответила она «слизню», — повышает работоспособность.

Он сидел в ее кабинете и покачивал ногой, пока она пыталась рассказать ему, почему они не могут сделать двустороннюю печать листовок, если в договоре значится односторонняя и проплачено именно за эту услугу.

— И на кофе больше не пойдете?

— Не пойду. Андрей Николаевич, все пункты нашего соглашения будут выполнены в срок. Пилотные модули для местной прессы вам предоставлены. Могу еще чем-то помочь?

Он все так же покачивал ногой, а потом резко встал со словами:

— Знаете, мне расхотелось пить с вами кофе. Снег на зубах вязнет.

Это прозвучало почти оскорблением. И она съела. Потому что нужный человек для Ларионова и скандала с ним ей не простят.

А теперь вот еще про «выполнение обязательств» напомнили.

Что-то неправильно у нее с мужчинами.

— Пап, скажи мне как мужчина, женская гордость еще в цене?

Отец внимательно посмотрел на Олю. Она разглядывала папку, но взгляд чувствовала.

— А почему ты спрашиваешь?

— Мне просто интересно.

— Для меня — да. Для меня это на грани с чувством собственного достоинства. У человека обязательно должно быть чувство собственного достоинства.

— И иногда его очень непросто сохранить, — тихо проговорила Оля.

Теплая рука отца легла на ее ладонь.

* * *

— Хорошо-то как, мальчики… — Денис вытер волосы и повесил полотенце на шею. — Как же я, оказывается, соскучился.

— По нам, надеюсь? — Череп, он же Боря Черепанов, младший из двух братьев и однокурсник Дениса, вытянул поперек раздевалки свои длинные ноги.

— По волейболу. Вы к нему бесплатно прилагаетесь.

— Это еще вопрос, кто к кому бесплатно прилагается, — по своей скверной привычке всегда и со всеми спорить проворчал Боря. Но его перебил старший брат:

— Денис, помнишь, ты про умный презерватив рассказывал?

— Угу.

— Ну так я же купил!

Борис захохотал первым, а потом его поддержали и остальные трое — кроме Вадима Черепанова. Он поджал губы и вытащил из кармана куртки телефон.

— Они пусть ржут, что с них взять. А ты оценишь, Денис Валентинович. Вот, смотри, приложение специальное, тут вся статистика, между прочим.

— Ну-ка, ну-ка, — компания мужчин сгрудилась, передавая гаджет из рук в руки.

— То есть, по сути, это фитнес-браслет, только не на руку.

— Ага, и с расширенными функциями.

— Тут цифра что означает?

— Вадя-Вадя, а ты все это с Галкой сотворил, все эти цифры?

— Погодите, куда смотреть? Которая слева? Вадик, ты большой гигант большого секса!

— А что скажет наш мужской доктор?

Телефон оказался в руках Дениса, и он какое-то время лениво изучал экран.

— Ну, ваш вердикт, доктор? — Вадим довольно сложил руки на груди. — А то ты все заладил: «Приходи на прием, ты уже в группе риска». Какая группа риска с такими цифрами?

— Вадя, во-первых, в группе риска ты совсем по другой причине. А во-вторых… Судя по этим цифрам, ты своим самым дорогим и ценным от мух отмахивался. Или… — Дэн потер переносицу. — У тебя младший нынче чем занимается? Теннисом, я ничего не путаю?

— При чем тут мой сын, я не понимаю, — насупился Черепанов-старший.

— Вот врешь и не краснеешь, — Денис сунул гаджет другу в ладонь. — Надел пацану на руку перед тренировкой, сказал, что фитнес-браслет. А теперь нам втираешь про двухчасовой секс-марафон с метровой амплитудой фрикций. До этого даже немецкие кинодокументалисты не додумались!

Раскат хохота во второй раз был совершенно оглушительный. И даже Вадим Черепанов к нему в конце концов присоединился.

— Вот хлебом не корми Вадима Андреевича — дай народ ввести в заблуждение, — резюмировал Борис. — Я вам не рассказывал, как этот добрый человек и мудрый старший брат учил меня основам безопасности половой жизни?

Компания дружно и отрицательно замотала головами, а Вадим со стоном уткнулся в полотенце.

— Предвкушаю эпическую историю, — хмыкнул Лапин. Двадцать лет работы на линейной бригаде не отбили у него интереса к подобным рассказам.

— Не представляешь, Сережа, насколько, — ухмыльнулся Борис. — Этот кристальной честности человек, — толкнул старшего брата плечом в плечо, — на мой вопрос о том, как правильно надевать презерватив, с абсолютно серьезным лицом сообщил, что для стопроцентной защиты от половых инфекций и возможной беременности нужно…

— Не томи! — прервал затянувшуюся паузу пятый член их компании, детский отоларинголог, человек — золотые руки Семен Куриленко. Рядом с ним негромко в полотенце подвывал с переходом на всхлипы недавно отметивший сорокапятилетние отличный профессионал — кардиолог Вадим Андреевич Черепанов.

— Да сам вспоминаю сквозь смех и слезы, — старательно делал серьезное лицо Борис. — В общем, для стопроцентной гарантии, как просветил меня Вадюшка, надо в презерватив впихнуть все!

— В смысле — все?!

— Все — значит все. Все, что там болтается. Весь комплект. Один плюс два.

Первым сообразил Денис и с хохотом завалился на плечо Лапину. Тот понял следом. А потом очередной приступ хохота накрыл раздевалку.

— Меня только одно интересует… — тяжело дыша, с трудом проговорил Семен. — У тебя получилось?

— Сомневаешься? — фыркнул Борис, вызвав очередную бурю смеха. — Я же старательный! Пыхтел, сопел, но все впихнул!

— Ой, ну и дурак же ты был в четырнадцать, братец, — Вадим принялся растирать щеки. — Эта картина всю жизнь будет меня преследовать. Не думал, что такое в принципе возможно сделать. Заставь дурака богу молиться…

— Не начинай! — слаженно рявкнули остальные.

— Вот после этого, — в наступившей относительной тишине резюмировал Борис, — я совершенно утратил веру в людей.

— И стал патологоанатомом, — с напускным сочувствием продолжил Лапин.

— Именно! — закивал Черепанов-младший. — И не жалею. Прекрасная работа. А самое прекрасное в ней знаете что?

— Что твои пациенты на тебя никогда жалобы не пишут! — нестройным хором ответили Борису Черепанову его друзья.

* * *

«Секрет Изольды» вскоре перестал быть секретом. Она все так же выходила договариваться по телефону о встречах в коридор, ее все так же было слышно, несмотря на конспиративно-тихий голос. Обращение «Славочка» перешло в «Славочка, душа моя», а возвращалась после разговоров к обитателям квартиры Изольда Васильевна все в том же приподнятом настроении и с блестящими глазами.

Геннадий Игоревич, который частенько приезжал после работы в гости, очень страдал, старательно пытался делать невозмутимый вид, но у него ничего не получалось. Оля жалела отца, но со стороны все это выглядело настолько забавно, что порой с трудом удавалось сдерживать улыбку.

А соседка начала приходить к ним в квартиру с крючком и клубком ниток — она взялась за новую шаль.

— Женщина в любом возрасте хочет быть красивой, — прокомментировала это событие Оля, — и потом, она обожает шали, и примерно раз в полтора года вяжет новую. Просто пришло время. Но завтрашний футбол снова на тебе, потому что…

— «Славочка, душа моя», — закончил за дочь Геннадий Игоревич.

— Точно.

Развязка этой истории произошла неожиданно и на следующий же день, благодаря Никите. Оля только полчаса как вернулась домой, она спешно разогревала ужин для папы и сына, которые с минуты на минуту должны были вернуться из спортивной секции. Звонок в дверь не заставил себя ждать. На пороге, правда, были не только они, но и Изольда Васильевна.

— Оленька, я не оставила у вас свое вязание? — поинтересовалась она. — Никак не могу найти.

— Честно говоря, не обратила внимания, сейчас посмотрю.

— Новая шаль для «Славочки, душа моя» в детской, — возвестил Никита, снимая ботинки. — Мы же уроки там делали, я писал, вы вязали.

Густо покраснели оба: и Изольда Васильевна, и Геннадий Игоревич.

— Пойду посмотрю, — пробормотала Ольга и кинулась в комнату, боясь расхохотаться.

Когда она вернулась с начатой шалью и крючком, все еще топтались в коридоре, только сын деловито вешал куртку на крючок.

— Вот ваше вязание.

— Мама говорит, — Никита взял в руки спортивный рюкзак, — что это очень даже хорошо, если у женщины есть поклонники в любом возрасте.

Теперь настал черед Оли краснеть. Все-таки у детей невероятно острый слух, они умудряются слышать сквозь стены и двери.

А сын, довольный собой, с рюкзаком в руках удалился в детскую и оттуда прокричал:

— А мы скоро будем ужинать? Я голодный!

Немая сцена в коридоре длилась секунд десять, пока все трое приходили в себя. Первой подала голос Изольда. Голос ее звучал выше обычного:

— Какие поклонники? У кого поклонники? — и вязание свое прижала к груди.

— У вас, наверное, — немного сипло ответил Геннадий Игоревич.

— У меня?!

— Я надеюсь, что у Оленьки тоже, конечно, есть воздыхатели… Но о них нам пока ничего не известно.

— А о моих известно? — Изольда Васильевна начала приходить в себя. — Нет, я, конечно, никогда не скрывала, что в былые годы, работая в театре… и Оле рассказывала, но это же так… это так… естественно.

Геннадий Игоревич стоял все еще в верхней одежде и старательно ослаблял на шее шарф.

— Ну, для вас, актрис, это, конечно, естественно. Вот у нас, журналистов, такого не наблюдается.

— Что вы говорите? — соседка перевела ничего не понимающий взгляд на Олю. — Оленька, что он говорит?

— Это он на вашего Славу намекает, — вздохнула Оля.

— Славочку?

— Славочку, — подтвердил Геннадий Игоревич с каким-то удовлетворением.

Изольда, все еще прижимая к себе драгоценное вязание, с изумлением разглядывала собеседников.

— Мам! — напомнил о своем существовании Никита. — Мы ужинать будем? Я могу целого бегемота съесть!

— Ну, знаете ли, — в голосе бывшей актрисы послышалось возмущение, — не думала, что меня в этом доме… что после всего… что вот… так обо мне… Геннадий Игоревич, как вы могли?! И ладно он, но ты, Оленька… И все же вы, Геннадий Игоревич, а с виду такой интеллигентный! Я ребенка готовлю к поступлению в театральное училище! Моя старинная подруга попросила! — Изольда подняла подбородок выше, и в голосе ее послышался вызов. — Да, я знаю, что не такая уж великая актриса и не уверена, что с поступлением получится, и не хотела все это афишировать, но театр — он в моей жизни навсегда, понимаете? И я не могла отказать, и не хотела, а вы…

Геннадий Игоревич так и застыл с рукой у горла:

— Так это уроки театрального мастерства?

— Представьте себе!

— Ох… — Оля усиленно терла лоб.

Обстановка в коридоре накалилась. Изольда была обижена, отец растерян, а сын в детской голоден.

— Занятие со Славой закончилось? — спросила она соседку.

— Да.

— Ну вот и отлично. Предлагаю всем успокоиться и устроить совместный ужин. И заодно вы нам расскажете о своем подопечном, потому что строгой конспирацией заинтриговали всех.

* * *

— Хуже пациента, который скрывает информацию, только пациент, который сам себе ставит диагноз, — Денис допустил легкое раздражение в голосе — исключительно в педагогических целях.

Васенька занялся любимым делом — залился румянцем. Потом колупнул угол стола. Испросил взглядом поддержки у Малина и, не получив оной, принялся за исповедь.

Денис слушал и иногда задавал вопросы. Тося сидел молча — парень вообще со своей ролью «А Тоська слушает да ест» справлялся прекрасно. Иногда Денису казалось, что интерну можно ничего на словах не объяснять, он все информацию получает так — аудиовизуально.

— Ну вот теперь картина прояснилась, — подвел итог Дэн. — Это же совершенно разные ситуации, голубчик: эректильная дисфункция и преждевременное семяизвержение. Ну как вы не понимаете?

— Теперь понимаю, — пролепетал Василий. Удивительно просто, что при такой импозантной внешности и даже некоторой брутальности человек обладал редкой по нашим временам чувствительностью. — Вы простите, Денис Валентинович, что я ввел вас в заблуждение. Я не хотел, честное слово.

— Придется поверить на слово, что уж, — демонстративно вздохнул Денис.

— Ну просто… понимаете… хочется же, чтобы женщине было хорошо… — весь свой ресурс по покраснению и лепетанию Вася исчерпал и теперь говорил вполне уверенно. Негромко, но с пониманием обсуждаемого вопроса.

— А кто вам сказал, что долго и хорошо — это одно и то же?

Василий пару раз хлопнул своими великолепными ресницами, изобразил губами буковку «О» и только после этой пантомимы выдал ответ:

— А если долго — это не хорошо, то что тогда… хорошо?

Желание усмехнуться Денис усмирил.

— Такие вопросы — не совсем мой профиль. Но длительность полового акта — это тот вопрос, где единого мнения и стандарта нет и быть не может. Со своей стороны я могу выявить либо исключить факторы биологического характера, которые могут на нее влиять. Этим мы и с вами и займемся. А что до дилеммы «хорошо — долго», то это касается только вас и вашей партнерши.

— А если у меня… ну то есть… — еще не вся краска израсходовалась. Теперь запылали кончики ушей. — Нет постоянной партнерши? Но… в общем… я не с одной, а…

Полюбовавшись на кончик красного уха, Денис достал телефон и списал из адресной книги номер. Бумажку протянул Василию со словами:

— Я консультирую в Центре развития семейных отношений. Это номер сексопатолога из данного центра. Прекрасный специалист. Думаю, часть ваших вопросов он снимет. Но анализ на гормоны сдайте обязательно.

Васенька закивал и стал прощаться. А на пороге вдруг замер, видимо, потрясенный музыкальными созвучиями. Помимо поэтического дара Тося еще подвизался на ниве художественного свиста. И сейчас что-то насвистывал, глядя в окно.

— «Не уходи, побудь со мной, ты, мой каприз» — это мне? — задорная улыбка удивительно шла Василию. Смысл вопроса от Дениса ускользнул, зато Антон его вполне уловил. Рассмеялся.

— Нет, это я так — по мотивам осеннего пейзажа. Навеяло. Бабушка любит эту песню. А что, похоже вышло? Узнаваемо?

— В конце припева немного неточно, — широко улыбнулся Василий. — А так — да, узнаваемо.

— Любите петь? — Тося хорошо усвоил урок о важности установления доверительных отношений с пациентом. Не исключено, что из парня таки выйдет неплохой андролог. — В караоке?

— Нет, караоке — это для меня… слишком, — Васенька совсем приободрился и помахал им ручкой. — До встречи, Денис Валентинович, Антон Евгеньевич.

Теперь уже Малин смотрел с открытым ртом на закрывшуюся дверь.

— Ну когда ты уже привыкнешь к имени-отчеству, — вздохнул доктор Батюшко. — Вот же Тося Бабушкович…

* * *

Геннадий Игоревич последовал совету дочери насчет «ухаживать за актрисами красиво и с шиком» и не придумал ничего интереснее, чем пригласить Изольду Васильевну в театр.

— Правильно, — одобрила Оля, разглядывая билеты. — Пока на горизонте не появился новый Славочка, надо действовать решительно.

Лицо отца сморщилось при упоминании недавнего инцидента:

— Не напоминай! Так глупо и нелепо получилось.

— А по-моему, смешно. Ну и с пользой. Так ты бы еще год мучился гамлетовским вопросом: ту би о нот ту би, купить билеты в театр или не покупать?

— А ты хулиганка, дочка, — слегка прищурив глаза, проговорил Геннадий Игоревич.

— Еще какая, — согласилась Оля, — мама в детстве звала меня Бестией.

И это была правда. Только в тоне матери не слышалось снисхождения и теплоты, когда звала так свою дочь. «Бестия» означало, что Оля делает все не то. Молоко забыла купить? Чего от Бестии можно еще ожидать? Колготки порвала белые парадные? Вот покупай тебе после этого дорогие колготки. А то, что с мальчишками подралась, потому что те дразнили и обзывали фонарным столбом (к одиннадцати Оля вдруг резко вытянулась и была выше всех в классе), — маму не интересовало. Она работала, убиралась, ходила на школьные собрания, копила на стиральную машину-автомат, уставала, а дочь, вместо того чтобы помочь, только расстраивала. Учиться могла бы лучше, в магазин ходить чаще, к вещам относиться бережнее.

Оля старалась, честно, старалась. Это была настоящая многолетняя борьба за возможность услышать ласковое материнское слово. Так хотелось, чтобы ее к себе прижали, поцеловали, назвали «дочкой», «радостью». Случалось. Очень редко. И дни эти были самыми счастливыми и запоминающимися. А в основном, конечно, Бестия.

Это уже потом, будучи сама с ребенком и возвращаясь мысленно в детство, Оля стала лучше понимать мать, что не со зла все, а от усталости и личной неустроенности, от того, что еще молода и красива, а наладить свою жизнь не можешь. Потому что вместо того, чтобы пойти на свидание, надо домой — ужин готовить и кормить ребенка, и стоять в очереди за детской одеждой, и достать эти распрекрасные парадные белые ажурные колготки, которые надели всего один раз.

Оля очень четко помнила эти моменты собственного детства и старалась не повторять ошибок матери. Хотя срывалась, конечно. Срывалась. И не хватало терпения, и попадало Никите на самом деле не за разбросанные игрушки, а за Олину усталость. И она понимала это, и старалась исправить, и подходила первая, и говорила негромким голосом о том, что на работе трудности. Вот как у него — контрольные, а у нее есть свои контрольные. И Никита кивал головой, а потом быстро убирал в коробку раскиданные по полу игрушки, и они шли вместе пить чай и смотреть мультики. Оле казалось, что с сыном ей удается сглаживать.

А вот с матерью не удалось. Так и не сложилось. Оля долго еще чувствовала себя укором ее несчастливой молодости. Да и позже подвела.

Он приходил в их двор с гитарой и друзьями. Друзья были так себе, а вот гитара и голос… а ей двадцать, и весна, и старые вишни около дома цветут.

— Пойдем в кино?

— Пойдем.

И по дороге он покупал Оле мороженое. И ей казалось, что он взрослый, потому что ухаживает. Потому что в институте у них в группе мальчики как-то ухаживать не умели.

— Устроим на майские шашлыки? Я друзей приглашу, ты девчонок бери. Будет весело.

И было весело. И пели песни под эту самую гитару, и девчонки смотрели на него с восхищением, а на Олю — с легкой завистью.

— Как ты такого отхватила?

А она и сама не могла понять как. Просто голова кружилась от счастья, что так, оказывается, бывает и что все это — с ней.

— Я приглашаю тебя к себе, родители на дачу укатили на все выходные.

Дальше же все как в самом плохом кино.

— Я жду ребенка.

— Ты уверена, что он мой?

— Как ты можешь подобное говорить? Ты ведь первый! И знаешь об этом.

Дальше — ни мальчика, ни гитары, да и «абонент недоступен, перезвоните позже».

Дальше:

— А чего еще можно ожидать от Бестии? Ты всегда такой была! Я не собираюсь становиться бабушкой и вытирать сопли неизвестно от кого рожденному ребенку! Хватит! Навытиралась уже. Только-только начала устраивать собственную жизнь, только-только мужчина приличный появился, а тут ты с животом. Оля, аборт надо делать, не ломай жизнь ни себе, ни этому ребенку. Тебе еще институт заканчивать.

Дальше… аборт она не сделала, дав матери честное слово, что справится без нее и не станет мешать недавно наладившейся личной жизни.

— На какие деньги?

— Бабушка поможет.

— Ах, бабушка… бабушка всегда вмешивается, куда ее не просят.

И все же месяц после рождения Никиты Оля прожила дома, а потом мама вышла замуж. Ее мужу, конечно, не были нужны ни Оля, ни ее новорожденный сын.

Но самое обидное заключалось в другом. Внучке мужа мать уделяла гораздо больше внимания, чем Никите. Устраивая свою такую долгожданную личную жизнь, она словно вычеркивала из нее все неудобное и неприличное, получив наконец то, к чему так долго стремилась: мужа, обеспеченность, дачу, показательную семью.

— Что это у тебя Никита еще не разговаривает? Полечка уже вовсю стишки лепечет «Идет бычок качается».

Мама занималась Полечкой, а Никитой занималась Изольда. Оля сдавала сессии, устроилась на подработку, еле успела в срок написать диплом. И стишки с сыном начала читать гораздо позже, уже когда полноценно работала, уже когда определила четкое правило: выходной день — для сына.

А сын рос и в один прекрасный день задал вполне закономерный вопрос: «Где мой папа?» Врать про летчиков и капитанов дальнего плавания не хотелось. Оля всегда была за правду. Поэтому ответила честно. Почти честно:

— Потерялся.

— Как потерялся?

— Так бывает. Вот ты вчера потерял совочек. Мы пришли домой, а совочка нет. Сегодня вернулись за ним — и не нашли. Вот так и папа. Уехал.

Никита долго молчал, а потом все же спросил:

— А папа найдется?

— Конечно… конечно, найдется, — она прижала к себе Никиту и поцеловала, — мы будем его ждать.

Звонок матери настиг, когда Оля натирала курицу солью и специями. Изольда с Геннадием Игоревичем проводили время в театре, поэтому за ужин отвечала Оля. Телефон звонил, руки были заняты, и мысль «я не могу сейчас взять трубку — может, она отключится сама» приносила облегчение. Вроде как есть аргумент, почему не ответила. А телефон и в самом деле замолчал, оставив на дисплее ремарку «Неотвеченные: 1».

И все же после ужина Оля перезвонила. Знала, что не нужно, знала, что ничем хорошим не закончится, понимала, что если бы что-то действительно случилось, то одним входящим дело бы не обошлось. И все же перезвонила. А вдруг все-таки важное? Нужна помощь?

— Ты знаешь, Полечке тут к школьному концерту стенд надо сделать, хороший, с пластиковыми кармашками, большими яркими буквами, а у тебя как раз рекламная фирма, — и многозначительная пауза.

Да, помощь нужна, но не та.

— Мама, я могу сделать любой стенд, но не бесплатно.

— Не говори глупости! Ты же директор.

— Да, я директор, но не собственник, — Оля говорила терпеливо. — И стенд будут делать люди, и им надо будет за это заплатить. Бесплатно крепить пластиковые кармашки и вырезать яркие буквы никто не станет. Если вывести на печать плакат, да, сделаю.

На том конце фыркнули:

— Плакат — это плакат! А нужен стенд, ты что, не понимаешь?

— То есть я должна найти способ бесплатно сделать пластиковый стенд для какой-то чужой и незнакомой мне Полечки? Я правильно понимаю?

Мама помолчала, а потом ответила:

— Ты правильно понимаешь, Оля. Только не пойму, когда же стала такой злой. Раньше была добрее. Но я не обижаюсь, потому что это все от женской неудовлетворенности.

Когда разговор завершился, Олю трясло. Ведь знала же, знала: не надо перезванивать. Не помогли ни кофе, ни сигарета. Хорошо, что отец с Изольдой еще на спектакле, а сын играл в детской.

Только родные могут настолько точно нанести удар, метнуть нож — и тебя нет. Руки дрожали. Мама, мама… как ты могла такое сказать?! Мне? Своей дочери?

От женской неудовлетворенности… Ты, которая столько лет была одинокой, теперь вот так — покровительственно, свысока и со знанием дела распяла одной фразой.

Три слова — и глаза защипало от слез. Почему всегда все получается вот так? Даже когда заранее настраиваешься на разговор и говоришь себе, что хватит терпения, выдержки, ума… не получается. Никогда не получается…

Да, мама, с личной жизнью не фонтан, ты права. Кому, как не тебе, знать? Ребенок важнее, и его надо кормить, одевать, ставить на ноги. А личная жизнь…

Личная жизнь у Оли в последний раз была полгода назад. Неплохой, в общем-то, человек, воспитанный, спокойный, без ярко выраженных интересов и стремления завязывать серьезные отношения. Это устраивало обоих. Регулярные встречи на его территории, регулярный секс, короткие общие разговоры — и до следующего раза. Необременительно, а для здоровья очень даже. И успеваешь вовремя домой. Потом ему предложили работу в другом городе, хорошую работу. Вот полгода назад он и уехал. На этом личная жизнь закончилась. Конечно, обещали друг другу звонить, писать, не терять связь, ведь сейчас каких только скайпов и асек нет. Но… не звонили, не писали. Потому что ведь не связывало ничего. О чем говорить? Необременительные отношения.

И вспомнились недавние слова «слизня» о том, что снег на зубах вязнет. И привет от доктора до кучи.

Нет, мама, я нравлюсь мужчинам. Может, не всегда хорошим, но нравлюсь. Как женщина. И я это докажу.

Кому она собиралась доказывать в первую очередь — маме или все же себе, Оля не знала. Она знала только одно: необходимо что-то сделать, чтобы избавиться от этой внутренней горечи, которая разом затопила все ее существо, и от предательских слез, которые она ненавидела.

Я докажу. Все еще подрагивающие пальцы сердито смахивали влагу из уголков глаз.

— Дрыц-тыц, помогатор и два фиксика внутри! — раздавалось через стенку.

Похоже, Никита переключился на мультики и громко подпевал героям.

На часах только половина десятого вечера. Поздно, конечно, для звонка, но вряд ли доктор Батюшко спит. Ведь он же так жаждет услышать ее голос.

Ну что, Ольга Геннадьевна, давай звони. Займись своей личной жизнью.

Она некоторое время смотрела на смартфон, собираясь с духом, а потом решительно набрала номер, который внесла в адресную книгу сразу же — в вечер юбилея. А вдруг потребуется срочная консультация врача для папы?

— Батюшко, слушаю, — официально, словно она и позвонила по поводу консультации.

Оля бесшумно выдохнула, чтобы голос зазвучал ровно, и проговорила:

— Здравствуйте, доктор Батюшко.

— Дождался-таки. Добрый вечер, Оля, — вот теперь уже послышались жизнерадостные ноты, они обнадеживали.

— Добрый.

На этом, собственно, вся фантазия Оли и закончилась. Что говорить дальше, она не знала. Сказать в лоб «я звоню, чтобы переспать» не могла, а о чем вести беседу, не представляла. Поэтому молчала.

— Для меня он точно добрый, — на том конце, кажется, подобных проблем не испытывали. — Ждал твоего звонка. Много работы было?

— Прямо-таки ждал? — зачем уточнила? Глупо. Боже, как глупо.

— Конечно. Еще пара дней — и пришлось бы просить твой номер у Геннадия Игоревича. Он тебе, кстати, привет от меня передал?

— Передал… думаю, даже дословно. После такой высокой оценки моей ответственности и обязательности стало даже стыдно. Решила все же позвонить.

— Правильное решение. Так что с работой? Много было? Или найдется место и время для мужчины с шевроле? — Денис Валентинович голосом работал профессионально, Оля это отметила сразу. Он отлично знал о специфике своего тембра и пользоваться им умел. Это подумалось как-то само собой. Вслух же Оля поинтересовалась:

— Значит, мужчина с шевроле все же изгоняет женщин через раз?

— Вне своего кабинета я вообще милейший человек. Предлагаю там больше не встречаться, а увидеться в более приятном месте, — и после паузы: — Мне кажется, на юбилее моего отца мы не все… успели.

— Рассказать друг другу про работу, например, — подхватила Оля легкий флирт, а потом замолчала. Не могла играть, не хотела. И через несколько секунд сказала совсем другим, негромким и серьезным голосом: — Я позвонила, Денис Валентинович. Ваши предложения.

* * *

Это была другая фраза. Из другого диалога, сказанная другим голосом и совершенно другим человеком. Это продолжение начатого на юбилее Валентина Денисовича разговора из прикосновений и взглядов, который откровенно вели двое умных и прекрасно понимающих друг друга людей. И эта фраза наконец-то прозвучала — после пустых слов, из которых никак не клеился переход в нужную сторону.

Зато теперь все как надо. Предложение сейчас оформим.

— Пятница, в шесть.

— Отлично. Мне подходит. Где?

Денис поймал себя на том, что начал улыбаться, и покосился на лежащий на блюдце тонко порезанный лимон.

Ты ж моя умница.

— У меня. Я пришлю адрес.

— Всегда приятно иметь дело с взрослыми понимающими людьми, — ее ответ прозвучал слегка отрывисто, а Дэн таки затолкал в рот дольку лимона. Нельзя, чтобы его чеширская улыбка просочилась в телефон.

Ну невозможная умница. Не ошибся в своих впечатлениях.

— Я же говорил, что я милейший человек, — лимон за щекой совсем не мешал говорить, но мешал улыбаться. — И очень взрослый и понимающий, факт.

Не представляешь себе, насколько.

— Тогда до пятницы.

Быстрое прощание Дэна нисколько не расстроило. Главное, дело сделано.

Теперь надо адрес отправить. Как же тебя наречь в телефонной книге, Зеленская Ольга Геннадьевна? Денис начал набирать по буквам, и тут же посыпалось: «Ольга-Кадры», «Ольга Петровна Кобзина, «Ирмин»», «Оля — пятый размер», «Оля…». Что же вас так много-то? Наверное, надо почистить адресную книгу. Абонент, которому спустя пару минут ушло сообщение с адресом, был записан как «КрасотОля».

Так, что еще? Надо в четверг вечером пыль смахнуть и свежее постельное белье приготовить. Видимо, «Денис» «Валентиновича» сменит только там. Не будет же Оля, в самом деле, его в постели по имени-отчеству называть? Впрочем, была у него как-то одна такая барышня, после чего Дэн зарекся связываться с девицами младше двадцати лет.

Проинспектировав домашний бар и обнаружив там и вино, и коньяк, и даже «Бэйлиз» (ну мало ли?), Денис с чистой совестью и приятным предвкушением отправился спать. Завтра у него две плановых и прием.

* * *

Ждала ли Оля пятницу? И да, и нет. И чувства были сложные, и она запрещала себе во всем этом копаться. У нее свидание. Точка. Все остальное потом.

А для свидания в первую очередь нужно новое белье. Именно этим Оля и занялась в четверг вечером. Бельем. Любимое практичное бесшовное в этот раз внимания не привлекло, как, впрочем, и провокационно-откровенное. А вот кружевное приглушенного бледно-фиалкового цвета… Оля долго стояла у стенда, трогала ткань, рассматривала крошечные бантики на бретельках, три раза взглянула на ценник, а потом все же отнесла в примерочную. И спустя двадцать минут вышла из магазина с покупкой.

У меня свидание, мама. И неважно, что этого человека я видела всего несколько раз в жизни и что я не влюблена. Зато он пригласил меня на танец. Это считается?

В пятницу Оля подъехала по указанному адресу в этом самом новом белье и, прежде чем выйти из машины, некоторое время сидела в салоне, выключив радио.

Это очень глупо? Или нет? Как все получится? А если пройдет ужасно? Ведь я его не знаю! Но он ждет. И звонка ждал. Он… хочет. Боже, какие мысли в голове… Так, все. Ты молода, привлекательна, хорошо одета. И этот мужчина дал ясно понять, что ты ему нравишься. Остальное — потом. Все потом.

Она вышла из машины и направилась к дому. Время, казалось, замедлило свой ход. Позже Оля отлично помнила, как шла к подъезду, и этот путь казался ей длинным. Как нажимала кнопку домофона и считала гудки. Их было пять. Как вызывала лифт, и он долго спускался, гремя и немного гудя, а потом распахнул перед ней двери. Помнила, как поднималась и читала в кабинке «Белый козел!»…

Лифт остановился на нужном этаже, и она вышла на лестничную клетку.

Олю ждали.

Дверь была приоткрыта, а за ней босиком, в футболке и джинсах — он. С кем у нее сегодня свидание.

— Здравствуйте, доктор Батюшко.

— Его нет дома, — дверь открыли шире. — Заходи.

И она зашла. — А кто дома?

— Дома я. Меня зовут Денис.

Дверь закрыли, и они оказались в маленькой светлой прихожей. Он протянул руку за плащом, который Оля быстро расстегнула и сняла. А потом время снова замедлилось, когда он убирал ее плащ в шкаф.

И в ушах отдавался пульс.

Но он этого пульса не слышал. Он подошел близко, так, как подходят, когда свидание, и совсем по-хозяйски поправил прядь ее волос, глядя в лицо:

— Чай предлагать имеет смысл?

Оля ответила не сразу. А может, и сразу. Время же замедлилось. И, может, ее пауза у него заняла всего секунду. Но глаз не отвела, лишь ответила немного севшим голосом:

— У меня есть ровно два часа. Решай сам.

И он ее поцеловал.

Глава 6. Casus extraordinarius[18]

Он по какой-то неизвестной причине не поменял постельное белье. И сейчас от наволочки слабо пахло духами. Это вроде бы и не раздражало, но заснуть мешало. И Денис непроизвольно возвращался мыслями к тому, что было на этой постели три часа назад.

Олино тело оправдало все ожидания — превзошло даже. Грудь — и не скажешь, что принадлежит рожавшей женщине. Высокая, упругая, девичья. Идеальная двоечка, как он и предполагал. Плоский тоже почти по-девичьи живот. Длинные рельефные ноги и аккуратные подтянутые ягодицы. И даже зона бикини оформлена ровно так, как Денис любит: все гладко убрано, но волос чисто символически оставлено — чтобы не чувствовать себя педофилом.

В общем, внешнее представление — выше всяческих похвал. А вот с техникой исполнения получилось некоторое недоразумение.

Сначала Дэн не мог понять, куда они так торопятся. Нет, подобный пыл, безусловно, приятен. Инициатива от женщины — это он вполне себе приветствовал. Но не настолько же.

Губы у Оли мягкие, и целоваться она умеет. Но такое впечатление, делает это на время. Секундомер у нее, что ли, включен? Есть два часа, их можно потратить с чувством, с толком, с расстановкой и к взаимному удовольствию. Но Ольга явно имела какое-то иное мнение на данный счет, и предложенные ею правила Денис решил пока принять. Не сражаться же с женщиной, если она так спешит снять юбку? Белье у нее красивое, и его бы рассмотреть и потрогать, но куда там! Мы будто участвуем в каком-то спринтерском забеге по сексу.

Хочешь быть сверху? Ок, давай. Хоть полюбуюсь — есть же чем.

Что, там нельзя трогать? А почему? Ладно, понял, не буду.

Дальше что? Вот зачем ты лезешь наверх, если не умеешь?

Оля-Оля, кто учил тебя заниматься сексом?!

Терпел Денис минут десять. А потом перехватил инициативу. Выдержал битву. Сломил сопротивление. И добился своего.

Инициативу ему отдали в полное и безраздельное пользование. Взамен он получил затуманенный взгляд, приоткрытые губы, неровное дыхание. И красивое женское тело, с которым он мог теперь делать все. Ну почти все. И он делал.

Оргазм у Оли получился легко. Не бурный, скорее технический, на тройку с минусом, но для первого раза сойдет. Главное, касание засчитано, теперь можно подумать о себе. Пока она дрожала и шумно дышала под ним, Денис это и проделал.

А потом они минут пять лежали молча. Спустя которые Оля спросила:

— У тебя курить можно?

— Только не в постели.

Денис натянул джинсы, сходил на кухню за блюдцем. И Оля курила у приоткрытого окна, завернувшись в одеяло. Дэн хотел ей сказать, что так можно простыть, но передумал. И чай предлагать тоже передумал. Был уверен, что она уже собралась уходить. Так и вышло: когда окурок был потушен, Ольга повернулась к нему и сказала:

— Я поеду домой.

Голос ее звучал негромко, интонации были какие-то нерешительные, а сама она выглядела почему-то растерянной. Что не так, Оля?

Конечно, он не спросил вслух. Вместо этого достал из ящика полотенце.

— Если ты хочешь в ванную…

Уже когда Денис подавал ей плащ, зазвонил телефон. Попадая левой рукой в рукав, а правой ногой в туфлю, Ольга ответила.

— Никита, мне пришлось задержаться, но я сейчас еду.

Перед тем как шагнуть за порог, обернулась. Она уже не казалась растерянной. Перед Денисом стояла уверенная в себе и невозмутимая Ольга Зеленская.

— Денис, передайте доктору Батюшко, что он хороший врач.

Видимо, предполагалась ирония. Но в женских глазах снова промелькнула растерянность. Наверное, именно она и не давала теперь покоя. И Денис все же встал, перестелил постель и решил, что позвонит ей. Где-нибудь в среду на той неделе. Странно все у них, конечно, вышло. Словно не пробовала Ольга ничего лучше торопливого двадцатиминутного соития в перерыве на обед. Беда прямо. Но там такие ноги, грудь и глаза. И на ласку отзывчивая. И стонет хорошо, с чувством. Грех этакому добру пропадать.

Значит, будем перевоспитывать. С этой мыслью Денис и уснул, вполне удовлетворенный. Собой и вообще.

* * *

Стенд Оля заказала. За свой счет. И заказ оформила как надо. Все-таки мама. И лучше сделать то, что попросила, чем потом мучиться угрызениями совести. А совесть была очень говорливая, она никогда не забывала нашептывать: «Это твоя мама, эта мама твоя, та, которая тебя родила и вырастила, и ты не должна быть неблагодарной дочерью».

В общем, стенд Оля заказала и позвонила потом сказать, что готов он будет через три дня.

— Все как ты хотела.

— Вот видишь, — ответили на том конце, — я же знала, что ты можешь.

Оля промолчала, объяснять что-то в который раз бесполезно. А мама задала неожиданный вопрос:

— Когда Никита завтра заканчивает учебу?

— Как обычно, в два, — ответила Оля растерянно.

— Давно не видела внука. Думаю, что подъеду к нему. Если погода будет хорошая, прогуляемся.

— Конечно. Никита будет рад бабушке.

— Надеюсь, твоего папы в это время там не будет.

— Не беспокойся. Он в это время работает, к тому же живет совсем по другому адресу.

— Уточнить заранее не помешает, — матери всегда надо, чтобы последнее слово оставалось за ней.

И Оля снова ничего не ответила. Они редко встречались — Никита и родная бабушка. И это была еще одна болезненная точка. Мама знала, что у нее есть внук, которому два раза в год исправно дарились подарки: на Новый год и день рождения. Никита знал, что у него есть бабушка, которую он обязательно поздравлял на Новый год и день рождения по телефону. Еще на 8 Марта, конечно. Но говорить о настоящей близости не приходилось. Мама жила своей новой жизнью, устроенностью, отдавалась ей без остатка. А у Никиты… у Никиты была Изольда.

— Я больше не могу говорить, — послышалось в трубке. — Мы уезжаем по магазинам. Решили присмотреть новую мягкую мебель.

Это был такой щелчок ей — одинокой Оле от неодинокой и довольной жизнью женщины. Мама продолжала свое соперничество.

— Удачи, — ответила Оля и отключилась.

Но перед этим внимательно изучила экран телефона. Ни одного сообщения и ни одного звонка. От Дениса Валентиновича. Впрочем, на что она надеялась? Все правильно: разовый секс. Разовый и очень хороший. Оля встала из-за стола и подошла к окну. Там, за стеклом, шел дождь, и опавшие листья на асфальте были совсем мокрыми, а сам асфальт — в лужах.

Уже в который раз за прошедшие три дня она возвращалась мыслями к минувшей пятнице. И в который раз с удивлением понимала, что очень смутно помнит свой уход из его дома. Все как в тумане: ее торопливое одевание, звонок сына, лифт вниз, ключи от машины, которые никак не получалось найти в кармане плаща.

Все, что было ПОСЛЕ, — память выдавала урывками. Все, что Оля помнила и осознала, — он оказался хорошим любовником. И лучшим из тех, что у нее были. И так, как с ним, у нее не случалось никогда и ни с кем. Отец Никиты — первая влюбленность и никакого опыта. Главное же — по любви. А дальше… а дальше всегда по-быстрому, без изысков, с четким лимитом времени, потому что дома — ребенок и потому что ты — после работы, и есть час — полтора от силы, и на дорогах пробки.

Всегда все было по обоюдному согласию, всегда все Олей были довольны, но только сейчас приходило осмысление, что может быть по-другому. Что у других бывает по-другому. Что мужчина может не только брать, но и давать. Только теперь, постоянно возвращаясь мыслями к той пятнице, она начинала понимать, что означает расхожее выражение «хороший любовник». И как много, оказывается, вмещают в себя эти два слова. Даже если речь идет не о любви. А всего лишь о постели.

* * *

— Приве-е-ет.

На том конце трубки поперхнулись, потом закашлялись и ответили потому хрипло:

— Добрый день, Денис Валентинович.

Снова Валентинович вернулся, какая прелесть. Дэн вытянул ноги перед собой и переложил телефон к другому уху.

— А он у тебя добрый, Оленька?

— Да.

Ответ прозвучал отрывисто и сухо. Что такое, КрасотОля? Не хочешь со мной говорить? Зачем тогда взяла трубку? И тут на заднем фоне раздался мужской голос, что-то сказавший про макет. Действительно, середина рабочего дня же. У нее что? Встреча, переговоры, совещание? Но трубку-то ты взяла, Оленька. Знала ведь, что мы не о макетах будем говорить. Денис поймал себя на том, что улыбается. Снова. Разговор по телефону с ней почему-то стабильно повышает настроение. Парадокс какой-то, но из разряда приятных.

— Здорово. Я рад, — и после паузы добавил: — Ты у меня перчатки оставила.

Ответная пауза была ощутимой. Он успел встать и пройти к окну. Что-то Тося долго с анализами идет.

— Да, Денис Валентинович, мы этого не предусмотрели в прошлую встречу. Думаю, все исправим.

Дэн едва удержал смех. Так-так-так. Говорить нам неудобно, явно. Но трубку взяли и не бросаем. Удовольствие от телефонного диалога нарастало. Денис побарабанил по стеклу.

— Да, Ольга Геннадьевна, в нашу прошлую встречу мы кое-что не предусмотрели. Надо встретиться и доработать более тщательно.

И снова длинная пауза. Денису кажется, он слышит ее дыхание. Несмотря на то, что там на заднем фоне снова что-то говорят, и снова про макет.

— Вы извините, у меня сейчас важные переговоры. Поэтому ваш вопрос обсудим немного позднее, если вы не против. Удобно ли вам будет в пятницу?

Интересно, как часто вы, Ольга Геннадьевна, назначаете свидание мужчине, находясь на деловых переговорах?

— Исключительно удобно. Буду ждать в то же время и том же месте. Со своей стороны подготовлю пакет встречных… предложений.

— Вы знаете, мне кажется, что пакет не обязательно, достаточно двух.

Двух? Двух?! Денис все-таки закатился громким смехом, порушив серьезной бизнес-леди Ольге Зеленской всю конспирацию, и в трубке предсказуемо застучали короткие гудки. Дэн сунул телефон в карман и потер щеки.

Два предложения, скажите, пожалуйста. В пятницу было два презерватива. Один Ольга практически сразу и демонстративно вынула из сумочки и положила на тумбочку. Второй так же демонстративно достал из тумбочки и положил рядом Денис. Какой потом надел — не понял сразу. Лишь когда после убирался, обнаружил, что под руку попался тот, что принесла Оля. Оказался вполне комфортный.

Денис принялся набирать сообщение, и тут явился Тося.

— Борис Андреевич звонил?

— С чего ты решил?

— Вы так заливисто хохотали — из-за двери слышно было.

О весельчаке-патологоанатоме интерн уже был наслышан. — Нет, это не Черепанов. Это Ольга Зеленская звонила.

Денис и сам не знал, зачем сказал это. Тося изобразил умеренное изумление и интерес.

— Та самая красивая блондинка? Про которую вы сказали, что она кушает таких, как я, на завтрак?

— Угу, — Дэн уже пожалел о своей внезапной откровенности.

— Что, не боитесь? Быть съеденным?

— Нет. Мне в самый раз.

Сообщение ушло через пару минут.

«Два встречных предложения и одно доп. соглашение — из числа тех, что пишут маленькими буквами внизу страницы. Дьявол в деталях, Олечка. Презервативы не бери, я купил, какие тебе нравятся».

Ответ пришел, когда Денис уже был в отделении.

«Я возьму пуговицу. До меня дошли слухи, что вы знаток по части, куда их лучше пришивать, доктор».

К чему оказалась пуговица, Денис так и не понял. При встрече надо будет спросить.

* * *

А он все-таки позвонил. Оля знала, что ни за что не наберет номер первой. Знала она и то, что это была разовая встреча, но почему-то ждала продолжения. Наверное, просто чисто поженски. Когда встречается уверенный, опытный и внимательный мужчина, продолжения хочется. И он — позвонил. В самый неудачный момент, когда в ее кабинете сидел Ларионов и изучал пилотный план раскрутки базы. Денег на продвижение своего нового приобретения он не жалел, бюджет выделил приличный.

— Сейчас многие не могут, как раньше, позволить себе заграницу. Значит, надо предложить интересный отдых здесь. Маленькие беседки с мангалами для тех, кто приезжает на выходные. Детскую площадку с полосой препятствий — это летом, зимой — лыжи и коньки. Там лес недалеко — лыжный маршрут по опушке проложим, каток зальем. Ваша задача, Ольга Геннадьевна, все это красиво и завлекательно преподнести. Чтобы люди запомнили, чтобы клюнули.

Она согласно кивала головой, и как раз в этот самый момент телефон и зазвонил. Хорошо, что папка с вариантами слоганов находилась под рукой. Во время конспиративной беседы Оля передала папку Ларионову, чтобы шеф несильно прислушивался к разговору. Впрочем, кровь к щекам прилила все равно. А не взять трубку она не могла. А вдруг не перезвонит? А сама она перезвонить решится?

Теперь же у Оли намечалось второе свидание.

— Все в порядке? — Ларионов перевел глаза со слоганов на свою подчиненную.

— Да, — ответила Оля, отложив в сторону телефон. — Непростой клиент.

Сказала — и стала ждать пятницы.

Вот так пятница вдруг стала их днем. И когда в следующий раз доктор Батюшко подавал в прихожей плащ, то поинтересовался:

— До пятницы? Как обычно?

— До пятницы.

* * *

— Это точно… не венерическое что-то?

— Вы же пришли уже с отрицательными результатами, — Денис, не прекращая писать, кивнул в сторону листков с анализами. — Если хотите, можете пересдать у нас. Но там будет, я уверен, то же самое. А ваша проблема — это банальный баланопостит[19]. Заболевание неприятное, но поддающееся эффективному лечению. Антон Евгеньевич вам сейчас все подробно распишет.

Тося кивнул и принялся деловито строчить.

— Ясно, — кивнул пациент, молодой ухоженный мужчина. — А какова причина заболевания? Нарушение гигиены?

— Чтобы только из-за нарушения гигиены заполучить баланопостит, нужно очень и очень постараться. Нарушение гигиены, как и ослабление иммунитета, — факторы риска, но не причины. Основных причин три, — Дэн принялся загибать пальцы. — Незащищенный половой акт с женщиной, у которой нарушена микрофлора влагалища. Оральный секс с… человеком, у которого есть воспалительные процессы ротовой полости.

Денис взял паузу, и нарушил ее пациент.

— А третья причина?

— Анальный секс без презерватива.

Тося перестал писать. Дэн закрыл и отложил в сторону медицинскую карту.

— Да! Да, я гей и не стыжусь этого! — тон мужчины был резким, жест рук — слегка аффектированным, а все вместе выглядело несколько истерично. Малин на секунду закатил глаза и снова принялся писать — но уже не так быстро.

Денис миролюбиво пожал плечами:

— Золотистому стафилококку абсолютно безразлична ваша ориентация, поверьте.

— Я вам противен, да?

— С чего вы взяли? — Дэн не знал, то ли провоцировать, то ли успокаивать. Парень явно на взводе, уже вошел накрученный. Или дать проораться, или валерьянки накапать.

— Вы смотрите на меня… презрительно!

— Вы не видели, как Денис Валентинович презрительно смотрит! — неожиданно встрял Малин. Протянул пациенту лист с рекомендациями. — Нормально тут на вас смотрят, не придумывайте.

Мужчина несколько секунд растерянно смотрел на внезапно заговорившего второго врача, а потом выдохнул.

— Извините. Извините, правда. Это я… К вам это не имеет отношения, словом. Просто… все это так… болячка такая… неприятно и… унизительно…

— Как говорят, нет болезни хуже геморроя, — хмыкнул Денис. — Ни самому посмотреть, ни другим показать. Так что у вас еще, возможно, не все так плохо.

Мужчина рассмеялся — слегка принужденно. А Дэн протянул руку:

— Дайте мне лист, допишу кое-что.

Тося обиженно засопел — самоуверенность интерна росла в катастрофических темпах, и он уже полагал, что его можно не проверять.

— Вот, — Денис протянул бумагу обратно. — Фамилия очень хорошего проктолога, принимает у нас в поликлинике. Настоятельно рекомендую показаться.

— Все-таки вы ужасно предвзяты, доктор Батюшко, — губы парня скривила презрительная усмешка. — Раз гей, значит, обязательно надо к проктологу, да? Все равно же задницу подставляю. Почему бы врачу не показать, в самом деле!

Дэн едва удержал желание по примеру Тоси закатить глаза.

— Походка вас выдает. Видно, что есть некоторые проблемы в области прямой кишки — насколько серьезные, судить не возьмусь, не мой профиль. Чем раньше вы обратитесь, тем больше вероятность, что по-настоящему серьезных проблем избежите. В голову может любая блажь по поводу собственной ориентации прийти. В голову вообще постоянно какая-то ерунда приходит. А задница — так уж устроен человек — у него одна, и в нее ничего не должно приходить, она природой для обратного действа предназначена. Но за ту блажь, что приходит свыше, из головы, именно сфинктеру и отвечать. Проявите внимание к нуждам этой многострадальной части тела.

Пациент ничего не ответил. Начал краснеть, а потому забрал выданные ему бумажки и ретировался. Не попрощавшись.

— Явится повторно — ты будешь принимать, — Денис резко встал со стула и повел плечами.

Повернулся и посмотрел в окно. Устал. Домой бы.

— Что, таки не показалось сладенькому мальчику — вы его осуждаете? — проницательно прищурил глаз Малин.

— Я работаю над своей толерантностью, — поморщился Дэн. — Но если чего при рождении недодали, то выше головы не прыгнешь. Да и стар я для этого всего. Не понять.

— А вам бы пошло быть геем…

Денис резко обернулся.

— Ну посудите сами! — Тося нисколько не впечатлился взглядом шефа и принялся воодушевленно вещать: — Есть же такие женские эротические фантазии по поводу мужчин-гинекологов…

— Да? — вздернул бровь Денис. — Ты это доподлинно знаешь из проверенных источников?

— Если их нет, их надо придумать! — Малин не позволил себя сбить с мысли и не поддался на провокацию. — Зато какая шикарная идея: красавец доктор-андролог соблазнил юного прелестного пациента прямо у себя в кабинете.

— Потапом по лбу!

— Соблазнил Потапом по лбу… — пропел Малин. — И не только Потапом… И не только по лбу…

Денис не выдержал и расхохотался.

— Все, он твой. Хоть Потапом, хоть Анатолием… Но без меня. Пора, мальчик мой, пора примерять роль настоящего андролога. А это вам не шутки.

Тося с довольным видом предвкушающего нечто приятное человека потер ладони, а потом отвесил подзатыльник Николаю. От избытка чувств, надо полагать.

* * *

Она очень боялась забеременеть, поэтому презервативы имелись всегда. И не только презервативы. У Оли была спираль. Чтобы уже наверняка. Чтобы не повторилось того, что случилось в юности. Нет, она ни разу не пожалела, что тогда не сделала аборт. Она не могла представить своей жизни без сына. К тому же, как теперь Оля понимала, даже рожденный в браке ребенок — не залог того, что через некоторое время ты не станешь матерью-одиночкой. Статистика разводов ясно это демонстрирует. И дальше — та же самая роль мамы-которая-может-все. В общем, все сложилось как сложилось. Никита стал главным человеком в ее жизни. До появления отца — точно. А сейчас, когда были еще Изольда и отец, она чувствовала, что наконец-то обрела семью. Свою настоящую семью. И очень дорожила ею. И очень ее берегла.

Сближение с отцом произошло и быстро, и медленно одновременно. Просто по каким-то рассуждениям, разговорам, неловким жестам, теплым взглядам Оля почувствовала: вот он, ее родной папа. Не тот, кто себя так называет, а тот, кто действительно не забывал, любил все эти годы и помнил. Просто так сложилось. И Оля сдалась, и простила, и впустила его в свою жизнь. Увидела, прочувствовала в этом немолодом мужчине близкого человека. Наконец нашла того, к кому можно прикоснуться душой. С матерью так не получалось никогда.

И теперь Оля была ответственна за троих: сына, отца и Изольду. Беременеть нельзя никак. Потому что на аборт она снова не решится. А двоих детей не потянет.

И хотя умом понимала, что с такой двойной защитой все точно будет в порядке, приходу месячных обрадовалась и выдохнула. И немного огорчилась. Ведь пятница скоро, а свидания не будет.

Оля стала привыкать к пятницам. Пятницы стали незаметно меняться. Те же самые два часа. Но она уже не была так тороплива, нетерпелива. И с каждой новой пятницей начинала ощущать себя… желаннее, интереснее в глазах мужчины. Это было совершенно новое и неизведанное чувство.

Не просто взять в руки одежду после секса и засобираться домой под привычное:

— Все было отлично. Уже уходишь?

— Мне пора.

— Ну созвонимся.

Так у нее складывалось со всеми.

А теперь:

— Пока ты была в душе, я заварил чай.

И Оля, быстро глянув на часы, соглашалась на чай. И на прилагающийся к нему необременительный разговор, сдобренный юмором.

А потом послушно подставляла губы под прощальный поцелуй — легкий, нежный, именно прощальный. Он ей очень нравился — оставлял привкус чудесно проведенного времени.

Изольда, кажется, начала догадываться о том, что у Оли появился мужчина. Она ничем не выдавала своего любопытства, но по каким-то едва заметным жестам, задумчивым взглядам Оля чувствовала: Изольда знает. И была благодарна соседке за молчание и такт.

С некоторых пор не давал покоя вопрос: «А это надолго?»

То, что несерьезно, ясно. Но надолго? Сколько пятниц впереди? И когда они закончатся? Когда Олю перестанут так восхитительно и умело… Когда?!

Она не знала, как сказать о том, что в этот раз встречи не получится. Во всяком случае, не в телефонном разговоре точно. Надо отправить сообщение.

Ей приносили в кабинет макеты, счета, договора, бракованную сувенирную продукцию, она что-то подписывала, решала, ругала, согласовывала, а потом, оставшись одна, набрала:

«В эту пятницу не получится».

Послание прочитали быстро, а не отвечали долго. Разочарованы, Денис Валентинович? Простите, не все порой зависит от нас. А потом, в обеденный перерыв, все же пришло:

«Ты не олененок Бэмби, ты бессмертный пони.

Я люблю свою работу,

Я приду сюда в субботу

И, конечно, в воскресенье.

Здесь я встречу день рожденье,

Новый год, 8 Марта,

Ночевать здесь буду завтра!

Если я не заболею,

Не сорвусь, не озверею,

Здесь я встречу все рассветы,

Все закаты и приветы.

От работы дохнут кони,

Ну а я… бессмертный пони».

Он подумал про работу. Оля задумчиво смотрела на стишок. Работа, кстати, отличный повод. И можно за него уцепиться. Но почему-то не хотелось. Почему-то хотелось правды.

«Дело не в работе. Просто, боюсь, твой пакет предложений в пятницу окажется бесполезным».

«У тебя менструация? Или ты нездорова?»

«Первое».

И он ей позвонил.

* * *

С утра настроение значилось превосходным. Потому что выспался. Потому что спина ведет себя прилично и не болит. И потому что пятница. И это означало не конец трудовой недели — у Дениса завтра рабочая суббота, пусть и только консультативная. А встречу с Олей.

Он привык к этим встречам по пятницам. Неожиданно для себя привык. Хотя если задуматься, не так уж это и удивительно. Ольга — красивая женщина. За три свидания Денис рассмотрел все подробно и уверился окончательно. Ее красота была ровно того сорта, что нравилась ему больше всего. Порода — вот слово, которое характеризовало Ольгу Зеленскую самым правильным образом. Неброская, даже требующая, чтобы к ней пригляделись, но оттого такая настоящая красота. Ее не портили, а скорее оттеняли светлые ресницы и брови и некоторая общая бледность. Зато кожа у нее на загляденье — чистая, с хорошим оттенком и тургором. И смотреть, и трогать — одно удовольствие.

Удовольствие, кстати, как и предположил Денис, увеличивалось раз от раза. Оля потихоньку открывалась. Еще оставались границы, за которые его не пускали, но Денису это даже нравилось. Что она не принимает все, что имеет свою точку зрения — пусть даже речь идет только о сексе. Но и в этом единственном вопросе их взаимодействия Оля понемногу попадала под его влияние. И это было приятно. Настолько, что Дэн так и не выключился из процесса соблазнения. Обычно когда дело сделано и отношения переходили в горизонтальную плоскость, градус внимания неизбежно падал. С ней же до постели дошло очень быстро. Не наухаживался, что ли? Вряд ли в этом дело, Денису вообще редко когда долго сопротивлялись. Но с Олей процесс обольщения словно бы продолжался. Может быть, как раз из-за тех границ, за которые его пока не пускали. Да и какая, в сущности, разница? Денису эта игра тоже нравилась.

Нравилось оказывать знаки внимания. Поить после чаем, развлекать разговорами, говорить комплименты, целовать на прощание. Это давалось легко и без напряжения и приносило удовольствие обоим. Так почему бы и нет?

Но на сегодня игра отменилась. Первая реакция — досада. Он отложил телефон и вернулся к текущим делам. То, как его задела отмена пятничной встречи, Дениса неприятно изумило, но он заставил себя от этого отмахнуться. В обед обдумает, там окно, и операций сегодня нет, только обход и карты.

В обеденный перерыв подумать не получилось, потому что пришлось совмещать, как часто бывает, приятное с приятным — прием пищи и консилиум. И всем, как назло, все надо. С телефоном Денис в итоге уединился на площадке между шестым и седьмым этажами. Устроился на подоконнике, задумчиво уставился на экран. Ольга проявила вежливость и предупредила. Наверное, дела. Да наверняка. Она же ужасно деловая бизнес-леди, на все про все два часа. Ну и ладно, до следующей пятницы тогда, раз сегодня не получилось. Что он, не найдет, чем себя вечером занять? Найдет.

Но занять хотелось красивой светловолосой женщиной по имени Ольга.

Денис почесал переносицу и набрал сообщение. А потом, после ответа, быстро еще одно. А потом понял, что начинает сердиться. Как маленькая, честное слово! А если бы он не спросил? Что, сразу нельзя было сказать? Оба же взрослые люди, а она ведет себя как девица нецелованная.

Спохватился Денис, только когда в трубке пошли гудки. Но было уже поздно, и вот там сказали: «Алло».

— Ну если ты не пони и не при смерти, может быть, сходим куда-нибудь сегодня?

Кажется, на том конце слегка опешили от предложения. Он и сам опешил — и от предложения, и от того, что собственный голос звучал резко. Ой, вот только обидеться сейчас для полноты картины не хватало.

Молчание затягивалось, Денис задумчиво тер лоб, размышляя, как он дошел до жизни такой. За секунду до постановки себе диагноза «поторопился» в трубке раздался голос:

— Куда?

Хороший вопрос. Если бы Денис подумал заранее — куда. Обычно приглашал в кафе/ресторан по обстоятельствам. Кто девушку угощает, тот ее и домой потом везет. На особый креатив времени давно нет, харизма, как говорится, вывозит.

— А пошли в кино. На места для поцелуев, — и, поскольку ему не отвечали, добавил: — Подросткам мастер-класс покажем.

Снова пауза. За окном снова зарядил дождь.

— В кино? Пошли. Только выбери сам.

Ее голос звучал растерянно и непривычно для нее… покорно? И Денис поймал себя на том, что улыбается. Надо же, работает эта традиция — звонок ей повышает настроение.

— Скинь адрес, я за тобой заеду к шести.

Сколько лет назад он в кино целовался? Наверное, на втором курсе. В другой жизни. Насвистывая прилипшую от Малина мелодию, Денис принялся спускаться по лестнице.

* * *

Она ушла с работы раньше, потому что назвала адрес не офиса, а дома. И надо было подготовиться. И на все про все… полчаса!

— Изольда Васильевна, вы не поможете? Мне платье нужно, а оно мятое! — Оля услышала в собственном голосе панику.

А вот ответ прозвучал очень спокойно:

— Конечно, поглажу. Ну-ка, Никита, иди доедать свои конфеты в комнату. Оленька, неси платье.

Сын вместе с конфетами перекочевал в детскую. Это были не простые сладости. Бабушка встретила Никиту из школы, как и обещала, и они вместе пошли в магазин, где она накупила ребенку леденцов и карамелек. И пару журналов заодно. Выполнила свой долг. Никита остался доволен, а вот Изольда осуждающе поджимала губы и пару раз напомнила о грозящем кариесе.

— В таких количествах леденцы есть нельзя, — ворчала соседка.

Оля подозревала, что Изольда ревнует. Впрочем, не до этого было сейчас. Обратный отсчет времени пошел.

Ванная, легкий макияж, быстросохнущий лак (какая чудесная находка для экстренных случаев!)…

— Оля, платье готово.

— Спасибо, Изольда Васильевна!

…Платье, волосы быстро забрать в узел, духи, осталась только помада.

Она задумчиво посмотрела на себя в зеркало, потом на три стоявших перед зеркалом тюбика. Которая? Чтобы подходила к платью, к случаю, к… ко всему, в общем.

— Вот эта, — тихо сказала Изольда и, взяв в руки тюбик, протянула Оле. — То, что надо.

* * *

Спустя несколько часов Денис не без удивления констатировал, что пятничный вечер удался. Они прекрасно провели время. Даже без поцелуев.

Кино — какая-то второсортная комедия с претензией на романтику, но альтернативы были еще хуже — позволяло оттачивать остроумие и любоваться спутницей в свете экрана. Оля шуткам смеялась, и Денис осознал, что впервые видит ее такой — беззаботной, по-девчоночьи смешливой, открытой в словах и эмоциях и… нарядной. В обычном смысле этого слова нарядной. Потом, когда они угощались кофе и десертом в кофейне, Денис рассматривал Олю — чтобы увериться в своих впечатлениях. На веках тонкие стрелки, светлая помада, розовый лак. И синее платье исключительно оттеняет цвет ее глаз.

Готовилась к встрече? Ждала? Нравится?

Сидящая напротив Ольга с видимым удовольствием отломила кусочек торта и отправила в рот, явно не собираясь сокрушаться по поводу лишних калорий. Да ей и не нужно этого делать: прекрасная фигура, за которую стоит благодарить, скорее всего, хороший наследственный метаболизм и далекий от сидячего образ жизни.

— Вам, доктор, можно подрабатывать кинокритиком.

Он лишь усмехнулся в ответ. Все ответы сидят напротив него. Явно прихорашивалась к встрече. Точно ждала. И вечер ей определенно нравится. И ему тоже.

А потом все закончилось. Оля посмотрела на часы, и лицо ее изменилось. Раскованная веселая женщина исчезла, на смену ей пришла Мисс Собранность.

— Кажется, мне пора, — негромко произнесла она. И Дэн кивнул. Он принимал правила игры.

Эти правила стали еще одной причиной, по которой Денису были комфортны отношения с Ольгой. Она не питала никаких иллюзий относительно Дэна, не строила матримониальных планов, не ждала большего, чем он мог дать. Она принимала его правила, а он принимал ее. Ольга — мать, у нее есть ребенок, и мать она, судя по всему, хорошая. По крайней мере, ответственная. И сын для Оли на первом месте. А время, отведенное Денису, истекло. И он всегда спокойно отходил в сторону. Как делал это каждую пятницу. И как сделал сегодня.

Рука потянулась к телефону и открыла сегодняшнюю переписку. Взгляд почти сразу наткнулся на слово, которое заставило поморщиться. Бэмби. Чертов Бэмби.

Денис даже не мог теперь вспомнить логическую цепочку, которая привела его к этому слову. Да и была ли там логика? Сомнительно. Видимо, изначально это было что-то, созвучное имени. Которое, кстати, Денису нравилось. И полная форма — Ольга, изначально Хельга — подходила в своей строгости и булатной звонкости ее светловолосой северной стати. А короткое «Оля» шло ей, когда прерывисто дышала под ним, прямо в шею, почти касаясь губами. Но ему и Оли стало вдруг мало. Ольга-Оля-Оленька. И — внимание! — шедевр лингвистической мысли: Олененок. Который уже безо всякой логики и смысла переквалифицировался в Бэмби. И еще полбеды бы, но Денис произнес это вслух. И вот тогда увидел под собой глаза олененка — широко распахнутые, изумленные и чуточку доверчивые. Но Оля, умница, промолчала. Не переспросила, сделала вид, что ничего особенного не произошло. А Денис дал себе слово следить за языком, особенно в те моменты, когда голова еще не совсем встала на место после оргазма. Ну и как настоящий мужик, хозяин своему слову: захотел — дал, захотел — забрал. Вон этот Бэмби, во всей красе, в телефонной переписке, мозолит глаза.

А и черт с тобой! Контакт из «КрасотОли» переименовали в «Бэмби», и Денис лег спать, сердитый на себя, но пятничным вечером — довольный. Несмотря на то, что сегодня у него была с Олей встреча, которая не завершилась привычным образом. Все равно время провел приятно. А остальное компенсирует в следующую пятницу.

Ждать Денис умел.

* * *

Оля тихо затворила дверь квартиры и прислонилась к ней спиной. Закрыла глаза. Это случилось с ней. И не понарошку. Самое настоящее свидание. И мужчина заранее знал, что с постелью не получится. И все равно… кино, потом кафе. Чудесный вечер. И ты чувствуешь себя женщиной. Может быть, даже больше, чем на простынях. Потому что с тобой захотели встретиться даже в такой день. Потому что за тобой ухаживали.

Как это важно — ухаживать. Оля положила сумочку на тумбу и скинула туфли, ощущая ступнями в капроне прохладу пола. Когда за ней ухаживали в последний раз? Обхаживали часто — в основном клиенты, желавшие получить к своему заказу бонус — как «слизень». А вот ухаживать… когда Никите было годика три, один мужчина предпринимал нечто подобное, но, узнав о ребенке, быстро ретировался. Пальто пристроено на вешалку.

А добрый доктор Айболит сегодня ухаживал. Никогда бы не подумала, что он так может — легко и искрометно. Да она много о чем про него подумать не могла. В последний раз он назвал ее Бэмби. Ее — и Бэмби. С ума сойти. В тот момент Оля и правда почувствовала себя маленькой, хотя была почти одного роста с ним. И уж если и ассоциировала себя с какими-либо животными, то все больше с тягловыми и вьючными. А тут Бэмби. Оля всю дорогу до дома вспоминала данное им прозвище, и потом, лежа в кровати, и потом — уже утром. Маленький олененок. Это было неделю назад.

А сегодня — настоящее свидание.

Дома ее приход остался незамеченным, потому что на кухне шли бурные обсуждения. Совместный поход на спектакль сгладил недавние недопонимания, тема театра стала одной из частых, шаль продолжала неторопливо вязаться, но теперь уже казалась не угрозой, а кружевным чудом.

— И вы думаете, что у Славы получится поступить в театральный вуз с первого раза? — послышался голос отца.

— Этого не знает никто, — негромко ответила Изольда Васильевна. — Понимаете, ведь любое поступление в театральное — тут и случай, и упорство, и вера в мечту. Театр — место особое. Если им заболеть, то это на всю жизнь. Поступление для Славы будет проверкой. Можно не поступить сейчас, но попробовать еще раз на следующий год.

— И даже с той же самой приемной комиссией?

— Почему нет? Знаете, Геннадий Игоревич, каждого из нас ведет судьба, и никогда не знаешь, что ждет впереди. Легендарная Татьяна Самойлова не поступила в школу-студию МХАТ, потому что не смогла сыграть этюд, в котором надо было кричать «Пожар!». А потом ее приняли в Щукинское. И эта актриса стала известной на весь мир, снявшись в фильме «Летят журавли»[20]. А сколько поступавших смогло сыграть данный этюд и поступить, но в итоге не реализоваться? И еще, Геннадий Игоревич, я хочу, чтобы у Славы в первую очередь жизнь состоялась. Это не обязательно первые роли, а может даже, и не обязательно театр. Кто знает, как сложится… Вся жизнь впереди. Главное, найти в ней свое место, понимаете? Именно свое.

— Понимаю.

Оля стояла в дверях кухни. Собеседники ее не замечали. Отец пил чай, соседка, придерживая дужку очков, внимательно смотрела на нарисованную от руки схему вязания.

— Но для вас всегда был театр?

— Да, — Изольда подняла глаза. — Для меня всегда был театр. И я всегда понимала, играя даже самые крошечные роли, что, выходя на сцену, делаю для людей в зале этот вечер особенным. Не обыденным, а таким, про который они будут потом вспоминать и рассказывать другим. Один очень известный актер однажды сказал, что самая острая наша проблема сейчас — это нехватка любви. И что большинство наших бед — от недолюбленности. А театр позволяет эту нехватку любви восполнить[21]. И я согласна с ним. Люди приходят на спектакль, чтобы увидеть любовь, чтобы поверить в нее, чтобы ее прожить вместе с актерами и уйти немного более просветленными и поверившими в лучшее… Ой, Олечка, а мы тут заговорились совсем и не слышали, как ты пришла.

— Дочка, — отец тут же поднялся со стула, — чай горячий, будешь? Я вот тут засиделся-заслушался, хотя давно и домой пора.

— Сегодня пятница, завтра выходной, — Оля зашла на кухню, — можно и поговорить по душам. И даже переночевать у нас. Никиту что-то не слышно.

— А он уже уснул, — Изольда сложила свое вязание в маленькую корзинку. — Начало одиннадцатого ведь.

— И правда, — Оля взглянула на часы.

Кино плюс кафе — это не два часа после работы. Ее резануло в услышанном разговоре слово «недолюбленность». Как много правды было в словах соседки, недолюбленность — вот корень многих человеческих болей и печалей, и жгучей тоски. И одиночества. Недолюбленная женщина — это про нее, про Олю.

— Дочка, я пойду, тебе уже тоже спать пора, — засобирался Геннадий Игоревич.

— Пап, ну куда ты почти в ночь? Правильно я говорю, Изольда Васильевна?

Та всегда отлично все понимала и тут же согласно закивала головой:

— Правильно, Оленька. Нечего в такую темень ехать в другой район Москвы. К тому же я вам еще не рассказала свою идею со стихами.

— Какими стихами?

— Помните, вы жаловались на поэтов, что шлют в редакцию свои опусы? Так вот, почему бы не сделать дополнительно к вашему журналу маленький сборник лучших стихотворений? Скажем, весной. Как раз пора любви. И, допустим, посвятить сам журнальный выпуск самым романтичным местам мира, и туда вложить этот сборник. Что скажете?

* * *

Пятница окончательно стала днем Оли, и у нее даже появилось в квартире Дениса персональное блюдце. Оно заменяет пепельницу, потому что иногда Оля просит курить и, когда курит, всегда думает о чем-то своем. А Дэн каждый раз смотрит, как она курит, и развлекает себя тем, что пытается понять, о чем она думает. А сам думает о том, что с Бэмби очень легко. Она всегда соблюдает негласные правила. И вовремя уходит.

У нее уже в дверях пиликнул телефон, и Оля, мельком взглянув на экран, кратко поцеловала Дениса в щеку.

— Все, такси приехало.

— Какое такси? Что с машиной?

— В ремонте, — перчатки она больше не забывает, держит в руках. — Я побежала.

— Давай отбой такси, — Денис потянулся за курткой. — Я отвезу.

Ее взгляд был полон недоумения. Пару раз нажала на экран, почти не глядя, и убрала телефон в карман.

— На обратной дороге заправлю заодно, все равно надо. Чтобы завтра не тратить время, — непонятно кому и зачем объяснил Денис, запирая дверь. Оля молчала.

Они и в дороге молчали. Ольга сидела, откинувшись на подголовник и прикрыв веки, лишь пальцы на коленях иногда подрагивали в такт музыке. Ноябрьской темноте за окнами машины аккомпанировал женский вокал, печально и даже надрывно певший что-то на португальском. Такие песни имеют специальное название, но Денис его сейчас никак не мог вспомнить. Да и неважно это.

Дорога заняла сорок минут — удачно проскочили. Попрощались сдержанно, ни ему, ни ей не нужны поцелуи на публику, краткие кивки, «созвонимся», хлопнула дверь. Теперь надо ехать на заправку, раз уж выбрался из дома в пятничный вечер. Но Денис сидел и, положив руки на руль, провожал взглядом женскую фигуру, уходящую от него в ноябрьские сумерки. Талию перетягивает пояс, светлые волосы треплет ветер. Уже пора бы надевать шапку, но, судя по всему, головные уборы Ольга не жалует. Порыв ветра едва не сбрасывает сумочку с плеча, и она придерживает ремешок рукой. Так, стоп, шапки нет и не было, а перчатки где?

А вот они, лежат рядом с рычагом коробки передач. Наверное, соскользнули с колен, когда вставала. И все-таки ты опять оставила у меня перчатки, Бэмби. Становится традицией. Неплохой, наверное. Он непонятно чему улыбнулся, взял перчатки и открыл дверь машины.

— Оля!

Она обернулась почти у самого подъезда. И ждала, глядя, как он подходит.

Молча протянул ей перчатки. Говорить не хотелось. А вот смотреть — да.

Интересно, понимает ли Оля, как видно по ней, что она недавно была с мужчиной? У блондинок часто бывает чувствительная кожа, и Ольга — не исключение. Легкая краснота, заметная уже только на шее, растрепанные волосы, припухшие губы. Помады было немного, и ту Дэн съел. Справа немного посыпалась тушь, но не портит. Красивая женщина, которую недавно целовали, обнимали и далее по списку. Это даже в глазах еще читается.

Ох, как ты умеешь, оказывается, смотреть, Бэмби.

Время словно замерло вокруг них, и они стояли, держась оба за ее перчатки и держа друг друга взглядом. Что-то происходило в эти секунды. В них, вокруг них, между ними, по линии взгляда, но осознать никто ничего не успел.

— Мама! — звонкий мальчишеский голос заставил Дениса выпустить из пальцев перчатки и отступить. — Мама, меня сегодня на ворота поставили! И я ни одного мяча не пропустил!

У подъезда ярко горел фонарь, и мальчика было отлично видно. Денис вдруг осознал, что никогда не задумывался, кто являлся отцом ее ребенка. Да и какое Дэну до этого дело? Но сейчас разглядывал с внезапно проснувшимся любопытством. Мальчик очень похож на Олю, практически копия: светлая челка из-под шапки, голубые глаза, тонкие черты лица. И что-то от Геннадия Игоревича прослеживается тоже. Во внешности неизвестный Денису папаша не наследил, если где и оставил свои гены, то в характере. Впрочем, у мальчишек часто отцовские черты начинают прорезаться вместе с гормонами — по Вадькиным отпрыскам это было очень заметно. Так что неизвестно, каким станет этот парнишка лет через пять, можно будет и не узнать.

Зацелованная женщина исчезла, и ей на место пришла мать.

— А где Изольда Васильевна? — Ольга явно автоматическим движением поправила сыну шапку.

— Вон идет, — мальчик махнул рукой в сторону дорожки, наискось пересекавшей соседний двор, и дернул лямку рюкзака. — Просто я тебя увидел и побежал.

Надо уходить, но именно сейчас — неловко. Когда на тебя во все глаза смотрит десятилетний мальчуган. Денис как мог нейтрально улыбнулся и оглянулся в сторону своей машины. Надо, наверное, все-таки уезжать. Прикасаться к чужой семье даже самым краем не стоит. Это нечестно и против правил.

А мальчишка все разглядывал его, как чудо невиданное. А потом перевел вопросительный взгляд на мать. Ольга едва слышно вздохнула.

— Это мой сын, Никита.

Не нарушить правила не получится.

— Я Денис, — он протянул руку, ее пожали — сначала в перчатке, потом, спохватившись, еще раз, уже без. Ладошка горячая, потная и крепкая. — Я оперировал твоего дедушку.

— Ух ты! — у Никиты расширились глаза. — Вы тот дядя-врач, которого все боялись?

— Страшный? — Денис против воли улыбнулся. Забавный у Ольги пацан.

— Да! Потому что операция — это очень ответственно, — мальчик явно повторял чьи-то слова. И тут же пояснил чьи. — Изольда Васильевна так говорила. Она даже валерьянку пила, я видел!

— Никита, нельзя рассказывать всем о секретах немолодой дамы.

Денис обернулся. Вот, значит, кто такая у нас Изольда. Седые кудри, прикрытые шляпкой, и красная помада. В общем, все серьезно.

На его «здравствуйте» Дениса просканировали внимательным взглядом и лишь после кивнули.

— Это доктор, который дедушку резал! Его зовут Денис! — конспиративным шепотом на весь двор сообщил тем временем Никита, после чего Дэн удостоился еще одного цепкого взгляда. «Бывшая учительница», — решил про себя Дэн.

— Ну а что же мы доктора на пороге держим? — лицо женщины вдруг преобразила улыбка, сделав его совсем не учительским. — Самое время для вечернего чая. Я как раз пряники купила, пока ждала Никиту. Денис, вы любите пряники?

Мучное Денис практически не ел. Причину для отказа шляпке с помадой сразу сообразить не мог, а отвечать надо.

— Это смотря с каким чаем и в какой компании…

— В интеллигентной.

Скромно и с достоинством, что тут скажешь. Приглашение от Изольды с не вполне ясным статусом было вполне ясным и даже настойчивым. Она смотрела на него с ожиданием, Никита — с любопытством. Но самый главный человек в этой компании своего мнения не сказал. Денис перевел взгляд на Ольгу, и она после паузы едва заметно кивнула. Вот, значит, как? Ладно. И Дэн придержал подъездную дверь, пропуская женщин и мальчика вперед. Никита пару раз обернулся, пока они шли, словно проверяя, на месте ли Денис.

Сегодня они с Олей не только режим с гигиеной нарушают, но и более серьезные правила. Заступают за некие негласные границы, входят в совсем личное пространство и… И он поднимался по ступенькам, заходил в лифт, снова придерживал дверь, но уже квартиры. Сбега́ть было поздно.

— Оленька, займитесь гостем, пока я ставлю чай.

Интересно, кем эта женщина приходится Ольге? Кажется, о ней упоминали, но в какой связи — Денис не помнил. Тетка, может? Он отдал куртку, попутно оглядывая прихожую. Судя по дверям, типовая трешка, бюджетный евроремонт — функционально, но без изысков. Чистенько. Уютно.

— Мам, я все-таки не понимаю, — снова раздался «конспиративный» шепот, — как они разрезают людей, потом зашивают, а потом люди опять живут. И ведь не зомби, да?!

Денис широко улыбнулся, пользуясь тем, что стоит спиной. Ну очень забавный парень у Ольги растет.

— Не зомби, конечно, — оказывается, мать владела в совершенстве теми же «конспиративными» приемами. — Просто хирурги умеют это делать.

Денис обернулся. Никита стоял на пороге комнаты — наверное, своей — и смотрел на Дэна. И доктор Батюшко не удержался — вывалил на бок язык и подкатил глаза. По крайней мере, именно так показывали зомби Черепановы-самые-младшие. Представление имело шумный успех — Никита восхищенно ойкнул и только после озадаченного взгляда матери скрылся за дверью. А Дениса проводили мыть руки, а после — пить чай.

Чай был сервирован на кухне парадным для данного дома образом — это Дэн понял по слегка растерянному Олиному взгляду, которым она окинула фарфоровое богатство, полностью покрывшее собой весь стол. Какие церемонии в его честь, а он не при параде.

— Ничего, что я без галстука?

Мадам «Алая помада» смерила его очередным оценивающим взглядом и выдала очередной кивок.

— Для первого раза и с учетом, что вы не готовились, сойдет. Веселый у Оли народ дома собрался, как на подбор. Денис сел на указанный стул и позволил себе высказать пожелание:

— Мне покрепче, пожалуйста. И без сахара.

Чаю Денису налили как попросил. И даже разговором развлекли.

— Можете называть меня Изольда Васильевна, — начала дама. И продолжила бы, но тут к их компании присоединился Никита. Мальчик плюхнулся на стул, потянулся за пряником, но до рта не донес — любопытство оказалось сильнее.

— А вы верите в зомби?

Неослабевающий интерес к себе со стороны Олиного сына Денис чувствовал с самого начала. И теперь парнишка смотрел на него с нескрываемым любопытством, ожидая ответа на животрепещущий вопрос. Чем он вызвал такой жгучий интерес к себе, Денис не понимал. Тем, что врач? Тем, что оперировал деда? Или в этом доме вообще редко бывают мужчины?

Или не редко, а никогда? На его взгляд Ольга ответила кратко, а потом отвела глаза. Она была напряженной — не слишком, но заметно. Словно никак не могла привыкнуть к его присутствию в ее доме. Ну так и он в гости не напрашивался. Поймал на себе взгляд Изольды Васильевны и уверился в своем впечатлении. Женское царство, в котором из мужчин бывал только разве что дед.

Да, дела-а-а…

— А ты веришь? — от него ждали ответа, и молчать дальше было нельзя.

— Не знаю, — Никита наконец вспомнил о прянике в руке и откусил. И дальнейшее потому прозвучало немного невнятно, под укоризненный взгляд Изольды. — В кино верю, а в жизни — не знаю. Я их пока не видел.

— Они только в кино и бывают, — дипломатично ответил Дэн. Но от продолжения разговора на тему зомби эти слова его не спасли. Хорошо, что был немного в теме благодаря Вадькиным сыновьям, которые выросли на глазах у Дениса. Но про кислотных зомби даже отпрыски славного рода Черепановых не знали в свои младые годы. А потом разговор вдруг перескочил на скальпели, и Дэна принялись расспрашивать об их видах и особенностях. На памяти Дениса только его студенческий друг, а ныне успешный детский хирург Николенька Самойлов с таким воодушевлением на эту тему беседовал.

Отвечал Дэн сначала осторожно, делая скидку на детское восприятие, но потом сам увлекся рассказом — уж очень слушатель благодарный.

— А вот если зомби разрезать скальпелем и посмотреть, что там внутри? Как у мумии все высохло, наверное?

— Это тебе в следующий раз расскажут, — неожиданно вступила в их диалог Изольда Васильевна. — Помолчи и доешь наконец пряник.

И Денис понял, что засиделся в гостях непозволительно долго. И что только что продемонстрированная общительность Никите совсем несвойственна. И что они наверняка отбили дамам аппетит своим разговором про скальпели и зомби. В общем, пора благодарить и прощаться. Что он и проделал.

— Приятно было познакомиться, молодой человек, — ему снова кивнули. Выверенный кивок у дамы, будто сотни раз репетированный. — А галстук вам пошел бы.

На это Денис только ответно кивнул — он это тоже умеет. А вот в прихожей шепнул вышедшей проводить его Оле на ухо: «Подари мне, что ли, галстук на Новый год».

Глава 7. Terra incognita[22]

— Денис Валентинович… — Тося подпер вихрастую голову, отодвинув локтем кружку с остатками чая. — А когда вы почувствовали первые признаки профдеформации?

Дэн усмехнулся. Вопросы от интерна сыпались как из рога изобилия — много и разнообразно. А Денису почему-то нравилось на них отвечать.

— Впервые? — потер спинку носа. — Лет в двадцать с небольшим.

— Так рано? — изумился Малин.

— Да, я ранний, — кивнул Денис.

— А как… как это проявилось? — Малин приложился к кружке, предвкушая интересный рассказ.

— В неожиданной обстановке, — Денис закинул руки за голову и аккуратно потянулся. — Помню, сидел дома, смотрел порнуху…

От неожиданности Антон поперхнулся чаем. А потом под ироничным взглядом шефа стал медленно краснеть.

— Мне продолжать? — невозмутимо поинтересовался Дэн. — Или ты недостаточно взрослый для этого?

— Взрослый, — буркнул Тося и принялся вытирать рукавом капли с угла стола.

— Отлично. Ну так вот, сижу дома перед телевизором, там самый разгар событий, камера берет очередной крупный план с очень затейливого ракурса. И тут я обращаю внимание, что у мужчины — явный такой крипторхизм[23].

— Истинный? — округлил глаза Тося. — У взрослого мужчины?

— Вот! — поднял указательный палец Дэн. — У тебя тоже признаки профдеформации налицо. А теперь представь двадцатилетнего парня, который, поставив порнуху на паузу, помчался за учебниками, чтобы сверить клиническую картину с изображением на экране.

Малин на пару секунд нахмурил брови, воссоздавая перед мысленным взором нарисованную картинку. А потом разразился звонким хохотом.

— Я так озаботился здоровьем труженика невидимого фронта и увлекся постановкой диагноза, что не заметил, как пришел отец, — продолжал Денис без тени улыбки в лице и голосе, между тем как Малин уже подвывал от смеха. — Сижу пыхчу, составляю план лечения, включающий оперативное вмешательство и медикаментозную терапию.

— И… и… и что? — прохлюпал Тося. Рассказ оказался гораздо более интересным, чем интерн предполагал.

— Отец осмотрел все это безобразие: на экране — картина маслом крупными мазками, на полу — сын, обложившийся учебниками и конспектами, с карандашом в одной руке и пультом от телевизора в другой. И сказал: «Как закончишь, приходи на кухню ужинать».

— Ой… — Тося шумно высморкался и убрал платок в карман халата. — Повезло вам с отцом.

— Это точно, — кивнул Денис.

* * *

Оля вышла из магазина мужской одежды в задумчивости. Галстук… галстук… подари мне галстук на Новый год… она никогда никому не покупала галстуков. Как не промахнуться с выбором? Кого позвать в помощники? Консультанта? Папу? Изольду?

Ноябрь перевалил за середину. Темные улицы, голые деревья, низкое небо и холодная промозглость. На работе самая жаркая пора — предновогодняя. Корпоративная сувенирная продукция — календари, ручки с логотипами, брелоки, ежедневники, кружки, открытки, визитницы. Наиболее дисциплинированные клиенты сделали заказ еще в октябре, ноябрь — для основной массы, декабрь — только для совсем нерадивых, когда все остальные уже получают готовую продукцию. Опоздунам обычно достаются уже остатки из серии «успеем сделать только разве вот это». И в уходящем году было все как всегда, только в круговерть заказов, макетов, договоров и оплат периодически вклинивались мысли о мужском гардеробе.

Подари мне галстук на Новый год…

Ведь это означает, что до Нового года все продолжится точно. Он бы никогда не сказал такую фразу, если бы решил сделать «стоп». Или сказал бы?

Но Оле казалось, что нет. Пятничные вечера оставались в силе. А дальше она не заглядывала. Но галстук…

Тряхнула головой. Нечего фантазировать попусту. Ближе к празднику станет все ясно, и если финала в отношениях не наступит — выберет подарок сама. Справится как-нибудь.

Холодный ветер был хлестким, беспощадным. Оля нажала на кнопку, и машина призывно пиликнула, приглашая в свой надежный теплый салон. Пора домой, а в магазин она потом заглянет. Если актуальность не исчезнет.

* * *

Смешной дядя, который просил у патрона ребенка, — как его там бишь… Евгений Борисович… — явился на прием. Как и в прошлый раз, последовательно выдержал бой с дверной ручкой, уселся на краешек стула и сложил ладони на коленях. Разница с предыдущим визитом заключалась лишь в том, что, перед тем как устроить руки, он выложил на стол ворох бумажек. И теперь преданно смотрел на шефа. Антон был готов поспорить на свой обед, что ладони у пациента влажные. Таки доктор Батюшко был прав: Борисыч — типичный неврастеник.

— Ну что, ничего криминального я не вижу, — беглым, но внимательным взглядом просканировал принесенные результаты Денис Валентинович. — Не скажу, что все идеально, но при должных усилиях с нашей стороны можем рассчитывать на положительный результат. Нужно еще дополнительно сдать вот этот анализ, — шеф пальцем указал на цифру на одном из листков, и Антон без дальнейших указаний принялся готовить бланк. А начальство продолжило: — А что касается того, что мы предпримем…

Снова зашелестели листы. Заполняя направление, Антон косил одним глазом на Батюшко, который, хмурясь, листал карту.

— То есть у меня все в порядке? — у пациента даже голос слегка подрагивал. И как люди живут с такими нервами? Антон пододвинул направление к Евгению Борисовичу и стал ждать продолжения диалога, жадно впитывая все: слова, действия, манеру себя вести.

— Я бы так не сказал, — ровно произнес патрон, по-прежнему не отрываясь от карты. Что он там ищет, интересно? — Проблемы есть. Но сама система функционирует, а это главное. Детали подправим.

— Понятно, — ладони сместились с коленей и стали зажаты между ногами. — Но шанс есть?

Бедный шеф… Сколько у него таких бледных-несчастных, которым нужен шанс. А он, как известно, не получка, не аванс. И выпадет только раз. Однако, судя по спокойному тону, доктор Батюшко к такому привык.

— Шанс есть. Главное — им правильно распорядиться. Скажите, я вот в записях не вижу… — Денис Валентинович отодвинул в сторону карту. — Я забыл спросить или вы не ответили в прошлый раз… У вас детей нет?

Забыл, как же. Доктор Батюшко ничего не забывает. Евгений Борисович в прошлый визит сделал вид, что не услышал вопрос про ребенка. Но в этот раз подобный маневр не удался. И Антон с любопытством смотрел на явно замявшегося с ответом пациента. А тот пошоркал ладонями, зажатыми между колен, потом поерзал на кончике стула, а потом прошептал едва слышно.

— Вообще-то есть, но…

И замолчал, пристально разглядывая собственные руки и колени. Денис Валентинович дал тому полюбоваться, а потом переспросил:

— Но?..

От этого короткого вопроса даже у Антона мурашки по спине пробежали — от желания исповедаться, хотя и не его вовсе спрашивают. Вот такому тону, такой манере вести диалог надо обязательно выучиться! Если это в принципе возможно, конечно. И Борисыч среагировал как надо — вскинул взгляд, заторопился с ответом.

— Мы с его матерью в разводе, и она не разрешает видеться. И вообще, доктор, это все такое болезненное. Ребенок есть, а я даже подойти к нему не могу, потому что потом высказывается… дочке, что… хуже меня на свете и не сыскать человека, — тут Антону показалось, что сейчас по гладкой бледной щеке скатится скупая мужская слеза, но Евгений Борисович лишь помолчал, скорбно поджав губы, а потом тихо добавил: — Вот такая жизненная драма.

Макбет, акт второй, сцена шестая!

— Понимаю, — мягко и изумительно для него сердечно проговорил шеф. Нет, такому тону не выучиться ни в жизнь, это дар! — Но для перспектив нашего лечения это положительный момент в анамнезе, понимаете?

Евгений Борисович энергично закивал.

Пока Денис Валентинович делал пометки в карте и расписывал пациенту план лечебных мероприятий, Антон пытался срифмовать свои впечатления от Евгения Борисовича. Но не клеилось никак.

— Спасибо, доктор, — между тем уже расшаркивался пациент. — Вы даете мне шанс стать отцом во второй раз. Исправить, так сказать… ну вы понимаете…

Гамлет, акт пятый, сцена восьмая.

Но шеф лишь кивал, смотрел сочувственно и желал удачи Евгению Борисовичу. И с удачей наперевес страдалец закрыл за собой дверь.

— Какая драма, Шекспир рыдает!

Батюшко иронию не оценил. Одарил Антона взглядом — из тех, нехороших, которым он был обязан своей репутации человека черствого и бессердечного, а также циника и язвы. И голосом, которым вполне можно было местную заморозку делать, проговорил:

— А ты, надо полагать, много знаешь о том, что чувствует мужчина в его положении?

Что же все такие нервные, а? Пришлось Антону примирительно улыбаться.

— Нет, я не про это, ну… в смысле не про его проблему. Просто он лицемерный. Прямо как… этот… Тартюф!

— Ты просто сегодня блещешь интеллектом, — желчности у Батюшко в голосе не убавилось. — Так подмывает тебя, всего из себя высокоинтеллектуального, отправить в отделение. Утки выносить. Но уважение к престижу врачебной профессии не позволяет. Поэтому иди карты разбирать. А у меня еще вечерний прием в Центре семьи.

— Слушаюсь, Денис Валентинович.

А что еще оставалось сказать?

* * *

Дома Олю ждал сюрприз. Из неприятных.

Изольда Васильевна лежала на диване в гостиной, а Никита бегал вокруг нее со стаканом воды. Оказалось, давление, и привычные таблетки не действуют. Все мысли о Новом годе с галстуком разом вылетели из головы. Оля набрала номер скорой, но там честно предупредили, что раньше, чем через час, не приедут. Все машины на выездах, а в городе пробки. Предложили обратиться в частные клиники. Времени искать телефоны частных не было, поэтому она сделала то, что сразу пришло на ум, — проконсультироваться у знакомого доктора Айболита. И там ответили, хоть и после довольно продолжительных гудков.

— Слушаю.

— Денис, у Изольды Васильевны сильно подскочило давление. Что делать? Я позвонила в скорую, но там сказали, что приедут не раньше, чем через час. Лекарства не помогают. Нужны какие-то уколы? Капельницы? Что мне делать?! — она выпалила это все одной непрекращающейся очередью, почти паническим голосом, не осознавая, что назвала его Денисом.

Оля никогда не называла его по имени, отделываясь «доктором» или «Айболитом», а если и проскальзывало пару раз, то неизменно с обращением на «вы».

В трубке молчали. И она не понимала почему. А потом фоном услышала мужской голос, который что-то спрашивал, и ответ Дениса явно не ей: «Подождите минуточку». Пришло осознание, что позвонила не вовремя.

Это она после рабочего дня вернулась домой, а у него еще частная практика, где прием до девяти вечера. И кажется, именно он сейчас и идет где-то на другом конце Москвы.

— Прости, я не спросила, можешь ли ты говорить…

Но Олю прервали и начали задавать предметные вопросы: какое давление, какие препараты принимались, сколько прошло с тех пор времени, на сколько упало давление. Оля переспрашивала у Изольды, потом передавала ее еле внятные ответы в трубку. Получила рекомендации и название других лекарств, более сильного действия. И как-то потихоньку успокоилась. Исчезло чувство беспомощности. Есть кто-то, кто знает, что и как. Когда у человека на том конце такой голос — спокойный и уверенный, ему нельзя не верить. Ему ХОЧЕТСЯ верить.

— Спасибо, — проговорила Оля перед тем, как отключиться.

А потом побежала в аптеку, потому что рекомендованного лекарства дома не было. Совет доктора Батюшко помог.

Звонок домофона залился трелью ровно в тот момент, когда Изольда Васильевна, с трудом поднявшись с дивана, засобиралась домой под протестующие возгласы Оли. Спор прекратился. Женщины обменялись удивленными взглядами: кого в такое время несет в гости?

Оказалось, самого настоящего врача, который тщательно вымыл руки в ванной, прошел в комнату и, сев на край дивана со словами: «Если не побрезгуете андрологом…» — взял Изольдино запястье и стал отсчитывать пульс.

Оля остановилась в дверях комнаты, наблюдая за происходящим. Он был совсем-совсем врачом на вызове. От него даже пахло больницей и немного ноябрьским уличным холодом. Ни одного лишнего жеста: внимательный взгляд, четкие движения, краткие вопросы. И как лихо он справился со строптивой соседкой, которая снова легла на диван, правда, предварительно сделав замечание:

— Опять вы, молодой человек, не подготовились.

— Отчего же? — тут же поинтересовался Денис и поправил на шее тонометр.

Изольда жест оценила, но капитулировать отказалась. Внимательно посмотрев на прибор, она произнесла:

— Я с удовольствием посмотрю, как вы им будете завязывать виндзорский узел.

— Я привык, что виндзорский и прочие узлы мне завязывают женщины, — спокойно парировал он, надевая манжетку на руку Изольды.

И она промолчала, с интересом разглядывая сидящего рядом мужчину, пока сам мужчина был сосредоточен на показаниях тонометра. Когда же процедура была закончена и цифры гостя вполне удовлетворили, Изольда Васильевна хорошо поставленным голосом с нескрываемым удовольствием проговорила:

— Оленька, надо сделать чаю нашему уездному доктору.

— А скальпель вы не принесли? — из-под Олиной руки вылезла голова Никиты.

Мальчик терпеливо ждал, когда закончится осмотр, и, как только понял, что уже можно поговорить, задал животрепещущий вопрос.

Денис посмотрел на мальчугана, улыбнулся, а потом повернулся к Изольде:

— Случай пока не настолько острый, — проговорил он.

Никита разочарованно вздохнул. Наверное, решил терпеливо подождать следующего визита. А вдруг повезет и врач придет со скальпелем?

Соседка снова села на диван, начала ногами искать тапочки.

— Вы заслужили пряник, — сказала она гостю. — Никита, я надеюсь, ты не все пряники съел?

Гость пододвинул тапочки прямо к немолодым, чуть распухшим ступням.

— Должен признаться, что между кнутом и пряником я скорее выберу первое.

— Могу вас успокоить, — не осталась в долгу Изольда, — у нас только пряник!

Сказала и победно посмотрела на доктора. Последнее слово осталось за ней. С ума сойти. Оля молча окинула взглядом дуэлянтов и отправилась на кухню — ставить чайник и искать остатки обещанных пряников.

Они так не перемолвились и словом в этот поздний вечер, потому что дальше настала очередь Никиты. Отсутствие скальпеля сын пережил стойко, решив восполнить пробелы в вопросах наркоза. Отличная тема для чаепития, во всяком случае, диалог велся активно. Даже Изольда молчала, с удовольствием отпивая из своей чашки чуть подкрашенный заваркой кипяток. Но делала она это так царственно и невозмутимо, словно пила ароматный хорошо заваренный цейлонский, а не имитацию его.

И лишь в коридоре, уже провожая Дениса, Оля шепнула:

— Спасибо, доктор Айболит.

И поцеловала в щеку. И почувствовала, что он уже не пахнет больницей. А еще вдруг почувствовала его усталость. Представила, как сядет он сейчас в машину и поедет к себе домой, доберется почти к полуночи, а завтра рано вставать. Раньше, чем ей. И захотелось обнять. Но не решилась. Он поймет не так, и она все испортит. Поэтому просто подняла глаза, поймав его кивок, прежде чем Денис повернулся и вышел.

Изольде постелили в гостиной.

А забытый тонометр доктора Батюшко положили на стол.

* * *

Пропажа тонометра обнаружилась спустя день. И оказалось, что без него как без рук. Причем буквально: и непривычно, и понадобился срочно. Обошелся чужим, но с Ольгой по телефону договорился, что заедет и заберет вечером. Потому что без тонометра как без рук и он нужен срочно. Именно поэтому.

Открывшая ему Оля была в домашней одежде: серые штаны и бежевая футболка, под которой нет белья. Другая, уютная, такая, какой он ее не видел раньше. Тонометр предусмотрительно положен на тумбочку у двери. Забирайте свой аксессуар, доктор, и проваливайте.

— Ужинать будешь?

Денис позорно моргнул от неожиданности. От несоответствия ее слов своим мыслям.

— Пряниками?

— Котлетами.

Голос тихий, взгляд — непонятный. Или?..

Словно что-то прочитав в его глазах, она сделала шаг назад. Только не в сторону кухни, где были пряники, котлеты и прочие радости желудка. А в сторону двери, которая методом исключения могла вести только в спальню. Ее спальню. А там — радости совсем других частей организма.

— Никита на тренировке? — только тут Дэн осознал, что в квартире тихо, а его самого никто не спрашивает про скальпели и наркоз.

— Да, — еще один шаг. Все в том же обратно-спальном направлении.

— Тогда котлеты — после.

Дверь запирал и верхнюю одежду снимал Денис в перерывах между поцелуями. А потом перестал прерываться. Негоже отвлекаться в таком важном деле.

В этот раз они торопились оба. И дело было не только в том, что их время ограничено тренировкой детской футбольной секции. А потому, что какая-то непонятная жажда. Новое место. Новая домашняя, податливая и жаркая Оля. И он для нее — Денис.

Денис, пойдем.

Денис, пожалуйста.

Денис, что ты делаешь…

Прорвало наконец плотину докторов Айболитов, Денисов Валентиновичей, протокольного «вы». Он терпел, понимая, что тараканы у всех разные, возможно, издержки постоянного делового общения с кучей людей — ежедневно, ежечасно. Но уже начинало потихоньку раздражать. И вот — сначала в телефонном разговоре, когда мадам Изольда вздумала с давлением шалить, обратилась по имени. На «ты», по-человечески. Даже, может, как к мужчине обратилась. К мужчине, на чью помощь рассчитывают. И в самом деле, в разумных пределах и если есть возможность — почему бы и не помочь? Если в ответ тебя наконец-то назовут твоим именем, а не досадными прозвищами.

И теперь — как по накатанной. Его имя легко срывается с горячих женских губ. И от этого, наверное, тоже особенно. Похорошему торопливо, жадно и требовательно. У обоих.

А за все хорошее надо платить. Это они осознали, когда, перекрывая их на пару сбившееся, еще не вошедшее в норму дыхание, затрезвонил дверной звонок. Сообразила и подскочила первой Оля, натянула штаны и с майкой в руках помчалась в коридор. Уже перед дверью спохватилась и надела — задом наперед. А потом переодевала, давая Денису возможность еще полюбоваться женской фигурой топлес. А потом он сообразил, что и ему тоже надо одеваться, и побыстрее.

Успел.

Но пуговицы на рубашке застегивал под голоса из прихожей — возбужденный Никитин, спокойный Изольдин.

— Я котлеты сейчас подогрею, — а это уже Олин голос, неестественно громкий и оживленный.

Ах да, нам же котлеты обещали. После.

Послышались шаги босых ног, а потом заговорила соседка.

— Никита, не торопись, вымой сначала руки, а уже потом в комнату пойдешь.

Мудро, Изольда Васильевна, очень мудро. В сообразительности вам не откажешь. Денис дождался, когда в ванной зашумит вода, и толкнул дверь.

Вдруг из маминой из спальни… ну не кривоногий и вовсе не хромой… вышел, прислонясь к дверному косяку.

— Контроль давления на дому, Изольда Васильевна.

Дениса уже привычно окинули взглядом, по полноте диагностики сопоставимым с хорошим томографом, а потом соизволили ответить:

— Сначала руки вымою. А вы пока третью пуговку застегните правильно.

Дэн опустил взгляд. И в наблюдательности вам тоже не откажешь, Изольда Васильевна. И если б только третья…

Последующий ужин вышел забавным. Взрослые демонстрировали чудеса конспирации: исподтишка бросала взгляды Изольда — то на Дениса, то на Олю. Ольга молчала и старательно рассматривала свою тарелку, но подрагивающие губы выдавали попытку сдержать рвущийся наружу смех. И правда, застукали их как старшеклассников, воспользовавшихся тем, что родители на даче. Лишь Никита был открыт и разговорчив. Темы разговора все излюбленные: скальпели, наркоз, гипс. Так и до скелетного вытяжения и аппарата Илизарова[24] дело дойдет, а тут Денис совсем пас. Но сознаваться в некомпетентности не хотелось. Вообще, общение с Олиным сыном доставляло неожиданное удовольствие. Не по годам сообразительный и любознательный ребенок. Черепановы, самые младшие, в этом возрасте, кажется, были совершенно неуправляемые. А Никита — не такой. Видно, что слегка затюкан женским коллективом, но в целом живой и адекватный пацан. Умненький и забавный.

На прощание Никита тоже решил поиграть в шпионов. Записку с номером телефона Денис обнаружил в кармане куртки уже дома. Помимо цифр там еще прилагался буквенный шифр.

«Вы абищали мне фото скальпеля».

Что характерно, слово «скальпель» было написано без единой ошибки.

И котлеты, что характерно, оказались вкусными.

* * *

Горячая предновогодняя страда все сильнее давала о себе знать. Оля начала периодически задерживаться на работе до девяти вечера, все чаще случались нештатные ситуации с заказами, Ларионов налегал на новогоднюю рекламную кампанию своей недавно приобретенной базы.

Лучший зимний отдых!

Коньки, лыжи, снегокаты!

Он даже купил несколько снегоходов. Зачем? Синоптики обещали очередную бесснежную европейскую слякотную зиму. Но Оля не вмешивалась в дела начальства и занималась разработкой рекламы.

От новогодних слоганов, макетов листовок с декабрьскими скидками, кружек с рождественской символикой, лыж, снего-катов, календарей голова шла кругом.

Дома встретила тишина. Никита уже спал. Изольда ждала прихода хозяйки квартиры на кухне. Она сидела за обеденным столом, нацепив на кончик носа очки, и раскладывала карты. Что-то бормотала себе под нос, заглядывала в бумажку-инструкцию и снова переводила взгляд на карты.

— Изольда Васильевна, — от неожиданности голос Оли прозвучал чуть громче, чем хотелось бы, — вы занялись гаданием?!

— А, Оленька, я и не слышала, как ты пришла, совсем запуталась с этими таро, — соседка поправила очки и спросила: — Ужинать будешь?

— Буду, — ответила голодная Оля, — но вы сидите, я сама все разогрею.

Подошла к столу, взяла первую попавшуюся карту и повертела ее в руках.

— Это Влюбленные, — оповестила Изольда. — Вот смотри, что здесь написано.

Соседка взяла в руки бумажку, нашла глазами нужное место и начала читать:

— Взглянув на карту, можно смело сказать, что она символизирует союз двух сердец и гармонию в отношениях, а также веру, доверие, — на слове «доверие» актриса сделала ударение, — доверие, значит, к партнеру и правильный выбор.

Прочитала, сняла очки и посмотрела на Олю.

— Ясно, — сказала Оля, положила карту на стол и повернулась к плите, на которой стояла сковорода.

— Тут вот еще есть Колесница — рывок вперед, Мир — карта совершенства, Справедливость… — как ни в чем не бывало продолжала Изольда.

А Оля, помешивая деревянной лопаткой рис, думала о выделенном голосом доверии. Доверяет ли она Денису? Как доктору — да, несомненно. А как человеку? Чтобы доверять человеку, его надо знать.

Знает ли Оля Дениса? Хороший врач. Живет один. Не женат. Имеет отца. Встречается с Олей по пятницам. Бывает добрым или едким — в зависимости от обстоятельств. Все.

Был ли доктор Батюшко женат? Есть ли у него дети: внебрачные или от первого брака? Что он любит? Как проводит выходные? Какие фильмы смотрит? Ездит ли летом на море? Есть ли у него друзья? Ему правда нужен галстук на Новый год? Можно ли ему доверять?

— Он вам не нравится? — спросила тихо, доставая тарелку.

— Оленька, в моем возрасте не может не нравиться мужчина, который вечером приезжает в гости проверить давление и удостовериться лично, что одна вредная старушенция доживет-таки до следующего утра. Особенно если он еще умный, воспитанный и обладает очаровательным тембром голоса.

«А мужчина с клубникой и розой?» — хотела задать вопрос Оля, но не задала. Узнав вчера о давлении Изольды, Геннадий Игоревич сразу же прилетел (другого слова подобрать было невозможно) в гости с лоточком свежей клубники и темно-бордовой розой. Правда, роза чуть подмерзла, к огорчению поклонника, но Изольда была на высоте: царственным жестом приняла цветок и поставила его в высокую узкую вазу, а после, под неизменный чай, она поведала отцу о своем чудесном исцелении и визите доктора.

— Это сын моего друга, — с некоторой гордостью в голосе провозгласил Геннадий Игоревич всем давно известный факт.

Оля потом ушла в комнату, оставив двоих на кухне за великосветской беседой.

— Так что там про знак совершенства?

Тарелка с ужином была поставлена на край стола, откуда Изольда убрала карты.

— Я уже в них запуталась, — прозвучал ответ, — надо возвращаться к привычному пасьянсу.

Колода была аккуратно собрана в коробочку, инструкция сложена, а очки снова переместились на нос.

— Знаешь, Оленька, я хотела поговорить с тобой о Никите.

— Что-то случилось? — тут же встрепенулась Оля и отложила вилку.

— Нет-нет, все в порядке. Просто в секции появился новый мальчик. И мне кажется, что у Никиты с ним… некоторые проблемы в общении. На самом деле не только у Никиты. Мальчик, прямо скажем, довольно заносчивый. Меня только удивляет, почему тренер не делает ему замечания.

— Мне поговорить с тренером?

— Не знаю, стоит ли вмешиваться, — голос Изольды звучал нерешительно, — и не думаю, что это нечто серьезное, просто решила сказать, чтобы ты знала. Мне кажется, этот ребенок может принести раскол в мальчишескую команду.

* * *

— Не все то золото, известно, что блестит,

И каждый рвется титул получить звездистый.

Стафилококк. Он с виду неказист,

Зато зовется гордо — золотистый!

Окончив декламацию, Денис закрыл карту и отложил в сторону.

— Я жду объяснений, Антон Евгеньевич.

— Я ошибся при повторном приеме? — невозмутимо отозвался Малин от окна.

— Нет.

— Не понравились стихи?

— Как лист увядший падает на душу… — пробормотал Денис.

— Там вроде бы про больничный лист ничего не было.

— Вот и выросло поколение, не читавшее последней сонет Цурэна, — вздохнул Дэн. — Однако ближе к делу. Напомни мне, Антон Евгеньевич, для чего врач заполняет карту?

— Это ведение медицинской документации, вмененное в обязанность.

— Для кого или чего он это делает?

— Для блага пациента? — предположил Малин.

— Нет.

— Для начальства?

— Нет.

— Сдаюсь.

— Для себя! — Денис обернулся к Антону. — Правильно заполненная карта — это твой адвокат и страховка на всякий непредвиденный случай. А они в нашей работе случаются — такой вот каламбур. Я открываю карту и что я там вижу? — Дэн выдернул из карты листок. — Стихи! Про стафилококк.

— Кроме вас, никто не видел, — пожал плечами Малин.

— А ты в курсе, что карты могут забрать на проверку? И это регулярно делают? И как я буду объяснять про «звездистый титул»?

— Извините, — после паузы ответил насупившийся Антон.

— Не те слова.

— Осознал. Был не прав. Исправлюсь.

Денис кивнул. Характер у тщедушного Малина временами несопоставимо тяжелый, быть неправым парень ох как не любит. Ничего, полезно будет.

— Зато я сегодня такое видел… — Антон прошел к столу и сел напротив шефа.

— И чем же тебя наш звездистый удивил? — улыбнулся Денис.

Интерн и в самом деле осознал и сделал выводы, в этом не было сомнений. А значит, можно выключать менторский тон.

— Плавками со стразами! — торжествующе выпалил Тося. — Я первый раз видел мужские трусы со стразами. Правда, я и женские такие не… — тут Малин стушевался. Денис подавил смешок.

— Я вот женского белья со стразами в самых разных, даже внезапных и зачастую интимных местах повидал. А мужского… — Денис развел руки. — Так что тут вы меня обскакали, доктор Малин. Аккуратнее там со звездистым, на первый прием он таким нарядным быть не старался.

Тося раскинул руки, потянулся и довольно рассмеялся.

— Нет, я точно правильную профессию выбрал. Не скучно ни разу, — а потом, обхватив себя за плечи ладонями, внезапно тихо и серьезно добавил: — Страшно боюсь скуки, если честно.

— Тогда ты пришел по адресу.

Малин помолчал, а потом вдруг спросил:

— А что там дальше, после «увядшего листа»?

Денис еще раз вздохнул.

— Вот и выросло поколение, которое считает, что в последнем сонете Цурэна есть вторая строка.

* * *

— «Надо спасать кисточку, ведь когда высохнет клей на ее ворсинках, кисточка будет испорчена окончательно!» — воскликнул карандаш, и все обитатели пенала взволнованно заговорили.

— Нет-нет, мне не нравится это «взволнованно заговорили». Слишком мелодраматично, — непререкаемым тоном произнесла Изольда Васильевна, — вы же журналист, Геннадий Игоревич, считай, писатель.

— И что вы предлагаете?

— Написать просто «и все обитатели пенала согласились». Просто и понятно.

— Слушайте, я вот о чем подумал: если кисточка в клее и лежит при этом в пенале, она же перемажет всех остальных. И ластику достанется, и карандашу.

— Вот и отлично, — Изольда внимательно смотрела на лист бумаги, — будут как раз радости и горести карандаша. Он спасет кисточку, но сам перемажется в клее.

Оле казалось, что она начинает сходить с ума. Домой уже по привычке вернулась поздно: Ларионов просто зверствовал со своей базой и снегокатами. Хорошо, что папа смог сегодня после работы заехать к ним. Изольде снова нездоровилось — давление, а Оля вырваться с работы пораньше не могла: стартовала реклама «незабываемых новогодних каникул за городом». Текст Оле не нравился, слоганы тоже, и баннеры для контекстной рекламы в сети казались аляповатыми. Зато все это нравилось начальнику. Или ему нравилась девочка-дизайнер, строившая глазки при каждом появлении Ларионова в офисе, куда он зачастил. То по два месяца не появлялся, а теперь чуть ли не трижды за неделю. В общем, надо думать, как поступать. Идти в открытую против предложенного нельзя, значит, надо взять за основу то, что имеем, и максимально улучшить. Голова напоминала нечто, набитое кучей проблем, первоочередных задач, забот. Настолько набитое, что ни одной мысли в ней просто не помещалось. Хотелось просто перехватить что-нибудь с плиты и рухнуть в кровать. Собственно, с целью «перехватить» она и зашла на кухню, а тут… кисточка с карандашом. И отец с соседкой самым серьезным образом обсуждают проблему обитателей пенала.

— Ну хорошо, — проговорил Геннадий Игоревич, — с кисточкой все ясно, ее надо просто вымыть. Но как все эти канцелярские принадлежности доберутся до крана? У них же ног нет.

— Побольше фантазии, мой друг, — приободрила собеседника Изольда, — ведь мальчик слышит этот разговор, значит, он и перенесет страдальцев к воде, и вымоет всех испачканных. И туда же мораль рассказа можно вставить, в самый финал.

— Какую мораль?

— Как какую? Мораль о том, что, когда закончил какое-либо дело, всегда надо приводить все свои инструменты и подручные средства в порядок, чтобы они тебе потом еще долго служили.

Отец посмотрел на Изольду с нескрываемым восторгом.

— Это гениальная идея!

— Вы перешли на прозу? — подала голос Оля. — Мне казалось, что на повестке дня сборник стихов. Хотя радости и горести карандаша, конечно, креативные.

— Мы пишем сочинение, дочка. Сочинение на заданную тему.

— Заданную кем? — уточнила Оля и подошла к плите.

Надо все-таки что-то перехватить.

— Учебником, конечно, — ответил отец с обреченностью в голосе, — сама посмотри. Никите задали написать сочинение по плану.

— А почему пишете вы? Это же Никитино задание.

В учебнике и правда был план сочинения.

— Он придумал, — встал на защиту внука Геннадий Игоревич, — но нам с Изольдой Васильевной показалось, что это не очень…

Отец замялся, поэтому ему на выручку пришла соседка:

— …подходит, — закончила она. — Никита решил привлечь в сюжет инопланетян и скальпель. В его версии кисточке надо было сделать операцию с подачей наркоза. Объяснить, почему такое сочинение не годится, оказалось очень трудно, мы отправили ребенка спать…

— И решили написать сочинение сами, — бодро завершил рассказ отец, — а завтра с утра он встанет пораньше и аккуратно перепишет в тетрадочку.

— Ясно, — это все, что Оля смогла ответить, поедая макароны и не чувствуя их вкуса.

Вот так приходишь домой с работы в половине десятого вечера, ничто не предвещает… а тут — сочинение. Слоганы, утвержденные Ларионовым для новогодней рекламной акции, — детский лепет по сравнению с судьбами обитателей пенала.

— И все-таки, — не унимался настоящий журналист, — я бы хотел посмотреть на того человека, который разрабатывал этот учебник.

— Я бы тоже, — сказала Оля.

— Мы в свое время, помню, описывали картины, рассуждали на тему литературных произведений, нас учили мыслить. А здесь?

— А здесь учат фантазировать немолодых людей, — Изольда включила чайник. — Так на чем мы закончили, Геннадий Игоревич?

Двадцатью минутами позже, оставив сочинителей в разгаре литературных дебатов, Ольга наконец коснулась щекой подушки. Это было чувство сродни наслаждению. Лечь, ощутить мягкость и уют родной кровати, закрыть глаза…

И все же интересно… сейчас на кухне рождается рассказ с моралью.

А что бы написала сама Оля? Голова категорически думать отказывалась, поэтому Оля подозревала, что кроме слоганов на тему «не забудьте мыть кисточку каждый раз после использования клея» или «купившему клей — две кисточки и карандаш бесплатно» она бы ничего не придумала.

А у Никиты получилось нечто фантастико-медицинское. Это все влияние доктора Батюшко, сомневаться не приходилось.

А что бы придумал сам доктор Батюшко?

Оля открыла глаза и потянулась за телефоном. Некоторое время задумчиво смотрела на экран, а потом все же набрала:

«Слышу разговор в школьном пенале. Что бы на это сказал врач?»

Ответ не приходил минут десять. Спит, наверное, доктор. Не до пенала ему. Это только на кухне продолжаются шепотом споры. Она уже почти задремала, как вдруг пиликнул пришедший ответ.

«В принципе, у меня есть знакомый психиатр… А кто там с кем разговаривает в пенале? Свои или кто залетный?»

«Кисточка с карандашом».

Оля, конечно, понимала, как со стороны выглядят ее сообщения, но испытать Дениса на прочность и здравомыслие показалось очень заманчиво.

«И о чем разговор?» — ответ не заставил себя ждать.

«Если бы я знала! Прихожу с работы, а дома дебаты на тему школьного сочинения. План в учебнике:

Слышу разговор в школьном пенале.

Радости и горести карандаша.

Спасем от беды кисточку для клея».

На этот раз молчание затянулось, хотя абонент был онлайн.

Осмысливал, наверное. Оля против воли начала улыбаться. Вот вам задачка, Денис Валентинович. Справитесь? Это не привычный прием в поликлинике.

«Слава тебе, боже, я уж думал, у тебя от переутомления начались галлюцинации, и стал думать над программой реабилитации для бессмертных пони».

«Мне очень нужна программа реабилитации. Приходишь домой, а тут… это ты еще не видел сочинение, которое пишут Изольда с папой. У них на кухне литературные дебаты!»

«К кому примкнул Никита?»

Кажется, доктор Батюшко заинтересовался событиями сегодняшнего вечера.

«Никита спит)))»

«Папа у Васи силен в математике… Ладно, разгоняй спать и остальных. Программу реабилитации доктор подготовит. От пациента требуется красивое платье и послушание».

Вот это да! Оля ответила не сразу. Она отложила телефон и закрыла глаза. Лежала на спине, зажмурившись, и улыбалась. Свидание! Еще одно. И вдруг почувствовала себя в этот момент маленькой девочкой, которая ждет Нового года, или дня рождения, или еще какого-нибудь праздника, когда дарятся подарки. Первым порывом было тут же набрать «Когда?».

Но она ведь давно выросла. А взрослые тети так не реагируют на приглашения. Взрослые тети ведут себя благоразумно. Примерно вот так:

«Мне нравятся методы вашего лечения, доктор Айболит. К какому дню платье?»

«Пятница».

* * *

— И вот прихожу я домой, десять вечера, представляешь, а эти двое спорят о художественном слове в сочинении про пенал! Боже… — женщина напротив потерла пальцами лоб, — вот скажи мне, кто придумывает учебники? У людей, которые эти учебники разрабатывают, дети есть?

Денис не торопился с ответом. Обстановка вообще не располагала к торопливости. Уютные каменные стены грузинского ресторана, владельца которого Денис знал лично, красное сухое в бокалах и сочный шашлык на тарелках. И женщина напротив — в платье, почти повторявшем цвет вина, и с низким узлом пшеничных волос, веселая, расслабленная, оживленно жестикулирующая. Все это располагало к тому, чтобы не спеша наслаждаться. Что Денис и делал. Программа реабилитации шла полным ходом, подходил к концу хорошей вместимости Олин первый бокал, а то, что мог себе позволить Денис, с учетом того что за рулем, — уже выпито. Но удовольствие от вечера это не портило. Даже наоборот — так было интереснее наблюдать за своей спутницей: ее блестящие глаза, слегка порозовевшее декольте, ямочки на щеках от улыбки. И разговорчива обычно молчаливая Оля сегодня на диво. Ах да, надо же ответить. Что такое прийти с работы в десять вечера, Денис себе прекрасно представлял. Но его дома ждала благословенная тишина, поздний ужин в одиночестве и холодная, полезная для спины постель. А тут…

— Мой друг, вырастивший двух детей, каждый раз, когда его привлекали к урокам сыновей, произносил после одну и ту же фразу: «Пора остановить наркоманию среди авторов учебников для начальной школы». И тоже что-то такое рассказывал. Но про спасение кисточки для клея я не припомню.

— А мои двое старших тоже хороши, чуть не подрались, — Оля вздохнула и перевела задумчивый взгляд на почти пустой бокал.

Не отвлечься на декольте, когда женщина с таким чувством вздыхает, было невозможно, но потом Денис исправился — обернулся, ища взглядом официанта, чтобы повторить заказ.

— Знаешь, я не очень трезва, — Оля подперла щеку ладонью.

Ну и что теперь, не выпить второй бокал хорошего вина? Тем более в присутствии доктора. А доктор разрешает. Вслух же Денис сказал:

— Это входит в программу реабилитации. Так что послушный Бэмби все делает согласно предписаниям доктора Айболита.

Они молча смотрели в глаза друг другу. Чертов Бэмби, взявшийся из ниоткуда, остался и прилип. Оля никак не комментировала это прозвище, но, когда Денис ее так называл, в женских глазах словно что-то вспыхивало. Какие-то яркие искорки на дне красивых голубых глаз. Вот и сейчас…

— И ты тут, Оля? Какая неожиданность. Даже на шашлык согласилась?

Они оба вздрогнули от неожиданности. Невесть откуда около их столика появился человек. И это был не официант с бокалом вина для Ольги. Мужчина среднего роста, обычно одетый, единственной примечательной особенностью которого являлась значительная степень нетрезвости. Он даже стоял, слегка шатаясь, а когда снова стал говорить, до Дениса долетел сильный запах спиртного.

— Но на вашем месте я бы не рассчитывал. Продинамит, я ее знаю, — тип попытался доверительно наклониться к Денису, но едва не потерял равновесие и выпрямился. — Не баба — морозильная камера.

Оля замерла. Погасли искорки, лицо окаменело, и даже румянец схлынул.

Так, вечер перестает быть томным. Кто это? Клиент, бизнес-партнер, босс — кто? Этот человек важен тебе или с ним можно не церемониться? Денис попытался получить ответ в ее взгляде. Но в глазах олененка Бэмби была только детская обида, почти боль. У железных леди на больших джипах не только нервы ни к черту, но и душевная организация хрупкая и нежная. Да и нет тут железных леди, а есть только обиженный олененок Бэмби.

Он нарочно встал так, чтобы оказаться между пьяным мужиком и Олей. И очень следя за своим голосом и лицом, произнес:

— Вам лучше вернуться за ваш столик.

Тип хмыкнул.

— Не, мужик, я пойду. Пойду, не вопрос. Но я тебя предупредил: на многое не рассчитывай. Не даст.

Собеседник даже предпринял попытку похлопать Дениса по плечу, но это уже перешло за границы допустимого. Руку Дэн скинул, за голосом и лицом следить тоже не стал:

— Пошел вон.

Именно в этот момент подоспели и официант с заказом, и хостес, которая споро увела под локоток несопротивляющегося пьяного посетителя. И можно вернуться на свое место, за свой столик. А там Оля в один долгий глоток ополовинивала бокал. А потом они снова смотрели в глаза друг другу, но уже ни искр, ни улыбки, ни румянца. Только глухой голос, в котором намешано всего — и горечь, и обида, и даже виноватые ноты проскальзывают.

— Это клиент. Знаешь, столько людей за день проходит… меньше, конечно, чем у вас, врачей, но все равно столько… Есть очень хорошие, вежливые, пунктуальные, а есть вот такие… — еще один долгий глоток, — которые считают, что платят не только за работу. И каждый раз чувствуешь себя… Я таких клиентов «слизнями» зову. Противно, сил нет.

Виноватых нот становилось все больше, и это уже ни в какие ворота не лезло. За что ты себя коришь, Бэмби?

Денис легко коснулся ее руки пальцами, а Оля его добила, тихо произнеся:

— Не думай обо мне плохо.

Так, приплыли. Он смотрел, как она допивала содержимое своего бокала. Оба раза хорошее грузинское вино налито из одной бутылки. Но первый бокал был сладкий, а второй — горький, Дэн был в этом уверен.

Вечер окончательно перестал быть томным и испорчен. И с этим надо что-то делать. Программа реабилитации под угрозой срыва. Куда тебя такую отпускать? Как говорится, пьющая мать — горе семьи. Хотя в данном случае решающими стали полные слез глаза. Как ты выжила с такими глазами в мире бизнеса, Бэмби?

Денис взглядом нашел официанта и жестом попросил счет.

— И не собирался. Звони Изольде, скажи, что задержишься.

Ольга после долгого взгляда медленно кивнула. Телефонный разговор был краткий и состоял преимущественно из «да», «нет» и междометий. А потом Оля подняла на него глаза. Теперь в них застыло удивление. И… что-то еще. Надежда?

— Меня отпустили до семи утра.

Изольда Васильевна только что заработала коробку самых лучших, какие они там бывают, пряников.

— Поехали.

Глава 8. Ignorantia non est argumentum[25]

Денис был уверен, что этой ночью ему не отдохнуть. Он не привык делить постель, и в тех редких случаях, когда женщины оставались у него на ночь, беспокойный сон ему гарантировался. Вот и сейчас себя на это настраивал, пока Оля водила носом по его плечу. Забавная привычка, под стать Бэмби. Надо будет, когда она заснет, встать и достать второе одеяло. Может быть, на краю постели и под отдельным одеялом удастся создать иллюзию того, что один, и заснуть.

— Ты самый лучший на свете доктор.

Много ли ты в своей жизни андрологов встречала, Оля? Он не сказал этого вслух. Как и почти сорвавшее с губ «обращайся». Лишь обнял крепче и улыбнулся в темноте ее довольному вздоху. Да и черт с ним, если не выспится. В воскресенье доберет.

Денис лежал, слушал ее тихое дыхание у самого уха, думал о том, что минут через пять наступит медленная фаза сна и можно будет снимать ее руку со своей груди и вставать за одеялом. Думал-думал — и заснул. Под мерное сопение, с прижавшимся плотно нагим женским телом и накрытый ее ладонью ровно по грудине. Заснул крепко и до утра.

А утром от нее пахло его зубной пастой, когда Оля целовала Дэна в машине около своего дома. Суббота, раннее утро, свидетелей — нежелательных и вообще любых — нет. И она снова проводит носом по его щеке. Этот жест Оле странным образом идет. А Денис начинает к нему привыкать.

* * *

Оля смотрела на экран монитора. Сайт недавно приобретенной туристической базы Ларионова зазывно пестрил новогодним спецпредложением. Контекстная реклама была запущена на просторы сети. Краткосрочный то ли роман, то ли флирт с дизайнером закончился. Видно, девочка где-то прокололась и выпустила цепкие коготки раньше времени. А Ларионов не любил, когда им вертели. В итоге макеты дорабатывали, подправляли, меняли шрифты и цвета. Конечный результат Оле понравился. Ларионов его одобрил, и вот рекламная акция стартовала.

Ольга смотрела в монитор и думала о том, что жизнь похожа на весы с двумя чашами. Вверх-вниз, вверх-вниз… Еще совсем недавно «слизень» продал базу, не сомневаясь в ее убыточности, а Ларионов взялся за дело, и Оля была уверена: свой новый бизнес он раскрутит и свои вложения в это дело вернет с лихвой. Потому что хватка бульдожья.

Ларионов — вверх, а «слизень» — вниз. И не помогут ему ни реклама автосалона, ни прочие хитрости. Потому что работать Золотарев разучился. Оля вспомнила, какой противный он оказался в своем нетрезвом виде там… и как ей было стыдно и больно… и как впервые, да, именно впервые в своей жизни она ощутила рядом мужское плечо.

То самое, про которое так много пишут и рассказывают, и которое, занесенное в «Красную книгу», очень редко встречается в жизни.

Уже наступила новая неделя, уже завтра среда, а Оля все еще переживала события минувшей пятницы, она все еще осознавала, что…

Переночевала. У мужчины.

Проснулась утром. С мужчиной.

Пила утренний кофе. С мужчиной. У него в квартире.

Так, Ольга Геннадьевна, стоп. Вам давно не восемнадцать, вам уже поздно воспринимать и вспоминать случившееся подобным образом.

Переночевала у мужчины. Да, такое бывает. Особенно у взрослых людей. И да, все прошло как обычно, без каких-то лишних слов и никому не нужных обременительных вещей.

У вас, Ольга Геннадьевна, проблема с сувениркой — партия бракованных ежедневников, и новогодние шарики с логотипом сетевого обувного магазина могут в срок не изготовить. Работать надо, ра-бо-тать, а не вспоминать!

Только все равно вспоминалось. То облаком — туманом, то четкими подробными кадрами. Как вел машину, молча, уверенно и так… Оля украдкой наблюдала, поглядывала. Выдержанно вел. Врач ведь обязан быть выдержанным, верно? Иначе как прием больных вести? Как операцию делать? Она тоже молчала. Рассматривала. Словно впервые видела мужчину рядом. Мужчину, который был ее любовником и чье тело, по определению, она уже должна была изучить. А вот в тот вечер словно заново все открывала. Все та же худощавость, и те же большие, почти круглые глаза, и выдающийся с горбинкой нос, и руки — крепкие, мужские. Вроде все как всегда. И совсем иначе. Потому что открылась вдруг «Красная книга», и впервые не она сама вступилась за себя. А за нее вступились. Мужчина вступился за женщину. И уже позже, дома, он протянул ей бокал с вином. А еще позже, в постели, был так нетороплив и так внимателен, что ей стало хорошо. Просто хорошо. И не думалось о «слизне», не думалось об услышанных оскорбительных словах и о том, что надо справляться с этим самой. Потому что у нее появилось «плечо»! Пусть на один вечер, на одну ночь. Но это так упоительно, так…

Что, конечно, в конце сказала глупость:

— Ты лучший доктор на свете.

Он не ответил. И правильно. На глупости не отвечают. А Оля чуть потерлась кончиком носа о его плечо. Получилось очень интимно. И ей это понравилось — тереться носом о «плечо». В темноте. И никуда не спешить.

Такое к среде забыть не получится. Несмотря на все предновогодние авралы.

А проснулась она в субботу раньше него — надо было спешить домой, пока Никита не встал. Сын ни в коем случае не должен знать, что мама не ночевала дома, и Изольда не просто так обозначила столь раннее время. Соседка и завтраком в случае чего могла Никиту накормить. Просто он не должен знать…

Будильник на телефоне был отключен быстро, Оля поднялась с кровати тихо, стараясь не потревожить мужчину, который спал. Сон в эту пору всегда крепкий и сладкий. И будить Дениса не хотелось. Хотелось до него дотронуться. До плеч, пройтись ладонью по спине вдоль позвоночника, почувствовать под пальцами тепло кожи. Мужчина, с которым она провела ночь.

Ничего из того, что хотелось, Оля делать не стала. Вместо этого взяла одежду и пошла в ванную — одеться и умыться, а когда открыла дверь — столкнулась с Денисом. Он окинул ее взглядом с ног до головы и кратко и по существу сказал:

— Я сделаю кофе.

И не было неловкости или какого-то неудобства. Просто обыденность, которой, казалось, как раз и не должно случиться. И прелесть тоже была — сидеть за столом вдвоем рано утром, когда город еще спит под тонким слоем декабрьского снега, словно под пухом, пить горячий кофе и молчать. И чувствовать себя спокойно. Даже если время, отпущенное на «плечо», подошло к концу. И надо не опоздать домой.

Не опоздала. Успела даже закрыть дверь за Изольдой и натянуть домашнюю одежду, прежде чем Никита начал подавать признаки жизни.

— Мам, кто пришел?

— Изольда Васильевна вчера нитки забыла.

— А мы завтракать скоро будем?

— Сейчас будем, поваляйся еще в кровати, я позову.

Как такое забыть к среде? Не получается.

— Ольга Геннадьевна, — в приоткрытую дверь просунулась голова секретаря. — Что с ежедневниками делать будем?

— Отправлять обратно, конечно. Я не могу такую продукцию предоставить заказчику. Если позвонят — соедини со мной.

— Поняла. И еще вас в цех просили зайти.

— Сейчас загляну.

Голова исчезла. Оля приподнялась со стула и сразу же села обратно. В самый неподходящий момент дала о себе знать поясница.

* * *

— Интересная у вас поклонница, доктор Батюшко. Веселая и с огоньком.

— Это не поклонница, — Денис закрыл окно мессенджера и отложил телефон. — Это поклонник.

— Боже! — Малин картинно схватился за карман на халате. — И вы туда же?! Куда катится этот мир?!

— Сын одно…го моего знакомого. В абсолютно немедицинской семье у ребенка невероятная тяга к скальпелям, гипсам и наркозу. Приходится каждый день делиться информацией. То селфи в операционной, то фото скальпелей и зажимов.

— По-моему, это доставляет вам удовольствие.

У Тоси и хватка бульдожья, и проницательность не юноши, но мужа. Надо же было словить такое везение: единственный интерн за всю трудовую деятельность — и умница.

— Вот только что меня, например, пытали на предмет того, долго ли учиться на врача. Получив все цифры и вычислив путем сложных математических манипуляций, сколько ему будет лет на момент окончания интернатуры, десятилетний юноша приуныл. Спросил, будет ли он в этом возрасте уже такой же пожилой и седой, как дед. И потом несколько приободрился.

Антон рассмеялся:

— Чувствую в юноше родственную душу. В возрасте десяти лет мне все двадцатилетние казались совсем взрослыми. А те, что еще старше, — уже почти пенсионерами. А у вас, получается… — Малин прищурил глаз, — теперь две группы обучающихся. Я в старшей, а…

— Никита.

— А Никита — в младшей?

— Что-то вроде того, — кивнул Денис.

* * *

— Изольда Васильевна, вы уверены, что это стихотворение годится?

— А что с ним не так? — соседка довязывала шаль и даже не взглянула на лист в руках Геннадия Игоревича.

— Как-то витиевато очень. И термины эти современные, сказать честно, половины слов я не понял.

— Это потому, — Изольда все же подняла глаза на своего собеседника, — что стихотворение написано представителем нового поколения. У них совершенно другая лексика. Двадцать первый век, мир социальных сетей и нанотехнологий. Мы просто за ними не успеваем, Геннадий Игоревич, а стихотворение интересное. И, кстати, Славочке очень понравилось. Мы даже пробовали его декламировать.

— И как?

— Получилось очень неплохо, на мой взгляд.

Изольда Васильевна снова вернулась к вязанию, а Геннадий Игоревич — к стихотворению. Перечитал и вздохнул:

— Нет, вот как по мне — непонятно: что хотел выразить автор?

— Однажды Есенин сказал Пастернаку, что его стихи косноязычны и их никто не понимает, и даже предрек, что народ не признает Пастернака никогда. Но вот прошло время… а «Свеча горела на столе, свеча горела»… взяла Нобелевскую премию.

— Это вы к чему?

— К тому, что мы с вами сейчас не можем знать будущее, и предугадывать его — дело неблагодарное. А в сборник стихотворение я бы включила.

Оля слушала разговор домочадцев и даже не пыталась в него вмешиваться. И отец, и Изольда Васильевна наслаждались беседой, всеми этими рассуждениями, выбором стихотворений.

К тому же думала она совсем о другом.

— Знаете, а идея со Славочкой интересная. Вы правы, мы иное поколение и многого не понимаем. Может, пусть Слава тоже примет участие в нашем импровизированном совете? Как человек двадцать первого века? — Геннадий Игоревич посмотрел на Изольду.

— Ну я… да… наверное… — руки с крючком и ниткой замерли. — Вообще, интересно, насколько совпадут наши взгляды. Это любопытно, очень.

Геннадий Игоревич настолько пришел в возбуждение от собственной идеи, что даже не смог усидеть на месте. Он поднялся на ноги и стал ходить по маленькой кухне:

— Конечно, любопытно! Очень даже любопытно. Если мне удастся добиться финансирования, а все должно получиться, то тогда мы сможем сделать крайне любопытную брошюру. Крайне!

Оля смотрела, как отец трет лоб, беспокойно вышагивает, неосознанно открывает и закрывает шкафчики, увлеченный новой мыслью. Она никогда его таким не видела. Даже забыла о своей проблеме.

— Оленька, ты не будешь против, если мы пригласим к себе как-нибудь вечером Славочку? Заодно и познакомимся.

В глазах отца было столько просьбы и надежды, что, конечно, она ответила: «Не против». Оля желала отцу удачи с идеей сборника.

А еще ее очень беспокоил Никита, который всерьез заинтересовался медициной и медицинским оборудованием. Насколько может быть серьезным подобный интерес в десятилетнем возрасте, конечно. Она понимала, что все это — следствие знакомства с Денисом, что мальчик впечатлен. И увлечен. Это пугало. Пугало потому, что… Никита потянулся к доктору Айболиту. По-настоящему потянулся. А сын далеко не всех подпускал к себе. Только что дальше? Однажды Денис уйдет. Это неизбежно.

Оля не могла не думать о том, что у всего обязательно наступает финал.

— Ух ты, сколько стихов! Мам, а мы чай сегодня будем пить? Только все эти листочки надо убрать, а то, если чай разольется, все станет мокрым. Мам, а если очень аккуратно буду обращаться со скальпелем, ты его купишь? Ты ведь мне разрешаешь нож брать, и я только два раза поранился, когда хлеб резал!

* * *

«У нас сегодня все в силе?»

Можно было не спрашивать. Об изменении планов Оля бы его обязательно предупредила. Просто захотелось получить от нее весточку. Просто короткое «да». За которым так много теперь стояло.

Однако «да» не торопилось к Денису. Сообщение прочитано, но ответа нет. Ну мало ли. В дороге, наверное. А спустя двадцать минут — входящий. И ее неуверенный голос:

— Скажи, а ты не мог бы сегодня… приехать к нам? На ужин?

Нет, ужин — это тоже хорошо. Но секс — лучше.

— Котлеты пропадают?

— Что-то типа этого.

Тон по-прежнему нерешительный. Ладно, будем разбираться на месте, что к чему.

— Придется помочь. К семи нормально?

— К семи отлично, и Денис…

Дальнейшая пауза все-таки удивила. Что там в их домашнем зоопарке произошло? Кто отличился? Никита, Изольда, Геннадий Игоревич?

— Пряников для Изольды куплю.

На том конце трубки послышался смешок. Потом вздох. И потом снова неуверенно:

— Я понимаю, что это не очень удобно, но мне нужна твоя помощь. С Никитой.

Так, учащийся младшей группы доктора Батюшко, что ты там натворил? Денис и сам не заметил, как голос стал серьезным.

— А что с ним?

— Понимаешь… ты произвел на него впечатление… сильное впечатление. Как врач, — Оля говорила медленно, с паузами, явно тщательно подбирая слова. — И теперь он с ума сходит по разным медицинским инструментам. И просит купить ему скальпель. Настоящий скальпель, понимаешь? И я ему уже не раз объясняла, что это не игрушки, что есть детские наборы. Но он заявляет, что вырос из них, в такие только в детском саду играют… В общем, ты авторитет. Ты можешь ему объяснить, что скальпель — не игрушка? И что все это серьезно?

Серьезно, кто бы спорил. Похоже, Оля не знает, кто стоит за этой просьбой, пусть и не нарочно. Что ж ты нас палишь, Никитос?

— То есть скальпель с собой не брать?

Теперь из трубки раздался уже звонкий смех:

— Только пряники.

Пряники — это само собой. Но к Никите с пустыми руками все же нехорошо.

* * *

— Добрый вечер. Это к чаю.

Изольда Васильевна обернулась от плиты и проинспектировала взглядом выставленный на стол пакет.

— Как приятно в моем возрасте иметь котлетно-пряничный период, Денис.

В молодости путь этой женщины явно был устлан мужскими сердцами. Даже сейчас ее харизма не утратила своей силы.

— Не сомневался, что при вашей мудрости котлеты и пряники будут оценены выше конфет и букетов, — галантно склонил голову Денис.

И тут их обмен любезностями прервал Никита. Влетел на кухню и замер.

— Вы принесли скальпель? А то мама мне не покупает!

— Никита, так с гостями не разговаривают. Поздоровайся, — это Оля, пытаясь быть строгой.

— На стол буду накрывать через пять минут, — это Изольда.

— А вы с нами будете ужинать? — это Никита, вспомнивший, что надо поздороваться по-мужски, за руку.

У них всегда так шумно или Дэн раньше не замечал?

— Я принес кое-что получше, — на рукопожатие Денис ответил. И после восторженного вопля Никиты добавил: — Пойдем в твою комнату, я покажу, как этим пользоваться.

Уже выходя с кухни, он кивнул Оле: мол, не переживай, не скальпель. Судя по ее ответному взгляду, она в этом даже не сомневалась.

Денис Никите принес зажим. И пока мальчик, держа самыми кончиками пальцев и почти не дыша, с восторгом рассматривал подарок, Дэн оглядывался. Обыкновенная мальчишеская комната, с небольшим спортивным уголком и портретами футболистов на стенах. За наличие шведской стенки Денис поставил плюс маме Оле, а лица на плакатах не опознал, кроме одного, из какой-то рекламы: в футболе доктор Батюшко решительно ничего не смыслил.

— А для чего это? — к Никите наконец вернулся дар речи. Но голос едва заметно подрагивал от волнения и предвкушения.

Пришлось в общих чертах рассказывать про кровеносную систему. Слова Денис подбирал, как мог, доступные, и мальчик понимал. Может, не улавливал всех деталей, но общую канву схватил точно. А потом Денис показывал, как пользоваться зажимом на примере носка, а затем и сам Никита опробовал инструмент на всем содержимом бельевого ящика. Глаза у ребенка горели, и он постоянно спрашивал, правильно ли делает. Такой интерес к медицинскому инструментарию казался просто поразительным.

Впрочем, Дэн совершенно четко отдавал себе отчет, что дело не только в этом. Дело еще и в нем самом, Денисе. Мальчик тянулся к взрослому мужчине. Потому что мальчик мужского общества лишен. Не нарочно, так жизнь сложилась. На тетрадках, что веером лежали на письменном столе, значилась фамилия Зеленский. Да уж, круто тебе пришлось с самого рождения, парень. Папаша твой даже фамилию свою не соизволил сыну дать. Насколько Никита осознавал все нюансы, связанные с его семьей, Денис не мог сказать. Но парнишка сообразительный и довольно чувствительный, понимает и подмечает многое. По поведению, по тому, как тянется к Денису, это заметно очень.

Поправляя движения детских пальцев и отвечая на сопутствующие вопросы, Дэн думал о том, что они чем-то схожи с этим мальчиком. У них обоих — только по одному родителю. Хотя, с большой долей вероятности, отец Никиты где-то есть на этом свете, жив-здоров. Теоретически ребенок может с ним увидеться. А вот мама Дениса ушла туда, куда не достучаться. А с другой стороны, такая возможность у Никиты только номинальная, по факту же отцовского плеча мальчик лишен. А у Дениса есть детские воспоминания, конь с отломанным ухом и черный гранитный памятник, на котором портрет улыбающейся женщины с большими темными глазами. Если совсем припечет, можно прийти на кладбище и сказать ей то, что не скажешь никому. Такое в жизни Дэна было лишь раз, на четвертом курсе, когда только ей, маме и мог рассказать.

— Мы уже третий раз зовем, — в комнату заглянула Оля. — Чем вы тут таким страшно важным заняты?

— Мама, смотри, что я теперь умею!

Спустя десять минут они все же полным составом сидели за столом и ужинали.

Ужин оказался вкусным. Котлеты — привычного отличного качества, а на гарнир предлагались запеченные овощи. Кажется, Никита не слишком обрадовался такому обновлению меню, а Денис лишь покосился на Изольду. Стало быть, его отказ от риса в прошлый раз и слова о том, что не слишком жалует крупы, восприняты серьезно. Специально для Дениса в этом доме уже готовят. Что ждет нас дальше и куда мы катимся? Денис решил не озадачиваться пока этими вопросами. А отдать должное вкусному домашнему ужину.

На который подтянулись еще желающие. Оля и Изольда переглянулись на звук звонка. И хозяйка квартиры отправилась открывать дверь, слегка поморщившись, когда вставала, — это Денис отметил автоматически.

— А я тут мимо ехал — и дай, думаю, загляну. Узнаю, как вы, как у Изольды Васильевны давление… — послушался из прихожей знакомый голос. И ответное Олино:

— Проходи. Мы ужинаем, будешь с нами?

Через пару минут в дверях появился недавний пациент Дэна — с букетом белых хризантем и слегка растерянный тем, кого застал на кухне у дочери. Да, Геннадий Игоревич, когда мы с вами прощались и я вам говорил о встрече во внебольничной обстановке, я не имел в виду именно это. Но так вышло.

— Добрый вечер, — нарушил слегка затянувшееся молчание Зеленский.

— Добрый, — ответил Денис, вставая. Руку ему пожали, а потом произошло торжественное вручение цветов.

— А это вам, Изольда Васильевна. В честь, так сказать, удачного разрешения ситуации.

Букет был принят благосклонно, но без суеты. Геннадий Игоревич, устраиваясь за столом, развил свою мысль.

— Я озвучил вашу идею со стихотворным сборником на совещании, она получила поддержку. Деньги выделили, так что к весеннему выпуску будет прилагаться спецпроект нашего альманаха.

Они еще и стихами занимаются. Неудивительно, что парень на скальпели засматривается.

Некоторую неловкость сняла сначала открытая по такому случаю — одобрению альманаха, конечно, — бутылка неплохого красного вина, правда, полусухого. Но Денис все равно только пригубил. И еще — Никита, который на дедовом галстуке продемонстрировал, как он ловко научился обращаться с хирургическим зажимом. Геннадий Игоревич переводил слегка растерянный взгляд с внука на дочь, потом на Изольду, старательно игнорируя Дэна. Никита упражнялся с галстуком, в Оле чувствовалось некоторое напряжение, но связанное с неожиданной встречей отца с Денисом в ее доме или с явно беспокоящей спиной — непонятно. Изольда сидела во главе стола с видом наседки, присматривающей за цыплятами, и время от времени переглядывалась с Зеленским. А Денис себя чувствовал театральным критиком, которого пригласили посмотреть спектакль, а он внезапно каким-то образом очутился на сцене и в самом разгаре представления. Не зная ни пьесы, ни собственной роли.

* * *

Спина никак не отпускала. Уже поздно вечером, проводив всех гостей и уложив спать Никиту, Оля осторожно ворочалась в кровати, пытаясь найти удобное положение, которое все никак не желало находиться.

И еще не шла из головы встреча папы и Дениса — неожиданная для всех. Хотя, в общем-то, закономерная. Рано или поздно такое должно было произойти. Эта мысль ей впервые пришла в голову сейчас, и Оля открыла глаза.

Почему же не приходила раньше? А раньше… раньше все было просто: легкие, ни к чему не обязывающие отношения по пятницам. Без допуска друг друга на личную территорию. Все предельно ясно. Было еще месяц назад.

А сейчас? Никита, который вдруг увлекся медициной, Изольда, расцветающая от прихода доктора Батюшко, сама Оля, продолжающая себя убеждать, что это временно и просто удобно.

Убеждения, служившие страховкой. Ведь серьезного все равно ничего не получится. Кому нужна женщина с ребенком? Доктору Батюшко? Который женщинам пуговицы на лоб пришивает? На этой мысли Оля прикусила губу и снова закрыла глаза. Но уснуть не получилось.

Всевидящий Айболит прислал сообщение — он засек ее спину и желал заняться лечением. Согласилась, конечно.

«Ни на что не надейся», — убеждала она себя после беседы. Сейчас все хорошо — и просто радуйся и наслаждайся. Но надежд не питай. Мантра почти работала.

А все же встреча на кухне отца нет, не потрясла, однако очень удивила. Он оказался совсем не готов увидеть другого мужчину. Но держался хорошо. Воспитанно. Ее папа вообще был очень воспитанным человеком. За время их общения Оля не раз себя ловила на мысли, что ей бы хотелось перенять долю интеллигентности своего отца. И сам ужин прошел на удивление хорошо. Во всяком случае, без видимого напряжения. И тема нашлась, и поводы для тостов. А Изольда, как заправский дирижер, незримо руководила всеми присутствующими.

Во всяком случае, вопросительные взгляды отца она гасила едва заметными кивками головы «все потом объясню, Геннадий Игоревич», «да, вы совершенно правы в своих предположениях», «давайте ужинать».

Оля снова открыла глаза. Сон никак не приходил. Наверное, из-за спины. Придется все-таки искать пластырь. На то, чтобы подняться с кровати, потребовалось время. Пластырь нашелся в тумбочке. Теперь главное — не промахнуться. Это только кажется, что такой большой пластырь наклеить легко. А когда прихватило в прошлый раз, она умудрилась прикрепить его в стороне, а потом пришлось переклеивать. Но в этот раз справилась. Скоро должно отпустить.

И пора все же уснуть. Уже почти два ночи.

* * *

Что такое, когда болит спина, Дэн себе хорошо представлял. Поэтому то, как Оля морщилась, вставая и садясь, Денису не понравилось. И требовало сбора дополнительного анамнеза. Дома, после душа и уже лежа в постели, он привычно потянулся к телефону. И привычно набрал сообщение для абонента Бэмби.

«Что со спиной, давно беспокоит?»

Ответ пришел сразу. Она вечерами всегда быстро отвечала, словно ждала его сообщений.

«Неделю почти».

Стоическая женщина. Денис был готов поспорить на что угодно, что никаких лечебных процедур при этом не проводилось. Если я заболею, к врачам обращаться не стану — это просто национальный гимн. Только вот конкретно в случае с Бэмби врач есть в непосредственной близости. И на самотек дело не пустит.

«Поясничный отдел?»

«Откуда ты все знаешь?»

«Работа такая. Освободи полдня на выходных, будем лечить».

Сглазил, однако, — ответная пауза вышла ощутимой. Денис успел пару раз зевнуть. Давай, Олька, соглашайся — и баиньки. Но после того как получил ее ответ, сам же сон и спугнул. Потому что рассмеялся.

«Я очень боюсь уколов!»

И почему он не удивлен? Сын по скальпелям с ума сходит, а мать уколов боится. Чудное семейство. Денис потер щеку и набрал ответ.

«Постараемся обойтись без уколов».

Есть, в конце концов, мануальные практики. Спасательная палочка-выручалочка Дениса, Рудик Валькис, гениальный массажист и непревзойденный матерщинник, научил своего подопечного кое-чему. Конечно, по-хорошему, Олю бы сдать на курс к Валькису. Или не надо ее к Рудику? Денис представил, как Рудольф огромным лапами проминает изящную женскую спину, сопровождая свои действия комментариями на великом и могучем, и нахмурил лоб. Обойдемся пока, пожалуй, умеренным теплом и собственными верхними конечностями. Тем более что на Олину спину и все, что к ней еще прилагалось, у Дэна были ПЛАНЫ. Он планировал партизанскую вылазку за границы.

Эти границы до сих пор оставались нетронутыми только благодаря терпению Дениса. И тому, что и так все было более чем неплохо. Но, однако, пора сделать совсем хорошо. Оля просто не знает, от чего так упорно отказывается, и самое время ей это показать. В конце концов, прошло уже достаточно времени, и они привыкли друг к другу. Взрослым людям стыдно и глупо игнорировать такую классную штуку, как оральный секс. Особенно девочкам стыдно и глупо. Да и вообще, Денис понял, что уже давно хочет получить ее всю. Совсем полностью всю, безо всяких условностей и границ.

Значит, надо завтра с утра позвонить и договориться насчет сауны.

— Это хорошая больница?

За окнами машины мелькал умеренно пасмурный декабрьский день, и это были первые слова, кроме приветствия, которые Оля произнесла. К тому моменту они проехали примерно треть дороги.

Отличная. С полным соответствием санитарно-гигиеническим нормам и с грамотным и вежливым персоналом. Высококлассная комфортабельная проверенная сауна. А вслух Денис сказал:

— Тебе понравится.

* * *

Больница оказалась вовсе не больницей. И Оле потребовалось время, чтобы осознать данный факт. Сначала она ходила из помещения в помещение, разглядывая место, куда ее привезли. Ходила как во сне, чувствуя некоторую нереальность происходящего. Денис не мешал. Он вообще как-то сразу повел себя по-деловому. Принял верхнюю одежду, поставил сумку на лавку, отправился проверять температуру и датчики, проинспектировал наличие чайника, чашек, тарелок, а потом подошел к Оле и бодро резюмировал:

— Отличная температура, в самый раз, — потом кивнул, — раздевайся. Уколов не будет, обещаю. Только тепло и немного влажности. Облачайся в простыню, Бэмби. Сейчас тебя лечить будем.

Оля обернулась и пытливо посмотрела на мужчину рядом. Вот здесь? Лечить? И он, словно отвечая на ее вопрос, заторопил:

— Давай-давай.

Пришлось брать себя в руки и наконец перестать разглядывать деревянные скамьи по обе стороны от резного стола из народных сказок, от фаянсовых чашек, разрисованных под хохлому.

Ее привезли в сауну, с ума сойти! И как-то стыдно было признаться, что в сауне она ни разу… не была. Много слышала, смотрела по телевизору, читала о полезных свойствах, но вот чтобы самой… некогда… и не с кем… Оля подошла к вешалке, под которой стояла лавка — близнец тех, что у стола, и начала неторопливо раздеваться.

Ей все казалось необычным и интересным. И небольшое помещение с широкими деревянными ступенями, на которых можно лежать. Если пониже — то дышится легче, если повыше — то долго не выдержишь. И запах — запах пара, дерева и каких-то вкусных трав. И Денис, который явно разбирался во всем этом процессе, то подливая ковшиком воду, которая тут же превращалась в пар, то инспектируя температуру и интересуясь:

— Ты как?

— Все хорошо.

Все не просто хорошо, а отлично.

— Для первого раза достаточно. Пошли.

— Куда?

— В бассейн.

Прохладная вода после парилки казалась блаженством. Освежающим, оживляющим, даже говорить не хотелось. И Денис улыбался. Был какой-то совсем близкий, совсем…

А потом они пили чай, завернувшись в большие простыни. И Оля думала о том, что ведь люди так живут. Вот так. Ходят по выходным в сауны. И выгоняют на полдня все мысли и заботы из головы — просто греются, просто плавают, а потом пьют чай. А Денис? Он часто ходит сюда?

Неточная формулировка. Он часто водит сюда женщин? Вопрос оказался неожиданным и неприятным. Оле не хотелось об этом думать. Но почему-то не думать она уже не могла. И как-то вдруг резко стало больно. Даже чай пить расхотелось. Оля смотрела в чашку и уговаривала себя не думать о других его женщинах.

— У меня пряники есть. Будешь?

Пряник пришелся кстати. Но от вопроса все же не удержал:

— А ты часто ходишь в сауну?

— Раз в месяц минимум, стараюсь чаще по возможности.

Ясно. Самое время погрызть пряник и запить чаем. А Денис продолжил — начал рассказывать о том, что после волейбола с друзьями периодически сюда заглядывает, что сауна вещь полезная, а для спины — вообще чудодейственное средство.

Так Оля узнала, что Денис, оказывается, играет в волейбол. А потом, уже когда снова отправились в парилку, — и про друзей узнала. И даже смеялась, слушая забавные случаи из их жизни. И все друзья оказались врачами и… мужчинами. И, наверное, надо меньше смотреть телевизор и читать всякую ерунду о том, зачем людям нужны сауны. Оля расслабилась… на третьем заходе в парилку она полностью потеряла бдительность.

Сначала ее лечили. По-настоящему лечили. Убавили температуру, чтобы не было нагрузки на сердце, велели лечь на живот и начали осторожно мять спину. Все-таки у врачей совершенно особенные руки — сильные, уверенные и знающие. От этих рук способность соображать терялась абсолютно. Хотелось издавать только маловразумительные звуки, напоминающие довольное мычание. Кажется, она пару раз именно это и сделала. И желала, чтобы лечение продолжалось как можно дольше. Шея, плечи, позвоночник, поясница… ммм… но-о-оги… Ступни! Все, теперь и умереть не жалко. Со счастливой улыбкой на губах.

Как от лечения перешли к тому самому, о чем так много говорят по телевизору и пишут в журналах, Оля не поняла. Массаж как-то постепенно перестал быть массажем, и она уже лежит на спине, и на смену рукам пришли губы, и шевелиться сил нет, и то, что происходит… не хочется останавливать. Размягченное распаренное разомлевшее тело продолжает жить своей жизнью, а мужчина, который умеет, кажется, абсолютно все, продолжает творить чудеса. И в голове — ни одной мысли, и даже мычать уже не хочется, потому что дыхание начинает прерываться, а он идет все дальше и делает то… Что он делает?! Первое инстинктивное желание — свести ноги, но их мягко и твердо удерживают, а потом… потом… только не останавливайся, только продолжай, только… она не знала, что так бывает. Она не знала, что тело, ее тело способно на такие ощущения и что мужчина рядом… и вдруг стало не хватать прикосновений. После вот этого, после всего, все произошло только что, когда, казалось, наоборот, требовалось время немножко побыть наедине с собой и принять эту новую «Я» — стало не хватать его. Рискуя упасть с полка, Оля приподнялась, обхватила Дениса руками, чувствуя его разгоряченную влажную кожу, и прижалась так крепко: руками, телом, ногами, что сразу вобрала его в себя. Жадно, требовательно, повинуясь порыву. И куда-то ушло все полусонное и разомлевшее, уступив место бешеному желанию.

* * *

Дэн планировал выйти за границы. А его за эти границы вынесло.

Нет, сначала все шло по плану, и Денис все контролировал. И массаж, который не спеша переходил из категории «общий» в категорию «эротический», а потом и вовсе таковым быть перестал. И ее реакция, и возбуждение — все было, как он и хотел. Когда Оля раскрылась, словно морская раковина с нежно-розовой перламутровой сердцевиной, — тогда в голове зашумело немного, приятно, похоже на легкое опьянение. Но это было желаемое опьянение — и для него, и для нее, теперь уже точно.

И потом все было так, как Денис и предполагал. Ее оргазм, его удовлетворение и предвкушение. А потом…

А потом женские руки властно притянули его к горячему, чуть подрагивающему телу, длинные ноги оплели привычно, потянули на себя и…

…и Вася — кот.

И Денис уже внутри — тесная влага и ритм пульсации. В голове разными голосами — преподавателей, приятелей, отца — выли предупреждения про незащищенный половой акт, вбитые с самой юности, и Дэн замер на секунду. А потом они встретились глазами, и в женских голубых было… была… Нужного слова не нашлось во внезапно опустевшей голове, даже голоса смолкли. Оля что-то шепнула — он не разобрал, что. В этот момент она могла декламировать таблицу умножения или Маршака — Дэну было уже все равно. Когда так смотрят — к черту все. И он прижался плотнее.

А совсем потом, уже когда всякие движения стихли и вообще наступила тишина, в по-прежнему пустую голову вдруг пришли слова коллеги-сексопатолога из Центра планирования семьи. Который за совместным перерывом на кофе как-то сказал, что одновременный оргазм у партнеров — это такой миф, который мало кто испытывал, но все считают обязательным достигать. И что гораздо эргономичнее и правильнее со всех точек зрения, когда ladies first[26]. Денис это мнение в целом разделял, но когда вдруг получается вот так… Нормальный такой миф. От которого крышу сносит. Хорошо необыкновенно. Оказывается, ты умеешь два раза, сладкая Бэмби.

Олина рука на его затылке пришла в движение. Пальцы у нее еще дрожат. Прав был Вадик, предупреждая, что с сексом в сауне надо быть аккуратнее. Сил нет совсем, но все-таки надо вставать и идти в душ.

Вместе. И Оля позволила мыть себя, и глаз не прятала, и ладони ее, скользнув вниз по его спине, на пояснице не задержались. Двое нагих в мыльной пене под душем. Границы они сегодня просто-напросто смыли — все, какие смогли. Изменилось что-то между ними, незаметно, но неумолимо. И когда они встречались взглядами — не отводили оба. С одним и тем же вопросом и в женских, и в мужских.

— Так вот ты какой, оказывается…

— Да, я такой.

— Так вот ты какая…

— Да. Я такая, оказывается.

У них теперь имелся один вопрос, из тех, которые Денис не привык замалчивать. Но и приступать к его обсуждению было неловко. Чувство смущения после секса — это вообще для Дениса что-то глубоко забытое. Но тут, как ни крути, он сплоховал. Не должен был терять контроль. И теперь как-то проговорить ситуацию надо.

Уже скоро начнет темнеть. В салоне автомобиля тепло — после сауны садиться надо только в прогретое авто. И пора ехать домой, срок воскресенья выходит, и наверняка еще есть дела перед началом рабочей недели. Но сначала нужно все-таки поговорить.

— Слушай, мы… я… сегодня… — непривычная неловкость ситуации колола в боку почти ощутимо. Когда он был с женщиной без презерватива? Еще в студенчестве, наверное, во времена, когда мозги перекрывались гормонами. Денис потер лоб, глядя перед собой, на лобовое стекло. — Я несколько увлекся и…

— У меня спираль.

Вздох облегчения Дэн удержать не смог, хоть он и был не совсем джентльменским. Вот и славно. Это снимает все вопросы. Почти.

Денис все-таки повернул голову и посмотрел на Олю. Она тоже повернула голову, встретив его взгляд. И слегка пожала плечами: вот так вот, мол. Он привычным движением поправил светлую прядь от щеки. Она привычно потерлась носом о его ладонь.

Надо ехать по домам.

Не хочется.

* * *

Работа спасала. Осталось всего несколько дней до Нового года. Все заказы были выполнены, нештатные ситуации более-менее разрешены, но впереди еще много организационных и финансовых вопросов, год же закрывать надо. Бухгалтерия сводила дебет с кредитом, Оля готовила отчет по заключенным в уходящем году договорам и сравнивала показатели с предыдущими периодами, дизайнеры занимались текущими заказами, не связанными с предстоящими праздниками. Работа шла. Заполняла собой все время. И это было хорошо, потому что, как только Оля переставала думать о делах фирмы, все ее мысли сразу начинал занимать Денис. И прошедшие выходные. И то, что она перешла какую-то невидимую черту, перед которой оставалась всегда в своих недолгих и необременительных романах.

Сегодня только вторник, а она уже… соскучилась. И что теперь делать? Написать какое-нибудь сообщение на телефон? Только надо такое, вроде как по делу и не выдать себя…

Пока она размышляла над текстом будущего послания, Денис позвонил сам. И вот он явно по делу.

— Как спина? — раздалось в трубке.

— Спина отлично… очень, — собственный голос прозвучал тихо и непривычно сбивчиво.

— Точно-точно? — уточнил Денис.

— Точно, — улыбнулась Оля и замолчала.

Она не знала, что сказать. Она вдруг поняла, что смущается. Словно снова семнадцать, и мальчик, который очень нравится, пригласил на свидание. Оля понимала, что надо что-то сказать, что там, на другом конце, ждут, но…

— Я все-таки хочу убедиться лично и проверить состояние пациента. В среду у вас на ужин что? — Денис явно спасал ситуацию.

— Стихи.

— А на второе?

— Лекция одного уважаемого доктора по поводу кулинарных талантов Изольды Васильевны, — способность говорить потихоньку возвращалась.

— Не словом единым… — послышался выразительный вздох. — Ну, ты меня ждешь в среду на ужин?

Ей хотелось ответить, что очень ждет, что за пошедшие полтора дня соскучилась и хочет увидеть. Просто увидеть. Но у них же легкие, ни к чему не обязывающие отношения двух свободных людей. И такие слова говорить нельзя. И он не должен догадаться о ее смятении. Поэтому лишь:

— Жду.

А среда — это завтра.

* * *

Они наряжали елку и спорили. Это было ежегодной традицией отца и сына Батюшко.

— Ну куда ты вешаешь его? Тяжелые шары надо вниз.

— Ну да, ты большой эксперт по шарам, — Валентин Денисович подкинул синий шарик на ладони. — А скажи-ка мне, сыне, вот что…

— Что? — Денис забрал у отца шар и пристроил его на мощную мохнатую ветку.

— Правда, что у тебя роман с Генкиной дочкой?

Так. Олин папенька нажаловался приятелю.

— А почему бы и нет? Я привлекателен, она чертовски привлекательна, чего время терять? Мы оба взрослые люди и ни у кого не должны спрашивать разрешения.

— А я про разрешение ни слова не сказал. Просто спросил, — миролюбиво проговорил Валентин Денисович. — А ты что-то нервный, сыне.

— Я не нервный, — тут же не согласился Денис. — Подай мне, пожалуйста, колокольчик. И передай Геннадию Игоревичу, что у Оли нет ко мне никаких жалоб или претензий. Всем довольна. Я не халтурю.

— Держи свой колокольчик. И… какой же ты все-таки циник, Денис. Меня это удручает.

— Меня это тоже удручает, отче, — Дэн легко коснулся отцовой ладони. — Но поделать ничего не могу.

* * *

Оля сидела на диване и наблюдала за тем, как мужчины реанимируют журнальный столик. Один мужчина держал предмет мебели, другой орудовал отверткой. Рядом прыгал Никита и отвлекал — никак не мог дождаться, когда все закончится, потому что сыну принесли что-то очередное медицинское, и он срочно хотел узнать, «как это работает». Ножниц для зажима оказалось мало. С кухни шел умопомрачительный аромат. Котлеты — это само собой: Изольда Васильевна старалась для Дениса Валентиновича. Но еще — запах яблочного пирога. Это уже для Славочки. Предстоящее знакомство и последующее обсуждение стихов для сборника не на шутку взволновало Геннадия Игоревича. Ужинать решено было на кухне, поэтическое обсуждение — провести в гостиной. А тут, как назло, журнальный столик сломался. И мужчины не сговариваясь взялись за дело.

Из кухни Олю все равно выпроводили — Изольда во время приготовления любила царствовать там одна, поэтому можно с чистой совестью отдыхать после трудового дня и любоваться двумя мужчинами, которые работали на удивление слаженно. Кажется, ее отец принял сложившуюся ситуацию, не задал Оле ни одного вопроса, и Дениса сегодня встретил доброжелательно. А Денис, в свою очередь, неудобства от общения не испытывал — внешне, во всяком случае. Можно было потихоньку выдыхать.

Вообще, ощущение от происходящего в доме было странное. Здесь годами не водилось мужчин, годами сами меняли лампы, пытались орудовать легким молотком и отверткой, и вот теперь… У нее дома мужчины. Которые взяли мужские вопросы на себя. И одному из них она обещала галстук.

А Новый год уже совсем скоро, и елка наряженная в углу стоит — Никита вчера с дедом старались, и Изольда список продуктов приготовила, которые надо купить. А галстука все нет.

Конечно, Денис будет встречать 1 января не с ней, но потом, потом же они увидятся.

Оля посмотрела на доктора Айболита. Никогда не видела его в галстуке. Какие предпочитает? Как не промахнуться? Вот завтра после работы поедет в магазин и…

Размышление прервал телефонный звонок. Звонили Денису. Из разговора Оля поняла, что доктор, уходя из больницы, по ошибке захватил чьи-то ключи. От квартиры причем. И этот кто-то теперь не может попасть домой. И есть два варианта: либо Денис едет отдавать ключи, либо временно оставшийся без крова едет сюда забирать ключи.

А они еще не ужинали, и если Денис уедет, то уже, наверное, не вернется — будет поздно, а он совсем недавно пришел, и не пообщались толком, поэтому Оля прошептала:

— Пусть подъезжает сюда.

Денис кивнул в знак того, что понял.

А тут и Изольда пригласила всех к столу.

Котлеты оказались вкуснее обычного, разговор — громкий и сбивчивый. Никита пытался настроить всех на медицинскую тему, Геннадий Игоревич — на поэтическую, Изольда беспокоилась о том, что к Новому году в продуктовых магазинах очереди и можно не успеть купить все, что запланировали. Оля молчала. Лишь поглядывала на Дениса, когда тот что-то отвечал Никите или привычно пикировался с Изольдой. Как удивительно он вписался в атмосферу их дома, как удивительно привнес оживление в устоявшийся порядок. И глаза сына горят, и Изольда в тонусе, и Геннадий Игоревич смотрит на все это с интересом.

Они уже перешли в гостиную и начали раскладывать листы со стихами, когда раздался звук домофона.

— Это Славочка, — провозгласила Изольда и пошла открывать.

Геннадий Игоревич весь как-то сразу подсобрался и почему-то шепотом сказал:

— Изольда Васильева о Славочке очень хорошего мнения. И вообще, она бы не взялась заниматься с ребенком, у которого нет воспитания и желания учиться.

Все это выглядело очень трогательно и немного забавно, но Оля сумела выслушать отца с серьезным видом и даже подбадривающе похлопала его по плечу.

К сожалению, гостем оказался совсем другой человек — молодой парень, который работал вместе с Денисом. Так вот у кого Айболит умыкнул по ошибке ключи?

— Денис Валентинович, — начал говорить гость, которого Изольда проводила прямо в гостиную. — Ой…

Парень начал обозревать обитателей квартиры и узнавать их.

— И вам не кашлять, господин хороший, — Денис встал и прошел к вновь вошедшему. — Прошу любить и жаловать — мой интерн Малин Антон Евгеньевич. Подожди, сейчас достану ключи из куртки.

А гость остался в комнате. И скучать ему не пришлось, потому что тут же подал голос Никита:

— Живой интерн!

Произнес он это с придыханием, как если бы сказал «живой зомби». Оля подумала, что для сына интерны и зомби обладают одинаковой привлекательностью.

Парень не растерялся. И тут же ответил мальчику:

— Живой интерн, почти что редкость.

Меня потрогать даже можно.

Вполне себе я безобидный,

Если потрогать осторожно.

И вытянул руку вперед. Никита остался стоять с открытым ртом, а Изольда поинтересовалась:

— Увлекаетесь стихосложением?

— Да как вам сказать, — ответил интерн, но вдруг в его глазах блеснуло что-то хулиганское, и он продекламировал:

— Пишу стихи я от души,

Нескучна жизнь уролога,

Такие ходят мужики

То к нам, то к венерологам.

— Экспромт получился ничего, — чуть прищурив глаза, вынесла вердикт Изольда Васильевна. — Если хотели смутить, не получилось, я слишком стара для девичьего румянца. А у вас только… на профессиональную тематику или есть лиричное?

— Простите, у вас тут открыто было. Добрый вечер. Чтения начались без меня? — раздался в комнате мелодичный голос.

Антон обернулся и замер. В дверях стояла девушка. Чудесная девушка с яркими рыжими волосами и веселой улыбкой. За ее спиной — Денис Валентинович, который выразительно потряхивал связкой ключей. Интерн Малин почувствовал, как заливает его лицо краска. Хотел похулиганить с немолодой леди, а получилось, что свидетельницей его выходки стала незнакомка. И стало вдруг стыдно. За сказанное им и услышанное ею.

— Ну, вот и Славочка, — встала с кресла Изольда Васильевна. — Ты совсем не опоздала, мы даже еще не приступали. Знакомьтесь, Ярослава.

* * *

— Снегокаты, снегоходы, каток, шашлык, баня, свежий воздух, елки! — вещал из трубки Вадик. — Чего в городе киснуть, я так считаю. Отличная турбаза, недалеко, место пока нераскрученное, народу не должно быть много. Ты с нами?

— Наверное, — Денис задумчиво побарабанил по окну. Пауза в приеме затягивалась, что-то не торопится к нему проказник Васенька.

— Ну все, тебя посчитал! Галка подружкой обеспечит — разведенная нарядная дама без комплексов, все, как ты любишь.

— А без этого никак? — поморщился Денис.

— А кто будет согревать тебя холодной январской ночью в ста километрах от Москвы?

— Я с собой возьму… грелку.

— Правда, что ли? — недоверчиво уточнил Черепанов-старший.

— Скорее всего, — собственная инициатива Дениса изумила, и ему теперь надо было это обдумать. И обсудить кое с кем.

— Ну ладно, сам так сам, — в голосе Вадима все еще слышалась легкая растерянность. — Тогда я потом перезвоню и уточню, чего и когда.

— Договорились.

Денис смотрел на телефон в своей руке. Что — он пригласит Ольгу на турбазу? Что — она согласится? Как там Вадик сказал — грелка? Так ведь отличная грелка — горячая, как сауна.

Поход в сауну не шел из головы несколько дней. Границы, которые он хотел раздвинуть. Границы, которые они смели́. Дэн весь понедельник и вторник то и дело мыслями возвращался к тому, что произошло. Как она открылась и позволила все — безоглядно и даже отчаянно будто. Какой была потом, когда женщине полагается нежиться и приходить в себя, — она словно только проснулась. Требовательно, собственнически, жадно — и отдалась, и сама его взяла в плен. Так, что и презерватив остался в портмоне неиспользованным, а это для Дениса было сродни нокауту. Никогда во взрослой и сознательной жизни он не позволял себе таких вольностей, а тут — практически не задумавшись поддержал Олю в ее безрассудстве. Да и не жалел потом, собственно. Вопрос нежелательной беременности не стоял, а в плане остального Денис не сомневался. Все там в порядке со здоровьем, в этом Дэн был уверен интуитивно, а своей он интуиции привык доверять. И кроме того, когда женщину рассмотрел так близко, интимно и подробно — в ее здоровье уже не сомневаешься. Нет, бывают, конечно, разные редкие исключительные случаи, но это явно не про них. Не про него, сдающего все возможные анализы раз в полгода. И не про нее, которая, имея спираль, еще и всегда держит под рукой презерватив. Нет уж, тут явно не та ситуация, когда необдуманный порыв будет наказан. Хотя больше не стоит все-таки так рисковать. Или стоит? Хорошо-то было — так, что Денис и не мог припомнить, было ли раньше что-то подобное. До дрожи хорошо.

И в итоге не удержался, перезвонил ей через два дня. Сил не было ждать до пятницы. На пятницу у него составлен грандиозный план повторить все, только уже не на жестких досках сауны, а на немецком ортопедическом матрасе. И вообще, объявляется месячник орального секса. Дэн был уверен, что возражений не поступит. Ну а пока — просто увидеть. Невзначай коснуться. Поправить светлую прядь от щеки. Поцелуй на прощание. Денис напросился на ужин, получив в дополнение полный комплект: Никита, кровожадно щелкающий лапчатым пинцетом, Изольда, ненароком подкладывающая Дэну на тарелку третью котлету, Геннадий Игоревич, смирившийся с присутствием мужчины в квартире своей дочери, хромой журнальный столик, декламация стихов и апофеозом всему — покрасневший до пунцового Тося. Теперь и повод есть парня лишний раз поддеть, а жалко. Кажется, влюбился. Шустрый у него интерн по всем показателям, однако.

Клацнула собачка дверного замка, и в кабинет явил свой светлый, упитанный и жизнерадостный лик Вася.

— С наступающим, Денис Валентинович!

— Для меня всегда было загадкой, с какого числа можно смело произносить эту фразу, — Денис прошел на свое место и сделал приглашающий жест Василию. — Ну, чем порадуете?

— Подарком, — Васенька полез во внутренний карман пиджака.

— А вот не надо меня обижать, дорогуша, — нахмурился Дэн. Подношений в конвертах он не любил. Даже не так — считал унизительным. Он специально устроил свою жизнь и карьеру таким образом, чтобы обеспечивать себе приемлемый уровень дохода, не теряя чувства собственного достоинства. Одно дело — Николаи и Анатолии, а другое дело — конверты. Этого он не мог принять.

— И меня обижать не надо! — надул пухлый рот Вася. А на стол легли два билета и глянцевая программка.

— Что это? — Денис решил в руки пока не брать.

— Это билеты на мой концерт.

— На ваш… что? — брови непроизвольно поползли вверх. А Вася довольно рассмеялся.

— Караоке я не пою, потому что выпускников хорового училища имени Свешникова на пушечный выстрел туда не подпускают. Берите, Денис Валентинович, — Василий двинул билеты по столу. — Будет очень хороший сборный концерт, ничего заумного, известные произведения, не самые последние исполнители, — тут Вася заговорщицки подмигнул. — Пригласите красивую женщину и проведите прекрасный вечер в Большом театре. Удобные места, середина партера, вы останетесь довольны.

Денис взял программку и начал читать. Брови никак не желали возвращаться на место. Среди списка имен попалась пара знакомых — их Денис слышал по телевизору. Вот тебе и Васенька-голубчик. А Васенька сидел и сиял добродушной улыбкой и ямочками на круглых щеках.

— Спасибо, — Денис придвинул к себе билеты. — От такого подарка отказаться трудно.

— Вам спасибо, Денис Валентинович! Если бы не вы… — Вася замолчал от чувств.

— Да я ничего особенного не сделал, — дежурно отозвался Денис. — Так понимаю, с доктором Григорьевым вы нашли общий язык?

— Олег Алексеевич — волшебник! — с придыханием ответил Василий.

— Есть про него такое мнение, — улыбнулся Дэн. — Очень рад за вас.

Вася тоже оказался рад и еще несколько раз рассыпался в благодарностях, прежде чем ретироваться, столкнувшись в дверях с Малиным. Тося получил свою порцию новогодних поздравлений и закрыл за Василием дверь. Денис молча вручил интерну программку и ткнул пальцем в имя. Обычно спорый на мыслительные процессы и реакции, Малин в этот раз долго думал и хмурил лоб, пробегая взглядом по яркому листку. И только через минуту охнул. Перевел взгляд на дверь, почесал программкой в затылке и пробормотал:

— Вот вам и караоке…

Денис лишь ответно хмыкнул. И принялся набирать в телефоне сообщение:

«Я добыл для твоих старшеньких два билета на новогоднюю елку в Большой».

А сам Денис с красивой женщиной поедет на турбазу. К большим театрам Дэн был пока не готов. И не был уверен, что готова Оля. А вот Изольде будет в самый раз.

Глава 9. Status localis[27]

— Денис Валентинович, ты спуститься можешь? — голос в телефонной трубке звучал подозрительно сдавленно. Для звонка из приемного отделения — подозрительно вдвойне.

— Паш, что случилось?

— Некогда объяснять, просто приходи. Тут… — какой-то звук, весьма похожий на всхлип, — твой профиль.

Cito[28], не cito? Пенис — не голова и не сердце. В драках не пробивают, внезапно не останавливается. Для того чтобы представить ситуацию, в которой существует угроза жизни по данному профилю для пациента, находящегося сейчас в приемном отдалении, нужна изрядная доля фантазии. Но фантазией Дэн обделен не был, и в интернатуре им разного рассказывали. Потому на первый этаж заторопился. Но все равно оказался не готов к представшей его глазам картине. Крупными, так сказать, мазками.

За столом сидел и ржал с переходом на подвывание Павел Нартов — хрестоматийного вида хирург с необъятными размерами, широтой души и питейными склонностями. Рядом с кушеткой, стыдливо прикрывая левой дланью пах, а правой поддерживая со стороны зада штаны, стоял примерно Пашиных габаритов мужик, одновременно опасливо и стеснительно глядя на вошедшего Дениса. А полмногострадального приемного покоя, который видел все, кроме этого самого покоя, был щедро разукрашен пятнами оттенка «бриллиантовый зеленый», создавая таким образом ранее отсутствовавший ненавязчивый новогодне-елочный дизайн. Картина настолько крупными мазками, что совершенно очевидная. И Денис, закатав рукава халата, прошел к раковине — мыть руки.

В процессе оказания медицинской помощи Паша участия не принимал — усиленно дышал носом и успокаивал себя. Получалось у Нартова это попеременно, и окончательно пришел в себя он только после того, как пациент — Петр, как выяснил Денис — натянул штаны, успокоенный и преисполненный благодарности к «доктору по профилю».

— Павлик, ты как маленький, — Денис стянул и бросил в ведро перчатки. — Будто никогда такого не увидел.

— Я всякое видел, Батя… — шумно выдохнул Нартов. — Но когда он штаны снял, а там все зеле-е-е-ное… А ты что, такое видел?

— Людям искусственный член пришивают, а тут всего лишь травма уздечки, — пожал плечами Дэн. А потом все же решил удовлетворить профессиональное любопытство. — Ну что, голубчик, расскажите, как дело было?

Далее последовал пересыпанный малолитературными выражениями и исполненный драматизма и интриги рассказ о том, как подлюка Нюрка начиталась где-то в «интернетах этих» про «миньет». При последнем слове Паша снова принялся подвывать, но быстро взял себя в руки — желание дослушать рассказ победило. Оказалось, что у Нюрки усердия сверх меры и коронки новые, золотые.

— Кровища хлещет, будто порося режут, — вещал незадачливый пациент. — А эту дура говорит: «Зеленкой надо, Петруша». Ну и плесканула. А потом я не помню — боль такая, что в глазах потемнело.

Несмотря на весь трагизм в голосе рассказчика, слушателям сдерживать смех становилось все труднее. На счастье Дениса, пациент и сам был смущен свой длинной речью и вниманием, которое ей уделили. Встал, поправил пояс брюк.

— Я вам что-то должен, доктор?

— Берегите себя, голубчик, — титаническим усилием воли взяв под контроль лицо, ответил Дэн.

Петр важно кивнул и открыл дверь. Денису с Павлом была отлично видна подскочившая к нему зареванная женщина монументальных рубенсовских форм.

— Ну что, Петя?!

— Доктор жить дозволил, — важно ответствовал тот, растирая ладонью красную мощную шею. — А с тобой, дура, дома разговор отдельный будет.

Дверь закрылась. Но даже из-за закрытой двери в коридоре был отчетливо слышен взрыв хохота двух хирургов — общего и узкого профилей.

* * *

Отец пригласил Изольду Васильевну в Большой театр, воспользовавшись переданными Олей билетами. По этому случаю шаль была спешно довязана. Премьера ажурной шали прошла в главном театре страны и, надо сказать, с успехом. Геннадий Игоревич был очарован своей спутницей, а спутница — концертом.

— Большой, — делилась позже эмоциями Изольда, — это всегда неповторимая атмосфера. Театр же старый, в старых стенах ощущаешь себя как-то по-другому. А баритон! Какой замечательный баритон, заслушалась. Голос просто бархатный, вот это… Город каменный, городам всем мать, — тихо пропела бывшая актриса. — Изумительно!

Оля поглядывала на сидевшую за столом пару театралов и улыбалась. Замечательно они смотрелись вместе. И очень трогательно. А Денис ее очень удивил этими билетами. Впрочем, не только билетами, но и приглашением.

Это была последняя пятница перед Новым годом, и оба понимали, что сам праздник каждый проведет по-своему. У нее ребенок, папа, у него — тоже папа, а может, еще и друзья. В сауне доктор Айболит так интересно и вдохновенно о них рассказывал, что создалось впечатление о частом общении. В общем, негласные правила существовали и соблюдались.

Она уже пила ставший традиционным чай, на этот раз — с лимоном. За окном было темно. Пятничные вечера как-то всегда по-особенному уютны. Может, из-за того, что утром не надо вставать на работу и можно немного отдохнуть, не торопиться. Впрочем, засиживаться времени не было — дома ждет ребенок, но все равно хотелось немного продлить, насладиться этой темнотой за окном, чаем, сигаретой, которая тлела в блюдце, мужчиной, что сидел напротив и почему-то молчал.

Сначала был разговорчив, рассказывал, как получил билеты в театр, лежавшие сейчас рядом на столе, а потом вдруг замолчал. И Оля отложила сигарету, хотела даже спросить: «Что?». Но не спросила — вместо этого взяла чашку и сделала глоток.

— Доктор Айболит назначает Бэмби следующий этап реабилитации сроком на два дня, начиная со 2 января.

Бэмби подняла глаза и посмотрела на Дениса:

— Что это значит?

— Свежий воздух, елки, снег, снегоходы, снегокаты, коньки, лыжи, шашлыки. По желанию для закрепления эффекта — сауна, — ответ прозвучал невозмутимо.

Словно это так просто. А ведь на самом деле совсем непросто. И все же первое чувство радости от услышанного никуда не делось. И хотя за последние полтора месяца слова «снегоход» и «снегокат» Оля почти ненавидела, сейчас подумала, что, наверное, замечательно на них прокатиться было бы.

— Это за город?

— Да, турбаза. Хорошее спокойное место. Компания, правда, буйная временами, но в целом приличные люди, все с высшим образованием.

Оля улыбнулась последней ремарке и сделала глоток. На дне чашки сиротливо лежала долька лимона.

Денис, ты приглашаешь меня за город? В компанию своих друзей? Тех самых?

Внутри что-то скрутилось и стало тепло. А надо раскручивать. И не обидеть. Оля разглядывала лимон и думала, как сказать, чтобы не обидеть.

— Спасибо за приглашение, — тихо начала она, собравшись духом, — мне очень приятно, и мне хотелось бы поехать, правда, — посмотрела на Дениса, — но… я не могу оставить на новогодние праздники Никиту. Я весь декабрь с этой работой сына почти не видела, понимаешь? Я обещала, что в каникулы буду с ним, в кино сходим, ну и… — и замолчала.

Она сама не знала, чего от него ожидала, может, понимания, может — разочарования, но никак не недоумения:

— Ну, бери с собой, в чем проблема. Там будут еще дети, не заскучает. Там вообще не должно быть скучно.

Сначала Оле показалось, что она ослышалась. Правда? Нет, это правда? Он согласился на Никиту? Он действительно не против взять с собой не только ее, но и сына?

Всю свою жизнь Оля знала точно, что ее ребенок нужен только ей, но никак не мужчинам, с которыми у нее был секс. Каждые очередные отношения только доказывали эту аксиому. Хотя, как известно, аксиома не требует доказательств. И вдруг…

— Правда? — голос все же дрогнул. — Ты не против взять с собой Никиту?

Сигарета спешно оказалась в руке, но Оля не торопилась поднести ее к губам, хотя очень хотелось, — не желала показать степень своего волнения.

— Будет с кем про скальпели и зомби поговорить, — хмыкнул Денис.

И тогда она улыбнулась, широко и радостно. А может, это и не аксиома вовсе, и не теорема. Может, ему просто понравился ее сын. По-настоящему. Сигарета снова оказалась в блюдце.

— Едем, — произнесла Оля.

В ответ Денис оттопырил большой палец в знак одобрения.

А Новый год прошел замечательно — дома, как полагается. И был накрытый праздничный стол, и включенный телевизор, и Изольда, и папа. И салюты под окном, как только куранты пробили двенадцать раз. У Оли была семья — самое главное в жизни. И где-то на другом конце города — человек, который позвонил в одиннадцать вечера, чтобы поздравить ее с наступающим праздником.

* * *

На турбазу они приехали самые последние. Одно дело — если ты едешь сам по себе, и совсем другое — если в компании. Особенно если в ней ребенок. Который сначала забыл дома варежки, и за ними пришлось возвращаться — благо только тронулись, а потом ему приспичило по дороге в туалет. И разговоры в пути, и Денис поймал себя на том, что едет медленнее обычного. В общем, все не так, как привык. Но терпимо.

На краю заснеженной подъездной аллеи топталась мужская фигура, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении Борей Черепановым. Пока Денис глушил двигатель, надевал шапку, шарф, перчатки и выбирался из машины, Борис успел познакомиться с Олей и Никитой.

— В пробку, что ли, попали? — Боря протянул для пожатия руку. — Вадька уже мангал разжег и жаждет выпить, а тебя все нет.

— Ну теперь я есть. Веди нас, Борис Андреич. Сначала в номер, куда вещи бросить, а потом к мангалу.

— А дядя тоже доктор? — фирменным конспиративным шепотом поинтересовался Никита.

— Дядя не просто доктор, — хмыкнул Денис. — Дядя — крупный специалист по зомби.

— Правда?! — выдохнул Никита.

— Правда.

Мальчик не сводил восхищенного взгляда со спины идущего впереди мужчины.

— Кажется, у нашего патологоанатома появился поклонник, — шепнул Денис Ольге.

— Надеюсь, он любит разговоры про скальпели, — ответно шепнула Оля.

У мангала безраздельно царствовал Черепанов-старший. Его власть признавалась безоговорочно, на нее не покушались, лишь жену свою, Галину, он иногда допускал до периферийных, не связанных непосредственно с мясом работ. Впрочем, такое положение дел никого не расстраивало — руки у Вадима под шашлык и прочие мангальные радости были заточены идеально. И сейчас в воздухе уже начал разливаться дурманящий запах, который тут же вызывал слюноотделение и секрецию желудочного сока.

— Скоро будет готово? — к отцу под руку сунул нос старший сын. Черепановы приехали полным составом, с обоими сыновьями, а Федор даже подругу свою взял. Вполне симпатичная девчушка, можно смотреть без содрогания: ни татуировок на лице, ни железа в носу, ни дыр сквозных в ушах.

— Как будет готово — я позову, — отрезал отец. — Идите аппетит нагуляйте. И малышню с собой возьмите.

Федор на правах взрослого скорчил гримасу, а за организацию ребятни принялась старшая из девочек Куриленко, которая унаследовала отцову нордическую внешность и мамин фокстерьерский темперамент. Скоро в ее бурную деятельность вовлекли даже взрослого Федора с подругой, и компания детей направилась в сторону горок. Никита, которому наперебой махали и младший сын Черепановых, и старшая дочь Семена, оглянулся на мать. В глазах была просьба.

— Мам, можно?

— Конечно, можно.

А мальчик перевел взгляд на Дениса. Дэн не сразу сообразил, что от него требуется. А потом улыбнулся:

— Беги!

В воздухе все сильнее пахло шашлыком, пальцы грел пластиковый стаканчик с глинтвейном, издалека доносились вопли детворы, по соседству Боря занимался любимым делом — травил свои патологоанатомические байки. И Олино плечо рядом и слегка касается его. Денис наклонил голову и спросил на ухо:

— Все в порядке?

— Все отлично.

Ну и хорошо, раз отлично.

Шашлык и антрекоты вышли у Вадика предсказуемо прекрасно, запасы фирменного глинтвейна Черепанова-старшего и баек Черепанова-младшего казались неистощимыми, а потому настроение у всех было превосходным. Оля тоже влилась в общее веселье и рассказала пару историй из своей практики. А что, у нее тоже люди, только клиенты. Все они, тут собравшиеся, так или иначе, имеют дело с людьми. Компанию взрослых и их расслабленное общение нарушили дети. Они очень активно провели время, пока старшие развлекались глинтвейном и разговорами — собрали на себя весь снег в окрестностях турбазы. Тут же вспомнили об уже наверняка готовой сауне, и компания распалась: женщины увели отогревать и поить чад горячим чаем, Федор увлек свою барышню куда-то в сторону группы сосен, а пятеро мужчин остались в беседке, рядом с остывающим мангалом.

— Где ты, Батя, такую красоту нашел?

Денис усмехнулся и принялся откручивать крышку термоса, чтобы пополнить стаканы. Дэн не рассчитывал, что ему все сойдет с рук. Конечно, его друзья вели себя прилично, никакого неуместного любопытства и бестактных вопросов. Олю приняли так, будто она в их обществе — частый гость: доброжелательно и спокойно. Но теперь пришел час расплаты.

— Там, где взял, уже нету, Боря. Да и фасон не твой.

Борис лишь фыркнул, пригубил горячего напитка и довольно зажмурился. А эстафету принял Вадим.

— А скажи-ка мне, Диня, как вы…

Допрос был приостановлен появлением двух женщин. Галина и Оля вышли из корпуса и направились к припаркованным автомобилям, о чем-то разговаривая на ходу. Беседа была оживленной и периодически прерывалась смехом. Забрав из машины пакет, женщины двинулись в обратный путь, по дороге помахав сидевшим в беседке мужчинам. При этом Галка что-то с заговорщицким видом сказала своей спутнице на ухо.

— Мне вот интересно: о чем там Гала так вдохновенно по ушам Ольге ездит?

— Не переживай, друг мой, — похлопал Дениса по плечу Черепанов-старший. — Ты за всю жизнь столько о себе хорошего не слышал, сколько сейчас Галюня вываливает твоей Оле. Не удивлюсь, если, по ее версии, ты умеешь варить борщи и вышивать крестиком. Или выпиливать. Лобзиком.

Лапин рассмеялся, а Денис вздохнул:

— Вот этого-то я и боюсь.

— Ничего не знаю, ты сам подставился, — развел руками Вадим. — Знаешь же, что Галка спит и видит пристроить тебя в хорошие женские руки. А тут руки сами нарисовались. Все, Галюся взяла след. Так что давай, колись и рассказывай. А то меня ж потом допрос ждет, мне надо что-то жене сообщить.

Рассказывать Денис не хотел. Не знал, что. И не хотел.

— Смотрите-ка, — кивнул на Куриленко. — Укатали Семку крутые горки.

Детский лор мирно дремал, положив голову на руки, а руки на стол.

— Сема, вставай, что ночью делать будешь? — Лапин потрепал соседа по затылку.

— И ночью спать буду, и утром тоже, если дети дадут, — Семен принял вертикальное положение, прикрыв ладонью смачный зевок. — Мечтаю о полноценном двенадцатичасовом сне. Когда уже эпидемия на спад пойдет? Сережа, у вас тоже аншлаг?

— Идем с опережением прошлогоднего графика, — невесело вздохнул Сергей. — Всех, кого могли, на линейные[29] перевели. И все равно зашиваемся.

— А мы все кровати со склада достали, палаты битком, еще чуть-чуть — и в коридорах будем класть, — вздохнул Курилен-ко. Это была первая эпидемия гриппа, которую он встретил в должности заведующего отдалением, и с непривычки ему приходилось туго. — Очень поганый штамм, с осложнениями на уши и горло.

— А эти вон сидят, — Лапин кивнул в сторону Вадима и Дениса, — господа узкие специалисты. И в ус не дуют. У них-то аншлага наверняка нет. У импотентов не бывает эпидемий, да, Денис?

— Андрологи стараются избегать этого слова.

— И как же вы называете таких граждан?

— Ну, например, владелец недвижимости.

Компания мужчин дружно расхохоталась. А потом Борис вдруг серьезно сказал:

— Знаете, ребятки, что самое главное? Чтобы у меня аншлага не было.

И после паузы:

— Да.

— Точно.

— За это надо выпить.

* * *

Все сложилось даже лучше, чем ожидала Оля. Не было откровенных разглядываний и неудобных вопросов. Просто шашлыки. Просто веселая дружная компания. Просто воспитанные люди. Оля вдруг поняла, что воспитанные люди — это сокровище. Настолько привыкаешь к бестактности и неуемному чужому любопытству на грани с беспардонностью, что вдруг как-то по-особенному начинаешь ценить обычных воспитанных людей. Ничего не скажешь, подходящая тема для рассуждений в день, когда все еще празднуют Новый год.

— Мам, смотри. Вот сейчас ка-а-ак бабахнет! — Никита, вымытый, высушенный, облаченный в пижаму и согретый горячим чаем, сидел на кровати, хрустел вредными чипсами и смотрел кино. Оля сидела рядом, хрустела чипсами из того же самого пакета и слушала комментарии сына. А мысли были немного не о кино, а о уже почти подошедшем к финалу дне. Замечательном дне.

Никита как-то очень легко вписался в компанию детей. В номер пришел мокрый насквозь, теперь все батареи были заняты шапкой, курткой, штанами, носками, сапогами, варежками. Зато сколько счастья! Сколько настоящего чистого детского счастья от снега, горок, снежков и свободы. И глядя на своего ребенка, Оля тоже была счастлива. И благодарна Денису за эту поездку. Ей все время хотелось к нему повернуться и прошептать на ухо: «Видишь? Ты видишь, что творит любитель скальпелей?»

Но каждый раз себя сдерживала. Будет ли уместно? Она все время боялась нарушить какую-то границу, которую не стоит переступать. А так хотелось…

Впрочем, одна любопытная особа все же нашлась. Звали ее Галка. Но там тоже выручило воспитание. Глаза Галины светились любопытством, а засыпать напрямую вопросами было неудобно, поэтому, пока шли вынимать вещи из машины, новая знакомая фонтанировала сама, рассказывая про Дениса. Практически рекламировала, ожидая, наверное, ответного монолога. И он был. Оля рассказала про удивительное стечение обстоятельств. По Галкиному рассказу выходило, что наткнулись они на это место совершенно случайно, благодаря рекламе в Сети, и тут Ольга поведала, что турбаза принадлежит ее начальнику и всей новогодней рекламой занималась она — Оля.

— Да ты что?! — ахнула Галка. — Вот это да! А мы как увидели про снегокаты, сразу поняли: поедем.

— А я так злилась на эти снегокаты, потому что синоптики обещали бесснежный январь, и я еще думала: кто на них по асфальту кататься будет? Оказалось, что сама.

И они обе весело рассмеялись.

— Да, со снегом нам все же повезло, — Галка вручила Оле пакет и закрыла багажник. — А синоптики — самые большие вруны. Там варенье. Это я Денису привезла передать, но раз вы теперь вместе, будете пить с ним чай вдвоем.

Это была еще одна пробная попытка свернуть разговор в нужное русло, но Оля сделала вид, что намека не поняла, и ответила лишь:

— Спасибо.

В комнате было тепло и уютно. Особенно под одеялом, особенно когда по телевизору показывали добрый фильм про собак, который можно смотреть всей семьей и хрустеть картофелем.

— Если есть в постели, то потом придется спать на крошках.

Это первое, что сказал Денис, войдя в номер и окинув взглядом зрителей. Впрочем, смутить поедателей чипсов ему не удалось. Оля взяла пакет у Никиты и протянула его доктору Айболиту:

— Будешь?

— Буду, — без раздумий согласился он.

А когда переоделся и вымыл руки, Оля пододвинулась ближе к середине, освобождая место для очередного кинозрителя. Он был еще холодный — с улицы и немного пах дымом, захотелось прижаться, согреть и…

Никита перелез через Олю, по-хозяйски устроился в середине, забрал у матери пакет, сначала сам запустил туда руку, потом протянул чипсы Денису:

— А я уже это кино смотрел, и сейчас начнется погоня!

В общем, киносеанс удался. Никита заранее оповещал, что будет в следующем кадре, щедро делился чипсами, сетовал, что лично ему собаки не видать как собственных ушей из-за аллергии.

— Нет, так-то собаку можно, если лысую, — вздыхал он на финальных титрах, — но лысые собаки совсем некрасивые, и, потом, такие зимой замерзнут.

Оля конспиративно закашлялась и тайком глянула на Дениса. Тот невозмутимо читал титры.

— Ну все. Пора отправляться за снами, — включила Оля «маму».

Разместились по местам очень быстро. Денис лег на дополнительную односпальную тахту, а сама Оля с сыном — на кровати с крошками. Правда, крошки перед этим предусмотрительно стряхнули. Но как позже выяснилось, не все. Потом выключили свет, потом все пожелали друг другу спокойной ночи, и… не спалось.

Совсем не спалось. Она чувствовала близость Дэна, а когда глаза привыкли к темноте — лежала, смотрела на темный силуэт около окна и вспоминала последнюю пятницу. Как он открыл дверь, а она сразу с порога заявила, что чай тоже будет, и на всякий случай даже купила лимон.

— Интересно, а зомби спать умеют? Если умеют, бинты на ночь снимают? — кажется, Никите тоже не спалось.

— Они их аккуратно сворачивают в рулоны и на ночь отправляют в биксы[30]. Помнишь, я рассказывал тебе про биксы? — ответил низкий голос компетентного доктора.

— Да, помню. И весь гной с бинтов там кипятится, и пузырики сверху, — подхватил Никита.

— Я сейчас уйду спать в коридор! — пригрозила Оля.

Со стороны тахты послышалось хмыканье, а совсем рядом — обреченный вздох сына.

На следующий день во время прогулки Денис увлек ее к большой снежной елке. Такие елки только в сказках Роу[31] и в настоящих лесах бывают. Так они впервые остались наедине. И у него смеялись глаза — у этого серьезного доктора. И вообще в тот момент он был вовсе не доктором. А она и вспомнить не могла, когда в последний раз целовалась на морозе. И новогоднее счастье продолжалось. Где-то в стороне слышались крики детей. Елка, потревоженная людьми, почти засыпала обоих снегом, который Денис потом стряхивал с Олиных плеч. И она вспомнила, что на дне дорожной сумки…

— А я тебе галстук привезла и забыла подарить.

Денис оторвался от важного занятия, внимательно посмотрел на Олю, а потом повернул ее и продолжил стряхивать снег. На этот раз со спины.

— Галстук подождет. У меня где-то в сумке тоже твои перчатки в подарок завалялись.

— Правда?

Нет, она не могла стоять спиной — повернулась. И он снова ее поцеловал. И снова с елки почему-то посыпался снег, словно кто-то специально дернул за большую колючую лапу.

— Снегокатов может не достаться гражданам под елкой, — послышался голос проходившего мимо специалиста по зомби.

* * *

Пустая сумка, освобожденная от вещей, убрана в шкаф. А на спинке дивана, ожидая своей очереди, остался висеть синий галстук. Отличная компания к уже имеющемуся в гардеробе серо-коричневому. Осталось найти повод, чтобы подарок обновить.

Раздался звонок телефона. Черепанов-старший, уже соскучился, надо же.

— Ты в курсе, что послезавтра идешь на пейнтбол? — выдал Вадим после приветствий.

— Вот с этого места поподробнее.

— Не знаешь, значит? — рассмеялся Вадик. — Федька, великовозрастный балбес, взбаламутил ребятню на турбазе, мало́й у меня тоже фанат этого дела, и дружки у него такие же. Козы Семкины не захотели отставать, так что набралось две команды. Твой Никитос тоже подписался.

— Мой… кто?

Денис пожалел, что не промолчал, но слова вырвались сами собой. Черепанов хмыкнул.

— Ну, в смысле, Ольгин. Сказал, что с тобой пойдет. Тебя еще не ввели в курс дела, я уже понял.

Мессенджер пиликнул. Вот и ввели.

— Только что поставили в известность.

— Поздравляю, — хохотнул Вадик. — Ну что, ты идешь или как?

— Видимо, иду. Сейчас только детали со стрелком утрясу.

«Денис можно я с тобой пойду послезавтра на пенбол? Нас прегласили».

Ну, прирожденный дипломат. НАС прегласили.

«Мама разрешила?»

«Еще не спрашивал».

«Ну так спроси».

«Давай ты?»

Денис отложил телефон и расхохотался. Дожил. Сидит дома один и хохочет. Ну и жук Никитос. Жучара просто. Колорадский!

«И что я с этого буду иметь?»

С ответом Никита-Колорадский не торопился. Денис вдруг осознал, что разговаривает с ним совсем не как с ребенком. С другой стороны, шустрый парень не по возрасту. Если на ошибки внимания не обращать.

«Четверка по русскому за четверть».

«А сейчас что?»

«Три».

Повышать ему настроение по телефону — это у Зеленских семейная черта. Денис потер щеки.

«Слово пацана?»

«Да».

«Ну все, прячься и сиди тихо, я звоню матери».

Выдохнул, погладил галстук для вдохновения. И позвонил.

— Здрасьте, тетьОля. Отпустите послезавтра Никиту со мной на пейнтбол, пожалуйста.

Ответную паузу по длительности и насыщенности Изольда бы оценила. И Денис понял, что с креативом перебрал. Наконец в трубке раздалось осторожное:

— А куда, когда, во сколько?

Ладно, повалял дурака — и хватит. Ответил Денис уже серьезно.

— В два. Куда, я и сам пока не в курсе. Дети без нас договорились на турбазе.

— А Никита… то есть его пригласили?

Денис прошел на кухню и взял с блюдца лимон. Остатки того, что принесла в последнюю пятницу Оля.

— А то. Там целая банда. Должен же за ними кто-то присматривать. Вот я и поеду. Вместе с дядей Федором.

— Я скажу тогда вечером сыну, что его пригласили, спрошу, хочется ли ему поехать… Хотя, конечно, хочется. В общем, я перезвоню.

По ее голосу чувствовалась, что Оля растеряна. Озадачена. И Денис мог бы ее успокоить, развеять сомнения, сказать, что все в порядке, что ему нетрудно. И он этого не сделал. Ты доверяешь мне, Бэмби, или как?

О том, что ему делать с доверием Бэмби, Денис предпочитал пока не думать. И ответил демонстративно безмятежно:

— Договорились. Пошел я твой галстук в шкаф пристраивать.

* * *

Оля стояла у окна и наблюдала, как Никита, размахивая руками, что-то рассказывает Денису, пока они вдвоем направляются к машине.

На душе было тяжело. Тяжело стало с того самого телефонного разговора, в котором Денис детским голосом попросил ее отпустить сына на пейнтбол. И по-хорошему надо, наверное, было отказать. Прямо вот там, в разговоре. Никита и не узнал бы ничего о затевающемся мероприятии, зато четко и ясно расставились бы акценты.

А сейчас, глядя на то, как ее сын садится в машину, Оля испытывала почти ужас. Заигралась. Подпустила. Разрешила перейти дозволенное. А что дальше?

Как замечательно они смотрелись вместе: Никита и Денис. И как обрадовалась она тогда, до Нового года, когда поступило предложение взять с собой на турбазу ребенка. И как невероятно прошел вечер в номере с кино. Оля даже знала точно подходящее для описания слово. По-семейному.

Самообман.

Самообман, который начал безжалостно расходиться по швам в момент вручения подарков. Это случилось уже после прогулки на снегокатах, после вкусного обеда с горячим борщом и шумными разговорами, почти перед самым отъездом, когда надо было собирать вещи. И на дне сумки Оля увидела так и не врученный галстук в картонной подарочной коробочке.

Никита после обеда убежал на горку с новыми друзьями, в номере они остались вдвоем, момент оказался подходящим, поэтому Оля вынула из сумки свой новогодний подарок.

Она подошла к Денису и вручила его со словами:

— Это тебе. С Новым годом.

В тот момент ей показалось, что между ними что-то изменилось. Может, сказался вечер с кинопросмотром, может, поцелуи у елки, а может, поездка на снегокатах, когда крепко прижималась к его спине, и они неслись с огромной горы, и хотелось кричать, но вместо этого Оля уткнулась лицом в куртку Дениса. И вот сейчас, держа в руке подарок, она словно продолжала лететь… лететь… лететь… и смотреть, как он раскрывает коробочку, смотрит на галстук, потом на Олю, потом берет галстук, вешает себе на плечо и интересуется:

— Изольда одобрит?

— Увидим, — ответила она, все еще летя.

А потом разбилась. Если летчик неумелый, такое случается.

Денис ее поблагодарил, поцеловал в щеку, вынул из своей сумки перчатки. Чудесные, черные, мягчайшей кожи, вечная классика. И сам выбор подарка — ее постоянно забытые перчатки… разговор для двоих, а потом…

— С размерами я не ошибаюсь, но ты примерь на всякий случай.

И все. Полет окончен.

Оля послушно примерила и удостоверилась, что по размерам доктор Айболит специалист. Глаз — алмаз. Скольким женщинам ты дарил подарки, не ошибаясь с размерами? Размерами чего? Рук? Ног? Груди?

Это тем женщинам, которым не надо пуговицу на лбу пришивать? Которые прошли фейсконтроль?

Одна фраза и четкое понимание: ты одна из многих.

В голове возникла картинка вереницы женских силуэтов, и где-то там, в серединке, есть и ее фигура.

А как же елка, снегокаты… сауна?

Самообман. Заигралась. А реальность — вот.

Она тогда нашла в себе силы сказать:

— В самый раз, спасибо.

Они давно уже уехали: Денис и Никита, а Оля все стояла перед окном, глядя на засыпанный снегом двор. Зачем она отпустила Никиту?

Зачем?!

Не хватило сил сказать «нет». И как же они дальше? Когда доктор Айболит решит безошибочно определить размеры следующей женщины?

Что будет с Никитой, который так безотчетно, так искренне тянется к этому мужчине, ища в нем отца?

* * *

На обратной дороге Денис молчал. В его словах не было нужды — в машине работало Nikita FM. Мальчик замолкал только на то, чтобы перевести дыхание или отпить воды из пластиковой бутылки. Все остальное время он говорил. Взахлеб, выплескивая эмоции и впечатления. Дэну оставалось лишь время от времени кивать и соглашаться.

— А классно было, да? А как я в конце выскочил, прям как спецназовец?

— Жаль, что ничья, но в футболе тоже ничья бывает.

— Хорошо, что ничья. Никто не обиделся зато. Я люблю, когда в футболе ничья. Нет, выигрывать я люблю больше, но ничья тоже очень хорошо.

И по кругу — про все: про полигон, про Федора (похоже, у Никиты появился новый кумир, еще бы, студент-медик!), про то, что девчонки стрелять не умеют и только пищат, и дальше, дальше, дальше…

А Денис купался в этих словах, в этом потоке чистой детской радости, в эмоциях, которые щедро выплескивал Никита. Общением с детьми Дэн обделен не был, но сейчас творилось что-то иное. Его словно омывал поток из счастливого детского голоса, поблескивающих в зеркале заднего вида глаз, почти ощутимо звенящих в воздухе чувств. Сейчас в машине царила особая атмосфера. Только для них двоих. И от нее было внутри тепло, светло и немного горько. Потому у этого чувства имелся отчетливый привкус запретного.

Этот привкус появился не сегодня. Сначала он возник между ним и Олей, а теперь ярко чувствовался в том, как складывались отношения между Денисом и мальчиком. Дэн зашел слишком далеко. Непозволительно далеко. И уйти без потерь уже не получится.

Денис тряхнул головой, отгоняя эти мысли. Не сейчас. И, воспользовавшись паузой в детском монологе, спросил:

— А чего с русским не дружишь, а?

Радостная улыбка потухла, Никита горестно вздохнул и отвернулся к окну:

— Не получается.

— А как слово пацана собрался сдержать?

— Не знаю, — уныло раздалось сзади. А потом Никита просунул голову в передний салон. — Но я буду стараться!

На светофоре зажегся красный, и Денис повернулся. Два лица — взрослое и детское — оказались совсем рядом. Глаза у Никиты совершенно как у матери.

— Я в тебя верю.

— А Изольда Васильевна говорит, что бесполезно. И пьет свой корвалол, — вздохнул мальчик.

— Справишься, — Денис похлопал по лежащей на спинке его сиденья детской руке. — В медицинском институте пригодится.

Спустя пять минут машина припарковалась у торгового центра.

* * *

Оля так и не смогла успокоиться. Мысли о совершенной ошибке сводили с ума. Она поняла, что дома находиться не может, просто не может. Не помогали ни кофе, ни сигареты, ни глупые сериалы по телевизору.

Она не сомневалась, что пейнтбол пройдет удачно, что по дороге будут подниматься животрепещущие темы гноя и отрезанных конечностей. И что Денис ее ребенка не обидит.

Но что потом?

ЧТО?!

Ожидание выматывало. Оля оделась за пять минут, взяла сумку, ключи от машины и вышла из квартиры.

Куда угодно, куда-нибудь, где шум, люди, столпотворение, только чтобы не оставаться наедине со своими мыслями.

В итоге через полчаса она обнаружила себя в торговом центре на первом этаже, где располагался супермаркет. Вокруг нераспроданные новогодние шары, мишура, полотенца с заграничными Санта-Клаусами, коробки шоколадных конфет со снежинками. То, что осталось от праздника, когда праздник прошел.

Нет, ей надо в другой отдел.

Звонок Дениса застал Олю в длинном проходе, когда она катила перед собой наполненную тележку. Все самое нужное и полезное: салфетки, чистящие средства, стиральный порошок, зубная паста, упаковка мыла…

— Мы уже закончили и в пути. Едем домой.

— Нет, домой… домой не надо.

Домой — это снова ужин, это опять… по-семейному.

С размерами я не ошибаюсь.

— Я не рассчитала время, я сейчас в торговом комплексе и не успеваю добраться до дома. Сможешь подъехать сюда?

— Конечно.

Оля сказала, в каком комплексе находится, и после окончания разговора покатила тележку к кассе.

К тому моменту, когда меткие стрелки искали ее глазами на открытой площадке с кафе и фастфудом, Оля уже загрузила в машину пакеты с покупками и сидела за столиком, обнимая ладонями бумажный стаканчик с кофе и изо всех сил демонстрируя спокойствие.

Вокруг было шумно и многолюдно. Все, как она и хотела. Где-то у другой стены надрывался в микрофон массовик-затейник, привлекая к конкурсам детей, основная масса людей спешила в кинотеатр, который располагался на этом же этаже. Последние дни новогодних каникул.

Денис и Никита шли так, словно выехать куда-то вдвоем было для них обычным делом. Словно это не в первый раз. И за столик сели как-то по-деловому, и решали, кто что будет есть, тоже обыденно. Поинтересовались, что будет она. Покупать вредную еду тоже пошли вместе.

Никита был счастлив. Счастьем светились его глаза, счастьем светилась его улыбка, и от этого становилось так больно, что хотелось кричать.

Что же я наделала?

В Денисе тоже сквозило что-то такое, Оля не могла дать этому точное определение, но в какой-то момент он снова показался… В общем, показалось, что Никита ему и вправду небезразличен и интересен. Как показалось там, на турбазе. А потом: «Я не ошибаюсь с размерами».

Оля смотрела на двух мужчин, сидящих перед ней, голодных, довольных. Как бы она хотела, чтобы жизнь была хоть чуточку благосклонней, милосердней.

— Все хорошо? — спросила у Дениса.

Сын был слишком занят бургером.

— Ничья. Никита утверждает, что это круто, — доктор Айболит невозмутимо сделал глоток кофе.

И Оля задержала свой взгляд.

Кто для тебя Никита, Денис? Ты понимаешь, что заигралась не только я, но и ты? Ты понимаешь это?

Он глаза не опускал и тоже смотрел на нее, забыв про кофе.

— В следующий раз выиграем мы, — заявил Никита, наконец оторвавшись от бургера.

* * *

— Тося. Антон! Малин!!!

Тося вздрогнул, моргнул и перевел на Дениса отсутствующий взгляд светло-голубых глаз. Отреагировал, слава тебе господи.

— Где карта Смирнова, третий раз спрашиваю?

— Смирнова? Тут, — он перебрал стопку карт и вытащил нужную. — Все заполнил, как вы и просили.

Просто чудеса исполнительности.

— В операционной три раза спрашивать не буду, учти, — Дэн подвинул к себе карту. Тося ответил запылавшими кончиками ушей, а вот перспективу наконец-то перейти от бумаг к полевой практике никак не прокомментировал. Что с парнем творится, где привычное служебное рвение?

— Вас понял. Больше такого не повторится.

А это уже вообще ни в какие ворота не лезет.

— Здорова ли ты, душа моя?

— Денис Валентинович, а можно вам личный вопрос задать? — выпалил интерн скороговоркой.

Вот мы и подошли к сути дела.

— Ну рискни.

— Вы когда-нибудь… — Тося подергал за кончик алого уха. — Попадали в такую ситуацию… в такую… — мальчик то ли слова подбирал поточнее, то ли в принципе не мог понять, как сказать. — В общем, выглядели дураком перед женщиной, которая вам понравилась?

И выдохнул, нервным движением засунув руки в карманы халата. В глаза Денису при этом категорически не смотрел, разглядывая многострадальную карту Смирнова. Крепко, похоже, запал на рыженькую.

— Мне не приходилось. А ты излишне драматизируешь. Девочка поступает в театральный, если я ничего не путаю. Она оценила креатив экспромта.

— А с чего вы взяли, что я о ней?

— Опа. О Паулине Леонтьевне речь? Тося, нельзя расстраивать бабушку, как не стыдно!

Малин наконец соизволил поднять лицо. Укоризненный взгляд сопровождался тяжелым вздохом.

— Вы думаете, у меня правда есть шанс?

— Невозможно выиграть войну, если не вступить в сражение, — Денис ободряюще похлопал интерна по плечу. — А если пострижешься, она сама упадет к твоим ногам.

И Антон все-таки улыбнулся.

* * *

Работы после каникул было немного. Ожидаемое сезонное затишье. А через день — пятница.

Будет пятница или нет? Он не звонил. Она не знает, звонить самой или нет. Совсем запуталась. Надо брать себя в руки и снова устанавливать правила игры. Как было в самом начале — просто, ясно и понятно.

Словно услышав ее мысли, телефон огласил кабинет бодрыми звуками. Оля посмотрела на экран.

Не он. Не Денис.

— Здравствуйте, Виктор Иванович.

— Добрый день, Ольга Геннадьевна. Как начало рабочего года?

— Честно говоря, не очень. Заказов пока нет, но ведь это закономерно.

— Конечно-конечно, — скороговоркой проговорил Ларионов, а потом его голос изменился и стал командным: — Я вот по какому поводу звоню. Через месяц планируется большая конференция специалистов по рекламе, там что-то о новых средствах продвижения продуктов и оценке их эффективности. Программу конференции перешлю. Думаю, вам надо присутствовать.

— Хорошо, Виктор Иванович.

— Вот еще что… новогодние праздники прошли, но впереди 23 февраля, которое совмещается с выходными. Подумайте, что можно предложить отдыхающим. Там еще и Масленица, если не ошибаюсь.

И перед глазами опять — снег, огромная елка, кино в кровати. Сладость и боль одновременно.

— Я подумаю, Виктор Иванович.

Телефон снова на столе. А мысли — о пятнице. Хоть на ромашке гадай: пятница будет или нет?

Даже если не будет, она не расстроится. Ей есть чем заняться. Нужно самой съездить на футбольные тренировки. Первое послепраздничное занятие прошло неудачно. Закончилось дракой с тем самым новым мальчиком, про которого рассказывала Изольда.

От тренера влетело Никите, а он дома со слезами оправдывался и кричал: «Это было нечестно! Я играл по правилам! А он меня ударил! Со всей силы! А потом подножку подставил!»

Надо разбираться самой.

И снова телефонный звонок как отклик.

И снова не Денис.

— Да, Изольда Васильевна.

— Оленька, у нас тут беда случилась. Никиту увезли в больницу.

Глава 10. Salus populi — suprema lex[32]

Ожидание смерти подобно самой смерти — это известно давно. Как и то, насколько мучает человеческую душу неизвестность.

Олю мучили одновременно неизвестность и ожидание. И больничный коридор. Длинный, узкий, с лавочками вдоль стены. Чистый, казенный и холодный.

Хотелось курить. Но здесь нельзя. Здесь только ожидающие родственники и время от времени появляющиеся медсестры. У каждой из них Оля пыталась поймать взгляд. Вы не меня ищете? Не маму Никиты Зеленского? Это я. Как там? Почему меня не пускают к сыну?

Когда она часом ранее влетела в этот коридор, то сразу увидела Изольду, сидящую в одиночестве на обитой дерматином лавочке. Обычно всегда отлично держащая себя и свою осанку, соседка, казалось, разом потеряла все присущие ей королевские качества. Оля увидела несчастную… старушку.

— Как это случилось? — спросила она непослушными губами.

— Я не знаю, Оленька, вот правда не знаю. Нас же в зал не пускают. Но как говорят… тот мальчик, он столкнул Никиту со шведской стенки.

Перед глазами все поплыло. И внутри стало пусто. И страшно. И рука начала искать опору, чтобы не упасть. Стоило только представить, как с высоты летит ее сын, ее мальчик…

Господи, спасибо… спасибо, что живой… — Вам надо домой, Изольда Васильевна.

— Нет, — губы соседки упрямо сжались.

Но Оля уже искала телефон:

— Я вызываю такси, и не думайте спорить. Вот сейчас у вас подскочит давление, и что мне делать? И вы, и Никита одновременно. Поэтому как только подъедет машина, вы в нее садитесь, отправляетесь домой, принимаете все свои лекарства, ужинаете и ложитесь в кровать. Я буду на телефоне, как только появится врач с новостями — обязательно позвоню.

Изольда к голосу разума прислушалась и в такси села, а врач все не появлялся. И время словно замедлило свой ход.

Оля мучительно мерила шагами коридор. Двадцать в одну сторону, двадцать в другую. Винила себя.

Ведь говорила ей Изольда Васильевна, предупреждала, что в секции появился проблемный ребенок. Нет чтобы сразу туда поехать, посмотреть самой, познакомиться с этим новичком… Но как же: работа, предновогодняя пора! Ларионов еще со своей базой. Сроки, обязательства, авралы. И нет времени на Никитин футбол.

А на пятницы вот чудом находила. На пятницы находила, а на сына — нет.

Прижаться лбом к холодному стеклу и закрыть глаза. Дура. Закурить бы. Но для этого необходимо выйти на улицу, Оля же боялась пропустить появление доктора или медсестры. Почему никого нет? И только дежурное: «Ждите». Сколько ждать? Что там? И какие врачи? Им можно верить? А если нет? И где тогда искать хорошего врача?

Звонить или не звонить?

За окном крупными хлопьями посыпал снег. Он словно ватой укрывал освещенный фонарями больничный двор.

Звонить или не звонить?

Ведь только что обвиняла себя в случившемся.

И не позвонила бы. Но он врач. Он может помочь. И это не для нее. Это для Никиты.

А медсестра все не идет…

Только Изольда отписалась, что добралась до дома.

Оля долго смотрела на экран телефона, решаясь. А потом все же нажала на соединение. И послушала гудки, и дождалась голоса. И теперь надо говорить самой.

— Денис… привет, — произносить слова получалось с трудом.

— Что случилось?

— У тебя есть знакомый травматолог? — закрыла глаза и добавила: — Лучше детский.

* * *

Глухой, сдавленный, будто через ком в горле голос уже настроил на определенный лад. А вопрос довершил впечатление.

— Если надо — найдем. Что случилось с Никитой?

— Он упал на тренировке, и там перелом. Меня почему-то к нему не пускают, он упал со шведской стенки, — выпалила Оля одним духом. А потом всхлипнула.

Поворот дела неожиданный. Денис был уверен, что вопрос о детском травматологе связан с секцией. Ну что там может быть — палец выбил или бутсой кожу разодрали. Но чтобы такое… Денис стал высматривать место для остановки. Скорее всего, маршрут движения придется менять.

— Какая больница?

Оля ответила так же глухо и через еще один всхлип. Названный номер заставил Дениса удивленно вскинуть брови. Бывают же совпадения…

— Я перезвоню.

И уже набирал другой номер. Давай, рыжий, бери трубку. И скажи, что ты еще на работе. А еще лучше — что дежуришь. Пора платить добром за добро.

— Батя, родной мой, только сегодня тебя вспоминал! — раздался в телефоне жизнерадостный голос Самойлова.

— Коля, ты на работе?

— Да, задержался, но уже собираюсь домой. А что? — в конце вопроса тон собеседника Дениса, детского хирурга Николая Глебовича Самойлова, неуловимо изменился.

— Задержись еще.

— А что случилось?

— К вам привезли мальчика. Десять лет, перелом. Скорее всего, он в травме. Или в приемном еще.

— И что с этим мальчиком такое особенное?

— Представь себе, что это мой сын.

Пауза на том конце была краткой, но красноречивой.

— Понял. Фамилия, имя, отчество?

— Зеленский Никита. Отчества не знаю. Там падение с высоты и перелом, скорее всего, сложный.

— Уже спускаюсь, — Денису было слышно изменившееся дыхание, голоса, кто-то что-то спрашивал у Николая — в общем, стало очевидно, что тот и в самом деле куда-то идет. — Денис, как все узнаю — перезвоню.

— Не надо. Я скоро сам на месте буду. Лучше найди мать мальчика, она там в приемном. Зеленская Ольга Геннадьевна. Блондинка, высокая, красивая… — черт, не так и не о том. — В общем, найдешь. Расскажи, успокой, поддержи — как ты это умеешь.

— Не учите батю детей делать, — самоуверенно ответил Самойлов. — Все, я пришел. До связи.

Денису было еще слышно, как Николай здоровался с коллегой, а потом звонок все-таки разъединился. А Дэн задал навигатору новый маршрут. Тридцать минут. Не так уж и плохо. Но сначала надо перезвонить Оле.

— К тебе сейчас подойдет доктор Самойлов, он все сделает. Я выезжаю.

— Спасибо.

* * *

После того как связь разъединилась, Оля еще некоторое время стояла с зажатой в руке трубкой. Она закрыла глаза и мысленно благодарила небо. За то, что ее услышали. И будет доктор. И ее мальчику помогут. Обязательно помогут.

Совсем рядом послышалось легкое покашливание. Оля открыла глаза и увидела рядом с собой большого рыжеволосого мужчину. Не высокого, а именно большого.

— Что? — спросила беззвучно, одними губами.

— Вы мама Никиты Зеленского?

— Да, — это уже голосом.

— Я — доктор Самойлов.

Надо, наверное, было поздороваться. А она не могла. Она вся превратилась в слух, в ожидание слов, которые сейчас прозвучат, и только глазами спрашивала: «Что? Что с моим ребенком?»

Он понял.

— У мальчика чрезмыщелковый перелом плечевой кости левой руки со смещением и подвывих правого голеностопа. Сейчас его готовят к репозиции — это совмещение костных отростков без разрезания мягких тканей. Если у нас не получится с первой попытки, мы сделаем еще одну. Если не получится со второй, придется резать. Но я надеюсь, что до этого дело не дойдет.

Он так спокойно произнес слово «резать», этот большой человек, что ноги снова перестали держать, и Оля оперлась рукой о подоконник. Вы, наверное, привыкли резать, доктор Самойлов. Я понимаю…

— А как часто получается с первой попытки? — скажите, что почти всегда! Пожалуйста…

— А вы молитесь. В то, во что верите.

Не сказал… и в голове туман. Который прогнать надо. Надо сосредоточиться. Надо о главном.

— Доктор, это насколько… скажется на дальнейшей жизни? Он будет так же, как и раньше, кидать мяч, лепить, запускать воздушного змея?

Будет же? Будет?!

— Ребенок на скрипке играет?

От неожиданности вопроса Оля моргнула.

— Н-н-нет.

— На пианино? — допрос продолжился.

— Нет.

— Слава богу! — шумно и с облегчением выдохнул врач. — Все остальное, кроме скрипки и пианино, будет!

Оля смотрела на него с надеждой.

Он в футбол играет, доктор. В футбол. И там что-то с ногой, а вы молчите.

— Он в футбол играет, — тихо сказала Оля.

— И дальше будет играть.

Большая ладонь большого человека коснулась плеча. Как-то так уверенно и успокаивающе.

— Все будет в порядке, — и голос прозвучал уверенно и успокаивающе.

Почти как у доктора Айболита. Только вот тембры у них разные.

— Можно его увидеть?

— Нет, — теперь твердо. — Мальчика уже готовят к операционной.

Уже?! Прямо сейчас? В эту самую минуту?

И рука на подоконнике почти не помогает. Надо присесть. Она невидящим взглядом обвела коридор. Здесь где-то лавочки были… у стены.

Оля через силу кивнула врачу и стала думать, как добраться до лавочек, когда ее обняли со спины. Так знакомо и надежно обняли, что сразу захотелось плакать.

А доктор Айболит, прижав ее к себе, уже протягивал руку доктору Самойлову для приветствия. И тут же пошли вопросы.

— Диагноз?

Оля честно пыталась вслушиваться в этот врачебный разговор, но не получалось. Смысл диалога все время ускользал. Улавливалась только «операционная» и все. И то, что за спиной Денис. Он приехал. Он тут. Он все знает лучше нее.

Когда большой рыжий доктор что-то сказал на прощание и ушел, Оля повернулась к Денису лицом, обняла крепко-крепко и заплакала.

* * *

Женских слез Денис повидал немало. И что с ними делать, примерно понимал. Но не сейчас. Сейчас были настоящие слезы, настоящее горе, настоящий страх. Страх матери за своего ребенка. И что сказать, Денис не знал. Банальное «все будет в порядке» совершенно не годилось, хотя он был уверен именно в этом — что все будет в порядке. Информации, полученной от Самойлова, оказалось вполне достаточно, чтобы отчетливо представлять, что сейчас происходит с Никитой. Перелом без осколков, большое смещение, конечно, добавляет проблем, но должны справиться. Все штатно, без сюрпризов. Разве что с наркозом бывают неожиданности, но… Нет, не думать об этом. И Ольку не пугать.

Поэтому стоял, обнимал, гладил по голове и подбирал правильные слова и тон. Подобрались, в конце концов.

— Там сейчас с Никитой заведующий детским травматологическим отделением. И ассистирует ему не кто-нибудь, а один из лучших детских хирургов Москвы.

Оля кивнула, не переставая плакать. Поплачь, девочка моя. Тебе нужно. А мне нельзя.

Здание больницы было типовым, и Денис быстро нашел укромный уголок, где они могли пообниматься и порыдать без помех и свидетелей. А потом, когда Оля успокоилась, — просто поговорить. Сначала говорил большей частью Денис — рассказывал всякие разные случаи и эпизоды из своей и чужих врачебных практик, выбирая те, что с позитивным исходом. Потом Олька стала задавать вопросы, и он от души порадовался этому любопытству. Ее надо переключить. Денис несколько раз незаметно от Оли бросал взгляд на часы. Двадцать минут, полчаса, сорок. Что-то долго. Где сейчас Никита? Еще в операционной? Уже на рентгене? В лифте по дороге? Получилось ли с первого раза? Судя по времени, наверное, нет. Черт. Только бы со второй получилось. Если будут резать, это совсем другие сроки реабилитации, а у парня секция. Все это Денис думал про себя, а вслух говорил, говорил, говорил.

— Не знаю, каким богам вы молились, но они помогли. Рентген сделали, кости встали, все в порядке. Денис, ты проспорил.

Самойлов подошел сзади — бесшумно и незаметно. И теперь смотрел на них, довольный и невозмутимый, сложив излюбленным жестом руки на груди. Денис вздохнул, засовывая глубоко внутрь атеистические замечания и реплики про неуместность воспоминания о стародавнем споре. Вместо этого покрепче обнял Олю и спросил:

— С первого раза?

— Да, — кивнул Самойлов. — Но пришлось повозиться, смещение было будь здоров на такую тонкую еще руку.

— А когда можно будет его увидеть? — заговорила Оля. Голос ее вполне уже окреп, и в нем не слышалось отлившихся недавно слез. Только глаза выдавали.

— Завтра, — Николай легко коснулся ее локтя, но глазами держал в поле зрения Дениса. Самойлов явно их воспринимал как нечто единое. — Мальчика определили в восьмую палату, Дмитрий Григорьевич, заведующий, сказал, что там мировые пацаны лежат, не дадут заскучать. Поддержат, научат, водички подадут. Ну и я сегодня на дежурство подменился, загляну, проконтролирую.

— Точно все в порядке? — Оля словно никак не могла поверить, что все самое страшное уже позади.

— Мамочка… — Самойлов позволил себе покровительственно похлопать Олю по плечу и от всей своей широкой души выдал: — Отпустите мужика от подола. Он справится со всем сам, ему же не три года.

Оля опустила голову и провела рукой по юбке.

— Да я и не держу. Может, если бы держала…

— От всего вы его не убережете, пусть привыкает к самостоятельности, — Дэн хотел уже прервать поток самойловского красноречия, но тот решил завершить разговор первым: — Ну все, граждане родители, мне пора, Никита ждет вас завтра. Список разрешенных продуктов Денису Валентиновичу известен. Посещение — с одиннадцати.

Они еще какое-то время стояли молча, все так же обнявшись, провожая взглядом фигуру в зеленом хирургическом костюме и переваривая полученную информацию. Денис физически чувствовал, как Олино тело отпускает напряжение. Сейчас начнется обратная реакция нервной системы — торможение. Захочется есть и спать.

— Поедем ко мне.

Она подняла глаза и медленно кивнула. Все, уже началось. Сразу вдруг стала видна ее усталость, но Оля держалась.

— Сейчас, только Изольде Васильевне сообщу, а то она там переживает страшно.

Звонить пришлось не только Изольде Васильевне, но и Геннадию Игоревичу. Говорила Оля коротко и по сути, но все равно диалоги получались, по мнению Дениса, длинными. Ему хотелось отобрать у нее трубку и рявкнуть туда, чтобы отстали с расспросами до завтра, что она и так еле стоит на ногах и говорит с трудом. Еще минута переговоров — он бы так и сделал. Но Оля вовремя убрала телефон в сумочку и посмотрела на него измученными глазами.

— Коньяк будет?

— Будет что-то лучше коньяка.

Перед тем как они расселись каждый в свою машину, Денис еще раз обнял Олю и попросил на ухо:

— Будь внимательнее за рулем, пожалуйста.

* * *

До дома Дениса Оля добиралась долго. И дело не в том, что было много машин: послерабочие пробки уже давно рассосались, светофоры работали исправно, аварий не встречалось. Просто Оля ехала очень медленно, буквально заставляя себя следить за дорогой. В каком-то полусне. Точно бодрствовала двое суток. И курить уже не хотелось. Ехала и думала, что словно все это не с ней, а с кем-то другим. А она сейчас пьет чай у себя в квартире, и Никита никак не хочет идти спать, и придумывает двадцать отговорок, почему ему еще можно посидеть перед телевизором и досмотреть мультик. И в это самое время звонит Изольда Васильевна, чтобы сказать, что она забыла вынуть из морозилки говядину для завтрашнего супа. «Оленька, положи ее на верхнюю полку холодильника, чтобы я уже с утра смогла приготовить первое».

Такая обычная привычная и… счастливая жизнь. О том, что она счастливая, ты никогда не задумываешься, потому что устала, хочешь спать, а с утра прозвонит будильник, и все понесется снова по кругу. О том, что она счастливая, ты понимаешь, только когда рулишь вот так по уже ночному городу и осознаешь, что на самом деле твой дом пуст.

Оля не сказала по телефону ни Изольде, ни отцу, что ночевать будет в другом месте. Не хотела. И не надо им знать. Оля сама не понимала, правильно поступает или нет, особенно с учетом своего чувства вины перед сыном.

Никита в больнице, а она едет… к Денису. Наверное, это неправильно. И, наверное, именно потому, что это неправильно, она ничего не сказала ни отцу, ни Изольде. Просто терпеливо все объяснила обоим о состоянии ребенка, попросила папу не приезжать — остаться у себя и позвонить завтра утром. Завтра утром она встанет и все решит. Она привыкла все решать. И завтра решит: с питанием для Никиты, с папиным визитом, с секцией.

А сегодня сил делить поступки на правильные и неправильные уже не было. И в пустой дом тоже сил ехать не было.

С Денисом она тоже все решит потом. Он умный, он поймет. Они поговорят и снова очертят правила игры, чтобы, когда сын поправится, не случилось другого непоправимого — брошенного доверчивого ребенка.

Все-таки закурить.

Когда Оля вышла из машины, от нее пахло сигаретами. Денис стоял на улице. Ждал. И она ему была благодарна. Потому что снова почувствовала плечо. То самое мужское плечо, которое вдруг появилось в ее жизни. Которое ей придется скоро отпустить и вернуться к привычному существованию.

Ну почему все так сложно? Почему?!

А окончание этого долгого и трудного дня было неправдоподобно хорошим. Знакомая кухня, разогретое мясо, горячий чай с ложкой коньяка. И мужчина напротив. Мужчина, который снова не оставил ее одну. Даже блюдце пододвинул, которое обычно служило пепельницей.

Я запуталась, Денис. Совсем запуталась. Но спасибо тебе. — Спасибо, — проговорила вслух, поблагодарила за все сразу: и за доктора Самойлова, и за то, что приехал и вытерпел ее слезы, и подождал окончания операции, и привез к себе — не оставил в пустом доме.

Мужское плечо — это лучше коньяка, ты прав.

И лежать на нем — ни с чем не сравнимое чувство. Просто лежать. Ничего больше. Говорить не получалось, но, кажется, Денис и не ждал разговора. Оле почему-то казалось, что он тоже думал про Никиту. Они так и лежали вдвоем, молчали и думали про Никиту. А потом она заснула. Очень уютно было под теплым одеялом и на плече. Уже сквозь дрему Оля почувствовала его губы на своем виске. Неправильно чувствовать капельку счастья в такой день. Но она совсем запуталась с этими «правильно» и «неправильно». Завтра, все завтра…

* * *

Денис редко готовил завтрак на двоих. Старался избегать того, чтобы у него оставались на ночь, а если такое все же происходило, то завтрак в комплект услуг не входил. И сейчас Дэн постоянно поправлял себя: четыре яйца вместо привычных двух, и молока больше, и соли, и перца. Отработанный до автоматизма механизм приготовления холостяцкого омлета давал сбой. Но результат получился вполне пристойный, несмотря на то что в процессе пришлось отвлекаться еще и на обмен сообщениями с Самойловым. Отчет о состоянии Никиты поступил, когда не было еще и семи.

— Привет.

Дэн обернулся. Сонная лохматая Олька стояла в дверях кухни, привалившись к косяку плечом. На ней была выданная накануне его старая темно-голубая футболка, и она ей шла. И глаза синели ярко, и ноги просто бесконечные. Картина совершенная. Хоть дари Оле эту футболку. Или женщину у себя… оставляй.

— Завтрак через две минуты, чайник только что вскипел. Никита пришел в себя после наркоза, попил, помочился, пока не ел. Температуры нет, обезболивающее ему поставили.

Она молча прошла, бесшумно ступая своими босыми бесконечным ногами, обняла и положила голову на плечо.

— Спасибо.

В районе тимуса заныло что-то — больно и горячо. Омлет надо снимать с плиты и раскладывать по тарелкам. Но вместо этого он переложил лопатку в левую руку, а правой обнял в ответ.

— Как ты? — вопрос пришелся в висок. Одной левой орудовать неудобно, но как-то получается.

— Все хорошо, — его щеки коснулись мягкие губы. Это он молодец, что выбриться успел.

— Раз хорошо, давай завтракать. Не люблю каши, поэтому омлет.

Омлет разместился на двух тарелках, тарелки — на столе, туда же отправились две кружки горячего кофе. Денис — просто образец гостеприимства.

— Я тоже не люблю, — Оля взяла вилку. — Только Никите об этом не говори, ладно? Потому что я каждую неделю рассказываю о пользе каш, в основном овсяной.

— Ерунда эти ваши каши, — Денис последовал ее примеру. — А Никите сейчас нужен будет кальций, для сращения костей. Яйца, бутерброды с сыром и миндаль. И забудьте про овсянку.

Телефоны пиликнули одновременно. И владельцы телефонов одновременно проверили сообщения и улыбнулись одновременно. А потом переглянулись и не сговариваясь протянули друг другу каждый свой. На экране ее телефона значилось: «Привет, ты придешь ко мне сегодня?» А у него — «Ты не по рукам хирург, да?»

* * *

Оля заглянула на работу буквально на полчаса — проверить, как там дела, а после поехала в больницу. Никита был бледный и испуганный. Ей хотелось взять на руки своего ребенка и отвезти домой, положить в постель, укрыть одеялом, уверить, что все будет хорошо, и он обязательно выздоровеет, и больше ничего плохого с ним не случится.

— Все будет хорошо, ты обязательно выздоровеешь, — сказала, поправляя одеяло.

— Скоро?

— Скоро. Ты с ребятами познакомился уже?

В палате находилось еще три мальчика, двое из которых с переломами ног на вытяжке.

— Да. Вон тот у окна уже целый месяц лежит. Ему в футбол не скоро разрешат играть, — потом вдруг замолчал.

— Никита?

— Мам… а я-то теперь смогу? У меня и нога, и рука, — и в глазах страх.

— Сможешь, — уверила сына Оля. — Я поеду к тренеру и поговорю с ним.

— Когда?

— Прямо сейчас.

Визит в футбольную секцию желаемого результата не дал.

Конечно, дети в красках рассказали родителям о происшествии, конечно, родители были возмущены поведением нового мальчика, случился конфликт, но… с ребенком провели воспитательную беседу и сняли с занятий на неделю «в отпуск».

Оле ясно дали понять: личное знакомство с мальчиком нежелательно. Зато она побеседовала с тренером, который пожал плечами и сказал, что случилась нештатная ситуация, всякое бывает. Оля ничего не понимала. Тренер был не похож на себя. Всегда уверенный в себе, разговаривающий четко и по существу, готовый разобрать любую ситуацию и поговорить с родителем, в этот раз он явно спешил закончить неудобный разговор, отделывался общими фразами, номер телефона родителей хулигана дать отказался. Единственное, что прозвучало искренне и по-настоящему, это вопросы о здоровье Никиты.

Всю дорогу до дома Оля снова себя корила: почему не прислушалась тогда к словам Изольды? Решила, что обычная ситуация среди мальчишек — «поссорились — подрались — помирились» и Никите надо учиться самостоятельно находить общий язык со сверстниками, учиться строить межличностные отношения. Взрослые своим вмешательством могут только все испортить.

Но как показало случившееся, не всегда. Если бы Оля вмешалась, Никита не упал бы с лестницы — она была в этом уверена.

Как почувствовать и угадать: куда надо вмешиваться, а куда нет? Если бы была известна точная формула… А ведь Изольда почувствовала, она предупредила. Оле было некогда. И вот от этого «некогда» становилось невыносимо, удушающе.

А предстояло еще позвонить маме — сказать о случившемся. При мысли об этом звонке внутри все неприятно стягивалось в узел.

Она набрала номер, не выходя из машины. Сидела в теплом салоне, смотрела через лобовое стекло на дверь подъезда. Лучше сразу отмучиться.

— Что-то срочное? — без приветствия отозвалась мать, а фоном Оля услышала звуки клаксонов. — Мы перед торговым центром, мне не очень удобно говорить.

— Никита в больнице.

— Что случилось?

— Он на тренировке упал неудачно, сломал руку.

— А я говорила! — тут же среагировала мать. — Сто раз тебе говорила, что это не та секция! Ты посмотри на наших футболистов, там же одна извилина на всю команду. Они же бегают, ставят подножки, бьют друг друга. Еще бы в бокс записала, там по голове лупят.

Началось… Оля сжала зубы и молчала, давая высказаться на том конце.

— Я знала, что все этим и закончится. Особенно если доверять собственного ребенка полоумным актрисам. Я вот тебя никому не доверяла, все сама.

«Поэтому я никуда не ходила», — мысленно ответила Оля.

Потому что если произнести такое вслух, услышишь про неблагодарную дочь, а ссориться сейчас никак нельзя.

— Поличка, погоди, дай руку, а то видишь, сколько машин, — это было сказано не в трубку.

— Мам, ты не хочешь навестить внука? Он будет рад.

— Да, конечно. Но не сегодня. Завтра.

— Хорошо. Я напишу тебе адрес и часы визитов.

Мама помолчала, а потом спросила:

— Перелом-то серьезный?

— Со смещением, но врач сказал, что все должно быть хорошо.

* * *

С Николаем они встретились на крыльце, случайно. Доктор Самойлов спешил домой, а доктор Батюшко — навестить мальчика Никиту. Встрече обрадовались оба.

— И снова вы у нас, Батя, — Николай пожал другу руку. — А ведь говорил…

— Не начинай, — поморщился Денис. — Что там я тебе теперь должен — ящик темного? Поставлю, не вопрос.

— Да не надо, — хохотнул Самойлов. — Я свое удовольствие получил, любуясь на тебя с прекрасной блондинкой.

Денису не нравилось выражение лица Кольки, его якобы понимающая улыбка. Много ты понимаешь, рыжий.

— Как дела, как семья? — разговор надо уводить из неудобной плоскости. — Как дочь?

— Пошла в детский сад с 1 сентября. Предсказуемо начала болеть. Сопли, кашель, температура. Перед Новым годом — здравствуй, первый гайморит.

— Справляетесь?

— А то! — фыркнул Николай. — Я маму нашу из дома выгоняю на полчаса — она не может выносить, когда ребенок плачет. А папа бессердечный, руки-ноги зафиксировал — и давай нос чаду промывать.

Денис сочувственно кивнул.

— Ой, не поверишь, — продолжил рассказывать Самойлов. — Какой богатый словарный запас у ребенка трех с половиной лет. Столько нового о себе узнал.

— Это у нее от мамы, наверное, — усмехнулся Дэн.

— Наверное, — согласился Коля. — Хотя одно слово было не совсем приличное — это уже детский сад внес свою лепту в воспитание дочери. Портит детей садик, я считаю. На прошлой неделе возил Ленку к Куриленко на консультацию — так она его укусила!

— Не впервой Семену быть покусанным. По-моему, это его обычные будни. Больше только детским стоматологам достается.

— Наверное, — кивнул Самойлов. — У меня вот в отделении все детки тихие, смирные и не кусаются.

— Ты знаешь, меня тоже ни разу не кусали пациенты.

— Повезло нам. Ладно, побежал я. Да и тебя там ждут.

Николай двинулся в сторону больничной парковки, а Денис потянул на себя дверь. Да, ждут. Уже два раза спросили в мессенджере, не забыл ли он, что обещал вечером заехать.

Палата оказалась четырехместной и полностью укомплектованной. Поди разбери сразу, где тут твой ребенок.

— Вы к кому? — спросил явно скучающий темноволосый мальчик лет двенадцати, кровать которого находилась у самой двери.

— К Никите Зеленскому.

— А он заснул, кажется. Никита, Никита, к тебе папа пришел!

Денис замер, сделав шаг. Из-под одеяла показалась знакомая светлая макушка.

— И вовсе я не сплю!

Никита во все глаза смотрел на Дэна, будто не до конца мог поверить, что он пришел. Снова заныло в районе тимуса.

— Ну, здорово, летчик.

Круги под глазами — на таких белокожих, как Никита или его мать, это сразу заметно. Немного осунулось лицо, заострились скулы, нос и подбородок. Но в целом все в порядке. Обошлось.

— Не, я летчиком не буду, я врачом буду! — затараторил Никита, будто уверившись, что все по-настоящему. Перевел дыхание и добавил: — Футбольным!

— Значит, летать не понравилось? — Денис присел на краешек кровати, не выпуская пакет из рук.

Мальчик нахмурился, а потом вздохнул.

— Это было нечестно. Я приду и сдачи ему дам.

Тут Денис понял, что знает не все об обстоятельствах, при которых получена травма. Но наводить справки лучше у Оли, наверное.

— Для этого поправиться надо. Как рука? — кивнул на повязку. — Болит?

— Болит, — Никита насупился и сразу стал похож на нахохлившегося воробья. Для полноты картины еще и посопел — смешно, совсем по-детски. Ну так он и есть ребенок, что там — десять лет всего. И видно, что болит. Не может не болеть — порывы мягких тканей значительные. И плакать, наверное, хочется. Но молодец, держится. Есть характер у парня.

— Завтра будет меньше болеть, обещаю. Ты только доктора своего слушайся, договорились?

На Дениса иногда так смотрели пациенты. Но ребенок — ни разу. Когда детские глаза, которые направлены на тебя, полны надеждой и эти надежды связаны с тобой — становится очень страшно.

— А ко мне мама утром приходила и сказала, что скоро домой заберет, — тихо произнес Никита. А потом с печальным вздохом добавил: — Дома хорошо.

Надо срочно куда-то выруливать из этой ситуации. Так, стоп. У Дениса же с собой заранее приготовленный реквизит имеется.

— Кто б спорил, — Дэн достал из пакета пару упаковок сока с трубочкой и поставил на тумбочку. А потом добыл оттуда же свой главный козырь. — Я сейчас тебе дам инструкцию, что нужно делать, чтобы быстрее попасть домой.

Открыл нужную страницу и с выражением прочитал.

Никогда не разрешайте

Ставить градусник себе,

И таблеток не глотайте,

И не ешьте порошков.

Пусть болят живот и зубы,

Горло, уши, голова,

Все равно лекарств не пейте

И не слушайте врача.

Перестанет биться сердце,

Но зато наверняка

Не прилепят вам горчичник

И не сделают укол.

Если ты попал в больницу

И не хочешь там валяться,

Жди, когда к тебе в палату

Самый главный врач придет.

Укуси его — и сразу

Кончится твое леченье,

В тот же вечер из больницы

Заберут тебя домой.

После небольшой паузы раздался звонкий мальчишеский смех. И в глазах уже не тоска, а веселье. Ну вот, так-то лучше.

* * *

Когда Оля открыла дверь квартиры и переступила порог, было ощущение, что дома она отсутствовала не сутки, а целую неделю.

Непривычная тишина оглушала. Не слышалось звуков с кухни. Не работал телевизор. Не раздавалось боевых воплей из детской.

Не было ни Никиты, ни Изольды, ни папы.

Оля разулась, прошла в гостиную и устало опустилась на диван в так и неснятой верхней одежде.

Отцу она звонила еще утром, как и обещала. Сразу же после больницы. Потом звонил он, сказать, что вечером заглянул к внуку и тот молодец. Папа порывался приехать после работы к ней «помочь по хозяйству», но Оля ответила, что в том нет необходимости, потому что задержится в офисе допоздна. Врать, конечно, нехорошо, но сил играть роль «все будет хорошо» совсем не было, а показать себя опустошенной не хотелось. Начнутся расспросы, советы, заботы… на разговор также нужны силы.

Изольде Оля тоже звонила. Та здорово приободрилась, когда выслушала про диету и питание. Это значит, будет чем себя занять. Так что завтра ждет Никиту настоящий домашний обед.

С мамой все получилось… не так уж плохо. Могло быть гораздо хуже.

В голове событиями отщелкивал прошедший день: Никиту видела, с врачом проконсультировалась, про питание уяснила, в секции была, с папой поговорила, Изольда, мама…

И снова по тому же кругу. Старательно отсекая Дениса.

Никита, больница, врач, секция, папа, Изольда, мама…

А он позвонил сам. Звук телефона в пустой квартире прозвучал громко и резко.

— Видел сегодня Никиту, держится молодцом, можешь гордиться сыном. Как сама?

И все, о чем так избегала думать, накрыло с головой.

Вспомнилось утро и завтрак, Денис, стоящий среди кухни в фартуке, с деревянной лопаткой в руке, собственный смех на телефонном сообщении сына «Ты не по рукам хирург, да?».

Как из какой-то совсем другой жизни. Такую жизнь показывают в кино. В основном в иностранном. А в реальности так не бывает. Может, у кого-то и бывает, конечно. Но точно не у нее. Лотерейные билеты — это не про Олю.

Она отвечала, говорила, что все в порядке, что тоже была у Никиты и что, кажется, мальчики там в палате хорошие. Слушала. Слушала низкий голос, рассказ про существование специальных реабилитационных массажистов, Никите такой потребуется, а Денис знает одного очень хорошего.

Снова затягивало, засасывало, уносило.

Что ты делаешь, Денис?

А что делаю я?!

Очнулась только, когда разговор подошел к концу. Смотрела на потухший дисплей, ждала окончания морока. А потом начала расстегивать пуговицы пальто.

* * *

— Здравствуйте, доктор!

Сказано это с придыханием, как и ранее, а вот с ручкой Евгений Борисович вполне освоился — закрыл дверь с первой попытки.

— Здравствуйте, голубчик. Чем порадуете?

— Вы сказали показаться, Денис Валентинович, после того как я закончу курс лечения. Ну вот, так сказать, все выполнил и показываюсь, — Евгений Борисович аккуратно устроился на краю стула и положил пару скрепленных листков на угол стола. — И повторные результаты принес.

Денис углубился в изучение. Евгений Борисович не сводил с него преданного взгляда, удостоив Тосю лишь едва заметным и почти снисходительным кивком. Словно знал каким-то образом, что о нем Малин говорил. Между этими двумя установилась необъяснимая и взаимная антипатия.

— А картина-то поменялась, — Денис отложил анализы. — И в лучшую сторону. Давайте-ка поработаем с такими показателями полгода.

— Поработаем… это… в смысле — поработаем? Ну, вы меня понимаете? — залепетал Евгений Борисович. Слева раздался художественный свист — что-то смутно знакомое.

— В нужном нам смысле поработаем, — привычный доверительный тон давался сегодня плохо. Потому что Денис опознал мелодию: «Тореадор, смелее в бой». Малин чего-то просит, явно. Но сначала надо пациента отпустить. — И помните, голубчик: нетерпение — главный враг зачатия.

— Я понял, спасибо, Денис Валентинович, — кажется, Евгений Борисович не принял самодеятельность интерна на свой счет. — Но ведь стопроцентной гарантии нет?

— Зачем вам цифры? — медленно проговорил Дэн. — Давайте будем ориентироваться на слова. Да или нет? Вы на какое слово настроены?

Евгений Борисович привычным жестом сцепил пальцы в замок.

— Ну, вообще-то на «да». Но как-то не идет у меня все из памяти наш последний разговор. Разворошили вы, так сказать, рану на сердце с… с дочкой. Простите за личный вопрос, — Евгений Борисович покосился на Тосю, а тот ответил предельно открытым и демонстративно невинным взглядом. Задумал что-то, подлец. А Евгений Борисович между тем продолжил — едва слышным шепотом и почему-то отвернувшись: — У вас дети есть?

Умеете вы задавать вопросы, Евгений Борисович. Не в бровь, и даже не в глаз. А куда-то в район тимуса.

Услышь Денис этот вопрос от пациента в его первый визит, даже не задумался бы с ответом. Тут и думать, собственно, не о чем.

А теперь… Нету? А с кем в новогодние каникулы Денис смотрел кино под одним одеялом и на следующий день лепил снеговика? С кем переписывался в мессенджере, разделяя школьные неудачи и выслушивая мальчишечьи новости? Кому таскал с работы медицинский инвентарь? С кем ездил на пейнтбол? К кому помчался в больницу по первому сигналу? И ждал потом окончания операции, старательно запихивая поглубже неуместное волнение. Книгу Георгия Остера вчера кому покупал, в конце концов? И это не из категории детей друзей, к которым отношение совсем другое. У них есть свои отцы, а тут будто бы…

— Антона Евгеньевича считаем? — этим вопросом Денис резко прекратил хоровод собственных мыслей. Тоже мне, нашел время и место.

Пациент моргнул и непонимающе уставился на доктора. А потом заговорил неуверенно.

— Я… я просто к тому, что… — все-таки не пойми с чего вдруг покраснел, достал платок, промокнул лоб. Малин, зараза, снова закатил глаза. — Ну, я думал, что, если ничего не получится, буду налаживать отношения с тем ребенком, который уже есть. Правда, я пока не очень представляю, как с учетом всего сложившегося… Хотел посоветоваться, с чего начать… если у вас есть свой ребенок…

Вот таких советов у Дениса еще никто не спрашивал. Но с ответом он долго не раздумывал.

— Дети зачастую мудрее нас. Вообще, знаете, есть такая британская пословица: «Не воспитывайте детей, они все равно будут похожими на вас». Так что если я могу дать совет, то положитесь на голос крови, он вам подскажет и поможет.

Евгений Борисович, кажется, удовлетворился услышанным, закивал часто, засобирался на выход.

— Спасибо, доктор. Но я все же надеюсь на наше лечение.

То, что Малин встает, Денис почувствовал спиной. То, что это не к добру, понял ею же.

— Поздравляю вас, Евгений Борисович, вы наш тысячный вылеченный пациент, — зазвучал театрально жизнерадостный голос интерна. — А сегодня у нас акция: «Всем пациентам — подарок».

Денис медленно обернулся. В руках у Антона качался брелок — миниатюрная металлическая копия сверкающего на ярком январском солнце Николая. Пациент смотрел на презент совершенно круглыми глазами в прямоугольных очках.

— Держите, держите, это ваше! Повесите к ключам от машины, а чего стесняться? У него даже имя есть — там выгравировано.

Евгений Борисович никак не решался взять в руки презентуемое и надпись изучал, пока брелок находился на ладони Антона. Прочел почему-то по слогам:

— Тар-тюф?

— У нас тут месячник иностранной литературы, — самодовольно закивал Малин. — Лечим и просвещаем.

Дэн интерна выпорет. Потом. А сейчас надо спасать репутацию.

— Берите, это на счастье, — удалось изобразить благодушный дядюшкин тон. — У Антона Евгеньевича исключительно фертильная рука.

Евгений Борисович перевел ошалевший взгляд на Дениса, потом быстрым движением забрал брелок и спешно ретировался.

— Я так понимаю, лекции по деонтологии[33] ты прогуливал? — Денис говорил медленно и размеренно. Хотя в кои-то веки хотелось орать. Что ты творишь, балбес?! А я о тебе уже такое хорошее мнение составил, думал, повезло с интерном, а ты?! Не извлек урока из предыдущего эпизода? Золотистый стафилококк был цветочком, теперь тартюфная ягодка созрела?

— Был на всех, — довольная улыбка спешно покинула лицо Малина, но вины он явно пока не чувствовал. — Но он же врет вам, Денис Валентинович, неужели вы не чувствуете?

— Все врут. То, что мне нужно знать для его лечения, — полностью соответствует клинической картине. Остальное — субъективная отсебятина. Через неделю у тебя зачет по деонтологии. Сдавать будешь мне. Не сдашь — пойду к начмеду и откажусь от тебя.

Вслед за улыбкой лицо Антона оставил и румянец.

— Совсем?

— Не задавай глупых вопросов, интерн Малин. И пора уже взрослеть.

— Так точно, — вздохнул Тося.

Взрослей, парень. Третья осечка будет последней.

* * *

О том, что мама навестила Никиту, Оля узнала и от сына, и от мамы, и от Изольды, которая лично отвезла ребенку еду. Вернее, не лично, а с Геннадием Игоревичем. Там они все и встретились. А Оля потом в красках выслушивала все стороны.

— Мама, у меня сегодня был день гостей! Все пришли, представляешь? А бабушка принесла книжку. Сказала «интеликтальную». Что такое интеликтальная? Звучит как медицинская, да? Только там куча задач.

— Его надо воспитывать интеллектуально. Ты совсем не занимаешься этой стороной вопроса, водишь в эти никому не нужные секции. Видела сегодня твоего папочку — в коридоре столкнулись. Я как раз только вышла от Никиты, смотрю — идут. Нет, ну твой отец всегда любил бегать за юбками, конечно, но опуститься до престарелых актрис…

— Если твоя мама скажет что-нибудь плохое про Изольду Васильевну — не верь. Она сама напросилась. Изольда Васильевна была на высоте, сказав, что обычно это долг бабушки — варить бульоны, но раз сейчас в моде гостевые узы…

— Оленька, я забрала кое-что у Никиты, лишнее. Мне кажется, мальчику сейчас не до развития интеллекта, пусть лучше читает веселые стихи. Для поднятия настроения будет полезнее.

Как хорошо, что Никиту в больнице продержали всего два дня. Завтра третий — выписка. Второго такого отчета она не выдержит.

К выписке готовились как празднику. Квартира снова ожила. Папа с Изольдой Васильевной решали, во сколько лучше забрать ребенка и чем накормить — полезным в его состоянии, но вкусным. Изольда, нацепив очки на кончик носа, листала книгу кулинарных рецептов, Геннадий Игоревич ругал электронные дневники и интернет, который барахлил:

— Вот раньше записал на бумаге и всегда с тобой, а сейчас что? Нет сети — не узнаешь, что задали. А ведь целых три дня пропустили. Ничего… наверстаем.

Жизнь налаживалась.

Пиликнул телефон. Если это сообщение от мамы… если она еще не все высказала…

Не от мамы.

«Завтра Никиту выписывают, во сколько планируешь? Давай часа на четыре, я освобожусь и помогу вам».

Она долго смотрела на эти два предложения. Так нельзя, Денис. Ты понимаешь, что так нельзя? Не приручай Никиту. Я же ведь должна сейчас отказаться от твоей помощи. Надо только подобрать правильные слова. Ты умный взрослый человек. Ты поймешь. Должен понять.

«Я постараюсь освободиться к четырем».

«Возьми ему одежду посвободней, если есть — на вырост».

«Хорошо».

Они встретились в коридоре. И снова Оля почувствовала, что снимается в кино, что это не с ней, это просто такая роль.

Он сразу взял у нее сумки с одеждой и сказал: «Привет». И она в ответ сказала: «Привет». В палату зашли вместе.

Никита встретил улыбкой. Не просто улыбкой — а улыбкой до ушей и вопросом:

— Можно домой?

Он бы точно вскочил, да поврежденная нога не давала.

— Можно, — ответила Оля и подошла к сыну.

— Никита, тут же столько всего интересного — скальпели, биксы, гипс, а ты — домой? Все, насмотрелся? — поинтересовался за спиной Денис.

— Не-а, — обнадежил практикующего доктора мальчик, — но сюда лучше приходить, а не жить.

Оля с сыном не согласилась, она бы и не приходила — не любила больницы с самого детства, и уколов боялась, но вмешиваться в разговор не хотела, поэтому занялась полезным: стала вынимать из тумбочки вещи и складывать их в пакет. Главное, ничего не здесь не оставлять, как гласит народная примета. Пока она собирала пижаму и полотенца, мужчины даром времени не теряли. Денис помогал Никите переодеваться. И когда Оля запихнула в пакет тапочки, сын уже был полностью готов к выходу. Он осторожно сделал несколько шагов в сторону двери, а потом повернулся и помахал здоровой рукой соседям по палате:

— Пока, пацаны!

Ужин и правда был диетическим и праздничным, сервировка — безупречной. Изольда постаралась. Отец немного суетился, приглашая к столу Дениса. И от этого сосало под ложечкой.

А как переживешь ты, папа, когда наступит финал?

Оля не могла не думать о финале. Эти мысли преследовали ее. Он где-то близко — она чувствовала. Фильмы всегда заканчиваются. Оля усердно изображала хороший аппетит, прислушиваясь к разговору за ужином.

Никита сокрушался, что не ту руку сломал — придется ходить в школу.

— Кто-то собирался русский подтянуть, — это Денис.

Оказывается, он в курсе и таких проблем. О чем еще она не знает?

Ответ сына был кратким и лишенным энтузиазма:

— Угу.

— Труд человека кормит, а лень портит, — Изольда вообще в последнее время на стороне Дениса, у них взаимная любовь.

— Скороговорки для Славочки мне нравились больше, — тут сын в долгу с ответом не остался.

— А тебе пока поговорки, — встал на сторону старших Геннадий Игоревич.

Она чувствовала себя зрителем. Ей было страшно.

Финальным аккордом из осени в зиму,

Ты вышел,

Ты выше,

Ты дальше,

Ты тише.

Сижу у двери, как собака у будки,

Ты дальше,

Ты тише…

Вернись…

На минутку…

Это стихотворение было среди тех, что отбирали для сборника. Оля не помнила, решили его включить или нет. Славочка тогда горячилась, доказывая, что для чтения вслух — богатейший материал и даже продекламировала, а Изольда внимательно слушала, кивая в такт головой. И все было так похоже на сегодняшний вечер, и все было совершенно другим.

Наверное, Денис почувствовал, что что-то не так.

Прощание в коридоре получилось немного неловким и напряженным. Оба молчали и не знали, что сказать. Ставшую давить тишину нарушил Денис:

— Отдыхайте. Все должно быть нормально, но если вдруг что-то… форс-мажор… звони сразу, — сказал и добавил с нажимом в голосе: — В любое время суток.

Оля послушно кивнула головой, а потом вдруг с каким-то отчаяньем обняла его и прошептала, касаясь губами щеки:

— Спасибо, доктор Айболит.

И резко отпустила.

* * *

За окнами мелькала черная со всполохами окон и реклам Москва. В голове мелькали кадрами события и эпизоды сегодняшнего дня. Вот Никита, крепко держащий Дениса за руку. Верхняя конечность у мальчика временно рабочая только одна, и ее он вручил именно Дэну. Вот Оля, молчаливо и сосредоточенно собирающая вещи в больнице. Вот Изольда говорит тихо Денису на ухо, как заговорщик заговорщику: «А сегодня у нас на гарнир брокколи. Никита не любит, но это же полезно, да?» Вот Геннадий Игоревич, журналист-международник, повидал на своем веку такого, что Денису и во сне привидеться не может, — и смотрит на него, Дэна, с какой-то непонятной надеждой.

Надежда. Как он дошел до этого? Дошел до того, что на него кто-то рассчитывает и надеется. Он, который никогда и ни для кого не был и не мог быть ни надеждой, ни опорой. Как?!

А вот пойди пойми как. Тихонечко, шажок за шажком, незаметно — и пришли. Всей дружной компанией пришли в тупик. Из которого любой шаг — боль.

Надо резать. По живому и без наркоза, но надо. Иначе никак.

Надо резать.

За окном мелькала черно-оранжевая Москва. Доктор Батюшко ехал домой, к темным окнам и холодной, полезной для спины постели.

* * *

Конечно, он помнил адрес и номер квартиры. И все равно, всегда остается определенный процент «на удачу» — будет дома кто-нибудь или нет. Антону повезло: не сразу, но ответили. Долго не могли понять, кто звонит, лишь когда напомнил о предновогоднем вечере поэзии — впустили.

Поднимался до нужного этажа он пешком — настраивался, чувствовал, как горели уши. Тот вечер вернулся во всех подробностях, с собственным стыдом, улыбкой необыкновенной девушки и насмешливым взглядом из-под очков какой-то слишком благородной для двадцать первого века престарелой дамы.

Денис Валентинович советовал не брать в голову и предрекал успех. А как не брать, если он и в профессию-то пошел из-за неудачи на личном фронте?

Позвонил в дверь. Дверь открыли. Но на порог не пустили. И глаза за очками все такие же — насмешливо-снисходительные.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровался Антон, бабушка была бы довольна.

— Добрый, что-то передать? Дома никого нет.

— А я, собственно… к вам, — сказал и почувствовал, что снова краснеет.

— Новые стихи сочинили?

— Да. Нет! Я, в общем, по другому вопросу.

Отвечать Антону не торопились, сначала внимательно просканировали, потом, кажется, негромко хмыкнули, а потом сказали:

— Спускайтесь на этаж ниже, я сейчас подойду.

Он ничего не понял. Но указания выполнил исправно. Слышал, как через несколько секунд хлопнула дверь, а потом дама начала спускаться.

— Я живу вот здесь, — указала она на старую, обитую дерматином дверь, открыла ее и пригласила: — Проходите.

Квартира была под стать хозяйке. Рассмотреть подробно Антону ничего не удалось — слишком сосредоточен был на предстоящей просьбе, но скатерть на кухне, небольшую картину с натюрмортом над столом и электрический, расписанный под хохлому самовар заметил.

— Ну-с, молодой человек, чем обязана?

— Я хотел попросить вас помочь мне. В прошлый раз, когда я пришел к Денису Валентиновичу, была девушка… красивая, — тут Антон слегка запнулся, а глаза дамы напротив стали вдруг озорными и совсем молодыми. — Меня Антон зовут, — на всякий случай представился он, потому что не помнил, представлялся ли в прошлый раз.

— Я Изольда Васильевна, продолжайте.

— Ну, вот я хотел попросить у вас номер ее телефона.

— Понравилась девушка?

— Очень понравилась.

— Чай будете?

Антон понял, что просто так телефон не дадут, но и не гонят.

— Буду.

Изольда Васильевна повернулась к самовару и включила его, а потом стала вынимать с полки чашки, да так неловко повернулась, что корзинка с вязанием, стоявшая на подоконнике, упала на пол, и все содержимое из нее рассыпалось.

— Ой, как же это я так…

Антон тут же вскочил со своего места и начал собирать разбросанные спицы, клубки, листы со схемами и… колоду карт таро.

— Ой, а я все искала, куда задевала эти карты.

Изольда Васильевна расположила на столе чашки с блюдцами и посмотрела на гостя:

— Решила на старости лет приобщиться к таинственному. Очень любопытная вещь, знаете ли. Да вы корзинку-то поставьте на подоконник.

Пока Антон выполнял указание, последовал вопрос:

— Вы знаете, молодой человек, какая карта изображена на упаковке?

— Нет.

— Влюбленные.

Изольда Васильевна заварила чай и накрыла фарфоровый чайник грелкой.

— Знаете, о чем говорит данная карта?

— Нет.

— Сейчас… — она взяла упаковку, вынула оттуда сначала колоду, а потом инструкцию, — так… где же это было? А, вот… карта говорит и об ответственности за последствия выбора, — подняла голову. — Вы понимаете, молодой человек?

Молодой человек кивнул.

— Славочка — замечательная девочка и очень мне дорога. Вы, конечно, можете поражать ее воображение своими несомненными талантами в области красноречия, но не должны забывать и про ответственность. Как мужчина. А чай уже, наверное, заварился. Мармелад будете?

Антон снова кивнул.

— Кстати, отличная полупатентная резинка[34], образцово-показательная, — решился он поддержать разговор.

— Вы вяжете? — Изольда Васильевна поставила на стол вазочку с лимонными дольками.

— У меня бабушка вяжет.

— Бабушкин внук, значит? И в схемах разбираетесь?

— Ну, если надо…

Изольда Васильевна села напротив гостя.

— Если надо, и тему для разговора найдете, — заметила она. — Полупатентную резинку я оценила. Телефон вам, конечно, не дам, но скажу, что Славочка приходит заниматься по четвергам к семи вечера. Дерзайте.

* * *

Четыре дня. Прошло четыре дня с тех пор, как Никита вернулся домой из больницы.

Четыре дня, как Оля не видела Дениса.

Это конец. Она знала точно. Еще там, в коридоре, когда обнимала его на прощание — поняла.

И так лучше. Конечно, лучше. Для всех. К Денису очень привык Никита. Да что там Никита — Изольда! Все порывалась узнать, что кроме пряников и котлет любит уездный доктор, чтобы в следующий раз приготовить. А у Оли язык не поворачивался сказать, что следующего раза не будет.

Нет, переписка по телефону существовала. Такая… дежурно-протокольная.

«Как аппетит у Никиты?»

«Как давление у Изольды?»

«Как сама?»

Отвечала. Исправно и вежливо.

«На правах больного Никита постоянно требует фастфуд».

«Изольда держится».

«У меня все хорошо».

Она и себя убеждала, что все просто отлично. Получалось плохо, но Оля твердила эти четыре слова как мантру утром, в обед, вечером, дома, на работе, за рулем.

У меня все хорошо.

Я справлюсь.

Мы справимся. Я, Никита, Изольда.

Эту мантру Оля твердила и когда стояла в коридоре, ожидая окончания сеанса физиотерапии у сына. Никита уже начал курс необходимых процедур. По дороге в больницу ныл, что наверняка больно и что повязка, которая фиксирует руку, неудобная. На повязку он уже раза два жаловался, но Оля просила потерпеть. Что же теперь делать, если такой перелом. А физиотерапия — это не страшно.

— Точно? — спросил подозрительно сын.

— Точно.

— Я у Дениса спрошу.

Оля вздохнула. Надо как-то это прекратить. Как-то… наименее болезненно.

— Потом спросишь, сейчас Денис занят, у него прием, больные. А может, даже операция. Да и мы уже приехали.

В коридорах было людно, много больных детишек. Переломы, гипсы, повязки, синяки… и всем им повезло. Не лежачие, как наверху. В таких стенах мыслить начинаешь по-другому.

— Добрый день, — послышался за спиной мужской голос. Оля обернулась и узнала большого рыжего доктора.

— Здравствуйте, — улыбнулась она.

— Как ваши дела?

— Все в порядке. Жду сына, он на физио, — Оля кивнула в сторону кабинета.

— Отлично. Как нога?

— Нога хорошо, пока не бегает, но скоро будет.

— Я рад.

И больше говорить было не о чем. Он достаточно воспитан, чтобы не лезть в личное, она… тоже. Только доктор Самойлов — друг Дениса. И ей очень хотелось с кем-нибудь поговорить о нем. Только не с кем. С Никитой — нельзя, и так далеко зашли. С Изольдой то же самое.

А она четыре дня не слышала низкий голос, ставший вдруг необходимым.

Бэмби… знаете, Николай Самойлов, ваш друг называл меня Бэмби. Я похожа на Бэмби? Меня никто в жизни так не звал. А он…

— Спасибо вам за помощь.

— Вы уж благодарили, — улыбнулся доктор.

— Да, правда, — Оля обернулась на дверь физиокабинета. — Что-то Никиты долго нет.

— Да вы не волнуйтесь, если бы что-то было не так, вас бы давно вызвали. Просто любая процедура требует времени. А в коридоре оно обычно идет медленнее, чем в кабинете.

— А в операционной?

— Когда как. Но бывают случаи, когда счет идет на секунды.

— Это очень страшно.

— Это наша работа, — в голосе доктора Самойлова были такие спокойствие и уверенность, что Оля подумала: им с Никитой очень повезло попасть в его руки.

У Дениса хорошие друзья. Надежные. Она вспомнила вдруг, как Самойлов после операции подошел к ним, невозмутимый, выдержанный. Два врача, два хирурга.

Вспомнила она и обмен фразами. Был на что-то спор.

— Скажите, у хирургов случаются свои профессиональные споры? Например, на время операции? Кто быстрее управится?

Рыжий доктор даже в лице переменился:

— Никогда.

И Оля поняла, что, не подумав, сказала чудовищную вещь. Только из-за того, что ей хотелось через этого человека еще разочек коснуться Дениса. Дура, какая дура.

— Простите, простите ради бога. Я не хотела…

Положение спас Никита, который вышел из физиокабинета.

Она ругала себя за сказанные слова и по дороге домой, и помогая сыну раздеться в коридоре, и позже, когда, оставив ребенка на Изольду, поехала в офис. Вот что теперь подумает о ней доктор Самойлов, которому Оля обязана здоровьем сына? Как можно было сболтнуть подобное?!

Если бы он не молчал четыре дня, если бы она не соскучилась…

Пошел ты к черту, Денис Валентинович Батюшко!

Денис Валентинович Батюшко по адресу не пошел. Вместо этого он набрал ее номер.

Когда раздался рингтон и на дисплее высветился абонент, Оля вздрогнула, на миг потеряв управление автомобилем, и чуть не въехала в багажник притормозившей перед светофором машины.

Оля выругалась, а телефон продолжал звонить.

— Привет.

— Привет. Мне надо повязку для Никиты передать. У тебя будет время между четырьмя и шестью, чтобы где-нибудь пересечься?

— Повязку? — растерянно переспросила Оля.

— Да, он жаловался, что тянет и фиксация слабая. Я нашел хорошую, немецкую. Вы же завтра на прием? Вот доктор вам ее пристроит вместо старой.

Она слушала его голос. Тот самый, который стал вдруг необходим. Денис говорил немного, только по делу, никаких заигрываний, иронии, Бэмби. Только по существу. А она сидела и слушала… и не сразу поняла.

Никита жаловался? Денис нашел немецкую. Господи… насколько близко они общаются? Настолько, что Денис идет в магазин… Чего еще она не знает?!

Оля молчала. На том конце терпеливо ждали. А в голове — хаос. И звуки клаксонов.

Это светофор загорелся зеленым, а Оля с места не двигалась.

Надо ехать. Машина осторожно тронулась вперед.

— Да, конечно. У тебя вечером частная практика?

— Она самая. Прием с шести.

Жизнь продолжается, да, доктор Айболит? У тебя частная практика, у меня клиенты и заказы. Вот, слет ведущих рекламщиков намечается, будут обсуждаться новые веяния и концепции.

Мы взрослые люди, встречи без обязательств. Все правильно. Мы не обманывали друг друга. Только вот ответить тебе сложно. Боюсь, голос подведет.

— Я постараюсь подъехать в половине шестого к…

И ничего не придумала лучше, чем назвать тот самый торговый центр, в котором они встретились после пейнтбола.

Голос не подвел. Пробок Оля больше не создавала. Она просто съехала на обочину. Нашла дрожащими руками сигарету и закурила.

* * *

Денис посмотрел на синий пакет, который лежал на переднем пассажирском сиденье. Не надо было ему лезть в это. Ведь принял решение. Но как исполнить его, если ребенку нужна твоя помощь? Сил отказаться от общения с Никитой, когда тот так нуждался в нем, Денис не мог. Просто не мог. Говорил себе, что мальчику сейчас трудно, что оставить его без своей поддержки в такой момент — подло.

Ситуация из серии: «Чтобы собаке было не так больно, хвост будем отрезать маленькими кусочками». Именно этим он и занимается. Отрезает хвост по кусочкам. И в роли собаки — Денис собственной персоной.

Резать. Он сказал себе: «Надо резать». И не так, как он сейчас делает. Но иначе не получалось.

Слева припарковался автомобиль, и Денис повернул голову. Знакомый серый большой корейский брат. Из машин они с Олей выбрались одновременно.

Опять без шапки, что ты с ней будешь делать? Не перчатки надо было дарить, а шапку. Теплую такую, пушистую. Как этот мех называется, темно-серый с серебристым, песец, кажется?

Дэн посмотрел ей в глаза.

Да, точно песец. Полный. В ее глазах.

А прозвучало:

— Привет.

— Привет, — Денис протянул пакет. — Там есть инструкция, но вам она без надобности. Доктор все сделает сам.

— Спасибо, — пакет перешел из рук в руки.

Хорошая девочка. Вежливая. Как же тебя отпустить? Наметившаяся пауза была некстати.

— Что, Никита научился чистить зубы одной правой?

— Не с первой попытки, но, кажется, научился, — она мужественно попыталась улыбнуться, но вышло кривовато. — Теперь надо за собой раковину после такой чистки научить мыть… одной правой.

Хорошая девочка. Умненькая. Ну как такую отпустить?

И снова некстати пауза, но ее нарушает уже Оля.

— Как у тебя дела?

Как сажа бела — так, кажется, говорят?

— Очень много работы.

И снова некстати пауза. И никто уже ее не нарушает. Есть чем заполнить — запомнить. Как падает снег, сливаясь с ее светлыми волосами. И какие у нее горькие соленые глаза. И как опущены уголки упрямо поджатых губ.

— У врачей всегда много работы, — она подула на пальцы — скорее машинально, не настолько стыло на улице, но Денису пришлось прятать руки в карманы куртки — чтобы не схватить ее холодные розовые пальцы, не отогреть. — Мне кажется, я сегодня нечаянно обидела твоего друга.

Операция по отсечению хвоста у собаки по кусочкам продолжалась. И не прекратить ее никак.

— Тебе удалось невозможное. Все мои друзья исключительно толстокожие личности. О ком речь?

— О докторе Самойлове, который помогал оперировать Никиту. Я сказала ему чудовищную глупость. Просто… вы тогда… — Оля говорила непривычно нерешительно, запинаясь, — после операции про какой-то спор говорили, ну я и подумала, что, может, негласно есть какие-то пари… на время… что он управился быстрее… Ох, прости, я вообще говорю что-то не то. В общем, мне очень стыдно и неудобно.

Спор. В голове отчетливо прозвучал звук взведенного курка. Денис даже почувствовал холод металла, уткнувшегося в висок.

А может быть, и к лучшему. И это знак. И все правильно — раз об этом споре снова зашла речь. Да, точно, так и надо.

Он хотел уйти как привык, молча, по-английски. Нет, не получится. Уйдем громко, с шумом и безобразно. Зато Олька потом не будет сожалеть о том, что он исчез из ее жизни.

Значит, так тому и быть.

— Если ты заподозрила Самойлова в том, что он делает операции на время, то задела его за живое, конечно, — начал Денис медленно. Куда ему теперь торопиться? Хотя перед смертью, как известно, не надышишься. — А в том споре речь шла совсем о другом. Молодой и резвый Николай Глебович утверждал, что никогда не будет нуждаться в услугах уролога-андролога. На это я парировал, что рано или поздно он придет кланяться мне в ноги, а вот я к нему за помощью точно никогда не приду. Как видишь, я проспорил. Целый ящик темного пива.

— Придется отдавать, — ровно.

— Придется, — симметрично.

Ну давай, спрашивай, тебе же интересно. Ты не можешь не спросить.

Спросила, не подвела, умница.

— А почему ты решил тогда, что не придешь к нему за помощью?

Палец лег на курок.

— Николай — детский хирург. Он лечит детей. А у меня детей быть не может. Я бесплоден, Оля.

Бабах!

Он с удовольствием мазохиста наблюдал за ее лицом, ожидая увидеть там… что? Изумление, жалость, отвращение? И не увидел ничего. Оля смотрела на него так, словно он ей выдал длинную фразу на латыни. Озадаченно, непонимающе.

— Совсем?

Нет, наполовину! Только слева. Или только справа. Снизу!

Так, отставить истерику, это потом.

Никогда и никому он не признавался в этом. Но сейчас слова находились, словно давно их знал, готовился или репетировал.

— Преимущество быть врачом заключается в том, что ты начисто лишен иллюзий. И если тебе ставят диагноз, ты не совершаешь массы ненужных бессмысленных действий. Ты не заставляешь своих родных продавать машины и квартиры, чтобы поехать в какую-нибудь заграничную, якобы дающую тебе шанс на излечение клинику. Ты не даешь никому ничем не подтвержденных надежд. Почти… никому. Ты не обращаешься к колдунам и знахарям, которые обещают магическое исцеление. Ты точно знаешь, каковы твои шансы. Не просто цифры показателей. А принципиально — да или нет. У меня шансов нет. Прощай, Оля. И будь счастлива.

Он сел в машину и тронулся с места — спокойно, без пробуксовок. Без всяких этих мелодраматических жестов. Мелодрама — дерьмо.

Как и его жизнь.

Глава 11. Exitus letalis[35]

Сколько она простояла тогда на парковке? Минуту? Две? Четверть часа?

Оле казалось — вечность. Навсегда отпечатался в памяти его удаляющийся силуэт. Быстрый шаг. И как сел в машину. И как уехал, не оглядываясь.

Вот и все.

А она стояла, пока не вздрогнула от громкого звука клаксона. Совсем рядом. Оказывается, Оля загораживала собой выезд. Пришлось отойти в сторону. Сделать шаг. Первый шаг новой реальности.

Ну, вот тебя и оставили, Бэмби. И даже прощальный подарок подарили.

Уже потом, дома, прокручивая в голове весь разговор и отматывая дальше, еще дальше — в осень, проживая снова все встречи и сказанные слова, перемалывая их в себе, разглядывая под микроскопом, трактуя по-другому, по-новому, она вынесла беспощадный приговор.

ЛОЖЬ.

ВСЕ ЛОЖЬ.

И это открытие — как удар в солнечное сплетение, после которого невозможно сделать вдох.

Тогда зачем… зачем ты так переживал о неиспользованном презервативе в сауне, Денис, если…?

О, как великолепно ты вел свою роль! Браво! И я тебя успокаивала, говорила, что все в порядке.

А Никита? Ты же видел, как мальчик потянулся к тебе. Захотелось поиграть в семью? Поиграл?

НАИГРАЛСЯ?

Свободные отношения двух взрослых людей… Нет, доктор Батюшко. Это я так думала.

А у вас все было по-другому.

Оле казалось, что дышать свободно она еще долго не научится.

Никита обрадовался новой повязке. На следующий день в больнице врач помог зафиксировать руку.

Всю дорогу до дома сын рассказывал, как ему сейчас удобно и наверняка перелом теперь срастется правильно и быстрее. А с той, неудобной, могло быть и неправильно. А когда кости срастаются неправильно, их снова ломают, и это очень больно.

— Мам, откуда ты узнала про такую хорошую повязку? Денис рассказал?

— Да.

Разговаривать Оля тоже вдруг разучилась. Обходилась односложными словами и кивками.

Заставить же себя произнести вслух его имя…

Ложь. Все ложь.

Оле казалось, что никогда в жизни ей не было так больно. Даже когда осталась одна с ребенком на руках. Юности присущи максимализм и вера в торжествующее добро. С годами эта вера проходит.

Она плакала. Постоянно. В самых неподходящих местах — у себя в кабинете, на улице (проходя витрину с мужскими галстуками), в больнице. Дома просто ревела. Перед домашними держалась, а ночами, когда Никита уже спал, не сдерживалась.

Наигрался? Понравилось?

— Мам, а почему к нам Денис больше в гости не приходит?

— У него много работы. Вечерние операции, дежурства.

— Он мне раньше писал. Я вот ему после ужина тоже напишу.

— Не надо, сынок. Он сейчас очень занят. Не отвлекай.

Никита грустно уставился в свою тарелку. На ночь он читал подаренную Денисом книгу. Уже по третьему кругу.

Как ты мог?

* * *

У него сегодня еще прием. Четверо, кажется. Или пятеро. Достаточно для того, чтобы занять голову. И Денис занял.

Был крайне внимателен к любым, даже самым мелким проблемам своих пациентов, обо всем выспросил, все обговорил. Да вот только, как назло, у последнего диагноз — бесплодие. И все вернулось. И от хоровода воспоминаний, пока возвращается домой поздней и почти пригодной для езды Москвой, никуда не деться.

Никому не рассказывал о своей беде — отец не в счет, от него утаить шанса не было. Валентин Денисович держался за надежду дольше сына. Еще два года после того, как узнал про диагноз, он периодически заводил разговор о консультациях у медицинских светил, поездках за границу, показывал ссылки на какие-то новейшие исследования в данной области. Денис отмахивался. Он все для себя решил — быстро и сразу. Единственное, что вынес из череды затеянных отцом обследований, что второе мужское сердце у него работает исправней исправного и компенсирует атрофию в другом месте. И вообще, все остальное в сложном механизме мужской репродуктивной системы функционирует как надо. Создавая иллюзию. И с внешней точки зрения Денис был более чем в порядке, ни с качеством, ни с длительностью эрекции проблем не было. Пользуйся — не хочу.

Сначала было как раз «не хочу». Полгода аскезы, а затем маятник качнулся в обратную сторону. И Дэн пустился во все тяжкие. Соблазнял, брал, бросал. От него рыдали, про него рассказывали гадости, пару раз схлопотал по лицу. И была даже одна шустрая, которая утверждала, что беременна от Дениса. Он хохотал так долго и громко, что друзья стали коситься.

Со временем стало потихоньку отпускать. И годам к двадцати пяти Денис Батюшко, свежеиспеченный уролог-андролог, сформулировал свое жизненное кредо.

Он не может дать женщине главного — ребенка и семью. Но все остальное он будет давать с избытком. И свое решение Дэн воплотил в жизнь. Женщины не перестали от него плакать — но теперь это были слезы благодарности или удовольствия. Впрочем, бывало, что не от радости, а совсем наоборот — при расставании. Но он старался до этого не доводить. С годами техника расставаний стала идеально выверенной, и выработалось точное чутье на момент ухода.

С Олей что пошло не так?

Все.

Все с ней было не так с самого начала, с первой встречи. Он же всегда умел, если надо, обаять в полминуты, а ей — нахамил. А потом она оказалась дочерью его пациента, а потом она оказалась такой забавно неумелой в постели, а потом у нее оказался Никита, а потом…

А потом — суп с котом. А Денис уже въезжает во двор своего дома.

Как-то особенно темно на улице, и даже окна светятся тускло, как будто прикрытые огромной марлей. На улице холодно, но и дома… тоже нет тепла. Он впервые понял это.

Поставил чайник, достал лимон. Оля любит чай с лимоном. Думать о ней. Лучше о ней, чем о…

Она справится. Она умная и сильная девочка, она выдержит. А Никита?

Денис прижался лбом к стеклу. Женщин он бросал. Ребенка — никогда. Какая злая ирония: ему, бесплодному, выпала такая «честь» — сожаления о том, что бросил ребенка. А ведь это чужой ребенок, и его один раз уже бросили. А теперь — ты. Выдержит он второе предательство?

Дэн резко развернулся, открыл холодильник и посмотрел на стоящую в дверце бутылку водки. И так же резко захлопнул. Отец никогда не учил его специально азам профессии, если только к случаю приходилось. Но одно Валентин Денисович повторял регулярно и настойчиво: «У хирурга не должны трястись руки». Завтра две плановых. А напиться хочется смертельно.

Вместо этого пошел на балкон, вытащив по дороге из стола пачку сигарет. Можно же и так, без алкоголя. Как на кладбище. Куртку не надел, и под рубашку холод пробрался очень быстро. Но Дэн упрямо стоял и курил, глядя на окна дома напротив. Огней уже меньше. Время скоро десять, кто-то уже лег спать. Дети, скорее всего. Так, не начинай, Батя, не на-чи-най.

Он прикурил вторую и отвернулся от чужих окон. С кирпичной стены собственного дома смотрела на него призрачная старуха в низко надвинутом на лоб темном платке. Смотрела сурово и неодобрительно. А ему так же стыло и одиноко, как там, у деревянного креста. Кажется, сейчас услышит воронье карканье…

Он докурил и потушил окурок. Посмотрел еще раз на серые в темноте кирпичи.

— Такие дела, Ефросинья Димитриевна, — кивнул, засовывая руки в карманы брюк. И толкнул коленом балконную дверь.

Дома он достал из бара коньяк, сделал три долгих глотка и завалился спать — одетый, без душа, чистки зубов и бритья. Холодно что-то очень.

Душ и бритье были утром. А позже, уже в машине, он долго смотрел на свои пальцы на руле. Поднял и подержал на весу. Нет тремора. Это хорошо. Потому что у хирурга не должны трястись руки. И машина плавно тронулась с места. Две плановых, прием, интерн. Жизнь, мать ее, продолжается.

* * *

Она не удалила контакт из телефона. Говорила себе, что из-за папы. У папы недавно была операция. У папы могут быть осложнения. Телефонный номер должен остаться в адресной книге.

Не удалила. Но запретила себе открывать переписку. Чтобы не видеть, не читать, не вспоминать.

Дениса нет. Он ушел. Все.

Привет, Бэмби. Пятница в силе?

Просто папе может потребоваться в любой момент доктор.

А телефонный чат жил своей жизнью. Переписка с новыми клиентами, сотрудниками, и когда не можешь говорить — с Никитой.

А неудаленный контакт спускается вниз-вниз-вниз. Открываешь телефон, на странице его уже и не видно.

Новая жизнь, новые чаты, новые горизонты.

Надо готовиться к важной конференции рекламщиков. Там обширная программа — лекции, семинары, даже конкурс на лучший экспресс-проект. Ларионов говорит, что это шанс заявить о себе.

И Оля собралась заявить. Жизнь должна быть насыщенной и полноценной. Жизнь должна продолжаться, назад оглядываться нельзя. Нужно просто сделать выводы из ошибок и вперед, только вперед.

Никита скоро начнет посещать школу. У папы — подготовка к изданию сборника современной поэзии.

Только Изольда сдает. Совсем у нее с кулинарией в последнее время не ладится. То картошка пересолится, то мясо пригорит. Хотя держится, ходит невозмутимая, читает чьи-то мемуары, некоторые места даже вслух. В основном о том, что человеку все по плечу. Утешает… Но то, что нам все по плечу, мы и без всяких мемуаров знаем.

Ты снова оставила у меня перчатки, Бэмби.

Я не только перчатки оставила… вы мне душу вынули, доктор. Сложная хирургическая операция, но вы ведь мастер своего дела, не так ли?

— Знаешь, Оленька, я подумала, что ты давно никуда не ходила. Тебе бы развеяться. Может, вам со Славочкой театр посетить? Она очень хорошая девочка и будет отличной компанией.

— Славочка?

Изольда как ни в чем не бывало мешала лопаткой рис.

— Конечно. И ей полезно будет лишний раз посмотреть на игру актеров, и ты… платье красивое наденешь, туфли… знаешь, сейчас почти никто не ходит в театр в туфлях. А раньше если женщина выбиралась в свет, она обязательно переобувалась. Это нынче джинсы, свитер и ботинки — обычная одежда для всего на свете, а когда-то туфли, укладка, маленькая сумочка делали праздником вечерний выход.

Оля молчала. Изольда накрыла сковороду крышкой и повернулась:

— Что скажешь?

— Все так и должно было закончиться, правда? Чудес не бывает. Однажды он бы нас все равно оставил. И лучше раньше, чем позже. Все правильно. Ведь правильно же? Что по этому поводу говорят ваши карты таро?

— Ох, Оленька, — Изольда тяжело опустилась на стул, — какие уж тут таро… разве может карточка разгадать человеческое сердце? Мне казалось ведь… — и замолчала, отчаянно моргая покрасневшими вдруг глазами.

— И мне казалось… — тихо проговорила Оля.

* * *

— Никогда бы не подумал, что так много мужчин сталкивается с этой проблемой, — Тося стоял на своем любимом месте — у окна. Голос его был задумчивый, парень, похоже, все еще находился под впечатлением вчерашнего зачета по деонтологии, который быстро перешел в разговор. Ведь так у нас устроена система медицинского образования, что к настоящим вопросам врачебной этики, к нюансам общения с пациентами будущих медиков не готовят. Потом учишься только на собственном опыте. Антон это понял. Но сейчас он говорил о другом — о человеке, только что покинувшем их кабинет.

— В нашей стране порядка пяти миллионов бесплодных пар, — Денис привычно потянулся, разминая спину и руки. — По различным оценкам (а статистика вещь не только упрямая, но и очень вольно трактуемая), каждая пятая семья имеет проблемы с зачатием. Каждая пятая, вслушайся в эту цифру, Антон.

Малин отреагировал задумчивым «Да-а-а…», а Денис продолжил.

— И тридцать процентов бесплодия в паре — из-за мужчины.

— Тридцать?

— Да. И это при том, что ВОЗ[36] неуклонно снижает нормы спермы. Возьми любые базовые показатели: общее количество сперматозоидов, концентрация в одном миллилитре, количество подвижных — сейчас нормативные значения совсем не те, что были пятьдесят лет назад.

— Ниже?

— Ниже, — кивнул Дэн. — Я бы сказал, что мы на пороге репродуктивной катастрофы. Во всем мире уже родилось шесть с половиной миллионов детей в результате ЭКО. Таинство жизни все чаще творится в чашке Петри.

— Где?! — Малин слушал шефа с раскрытым ртом.

— Их называют детьми из пробирки, но на самом деле оплодотворение in vitro[37] выполняется в чашке Петри[38].

— Денис Валентинович, а вы не думали о научной работе?

— И ты туда же, — поморщился Денис.

— А кто еще? — Малин отошел от окна и устроился напротив.

— Начмед. Постоянно третирует меня этим вопросом.

— Я в хорошей компании, — ухмыльнулся интерн. — Ну а в самом деле, доктор Батюшко, почему бы и нет? Клинического материала у вас, по-моему, с избытком.

— И в самом деле, почему бы и нет. Хоть какой-то прок с меня в этом вопросе.

Антон несколько секунд молча глядел на шефа.

— Денис Валентинович, у вас все в порядке? — спросил осторожно.

— Все в порядке. Просто раз в тридцать шесть лет на меня нападает хандра, — Денис встал. — В четверг готовься мне ассистировать.

— Правда?! — на лице интерна расплылась дурацкая счастливая улыбка. — Спасибо!

И Малин невольно разворачивает мысли Дэна в сторону того, о чем он долго-долго не думал, смирившись. А теперь, по дороге домой, все снова-заново. Давно зарубцевавшуюся, как казалось, рану вскрыли, расшевелили, разбередили. И снова больно. Как тогда…

— Ну как вы не понимаете, Батя! — Саня выдвинул свои длинные ноги аккурат поперек асфальтовой дорожки и затянулся сигаретой. — Ты же собираешься стать андрологом. Как ты будешь выписывать своим пациентам направление на сдачу спермы, если не представляешь, как это делается?

— Прудников, ты неприлично упрям.

И это было правдой. Если Александр Прудников что-то вбивал себе в голову, свернуть его в сторону было невозможно. Спасало окружающих только одно — переменчивость Сани-ного настроения. Но не в этот раз.

— Ты просто трусишь! — Сашка выпрямился и сел ровно на скамье около главного корпуса. — Одно дело — для собственного удовольствия, другое — постараться для отечества!

Денис не выдержал и расхохотался. Еще одной особенностью характера Прудникова было то, что на него было положительно невозможно долго сердиться.

— Ну что тебе взбрело в голову? — попытался он вернуть приятеля на рациональную стезю.

— Говорю же, тетка у меня там работает, в этом банке спермы. Ну как ты не понимаешь — это же такой шанс получить новый экзистенциальный опыт!

Новый экзистенциальный опыт на Дениса не произвел впечатления. Но рациональное зерно в Сашкиных словах ему все же почудилось.

— Ладно, черт с тобой. «Плейбой» там выдают или надо со своим?

* * *

— Дэн, тебя просили заглянуть в ту контору.

— В какую?

— Ну ту, где мы с тобой сдавали… в четверг.

Саня казался растерянным. Да и Денис озадачился.

— А как же анонимность и все такое? Наврали?

— Да тетка это все… — вздохнул Сашка. — Она же в курсе, кто и что.

— Хорошо, — кивнул Дэн. Что еще оставалось? — После занятий съезжу.

* * *

Написанное на табличке перед кабинетом Денис прочитал по слогам.

РЕ-ПРО-ДУК-ТО-ЛОГ

Обывателю это слово показалось бы сложным и, может быть, даже забавным. Дэну его значение было известно. Ничего смешного. Он постучал и сразу же нажал на дверную ручку.

— Добрый день, меня просили зайти.

За столом сидел мужчина дородной комплекции и восточной наружности. Да, точно, какой-то Амир — это единственное, кроме наименования врачебной специальности, что отложилось в сознании Дениса с таблички перед кабинетом.

— Добрый день. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.

Очень-очень вежливый, даже ласковый тон Денису не понравился интуитивно, но и только. Прошел, сел, уставился выжидательно.

Тишина нарушилась не сразу.

— Скажите, когда ваша мама была вами беременна, не определяли ли тазового предлежания?

От неожиданности вопроса Денис моргнул. И промолчал — потому что не знал, что сказать.

— Или, может быть… — доктор явно тщательно подбирал слова. — В вашем младенчестве вас часто оставляли в памперсах?

Абсурдность и даже некоторая оскорбительность вопросов вывела Дэна из состояния ступора.

— Не могу удовлетворить ваше любопытство, доктор. Я сам не помню, а спросить не у кого. Мамы моей уже десять лет как нет в живых.

— Простите, — вздохнул врач. В его больших темных глазах и в этом вздохе не было ни капли фальши. И от этого вдруг стало страшно. — А паротитом вы не болели в детстве?

— Болел. Сильно, с осложнением на уши, лечил потом долго, и были рецидивы отитами.

— К сожалению, осложнения не только на уши.

Пауза. Для Дениса — звенящая.

— А… на что?

— Понимаете… — врач сцепил пальцы в замок. — Бывают разные показатели функционирования репродуктивной системы человека. И я бы очень хотел назвать вам хоть какие-то цифры. Но, к сожалению, в вашем случае речь идет о полном разрушении. Вы совершенно бесплодны.

* * *

— Ну, зачем тебя вызывали? — а еще Сашка был невероятно любопытен и жаден до любой информации и слово «деликатность» почитал ругательным.

— Очень хорошие показатели, — медленно проговорил Денис. — Сказали, что готовы раз в полгода брать у меня биологический материал. Я просто прирожденный бык-осеменитель.

— Ну, даешь! — хохотнул Саня. И тут же поскучнел. — А мне тетка передала данные анализов: так себе, там сказали. Активность слабая, и вообще, типа, после тридцати пяти шансов стать отцом уже нету. Ужас какой-то.

— А ты дыми меньше, — Денис ловко вытащил из нагрудного кармана прудниковской рубашки пачку сигарет, прикурил.

— А сам-то? Сам?

— А мне можно, — глубоко затягиваясь. — Я бык-осеменитель.

* * *

Правду Валентин Денисович из сына достал легко и просто — на то он отец и хирург. Хватило одного взгляда по возвращении домой — и из холодильника была добыта бутылка водки, на плиту поставлена кастрюля с водой под пельмени, Дениса усадили за кухонный стол и сказали: «Рассказывай».

Рассказал. Потому что еще не верил окончательно. Мало ли что за специалист этот Амир. Может, вообще, анализы перепутали. Бывает же такое.

А потом были два месяца затеянной Батюшко-старшим череды всевозможных обследований, которые лишь подтвердили первоначальный страшный и безнадежный диагноз.

Валентин Денисович еще кому-то звонил, и с кем-то совещался, и что-то говорил про клинику в Израиле. «Ты еще струю бобра предложи!» — жестко осадил отца Денис. Он в то время был вообще неприятен для окружающих — срывался, грубил. А потом поехал на кладбище.

Он не плакал, когда мамы не стало, — скорее всего, не осознавал полной меры горя, что постигло. И единственный раз — тогда. Под проливным дождем, захлебываюсь им и слезами. И повторяя только один вопрос.

За что?

Денис Батюшко не позволил себе отказаться от мечты стать андрологом. Нет уж, он этого хотел, и никакие собственные диагнозы не заставят свернуть с выбранного пути. Типично мальчишеская самоуверенность.

Как же потом было трудно. Больно и трудно. Помогать, давать надежду, лечить и излечивать в конце концов. И вот кто-то очередной стал наконец отцом. А ты — нет. Никогда.

Первые пять лет были самые трудные. Потом привык. И боль притупилась, спряталась. И даже к прозвищу Батя, которое казалось ему теперь полной издевкой, он заново привык и не дергался. А слава Бати все росла и ширилась. Дэна несколько раз звали в клиники ЭКО и даже в целый какой-то репродуктивный центр с приставкой «федеральный». Отказывался. Понимал, что если вокруг него каждый день будет только это: вопросы репродукции, бесплодия и все, что им сопутствует, — то не выдержит. Лучше тут, так. Поликлиника и стационар обеспечивали Денису широкий круг решаемых вопросов, но тему бесплодия он не упускал из внимания никогда. Читал исследования, был в курсе всех новых технологий. Не следить за этим было выше его сил. Видимо, он мазохист.

Когда Денис вышел из машины и привычно оглядел дома вокруг, ему пришла в голову парадоксальная на первый взгляд мысль. Все эти окна — они живые. Окна грустят, смеются, плачут, думают.

А его окна молчат. Он только сейчас это понял.

* * *

Оля задыхалась. Когда-то давно она услышала фразу о том, что горб есть груз прожитых лет. Тогда Оля была юна, и эти слова показались ей метафорически-поэтическими. Но теперь, когда после разрыва с Денисом весь груз, так ненавязчиво распределенный и облегченный за последние месяцы, снова лег на нее одну, Оля ощутила всю правду данного высказывания.

Папа выглядел растерянным, хотя никак не комментировал исчезновение Дениса, и Оле приходилось играть перед ним экспромты на тему «все в порядке».

Изольда сдавала, все чаще вечерами приезжал Геннадий Игоревич, чтобы не оставлять соседку с высоким давлением без присмотра.

Никита тосковал. Оля видела это отчетливо. Мальчик срывался с места на любой звук приходящего телефонного сообщения и возвращался заметно погрустневший, читал в сети медицинские справочники, из которых понимал едва ли десятую часть. Он упорно не хотел расставаться с тем, что еще совсем недавно наполняло его жизнь, отчаянно не желал верить в уход Дениса.

Жизнь, сделав круг, вернулась на исходную позицию: подбодрить папу, купить лекарств Изольде, отвезти Никиту на физиопроцедуры, начать изучать пропущенные в школе темы, закупить продукты, убрать квартиру, найти новых клиентов, придумать, как разрешить конфликтную ситуацию со световым коробом, которой изготовили для одной организации, попытаться начать откладывать на летний отдых — ребенок должен побывать на море…

А под ногами никакой устойчивости. Казалось, что все рушится. Усталость, такая непроходящая усталость. И груз ответственности, забот, проблем. Где все сама. Всегда сама. Одна.

И нет глаз, от которых ничего не скроешь. И рук, которые все о тебе знают.

«Что со спиной, давно беспокоит? Освободи полдня на выходных, будем лечить».

Конференция рекламщиков оказалась вдруг глотком свежего воздуха. Там Оля забывала о своих заботах и печалях, с интересом слушала доклады о новых тенденциях, о все возрастающей роли интернета как средства продвижения продуктов и услуг, о нестандартных формах пиара. Программа конференции была насыщенной и разнообразной, она включала в себя выступления, обсуждения проблемных вопросов за круглым столом, семинары-тренинги. Дни проходили настолько интенсивно, заполненные информацией и впечатлениями, что почти не оставалось места для грустных мыслей. Поистине, работа — лучшее лекарство.

В последний день конференции, когда Оля в перерыве пила кофе из бумажного стаканчика, к ней подошел один из организаторов.

— Добрый день, Ольга Геннадьевна, позвольте составить вам компанию.

Она удивилась, что он запомнил ее имя. Мероприятие очень многолюдное, и Оля была всего лишь одной из…

— Конечно, — ответила с улыбкой, немного заинтригованная.

Он поставил свой стаканчик на стол и внимательно посмотрел на Олю:

— Позволите задать вам несколько вопросов?

— Конечно.

— Хотел бы узнать ваше мнение о конференции. Что понравилось, что не понравилось. Стоит ли делать подобные мероприятия на регулярной основе? Вы активно участвовали в обсуждениях за круглым столом, высказывали интересные суждения. Так каково общее впечатление?

— Замечательное, — Оля посмотрела на своего визави. — Обмен опытом — это всегда очень полезно, к тому же интересно было узнать о региональных особенностях. Иногда мы получаем заказы с периферии, что-то делаем, не получается, не можем понять почему. А оказывается, мы просто не учитываем местные особенности.

Он слушал внимательно, неторопливо пил кофе, а потом задал следующий вопрос:

— Если мы повторим нечто подобное через год, какие вопросы, с вашей точки зрения, стоит включить в программу? Я имею в виду, что мы не охватили в этот раз?

— Ой, я так сразу и не скажу, — Оля немного смешалась. — Надо подумать.

— Подумайте, — согласился он и перешел на другую тему. — В последние годы ритм жизни стал настолько сумасшедшим, что не успеете оглянуться, как снова окажетесь здесь. Удается выкраивать свободное время?

— С трудом, — призналась Оля и через минуту с удивлением обнаружила себя рассказывающей о его нехватке, о том, что хочется просто сходить в кино и что снег за городом совсем не такой, как в Москве. За городом елки сказочные и сугробы настоящие.

А мужчина напротив пил кофе и, когда перерыв подошел к концу, положил перед Олей визитку:

— Мои координаты. Когда определитесь с программой для следующего года.

Она протянула ему свою. Обмен визитками — неотъемлемая часть делового этикета.

Оля допивала кофе и провожала взглядом высокую фигуру. «Махаон», — мелькнуло в голове. И пусть он был вовсе не клиент, а даже наоборот — почти руководитель, это ничего не меняло. Тот самый редкий вид — воспитанность, безупречные манеры, уважение к собеседнику и что-то еще, неуловимое.

С «махаонами» по работе Оля пересекалась всего несколько раз, обычно они общались через уполномоченных сотрудников, и всегда, когда это случалось, чувствовала некоторую зачарованность.

«Махаоны» — это даже не определенный тип поведения, это класс.

Класс мужчины.

* * *

Тосю уже давно пора брать в операционную, но Денис все тянул — перестраховывался, натаскивал в поликлинике. А теперь — самое время. Чем-то занять голову. Хоть чем-то. Чем угодно.

По первому разу в операционной в девяти из десяти случаев сразу ясно, получится из человека хирург или нет. В Малине хирург обнаружился, и это Дениса неожиданно сильно обрадовало. Привязался к парню, чувствовал ответственность, да и гордость не давала спокойно жить: раз уж взял интерна, надо воспитать и выучить как следует. Получилось. Будет из Антона толк.

После операции Тосю было не унять и не заткнуть. Денис прекрасно понимал его чувства — свою первую операцию помнил так, будто была вчера. Но эта восторженность почти ощутимо колола в боку. Тот же детский восторг, что у Никиты, когда они ехали с пейнтбола. И тот же пиетет к хирургическому инструментарию.

Как ты там, малыш?

* * *

— Этого не может быть.

— Я очень сожалею.

— Засуньте свои сожаления знаете куда? — Оля вдруг поняла, что сейчас начнет кричать. — Как такое могло произойти, скажите мне?

— У нас была сдача нормативов, — в пятый раз за последние двадцать минут начал объяснять тренер, — Никита их не сдал, поэтому мальчика пришлось отчислить из группы.

— Он не сдал, потому что не мог по состоянию здоровья. У него перелом еще не сросся.

— Я знаю, — ответил тренер, — но к сожалению…

— Вы хотите сказать, что на больничном только мой сын? — Оля резко прервала собеседника. — Он один не явился на сдачу?

— Нет, почему же, еще несколько мальчиков болело простудой, но все они восстановились и прошли аттестацию. Остался только Никита, но так как у нас в группе превышен лимит детей, то…

— На сколько?

— Что на сколько?

— Насколько превышен лимит?

— На одного человека.

— Ясно, — Оля смотрела, как постепенно лицо тренера становится розовым, потом красным, потом свекольным. — Лимит превышен ровно на того ребенка, которого вы взяли несколько месяцев назад, того самого, сломавшего моему сыну руку, так? И сейчас все очень удобно получилось, правда? Мы не смогли сдать нормативы, нас отчислили. Никаких проблем. И «нужный» мальчик остался в группе, да и с лимитом все в порядке. Только что делать нам, скажите?

— Никита — очень способный ребенок, — Оля была неудобным собеседником, да и тренер явно нервничал, чувствуя свою вину, он теребил в руках пластмассовый свисток. — Но сейчас мальчик все равно не может играть из-за полученной травмы. Поверьте, ничего не потеряно, он придет на следующий год, просто в другую группу и продолжит так же гонять мяч.

— На следующий год? А когда у вас начинается следующий год? В августе? В конце лета? Сейчас еще зима. Он к марту будет в полном порядке. Мы пропустим год — целый год тренировок, вы же это понимаете лучше меня! — Оля все же перешла на повышенный тон. — Куда он придет? К своим друзьям, с которыми уже три года играет в одной команде? Нет! В чужой сложившийся коллектив, да еще неясно, как там с лимитами. Едва ли недобор…

Она пытливо смотрела на тренера. Ответ знали оба.

— Ну, кто-то может покинуть секцию… — промямлил он.

— Покинуть! — усмехнулась Оля. — После четырех лет усиленных тренировок покидают не так, как в первый год. Просто появился мальчик, которого нужно было устроить, и это сделали. За счет другого ребенка — моего сына.

— Мне очень жаль, — тихо проговорит тренер.

— Мне не нужна ваша жалость, — выплюнула Оля и, выйдя из зала, громко хлопнула дверью.

Ее трясло.

Это когда-нибудь закончится? Вот это все, что случилось с ней после Нового года? Бесконечная полоса проблем.

Никита начал ходить в школу. Повязку еще не сняли, от физкультуры было освобождение, трудом он заниматься не мог, но русский язык, математику, чтение посещал исправно. Вот только результаты не радовали.

Олю уже вызывали в школу по поводу проблем с успеваемостью, она оправдывалась, ссылалась на полученную сыном травму и стресс, делала ставку на возобновление тренировок. Может, горячо любимый футбол что-то изменит?

Смотреть на тоску сына было невозможно, сердце сжималось, глядя, как он упорно читает медицинские справочники — цепляется, наплевав на математику и английский язык.

«Мне нужна твоя помощь. С Никитой».

«Скальпель с собой не брать?»

«Только пряники».

Как же тяжело дышать…

Вечером, когда Оля зашла в детскую выключить свет, Никита сказал:

— Мам, мне Петька звонил, с футбола. Они уже сдавали нормативы.

— Правда?

— Да, — вздохнул Никита. — А я столько пропустил.

— Ничего, нагонишь.

— Ты так думаешь?

— Обязательно, — уверила Оля сына, села на кровать и погладила его по голове.

— Мам, надо, наверное, в секции сказать, что я поправлюсь и сдам.

— Конечно. Скажем.

— Может, у тебя получится завтра?

— Завтра? — Оля мучительно думала над ответом. Она поняла, что не сможет сказать правду. — У меня завтра очень занятый день, столько срочных заказов навалилось — не переделать. Но я, как только освобожусь, сразу же поеду. Договорились?

— Договорились.

* * *

Он не побежал ее встречать в первый же четверг, хотя очень хотел. Это все от неуверенности и от не очень удачного знакомства. И что бы там ни говорил Денис Валентинович, Тося считал тот вечер со стихотворным выступлением для себя провальным, поэтому думал, чем перекрыть первое впечатление. И пока думал, оно само пришло. Во-первых, зачет. Нет, с зачетом он, конечно, влетел конкретно и после разговора с шефом подумал даже, что легко отделался. Другой на его бы месте точно выгнал, но Ярославе знать об этом необязательно. Можно просто сказать: «Сдал на днях зачет», а потом добавить так, между делом, «еще в операционной пришлось попотеть». И сразу на первое место выйдет, что он врач, а не балабол-частушечник.

Операция. Это было непередаваемо. При воспоминании о том, что он был ТАМ, ассистировал, безошибочно, до сих пор охватывал восторг.

И Денис Валентинович…

Да, это не рифмы глупые про пациентов сочинять. Это дело. «Дело, которому ты служишь» — любимый роман бабушки, тоже про врача. Надо прочитать. И потом блеснуть перед Ярославой своей эрудицией.

Пока интерн строил грандиозные планы, время от времени потирая замерзший нос, Ярослава, закончив занятие, вышла из подъезда и направилась к метро. Тося чуть не пропустил ее и нагнал уже за углом.

— Привет, — сказал он, пристроившись рядом.

Девушка едва оглянулась и прибавила шагу. Антон понял, что она его не узнала.

— Ярослава, не беги, поскользнешься и упадешь, и окажешься в травме, — черт, совсем не то говорит. — Меня Изольда Васильевна попросила тебя проводить.

— Изольда Васильевна? — девушка наконец остановилась и обернулась.

— Ну да, — соврал и не покраснел, только нос от мороза, наверное, малиновый.

— Откуда ты знаешь про Изольду?

— Ну как же… мы же встречались… ну, на поэтическом вечере… — вот теперь и щеки малиновые, и уши.

Ярослава впервые внимательно посмотрела на своего собеседника, начала узнавать, а потом вдруг широко улыбнулась:

— Не отобрали для сборника?

Тот хмыкнул:

— Для сборника — нет, но нам, врачам, это не обязательно.

— А что для вас обязательно?

— Быть хорошим доктором, — серьезно ответил Тося.

Он проводил ее сначала до метро, потом сказал, что не может не оправдать доверия Изольды Васильевны и по такой темноте должен довести до дома. И оказалось, что у них общая ветка метро, и живут они всего в трех станциях друг от друга. Пока ехали, Тося все время болтал какую-то ерунду, потому что про операцию похвалиться удачного момента никак не подворачивалось. Зато Ярослава этой ерунде смеялась, а он смотрел на ее выбившиеся из-под шапки яркие рыжие пряди.

Ярослава, Слава, Славочка…

Антон очнулся только, когда услышал:

— Вот здесь я живу. Спасибо, что проводил.

— Я и на следующей неделе провожу, нельзя же подвести…

— …Изольду Васильевну, — с улыбкой закончила девушка.

— Вот именно, — подтвердил Тося.

* * *

Белая гламурная иномарка была припаркована аккуратно поперек его машины, полностью перекрывая выезд. На приборной панели, рядом с кивающей собачкой, красовался номер телефона владельца. Придется общаться.

— Вы заблокировали меня на парковке, — произнес Денис, как только в трубке перестали звучать гудки.

— Ой, извините! — отозвался телефон женским голосом. — Сейчас-сейчас, уже бегу.

Вменяемый человек — это большой плюс по нынешним временам. Пока хозяйка белой хонды бежит, можно прогреть мотор и стряхнуть снег.

— Извините еще раз, — раздалось за спиной, когда Дэн сметал снег с заднего стекла. — Я сейчас заведу машину, пару минут подождете?

Он обернулся. Красотуля в белой, под цвет авто, шубке. Кивнул.

— Я спешу, но две минуты погоды не сделают. Подожду.

Девушка быстро нырнула в машину, которая тут же отозвалась урчанием двигателя. А хозяйка хонды вернулась к Денису.

— А я вас знаю.

— В самом деле? — Дэн не успел сесть в свой автомобиль, и теперь пришлось поддерживать разговор.

— Да. Вы доктор Батюшко Денис Валентинович. Он же Батя. Хирург, уролог-андролог и человек-легенда.

Денис, наклонив голову, разглядывал свою визави. Она даже сделала полшага навстречу, чтобы ему смотреть удобнее было. В своей неотразимости девушка явно не сомневалась.

— Коллега? — скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Да, я невролог, работаю здесь второй месяц. Странно, что мы с вами ни разу не встречались, верно? Но я очень рада наконец-то познакомиться, пусть и таким образом.

Картина прояснилась. Машину она приперла не случайно, а точно зная, кому транспортное средство принадлежит. Наболтали, значит, уже, наплели с три короба.

— Теперь придется как-то компенсировать доставленные неудобства, — девушка махнула рукой в сторону автомобиля. — Чашка хорошего кофе и приятная компания станут достаточным искуплением вины?

Она совершенно не тушевалась и смело брала инициативу в свои руки. И теперь смотрела выжидательно. Красотуля хочет фирменного обаяния доктора Батюшко. И фирменного же секса в перспективе.

Они смотрели друг на друга, не таясь. Изучали.

Блондинка. Фигура вроде ничего. Можно. Если поставить в коленно-локтевую, чтобы были видны только светлые волосы, прикрыть глаза и ни о чем не думать. Что-то из мелькнувших мыслей, наверное, отразилось на его лице. Губы девушки приоткрылись, и выражение глаз стало иным. В них читался интерес, даже возбуждение.

И все это не то.

Коленно-локтевая не годится — Денис с Олей эту позу не практиковали. И оттенок волос не тот — крашеные, с желтизной. И ноги короче. И вообще…

Ничего не выйдет, красотуля. У меня уже есть девочка. Красивая, умная, ласковая. И мальчик есть — любознательный и забавный. Полный комплект, словом. Я их, правда, отпустил, потому что так лучше. Но от этого они моими быть не перестали.

— Извините, я спешу.

— Тогда, может быть, в другой раз… — нерешительно, после паузы, ему в спину.

Денис лишь качнул головой, садясь в машину.

Глава 12. Primum non nocere[39]

О том, что с футбольной секцией придется на время расстаться, Оля все же сказала. Невозможно каждый день находить отговорки про срочную работу, поздних клиентов и очень нужные закупки в магазине. В таком случае ребенок будет чувствовать себя в списке дел мамы на сто двадцать пятом месте по важности — как раз после всех этих клиентов и закупок. И Оля решилась. Говорила долго, убедительно, объясняла, что так неудачно случилась травма — прямо в то время, когда проходила аттестация, говорила, что Никита поправится, будет тренироваться дома, на стадионе самостоятельно, а осенью — снова в секцию. Они все нагонят. И вообще, может, кто зимой возьмет — надо поискать другие футбольные клубы. В общем, говорила, как отрепетировала.

Только вот Никита все равно выцепил главное: его отчислили, нет больше ЕГО команды, нет друзей. Друзья летом поедут на сборы — первые настоящие сборы. Без него.

Чем больше Оля говорила, тем яснее чувствовала: сын ее не слышит. Лучше бы заплакал. Чем вот так. Молча. Неподвижно. Глаза в пол. И совершенно застывшее лицо. Детское горе, которое не исправить ни конфетой, ни походом в кинотеатр.

Ты рано взрослеешь, малыш. Так получается.

Оля придвинулась ближе и ласково взъерошила светловолосую шевелюру.

— Все будет хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Давай сначала руку до конца вылечим, а потом про футбол придумаем.

— Ты девочка, ты не придумаешь, — Никита кулаком стер все-таки вытекшую предательскую слезу. — Денис бы придумал.

Да, Денис бы придумал…

* * *

— Вот теперь тебя люблю… — Денис отложил в сторону листы с результатами анализов. — Вот теперь тебя хвалю я. Наконец-то ты, Вадюша, андрологу угодил.

— А вот за что я люблю тебя, Батя, так это за твой оптимизм, — хмыкнул Черепанов-старший, отхлебывая из высокого бокала темного пива.

Два врача встретились на нейтральной территории — в пабе, именовавшем себя ирландским. Впрочем, «Гиннесс» был тут самый настоящий, а значит, имели право.

— И все же ты стал с возрастом зануден, Диня, — Вадим подцепил полупрозрачный рыбный ломтик и отправил в рот. — Сам же первый, чуть что, рассуждаешь о неэффективности скрининга[40]. И что в США от него отказались. А в меня вцепился с этим ПСА[41].

— Вадик, ты-то не в США. Исполнилось сорок пять лет — будь любезен, сдай анализ, сделай другу-андрологу приятное. От избыточного лечения я тебя как-нибудь избавлю, ограничимся, если вдруг что, активным наблюдением. Но для этого ты должен быть хорошим мальчиком и слушаться меня.

Черепанов что-то буркнул под нос и вернулся к пиву и рыбе. И какое-то время друзья отдались безраздельно радостям пятничного вечера в ирландском пабе.

— Ты, что ли, тоже ко мне пришел бы, хоть ЭКГ сделаем, — нарушил молчание сыто откинувшийся на спинку стула Вадим.

— Имеет смысл? — Денис промокнул губы салфеткой.

— Не имеет, — вздохнул Вадик. — У тебя сердце как у космонавта, хоть сейчас на орбиту запускай, на МКС. Или беспокоит что?

— Нет, — ответил Дэн ровно. — Не беспокоит.

А то, что там стабильно и регулярно ноет в груди, не имеет к кардиологии никакого отношения.

— Не беспокоит сердце? — ухмыльнулся Черепанов, словно разгадал мысли Дениса. — Это хорошо. У Галюни день рождения через неделю, ждем тебя, — и после расчетливой паузы: — С Олей, конечно.

Денис ответил другу тяжелым взглядом, но Вадика это нисколько не впечатлило.

— Точно не болит сердце? — поинтересовался он. — Точно? Значит, придешь с Олей?

— Черепанов, я таки могу пересмотреть результаты анализов и назначить тебе трансректальное УЗИ.

— Грубите, Батя, грубите, — Вадим сделал знак официанту повторить заказ на пиво. — Знаешь, как говорил мой учитель, профессор Власов? «Я сделал сотни операций на сердце, нет там ничего, что ему приписывают, — ни любви, ни нежности, ни страданий. Только мышцы и сосуды. Но в некоторых сердцах я обнаруживал все-таки…».

— Что? — не дождался Денис финала драматической паузы.

— Тр-р-ромб! — торжествующе провозгласил Черепанов.

— Тьфу, балбес!

Нет там ничего, кроме мышц и сосудов, прав профессор Власов. Но что-то же болит в груди у человека с абсолютно здоровым сердцем.

* * *

— Такие дела, Валя… — Геннадий Игоревич как-то неуверенно пожал плечами и принялся медленно размешивать кофе в бумажном стаканчике. — А я уж подумал было, что все получится у них. Так ладно вроде бы складывалось. У Оли глаза блестели, Никита к Денису привязался. И вот… — вздохнул, отложил ложку и пригубил кофе. Поморщился. Еще горячий.

Валентин Денисович напротив лишь симметрично вздохнул, продолжая, в отличие от своего товарища, размешивать кофе в таком же стаканчике. К другу в редакцию он заехал, что называется, с оказией. И получил не только кофе, но и неожиданный разговор в придачу.

— Да ты не подумай, я не в упрек! — не дождавшись ответа, продолжил свой монолог Зеленский. — Что ж тут упрекать, двое взрослых людей, сами все знают. Не сложилось, значит.

— Не сложилось, — эхом повторил Батюшко-старший. Лишь бы что-то сказать, не молчать.

— Жаль, — Геннадий Игоревич сделал еще один глоток и снова поморщился: все еще горячий. — А ведь у нас мог быть общий внук, Валька. Эх, абы да кабы…

Валентин Денисович тоже осторожно пригубил кофе. Уже можно пить. Пить и сочувственно молчать. Сказать старинному приятелю, что общих внуков у них не может быть ни при каких обстоятельствах, заслуженный нейрохирург не мог.

* * *

— Не могу я больше читать Гоголя! Он скучный и язык сломать можно!

Никита бунтовал. Он теперь каждый день бунтовал и капризничал. И справляться с этими капризами и показательными выступлениями было все труднее и труднее. Оценки медленно, но уверенно катились вниз. Принес тройку за контрольную по математике. Списывать это на пропуск темы во время больничного не получалось. Ребенок просто отказывался учиться. Смотрел с тоской на футбольный мяч, больше к нему не притрагиваясь, а потом и вовсе попросил убрать. Затем вдруг собрал все медицинские принадлежности, подаренные Денисом, и засунул их в самый нижний ящик гардероба. Оля наткнулась на этот клад случайно, когда принесла поглаженную одежду. В школе Никита задирался с мальчишками, прекрасно зная, что они его с переломом не тронут — иначе отведут к завучу. Как исправлять ситуацию, Оля не знала. От бессилия начала повышать голос. Взрослые вообще часто повышают голос на детей именно от бессилия, когда не могут совладать по-другому. Но тут был совсем вопиющий случай: Никита нагрубил и сильно обидел Изольду, обозвав ее «старухой». Схлопотал по полной. День продержался ничего, а теперь вот бунт против Гоголя.

Изольда Васильевна, у которой закончилось занятие со Славочкой, застыла у окна.

— Что-то случилось? — Оля подошла и встала рядом.

Двор как двор. Темно, лишь свет фонарей. Снежно, почти безлюдно, и машин, как ни странно, припарковано немного.

— Нет, просто смотрю, не обижает ли Славочку кавалер, — соседка показала кивком головы на две удаляющиеся в сторону метро фигуры. — Раньше я все беспокоилась, как она одна по темному двору идет, а сейчас поспокойнее стала. Как-никак, парень защитит. Новостей начитаешься-наслушаешься…

— Да уж, — согласилась Оля.

И вместе с Изольдой проводила взглядом парочку, скрывшуюся за поворотом.

— Как прошли ваши занятия?

— Как обычно, хорошо. Не знаю, получится ли из девочки актриса, но то, что светлый человек дарит своим общением жизненные силы, — это правда. У Ярославы такой дар есть.

Оля отошла от окна. Люди дарят и люди забирают. Уходят и забирают. И свет забирают. Пытаешься удержать его, хранишь, а он все равно гаснет. Лампочка перегорела.

Никита сидел на диване, увлеченно складывая самолетик из тетрадного листа.

— Ты «Вечера на хуторе» прочитал?

— Они сложные. И Гоголь ваш скучный.

Одно и то же каждый день. Ни сил уже нет, ни терпения. Только желание отобрать сложенный лист, сунуть книгу и в приказном порядке сказать:

— Читай.

— Он вовсе не скучный, — вступила в разговор Изольда Васильевна. — Он мистический.

— Как это? — Никита наконец оторвал глаза от своей поделки.

— А вот так, — сказала соседка и присела рядом. — Ты знаешь, что некоторые режиссеры боятся ставить спектакли по его произведениям, потому что считают, что обязательно случится какая-нибудь загадочная или неприятная вещь? Очень много актеров во время репетиций и даже спектаклей получают травмы. Были случаи, когда без видимых причин падали декорации и происходили не менее загадочные вещи.

— Правда?

— Да.

— А у вас в театре Гоголя играли?

— Играли, — подтвердила Изольда. — Как раз «Вечера на хуторе» и играли. У меня в том спектакле роль была. Был даже забавный случай, когда мой партнер забыл слова, и мне пришлось сразу и свой текст говорить, и его, чтобы выручить.

Никита слушал, в глазах мальчика наконец зажегся огонек. Может, завтра с чтением повезет и оценку он домой принесет хорошую.

Ничего, как-нибудь выправится. Обязательно.

Оля тихо вышла из комнаты, чтобы не мешать.

По большому счету все хорошо. Никита поправляется. Изольду больше не обижает. Папа готовит к изданию поэтический сборник. На работе все в порядке.

Только чувство несчастья не проходит. Обосновалось внутри. С ним просыпаешься, умываешься, кушаешь, делаешь дела, ложишься спать. Живешь.

* * *

Отец и сын Батюшко лепили пельмени. Это тоже была одна из немногих традиций, оставшихся с тех времен, когда семья состояла из трех человек. Тесто традиционно делал Дэн, а фарш находился в ведении Валентина Денисовича. Пельмени у двух хирургов выходили образцово-показательные, ровные, аккуратные. Но все же можно было безошибочно определить, какие вышли из-под рук отца, а какие — сына.

За лепкой они разговаривали на свои излюбленные профессиональные темы, и, лишь когда процесс был завершен, беседа вдруг приняла другое направление.

— Дениска, а что же ты меня обманул? — Валентин Денисович пристроил последний противень, уставленный ровными рядами пельменей, на балкон.

— В чем же это? — Денис вытирал руки.

— Говорил, что не халтуришь, что тобой довольны. А на деле…

Полотенце замерло в руках Дэна. И потом медленно было отправлено на крючок, а Денис так же медленно опустился на табурет. И молчал. Ни одно слово, что можно было сказать, не казалось правильным. Потому что отец прав. Денис схалтурил, еще как. И о каком довольстве может идти речь, если…

— Зачем ты так, Денис? — Валентин Денисович по-прежнему стоял возле балконной двери. — Зачем ты так с девочкой? И с ребенком? Не в том же дело, что это Генкины ребятишки, а вообще… — Батюшко-старший неопределенно махнул рукой.

Ну нельзя же все время молчать. Раз отец завел этот разговор, надо что-то ответить. Но что? Что?!

— Я не думал, что так получится. Я не хотел. Не планировал. Я не…

Как же жалко это звучит. Как оправдание. Оправдание тому, чему оправдания нет. Денис уперся лбом в сомкнутые в замок руки. Спустя несколько секунд его головы коснулась отцова ладонь.

— Ну ладно, что уж теперь… По пятьдесят грамм, Диня?

— Давай лучше чаю. С лимоном.

Он остался в родительском доме на ночь. Мотивировал тем, что устал и не хочет тащиться сорок минут по темноте. Отец только обрадовался такому повороту событий.

А причина была на самом деле в другом. С недавних пор Дэну не хотелось возвращаться домой. Там холодная квартира и молчащие окна. И единственное, что там живет, — воспоминания и чувство вины.

Воспоминания о том, как тепло, оказывается, засыпать, когда о твое плечо трутся носом. И как приятно просыпаться и видеть перед глазами светлую челку, упавшую на нос. И хоть раз бы еще приготовить с утра омлет на двоих. И футболку увидеть… свою на ней.

Что Денис тогда решил? Что Оля сильная девочка, что справится? Наверное, хотя лучше не думать, чего это ей будет стоить. А сам-то он справляется? Пока не похоже.

А Никита?

Дэн сел на кровати, привалился спиной к стене, подтянул ноги к груди. Все равно, один черт, не заснет.

При мысли о Никите тошно становилось совсем. Предательство. Чистой воды предательство маленького доверчивого человека. Неосознанное, но от этого не менее подлое.

Сколько бы раз Денис ни прокручивал все, что связано с Олей и ее сыном, он никак не мог найти, нащупать тот момент, когда все начало завязываться в узел, когда надо было остановиться, сказать «стоп», уйти. Сделать правильный выбор. Когда? В какой момент?

Знакомство не в счет — оно вышло нелепым в своей обманчивости первого впечатления. А потом? Когда он шел к ней через зал ресторана, знал ли тогда, что это не просто красивая женщина, которую он собирается обаять, а та, которая мягко и незаметно войдет в его жизнь и вывернет ее изнанку? Нет, конечно, и не думал даже. И когда приглашал на танец, и когда давал свой номер телефона. Тут надо было насторожиться? Так ничего же не предвещало.

Или потом, после первого секса? А в нем заговорила гордыня, захотелось показать девочке класс: как оно бывает, когда с умением, чувством, толком, расстановкой. И тут ничего не предвещало, наоборот, все разворачивалось самым приятным для него образом.

Так когда?

Наверное, в момент, когда увидел Никиту. В тот вечер, у подъезда ее дома, Дэн же чувствовал, что переходит границу, отделяющую просто легкие отношения от чего-то более близкого, где есть такие вещи, как семья, дети, дом. Но тогда… тогда это казалось совсем не страшным: ну подумаешь, один раз зайти чаю попить.

Попил чаю, называется. На всю оставшуюся жизнь напился. И ведь ничего не екнуло в те мгновения как-то явно, предупреждающе. Что именно сейчас Дэн совершает выбор, который коснется не только его, но и еще двух людей. А ведь должен был подумать, должен! Они не знали, а он знал. Что ни для каких милых штучек вроде дома и детей Денис не годится.

А хочется.

В самой-самой глубине души, где-то в очень тайном месте, о наличии которого сам Денис лишь смутно подозревал, жило чувство, в котором он ни за что не хотел себе признаваться. В том, что там, на парковке у торгового центра, когда сказал Оле правду о себе, когда развернулся, чтобы уйти, какая-то ничтожно малая часть его души, крошечная, которой никогда не давали права голоса, все же надеялась, что…

…что уйти не дадут. Что обнимут сзади и скажут, что это все не имеет значения. Что он нужен. Несмотря на все.

Только такого не бывает. Не может быть в принципе. Такие, как он, не нужны — по-настоящему. А жалости не нужно ему. И то, о чем мечталось той крохе-частичке, случается только в дерьмовых мелодрамах.

Его жизнь в последнее время похожа на такую мелодраму. Но не настолько же. Не настолько.

* * *

Оля закрыла за отцом дверь и пошла на кухню. Очень хотелось курить. Бедный папа — он так старался делать вид, что ничего не случилось, так старался вести себя обычно, но не получалось. Ее интеллигентный отец считал себя не вправе вмешиваться в личную жизнь дочери, особенно после стольких лет отсутствия, боялся расспрашивать, а Оля видела, что хочет, и диалог оттого не клеился. Неловкость оба сглаживали общими ни к чему не обязывающими разговорами про погоду, ожидаемое повышение цен и про то, как плохо чистятся дороги, и что с Гоголем у Никиты все же не складывается.

— Надо ему кино показать, — внес предложение отец. — Может, кино понравится.

— Может, — согласилась Оля без энтузиазма.

Современным детям старые советские фильмы интересны очень выборочно. В них нет спецэффектов и компьютерной графики, такое кино кажется подрастающему поколению простым и нединамичным. Оля как-то пыталась усадить Никиту за просмотр «золотого кинофонда», получилось не очень удачно. Но говорить об этом папе не стоило — расстроит еще больше. Вместо этого предложила еще чаю.

Перед тем как уйти, Геннадий Игоревич долго топтался у двери, искал слова, не знал, что сказать, и Оля в конце концов его просто обняла и поцеловала в щеку:

— Будь аккуратен на дороге.

— Я тебя очень люблю, дочка.

Она ждала этих слов всю жизнь. И чуть не расплакалась, когда закрывала дверь.

Всю жизнь ждала, поэтому никогда не забывала говорить собственному ребенку про то, что любит его. Никита должен это знать. Он должен это слышать.

Слезы все-таки потекли, когда Оля минутой позже пыталась зажечь сигарету. Вместе с пачкой сигарет из сумки была выужена и упаковка таблеток. Что-то в последнее время со сном совсем не ладилось, с каждым разом он приходил все позже и позже, а вчера (точнее, сегодня) — около трех ночи только. И вставать по утрам становилось все труднее и труднее, поэтому после работы Оля заехала в аптеку и попросила таблеток «чтобы спать крепко». Лекарство оказалось недешевым, зато продавец ее уверил, что уснет «как младенец». Вот пора и опробовать это чудо-средство.

— Мама, ты плачешь?

— Я? Нет, сынок, тебе показалось. В глаз что-то попало просто, — Оля торопливо смахнула непрошенную слезу и затушила сигарету. В блюдце. Как у Дениса когда-то. По пятницам.

И впервые подумала о том, что у нее есть Никита, а у него… у него же ведь никого нет. И не будет. Каково это — жить, зная, что у тебя никогда никого не будет. Идут годы, отмеряя твой срок, делая тебя старше и старше. Работа, дом, знакомые… и не познать, что это такое: детский смех, детское горе, детские секреты и вера в волшебство, не читать тайком письма Деду Морозу, не ходить в кинотеатр на сказочный мультфильм, не хрустеть вредными чипсами, играя на полу в домино. Быть обделенным всем этим.

Смотреть на счастье других людей…

Денис, ты так живешь. Хорошо держишься. Я бы никогда не подумала…

И снова защипало в глазах. Оля быстро отвернулась, чтобы сын не увидел слезы.

— Ты заболела?

— Нет… нет, с чего ты взял?

Она спешно подошла к раковине и включила воду, создавая видимость мытья посуды, хотя грязной была только одна вилка. Зато ее можно усердно тереть, ожидая, когда высохнет влага в глазах.

— У тебя таблетки.

— А… это… это такие витамины. Чтобы уставать поменьше. Ты же знаешь, что я порой устаю на работе. Я не заболела, не переживай.

* * *

— Денис, где твоя природная галантность?

— Галочка… — Денис привычно прижался затылком к стене. Оправдываться он не любил, пожалуй, больше всего на свете. — Ну, Галюся, зачем я вам сопливый, а? Позаражаю всех там к черту.

— Боря тебя водкой с перцем полечит.

— Боря у нас патологоанатом, лечение — не его профиль. А водка с перцем меня сейчас добьет.

А более всего его добьет сейчас общество друзей. Не хочет никого видеть. Не хочет ни с кем говорить. Ему надо залечь и зализать рану. А с этими… Водки с перцем нальют прямо в рану. Из лучших побуждений.

— Денис, я сделаю вид, что поверила, — с нажим произнесла Галя. — Но 8 марта я тебя жду в гости!

— Андрологи 8 Марта не празднуют.

— Батя, не нервируйте меня! Жду! — и после паузы: — С Олей, конечно.

* * *

Двое высоких стройных мужчин случайно встретились у двери врачебного кабинета. Один из них посмотрел на табличку у двери и спросил:

— К тезке, Денис?

— Да нет, — бодро ответил тот. — Ищу окулиста. А вы, Родион?

— А я травматолога. Потянул вчера паховую мышцу, надеялся, само пройдет, но все никак, — и демонстративно потер больное место.

— А-а-а… — понимающе кивнул тот, которого звали Денисом. — Но это не травматолог.

— Не травматолог, — подтвердил Родион.

— А вы не знаете, где окулист?

— Не знаю. Я и где травматолог, не знаю.

— Но точно не здесь.

— Точно.

Постояли. Помолчали. Потом спешно подали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Но каждый из них все-таки обернулся вслед другому.

* * *

В аптеке не обманули, и спала Оля теперь вполне нормально. Понимала, конечно, что злоупотреблять нельзя, что существует такая вещь, как привыкание, а потом и зависимость. Поэтому решила поставить себе срок — две недели. Потому что спать надо. И за рулем в последние дни никакой концентрации от постоянного недосыпа. А как тут спать?

Никите сняли повязку. Казалось, долгожданное событие. Только вот рука почти месяц была в согнутом состоянии, плюс разрывы в мышцах и нужен хороший массажист. Пришлось поднимать переписку, которая успела спуститься так низко, что создавался обманчивый эффект, будто ничего и не было.

А для тебя, Денис, было или не было?

Оля долго листала ленту когда-то активного чата невидящими глазами. И снова все возвращалось, и снова внутри все скручивало, так, что хотелось рыдать в голос от боли. Но нельзя. Домашние не должны видеть, как на самом деле. Они и так переживают, и устраивать истерики по поводу того, что не состоялось, глупо. Взрослой женщине за тридцать — глупо вдвойне. «Все пройдет, и это тоже пройдет» — так, кажется, было написано на кольце царя Соломона?

Оля ждала, когда «и это тоже пройдет». Пока получалось не очень. Она думала о том, зачем позволила Никите сдружиться с Денисом, надо было оставить все как есть — просто пятницы. Думала о том, как Денис живет со своей ношей, понимая, что никогда не поднимет на руки собственного ребенка. Смирился? А был бы замечательным отцом. Потом каждый раз злилась, вспоминая их прощальную встречу, как он не дал ей шанса даже осмыслить все, понять, принять. Просто развернулся и ушел. Все решил сам. И за нее тоже. Разве так можно?

Можно, если для него ничего серьезного в этих проведенных вместе месяцах не было.

Для нее — было. Для него, наверное, — не было.

А Изольда когда-то ей, гадая на таро, говорила о доверии. Разве можно доверять человеку, который для тебя… получается, никто. Вот Денис и не доверился. Решил все сам. Обрубил. Ушел. Все правильно. Они же с самого начала негласно обговорили все условия. Только вот Никита…

Телефон массажиста с трудом, но нашелся. И оказалось, что ее звонка ждали, потому что «Денис Валентинович ввел в курс дела», и снова ныло в груди так, что кольцо мудрого Соломона не помогало.

А дальше без таблеток совсем никак. Потому что разминать травмированную руку, которая была месяц согнута, — только через боль. И каждый визит к массажисту — страх в глазах ребенка, и плач, слышимый через дверь кабинета, и пачка сигарет за день. Какой уж тут сон?

«Махаон» позвонил как раз, когда Оля, вслушиваясь во всхлипывания через закрытую дверь, думала о том, что это только третий сеанс. Только третий…

А «махаон» имел серьезное деловое предложение, которое стоило обсудить и обдумать. Возглавить рекламную фирму, принадлежавшую ему. Рекламную фирму, у которой уже есть два филиала и в перспективе намечается сеть. Вот так вот. Не больше и не меньше. Плюс приглашение на кофе.

Два часа спустя, помешивая этот самый кофе в белоснежной фарфоровой чашке и глядя на мужчину напротив, Оля вспомнила расхожую фразу: «Когда закрывается одна дверь, то открывается другая». Перед ней вот сейчас открывалась. Новая интересная работа, новые перспективы, безупречно-тактичный мужчина, которому она явно нравилась. Оля чувствовала это безошибочным женским чутьем. И в интересе его не было того плотоядно-унизительного, что постоянно ощущалось при общении со «слизнем».

Дверь открылась. Вопрос только в том, захочется ли Оле туда войти.

— Я вас не тороплю с ответом, понимаю, что надо все взвесить, оценить.

У него были очень красивые руки, ухоженные, но не изнеженные — по-настоящему мужские. Оля смотрела на эти руки и думала о том, что если бы такое предложение поступило в конце лета, да даже в сентябре, когда она была так свободна от всего… как бы все было по-другому.

«Слизень» обозвал ее морозильной камерой, а не женщиной. Тогда было больно, очень. А сейчас — нет. Он прав. Пусть будет морозильная камера. Так легче. Зато потом не страдать. И не вспоминать другие руки, которые когда-то точно так же клали на блюдце ложку.

— Знаете, у меня ребенок. Не сказать, что малыш, но еще и не подросток. Он сломал руку, сложный перелом. И я каждый день уезжаю с работы в обед, чтобы ему сделали массаж. Я не могу сидеть в офисе до девяти вечера по этой же причине. То предложение, которое вы озвучили, — очень интересное, оно открывает возможности и новые горизонты. Но оно так же предполагает и жизнь на работе. Я не могу его принять. Простите.

Вечером Оля пыталась заснуть сама, без помощи препарата. Ничего не получалось. Она лежала на спине и рассматривала в темноте потолок. Сквозь окно проникал чуть уловимый свет уличных фонарей, и тень от люстры создавала причудливый силуэт.

Вот кто она? Глупая женщина. Отказаться от такой работы. От такого романа. Но стоило только просто представить возможность свидания, становилось плохо. По-настоящему плохо. Оля не хотела свиданий. Она вдруг четко это поняла. Никаких свиданий. Никаких мужчин. Только покой. Покой.

В дверь не вошла. Кольцо Соломона пока не помогает.

И так не хватает доктора Айболита.

* * *

Телефон пиликнул в тот момент, когда Денис в третий раз задал себе вопрос, стоит ли читать дальше или хватит себя насиловать. Предмет статьи был интересен, но подан материал совершенно непригодным к восприятию образом. Или это у Дэна в последнее время с концентрацией внимания проблемы? А он так старается, нагружает голову, забивает ее, чтобы там не осталось места для иных, трудных и болезненных мыслей. Приняв окончательное решение, Денис отложил планшет и потянулся за телефоном.

А потом долго смотрел на экран. Вопрос, который там значился, уже вызывал недоумение: «Что такое психотропное?». А если присовокупить к вопросу его корреспондента…

Дэн: Привет. А почему ты спрашиваешь?

Никита: Увидел лекарство, решил про него прочитать. В интернете написоно, что психотропное.

Значит, «психотропное» мы пишем без ошибок, а в интернете «написоно». Эх, Никитос, Никитос…

Дэн: Где ты увидел это лекарство?

Никита: Дома.

Денис сел ровнее, локтем чуть не смел со стола планшет, едва успел поймать — реакция волейбольная выручила. Допил остатки остывшего чая.

Дэн: У Изольды Васильевны?

Никита: У мамы. Она сказала витамин от усталости.

Денис поперхнулся лимоном. Психотропные? От усталости? Что там происходит?!

Дэн: И мама их пьет?

Никита: Наверное.

Так. Та-а-ак. Как обычно в период напряженного раздумья, Денис принялся барабанить по столу. Хорошо бы попросить Никиту сфотографировать упаковку. Нет, нехорошо. Не так надо. Главное, не поднимать паники раньше времени. Пока он сам не разобрался. Хотя его ли это дело? Ушел ведь. Только хуже сделает всем. Вскроется — у него, у Оли, у Никиты. Уходя — уходи.

Не получается.

Дэн: А что, мама сильно устает в последнее время?

Денису долго не отвечали. Он успел встать, вымыть кружку, воткнуть в планшет зарядное устройство. Никита молчал. Может быть, парня загнали спать? Дэн бросил взгляд на часы. Начало одиннадцатого. Школьнику пора видеть первый сон. Но Денис ждал ответа. И он пришел.

Никита: Мама плачет. она думает что никто не видит а я вижу.

Дэн не смог сидеть. Поднялся на ноги, прошел до окна, назад к двери, снова к окну. Темнота, а в ней — подвешенные прямоугольники, желтые, оранжевые, иногда других цветов.

Зачем он спросил? И что теперь делать с этим ответом?

Это из-за него Оля плачет? А из-за кого же еще? Приручил Бэмби и бросил. А Бэмби — существа нежные и ранимые. Денис прижался лбом к стеклу. Кажется, в последнее время жест этот вошел у него в привычку.

А может быть, неприятности на работе, и это из-за них Оля… Да нет же, смешно. Дэн и сам не знал, хочет ли быть причиной ее слез. Жаль ее очень. А с другой стороны, получается, он для Оли… что-то значит? Настоящее, серьезное? Снова заныло в груди, но какой-то сладостной болью.

Чертов мазохист.

Денис вернулся за стол, взял телефон.

Дэн: Это лекарство как раз и принимают, когда плачут. Это не совсем витамины, хотя они могут помочь. Самое главное, помни, что они — только для взрослых. Понял меня?

Еще не хватало, чтобы Никита от большого усердия эти «витамины» принял. А что, у него тоже могут иметься показания.

Никита: Понял.

Как ты там, малыш? Я так хотел узнать, как у тебя дела, но понимал, что нельзя. Что надо молчать. А теперь что же? А теперь уже черт его знает что.

Дэн: Как у тебя дела, как рука?

Никита: мне сняли повязку, проходим Гоголя. Изольда его играла в театре а меня выгнали с футбола.

Денис снова вскочил на ноги. Что значит — выгнали с футбола?! Парень даже спит с мячом и про футбол может говорить столько же, сколько про зомби и скальпели.

У матери психотропные, сына выгнали из любимой секции. Может, Оля из-за этого плачет? Черт, да что там происходит?!

Дэн: Из-за чего выгнали?

Никита: из-за перелома. Все нормативы здали а я нет. Вот и выгнали.

Как такое может быть в принципе?! У ребенка медотвод. Да как они… Права не имели!

Снова дойдя до окна и увидев там свое всклокоченное отражение, Денис отвернулся. Кто там что имел и у кого какие права — это дела взрослых. А у ребенка горе — в этом Дэн был уверен.

Дэн: У тебя медотвод, не должны были. Несправедливо.

И снова тишина в ответ. Думает? Да чего тут думать? Денис отчетливо представил, как Никита, укрывшись с головой одеялом, тихо плачет, глотая слезы.

Не реви, брат. Прорвемся.

Дэн: Переживаешь?

Никита: да. мама сказала будем тренироваться сами. а они на настоящие зборы скоро поедут.

От каждого слова фонило тоской. Уже не детской. Ты сейчас учишься понимать, что важное, а что нет, мальчик. За что стоит сражаться. И что все имеет свою цену. Это трудный урок, но без него никак.

Дэн: Не грусти. Сейчас главное — руку вернуть в рабочее состояние. А там чего-нибудь придумаем.

Придумает он. Мыслитель хренов. Сократ в белом халате и с коллекцией лингамов. Ради разнообразия Денис решил прижаться не лбом, а затылком, и не к окну, а к стене. Часы на противоположной стене показали половину одиннадцатого. Так, хорошего понемножку, а Никите давно пора спать.

Дэн: Залог скорейшего восстановления — здоровый сон. Так что марш спать и не думай о грустном. Все наладится. Обязательно.

Никита: я уже лежу. Спокойной ночи Денис.

Дэн: Спокойной ночи, герой.

Поставил чайник, сделал себе еще чашку чаю с лимоном. Полистал сегодняшнюю переписку, потом вернулся к более ранним сообщениям. А потом и до Бэмби добрался. Последнее сообщение — чуть больше месяца назад. Недолго же он продержался.

И все, чего он добился за это время, псу под хвост. Никому не стало лучше. Всем стало хуже. В виноватых числится один человек — Батюшко Денис Валентинович. И что делать будете, любезный?

Денис снова поднял взгляд на часы. Ничего себе, как поздно.

Утро вечера мудренее.

Спать.

* * *

Никита ушел из школы. Как только закончились русский язык и математика, понял: надо уходить. После школы встретит Изольда и поведет обедать, потом приедет мама, чтобы забрать на массаж. Почему все говорят, что массаж — это приятно?! Это больно! Очень больно! И врач каждый раз повторяет: «Потерпи, пацан». Он терпит, но все же не получается не плакать. Каждый раз дает себе честное слово сдержаться, а все равно плачет.

Потом мама вернет его Изольде, с которой надо делать уроки, а сама снова уедет на работу. И получается, что в аптеку сходить не удастся никак.

А Денис написал, что лекарства «могут» помочь. Если могут помочь, то, значит, могут и не помочь, так?

Никита подготовился заранее. Он сфотографировал на телефон упаковку, которую мама теперь не оставляла на виду, а хранила в ящике. Никита даже открыл коробочку, чтобы проверить, пьет или нет. Несколько гнезд на пластинке были пусты. А мама усталая все равно. Значит, не помогают.

Натягивая уже на улице шапку, он думал о том, что пропустить труд и музыку — это не так уж и страшно. Ну и чтение тоже. Дома прочитает все в учебнике.

Аптеки около школы не оказалось. Никита вспомнил, как они с Изольдой Васильевной ездили в ту, что через две станции метро находится, — она искала какие-то таблетки себе особенные от старости. Сказала, что с ними не такая дряхлая. В понимании Никиты «дряхлая» — это старуха из сказки про золотую рыбку. Изольда никогда дряхлой не была точно, но после покупки тех таблеток все же не помолодела. Наверное, они тоже «могут помочь, а могут и не помочь».

Аптеку Никита нашел почти сразу. Подождал, пока поговорят с покупателем, а потом протянул продавцу телефон с фотографией маминых таблеток:

— А вас есть такое же лекарство, но которое точно поможет? В интернете написано, что оно психотропное.

* * *

Знакомый невролог, которому Денис позвонил на следующий день, не сказал ничего толкового, только отругал.

— Батя, я тебя не узнаю! Ни конкретных симптомов, ни названия лекарства — но выдайте экспертное мнение, пожалуйста! Уважаемые ученые, каждый год у меня в подвале происходит стук. Объясните, как и отчего он происходит!

Пришлось спешно сворачивать разговор, прощаться и возвращаться к работе. Однако мыслями был все равно немного не здесь. Что Оля принимает? Это из-за него? Что у Никиты с секцией? Как помочь? И стоит ли во все это лезть или будет только хуже?

Вот он, главный вопрос. Еще вчера казалось, что в жизни все стабильно хреново. Сегодняшний день показал, что может быть и хуже. И непонятнее, и запутаннее. Многия знания — многия печали, все так. Не знал о проблемах Оли и Никиты — и жить было проще. А теперь узнал, и все стало сложнее, а остаться в стороне — ну как? Да никак.

Даже интерн заметил несвойственную шефу рассеянность — косился удивленно. Но рассеянность Дениса, как и удивление Антона, носили умеренный характер и на работе не сказывались. А в голове все крутилось и крутилось: что делать после приема? Отложить все остальное и поехать разбираться самолично с этими психотропными? Подождать вечера и еще раз поговорить с Никитой? Еще подождать и подумать?

Звонок телефона решил все за Дениса. Он почему-то отошел к окну, прежде чем принять вызов.

— Здравствуй, Никита.

— Здравствуй, Денис.

Разговор на приветствиях и застопорился. Денис смотрел в окно и слушал детское дыхание в трубке. Которое сменил эпичный по своей силе вопрос:

— А ты можешь выписать рецепт на другое психотропное?

Доконают они его этими психотропными! Что там ему сегодня невролог говорил? Объясните, как и отчего он происходит? Поди объясни это десятилетнему ребенку.

— Психотропное выписывает врач другой специальности, — Денис старался говорить спокойно. — А что случилось?

— Меня из аптеки выгнали. Сказали, что такие лекарства продают только взрослым и по рецепту, ну которые точно помогут. А ты взрослый и врач. Я подумал, что можешь выписать рецепт и купить вместе со мной.

Ну и как тут остаться в стороне, уйти, не лезть? Когда у пацана в одном месте шило невероятного размера и остроты?

— Почему ты в аптеке, а не в школе?

В трубке послышалось фирменное зеленское сопение.

— Больше времени нет. Потому что потом на массаж ехать заставят. Пришлось уйти, но ты не думай, я на русском и математике был.

Какой ответственный ребенок, весь в мать! Денис уже отработанным до автоматизма жестом прижался лбом к стеклу, не видя, в силу естественных причин, как удивление во взгляде интерна усилилось, перестав укладываться в категорию «легкое».

— Что на русском был — это радует. Аптека рядом с домом?

— Нет, я на метро поехал, туда, где Изольда покупает свои лекарства от старости.

Денис поперхнулся и закашлялся. Уже лекарство от старости изобрели, а он не в курсе. Да что же там, в конце концов, происходит?!

— Станция какая? И название аптеки?

После ответа Дэн просто схватился за голову. Лягушка-путешественница, а не ребенок. Никита никогда не уезжал один, без взрослых, так далеко от дома — это Денис знал точно, вопрос о том, кто привезет-увезет Никиту из секции, не раз обсуждался в его присутствии. А теперь…

Дэн обернулся. Тося тут же принялся со страшно деловым видом шуршать бумагами, едва не спихнув при этом со стола Николая.

— Никита, стой на месте, никуда не уходи. Я за тобой выезжаю.

— Только ты обязательно приезжай! А то у меня телефон садится.

И откуда они только взялись на его голову оба — и мать, и сын?! Взялись, влезли под кожу, туда, внутрь, совсем глубоко, не вытащить. И не хочется.

— Закончишь тут и закроешь, — Денис принялся стягивать с плеч халат. Малин лишь растерянно кивнул.

В аптеке ребенка не было, лишь одна старушка придирчиво выбирала тонометр. Денис вышел на улицу — может быть, он торопился и не заметил, что Никита стоит рядом с аптекой? Но и рядом его не было. Набрал номер — абонент не отвечает. Мальчик говорил, что телефон садится, наверное, в этом причина. Но что-то нехорошее, липкое, похожее на панику, начало подкатывать, вызывая учащенное сердцебиение. И тут он увидел Никиту, выходящего из соседнего магазина. И Никита его тоже увидел. Звонкое «Денис!» прозвучало на всю улицу. Дэн охнуть не успел, как в него врезались с разбегу, неуклюже обняли, а полосатая шапка с большим зеленым помпоном уткнулась в живот.

И они замерла оба. Да и время вокруг тоже, кажется, встало.

Обнимали ли его когда-нибудь дети? Кажется, нет. Не мог же он такое забыть? Каково это — когда тебя обнимает ребенок, для которого ты что-то значишь. Может быть даже, не что-то, а много? Может быть, даже очень много. Может быть даже…

Почему-то стало трудно дышать. Колючий морозный воздух застревал в горле. Денис поднял руку и осторожно погладил смешной зеленый помпон. И почувствовал, как мальчик еще сильнее прижался к нему. В голове Никитиным голосом зазвучало: «Папа. Папочка…»

Что ты творишь, малыш?

Вадик, у меня точно сердце как у космонавта? Болит невыносимо там, слева.

Его кто-то толкнул в плечо, проходя мимо. И время снова потекло, и Никита разжал руки. А Денис присел на корточки.

Нос и щеки красные. Глава подозрительно блестят. Руки — невесть откуда взявшимся уверенным движением Денис сунул пальцы в варежку — холодные. Тем же движением неизвестной этиологии поправил Никите шапку, встал и взял мальчика за руку.

— Пошли в машину, ты замерз. С рецептом потом разберемся.

Никита вцепился в его ладонь намертво. И включил Nikita FM. Про все на свете, будто молчал три года, а теперь наверстывал — пока шли к машине, пока ехали.

— А чего ты к нам так долго не приходил? Мама тебе звонить не разрешала, говорила, что ты очень занят и тебе нельзя мешать. Много операций, да?

— А массаж очень больной, я его боюсь. Но футболисты травмы получают иногда и хуже. Надо тренировать силу воли. Пока у меня не очень получается.

— А Изольде Васильевне таблетки от старости не помогают совсем. Но ей надо не от старости, а от памяти, она два раза на этой неделе уже ужин сожгла!

Денису во всем этом досталась привычная роль: кивать и соглашаться. Да, много работы. Да, надо терпеть. Котлеты сожгли, непорядок какой.

О том, что будет, когда они приедут, Дэн не думал. Ничего тут не придумаешь. Водоворот событий понес его, и единственное, на что сейчас можно рассчитывать, так это на то, что у него все-таки получится соблюсти тот самый принцип медицинской этики, о котором ему не так давно дисциплинированно докладывал интерн. Интересно, что бы посоветовал в этой ситуации Гиппократ? Впрочем, случай не медицинский. Какой вот только? Как это называется, когда жизнь твоя опрокидывается и встает с ног на голову? И все в ней теперь не так? И больше всего боишься сделать еще хуже. И не себе — другим.

Дорога пролетела как один миг. Незаметно. И вот он — Рубикон. Не перейти его шансов нет. На хороший исход — столько же их. Никита сам первый взял Дениса за руку, и Дэн запретил себе всякие бредовые мысли. Видимо, пришло время, когда его решения и воля не значат ничего и не имеют никакого значения.

Что будет, то будет.

— Пошли.

— Пошли домой, — деловито кивнул Никита, доставая из кармана «таблетку» домофона.

Дверь им открыла Изольда, и Денис ужаснулся внешнему виду заслуженной актрисы. Где алая помада и элегантная шляпка? Теперь из красного наличествовали только заплаканные глаза, а на голове вместо шляпки на седых кудрях торчали неряшливые клоки тусклых серых волос.

У таблеток от старости явно обратный эффект.

— Кто там?! — откуда-то из глубин квартиры раздался знакомый голос. — Никита?

— Да, мам, это я! — из всех присутствующих только Никита выглядел жизнерадостным, даже счастливым. У Дениса ныло в груди и висок, от Изольды Васильевны ощутимо пахло валерьянкой, а показавшаяся в дверях Оля была… бледной. Осунувшейся. Убранные в узел волосы и тонкие пряди у щек. Светло-розовая рубашка и серый костюм с узкой юбкой. Такая вся из себя… Бэмби. Его Бэмби в деловом костюме и пушистых тапочках.

Всхлипнув, Изольда сгребла Никиту в охапку и повела, что-то вполголоса выговаривая мальчику. Никита тут же принялся энергично оправдываться, но их диалог приглушила закрывшаяся в кухню дверь. И вот они остались в прихожей вдвоем.

Во всем мире они остались вдвоем. И все время мира — их. Поэтому можно молчать и смотреть. Смотреть и молчать.

— Обедать будешь?

Конечно, именно об обеде он сейчас и думает. Эх, Олька, Олька…

Сейчас обнять бы тебя, прижать к себе покрепче и шептать что-нибудь на ухо. Про Бэмби. И что скучал отчаянно. И даже — «люблю». Ведь в своем воображении можно позволить себе все самое потаенное и глубоко запрятанное, запретное и желанное.

А в реальности Денис потянул за конец шарфа и ровно произнес:

— Чаю попью. Разговор есть.

Глава 13. Medice, cura te ipsum[42]

На кухне за всех старался Никита. Его рот не умолкал ни на минуту, как при этом удавалось есть суп и не проносить ложку мимо рта — оставалось загадкой. Изольда гремела посудой, Денис молчал, глядя на поставленную перед ним тарелку. Оля делала то же самое. Она поняла, что не может сделать и глотка.

Изольда позвонила из школы и сообщила срывающимся от паники голосом, что Никиты там нет, и на последних уроках его тоже не было, и где сейчас мальчик — не знает никто. Оля тут же уехала с работы в надежде, что сын все же придет домой. Она отпаивала соседку валерьянкой, решая, сразу заявить в полицию или немного подождать. И если подождать, то сколько? В такой ситуации каждая минута может оказаться решающей, но зная нашу доблестную полицию, можно быть готовым к вопросам типа: «Сбежал с уроков? Не видели всего пару часов? Этого для заявления недостаточно. Мало ли что случилось? С одноклассником поссорился. Вот если к полуночи не вернется, тогда уже…»

И сердце сжималось от страха. Сколько раз оно так сжималось за последнее время? Сколько еще способно вынести?

А потом звонок в дверь. И все как в замедленной съемке: порог, Никита, Денис.

Оля даже не сообразила спросить, как они вместе оказались. Сын нашелся. Это перекрыло все. Жив, здоров, весел… Захотелось с радости такой навалять ему подзатыльников и устроить выволочку за пережитый ужас. И за прогулянную школу до кучи.

На кухне запах валерьянки еще не выветрился. Слова никак не шли. Поэтому Изольда говорила за двоих: и за себя, и за молчаливую Олю.

— Ты хоть понимаешь, как напугал нас? Ты зачем из школы ушел? Прогулял уроки. Никого не предупредил!

— Я хотел помочь маме.

— Чем? — Изольда поставила пустую кастрюлю в мойку. — Испугать ее?

— Ну, я не думал, что она испугается. Я думал, что успею купить таблетки и быстро вернуться.

— Какие таблетки, Никита? Опять рекламы насмотрелся?

Оля смотрела, как Денис водит ложкой по тарелке с супом, устраивая волны. Ей до сих пор не верилось, что он здесь. Здесь! Сидит совсем рядом. Такой близкий. Такой далекий…

— И ничего я не насмотрелся! Мама таблетки пьет, а они могут не помочь. Это мне Денис сказал. Вот я и решил купить те, которые точно помогут, но мне их не продали, потому что рецепт врача нужен, а Денис такой выписать не может, а я думал, что может, поэтому надо найти другого врача…

Желание навалять подзатыльников вернулось с двойной силой.

— Так, — решительно прервала поток красноречия Изольда Васильевна, — суп доел? Пошли.

— Куда?

— Поможешь мне нитки разобрать дома.

— Я сейчас не могу, — заявил Никита, — к нам Денис пришел, и мне уроки делать, и на массаж надо… Давайте вечером!

— Вставай-вставай, — в голосе соседки появились командные нотки, которым сопротивляться было бесполезно.

Никита уныло вздохнул и медленно поднялся из-за стола:

— А я вам еще таблетки от старости и беспокойства собирался купить, которые точно помогают, а вы…

— Таблетки от беспокойства я только что пила, у меня запаса еще на месяц хватит. Хотя с тобой ни в чем нельзя быть уверенной.

— Мам, — Никита предпринял последнюю попытку. — А давай я попозже, а? И у меня рука! Мне, может, нельзя.

— Можно, — тихо проговорила Оля. — Немного помоги Изольде Васильевне и потом вернешься.

— А я успею вернуться? — теперь в голосе сына сквозило беспокойство, он смотрел на Дениса. — Ты меня подождешь?

— Я… постараюсь, — ответил Денис негромко.

Хлопнула входная дверь. Оба к еде так и не притронулись. Полные тарелки с супом стояли на столе. Денис прекратил вызывать ложкой волны. Оля и не начинала.

Ну вот. Вдвоем. И тишина.

Я болею, доктор. Очень болею. На приемах обычно принято расспрашивать пациентов про симптомы. Вы знаете это лучше меня. Что же молчите?

Оля отодвинула от себя тарелку.

— Ничего не хочешь мне объяснить? — он тоже отодвинул тарелку.

— А ты?

Скатерть была в клеточку, и Оля подавила в себе дурацкое желание снова двинуть тарелку и поиграть в шашки. На скатерти. Тарелками. Мой ход. Твой ход. Боже, какие сумасшедшие мысли.

Она резко встала из-за стола и взяла тарелку, чтобы вылить ее в раковину.

— Хорошо, — послышался за спиной его тихий голос, — тогда просто покажи, что ты принимаешь.

Правильно она тарелку убрала. Все-таки не шашки, все-таки прием у врача. Доктор Айболит приступает к своим прямым обязанностям. Оля грустно улыбнулась своим мыслям:

— Какое-то снотворное, ничего особенного. Спать стала плохо. Такое бывает.

А потом повернулась и спросила:

— Чай будешь?

— Чай буду. Я бы хотел взглянуть на упаковку.

— Зачем?

Зачем, Денис? Что это решит? Ну заменишь ты один препарат на другой, и что? Я выздоровею? Я тебя забуду? Мне станет легче?

Ты думал про нас в эти дни? Как ты жил все это время?

Оля была рада заняться делом. Вылила старую воду из чайника, налила свежую, нажала на кнопку.

— Затем, что я должен удостовериться, что это не навредит.

— Спасибо за Никиту. Я так переволновалась, ты бы знал…

Делать пока больше было нечего, поэтому она снова села на стул. Да и спиной не наглядишься. А хотелось наглядеться.

Я же соскучилась…

— Мне, когда Изольда позвонила, что ребенка нет в школе, что он ушел… Где ты его нашел?

— Никита мне позвонил, сказал, что ему в аптеке не продают лекарство, которое поможет маме, — цитирую дословно. Он переживает за тебя, Оля. Сказал, что ты часто плачешь. Это правда?

Прием у доктора, точно. Спокойный профессиональный голос. Неудобный вопрос. И отвечать же придется. Надо же заносить симптомы в карту пациента.

Чайник зашумел. И в глазах защипало. Вы безжалостны, доктор.

Оля закрыла лицо руками, чтобы остановить появившиеся вдруг слезы. Она не хотела, чтобы он видел. Ни к чему это все. Вот сейчас чайник отключится — и можно будет встать и снова заняться делом. Украдкой стерла предательскую влагу и нашла в себе силы поднять глаза.

Только в голосе горечь скрыть не удалось:

— Господи, Денис, как ты можешь задавать такие вопросы? Как? Ты нас оставил. Просто принял решение и ушел. Думаешь, оставленная женщина не имеет права поплакать?

* * *

В кино женщины умеют плакать красиво, без опухшего носа и красных глаз. Оля так не умеет. Что не делает ее менее красивой. И менее любимой.

Руку, протянутую к ней в неосознанном жесте, он остановил в последний момент.

— Оля, я этого не стою.

Дерьмовая мелодрама никак не хочет покидать его жизнь, просачивается повсюду — в мысли, поступки, слова.

— Это ты так решил? — она встала резко и так же резко начала готовить чаепитие. И зачем он сказал, что будет? Сам же утверждал, что на всю жизнь чаю напился.

Наверное, не весь еще чай он в этом доме… испил.

Говорить проще, глядя в окно. Спиной. Чтобы не видеть слез. А там, за стеклом, — окна. Такие разные. Ему вспомнились вдруг стихи, что декламировала Изольда Васильевна на импровизированном поэтическом вечере. Кажется, это не из тех, начинающих, а кто-то из мэтров. С поэзией Денис был на очень почтительное и холодное «вы», но одно стихотворение неожиданно для него осело в памяти и сейчас всплыло. Не целиком, а какая-то часть. Кажется, начало.

Вот опять окно,

Где опять не спят.

Может — пьют вино,

Может — так сидят.

Или просто — рук

Не разнимут двое.

В каждом доме, друг,

Есть окно такое[43].

А еще есть окно, за которым двое пытаются хоть как-то сделать лучше, а выходит с каждым словом все хуже и больнее.

— Я позволил всему зайти слишком далеко, зная о том, что… В общем, виноват в ситуации я один. Всю дорогу к вам думал: зачем возвращаюсь? Теперь понял. Видимо, затем, что должен попросить у тебя прощения за то, что не остановился вовремя.

Нет, надо обернуться. И испить уже до дна.

— Прости. И чаю мне не делай, поеду я.

Он не слышал, глядя на чужие окна, как она подошла. Когда обернулся — оказалось, стоит рядом.

— Нет, не поедешь. Снова решаешь все сам. А меня спросил? — ее обычно спокойный голос стал набирать громкость. — Ты меня спросил? Тогда?

Да когда же эта чаша кончится… Заварочный чайник со стуком опустился на стол, капнув коричневым на светлую поверхность. Одной каплей больше, одной меньше.

— Ты ушел только из-за того, что… из-за диагноза?

Хочешь орать? Я тоже умею.

— А что, по-твоему, бесплодие — недостаточная причина?!

На повышенных тонах говорили не только они. Грохотала по столу расставляемая посуда — чашки, блюдца, сахарница. Хозяйка квартиры напора в голосе уже не сдерживала.

— А если бы мне врачи вот сейчас сказали, что я больше не смогу стать матерью, ты бы нас бросил, да? Меня, Никиту? Пошел искать ту, которая смогла бы тебе родить?

— В таких поисках я обречен на провал. МНЕ родить не сможет ни одна женщина! — он все-таки сорвался на крик. — Ты разницу не чувствуешь между гипотетическим «если бы» и свершившимся фактом?!

— Вы не ответили на вопрос, Денис Валентинович Батюшко, — вдруг прозвучало спокойно. Словно его крик ее успокоил. Оно и к лучшему, с учетом того что в руке у Оли был тонкий острый нож. Для лимона. Или что ты им делать собралась?

Да добей уже.

Они оба смотрели на этот нож, а потом Оля отбросила его на столешницу. Зазвенело.

— Ты дурак, — выдохнула устало. — Ты скучал по нам?

Какой он самонадеянный осел, если думал, что сможет просто уйти и все кончится, надо лишь только перетерпеть. Нет, случай слишком… слишком запущенный. Уезжать надо было. Увольняться и уезжать, к черту. За Урал куда-нибудь, в Сибирь. Или лучше в Магадан. А что, отличный город. И квалифицированные андрологи там, наверное, нужны.

А он не уехал, болван. Теперь что? Да ничего. Голову под нож. Благородным остаться не получается, и будь что будет.

— Я дурак. Меня без вас просто нет.

В следующую секунду его уже обнимали — по-женски крепко, прижимаясь всем телом, и шептали на ухо:

— А ты про таблетки. Ну дурак же.

Да, Олечка, да. Заболеваний нет, просто дурак.

Денис вдруг остро пожалел о том, что мужчины не падают в обмороки. Ну, по крайней мере он к этому не испытывал никогда ни малейших позывов. А сейчас было бы кстати. Или в Магадан — тоже кстати. А он тут, и сам обнимает так крепко, что, наверное, Оле больно, но руки не разжимаются, хоть ты тресни. Не разжимать, не отпускать, раз в жизни, сейчас, внезапно — взять и поверить в чудо.

Но нет, официальная медицина чудес не признает.

— Оля, одумайся, я тебя умоляю, — нашел в себе силы, оторвал одну руку, привычным движением заправил за ухо светлую прядь. — Хоть ты будь разумной, если я дурак. Ну зачем я тебе? — а теперь и две руки — нет, не смог отнять от нее, лишь на плечи только переместил. Зато в глаза достало сил смотреть. — Оля, я же фантик, пустой фантик. Обертка, может, и симпатичная, но внутри — внутри пусто.

Он смотрел ей в глаза. А из голубых глаз на него взглянуло… небо. Или море. Что-то синее, огромное, бесконечное. И мудрое.

Кажется… кажется, он и в самом деле дурак.

— Кто тебе сказал, что обертка симпатичная? Так себе обертка. Не очень-то задавайся, — прохладные женские пальцы заскользили по лицу, очертили надбровные дуги, спустились по спинке носа, коснулись угла рта. — Под глазами мешки, на лбу морщина, характер вообще ужасный.

Довершил эти прекрасные слова поцелуй — не менее прекрасный. После которого Денис произнес, прижавшись своим лбом к ее:

— Олька, дай сигарету.

Когда испиваешь полную чашу, на ее дне можно обнаружить чудо.

* * *

— Я вас поняла, Виктор Иванович.

— И еще, — продолжал вещать Ларионов, — Ольга Геннадьевна, надеюсь, я не из тех работодателей, кто узнает новости последним?

Оля некоторое время помолчала, пытаясь понять, в какую сторону повернул разговор шеф, а потом все же осторожно начала прощупывать почву:

— Я вас не очень понимаю. Что касается моих частых отлучек в последнее время, то они связаны со здоровьем сына, я вам говорила — приходится возить его на массаж. Тем не менее это никак не сказывается на качестве работы и…

— Я не о том, — прервал ее Ларионов. — До меня дошли слухи, что вам предложили новое интересное место и конкретный проект.

Ах, вот оно в чем дело! Кто-то доложил о переговорах с «махаоном». Ну что же, встречались в людном месте, все могло быть. И она… не стала отрицать.

— Все так, Виктор Иванович, предложение поступило.

— И что же вы, Ольга Геннадьевна?

— Я ответила, что в настоящий момент у меня много текущих заказов, которые я обязана закончить, потому что слежу за своей репутацией.

Там молчали. Обдумывали услышанное. А потом проговорили:

— Правильно делаете, что следите. Раскрутка туристической базы — это долгосрочный проект, требующий много сил и времени… И я подумал, что он требует дополнительной оплаты.

Кажется, ей повышают зарплату. Вот не зря «махаоны» всегда были у Оли на особом счету. Они приносят удачу.

— Я готова к долгосрочному проекту.

Оля поймала себя на том, что улыбается. Вот ведь какой день чудесный! И мысли совсем не рабочие. Она отключила телефон, перевела взгляд на окно. Там, за стеклом, уже совсем темно, и скоро, через пару часов, можно будет ехать домой. Изольда уже три раза звонила, не в состоянии решить самостоятельно вопрос ужина.

Котлеты? Слишком привычно.

Курица? А уездный доктор любит курицу?

Пельмени лепить очень долго. Может, запечь рыбу?

И хотелось смеяться, громко, в голос. Рыбу так рыбу! Оля до сих пор не верила, что все может быть хорошо. Что, может быть, и нет никакого финала. Что можно курить, стоя на кухне, одну сигарету на двоих и долго смотреть в глаза друг другу.

Ты дурак.

Я дурак.

Ну, вот раз дурак, так и молчи.

Я и молчу.

Они бы еще долго молчали, потому что в ход пошли руки и губы. Соскучившиеся руки и губы. Но все прервал звонок телефона и нерешительный голос Изольды:

— Оленька, Никита опаздывает на массаж. Мы сегодня пропускаем?

* * *

Пряники занимали половину витрины. Денис и предположить не мог, что существует столько сортов этого кондитерского изделия. И как прикажете выбирать?

— Какие возьмем? — обернулся к стоящему рядом Никите.

— Эти! — после краткого раздумья мальчик уверенно ткнул пальцем в середину витрины. А потом нерешительно тронул Дэна за руку: — А можно к пряникам булочку?

Удержать улыбку не получилось, да и не слишком старался.

— Выбирай.

Никита помчался выбирать. Денис смотрел на детскую фигуру, которая быстро перемещалась от витрины к витрине, иногда останавливаясь, чтобы прилипнуть носом к стеклу, вдыхал дурманящие запахи свежей выпечки и потихоньку осознавал все, что произошло сегодня. Начиная со звонка Никиты. А потом, стремительной каруселью — аптека, машина, квартира Зеленских, Изольда.

Оля.

Это Денис осознать пока не мог, только сладкий комок подкатил к горлу, и Дэн перескочил мыслями к тому, как он вызвался отвезти Никиту на массаж — все равно рабочий день пошел наперекосяк. Никита такому повороту дел обрадовался больше всех, прыгал вокруг Дениса, стягивал с полки его шарф и совал в руку.

— У тебя уже все занятое закончилось, да? Мама говорила, ты был очень занят.

Ответила за доктора Батюшко Изольда:

— Я сегодня тоже в аптеку пойду. Буду кому-то таблетки от болтливости покупать.

Но на мальчика эти слова не произвели впечатления. А потом, уже на сеансе массажа, Никита с круглыми от любопытства глазами и приоткрытым от удивления ртом слушал их разговор с Рудиком. Денис зашел вместе с Никитой: и чтобы с Валькисом поздороваться, и так — общее положение дел оценить. Оказалось, не зря зашел, потому что первым делом Рудольф спросил у Никиты: «Ну что, сегодня договоримся, чтобы без слез?» Никита решительно кивнул. И действительно, не до слез парню было, только что уши от любопытства не шевелились, когда он слушал диалог двух медиков на профессиональные темы. Насколько обильно мальчик впитал полученную информацию, Дэн оценил по вопросу, который ему задали уже в машине: «Денис, а как можно делать массаж простоты?» Н-да, надо теперь думать, как объяснить пацану, по каким «не рукам» Денис хирург. Или повременить с такими откровениями? Или уже поймет?

— Я выбрал! — прервал его размышления Никита. — С изюмом… нет, лучше с яблоком, видишь вон ту слойку? Ой, а там рожок с орехами еще есть. А еще с шоколадом… А сколько можно булок купить? Одну или… три?

Денис не выдержал и усмехнулся. Мировой парень, все поймет. Не сейчас, так позже.

— Или пять. Гулять так гулять.

— Тогда давай… с яблоком, шоколадом и три с изюмом. Мама любит с изюмом. А третья, чтобы Изольде Васильевне не обидно было.

Спустя десять минут они с двумя бумажными пакетами вышли из булочной. Но «гулять так гулять» только началось.

* * *

Есть булки на ночь — это ужас что такое. Но чтобы оставить румяную с изюмом выпечку на завтрак — нужна сила воли. Ее-то как раз и не хватило.

Ну вкусно же! Свежезаваренный горячий чай с долькой лимона и румяная булочка. И глаза хочется закрыть от удовольствия. Она и закрыла. А когда снова открыла, поймала немного изумленный взгляд Дениса, словно он сделал какое-то открытие. Оля почувствовала, что краснеет.

Да, у меня есть свои маленькие слабости. Молчи!

Да я молчу, молчу.

Он и правда молчал, потому что болтал привычно Никита, который на этот раз находился под впечатлением массажа и всего, что за ним последовало. А судя по новым книжкам (второй серии вредных советов и справочнику первой медицинской помощи для детей), а также большой коробке пазлов, не говоря уже о пакете с выпечкой, загул удался.

Вернувшись с работы, Оля застала Изольду Васильевну с безупречной укладкой. Да-да, рыбу запекать надо именно с безупречной укладкой, а как же, иначе будет не тот вкус! Мальчики на полу в детской собирали какого-то космического монстра из пятисот деталей.

— Это мы еще 3D-пазл не купили, — решил утешить маму Никита.

И было какое-то щемящее чувство, что все возвращается на круги своя. И что теперь все обязательно будет хорошо.

— С Денисом массаж делать совсем не больно, — возвестил сын, уминая вторую булку. — И даже не страшно. — Сделав это открытие, он на некоторое время перестал жевать: — Мам, а давай теперь не ты меня будешь возить?

— Доктор, пропишите мальчику таблетки от наглости, — подала голос Изольда, и ребенок покраснел.

— Да я это… я просто не подумал… ну, в общем…

— Пей чай, — закончила воспитательный процесс соседка.

Прощание в коридоре было таким же чудесным, как и весь вечер. Они долго-долго целовались, не в силах оторваться и сказать «до свидания». Целовались все то время, что Никита провел в ванной, готовясь ко сну.

Эти поцелуи Оля потом трогала пальцами, лежа в кровати и не в силах уснуть. Как давно он ее не целовал. Больше месяца. Почти вечность.

Пиликнул телефон.

«У меня лимон кончился, принесешь завтра к чаю?»

Завтра. К чаю. А завтра — пятница. И это… это приглашение.

Еще вчера она вот так же лежала в своей кровати и думала о том, как мучительна бессонница, а сейчас снова не хочется спать, и это совсем не мучительно. Оказывается, бессонница может быть очень радостной. Если вы не спите вдвоем.

«Принесу)))))))»

«С меня тогда булочки. С изюмом, твои любимые».

«Никита проболтался?»

«А может, я умею читать мысли?»

Она широко улыбалась, набирая ответ:

«Вы опасный человек, доктор Батюшко».

«Еще скажи, что ты меня боишься)»

Оля перестала улыбаться. Она знала, что на том конце набрали текст, просто поддерживая флирт, но отвечать на это послание шуткой почему-то не получалось. И Оля замолчала. Даже отложила телефон, думая над ответом. А потом решилась.

«Я боюсь не тебя, а за тебя».

И там тоже образовалась пауза. Разговор незримо перешел в другую плоскость. Словно продолжил обеденный. Где каждое сказанное слово — важное. И от этого немного страшно.

«Да что со мной будет? Не бойся. Ни меня. Ни за меня».

Очень страшно. Но все равно набираешь.

«Когда человек дорог, за него нельзя не беспокоиться».

«А я тебе дорог?»

«Да».

Там снова пауза. И ощущение, что в одной минуте не шестьдесят секунд, а шестьсот. Оля даже начала считать, но постоянно сбивалась, не дойдя и до пятнадцати. Ответ пришел, когда она начала отсчет в третий раз.

Голосовое сообщение. И все же сосчитать до тридцати без запинки. Чтобы нажать дрожащими пальцами на прием. А потом слушать снова и снова. Голос. Слова. Интонацию. И не дышать.

«А я тебя люблю».

* * *

Он стоял у окна и ждал. Его сейчас не интересовали чужие окна, их истории, их жизнь. У него была свое окно, своя история, своя жизнь.

Денис ждал Олю.

Темно-серый джип въехал во двор и уверенно припарковался на свободное место. Однако из машины никто не торопился выходить. Дэн прижался лбом к стеклу.

Чего ты ждешь? Думаешь? Настраиваешься? Трусишь? Давай, Бэмби, не бойся. Ни меня, ни за меня. Иди ко мне. Я жду.

Он смотрел, как она выходит из машины. Почувствует взгляд, поднимет голову? Нет, быстро прошла к подъезду. Решилась и торопится.

К двери Денис подошел одновременно со звонком домофона.

Ее волнение читалась на лице так явно, словно она была ребенком, который еще не научился прятать чувства. Кажется, пальцы, что держали небольшой белый пакет, слегка дрожали.

— Я принесла лимон.

И освобожденные от пальто плечи напряженные.

Не бойся.

Не бойся, Оленька.

Не бойся, Бэмби.

Его ладони слегка гладили женские плечи, пока он аккуратно целовал все, до чего мог добраться, стоя за ее спиной, — затылок, висок, ухо, щека, шея. Оля задержала дыхание, потом задышала быстро и поверхностно. И плечи сразу же опустились вниз, стали мягкими.

— Спасибо. Я очень… — дотянулся до ключицы. — Очень… ждал… лимон.

Лимон все перевернул. И Оля в его руках повернулась, обняла за шею, прижалась. Замерла.

Впитывай. Чувствуй. Вдыхай. Все хорошо. Да, и поцелуй. Поцелуй теперь хорош особенно.

Он знал ее тело как свое. Что не отменяло того факта, что сейчас в постели с ним была какая-то другая женщина.

Любимая.

У которой невыразимо сладкая бархатная кожа в районе тимуса. И дальше вниз по центральной линии — все бархатное, все сладкое. А самое вкусное — ее покорность. Во всем: во взгляде, в легких касаниях, в каждом движении и сантиметре кожи, что прижималась к его.

Хотелось долго, но оказалось не по силам. Слишком велика была потребность стать единым целым. Только тут ее покорность сменилась решительным «Нет». Слова эти были адресованы жесту Дениса, когда он потянулся к тумбочке за презервативом.

— Нет?

— Нет, — в ее глазах не покорность. Большее. Полное, безграничное доверие. — Нам это не нужно, Денис.

Отдавала себя всю, полностью, без остатка. Так вот она какая, настоящая женская любовь. Безоглядная. Бесстрашная. Головокружительная.

Тогда впусти меня. Впусти в свое тело. И дальше, глубже — в свою жизнь. И совсем до конца — в душу, в сердце. Согрей меня, а я согрею тебя.

Ласкали друг друга — интимными частями тел, руками, губами, глазами. Каждый удар сердца, каждый вдох и каждый выдох — все ласка. Все твое, все для тебя, я весь твой, ты вся моя.

Кто бы мог подумать, что так бывает в жизни.

Потом рухнул на нее. Перекрывая воздух, не давая возможности Оле сделать вдох. Но она не протестовала, словно дышала вместо кислорода — им. Его теплом, тяжестью, легкой дрожью. Каждой его клеткой дышала, и не нужен ей был иной воздух. По крайней мере, Денис так чувствовал. Потому что он — дышал ею.

И вдруг ясно осознал, что все собственные недостатки, несовершенства, странности, уродства — не являются таковыми на самом деле. Это всего лишь маяки, готовые выемки, куда притянется и встанет как влитой тот самый человек. Единственный, неповторимый, самый лучший для тебя и родной. Любимый.

А если все то несправедливое и горькое, что с ним случилось, — это плата за то, чтобы в его жизнь на те самые маяки пришел этот человек, так невелика цена. Вполне по средствам заплатить.

Он даже согласен терпеть курение в собственной кровати. Потому что освободить Ольку от собственного веса ему уже, положим, под силу. А вот отпустить ее из постели — нет.

Вместо презерватива из тумбочки добыта купленная сегодня по дороге домой пепельница. Не без сожаления прикрыл идеальное на его нескромный взгляд обнаженное женское тело одеялом, поставил ей пепельницу на живот, дотянулся и вручил брошенную у постели дамскую сумочку. Не удержался — нырнул носом в изгиб шеи, где дурманяще пахло остывающей после жара близости женщиной, прошептал туда беззвучно: «Люблю». А вслух сказал:

— Хочешь курить — кури тут.

* * *

Все было по-другому. С того самого момента, как она ночью услышала голосовое сообщение, мир перевернулся. Целиком и полностью. Безвозвратно. Оля ощущала это каждую секунду, каждое мгновение после.

Как она боялась, как решалась подняться в эту знакомую квартиру, сидела в машине, настраивалась, точно в первый раз. Боялась, что неправда.

Но мир перевернулся. Окончательно и бесповоротно. И все было по-другому. Оля лежала на кровати, неторопливо курила и думала о том, что такого Дениса она не знала. Он не изменился, нет. Просто… выпустила струйку дыма… наблюдала, как тот растворяется в воздухе, теперь здесь все пропахнет сигаретами… не жалко?

Повернула голову, посмотрела на мужчину рядом. Ему не жалко. Так что там просто? А просто он стал ее. Не попятничному. По-настоящему. Оля чувствовала это в каждом его касании, жесте, поцелуе, взгляде. Словно снял с себя все покровы и показал настоящего — того, что внутри. Того, каким был на самом деле. И она своим женским чутьем знала точно, что никому не показывал, только ей. Ей одной.

За окном давно и привычно стемнело. И ей пора было домой. Они знали это оба. Оля затушила сигарету в новой, специально для нее купленной пепельнице и сказала:

— Переезжай ко мне.

Он ответил не сразу, думал. Убрал пепельницу с ее живота на тумбочку, поправил одеяло, лишь потом задал вопрос:

— А Никита?

— Думаю, он будет рад, — почему-то захотелось снова курить, но поздно, — я поговорю с ним.

— Ты хорошо подумала? — Денис повернулся к Оле лицом и заставил ее посмотреть в глаза. И сам смотрел — серьезно, пытливо. — Я же потом не уйду. А у меня… характер ужасный. И морщина на лбу.

И она понимала, что говорит он совсем не о характере, а все о том же — о невозможности иметь детей. И что, как и она два часа тому назад искала ответ на свой вопрос о его признании — правда ли это, так сейчас и он все никак не может поверить, что это правда. И ищет ответ на свой вопрос. Два недоверчивых одиночества.

— Морщина на лбу ужасна, да, — Оля провела по ней пальцем и чуть наклонила голову, рассматривая, — ей надо заниматься. Характером уже поздно.

А потом посмотрела в глаза и очень серьезно и твердо ответила на его неозвученный, но главный вопрос:

— Я очень хорошо подумала.

Она знала, что в этот момент сильнее него, знала той самой женской интуицией, которая вела Олю с самого его вчерашнего прихода. Как знала и то, что время пятниц прошло, изжило себя, и если они вместе, то уже по-настоящему. А потому, коснувшись его губ легким поцелуем, попросила:

— Давай попробуем.

Денис же на ее просьбу отрицательно покачал головой:

— Нет. Мы не будем ничего пробовать. Если я тебя возьму, то уже не отпущу и не отдам, — и обнял крепко, так, как мужчина обнимает свою женщину. — А я тебя уже взял. Поздно пробовать.

— Поздно, — согласилась Оля и выдохнула.

Он ей поверил.

Оля поговорила с сыном на следующий день. Реакция Никиты была ожидаемой — восторженный вопль и куча вопросов, начиная от «когда» и заканчивая «и уроки теперь можно не только с Изольдой делать». Изольду он, конечно, сразу огорошил новостью и поскакал в детскую наводить порядок. По собственной инициативе.

— Чудеса, — пробормотала соседка, провожая мальчика, который размахивал тряпкой для протирания пыли, а потом повысила голос, чтобы там услышали: — Ты уверен, что справишься одной рукой?

— Супергерои трудностей не боятся! — послышался ответ из детской.

— С ума сойти. Может быть, еще и русский язык наладится… кто знает…

Денис приехал в воскресенье. Из вещей — одна спортивная сумка. Они оба старались вести себя обычно. Этому мешал Никита, который прыгал вокруг Дениса и распространял неуемный оптимизм, рассказывая о планах на день, новых купленных полотенцах, курице, которая намечена на ужин и «мама сама ее будет запекать, потому что курица у мамы вкуснее, чем у Изольды, а Изольды сегодня не будет, она пошла на выставку картин».

Оля смотрела на это все и очень остро ощущала: начинается новая жизнь. Та, о которой она когда-то только мечтала. Счастливая жизнь. Ей очень хотелось в это верить. Но знала Оля так же и то, что счастье этой новой, еще не изведанной жизни зависит и от нее в том числе.

Она смотрела на Дениса, который что-то отвечал Никите (Оля не разбирала слов их разговора), видела счастливые и блестящие глаза собственного ребенка, знала, что совсем скоро пойдет накрывать на стол. И было так волнительно и радостно одновременно, что в какой-то момент перед глазами все начало расплываться и немного слепить, словно комнату наполнили десятки солнечных зайчиков.

Именно тогда Денис обернулся и посмотрел на Олю. Во взгляде его застыл вопрос.

— Все хорошо, — ответила она одними губами и улыбнулась.

* * *

— Денис Валентинович!

Дэн моргнул, возвращаясь из мыслей в реальный мир.

— Что?

— Рассеянны вы, падре. Я волнуюсь.

Не далее как вчера Денису сказали, что его интерн разговаривает точь-в-точь как сам доктор Батюшко. А сегодня получил подтверждение изумительно саркастичным «падре». Растет мальчик, взрослеет. Жаль, перенимает не только мастерство, но и привычки. Впрочем, не самые скверные.

— Не переживай, сын мой. Падре в форме. Просто…

Просто я теперь живу в другом месте. И не один. И все в моей жизни теперь не просто иначе — это моя ДРУГАЯ жизнь.

Денис здраво смотрел на себя и мир вокруг. И когда собирал вещи, и всю субботу вообще — настраивал себя на то, что просто не будет. Взрослым людям с устоявшимися годами привычками и налаженным бытом трудно эти привычки и быт менять. Когда до минуты просчитан утренний ритуал, включая звонок будильника, душ, бритье, завтрак, дорогу до больницы. А теперь и завтрак другой, и душ принадлежит не только тебе, и утренний маршрут совсем иной. Хотя оказалось, что от Оли Денису до работы добираться на семь минут быстрее. Да и с остальным тоже вполне можно смириться, привыкнуть. Когда на кону… такое.

Первое, что Дэн сделал, после того как поставил сумку в спальне Ольги — однако, нет, это уже их спальня… привыкнуть бы… — пошел поговорить с Никитой. Оля уединилась на кухне — хотя Денису казалось, что она там спряталась — в попытке осмыслить те огромные перемены, что происходили с ними, и в этом ее Дэн прекрасно понимал. А ему самому надо было кое-что спросить у Никиты. Не перекладывая этот разговор на Олю. А лично и наедине. Как мужчина мужчину.

— Никита, я хочу тебя кое о чем спросить, — Денис аккуратно сел на край застеленной клетчатым пледом кровати.

— Ага, — Никита плюхнулся рядом.

Глубокого вдоха, как хотелось, чтобы успокоить мысли, Денис себе не позволил. Но вопрос прозвучал негромко.

— Я буду жить у вас. Ты не против?

— Совсем будешь, да?

Взгляд Никиты был, наверное, такой же, как и его, Дениса, — внимательный. И не по-детски серьезный.

— Совсем.

И тут временную взрослость смело́ широкой и снова детской улыбкой.

— Круто! А вы теперь с мамой завтраки по очереди будете готовить?

Не улыбнуться в ответ было невозможно. И выдохнуть тихонько, выпуская напряжение.

— С завтраками видно будет.

Выдохнул он рано. Потому что после его слов Никита обнял Дениса, уткнулся носом куда-то под мышку и прошептал — не вопросительно, утвердительно:

— Ты будешь моим папой.

Ладонь Дениса без промедления легла на острое плечо, прижимая к себе худенькое детское тельце. Олька, ты там попрячься еще на кухне немного, а? А то у нас тут такое…

На первую ночь Денис не возлагал больших надежд. Чужая постель — хотя не чужая ведь уже… привыкнуть бы… и беспокойный хоровод мыслей… и одеяло одно на двоих… и если бессонница — неловко идти на кухню и ставить чайник, потому что можно разбудить Никиту. А завтра, как по заказу, операционный день. И надо бы выспаться. И…

И стоило Олиной ладони лечь ему на грудь поверх футболки, прямо на область тимуса — Дэн вырубился в течение минуты как от самого мощного снотворного.

Вот и как тут не быть рассеянным, когда такие перемены у тебя в жизни? Но Денис их пока сам еще толком не осознал, куда уж рассказывать о них. Тем более Тосе. Молод еще.

— Просто что?

— Просто дел много. Разных. Что хотел спросить?

Малин неожиданно замешкался с ответом.

— Денис Валентинович, а можно я сегодня уйду пораньше?

— Что, и на обход со мной не пойдешь?

— Да я с удовольствием бы, но… В общем, я тут обещал… кое-кому.

— Чего ты там и кому наобещал, если это интереснее двустороннего гидроцеле[44]?

Антон внезапно зарделся, чего за ним уже давненько не водилось.

— Девушке, — проговорил едва слышно.

— Это аргумент, — вздохнул Денис. — Красивая?

— Да, — ответно вздохнул Тося. — Рыжая.

— Снимаю аргументацию, — рассмеялся Дэн. — Против красивой рыжей девушки никакая водянка не устоит, даже двусторонняя.

— Так я побежал? — Малин уже вставал на ноги.

— Беги. Призыв «Medice, cura te ipsum» ты уже исполнил.

* * *

— Вам письмо, — сказала Славочка, проходя в комнату.

— Какая прелесть, — Изольда Васильевна поправила томик Островского, лежавший на журнальном столике.

Конверт с посланием лег рядом.

— Ну надо же, в бумажном конверте, — пробормотала актриса, — без подписи. Аноним. Шарман. Деточка, ты пока повтори тот монолог, который мы разбирали на последнем занятии, а я очки на кухне оставила. Пойду заберу.

Конверт Изольда Васильевна забрала с собой, но, перед тем как его открыть, выглянула в окно. Ну, так и есть: сидит на карусели Славочкин ухажер, что-то там в телефоне читает. Замерзнет ведь. На чай его пригласить, что ли? Жалко парня. А с другой стороны… девушек надо добиваться и уметь ждать.

Изольда Васильевна отошла от окна, нацепила на нос очки и ознакомилась с посланием.

«Си.

Ре.

Надо.

Надо си,

Надо ре,

Надо до.

Се-

Ре-

Надой

Дождь стучит

О стекло.

И — стекло

Тонко-

Струйной

И звенящей

Мелодией

Вниз.

Ба-

Ра-

Баном.

Дождь стучит

И стучит

О карниз.

Ярой

Славой

Он наполнит

Пустующий день.

За-

Цве-

Тает,

Тая тайну

В бутонах,

Сирень.

P.S. Как вы думаете, ей понравится?»

Молодость, молодость… ты прекрасна и неповторима. Изольда сняла очки и залила в самовар воду.

— Деточка, позвони своему кавалеру, пусть поднимается, — сказала она, вернувшись в комнату. — Замерзнет ведь на карусели.

* * *

Оля посмотрела на часы и вздохнула. Одиннадцать вечера, Никита не спит. Не встанет же завтра. Уже третий раз прибегает воды попить, а в глазах — ожидание и страх.

— Мам, а вдруг он не придет?

— Что значит, не придет? Конечно, придет, — она успокаивающе погладила сына по макушке. — Я же тебе говорила, у Дениса сегодня поздний прием, а потом ему надо к себе домой заехать, забрать что-то.

— А он не говорил — что?

— Нет.

— Ну ладно, — Никита вздохнул. — Может, чай попьем?

— Ты уже воды напился так, что еще глоток — и лопнешь. Давай-ка лучше в кровать.

— А ты меня разбудишь, когда Денис придет?

— Обязательно.

Она проводила взглядом худую фигурку сына и нажала на кнопку чайника. Сейчас откроет форточку и достанет сигарету. Совсем как когда-то. Поздний вечер наедине с самой собой. Только раньше она была одинокой женщиной, а теперь — ждущей. И это существенная разница.

У Дениса бывают затянувшиеся вечерние приемы, экстренные операции, Оля к ним привыкает. Привыкает ждать своего мужчину. А сегодня он совсем припозднился. И она не знает: позвонить или нет? Еще не пришло чутье, когда можно, а когда не стоит. Но оно придет, обязательно. Написать?

Глянула на часы. Решила, что, если не объявится через четверть часа, напишет. А пока заварит чай.

Все произошедшее в ее жизни за последнее время было таким новым и прекрасным, что казалось Оле невероятно захватывающим. Каждый день совершалось маленькое открытие, каждый день она познавала что-то новое, словно маленькими шажками постигала новую науку, новое искусство — совместную жизнь с любимым человеком. Когда ты жаришь тосты, а он делает кофе, и вы хором говорите ребенку: «Шарф забыл!» И целуетесь, закрыв дверь в ванной. А в корзине для грязного белья появляются его рубашки. Его рубашки! Которые она потом, уже выстиранные и высушенные, гладит. И это, оказывается, такое счастье — гладить на завтра рубашку мужчине.

И цветы — это тоже такое счастье. Оля посмотрела на стоявшие в вазе ветки голубой гортензии, которые ей преподнесли два дня назад в честь 8 Марта. Пушистые и совершенно сказочные. Когда она, стоя в ванной, наполняла вазу водой, а потом ставила в нее цветы — увидела в зеркале собственное отражение и заметила, что глаза у нее были точь-в-точь такого же цвета, как гортензия.

Вообще, 8 марта, как сказал Денис, их ждали с визитом, деятельная Галка собирала гостей. Но Оля была не готова. Она попросила:

— Можно, мы не поедем?

Она не знала, как объяснить, что то новое, что рождается сейчас, такое замечательное, светлое, хрупкое, — совсем не предназначено для большого круга друзей. Потом, когда окрепнет, станет прочным и устойчивым, она поедет в гости к Галке, обязательно, но не сейчас. Ничего этого Оля не сказала, но он, кажется, понял. И к Галке они не поехали, а вместо этого пригласили к себе Изольду, а потом и папа подъехал с двумя букетами.

Маму Оля поздравила по телефону. Избежать расспросов на тему «поздравил ли тебя отец» не удалось. После утвердительного ответа дочери мама заметила, что лично ее он не поздравил.

Вечером, когда Никита уже спал, да и сами они лежали в постели, готовые пожелать друг другу спокойной ночи, Оля вдруг заговорила о матери. Никогда никому не рассказывала, а тут… Видно, впервые почувствовала человека, которому можно поведать затаенное, и вся боль, копившаяся годами, вдруг выплеснулась. Начав, Оля уже не могла остановиться. Она рассказывала про детство, про неожиданную беременность и убеждения матери сделать аборт, про бабушку, мамину новую семью и про то, что настоящая бабушка у Никиты — Изольда. Не обвиняла, просто сожалела о том, что не сложилось и, наверное, уже не сложится. Он слушал, не перебивал. А потом обнял, погладил легонько по плечу и сказал:

— Я думаю, она тебя любит. Мама не может не любить. Просто не все умеют любовь показывать.

И Оле почему-то после этих слов захотелось заплакать. А еще отчаянно поверить, что мама ее очень-очень любит. Ведь мама не может не любить.

Пиликнул телефон. Оля затушила сигарету и включила дисплей. Не Денис. Папа. Поинтересовался, во сколько завтра Никита заканчивает учиться, чтобы отвезти на физиолечение. Оля завтра весь день на выездах — не сможет это сделать сама.

Папа… Оля сказала ему через несколько дней после переезда Дениса, что теперь они живут вместе. Геннадий Игоревич долго молчал в трубку, а потом задал всего один вопрос:

— Ты счастлива, дочка?

— Да, — ответила она просто.

И они еще некоторое время помолчали.

Теперь он всегда звонил, собираясь приехать, точно боялся, что будет лишним, побеспокоит. Олю эта щепетильность умиляла и сердила одновременно.

Ответив папе, Оля сделала последний глоток из кружки. Вот и чай уже выпит, а Дениса все нет. Может, что-то случилось? Надо все-таки позвонить. Но только она повторно взяла в руки телефон, как послышался звук открываемого замка. Пришел, дома.

И трубка отложена, а Оля уже на ногах и идет в прихожую… Он услышал ее шаги и, повесив на крючок куртку, обернулся. Лицо Дениса казалось строгим, даже немного суровым, когда он проговорил:

— Не надо было меня ждать. Я же предупреждал, что буду поздно. Время полдвенадцатого, а ты не спишь!

Только Олю такая воспитательная отповедь не испугала, она подошла к Денису, сняла с его шеи шарф, положила на полку и, обхватив руками за плечи, прошептала:

— Если бы ты только знал, какое это счастье — ждать.

Денис еле слышно вздохнул, а потом обнял в ответ, сказав с какой-то безнадежностью в голосе:

— Олька, какая же ты Бэмби.

* * *

— Вот сюда я очень любил приезжать в детстве.

— А что это? — Никита со смесью любопытства и опаски косился на открытую перед ним стеклянную дверь.

— Это очень серьезная больница, где лечат очень серьезные заболевания.

— Ты в детстве сильно болел? — Никита так и остановился с поднятой для шага ногой. — Ты тоже падал с высоты, как я, да? И руку ломал?

— Нет, таких подвигов я не совершал, — Дэн легко подтолкнул мальчика в спину. — А здесь работает мой отец.

— Он тоже врач? — восхищенно выдохнул Никита.

— Получше меня, — уверил мальчика Денис. — Сам увидишь.

Кабинет Валентина Денисовича Батюшко произвел на Никиту Зеленского сильнейшее впечатление — ребенок замолчал на целых две минуты. Переводил взгляд с дипломов на стенах на огромный стол, на котором…

— Он настоящий? — выдохнул мальчик, не сводя взгляда с черепа.

— Конечно, — кивнул Валентин Денисович, с любопытством разглядывая гостя. — Денис, познакомь меня со своим юным другом.

— Знакомься, отче. Это Никита Зеленский. Никита, это мой отец, Валентин Денисович.

— Да что ты говоришь! — Батюшко-старший всплеснул руками, а потом протянул ладонь мальчику. — То-то я думаю, кого он мне напоминает? Ну вылитый Генка!

— А вы моего дедушку знаете? — Никита осторожно пожал протянутую руку, так и не отводя завороженного взгляда с негласного символа профессии нейрохирургии.

— Вместе в школе учились, — хмыкнул Валентин Денисович.

— Здорово! А дедушка хорошо учился в школе? Что у него по русскому было?

Батюшко-старший рассмеялся.

— Вот с чем-чем, а с русским у Геннадия всегда был полный порядок.

— А с чтением?

— А давайте-ка, молодые люди, чай пить. С конфетами. За чаем на все вопросы отвечу.

Провожая спустя сорок минут своих визитеров, Валентин Денисович негромко произнес, скорее сам себе, чем Дэну:

— Похоже, прав был Генка…

— В чем?

— Не обращай внимания, сынок. Это я о своем, о стариковском.

— Денис! — Никита выдержал ровно пять минут, пока они выезжали с парковки. — Знаешь что?!

— Что?

— А мне дядя Валя обещал подарить череп!

— Когда это вы успели провернуть такое дело?

— Пока ты по телефону говорил!

Дэн лишь покачал головой, но Никиту было уже не унять.

— Денис, как ты думаешь, а мама разрешит его поставить на кухне?

Денис представил реакцию Оли, Изольды, Геннадия Игоревича на такое обновление дизайна кухни — и не смог удержаться, рассмеялся.

— Не разрешит? — мигом погрустнел Никитос.

— Думаю, маме надо… привыкнуть к этой мысли. Давай не будем торопиться?

— Давай! — покладисто согласился Никита. — Я его тогда под кроватью спрячу.

Картина обнаружения под кроватью подарка профессора нейрохирургии вызвала уже приступ хохота. Причем у обоих.

А Денис про себя еще подумал: главное — чтобы Никита из его кабинета ничего домой не унес. Изольда не переживет.

Глава 14. Audiatur et altera pars[45]

— Оля?

Она не сразу его узнала. Время вообще стирает из памяти черты, если старательно не поддерживать воспоминания фотографиями и видео. Видео у Оли не было, пара фотографий давно были убраны так, чтобы не доставать их годами.

Да и при мартовском уличном освещении в семь вечера… Но все же узнала:

— Как ты меня нашел?

— Век интернета и социальных сетей, — улыбнулся он.

И в этой улыбке просквозило что-то едва уловимое — памятное.

Обаятельное?

То, что вскружило однажды голову молоденькой девчонке.

— Я не увлекаюсь социальными сетями.

— Зато там есть ваша рекламная фирма, этот адрес, твоя фотография, должность. У тебя неплохо устроилась жизнь.

Они стояли перед входом в офис — не самое удобное место для беседы. Сегодня до упора работали над срочным заказом, и некоторые сотрудники только-только закончили свой рабочий день. Они с периодичностью в несколько минут выходили из дверей здания на улицу и с любопытством поглядывали на Ольгу Геннадьевну в компании мужчины.

— Что ты хочешь?

— Увидеть сына.

Ситуация как в плохом кино. Или в хорошем. «Москва слезам не верит» — ведь замечательный фильм. И очень хотелось ответить фразами главной героини из него, рассказать вот про все эти бессонные ночи и задать вопрос: «Где ты был раньше?» Но не то место, да и времени нет. Домой надо, уже начало восьмого, пока доберется… Желания тоже нет. Дома Никита, и Денис уже должен приехать, сегодня у него нет частной практики. У них будет семейный ужин, замечательный вечер и новая жизнь. И в этой жизни нет места для человека, что ждал ее на ступенях офиса.

— Нет, — кратко ответила Оля и прошла мимо, направляясь к машине.

— Почему? Ведь это же мой ребенок. Я имею право.

— И обязанности?

— Что?

Машина пикнула, Оля открыла водительскую дверь, а потом повернулась к собеседнику:

— Обычно там, где права, там всегда и обязанности. В любом договоре эти пункты стоят рядом.

— А ты стала жесткой.

И она все же не удержалась, ответила фразой из замечательного кино:

— Учителя хорошие были.

А потом села в машину.

— Я хочу увидеть своего сына! — он не дал ей захлопнуть дверь.

— Нет.

— Почему?

Оля медленно повернула голову и стала внимательно рассматривать стоявшего рядом человека. Не сказать, чтобы он плохо выглядел, вовсе нет. Может, сутулость появилась, волосы поредели, глаза не блестят. Но у кого они сейчас блестят?

— Ты похорошела, — услышала она вдруг.

— Не надо, Женя.

Так странно было произносить его имя через столько лет и смотреть в глаза.

Ты опоздал, у меня теперь новая жизнь.

А вслух:

— Мне пора ехать.

* * *

В коридоре что-то громыхнуло, и Денис оторвался от планшета и расписания приема на завтра в нем. Выглянув за угол, обнаружил Никиту, воровато заталкивающего мяч за дверь. На полу вещественной уликой валялось сбитое с вешалки пальто.

При взрослых ребенок демонстрировал отсутствие малейшего интереса к футболу и переключал канал на телевизоре, едва там речь заходила об игре. Но когда никто не видит, вот как сейчас… Однако мальчик с мячом незамеченным остаться на может.

Никита затолкал непослушный спортивный инвентарь за дверь и привалился для надежности к ней.

— Только маме не говори, ладно? Она не любит, когда мяч в стену летит, говорит, что могу попасть в зеркало и оно разобьется.

Фраза «Маме не говори» стала в их с Никитой лексиконе практически дежурной. Знала бы Оля, сколько она не знает. Да и не надо ей знать. Это чисто их, мальчишеское.

— Думаю, мало кто радуется, когда зеркало разбивается.

Никита кивнул — тут не поспоришь. А потом, почесав нос, спросил:

— А ты разбивал чего-нибудь, когда был маленьким?

— Наверное. Мальчишки всегда что-то разбивают, — Денис симметрично привалился плечом к стене. — Но я не помню. Вот каша у меня регулярно пригорала — это я точно помню.

— А мама не ругала?

Неожиданно кольнуло под ребрами — не сильно, но ощутимо. Наверное, от того, что слово, которое Денис задвинул глубоко-глубоко и на которое не реагировал в исполнении Никиты в адрес Оли, сейчас прозвучало совсем в ином контексте. Но, в конце концов, они уже совсем не чужие друг другу люди, и надо рассказать. Как бы только помягче?

Денис неторопливо прошел к пуфику и опустился на него. Никита тут же материализовался под боком. Это было такое странное ощущение — постоянное присутствие рядом детского тела. Словно новая часть у организма выросла. Вот есть у Дениса голова, две руки, две ноги. А теперь еще есть Никита. И было бы наглым враньем утверждать, что Дэну это не нравится.

— А мамы у меня не было, — начал медленно, привычно прижав к себе Никиту. — Она умерла, когда я был примерно такой, как ты. И ругать меня некому было. Так что когда мама ругает — это на самом деле здорово.

Никита несколько секунд смотрел на Дениса широко раскрытыми глазами. А потом обнял сразу двумя руками и куда-то в карман рубашки произнес — негромко и не совсем внятно, но Дэн все расслышал прекрасно.

— А у меня папы нет. Но мне лучше, он где-то есть, просто потерялся. А у тебя… совсем нет, — помолчал, посопел и продолжил — еще тише. И еще отчетливей: — Но ты не волнуйся, зато мы тебя будем с мамой любить. И Изольда. Изольда, может, чуть-чуть, а мы с мамой — много.

Они еще посидели так, обнявшись, пока в замке не заворочался ключ. Мама пришла.

* * *

— Мама, тебе если надо, ты меня поругай, — милостиво разрешил Никита.

И время выбрал подходящее — когда они почти бегом добирались до машины. Второй раз за это утро, потому что уже на половине пути к школе сын вспомнил, что забыл взять доклад по чтению, который они готовили накануне с Изольдой Васильевной. Тема звучала фундаментально: «Гоголь и театр, или Несколько загадочных случаев».

Щедрость души собственного ребенка восхищала.

— Непременно поругаю, — пообещала Оля, заводя мотор, — если на урок опоздаем.

— Когда мама ругает — это здорово, — заявил Никита.

От неожиданности подобного заявления Оля на секунду потеряла контроль и чуть не въехала в стоявшую впереди машину. Хорошо, вовремя вывернула руль.

— С чего ты так решил?

— Мне Денис объяснил.

Денис, значит. Ясно. Какие интересные у них разговоры.

Оля выехала на дорогу и глянула на часы. Должны успеть.

— У него мамы нет. Она умерла, когда ему было столько лет, сколько и мне, — продолжал говорить Никита. — Я представил вчера и испугался… Ты меня ругай, если надо. Договорились?

Оля молчала. Она вспомнила недавние слова Дениса. Сейчас они прозвучали совсем иначе.

Мама не может не любить.

* * *

— Как продвигается работа над вашим сборником, Геннадий Игоревич? — Изольда Васильевна перелистывала новый номер журнала с вязанием.

— Уже первая верстка прошла, немного подправим и, думаю, дней через пять отдадим в печать, — Геннадий Игоревич размешивал ложкой сахар в кружке с чаем.

— А правки вносить еще можно, насколько я понимаю? — уточнила Изольда, переворачивая страницу.

— Вы хотите посмотреть? — оживился Геннадий Игоревич. — Я распечатаю и принесу.

— Я хочу узнать, можно ли туда добавить пару стихотворений.

Геннадий Игоревич озадаченно посмотрел на свою собеседницу:

— Но… разве есть такая необходимость? Мы все уже отобрали, утвердили, вы сами приложили к этому руку…

— Все так, — закивала головой Изольда Васильевна, а потом извлекла из корзинки с вязанием бумажные листы. — Посмотрите. Мне кажется, это можно было бы добавить.

Геннадий Игоревич взял листы и начал читать, а потом поднял глаза:

— Это кто?

— Это подопечный нашего уездного доктора. Помните, что-то медицинское читал на импровизированном вечере?

— Здесь очень много.

— А нам нужно выбрать два или три. Вы на чем бы остановились?

Пока Геннадий Игоревич знакомился с творчеством Антона Малина, забыв про чай, Изольда не менее внимательно изучала журнал.

— Пожалуй, вот этот джемпер вам отлично подойдет, — наконец резюмировала она. — Только цвет другой возьмем.

* * *

С секцией надо что-то было делать. Денис отчетливо понимал: мальчику нужен мяч. Дэн спросил у Оли про футбол, она сразу как-то погрустнела, но подробно рассказала о сложившейся ситуации. А ситуация вырисовывалась скверная, что уж там говорить. Пробовать исправлять сейчас — только после драки кулаками махать. Да и грош цена такой секции и такому тренеру, ему же ребенка доверить нельзя. Надо найти другое решение. И оно нашлось.

— Костя, привет.

— А, Денис, добрый день. Если ты по поводу аренды на второй квартал, Вадим уже все отрегулировал.

— Нет, я по другому поводу.

— Ну излагай.

С Константином дело действительно имел обычно Вадим — когда договаривался об аренде волейбольной площадки для их еженедельных встреч. Но помимо этого, Костя еще и вел детскую секцию. Был Константин человеком молодым, неравнодушным и позитивным. Именно в этом качестве он сейчас Денису и требовался.

— Парнишку посмотришь?

— О как… — задумчиво произнес Костя. — Ну отчего бы не посмотреть, если ты просишь. Возраст?

— Десять.

— Годится. Рост?

Денис нахмурил лоб, а потом сделал себе выговор. Таких простейших вещей о ребенке не знает. Сегодня же надо к косяку и на весы.

— Не шибко пока большой, но там генетика… — Зеленский-старший на голову выше Дениса, поэтому не соврет, — генетика хорошая, дед высокий.

— Ну пока рост не показатель, да, — согласился Костя. Помолчал и все-таки спросил: — Что за парень-то? Твой?

Что под этим имел в виду тренер? Твой… сын? Племянник? Родственник? Да какая разница.

— Мой.

— Приводи, — рассмеялся Константин. — Видел я, как ты играешь. Не только по росту генетика хорошая. Если твоя координация, так парень вообще перспективный. Гены — это такая штука, серьезная.

Да кто бы спорил.

* * *

Он ее осаждал. Номер телефона достать не смог, поэтому караулил у офиса, а однажды, представившись клиентом, вошел внутрь. К руководителю девочки-менеджеры его не пустили, но тут по закону подлости Оля сама вышла в коридор и столкнулась нос к носу с отцом своего ребенка.

— Ольга Геннадьевна, вот клиент пришел сделать заказ…

— Все в порядке. Прошу в мой кабинет… Евгений.

И как только за ними захлопнулась дверь, Оля выплеснула наружу все свое недовольство:

— Что ты себе позволяешь? — почти шипела она, не имея возможности повысить голос. — Хватило наглости явиться сюда?

— Я хочу видеть своего сына, — прозвучал ответ.

Эти слова ее преследовали, они ей сегодня даже снились.

Я хочу видеть своего сына.

— Зачем? К чему такая спешка?

— Потому что я отец.

— Вспомнил! Одиннадцать лет неизвестно где пропадал, и вот теперь вдруг решил встретиться. Вспомнил об отцовстве, когда…

Она оборвала себя на середине фразы, потому что вдруг отчетливо услышала себя со стороны и уловила интонации собственной матери. Мама вот точно так же говорила по телефону отцу, не заботясь о том, что Оля услышит, не думая о том, что Оле хочется увидеться с папой. Что папа ей нужен. И вот теперь сама…

Как же удивительно с годами мы становимся похожи на собственных родителей, и именно в том, что когда-то не принимали в них, говоря себе: «Уж я-то никогда…»

И сразу вспомнились все вопросы Никиты про папу, и ее ответы, и его вера в то, что папа обязательно найдется и придет.

Оля отошла от двери, направилась к столу, повернувшись спиной к Евгению, начала перебирать бумаги, ровнять стопки листов.

В конце концов, сын не виноват, что у них вот такой… папа. Вообще, он неплохо сохранился. Пожалуй, Оля даже сейчас могла понять, что именно когда-то в нем нашла. Хотя… это в юности обращаешь внимание на смазливость, а в зрелости… в зрелости приоритеты смещаются, и ищешь опоры. Человек, стоявший сейчас в ее кабинете, совершенно точно не мог быть опорой. Об этом говорили и нервные руки, которыми он все время размахивал, твердя, что хочет видеть сына, и бегающие глаза. Ни разу он не выдержал Олиного взгляда. И нигде ничего не дрогнуло внутри, не вернулась юность, потому что юность была почти забыта, а человек в кабинете — чужой. Незнакомый чужой человек. Который, так получилось, являлся отцом ее сына.

— Хорошо, — устало сказала Оля, приведя в порядок стол. — Я подумаю.

* * *

Откладывать разговор с Ольгой Денис не стал. И решил сделать это под поздний вечерний чай — то редкое время, когда они оставались вдвоем. Дениса жизнь в ритме «Трое в лодке, не считая Изольды» не огорчала — скорее он к ней пока не привык. Но с изумляющей самого скоростью привыкал. Однако для того, что требовалось обсудить, приватность была необходима. И сейчас она наличествовала. Слов Денис особенно не подбирал — его понимали и так, с полуслова, а иногда и с взгляда. И к этому он тоже пока привыкал.

— Оля, как ты смотришь на то, чтобы отдать Никиту в другую секцию? По-моему, парень без мяча тоскует.

Оля задумчиво помешала чай в чашке, потом зачем-то вздохнула.

— В другую?

Ольга не принимала спонтанных и необдуманных решений — это Денис уже понимал. И ему это качество в ней импонировало. А убеждать осторожную Бэмби он умеет.

— Да. У меня есть хороший знакомый волейбольный тренер. Волейбол — это не футбол, конечно. Зато руку проработает. А потом — вдруг ему понравится? Давай попробуем.

Оля встала, прошла до двери, потом к холодильнику, далее к раковине. До окна не дошла — это место забронировано за Денисом. Вытащила из-под стола еще одну табуретку и села рядом.

— Если у тебя получится, я буду очень рада, — а потом пристроила голову ему на плечо. — И благодарна.

А вот к этой ее постоянной благодарности — за все, включая купленный по дороге хлеб и выученный с Никитой стих, — Денис привыкать не хотел. Надеялся и верил, что со временем привыкнет она. А сейчас обнял и ровно произнес:

— Так, один Зеленский согласился, осталось опросить второго.

Разговор состоялся, они друг друга услышали и поняли, но, обняв Олю, Дэн почувствовал, как она напряжена. И щека беспокойная на его плече. Желание взять и пощупать пульс унял. Но подобрался внутренне.

— Денис, мне надо с тобой поговорить.

Тихий и серьезный голос полностью оправдал его ожидания. И поднятая с плеча голова, и взгляд в глаза — тоже серьезный. И еще — виноватый? Так, что у нас успело случиться? И не испить ли нам еще… чаю?

— Говори, я пока чайник поставлю. Будешь?

— Буду.

То, что она собирается с духом, Денис чувствовал даже спиной. Да что же там? Не томи.

— Появился отец Никиты и требует встречи с сыном.

Ощущение, что макнули головой в сугроб. В ведро с ледяной водой. Или что накрыло водой с головой, всего. И привычная среда жизни вдруг исчезает, и как дышать — непонятно. И темно.

Отец?

Сын?

А как же…

— А где он был до этого? — Денис медленно и аккуратно опустился на табурет. Во избежание. — Он раньше встречался с Никитой? Он знал?

Вопросы — сто, тысячи, миллион — вспыхивали в голове, но Дэн заставил себя стиснуть зубы. Сначала надо выслушать Олю.

— Он никогда его не видел и где раньше был — я не знаю. Мы… в общем, я его с беременности не видела, — Оля старательно разглаживала на бедрах серые трикотажные штаны. — А тут… появился.

Нет, сидеть невозможно. Встал и повторил Олин моцион, завершив его у окна. И все-таки — спиной. К ней. Лицом к чужим окнам. А лица уже не чувствует. И нехорошее предчувствие, что оно перекошено, подтверждается отражением в темном стекле.

— И что ты планируешь делать? — хорошо спросил, спокойно. А внутри кто-то громко, истерично, безобразно вопил.

Он заберет его.

Он заберет твоего мальчика.

Он отнимет у тебя твоего сына.

Сына, которого у тебя быть не может.

Сына, на которого ты не имеешь никакого права.

Скрипнул отодвинутый табурет.

— Если говорить об эмоциях и собственных желаниях, я не хочу. Он нам никто, чужой. Но когда начинаю думать… Я сама много лет не видела отца, потому что этого не допускала мать. И я помню, как страдала. А вот сейчас, получается, делаю то же самое — отказываю во встрече, намеренно лишая Никиту… Вот так…

Денис почувствовал, как шеи коснулось ее дыхание, когда за спиной Ольга закончила свой сбивчивый монолог.

В окне отражался он один, стоящую сзади Олю закрывала штора. Один.

— Нельзя лишать ребенка отца. Ты все правильно говоришь, — и, резко отвернувшись от окна, демонстративно бодро добавил: — Мало ли какие могли быть у него обстоятельства.

— Не было у него никаких обстоятельств, — отчеканила Ольга. Тем самым голосом, каким говорила с ним в его кабинете, в самый первый раз. — Просто испугался и сбежал.

А потом обняла и прижалась.

— Ты обещал чай.

Теперь в окне они отражались оба.

Позже, уже в кровати, когда перед сном Оля привычно потерлась носом о его плечо и поцеловала в щеку, после она шепнула ему на ухо:

— Я очень люблю тебя.

Денис ждал этих слов. Ждал, когда робкая Бэмби решится произнести вслух то, о чем говорили ее жесты, движения, глаза. И вот дождался. Именно сейчас, сегодня они прозвучали утешительно, с легкой горчинкой. Но сути слов это не меняло, а к привкусу горечи доктор Батюшко давно привык. Денис обнял свою женщину.

— И я очень люблю… — и добавил совсем тихо, скорее себе, чем ей: — …вас.

* * *

Антон сидел за столиком кафе и смотрел на Славу. И думал о том, что сегодня обязательно ее поцелует — эту замечательную, солнечную смешливую девочку.

— Мне Изольда Васильевна рассказала новость. Твои стихи включили в сборник, который выйдет весной. Правда, показывать то, что напечатают, она отказалась. Сюрприз будет, — и подражая голосу старой актрисы, проговорила: — Деточка, в жизни обязательно должна быть интрига, иначе неинтересно.

Антон почувствовал, что начинает краснеть. То ли от смущения, то ли от удовольствия. Наверное, и от того, и от другого одновременно. Чтобы придать себе невозмутимый вид, он сделал глоток кофе.

Но в горле все равно почему-то першило, поэтому ответ прозвучал немного сипло:

— Я надеюсь, сюрприз тебе понравится.

Славочка улыбнулась, а Антон вконец стушевался. Сначала, когда ему предложили напечатать стихи в поэтическом приложении к альманаху, был восторг. Восторг такой, что хотелось прыгнуть до потолка и завопить. Весь последующий день Антон проходил с глупой улыбкой, даже выдержанный Денис Валентинович не стерпел и поинтересовался, все ли нормально.

— Весна… — туманно объяснил ситуацию интерн, которого просто распирало от желания поделиться новостью с шефом, но он почему-то стеснялся.

Не состыковалась выбранная серьезная стезя оперирующего врача-андролога с печатью лирических стихов собственного сочинения.

— Ясно, — коротко ответил Денис Валентинович на «весну» и информировал о завтрашней операции, в которой Антону отводилась роль ассистента.

А вот теперь восторг прошел, и откуда-то взялось волнение. Понравятся ли стихи Славочке? Что она скажет, когда прочитает? Все-таки не только будущая актриса, но и филолог — учится в педагогическом.

— Как проходят твои театральные занятия? — Антон решил сменить тему.

— Очень интересно, — ответила она.

— Уже весна, совсем скоро вступительные экзамены. Вы уже определились с программой? Там что: проза, стихи, басня?

Славочка молчала. Она вертела десертной ложкой пирожное в своей тарелке и молчала. Что-то здесь было не так.

— Слава?

— Знаешь… — наконец начала говорить она. — Я не уверена, что хочу стать актрисой, — а потом подняла глаза и торопливо продолжила: — Нет, я люблю театр. Очень люблю! И то, о чем мне рассказывает Изольда Васильевна, невероятно интересно, и я многое узнала, правда-правда. Только… понимаешь… я не уверена, что такая жизнь — для меня.

Пирожное продолжало путешествие по тарелке, Славочка сосредоточено работала ложкой, а Антон внимательно слушал.

— Я, если честно, не уверена, что готова к такой самоотверженности. Ведь быть актрисой — это всю себя посвятить театру, всю жизнь, понимаешь?

Он понимал. Он собирался себя посвятить медицине.

— А еще мне нравится мой институт, — тихо продолжала она. — Когда поступала, думала, пару лет поучусь, пока с театральным не сложится, а вот теперь очень нравится. И театр нравится. И работа с детьми нравится. И я вот думаю…

Антон не торопил, не перебивал. Славочка наконец закончила передвигать пирожное и отложила ложку.

— Я вот думаю, что было бы здорово в школе, где я начну работать, устроить детский театр и организовывать новогодние спектакли, или весенние, или для родителей… Глупо, да?

— Нет, не глупо.

* * *

Денис не стал говорить Никите о новой секции. А просто в воскресенье взял его на игру со своими — посмотреть. Итога у этого мероприятия случилось два. Во-первых, Никита на волейбол подсел — это было заметно по всему: азарту в глазах, подрагивающим пальцам, череде вопросов. Во-вторых, Боря Черепанов развеял неосведомленность мальчика о том, по каким «не рукам» Денис хирург. Причем развеял так мастерски, что пиетет Никиты относительно работы Дэна только возрос. На обратной дороге мальчик после долгих и напряженных раздумий выдал: «Да, там может болеть. Сильно. Мне на футболе прилетало». И про футбол впервые за долгое время сказал открыто и спокойно, и специальность Дениса принял без ненормальных реакций. Умница, а не парень.

Через два дня они встретились с Константином. Тренер погонял Никиту по залу — вхолостую, потом дал мяч. Никита волейбольный мяч долго и нерешительно разглядывал, кажется, даже понюхал. Потом посмотрел на Дениса и, дождавшись одобрительного кивка, опустил на пол и попробовал повести по привычке — ногой.

— Трудно будет из футболиста человека сделать, — хмыкнул Константин. — Но мы постараемся.

В целом же Костя остался своим новым подопечным вполне доволен. Мальчик новым тренером — тоже.

— Ну что, Никита, — Костя слегка похлопал новичка по плечу. — Думаю, выйдет из тебя толк. С таким папкой-то, а?

Дэн похолодел.

— Ага, — Никита коротко прижался к Денису. — Я хочу попробовать. Я буду стараться, обещаю!

Надо было сказать Константину правду. Надо было. Ну ладно, успеет еще. На первую тренировку сам Никиту привезет и объяснит, почему мальчик носит фамилию Зеленский, а не Батюшко. Костя парень башковитый — поймет правильно.

* * *

Дом, полный любящих людей, давал полноценное, долгожданное и очень желанное ощущение семьи. Он же порождал и проблемы. Двум людям совершенно невозможно было уединиться.

И пятничные свидания возобновились. Квартира Дениса снова стала обитаема — в ней включали воду, телевизор, разговаривали, резали традиционный лимон, пили чай.

Но главное — любили.

— А почему тогда, в сауне ты так беспокоился по поводу презерватива, если… если знал, что он необязателен?

Оля удобно устроила голову на плече Дениса и рассматривала потолок. Не самый лучший вопрос после секса, не самый удобный, но он не давал покоя — словно оставлял легкую дымку неправды. Оля неправды не хотела.

Денис ответил не сразу, ей даже показалось, что перед тем, как начать говорить, едва уловимо вздохнул:

— А это такая игра, Бэмби, — он зарылся носом в ее волосы, и Оля почувствовала дыхание. — Называется «Создай иллюзию нормальности, всем так спокойнее».

Боль сказанных ровным тоном слов она тоже почувствовала. Эту боль она теперь чувствовала часто, слышала ее и пыталась помочь.

— Да ты игрок, — ответила немного игриво и даже легко укусила в плечо. А потом добавила серьезно: — Больше играть не надо.

— Да с тобой какие игры, — мужские руки прижали к себе покрепче. — Все всерьез.

Да, Денис, все всерьез. Больше никаких игр.

— Больше никаких игр, только шахматы. Будем сидеть вечерами за клетчатой доской.

Она посмотрела на противоположную стену. Там на полке стояла шахматная доска. Сейчас она была сложена, а раньше иногда разложена, на ней стояли фигуры. Порой Оле казалось — недоигранная партия, порой — фигуры расставлены в определенном порядке для решения задачи. Ей было интересно: Денис играет с кем-то? Сам с собой? Или просто разбирает комбинации?

— Ты же умеешь? — задала она вопрос, ответ на который был очевиден.

— Да, мама научила. Правда, я играю не очень хорошо и регулярно проигрываю Валентину Денисовичу.

Тот же самый ровный тон.

Создай иллюзию нормальности.

Та же самая боль. И Оля понимает, что дальше ступать нельзя — топко. Может быть, потом… он сам… расскажет.

— Ну вот! — пожалуй, излишне бодрым тоном. — Зато теперь у тебя появится шанс выигрывать. У меня с детства не было регулярных тренировок. И кстати, о тренировках.

Оля села на кровать и обернулась к Денису. Говорить о сыне лежа было неудобно.

— Кажется, идея с новой секцией оказалась удачной. Никита не забыл футбол, но понял, что есть что-то еще, кроме него. Спасибо.

— Скоро за каждое спасибо я буду тебя кусать. Совмещать, так сказать, приятное с полезным. Или шлепать — это уж как вам больше нравится.

Оля вздохнула. Она еще не закончила, наоборот — собиралась духом. Сколько их — сложных для обсуждения тем? Как найти правильные слова, чтобы грамотно озвучить? А озвучивать надо, обязательно. Оля это понимала. Надо, если они хотят жить вместе.

Но как же это трудно! Она прикрыла плечи простыней — словно оделась. И решилась.

— Денис, я много думала про Никиту и его отца и… их встречу… Ты можешь, конечно, отказаться. Ты имеешь на это право, но… но я бы хотела, чтобы мы встретились все вместе. Чтобы это было не в укромном уголке — я привела ребенка в сквер и «вот, Никита, это твой папа», а… чтобы он пришел к нам домой и увидел… чтобы было ясно, у Никиты все есть: настоящая семья и человек, которому он нужен. Чтобы сразу все расставить по своим местам. Хочет общаться с ребенком? Пожалуйста. Но… но у Никиты есть люди, которые его любят.

Она несколько дней готовилась к этому важному разговору, находила аргументы, проговаривала их про себя и сейчас, почти не сбиваясь, заготовленными словами произнесла монолог, который самой вдруг показался театральным. Оля знала только одно: она не имеет права лишить Никиту встречи с отцом. Но знала так же и то, что не даст этому событию разрушить созданное с таким трудом. Вся ее жизнь — борьба. И Оля будет бороться дальше. За свое счастье.

Денис внимательно выслушал выступление, не перебивал. Помолчал. А потом тоже сел. И обнял со спины, тихо сказав:

— Я не против.

Словно камень с души упал, тяжелый, темный и холодный. Все у них получится. Все будет хорошо.

— Спаси… — Оля оборвала себя на середине слова, вспомнив угрозу быть укушенной или отшлепанной.

Оборвала и засмеялась — настолько забавным вдруг показалось наказание, настолько огромным было облегчение.

И они уже дурачились оба. И когда застилали кровать, перекидываясь подушкой, и когда одевались, обнаружив, что у обоих вдруг оторвались пуговицы — бывает же так. И позже, когда ехали домой в машине.

— Пришьешь мне пуговицу, Бэмби?

— На лоб? — Оля вдруг вспомнила услышанный в какой-то другой жизни разговор.

— Почему на лоб? — удивился Денис. — Ты думаешь, мне пойдет?

— А вот посмотрим.

— Нет, ты все-таки объясни, почему на лоб.

— Знаете, доктор Батюшко, давным-давно, когда я имела честь только познакомиться с вами, кроме всего прочего узнала, что вы имеете практику прописывать пришивание пуговиц на лоб прекрасным медсестрам. И я подумала: всем прописывает, а сам не имеет. Непорядок.

Денис расхохотался.

— Пуговица показана как метод купирования чрезмерно активного увлечения доктором. А я свое чрезмерное увлечение прекрасным Бэмби лечить не намерен, — сказал он, отсмеявшись.

— Вот в чем не откажешь докторам, так это в красивом разборчивом почерке и в умении говорить о диагнозе загадочными фразами.

— Хорошо, скажу прямым текстом: на куртку мне пуговицу пришей, пожалуйста. А на лоб — лишнее.

— Я подумаю… куда тебе лучше пришить пуговицу. Но куртку в список вариантов включила.

Оля совершенно не хотела становиться серьезной и хулиганила от души. Денис улыбался.

Это был прекрасный пятничный вечер.

А в воскресенье пришел гость.

Глава 15. Quot capita, tot sensus[46]

Мысли о воскресенье Денис от себя старательно гнал. Но как забыть про него, если Никита пришел в совершеннейшее возбуждение. «Папа нашелся, представляешь, Денис?! Мой папа нашелся! Он сначала потерялся, а теперь нашелся!»

Да пропади он пропадом, папенька ваш…

Нет, конечно, Дэн себе не позволил никаких реплик. Но думать-то ему никто не запретит, верно? Что это за человек, кто он? Никита похож на него хоть чем-то? Судя по Олиной реакции, она к отцу ребенка не испытывала никаких положительных чувств, но когда-то же была с ним близка. Некстати подала голос ревность. И Денис не знал, кого он ревнует больше — Олю или Никиту к этому неизвестному грядущему воскресному гостю. Но в чем был уверен точно: он очень благодарен Оле за то, что встреча состоится здесь, дома. Если бы они встречались где-то без Дэна — с ума бы сошел, факт. А тут, дома, у него дома…

Да, это его дом. Стал вдруг, неожиданно, но неоспоримо. Денис осознал внезапно, что дом для него — не стены, а люди — те, кто дорог. За кого сам Денис несет ответственность: Оля, Никита. И даже — куда от нее денешься — Изольда. И кажется, ко всему прочему, как ни парадоксально, — Геннадий Игоревич. Эти люди — его дом. И в этот дом придет чужой человек. Дэн старался не слишком давать волю негативному настрою, но ощущение предупредительно вставшей на загривке дыбом шерсти не покидало. Мало ли что этот… отец Никиты. Посмотреть еще надо, что он за отец.

Надо сказать, что редко, очень редко в жизни врача высшей категории, хирурга уролога-андролога Батюшко Дениса Валентиновича случались моменты яркого и внезапного изумления, сопоставимого с тем, что настигло его в два часа пополудни, когда Денис Валентинович открыл гостю дверь. С той стороны порога от доктора Батюшко стоял его пациент. Сутулость, узкие плечи, нервические руки, которые едва не обронили торт, три вялых тюльпана и детскую машинку, затянутую в пластик.

Так вот он какой, папенька наш…

— Добрый день… Евгений Борисович.

Евгений Борисович смотрел на Дениса, открыв рот. Пауза затягивалась. Торт опасно накренился. Позади Дэна нетерпеливо переминался с ноги на ногу Никита.

— Здравствуйте… Денис Валентинович, — визитер попытался поправить сползающие очки, но пришлось ловить многострадальный торт. И это заставило-таки Дениса сделать шаг назад. И сделать-таки приглашающий жест рукой. Заходи, коли пришел.

Евгений Борисович традиционно потоптался на пороге, дверной ручке вот уделить внимания не смог — руки заняты. И задал изумительный по проницательности вопрос:

— А вы тут?

— Это мой дом.

И шерсть на затылке никак не уляжется. И вспоминается подаренный Малиным брелок. Он же вам врет, Денис Валентинович. А ведь прав был, интерн, зря на него Денис накинулся тогда. Врал, еще как врал!

Все-таки сделал еще шаг — в сторону. Выпуская вперед Никиту, который чуть ли не попискивал от любопытства. И обнимая оказавшуюся рядом Олю. Мальчику ты, может, и отец. А этой женщине ты — никто. Она моя.

Женщина Дэна коротко прижалась к своему мужчине и тоже решила проявить азы гостеприимства.

— Здравствуй, Женя. Проходи.

Он не Женя, он Тартюф. Но Оле об этом знать не надо. Ей это уже неважно.

Женя-Тартюф попытался снять обувь, осознал, что это невозможно делать со всем своим богатством на руках, и протянул Оле тюльпаны.

— Это тебе, — а потом пришла очередь машинки и ребенка. — А это тебе.

Никита, до этого во все глаза разглядывавший гостя, перевел взгляд на мать. Оля кивнула.

— Это твой папа. Его зовут Женя.

Игрушку Никита взял, все так же не сводя с гостя любопытных глаз. Ай да Евгений Борисович, всех одарил. А торт, видимо, Денису. Очень удачно. Так бы мордой и макнул.

Но торт забрала Ольга.

— Вы пока проходите в комнату, а мне надо цветы в вазу поставить и чай заварить.

Эх, не дали проявить себя. Денис обнял за плечи Никиту и кивком головы указал направление.

— Прошу.

Гостиная словно бы превратилась на время во врачебный кабинет. Пусть на докторе Батюшко нет белого халата, но в мягком кресле он сидит как на своем рабочем месте, не сводя внимательного взгляда с человека напротив. Который традиционно устроился на краешке — правда не стула, а дивана — и привычным нервным движением сцепил руки на коленях. Лишь Никита, по-прежнему изумленно разглядывающий — то гостя, то машинку, не вписывался в эту мизансцену.

— А у меня еще есть машинки, я сейчас покажу! — мальчик словно почувствовал, что он здесь и сейчас лишний. Его как ветром сдуло, и через секунду за стеной загромыхали ящиком с игрушками. Вам сейчас будут машинки показывать, Евгений Борисович. Вы в них разбираетесь? Или больше по… куклам?

— Дочка, значит, Евгений Борисович? У Никиты есть сестренка, я верно понял?

Там такая драма, доктор… Мне не дают видеться с ребенком…

Ну и кто ты после этого?!

— Н-н-нет, у меня пока один ребенок, — Евгений Борисович таки поправил очки. Прокашлялся. — Но я… мы работаем с супругой над этим вопросом.

Будь обстоятельства чуть иными, и Денис бы расхохотался. Работаете? Да что вы говорите? Как будто я не в курсе. Как будто это не я расписывал тебе план лечения. Будто не я болел за тебя душой и желал удачи — как болею за всех с таким диагнозом. А ты… ты врал мне. Ты обидел мою женщину. Ты пришел к моему ребенку.

Так, стоп. Стоп, Денис. Стоп, доктор Батюшко. Что там говорил Гиппократ?

Но горячая желчь внутри никак не хотела улечься. А Евгений Борисович продолжал лепетать.

— Вы понимаете, это так… это такая тема… ну как-то во врачебном кабинете… очень личное… да… А вы и Оля, значит?..

Даже имя ее не произноси! Не касается это тебя. Это мое. Наше.

И откуда взялся только на мою… нашу голову?! И как тебе парня доверить?

— Во врачебном кабинете врать нельзя — неужели вам этого никто не объяснил? О чем еще вы мне… сообщили неверную информацию?

Не только проказник Васенька умеет виртуозно краснеть в присутствии андролога. Как маленький, ей-богу. Ах, нам стыдно, что мы соврали — про развод, про то, что с ребенком не дают видеться. Что бы сказал на это начитанный Малин? Ему было стыдно, но он продолжал красть. Красть доверие людей, которые вынуждены иметь с ним дело.

— Никите хотя бы не врите, — Денис почти усмирил глубокий вздох. — Он замечательный парень и не заслуживает… этого.

Замечательный парень показался в дверях с ворохом машинок и тут же вывалил их на диван.

— Какая самая красивая?

* * *

Чаепитие с тортом проходило вежливо и напряженно. Оля была рада своей роли хозяйки, которая позволяла не сидеть за столом, а подливать чаю, подавать салфетки. В общем, заниматься важными делами. За столом сидели трое. Делали вид, что пьют чай, и молчали. Никита с интересом поглядывал на своего отца, решался, а потом все же выдал интересовавший его все эти годы вопрос:

— А где ты потерялся?

Евгений удивленно поднял голову от чашки. Он явно ничего не понял.

— Что?

Пришлось Оле прийти на помощь. Честно говоря, ей вовсе не хотелось помогать, ей было бы даже интересно понаблюдать над тем, как гость выкручивается, но дело касалось Никиты, а играть его чувствами она не могла. Ведь сын так долго ждал своего отца.

Она выразительно посмотрела на Евгения и внятно проговорила:

— Ну ведь ты же потерялся, а теперь нашелся.

Соображай, давай!

— Да, мама мне говорила, что ты потерялся, но обязательно найдешься, — тут же подхватил Никита. — Где ты потерялся?

Ненадолго воцарилось молчание. Никита ждал ответа. Евгений думал. Денис молча пил чай, внимательно изучая тюльпаны на столе.

— Я… уезжал… бывают такие долгие рабочие командировки, — наконец объяснил свое отсутствие гость.

По-другому Оля назвать его пока не могла. Именно гость. Чужой человек, пришедший на чай. Денис едва слышно хмыкнул.

— Я знаю, есть такие командировки. У меня дедушка в Иран ездил журналистом, он рассказывал, — Никита, сам того не зная, спасал положение. — А теперь ты насовсем приехал?

— Насовсем, — взгляд собственного ребенка он почему-то не выдерживал (стыдно?) и спасался ковырянием торта в тарелке.

— А ты в волейбол играть умеешь?

— Нет.

Оля видела: вопросы сына ставят Евгения в тупик. Она поняла, что с детьми он общаться не умеет. Ему непривычно, неудобно. И помощи просить не у кого. Ни Денис, ни сама Оля на помощь не приходили. Благородства не хватало.

— Я тоже не умел, но меня Денис учит, — Никита запил торт чаем. В отличие от взрослых он был щедр и благороден и показал всю широту своей души и детской непосредственности последовавшим предложением: — Если хочешь, он и тебя научит, и можно будет ходить и играть всем. Только маму еще надо научить. Тогда две команды получится.

Оля отвернулась к раковине и закрыла рот рукой. Нервный смех рвался наружу. Она представила себе эту картину… но все же сделала над собой усилие, вернула серьезное выражение лица и даже села за стол. Денис тут же положил свою руку ей на поясницу. «Мы — единое целое». Сидевший напротив Евгений уловил этот жест и снова уткнулся взглядом в чашку. Он не нашел что ответить на столь великодушное предложение.

— Никита, — сказала Оля, подливая себе чай, — я думаю, что в волейбол пока не готова играть.

Мальчик посмотрел задумчиво и кивнул, согласившись. Мол, девочка в мужской компании…

— Можно дедушку взять в команду, — скорректировал он состав участников.

— Ешь торт, — скомандовала Оля.

Окончание чаепития взрослые встретили с плохо скрываемым облегчением.

Евгений засобирался домой, Оля с Денисом его не удерживали.

— Никита, — поинтересовался гость, надев обувь, — как насчет сходить куда-нибудь погулять? Не сегодня, а вообще?

Никита вопросительно посмотрел на Олю. Сколько раз она кивала ему за прошедшие два часа? Снова кивнула.

— Я пойду, — сказал мальчик серьезно.

— Созвонимся, — сказал на прощание Евгений Оле.

— Созвонимся, — ответила она.

Гость перевел взгляд на Дениса:

— До свиданья, Денис Валентинович.

Денис ничего не ответил, только кивнул. День кивков какой-то. И отсутствия рукопожатий.

Дверь захлопнулась, силы закончились. Оля хотела привалиться спиной к стене, но вместо стены почувствовала грудь Дениса. А впрочем, это и есть стена. Ее мужское плечо и ее стена.

Хотелось снова сказать спасибо. Но Дениса почему-то раздражало это слово, поэтому она произнесла другое:

— Вы с ним знакомы?

— Он мой пациент, — стена обняла Олю и прижала к себе. — И лучше тебе не знать, с чем он ко мне приходил.

Она и не хочет. Когда-то, давным-давно, очень хотела знать все-все про мальчика с гитарой, а теперь… этого мальчика больше нет. Вместо него — чужой человек. И этот человек, как Оля поняла сейчас очень четко, ей неинтересен. Но ради сына она позволит ему время от времени появляться.

— Все хорошо? — вот это действительно было важно знать.

— Да. Пойдем выкинем этот кошмарный торт и попьем нормально чай.

— Поцелуй меня.

* * *

Через неделю Евгений действительно забрал Никиту на прогулку. Оля вся извелась, пока ждала сына. Она даже не могла четко сформулировать свои эмоции от происходящего. Наверное, доминировало беспокойство. Беспокойство за все: насколько сложится общение? Не обидят ли ее ребенка? Будет ли он в целости и сохранности?

Странно, но вот вопроса целости и сохранности Никиты, если он шел куда-то с Денисом, не возникало вообще. Даже когда отпускала на пейнтбол. А здесь… было ощущение чего-то чужого, что вторглось в личное пространство и удалить это чужое нельзя. Сколько лет Оля хотела, мечтала о встрече сына с отцом. Строила версии: когда это будет, как это будет, случится ли продолжение общения… И вот желание исполнилось. И все совсем не так, совершенно не так.

Звонок мамы, как всегда, не вовремя.

— Я только что гуляла с Поличкой в парке и видела Никиту…

Дальше последовала многозначительная пауза.

— Да, — подтвердила Оля. — Он гуляет со своим… отцом.

— И давно он объявился? Ты считаешь, это правильно — отправлять ребенка на прогулку с малознакомым мужчиной? Ты сколько лет его не видела, Оля? А вдруг он Никиту украдет? Чего это вдруг так внезапно вспомнил про сына?

— Мама, — Оля постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Это не первая их встреча. Все под контролем. Я не могу лишать ребенка отца.

Вот последнее предложение она сказала зря и поняла это лишь после того, как выговорила.

— Это ты сейчас на меня намекаешь? Что я тебя лишила отца?

— Мама, ни на что я не намекаю. Просто…

В комнату вошел Денис, но, увидев, что Оля разговаривает по телефону и услышав «мама», тихо удалился, прикрыв за собой дверь.

— Оля, я тебя просто предупреждаю о последствиях. И кто такой Денис, который учит волейболу? Вам футбола мало?

— Кто тебе сказал про Дениса?

— Никита, конечно. Или ты считаешь, что внук ничего не должен рассказывать своей бабушке?

Почему всегда так? Почему любой разговор становится мучительным? Не ладятся отношения никак.

— Мама, Никита — мальчик, ему необходим спорт, он должен двигаться, бегать и прыгать.

— Тут по телевизору показывали, как один вот такой отец заявился после семилетнего отсутствия, его пустили в дом, стали жить вместе, прописали, а потом он отсудил квартиру. Оля, я тебя предупредила, останешься бомжом.

Началось…

— Я все поняла.

Когда телефонный разговор закончился, Оле традиционно захотелось курить. Она пошла на кухню, открыла форточку, щелкнула зажигалкой.

Денис встал рядом у окна. Они оба смотрели во двор. Через минуту на дорожке показался Никита в сопровождении Евгения. С сыном было все в порядке.

— Не торопись, докури. Я открою.

* * *

— Ну что, юноша прыткий и резвый, как ты тут без меня?

— Скучал и тосковал! — радостно отрапортовал Малин, только что завершивший свой первый самостоятельный прием. — Но взял себя в руки и справился.

— Что взял себя в руки — это молодец. Руки, перед тем как взять, надеюсь, помыл?

— Конечно, — кивнул Тося. Если раньше над каждой шуткой, даже намеком на нее, хохотал как заведенный, то теперь, чтобы рассмешить интерна, надо выдать что-то и в самом деле незаурядное. Взрослеет парень. И в этом смысле тоже.

— Ну молодец, что тут сказать. Сложности были?

— Нет! — самодовольно ответил Малин. — А вас этот искал…

— Который этот?

Антон надул щеки. И тут дверь открылась, и в кабинет явил свой светлый и упитанный лик Васенька. Денису показалось, что упитанности у выпускника хорового училища имени Свешникова поубавилось, зато жизнерадостностью и довольством Васенька буквально лучился.

— Здравствуйте, Денис Валентинович! А я к вам с радостью!

— Это для вас — радость, а для нас — работа. Ну, снимайте штаны, показывайте свою радость.

Первым не выдержал и захохотал-таки Малин. Потом Васенька, и даже Денис позволил себе скупую улыбку.

— Я понимаю, доктор, что нас у вас много, а вы у нас один. Но все же не мог с вами не поделиться радо… — тут Васенька снова заулыбался. — В общем, женюсь я.

— Вот так поворот, — Денис отодвинул стопку карт, заполненных сегодня рукой доктора Малина. — Вы же решили посвятить себя нелегкому делу облагодетельствования как можно большего количества дам. Как же вы так?

— А вот так! — счастливо рассмеялся Василий. — Знаете, как это бывает: встретил самую лучшую на свете девушку и влюбился как мальчишка.

— Не знаю, но поверю на слово.

— Как это — не знаете? — Васенька был тотально и безнадежно счастлив и не мог вынести мысль, что кто-то не так везуч в любви, как он. — Доктор не влюблялся?

— Нет, конечно, — Денис усердно держал ровный тон, но, имея перед собой такую довольную физиономию, это давалось сложно.

— Одинокий волк? — взгрустнул Вася.

— И снова мимо. Просто самую лучшую на свете девушку я нашел методом последовательного перебора.

Грустить Василий передумал, но и улыбаться не торопился.

— Долго искали?

— Долго. Подумываю учинить ей допрос — где она так долго пряталась от меня.

Рядом послышался изумленный Тосин выдох. Но и только.

— Ой, вот тогда кстати подарок будет, — Васенька снова весь разулыбался и достал из кармана пару билетов. — У меня новая программа — джазу даем. Любите джаз?

— Да как вам сказать…

«Джаз — музыка толстых» — это все, что Денис помнил про обсуждаемый объект. Может, Изольда любит? Или Вадику подлянку устроить и подарить билеты Гале? Но тут Дэн перехватил красноречивый взгляд Малина, и судьба билетов оказалась решена.

— Давайте сделаем подарок Антону Евгеньевичу. По-моему, он у нас большой ценитель джаза. Ну или у него есть знакомые ценители. Хорошие знакомые.

Васенька радостно вручил билеты начинающему заливаться то ли от смущения, то ли от удовольствия румянцем Малину и энергично пожал руку. Вот и славно. А Денису не до джаза. У него дома и без того… нескучно. Не расслабишься.

* * *

С папой что-то не получалось. Никита думал, что все будет как с Денисом: разговоры, игры, совместные поездки. Нет, все было — и в кино ходили, и в пиццерии сидели, но как-то… по-другому. Не получалось у Никиты обнять дядю, сидящего рядом, и рассказать ему что-то очень важное. Несколько раз старался, но так и замолкал в самом начале.

Неинтересно. Мальчик видел, что человеку рядом неинтересно. Слушать про скальпели — не нравилось, морщился. На вопрос, кем мечтал стать, когда был маленьким, ответил: «Не помню». На том разговор и закончился. Вернее, закончился он так:

— Ты мороженое доел?

— Да.

— Смотри, пятно посадил. Надо быть аккуратнее. Теперь мама заругает.

— Не заругает, она привыкла.

Папа поморщился:

— Она тебя не воспитывает совсем?

— Воспитывает, — почему-то стало обидно за маму. — Очень даже воспитывает. И мячик разрешает только в коридоре кидать. А в комнатах нельзя.

Папа идею мячиков не поддержал. Вот Денис бы обязательно что-нибудь ответил.

Вопрос мячиков Никиту волновал очень. Теперь у него было два мяча: футбольный и волейбольный. Оба настоящие, спортивные. Но совсем разные. Один для ног, другой для рук. И Никита много об этом думал, особенно перед сном. Он не перестал любить футбол. Он думал о том, что на следующий год они с мамой обязательно найдут другую секцию, куда его возьмут. А летом во дворе он потренируется. А может, летом вообще будет так же здорово, как в прошлом году. У них получилась настоящая дворовая команда, и Никита забивал даже старшим мальчикам, потому что он один среди всех ходил в футбольную секцию. И это было так круто — обходить пацана, который старше тебя на два года!

А теперь еще есть волейбол. И с ним ждать осень совсем не трудно, а даже интересно! Первые тренировки были сложными. Мальчики в группе столько всего умели, а Никита все норовил сделать пас ногой. Через сетку. Зато в разминке у него получалось многое. Особенно на быстроту реакции и скорость. А потом уже и в игре был удачный пас. Тренер похвалил. На одной из тренировок присутствовал Денис. Они, когда возвращались домой, разбирали игру, и Никита слушал советы, старался запомнить, потому что эти советы могут пригодиться в следующий раз.

— Мне Денис подарил настоящий волейбольный мяч. Из спортивного магазина. Он сам точь-в-точь таким же играет.

Папа поморщился. Ему вообще не нравилось, когда Никита говорил про Дениса. Почему? Мальчик этого не понимал. Он думал, они могли бы подружиться.

— Нам пора, уже поздно.

Отец и сын поднялись со своих мест и направились к выходу из пиццерии.

— Тебе пицца понравилась?

— Да.

— А мороженое?

— Да.

Папа удовлетворенно кивнул. Никита вздохнул.

* * *

Денис запер входную дверь и прошел на кухню, к окну. Там у их наблюдательного пункта стояла Оля. Это было частью их нового ритуала выходного дня. Денис передавал Никиту в руки Евгению Борисовичу всегда сам, один. А потом они вдвоем с Олей стояли у окна и провожали.

Проводили и в этот раз, дождались, пока мальчик с отцом скроются за углом. А потом Денис обернулся к Оле, обнял. И поцеловал. Это являлось следующей частью воскресного ритуала. Заниматься любовью, чтобы не думать о том, как там все происходит. И потому что это чертовски здорово — дневной неспешный воскресный секс.

Одним из изумительных открытий, что сыпались на Дэна в последнее время как из рога изобилия, стал факт, точнее, вывод, сделанный собственно… ну скажем, ручно. И гласил он следующее: «Любящие люди должны обниматься голыми». Непременно должны обниматься. И обязательно голыми. Кожа к коже. Дышать порами друг друга, впитывать на уровне ДНК.

Собственно, этим и занимались спустя час. Судя по тому, как Оля прижималась, она целиком и полностью разделяла мнение Дениса.

— Пойдем чего-нибудь перекусим? — Бэмби излюбленным жестом потерлась носом о его плечо.

— Обедать будем? Никиту не станем ждать?

— Чаю попьем. А Никита наверняка… сытый придет.

На последних словах Оля запнулась. А потом встала и принялась быстро одеваться, протянув Дэну его футболку.

То, как мальчик проводил время с Евгением Борисовичем, не нравилось им обоим — и ему, и Оле. Денис не спрашивал Никиту, как у него проходят встречи с отцом. Ограничивался коротким вопросом: «Как время провел?» И ответом: «Хорошо». Но по всему было видно, что «хорошо» там и не пахнет. Никита не фонтанировал эмоциями, не включал Nikita FM с выпуском свежих новостей на тему «Куда мы ходили с папой». Папой, кстати, Евгения Борисовича, не называл — по крайней мере, дома, при Денисе. Зато в прошлый раз жаловался вечером, после возвращения домой, на боль в животе. Денису пришлось вспоминать давно забытые лекции по педиатрии, пальпировать живот и в итоге ограничиться назначением пищеварительных ферментов. Может быть, это нервное. Может, отложенная реакция на стресс. Но все же хотелось бы знать, какой дрянью Борисыч пичкает ребенка?!

И это воскресенье ничем не отличалось от других «папиных» дней. Как обычно, позвонили в дверь, Денис пошел открывать один, кивнул через порог Евгению Борисовичу и обнял шагнувшего в квартиру Никиту. Мальчик уткнулся носом Дэну в футболку. Ну какое тут «хорошо»?! Денис захлопнул дверь.

* * *

Апрель за окном радовал солнцем. Работать не хотелось совсем. Оля мечтала выйти из офиса и прогуляться по улицам — вдохнуть полной грудью воздух, забыть на время о клиентах, договорах, новых рекламных акциях.

Она закрыла глаза и потянулась. Хорошо-то как… Вообще не помнила, когда в последний раз было так хорошо. Чтобы не один час, не один день, и даже не неделю. А просто — хорошо жить. Заканчивать рабочий день, торопиться домой, покупать по дороге хлеб и молоко, ужинать всем вместе. Очень хорошо. И весна за окном чудесная. Надо придумать что-нибудь на выходные. Денис говорил, что свободен, дежурств нет, а частная практика только до обеда в субботу.

Мечты и планы нарушил звонок Ларионова.

— Ольга Геннадьевна, я жду пилоты.

— Сегодня до конца дня будут, Виктор Иванович, — пообещала она.

Надо возвращаться к делам. А так не хочется! Ларионов продолжал заниматься развитием своей базы. До майских праздников рукой подать, и реклама запущена, а они уже готовят специальные летние пакеты предложений, разрабатывают бонусные программы для постоянных клиентов (да, рассматривается и такое направление). Дизайнеры заканчивают работу над макетами. Оле было интересно. Во-первых, это новое. До этого ее работа была связана только с рекламой, сувенирной продукцией и сопутствующими дизайнерскими вопросами. Теперь все было глубже: она пробовала участвовать в развитии проекта, придумывала маркетинговые ходы, вынашивала новые идеи. Даже дух захватывало порой от осознания того, чем она занимается. А Ларионов помнил про «махаона» и за Олю держался. Она это чувствовала по едва уловимым знакам — более мягкому голосу, внимательности и… предоставленной свободе в работе.

Вот если бы Денис не работал утром в субботу, можно было бы в пятницу вечером поехать на базу. Они чудесно провели там новогодние каникулы. Оле больше всего запомнилась почему-то высокая елка с огромными лапами, и как они под ней целовались, и как сыпался снег с колючих веток.

Жаль, конечно, что Денис работает. Да и у Никиты очередная встреча с отцом. Впрочем, ее можно отменить. Единственное, что тревожило Олю в эти дни, — отношения сына и его настоящего отца. В самом начале она боялась, что Никиту заберут. Нет, Оля понимала, что такое невозможно, но ревность, глубоко и тщательно спрятанная ревность давала о себе знать. Потом стало ясно, что сын вовсе не бросился в объятия долгожданного отца. Ревность удовлетворенно улыбнулась и исчезла. А беспокойство никуда не делось. Встречи не приносили сыну радости. С одной стороны, чисто эгоистической, это было хорошо, а с другой… что там не так? Почему не так? Надо ли вмешаться? Или не стоит? Оля не находила ответа ни на один из своих вопросов и заняла позицию наблюдателя. Порой ей хотелось обсудить все это с Денисом. Но зная, что ему тоже непросто в создавшейся ситуации, она не решалась. Он давал так много, что требовать большего не представлялось возможным.

* * *

— Что, прямо так и сказал?

— Так и сказал, — подтвердил Антон, — спасибо, мол, доктор, я теперь к вам своего друга отправлю.

— Да ты обзаводишься постоянной клиентурой! — засмеялась Славочка.

Тося слегка покраснел и отвернулся — неудобно было красным идти рядом с любимой девушкой. Но доля правды в ее словах была, и она очень льстила Антону. Он уже самостоятельно провел несколько приемов, Денис Валентинович внимательно слушал отчеты, согласно кивал и только один раз поправил лечение. Да и операционная начала прочно входить в жизнь интерна. Антон чувствовал, как уверенно движется по выбранной дороге к намеченной цели. Он станет первоклассным врачом, как Денис Валентинович Батюшко. Обязательно станет!

А вокруг была весна: светлая, солнечная, радостная — апрельская. И лужи, которые порой непросто обойти, радовали. Потому что в них отражалось небо. И рядом шла Славочка — веселая, смешливая, с забавным разноцветным шарфом поверх коротенькой курточки. Антон вдруг остановился посреди сквера, повернулся к девушке и прочитал:

Рыжее солнце мое,

Маленький хитрый лисенок,

В каждой улыбке — весна,

В каждой улыбке — ребенок.

Можно бежать под дождем,

Можно сидеть в тишине,

Можно болтать обо всем,

Можно обняться во сне.

Ты — это радуга дуг,

Ты — навсегда только ДА!

Рыжее солнце мое…

А

Солнце —

Известно —

Звезда!

Прочитал и раскинул в стороны руки, желая обнять от счастья весь мир. И теперь уже звезда краснела, и опускала застенчиво глаза, и прятала лицо в пестрый шарф. И Антону все это ужасно нравилось, он чувствовал себя почти всесильным джинном рядом с нежным рыжим чудом.

Он решительно взял девушку за руку и сказал:

— Пошли.

Славочка послушно подстроилась под шаг Антона. Говорить ей совсем не хотелось. Она чувствовала живущую в ней весну, юность и яркость первой настоящей любви. Но сказать все же надо было что-то, поэтому задала вопрос, на который и так знала ответ:

— Мы не опоздаем?

— Нет, конечно, еще успеем по пирожному в буфете уговорить. Тебе Изольда Васильевна не говорила случайно, что джаз без пирожного не слушают?

Славочка весело рассмеялась:

— Нет, она говорила лишь, что баритон у вашего Василия замечательный.

* * *

Запах котлет поприветствовал открывшего дверь Дениса первым. Впрочем, больше приветствовать было некому — Оля с Никитой поехали выбирать подарок на день рождения Изольды, и периодически Дэн получал на телефон отчет о процессе. Судя по аромату, виновница грядущего торжества сейчас находилась на кухне и готовила ужин. Это вообще удивительное чувство — когда тебя дома встречает запах твоего ужина. За это многим можно… пожертвовать.

— Добрый вечер, Изольда Васильевна, — Денис, помыв руки, прикрыл дверь ванной и шагнул в кухню. Соседка вздрогнула и оторвалась от своего занятия — разложенных на столе замысловатых карт. Стало быть, и не слышала даже, как Дэн пришел.

— Добрый, Денис Валентинович, — рука Изольды Васильевны сделала движение, будто желая смешать карты на столе. Но женщина передумала. — Ужин скоро будет готов.

Да, за то, чтобы услышать эти слова, придя после тяжелого рабочего дня домой, можно отдать многое. Денис заглянул соседке через плечо, полюбовался на пестроту карт — каких-то странных — и полюбопытствовал:

— Что говорят карты? Они предсказали, что я вам принесу гранат?

На стол перед Изольдой лег крупный красавец Бала-мюрсаль[47] с девичьим розовато-малиновым румянцем на круглых боках. Понижает давление, укрепляет сосуды, улучшает состав крови — то, что знакомый доктор-геронтолог[48] прописал. Изольда Васильевна взяла плод в руки и некоторое время изучала его — словно на крутых румяных боках содержались какие-то письмена. А потом подняла на Дениса заблестевшие глаза.

— Как это любезно с вашей стороны, молодой человек, ухаживать за старостью. Вы делаете это изящно, — она погладила пальцами гранат и со вздохом положила его на стол. — А гадала я на Олю. Ей гранат предсказан не был.

Сентиментальность — это возрастное. А Изольде Денис искренне симпатизировал. Он любил общаться с настоящими женщинами. Это полезно. Особенно если твоя жизнь состоит преимущественно из мужчин и преимущественно увечных, припасть к источнику светлой женской энергетики, если таковая возможность появляется, — святое. У Изольды Васильевны этого женского, не формализуемого, но чуемого — на двадцать лет жизни еще.

— Согласно классификации ВОЗ, старость наступает после семидесяти пяти. Не стану пытать на предмет, сколько вам таки исполнится на днях, но есть у меня смутные сомнения в том, что вы попадаете под этот период. А что предсказывают карты Оле? Может, яблоки? Я там еще яблок принес.

— Если бы я знала, что они предсказывают, — вздохнула Изольда Васильевна и погладила кончиками пальцев гранат. — Я, знаете ли, все время в них путаюсь. Никак не могу ничего сообразить и понять. Где у меня тут была инструкция? Кажется, в корзинке с вязанием. Посмотрите, нет между клубками коробочки?

В корзинке находились не только клубочки, но и кучка чего-то уже связанного на спицах. Аккурат под этим обнаружилось искомое. Ну и шрифт, только в лупу разглядеть можно. Изольде Васильевне точно не под силу.

— Давайте я прочитаю, — Дэн снова посмотрел соседке через плечо. Карты какие-то совершенно неправильные, ни дам, ни валетов, ни тузов. Другие изображения. — Какая там у вас картинка?

— Влюбленные, — с готовностью ответила Изольда Васильевна.

Денис не без труда нашел в объемистой инструкции нужное и стал читать вслух. По мере чтения сохранять ровный тон становилось все труднее. А текст гласил следующее:

Эта карта спрашивает: что и кого ты любишь? Что и кого на данном этапе жизни ты выбираешь? Каков такой выбор? В сущности, Влюбленные — это «камертонная» составляющая человека.

Брак по любви — очень серьезный выбор в жизни, который ставит под вопрос все остальное: родительское и господское благоволение, карьеру, место жительства, звание и состояние. И Влюбленные в раскладе предупреждают о непростом испытании на пути, о решении, принятом сердцем. Причем не просто решении, а очень важном, принятом безвозвратно и навсегда.

Изольда в процессе чтения сидела, чуть прикрыв глаза, и кивала чему-то. А потом глаза открыла и спросила с абсолютно невинным видом:

— Вот такая карта выпала Оле. Прямо не знаю: верить в предсказания или не верить? Как вы считаете, Денис Валентинович?

Брак по любви, говорите? Нельзя сказать, что Денис не думал о браке вообще. Думал. В последнее время. Пару раз. Но…

Но.

Судя по тому, как легко Оля ему предложила жить у себя — просто жить, безо всяких условностей, ей это не очень-то и нужно. А еще есть Никита. Ему как все это объяснить, с учетом объявившегося Евгения Борисовича? В каком статусе будет в этой ситуации сам Денис? И если вспомнить его диагноз, может быть, все-таки не стоит… Да кому нужны все эти скорые и глобальные перемены в жизни, кроме глупой карты?!

Но…

— В предсказания я не верю, — Денис прошел к столу и сел напротив Изольды Васильевны. Покрутил гранат в руках. Этот фрукт — символ любви и плодородия, как ему объяснили сегодня при покупке. — А что бы Оля ответила на те вопросы, которые задает данная карта, как вы думаете? Ведь это же ей выпало.

Они смотрели друг другу в глаза — взрослый мужчина и женщина, вошедшая в пору мудрости. Смотрели серьезно и долго.

— Я думаю, она этого ждет, — тихо и решительно проговорила Изольда. — Она может этого не показывать, Денис Валентинович, и никогда вам даже не намекнуть. Девочке в этой жизни досталось. Но поверьте женщине: почти все, кто говорит о неважности штампа и обручального кольца на пальце, лгут, сохраняя лицо.

Вот так поворот. Это был посыл — явный и четкий. Денис вернул гранат на стол. Любовь и плодородие? Решение, принятое безвозвратно и навсегда? Такое решение было принято на этой кухне почти два месяца назад. А если нужны формальности…

Так. Та-а-ак. Все услышанное надо как следует осмыслить, но…

Звякнул замок входной двери, и раздался жизнерадостный голос Никиты.

— Как вкусно пахнет! А что у нас на ужин?

Глава 16. Concensus omnium[49]

Они вспомнили и узнали друг друга оба. И если в себе Денис не сомневался, то факт проблесков памяти у этого… Дэн бросил взгляд на карту… Золотарева — удивил. А сам Золотарев, тот самый, которого Оля назвала «слизень», смотрел на доктора Батюшко и криво улыбался.

— Что, доктор, теперь как в том анекдоте — назначите десять клизм? — пациент старательно бравировал.

— Не мне решать.

— Отказываетесь лечить за мое нехорошее поведение?

— Свое поведение и пожелания по поводу клизмирования обсудите с другим врачом. Не мой профиль, — Денис вложил листки с анализами в карту и сдвинул ту на край стола. — Вам, дорогуша, к венерологу.

Брезгливость с лица и из голоса доктор Батюшко убирать не стал.

* * *

— Нет, так дело не пойдет, — заявила Славочка, глядя на только что подаренный сборник поэзии.

Они сидели на диванчике кинотеатра и ждали начала своего сеанса.

— В каком смысле? — растерялся Антон.

— В прямом, — девушка неспешно тянула через соломинку фанту, выдерживая паузу.

Изольда Васильевна всегда уделяла особое внимание паузам. Захотелось проверить их значение на практике. И, кажется, срабатывало. Радость и гордость молодого человека от только что преподнесенного в подарок сборника, где в том числе были и его стихи, куда-то исчезла. Антон замолчал, стушевался, тоже потянулся к соломинке. В его стакане была кола.

Паузу Славочка не смогла довести до конца, ей стало жалко своего визави.

— Где надпись «Ярославе от автора»? Автограф, опять же?

Антон поперхнулся и уставился на девушку:

— Ты серьезно?

— Более чем. Я знакома с настоящим поэтом, которого печатают в приложении к уважаемому изданию. А этот поэт не желает дать мне свой автограф. Чем же завтра хвастаться перед подругами в институте?

— Ну, если дело обстоит так… — широко улыбнулся парень.

— Именно так, — закивала головой Славочка и улыбнулась в ответ.

Антон, взяв найденную в дамской сумочке ручку, написал на странице поэтического сборника: «Самой лучшей девушке на свете».

* * *

Денис бросил взгляд на часы. Что-то задерживаются. Все сегодня задерживаются, он один, как фея домашнего очага, сидит дома. Ждет, когда Никита вернется после встречи с отцом и когда Оля вернется с работы — у нее какой-то форсмажор, и пришлось поехать в офис в субботу. Время — пять. И ни матери, ни сына до сих пор нет. Только домашняя фея по имени Денис Батюшко ждет свою семью домой. Дверной звонок прервал его размышления. Наконец-то.

Евгений Борисович кивнул неловко и спешно ретировался, как делал всегда — разве что сегодня ушел чуть быстрее, чуть ли не бегом. Ну и ладно, мы расстраиваться по этому поводу точно не будем.

Хотя…

Никита торчал в ванной долго — гораздо дольше, чем требуется, чтобы помыть руки. У домашней феечки от этого обострились все свежеобретенные феечковые инстинкты. А уж когда Никита вышел из ванной…

— Так, боец, в чем дело?

Боец шмыгнул носом, вытер о плечо щеку с остатками слез и отвел заплаканные глаза.

— Волейбол — это спорт настоящих мужчин, да? Как футбол и хоккей, а не слабаков?

— Это кто тебе такое сказал — про слабаков? — Дэн привычно прижал мальчика к себе, и тот отработанным движением уткнулся ему носом в бок.

— Папа, я ему рассказал про футбол, что нас выгнали, а он… он не верит, что я вернусь, сказал… сказал, что застряну в волейболе, а это так себе спорт, — глухо и в Денисову футболку ответил Никита.

Есть ситуации, когда определенные слова сами срываются с языка — какое бы воспитание, образование и манеры у тебя ни были. Ни на что из этого Денис не мог пожаловаться, но высказался о «папеньке нашем» от души, только что вполголоса. Тоже мне, спортивный эксперт-неврастеник нашелся.

— А ты сам что думаешь про волейбол? — надо было как-то сгладить свои слова. Хоть Денис и произнес их негромко, но у Никиты в самые неподходящие моменты слух обострялся до такого состояния, что летучие мыши бы обзавидовались.

— А мне интересно. В футбол я хочу вернуться, и мама сказала, что летом будет искать секцию, но и волейбол… — Никита начал говорить негромко, а потом — все с большим воодушевлением. — У меня там друзья появились. И если я научусь, то можно будет нам с тобой играть, правда? Мы когда с мамой на море были, я видел, как на песке играют… — закончил мальчик снова тихо, — …папы с детьми.

Да пропади он пропадом, папенька наш…

— Не бери в голову, все с волейболом и с тобой в порядке. Выше нос! — Денис легко щелкнул Никиту по носу. — Мама сегодня задерживается, поэтому на ужин будет пицца.

— Классно! — обрадовался Никита. Как же легко еще в этом возрасте можно переключить ребенка с негативных эмоций на положительные. Но Никита решил, что пиццы для заедания горечи маловато. — А давай еще колы купим? Пока мамы и Изольды нет.

Дэн посмотрел на Никиту. Мальчик ответил ему максимально открытым и невинным взглядом. Не так много продуктов вреднее сладких газированных напитков, но от одного раза большого ущерба здоровью не будет.

— Так и быть, — Денис протянул руку и снял с крючка куртку. — Только тсс!

— Тсс, — Никита синхронным жестом прижал палец к губам.

* * *

Оля сидела на работе и думала о том, что на майские праздники надо все же куда-то уехать всем вместе. В голове снова рисовалась картина турбазы, где они так чудесно провели новогодние праздники. Последняя неделя на работе выдалась напряженной. И дело даже не в том, что всего навалилось много, а в том, что, стараясь и трудясь, ничего не получалось. Заказ был денежный — изготовление вывески для крупного магазина одежды. Вывеску сделали, оказалось — ошибка в замерах. И надо было что-то срочно решать. Либо переделывать — а это время, и к тому же заказчик настаивал на том, что переделка должна произойти за счет фирмы, или искать решение, как обыграть тот вариант, что есть. А открытие магазина планировалось через неделю.

Тому, кто выезжал на замеры, уже досталось. Ларионов ни о каких переделках за счет фирмы и слушать не хотел, Оля половину дня провела в помещении магазина, где спешно заканчивали ремонт. Вернувшись в офис, она увидела на джинсах свежепосаженное пятно. Хорошо еще, что, зная о выезде на место, отказалась от делового костюма. Брюки, может быть, удастся отстирать. А на майские надо все же за город. Очень хочется передышку.

Оля взяла телефон, чтобы набрать Дениса и обсудить с ним возможность праздничных выходных. Включив экран, она увидела сообщение.

«К семи освободишься?»

«Да. Что-то случилось?»

«У тебя свидание с одним симпатичным доктором».

И ссылка на ресторан с указанием адреса.

Вот это сюрприз! А у нее на джинсах пятно. И вид совсем не ресторанный. Оля глянула на часы: успеет домой переодеться?

Не успела. Позвонил Ларионов узнать про вывеску. Оля в качестве выхода из положения предложила сделать светящийся логотип магазина за счет фирмы. По расчетам выходило недорого, варианты макетов должны быть готовы к концу рабочего дня, наиболее удачные отправят клиенту.

В ресторан к семи вечера она все же успела. По дороге гадала, что могло значить такое неожиданное приглашение, была заинтригована, а потом и вовсе смешалась, переступив порог зала. Ресторан был… хороший. И Оля в заляпанных джинсах, помявшейся за день рубашке и с собранными резинкой в хвост волосами была там явно не к месту. Шаг постепенно замедлялся, появилось сильное желание разгладить ладонями заломы на рубашке. И вообще, захотелось вдруг сбежать. Но от трусливых действий удержал взгляд Дениса, который увидел ее почти сразу. И это был контрольный. Денис сидел за столиком в костюме. И галстуке. Том самом, что Оля подарила ему на Новый год.

Точно что-то случилось, панически пронеслось в голове. Денис никогда не носил галстуки. Во всяком случае, таким официальным Оля видела его впервые в жизни. Нервно сглотнула и, приблизившись, тихо сказала:

— Привет.

Тут же возник откуда-то взявшийся метрдотель, отодвинул стул, подождал, пока Оля удобно устроится за столом, и неслышно удалился.

— Ты голодная? — спросил Денис, указывая взглядом на лежавшую на столе папку меню.

Была голодная. Когда ехала в машине. А теперь голод куда-то пропал. На смену ему пришли оцепенение и тревога. Что случилось? Почему Денис такой… парадный?

— Не очень, но от салата не откажусь, — услышала Оля свой голос.

— Выбирай. Думаю, милосерднее сначала тебя накормить, — ей протянули папку.

Про салат Оля наврала, конечно. Но когда мужчина приглашает тебя в ресторан, нельзя отказываться от еды — обидишь. Буквы плясали перед глазами, сосредоточиться на изысках местной кухни не получалось никак. Да еще эти странные слова про милосердие… Что происходит?

Подошедшему официанту она заказала салат «Цезарь». Оля не видела это блюдо в меню, но почти в каждом ресторане предлагают «Цезарь» и греческий. Она не ошиблась — заказ приняли.

Оля смотрела на Дениса. Денис был заметно напряжен. Едва дождавшись ухода официанта, спросила без предисловий:

— Что случилось?

Денис вздохнул, достал с соседнего стула огромный букет красных роз и положил их на стол.

Оля перестала дышать. Она смотрела на цветы и пыталась понять, к чему они приурочены. Все праздники прошли, день рождения не скоро. Денис на себя не похож. Может, он защитил какую-нибудь ученую степень? Нет. Она бы знала. Может, его повысили? Может, предложили новую работу? Тогда к чему цветы? Может, цветами хочет смягчить не очень радостную для нее новость? Поэтому и ресторан, и розы…

— Тебя отправляют в командировку? — еле удержалась, чтобы не добавить «надолго?»

— ТЕБЯ отправляют в командировку. Пожизненную, — он взял ее за руку. — Будь моей женой.

Значит, он никуда не уезжает? Оля зачарованно смотрела на мужчину напротив. Значит, этот костюм, этот галстук и совершенно изумительные розы… Ей делают предложение?

Испытывая потрясение, люди ведут себя по-разному. Оля замерла. И смотрела широко раскрытыми глазами на Дениса. Конечно, она хотела… конечно, она мечтала… Но… когда много лет убеждаешь себя в том, что брак — это не твое, что ты никогда не будешь ничьей женой, и вдруг слышишь те самые желанные слова от любимого человека… Как тут не замереть, словно в детской игре про волнующееся море?

— Повтори, — сдавленным шепотом попросила она, сделав наконец вдох.

— Мне досталась глухая жена.

Жена… он назвал ее женой… И Оля снова замирает, проживая в себе это услышанное слово. А Денис не выпускает руку и начинает ее мягко гладить. А у нее внутри уже все дрожит. Жена… И голова начинает кружиться, и откуда-то издалека настигает вопрос, заданный с искренним участием:

— Тебе ответ подсказать?

Оля отрицательно качает головой и выговаривает:

— Не надо. Я согласна.

Тут и официант подоспел с заказом. И цветы предложил в вазу поставить. А голова все кружилась, и все так же издалека она слышала низкий голос Дениса:

— Скажите, что у вас есть в меню, подходящее для случая, когда любимая женщина соглашается стать женой?

— Понял. Сейчас принесу.

Голова перестала кружиться не сразу. И когда Оля наконец поверила в реальность происходящего, все вдруг показалось новым и чудесным. Она не очень понимала, что именно ела, но было вкусно. И пузырьки от шампанского приятно щекотали горло, и цветы в вазе пахли дурманяще, и мужчина напротив брал ее в жены. По-настоящему.

Оля больше не вспоминала про пятно на джинсах и неподходящий для ресторана вид. Когда они покидали зал, она шла, держа в руках охапку красных роз, и была самой счастливой женщиной на свете.

* * *

Аромат роз был такой сильный, что мешал спать. Но Оля категорически отказалась расставаться с букетом. Заявила, что он будет стоять только в спальне. И цветы оказались рядом с кроватью, поставленные в трехлитровую банку с широким горлом, которую принесла Изольда Васильевна. Она вообще выглядела очень счастливой. Счастливой и торжествующей.

А я вам говорила, Денис Валентинович.

Да, Изольда Васильевна, вы оказались правы.

Хотя Денис сомневался. Тогда, на кухне, слова Изольды Васильевны прозвучали мелодраматично, а от мелодрамы в своей жизни, как Денис надеялся, он избавился. Но все же разумное зерно в сказанном было. Проверить можно только на практике. Впрочем, пробовать и проверять мы ничего не будем. А сразу и наверняка.

И все же… Все же сомнения были. В том, что Оле это и в самом деле так нужно. И даже где-то совсем глубоко гнездилось опасение — нет, скорее страх — страх отказа. Который Дэн спрятал за показной самоуверенностью, бравадой и огромным букетом из красных роз. Но стоило увидеть ее глаза после «Будь моей женой»… Изольда была тысячу раз права. И, возможно, эти слова стоило сказать сразу, тогда, в постели, в комнате, пропахшей табачным дымом, после Олиного предложения. А что, отличный бы получился диалог.

— Переезжай ко мне.

— Будь моей женой.

Красиво и по существу.

Но сейчас тоже ничего получилось. Перед сном Оля попросила еще раз назвать женой. Кажется, это слово ее завораживало. Денис вздохнул. Нет, положительно, при такой атаке на органы обоняния невозможно уснуть. Может быть, унести розы на кухню? Но стоило шевельнуться, как чуткая Бэмби сонно заворочалась под боком, обняла, ткнулась носом в шею.

Тоже нормальное средство от бессонницы. Последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, было: «Интересно, Олька возьмет мою фамилию?»

* * *

— Это такой аттракцион! Для настоящих парней! А ты сопли распустил, как девчонка! — распекал кого-то мужской голос. Его обладателя Денису не было видно из-за машины и кустов. — А еще футболистом собрался стать!

На «футболисте» Денис замер и стал прислушиваться внимательнее. И дверь автомобиля закрыл аккуратно, тихо.

— Я не девчонка, — послышался детский голос. И фирменное зеленское шмыганье носом. — Но там страшно было — везде стенки! Я думал, что не выйду.

Та-а-ак…

— Тогда что ты ревешь, как баба? — в тоне Евгения Борисовича сквозило все больше раздражения. — Такая же нюня, как твоя мать.

А вот это уже, голубчик, ни в какие ворота.

На то, чтобы обойти кусты, у Дениса ушла пара секунд. И вот можно обозреть картину целиком.

Никита красными озябшими руками пытался вытереть слезы со щек. Евгений Борисович нависал над мальчиком с выражением крайнего разочарования на лице.

Так, а ну-ка отойди от моего ребенка.

Дэн даже не понял — это он Никиту задвинул или парень сам шмыгнул за него. Но на душе стало чуточку спокойнее, когда мальчик оказался за спиной. Ну вот, теперь можно заняться Борисычем.

А тот смотрел на Дениса с видом полнейшего изумления. Да, дорогуша, это вам не на ребенка орать. Попробуй с взрослым поговори так же. Как мужчина с мужчиной. Можно на кулаках. За «мать-нюню» ты прямо напрашиваешься на то, чтобы снять с тебя очки и вмазать аккурат промеж глаз. Драчуном Денис никогда не был, но куда бить — знал. И последствия такого удара отчетливо представлял. Или в тимус? Нет, опасно остановкой сердца. А вот в пах… Не по-джентльменски, но в отношении Евгения Борисовича — только справедливо.

Видимо, что-то из кровожадных мыслей Дениса отразилось на его лице, потому что Евгений Борисович вдруг шарахнулся назад.

— На этом игру в «Отца года» предлагаю считать завершенной, — голос повиновался безукоризненно и звучал ровно. — И советую забыть сюда дорогу. Никита, пошли домой.

Борисыч ничего не ответил, даже не кивнул, просто развернулся и пошел. А потом прибавил шагу и за угол дома свернул почти бегом.

Ну вот и славно. Неврастеник с возу — андрологу легче.

За спиной Дениса Никита елозил лицом о его пальто, вытирая остатки слез.

Однако глаза все равно остались красные, заплаканные, поэтому Оля, открывшая им дверь, сразу встревожилась.

— Что случилось?

Никита вручил Денису свою куртку и молча ушел в ванную. Парню есть над чем подумать.

— Евгений Борисович попрощался с нами, — начал Денис спокойно и размеренно, аккуратно устраивая на вешалку куртку Никиты и свое пальто. — Уехал в очередную длительную командировку. Надеюсь, навсегда. — Обернулся и внимательно посмотрел Оле в глаза. — Но если вдруг будет звонить — пожалуйста, дай мне знать.

После паузы Ольга кивнула.

* * *

Мама позвонила в тот момент, когда Оля раскладывала по полкам выглаженную одежду. Денис принес в спальню трубку и удалился. Он всегда уходил из комнаты, если звонил этот абонент. Оставлял их наедине.

Нажав на кнопку соединения, Оля бесшумно выдохнула и сказала:

— Привет.

— Привет, — в голосе мамы присутствовала нотка активности и деловитости: верный признак, что что-то произошло. — Как дела?

— Нормально, — осторожно ответила Оля.

— Как Никита?

— Тоже хорошо.

— Как его рука?

— Все в порядке.

— Твой отец к вам приезжает?

— Приезжает.

Разговор очень походил на допрос, и Оле хотелось его прекратить прямым вопросом: «Что случилось?», но вместо этого она исправно отвечала.

— А почему ты мне не сказала, что определила Никиту в другую секцию?

— Ты не спрашивала. Но вообще, в прошлый раз мы говорили о том, что Никита учится играть в волейбол. Я думала, ты поняла, что речь идет о секции.

Мама помолчала, а потом многозначительно спросила:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— О чем?

— О твоей жизни. Почему мать обо всем узнает последняя?

— Узнает о чем?

— Например, о том, что мой внук живет в одной квартире с каким-то мужиком. Оля, ты кого пустила в свой дом? Совсем стыд потеряла?

— Ты откуда все это знаешь? — Оля сглотнула и села на кровать.

Ладони вдруг стали влажными, совсем как в детстве, когда ей предстояло врать, только в этот раз врать она не собиралась.

— Да вот уж знаю, — ответила мама, выдавая интонацией всю степень своей уязвленности.

Оля молчала.

— Что, совсем сказать нечего?

— Кто тебе все это рассказал? — собственный голос звучал глухо.

— Да ухажер твой бывший, который сбежал, узнав о беременности. Что-то часто с ним сталкиваться стала. В последний раз нос к носу у кассы в супермаркете. Хочу сказать, жизнь-то его поистрепала, ощипанный какой-то, плюгавенький. Он, значит, на выход, а я за ним: мол, не узнали меня, молодой человек? А мы вас ждали все эти годы, мы вас искали, что же вы сынка-то так долго не приходили проведать. Сначала он ничего не понял, а потом покраснел, да так некрасиво выругался.

Представить маму в подобной ситуации было несложно. Евгения, как ни странно, тоже. После того случая, когда Денис привел Никиту домой и заявил, что Евгения в их жизни больше нет, Оля не стала расспрашивать о подробностях. Она чувствовала: Денис не собирался о них распространяться. Да и Никита хранил молчание, обмолвился только вечером, что ездили в зеркальный лабиринт, и там было очень страшно, потому что перед собой видишь выход, а рукой натыкаешься на стену и понимаешь: дороги впереди нет, это отражение. И ни слова про отца.

Только когда Евгений перестал появляться, напряжение вдруг отпустило всех: и Олю, и Дениса, и Никиту. Мальчик как-то сразу стал спокойнее и словно более защищен. В его жизни теперь было двое мужчин: Денис и дедушка. Общаясь с ними, Никита жадно компенсировал годы исключительно женского окружения.

Оля наблюдала за этим и боялась спугнуть мир в своем доме.

Совесть не мучила. Она сделала все возможное в плане общения сына и его настоящего отца. Не получилось. Значит, тема закрыта.

А он взял и снова возник.

— Что наговорил тебе Евгений?

— Много всего интересного. Это правда, что он хотел общаться с сыном, а его вышвырнули?

— Нет, неправда, — Оля сильно сжала трубку. Она знала, если сейчас скажет, что правда, то услышит в ответ победоносное «меня обвиняла в невозможности общаться с отцом, а сама поступила так же» — мы договорились о специальных днях, когда ребенка можно забирать, просто…

— Просто?

— …не получилось. У них не сложились отношения, и в последний раз Никита пришел в слезах. Я не думаю, что такое общение нужно моему ребенку.

— Понятно. А какого мужика ты впустила к себе в дом? Этого Дениса? Ты его паспорт видела? И вообще, жить с чужим на глазах у ребенка…

— Мама…

— Нет уж, дай мне договорить! Оля, ты скатываешься вниз. Сегодня один, завтра другой…

— Мама, я замуж выхожу…

— А послезавтра в доме будет притон!.. Что ты сказала?

— Я выхожу замуж, — тихо повторила Оля.

— Это приезжий? Он просил себя прописать?

— Нет, — голос звучал устало, разговор выматывал. — У него есть своя квартира, — и чтобы предотвратить следующий вопрос, добавила: — Мы там все не поместимся, потому что она однокомнатная. Коренной москвич, врач-хирург, у них очень хорошие отношения с Никитой и вообще… это Денис помог тогда с переломом, это он нашел детского врача и потом массажиста.

Мама молчала, она переваривала услышанное. Оля не торопила, смотрела на лежащую рядом стопку неразобранного белья.

— Ты не хочешь познакомить меня с ним? — наконец раздалось в трубке.

— Я думаю, вам надо познакомиться, — ответила Оля.

* * *

— Если бы я не знал, какая у парня фамилия — ни на секунду бы не усомнился, что это твой сын, — Костя присел рядом с Дэном на спортивную скамейку.

Денис только пожал плечами. Что он мог сказать? О фамилии он думал. Думал много. И о разных вещах помимо фамилии размышлял тоже очень серьезно. Например, об усыновлении. Или об оформлении опекунства. Случись вдруг что — кто он Никите? Формально никто. Муж мамы. Будущий.

Реальной картины это не отражало. Но какое бы решение отразило? Фамилия — да. Фамилия не давала покоя. Что бы он отдал, чтобы сейчас по площадке с другими мальчишками бегал мальчик, которого зовут Никита Батюшко?

— Нет, ну реально — вылитый ты, — продолжал между тем рассуждать тренер. — Бег, прыжок, пластика — все твое. И даже манера подавать. И скорость реакция — твоя, молниеносная. Дуришь ты мне голову, Денис Валентинович! — Костя толкнул Дэна плечом в плечо. — Ну, сознайся, твой пацан?

— В каком-то смысле мой.

— Никита! — внезапно переключился Константин на тренировочный процесс и вскочил на ноги. — Да не ты, Зеленский! Резче, резче на подаче!

Никита Зеленский… Если бы так сложились обстоятельства, что мальчик носил сейчас фамилию отца, Денис бы не сомневался ни секунды, как надо поступить. Евгения Борисовича из жизни Никиты он выкинул без малейших угрызений совести, и, судя по всему, никто об этом обстоятельстве не печалился. А теперь… И Оля, и Никита носят фамилию своего отца и деда. Обделять, обижать и лишать Геннадия Игоревича чего-то важного Денис не хотел. Как он сам сказал Косте: «В каком-то смысле мой»? В самом главном смысле Никита — его. А фамилия, бумажки… Разберемся, время покажет. Торопиться некуда. Вся жизнь впереди. Жизнь, жена, сын.

* * *

Юбилей Изольды Васильевны прошел шумно и весело. Отмечали его в квартире Оли. Перенесли в гостиную обеденный стол, разложили, накрыли скатертью. На скатерть поставили парадный сервиз и хрустальные бокалы. Именинница пожаловала нарядная, в платье тонкой шерсти, украшенной старинной серебряной брошью. И с тортом собственной выпечки.

Денис церемонно поцеловал соседке руку, заставив ее чуть смущенно пробормотать:

— Наш уездный доктор имеет манеры дореволюционной интеллигенции.

Оля с Никитой расцеловали Изольду в щеки. Подарок преподнесли от всей семьи — настольную лампу-абажур.

— Чтобы глаза не сломать, когда вы вяжете вечерами, — прокомментировал Никита, — потому что таблеток от зрения не бывает. Я узнавал.

— Это где же это ты узнавал? — поинтересовалась Изольда Васильевна.

— В интернете.

— А надо у доктора, — наставительно произнесла именинница.

— Денис — врач не по глазам, — ответил Никита, — а других докторов я не знаю.

Если для актрисы с опытом сохранить серьезное выражение лица было нетрудно, то Оля закусила щеку с внутренней стороны, чтобы казаться невозмутимой.

Тут очень кстати раздался звонок домофона. Геннадий Игоревич пожаловал в новом вязаном джемпере и с огромным сборным букетом — гордостью флористов.

— Поздравляю вас, дорогая Изольда Васильевна, — с чувством произнес он, протягивая букет.

В глазах дорогой Изольды Васильевны зажглись лукавые искорки, она протянула навстречу руки, и Денис, Оля и Никита дружно отправились искать подходящую вазу.

— Изольде таблетки от старости не нужны, — глубокомысленно произнес мальчик, — ей дедушка нужен.

Закушенная щека не помогла, и Оля с вазой побежала в ванную, чтобы отсмеяться. К ней присоединился Денис. Они стояли, обнявшись и уткнувшись друг в друга, пока не перестали трястись плечи, а потом, коснувшись губами губ, одновременно сказали:

— Главное, чтобы он это за столом не произнес.

— Какой наблюдательный ребенок.

Из ванной вышли, торжественно неся наполненную водой вазу.

Пока Оля устанавливала в нее букет, а Изольда раскладывала салфетки, заканчивая сервировку, Никита делился с дедушкой последними новостями:

— А ты знаешь, что мы на майские праздники уезжаем за город? Там так здорово! Мы уже на Новый год туда ездили. Зимой там была горка, а сейчас выдают напрокат велосипеды и самокаты. И еще там есть спортивный зал, и мы возьмем с собой мячик, — потом подумал и исправился: — Мячики. Будем играть в волейбол, и еще я буду тренироваться в футбол. Мне отставать нельзя.

Вскоре пожаловали новые гости — Славочка с Тосей. Они преподнесли имениннице сертификат на покупку книг. Изольда была счастлива.

— Я тут недавно в интернете видела подарочное издание Шекспира, — слегка покраснев, проговорила она, — с гравюрами.

— Ту би о нот ту би[50]? — поинтересовался Антон.

— Судя по всему «ту би», молодой человек, — ответила Изольда Васильевна, выразительно посмотрев на сертификат.

— Шарман, — не удержался интерн, — но Мольер все-таки лучше.

— Славочка, ты уверена, что он доктор, а не литературный критик?

— Об этом надо спросить Дениса Валентиновича, — улыбнулась девушка.

— Он будущий хирург, — вынес свой вердикт Денис Валентинович.

— А горячее уже остывает, — заволновалась Оля.

И все поспешили к столу. В тот день было сказано много теплых слов, Тося декламировал стихотворный тост собственного сочинения, Славочка приготовила театральный номер, Геннадий Игоревич рассказывал интересные случаи из своих зарубежных командировок, а Изольда изумительно пела романсы под заранее подготовленную фонограмму. Потом уже пели хором старые хорошо знакомые всем песни. Завершило вечер чаепитие с домашним тортом.

А на следующий день Денис, Оля и Никита поехали в гости.

Валентин Денисович стоял на пороге, придерживая рукой дверь.

— Здравствуйте, — сказали хором мать и сын Зеленские.

Денис молчал. Он смотрел на отца.

— Добрый день, дорогие мои, — поприветствовал гостей Батюшко-старший и сделал шаг назад, уступая дорогу, — а я уже вас заждался.

Эпилог

— Оленька, забирать меня не надо. Антон сказал, что довезет сам.

— Хорошо, Изольда Васильевна, — Оля зажала телефон между плечом и ухом и начала искать в сумке ключи от машины.

За прошедшие годы здоровье соседки заметно пошатнулось, но бодрость духа осталась прежняя, поэтому два раза в неделю она приезжала на квартиру к Денису, где теперь временно поселились Антон со Славочкой, пока решался вопрос с ипотекой.

— Молодым родителям надо давать передышку, — говорила соседка. — И потом, за женой необходимо ухаживать даже в браке.

Молодые родители с радостью бежали в кино и души не чаяли в Изольде Васильевне.

— Я по дороге заеду в магазин. Вам что-нибудь купить? — ключи наконец нашлись.

Машина приветливо мигнула фарами, и Оля открыла дверь.

— Если будет нетрудно, гранат. Наш уездный доктор в последний раз был недоволен моим анализом крови.

— Куплю, — пообещала Оля.

Значит, хлеб, молоко, пряники, лимон и гранат.

Спор на повышенных тонах она услышала, едва открыла дверь. Спорили мужчины. Ее мужчины — двумя практически теперь неразличимыми голосами. И спор стремительно набирал и обороты, и громкость.

Да что же там могло случиться?

Оля быстро разулась и пошла с сумками в эпицентр событий.

— Вот полюбуйся! — Денис первым отреагировал на ее появление на кухне. — Полюбуйся, что натворил этот крайне самостоятельный молодой человек!

Предмет возмущения мужа лежал на столе. Оля, первым делом вынувшая из сумки гранат, подошла к столу.

Это был паспорт. Вероятнее всего, тот самый паспорт, который должен был сегодня получить сын. Оля осторожно взяла красную книжицу и раскрыла. На первой странице значилось: Батюшко Никита Денисович.

Гранат был положен рядом с паспортом, а Оля медленно осела на табурет. Вот это поворот событий…

— Смотри — у матери слов нет! — Денис снова повернулся к Никите, который с независимым видом сложив руки на груди, стоял у окна. — Ну откуда такая безответственность и волюнтаризм?! Это же документ, а не филькина грамота! Тебя все знают под одной фамилией, а ты берешь — и просто вписываешь в паспорт совсем другую фамилию!

— Так, все, хватит! — пробасил Никита и в одно движение выдернул паспорт из рук матери и сунул его в нагрудный карман рубашки. — Отдайте мой документ. Это МОЙ паспорт. А я — Батюшко Никита Денисович. Или что — ты сына стесняешься, батя?

Денис молча смотрел на парня напротив. Впервые в жизни у него не было слов.

— Вот так-то! — истолковал молчание в свою пользу Никита. — Между прочим, деды мое решение одобрили, да. Оба. И обещали мне по такому поводу коньяку налить. Так что я пойду с дедами отмечать это радостное событие — раз вы только орете на меня. Мне еще надо с Валентин Денисычем вопросы кое-какие обсудить. Мечусь я между абдоминальной и торакальной[51] хирургиями…

В абсолютной тишине Никита прошел между родителями, слегка покровительственно обнял за плечи мать, коснулся плеча отца.

— Потомственный хирург Батюшко пошел пить коньяк в прекрасной компании. Маменька, накапайте папеньке капель лавровишневых от нервов, — и уже из коридора: — Люблю, целую, буду поздно!

Хлопнула дверь. Денис аккуратно сел на табурет рядом с женой. Вздохнул.

— И в кого он такой?

— В тебя, — Оля положила голову мужу на плечо. — Ты не замечаешь, как он во всем похож на тебя? Я не различаю вас по голосам, у вас одинаковая походка и жесты. А как у него волосы потемнели!

— И нос вырос, угу.

— Кроме шуток, Денис!

Денис Батюшко обнял жену и поцеловал в висок. А потом встал и прошел к окну. Оля присоединилась к нему.

— Абдоминальная и торакальная хирургия, это же выговаривать еще надо научиться, — пробормотала она.

— Ну ты же выговариваешь.

— Я долго училась! С вами, врачами, поживешь… И вообще, знаешь, Галка ему прочит будущее пластического. Говорит, что у него развито чувство прекрасного.

— Галка всегда все лучше всех знает, — усмехнулся Денис.

— Она да, — улыбнулась Оля в ответ, — но я ставлю на торакальную.

Денис обнял жену за плечи. В самом начале их совместной жизни у Оли нет-нет, но все же мелькала порой мысль: а вдруг? Вдруг им удастся стать родителями? В жизни случаются чудеса, и даже самые безнадежные диагнозы порой не подтверждаются. Она отказалась от спирали и ждала… Поняла вдруг, что от Дениса родила бы не задумываясь. Хочет родить. Но… не случилось. Подтвердился диагноз. Оля тихонько повздыхала и смирилась. Нужно быть благодарной судьбе. Она благодарила. За дом, семью, мужа, сына. За свое женское счастье. И даже за то, что биологический отец Никиты больше не появлялся. Хоть, может, это и неправильно. Зато семья стала крепче. Даже отношения с мамой улучшились. Она, конечно, познакомилась с Денисом, и как-то так произошло, что вдруг… спасовала перед ним. Не было ни допросов с пристрастием, ни выяснений отношений, ни мучительных разговоров. Просто мама неожиданно для себя самой столкнулась со спокойным, уверенным в себе мужчиной, который мог отлично поддержать беседу, прекратить неудобную тему ироничным высказыванием, и… признала его авторитет. В глубине души Оля даже считала, что мама Дениса слегка побаивается. Зато разговоры по телефону стали намного ровнее и даже теплее. А когда муж помог маме найти хорошего эндокринолога… она стала заглядывать в гости и поддержала стремление Никиты поступать в медицинский.

Дверь подъезда открылась. На улицу вышел высокий, немного еще по-подростковому нескладный юноша. Звали этого юношу Батюшко Никита Денисович. Потомственный хирург, наследник врачебной династии Батюшко и будущая звезда пластической (да-да!) хирургии.

А сверху, из окна на него смотрели Батя и Бэмби. Никита Батюшко почувствовал, что на него смотрят, поднял взгляд и помахал им рукой. А потом поправил лямку рюкзака и пошел дальше — навстречу своему будущему.

Медовый месяц

Звонок застал доктора Батюшко в ресторане, за поздним завтраком. Только успел сделать самый первый, самый вкусный глоток кофе. Оля напротив аккуратно чистила яйцо. Идеальное утро идеального медового месяца.

Впятером.

Денис отставил чашку и протянул руку к телефону.

— Да? Да ты что? Вот безобразник. Хулиганье! Понимаю прекрасно. Ну ты его без присмотра не оставляй. Ага, давай, удачи.

— Что случилось? — встревоженная Ольга опустила неочищенное яйцо в поставку. — Что Никита натворил?

— Звонил Никита, да. А натворил дед.

— Чей?!

— А угадай, — Дэн вернулся к кофе, пряча за чашкой усмешку.

Жена наморщила лоб.

— Мой?

— Твой. Оседлал водные лыжи.

— Он умеет?! — ахнула Оля.

— Представь себе. Уверяет, что освоил во время работы в Индии.

— И… и что? — супруга выглядела озадаченной.

— Что-что… Геннадий Игоревич бороздит водные просторы. Никита бегает по берегу и контролирует ситуацию, а Валентин Денисович сидит в шезлонге под зонтиком с полотенцем и корвалолом наготове.

После секундной паузы Оля рассмеялась.

— Как хорошо, что Изольда Васильевна осталась в Москве присматривать за квартирами!

Подвиги деда отлично просматривались с высоты гостиничного номера. Поднявшись после завтрака к себе, Оля вышла на балкон. От вида бескрайнего моря захватывало дух. Где-то там, у невидимых берегов были уже другие страны, другие люди, которые точно так же стояли и смотрели вдаль. Впрочем, на линию горизонта любовалась Оля недолго, потому что легкие волны прорезала моторная лодка, а за ней, крепко держась за трос, летел по морю Геннадий Игоревич, все время норовя проехаться на одной лыже, продемонстрировать, так сказать, высший пилотаж. Оля поняла, что корвалол свекра и валерьянка Изольды были бы сейчас кстати. В голове сами собой стали складываться начальные слова будущей воспитательной беседы с отцом.

Как только Оля дошла в своих мыслях «ну если уж очень хочется, то хотя бы на двух лыжах…», как ее обняли со спины. Денис. Не услышала, как вошел на балкон.

— Ты это видишь?

— Вижу.

Оля вздохнула.

Двое стояли на балконе и наблюдали за происходящим.

Он — в льняных штанах и босой.

Она — в длинном сарафане и широкополой пляжной шляпе.

Красивая пара, как на открытке про счастье.

— Тебе идет Черное море, отдыхать и… — после паузы с едва уловимой в голосе ехидцей, — к лицу быть моей женой.

Оля ничего не ответила. Она прижималась спиной к груди мужа, снова смотрела на горизонт и улыбалась.

Подарок Будды

— Ольга Геннадьевна, можно?

В дверном проеме показалась голова Сергея Витальевича — постоянного и одного из любимейших клиентов. Он принадлежал к той группе людей, с которыми всегда приятно сотрудничать.

— Да, конечно, — улыбнулась Ольга, — проходите, пожалуйста.

— А я к вам с новым заказом, — Сергей Витальевич удобно разместился на стуле, а принесенный с собой бумажный пакет поставил на стол. — Открываю новую торговую точку, нужны вывеска, график работы ну и все остальное. Вам лучше знать, что в таких случаях необходимо.

— Конечно, все сделаем, рассчитаем. Надо только с размерами определиться. Выезд на место сотрудника завтра устроит?

— Было бы замечательно.

— Чаю хотите? — предложила Оля.

— Нет, спасибо! Только что из отпуска, столько дел всегда после поездок, что сегодня еще в три места должен успеть. И я к вам, Ольга Геннадьевна, не с пустыми руками. Привез подарок из дальних стран, — бумажный пакет был передвинут в сторону Оли.

Она заглянула внутрь. Какие-то неизвестные плоды. На вид — чеснок чесноком.

— Это мангустин, очень вкусная вещь, попробуйте! Есть легенда, что его нашел Будда, попробовал и решил подарить людям. Считается, что он лечит от всех болезней.

— Какой необычный плод, спасибо.

Подарки от благодарных клиентов редкостью не были. Съестные подарки, как правило, до вечера не доживали. После ухода Сергея Витальевича волшебные мангустины были вымыты, выложены в чашу и съедены сотрудниками офиса буквально за полчаса.

Оля пожалела лишь о том, что не сообразила оставить парочку штук для Никиты и Дениса.

В прихожей Дениса встречала Изольда Васильевна. Не так уж и часто она у них теперь бывала, считала, что мешает, несмотря на все уверения в обратном. Гостье Дэн искренне обрадовался.

— Как здоровье, Изольда Васильевна? — Денис аккуратно подвинул кроссовки к стене.

— Мое-то ничего, — актриса прижала руки к груди каким-то и впрямь театральным жестом. — Но Оленька…

А вот это уже не смешно.

— Оля? — громко окликнул Дэн и, не дождавшись ответа, заглянул сначала в гостиную, а потом в спальню. Оля была там, лежала на кровати. В семь вечера, угу.

И это полбеды еще. Руки, шея, декольте, лицо — все в красных пятнах. Начавшие заплывать глаза и вздувшиеся губы. Вместо его красавицы Бэмби на кровати лежала морская свинка.

— Выпили таблетку от аллергии, но отчего-то не помогает, — проинформировала Изольда. Чудесное у него семейство: искренне полагают, что существуют таблетки от всего — от давления, старости, нервов, бессонницы. И что они обязательно помогут.

Пульс никуда не годится. Тонометр тоже не порадовал.

— Что ела и пила во второй половине дня? — Денис подтянул ближе к лицу Олину руку. Гиперемия — будь здоров. Оля яростно зачесалась. Еще и зуд. Денис едва подавил желание отдернуть ее пальцы. Так и до язв можно расчесать. — Оля, ты меня слышишь?

Кивнула. Заговорила. Голос из-за отекших губ звучал невнятно.

— Ничего такого. Чай пила. Суп ела… Ой! Фрукт еще ела, который лечит от всех болезней.

— Какой фрукт?!

— Подарок Будды. Забыла название. Что-то с магией связано. Магастин, что-то в этом роде.

Фрукт. Прелестно. Пропади он пропадом, Таиланд этот, со своими дурианами и прочей дрянью!

Денис еще раз померил давление и слизистые, несмотря на Олькины вялые протесты.

Так. Скорая будет ехать час минимум. А состояние уже, прямо скажем, тревожащее. Денис схватился за телефон, поймав в зеркале отражение Изольды Васильевны со стаканом воды.

Нет, водой тут не обойдешься. Профессия врача — тяжелая, с неизбежными профдеформацией и эмоциональным выгоранием, имеет и свои преимущества. Цеховое братство существует и выручает. Выручило сейчас и Дениса. Он надеялся, что перестраховывается, но все-таки лучше пусть так.

— Оля, минут через сорок приедет врач-аллерголог и медсестра, поставит капельницу, — Денис вернул телефон в карман джинсов. — Подарок Будды вызвал у тебя аллергическую реакцию, и она нарастает. Таблетками мы не обойдемся, — а потом потянулся к тумбочке за своей дежурной аптечкой. В числе прочего в ней были ампулы на разные поганые случаи, включая тра-мал и аминазин. Но сейчас ему нужна другая ампула. — Изольда Васильевна, принесите водки из холодильника. Пожалуйста.

— Много? — соседка залпом опустошила стакан.

— Продезенфицировать место укола.

Со стороны кровати раздала писк. Денис повернул голову. Ну вылитая морская свинка. Отек нарастает. Взгляд на часы. Скорее бы Жанна приехала.

— Успокоительных не надо? — уже в дверях поинтересовалась соседка.

— Вам — можно.

— Я боюсь уколов, — запищала морская свинка, едва за соседкой закрылась дверь. — Может, без них? Обтиранием?

Можно еще почитать вслух псалмы. Некоторые утверждают, что помогает. Но ответить не успел — лязгнул дверной замок, и раздался жизнерадостный голос Никиты:

— Изольда Васильевна, вы злоупотребляете валерьянкой!

Вот только Никитоса нам тут не хватало… А он тут как тут, залетел, довольный жизнью, потный и пыльный. И остановился как вкопанный в середине комнаты.

— Мама… — улыбка сползла с его лица. — Ты обожглась?

— Где? — Оля села на кровати. — Денис, что у меня с лицом?!

Кто про что, а голый про баню…

— Водка, — это вернулась Изольда.

Никита перевел ошалевший взгляд на соседку.

— А что здесь происходит вообще?

Хороший вопрос. Отличный просто. Здесь, как обычно, сумасшедший дом.

— Мама приболела. Я сейчас ей буду ставить укол, — Денис забрал у соседки принесенное и кивнул ей.

Изольда Васильевна так же молча вывела оторопевшего Никиту из комнаты.

— На живот.

— А без укола никак? — всхлипнула Оля.

Взрослая женщина, мать. Как ты рожала с таким отношением к уколам, интересно?

— Я пошел мыть руки. Через минуту вернусь и рассчитываю увидеть голую попу.

Дисциплина у морских свинок хромает на все четыре лапы. Вместо ожидаемого вернувшийся Денис обнаружил Олю, с ужасом изучающую свое отражение в зеркальце пудреницы.

— Это… пройдет? — в голове ее звучала паника. — Не смотри на меня!

— Ну так покажи мне что-нибудь поинтереснее, — Денис начал постукивать по ампуле. — Это обязательно пройдет, если мы сделаем сейчас укол, а потом поставим капельницу.

— Только ты на меня не смотри! — со всхлипом переворачиваясь на живот.

Угу, даже глаза закрою. Так, вспомнить бы, как это делается. Лет пять уже самолично уколов не делал. Легонько похлопал.

— Не бойся. Я потом поцелую пострадавшее место.

— А вдруг тебе понравится делать мне уколы?

Отлично. Настроение, несмотря ни на что, боевое.

— А вдруг тебе тоже? — и под эти слова аккуратно ввел шприц.

— Мне — нет!!! — пискнула Оля и перестала дышать, пока Денис не вынул иглу. И, выполняя обещание, поцеловал в чувствительное место на пояснице.

* * *

Медсестра прибыла без задержек, еще врач приехал. С ней Денис о чем-то долго и приглушенно беседовал. Разобрать слова Оле не удалось. Во-первых, почему-то вдруг захотелось спать. Наверное, слишком много противоаллергических выпила. Во-вторых, все чесалось. А в-третьих, мысли были только о том, что она увидела в зеркале. А в зеркале, скажем прямо, на Олю смотрело существо из фантастических фильмов. И мысль, что Денис видел ее такой, не давала покоя. Оля не хотела, чтобы любимый мужчина, который, как она точно знала, ценит женскую красоту, лицезрел ее в подобном плачевном состоянии. Некрасивом. Жалком. И вообще… чтобы еще хоть раз она попробовала неопознанный продукт…

Капельницу Оле поставили, потом еще посовещались, а потом уехали. Денис, конечно, остался в комнате.

Оля его выгнала на кухню пообщаться с Никитой. Нечего на нее любоваться. Он, конечно, сначала ушел, но потом все равно приходил проверять, игнорируя все Олины протесты. Все же первое впечатление — самое верное. Не зря он ей в первую встречу не понравился. Упрямый!

И только ближе к ночи, уставшая бороться с упрямством Дениса, под действием лекарств и травяного чая, она дала себя внимательно рассмотреть.

— Отек начал спадать. Завтра утром ты снова превратишься из морской свинки в Бэмби, — вынес вердикт доктор Батюшко, а потом положил ее голову на свое плечо и аккуратно поцеловал в висок.

Оля вздохнула. А потом обняла. Любит. И такую любит. Она бы и прижалась крепче и зацеловала бы от такого открытия, но тело еще немного чесалось и побаливало.

Капельницу Оле ставили три дня. К концу третьего кожа пришла в нормальное состояние, но консилиум врачей, состоявший из Дениса, аллерголога и Никиты, оставили Олю дома еще на сутки для наблюдения с назначением последующего анализа крови. Оле оставалось только подчиниться.

Изольда принесла яблоки, намыла их и положила в вазу как «самый безопасный в наше время плод».

Никита сел за стол, взял одно яблоко и поинтересовался:

— Мам, а ты не помнишь точно, как подарок Будды называется? Нас в последней игре рефери засудил. Можно было бы ему подарить…

Примечания

1

Habitus aegroti (лат.) — общий вид больного.

2

«Вергланд» — выдуманный медицинский аппарат.

3

Бурденко (здесь) — Национальный медицинский исследовательский центр нейрохирургии имени академика Н. Н. Бурденко.

4

Casus ordinarius (лат.) — обычный случай.

5

ТУР — трансуретальная резекция, операция, выполняемая путем введения в мочеиспускательный канал резектоскопа (волоконно-оптическая трубка), с помощью которой происходит удаление тканей.

6

Мендель — Грегор Иоганн Мендель, австрийский биолог, открывший закономерности наследования от родителя к потомку, известные как законы Менделя, впоследствии ставшие основой современной генетики.

7

Modus vivendi (лат.) — образ жизни.

8

Патан (сленг) — патологическая анатомия, одна из основных обязательных к изучению медицинских дисциплин. При ее изучении обязательны посещения вскрытий в моргах.

9

Фарма (сленг) — фармакология, одна из основных обязательных к изучению медицинских дисциплин. При изучении предполагается запоминать значительный объем информации (названия лекарственных средств, химических соединений и пр.).

10

Status naturalis (лат.) — естественное состояние.

11

«Сдал анатомию — можешь влюбиться, сдал патан — можешь жениться» — расхожая поговорка студентов-медиков.

12

Лингам — в древнеиндийской мифологии и некоторых течениях индуизма символ божественной производящей силы.

13

Здесь имеется в виду землетрясение в иранском городе Баме в 2003 году.

14

«Fragile» — композиция британского певца Стинга.

15

Вышка (здесь) — автомобиль, оснащенный устройством для подъема и перемещения рабочих с инструментом и материалами.

16

АХЧ — административно-хозяйственная часть.

17

Homo sapiens (лат.) — человек разумный.

18

Casus extraordinarius (лат.) – необычный случай.

19

Баланопостит – воспаление кожи головки полового члена и внутреннего листка крайней плоти.

20

«Летят журавли» – фильм, получивший «Пальмовую ветвь» на кинофестивале в Каннах в 1957 году.

21

«Я железно убежден: большая часть наших бед, несчастий, тупиков – от нехватки любви к ближнему своему. Театр и нужен в основном для того, чтобы восполнить пониженную концентрацию любви к окружающей среде» (О. П. Табаков).

22

Terra incognita (лат.) – неизвестная земля.

23

Крипторхизм – неопущение яичка в мошонку.

24

Скелетное вытяжение, аппарат Илизарова – методы лечения травматических повреждений конечностей.

25

Ignorantia non est argumentum (лат.) – незнание не есть довод.

26

Ladies first (англ.) – леди первые, или дамы вперед.

27

Status localis (лат.) – местное состояние.

28

Cito (лат.) – срочно.

29

Линейные (здесь) – общепрофильные бригады скорой помощи.

30

Бикс (мед.) – металлический контейнер для стерилизации предметов медицинского назначения.

31

Александр Артурович Роу (1906–1973) – советский кинорежиссер, автор фильмов-сказок «Морозко», «Варвара-краса, длинная коса», «Финист – Ясный сокол», «Василиса Прекрасная» и др.

32

Salus populi – suprema lex (лат.) – благо народа – высший закон.

33

Деонтология (здесь) – медицинская этика.

34

Полупатентная резинка – узор для вязания на спицах.

35

Exitus letalis (лат.) – смертельный исход.

36

ВОЗ – Всемирная организация здравоохранения.

37

In vitro (лат.) – в стекле.

38

Чашка Петри – прозрачный лабораторный сосуд в форме невысокого плоского цилиндра, закрываемого прозрачной крышкой подобной формы.

39

Primum non nocere (лат.) – «Прежде всего не навреди», старейший принцип медицинской этики, обычно приписываемый Гиппократу.

40

Скриннинг – массовые обследования, проводимые с целью раннего выявления и предупреждения развития различных заболеваний у населения.

41

ПСА – опухолевый маркер, определение которого проводится в сыворотке крови, применяющийся для диагностики и наблюдения за течением рака простаты и аденомы простаты.

42

Medice, cura te ipsum (лат.) – Врач, исцели себя сам.

43

Из стихотворения М. Цветаевой.

44

Гидроцеле – заболевание, водянка оболочек яичников.

45

Audiatur et altera pars (лат.) – пусть будет выслушана и другая сторона.

46

Quot capita, tot sensus (лат.) – сколько голов, столько мнений.

47

Бала-мюрсаль – сорт граната.

48

Геронтология – наука, изучающая биологические, социальные и психологические аспекты старения человека.

49

Concensus omnium (лат.) – всеобщее согласие.

50

Ту би о нот ту би – калька с английского To be or not to be («Быть или не быть») из монолога Гамлета («Гамлет», У. Шекспир).

51

Абдоминальная хирургия – хирургия органов и стенок брюшной полости. Торакальная хирургия – хирургия органов грудной клетки.

Content

Дарья Волкова, Наталья Литтера
Батя, Батюшко и Бэмби

Глава 1. Habitus aegroti

Глава 2. Casus ordinarius

Глава 3. Modus vivendi

Глава 4. Status naturalis

Глава 5. Homo sapiens

Глава 6. Casus extraordinarius

Глава 7. Terra incognita

Глава 8. Ignorantia non est argumentum

Глава 9. Status localis

Глава 10. Salus populi — suprema lex

Глава 11. Exitus letalis

Глава 12. Primum non nocere

Глава 13. Medice, cura te ipsum

Глава 14. Audiatur et altera pars

Глава 15. Quot capita, tot sensus

Глава 16. Concensus omnium

Эпилог

Медовый месяц

Подарок Будды

Примечания