Вадим Жмудь

Инспекция

Мистическая повесть

Глава 1. ПРОХОЖИЙ

Седовласый, но бодрый мужчина приближался к входу метро. Побирушка с вывернутыми коленями жалобно блеял:

— Подайте что-нибудь убогому.

— Чем же ты убогий?

— Ноженьки не ходят, родной!

— Почему это? — заботливо поинтересовался Седой.

— Таким уродился. Сиротинушка, убогий… Подай, тебя Бог за это отблагодарит!

— Да неужто? — искренне удивился Седой.

— Да, конечно! — и Убогий стал ретиво доказывать, — ведь подавая мне, ты подаёшь Ему!

— Богу что ли? — развеселился Седой, и повторил, как повторяют урок школьные зубрилы, — Если я тебе дам, то это, значит, я даю Богу, так?

— Истинно так, — обрадовался нищий.

— А у тебя, стало быть, ноги не ходят. И сколько же тебе дать?

— Сколько ему не пожалел бы, столько и дай. От сердца дай, сколько можешь.

— Ты не юли, говори прямо, сколько тебе дать по тому случаю, что ты инвалид?

— Инвалиду дорого всё. Рублик… Два… Пять…

— Пять? За ноги? Не продешевил ли ты?

— А и дашь десять, не обидишь, — обрадовался попрошайка.

— Как низко ты ценишь ноги свои! — удивился Седой.

— Сто! Сто рубликов дай, и я молиться на тебя буду!

— Сто? За ноги и за молитвы? Хм. Каковы цены. Пожалуй, на тебе сто рублей, раз ты так ценишь. Или лучше так: вот тебе тысяча, только не молись, согласен?

— Милостивец! Согласен! Дай бог тебе здоровья!

— Я же сказал: не молиться! — строго сказал Седой.

— Прости, мой родной! Не буду. Ступай себе. Не беспокойся. Спасибо, — и он стал придирчиво изучать тысячерублёвую купюру.

Купюра была настоящей. Нищий решил, что по случаю удачи ему вполне можно закончить на сегодня рабочий день, но, прикинув, что за оставшееся время он насобирает ещё сотни четыре, решил только сделать перерыв, купить винца, колбаски, сыру и прочей еды в ближайшем гастрономе. Дождавшись, когда пройдёт очередной поток людей с поезда, он уже собрался резво вскочить на ноги, однако, с удивлением обнаружил, что его ноги не гнутся. «Отсидел, сейчас отойдут», — подумал симулянт, но он заблуждался. Ноги его остались скрюченными навсегда.

Глава 2. ПАССАЖИР

Седовласый мужчина пропустил всех женщин и детей в микроавтобус, следующий по маршруту «Площадь Ватутина — Рыбачий поселок». Автобус забирал так называемых дачников с конечной станции метро и вёз их по пыльной дороге на огороды, гордо именуемые дачами. Кондукторша бодро выкрикивала: «Проездные документы не действительны. Приобретаем билетики, граждане!». На вопрос пожилой женщины: «А разве пенсионерам не полагается льгота? Я читала в газете, должна быть льгота пятьдесят процентов?» кондукторша нехотя ответила: «Льгота по предъявлению пенсионной книжки». Те пенсионеры, которые уже заплатили, стали радостно требовать деньги назад, но кондукторша не сдавалась: «Я же говорю, по пенсионной книжке, а это у вас проездной пенсионерский. Это нам не годится».

— Как же это не годится? Ведь проездные такие только пенсионерам дают и только по пенсионной книжке, чтобы не обязательно было её с собой возить!

— Граждане, не спорьте, соблюдайте порядок и дисциплину. Откуда я знаю, что вы — пенсионеры, если у вас пенсионного удостоверения нет?

— А ветеранам войны какие льготы полагаются? — поинтересовался старик на переднем сиденье.

— Никаких отдельных льгот, только как пенсионерам — скидка. Книжка есть у вас пенсионная?

— Я её не вожу с собой, у меня вот ветеранское удостоверение.

— Гражданин, я же вам говорю, что ветеранам скидок нет. Платите полную цену.

— Да зачем же это мне платить полную цену, если я вам документ показываю. Смотрите, тут и год рождения есть. Разве я могу быть ветеран войны, с двадцатого года, и не пенсионером? Сейчас все ветераны войны уже на пенсии, не верите, посчитайте возраст!

— Гражданин, не спорьте с властью. Платите полную стоимость, или идите пешком.

— Как — полную стоимость? Простым пенсионерам — половину, а мне, значит, полную?

Тут уже и весь автобус закипел:

— Да вы что! Ветеранам везде бесплатный проезд, а тут такая несправедливость?

— Да ты побойся бога! — добавила одна сердобольная старушка. — Бери уже с меня полную, а с него, защитника нашего — креста на тебе нет!

— Я вам русским языком объясняю: нет пенсионного — езжайте за полную стоимость, есть пенсионное — пожалуйста, вам будет скидка. А на бога вы мне не указывайте. У меня один бог — начальник ПАТП.

— Начальник чего, простите? — вступил в разговор Седовласый.

— Вот, люди! Что такое ПАТП не знают! Пассажирское автотранспортное предприятие, вот что такое ПАТП! Вы что — с луны свалились?

— Нет, я несколько поближе. Так вы этого самого вашего начальника ПАТП считаете своим богом? Занятно! А как же совесть?

— И этот мне на совесть будет тыкать! Тоже, поди, пенсионер! А книжки пенсионной, конечно, нет!

— Это не имеет значения.

— А если не имеет значения, то и плати полную стоимость двадцать рублей.

— А мы уже перешли на «ты»? Когда же это?

— Каждому выкать — язык отвалится.

— Ну, так что же? Отвалится, вам его этот ваш начальник ПАТП обратно приложит, он и прирастёт. Он же — ваш бог?

— Эх, шутник! И этот — туда же. А ещё пожилой, седовласый. Тоже, скажешь, ветеран войны?

— В каком смысле?

— Воевал, я говорю?

— Приходилось.

— Ну и что? Все равно полную цену плати.

— Вот, пожалуйста. За меня и за ветерана. Сорок рублей. Достаточно?

— Родственник он ваш, значится? Так бы сразу и говорили.

— Никакой я ему не родственник! И в милостях я не нуждаюсь, но и что положено мне, то должны предоставить. Я вас не просил платить за меня, я и сам могу заплатить.

— Правильно, но это я вас прошу, позвольте мне заплатить за вас?

— Почему же это? Вроде, не родные мы.

— Но и не чужой вы мне.

— Не чужой? Не припоминаю, когда виделись.

— Это не важно. Я вас вижу очень хорошо, и мне этого достаточно.

— Чудной вы. А позвольте спросить…

— Извините, но мне нужно выходить. Водитель, остановите, пожалуйста, у очистных сооружений!

— Не положено, — вмешалась кондукторша.

— А если бы ваш начальник ПАТП попросил?

— Попросил? Он не просит, а приказывает.

— Ну, так он прикажет вам сегодня вечером, чтобы вы делали остановку по просьбам пассажиров, если это не противоречит правилам движения.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Вот видите, что это?

— Сто рублей, кажется.

— Вот я вам их даю, если он не попросит, то они ваши. А если попросит, то вы мне их вернёте.

— Как? Куда?

— А уж об этом не беспокойтесь. Согласны? Держите!

— Фальшивая, поди? Нет! Странный тип. Вась, тормозни у очистных, высадим пассажира, — добавила, она, резво пряча сторублёвку в карман.

* * *

Вечером того же дня начальник ПАТП вызвал кондукторшу и твёрдым голосом произнёс:

— Анна Петровна, я вас прошу впредь всегда делать остановку по просьбам пассажиров, если это не противоречит правилам движения.

Кондукторша хотела ответить: «Да, конечно, будет сделано!», но вдруг обнаружила, что её язык совершенно безболезненно отвалился. В этот самый момент из её кармана выпорхнула сторублёвая бумажка и, полетав, как бабочка, вокруг неё, внезапно исчезла.

Глава 3. ПАРАДНЫЙ ВХОД

От очистных сооружений несло так, что хоть святых выноси. Квинтэссенция городских сливов парилась в огромных бассейнах, медленно превращаясь в органические удобрения. Водитель автобуса поспешно закрыл двери и резко тронулся с места, обдавая Седовласого выхлопными газами и пылью из-под колёс, что на фоне общего «аромата» могло сойти за дезодорант. Седой достал из воздуха средним и указательным пальцами какую-то монетку, перевернул и провёл по ней большим пальцем по часовой стрелке, она мгновенно стала сиять, как купол Казанского собора при слепом дожде. Седой швырнул золотую монетку в самый центр зловония, и мгновенно от места её падения пошли золотыми кругами разрастаться желтые одуванчики. Теперь вместо завала фекалий здесь была поляна из чистейшего чернозёма, покрытая сплошным ковром ароматных одуванчиков. «Так-то лучше», — пробурчал Седой и уверенно пошел к самому центру жёлтого пятна. Затем, начертав рукой в воздухе какие-то таинственные знаки, он круговым движением пальца обрисовал впереди себя эллипс. Жёлтый дёрн медленно расползся, и под ним открылась лестница вниз. Седой встал на первую ступень, но лестница против его ожиданий не поехала вниз. Седой пожал плечами и стал спускаться. На стене первого пролёта висела табличка: «Вход в чистилище временно перенесён к Чернобыльской АЭС. Падшим и заблудшим душам проезд в багажном отделении самолетов авиакомпании «Сибирь», рейс 242, по средам. От аэровокзала Киев доставка белым облаком «Аэропорт — Крещатик — Припять» проезд бесплатный. Справки по телепатопеленгу 3-18-46-11. Звонок платный».

«Бюрократы чертовы» — очень спокойно, точно и адресно дал определение Седой. Затем он слегка пнул ступеньку, и лестница послушно вынесла его наверх. Жёлтая дыра затянулась, как только он покинул её. Седой ещё раз окинул взглядом одуванчиковое поле и негромко, но с восклицательной интонацией произнес: «Илья!»

И тотчас же на небесах загромыхало, натянуло невесть откуда тяжёлых грозовых туч со всех сторон. Первая молния полоснула вдоль неба, и почти тотчас же другая стрелой пролетела почти к самым ногам Седого.

Яркая вспышка на мгновение ослепила всё кругом, после чего в месте, где в землю возникла молния, возникла горящая повозка с запряженными в неё четырьмя огненными конями. На козлах сидел веселый бородатый старичок.

— Туточки я, куда изволите править? — весело произнёс Илья.

— К четвёртому, — ответил Седой, вскакивая в повозку.

— Ясно. Тиха украинская ночь. То есть, день, простите. Но, залётные! — и повозка плавно вознеслась в небеса.

* * *

Водитель автобуса на обратном пути в недоумении смотрел на очистные сооружения. Вместо привычно неудобоваримого запаха, сбивающего с ног даже молодого поросёнка, от очистных сооружений приятно пахло медовым одуванчиковым ароматом, усилившимся после грозы. Пассажиры пооткрывали окна и весело ругали синоптиков, суливших на этот день ясную безоблачную погоду.

Глава 4. ЧЕРНЫЙ ХОД

Район Чернобыльской АЭС был обжит бомжами, часто посещаем мародёрами и прочими уголовными элементами. Но в зону четвёртого энергоблока никто не совался. Поэтому спускающаяся с небес колесница не была замечена. Седовласый бодро соскочил на землю, а добродушный возница ласково произнёс: «Осторожно, двери закрываются, колесница идет в депо. Но, родимые!» После этого колесница превратилась в облачко пара, которое плавно поднялось вверх.

Седовласый улыбнулся и уверенно вошел в здание. Произведя те же манипуляции, он вскрыл идентичное отверстие в полу и встал на первую ступень точно такой же лестницы. На этот раз лестница плавно поехала вниз.

Эскалатор кончался в просторном вестибюле, заполненном душами грешников. Души томились в ожидании, перечитывали в сотый и тысячный раз многочисленные объявления, тоскливо и опасливо смотрели друг на друга. Погибшие в катастрофах семьи держались кучками и были не столь угрюмы. Это в очередной раз подтверждало, что вместе умирать не так обидно.

На Седовласого никто не обращал внимания. Он пошел через проходную, не замедляя шага. Тотчас перед ним замкнулись механические преграды турникета.

— Далеко собрался? — грубо одёрнул Его вахтёр, дыхнув перегаром.

— Очень далеко, но не надолго, — пошутил Седой.

— Ошибаешься, родной. Хи! Как раз уже недалеко, но оч-ч-чень надолго. Так что не спеши, а дождись своей очереди.

— Сын мой, ты забываешься, — весело сказал Седовласый, в планы которого, видимо, не входило раскрывать своё Инкогнито, но и сильно таиться он не собирался.

— Тэк-с, то-то я гляжу — живой! — задумался вахтёр. — Только я тебе не сын. Тут у нас только папа Римский себе такое обращение позволяет. А пап у нас не так много: только Александр VI. Слыхал? А нынешнему не к нам. Так что, мил человек, и не по адресу ты, и субординацию нарушаешь.

— Да ты пьян никак? — ещё больше развеселился Седой.

— Если бы я, положим, был пьян, что бывает, не скрою, нешто я бы различил живого и не живого? Вы же все как две капли! Только вот это… — Он попытался ткнуть пальцем в глаза, — Но только я не пьян! — его горячность выдавала ложность его утверждения, — И вижу, что ты — живой! Здесь вам не Аид. Прямо вот ещё Орфей выискался! Геракл, чисто! Или, допустим, Эней! Ишь, зачастили! Это у них там. Стикс переплыл и готово! И всех выпускай потом. Пойми, мил человек! Живых выпускать потом надо. А мы — закрытая организация. У нас не Стикс, у нас проходная. И у нас выпускать не положено. Пропуска на вход бывают, а на выход, извините, нету. Не бывает! Не требуется. Только херувимам. Кастратам крылатым… А живым — нет! С этим строго. Пре-ценд… — он стал сбиваться, — пре-дцед-ннн-дентов не было, вот!

— Будут, — лаконично сказал Седой и прошёл сквозь турникет.

— О! — изумился вахтер, — Как же это? Ни одна же душа не может его преодолеть! Тем более живая. Это он что у меня сломался, что ли? Посадили на неисправный турникет, и ещё говорят, что я — пьян! Да сами вы…

И он стал торопливо жать на жёлтую кнопку связи с технической службой. Услышав характерное: «Алё? Ну, чего тебе ещё?» обиженно закричал в грязный микрофон:

— Чего-чего? Пришлите тут кого-нибудь, срочно! Аристобулыч говорит. Я говорю, срочно. Черти, турникет сломали, и не чинят мне тута. У меня тут живые, можно сказать, валом валят сквозь турникет. Я вам что? Их руками, что ли, отгонять буду? Давайте махом, одно копыто здесь, одно копыто тут. Поняли мне? То-то! Аристобулыч это говорит. Махом, я говорю!

Глава 5. ЭСТАФЕТА

— Анжела, детка, привет! Узнала? Да, я, конечно. Слушай, киска, стремглав давай-ка, разыщи мне Люца, и пусть они с Вуликом там проявят инициативу. Не понимаешь? Зайка, тут у нас ЧП. Через турникет живой просочился. Да не Данте. Хуже. Я полагаю, опять Инспекция. Черт забери его, они обычно группами ходят, а тут — один. Как бы не сам! Понимаешь? Ну и плевать, что не понимаешь. Поймёшь, когда поздно будет. Я тебе говорю, что скажи Вулику и Люцу, чтобы готовились инспекцию принимать. А этому растяпе Аристобулычу я после всыплю. Сейчас некогда. Ну всё. Давай, позвонишь потом, что да как, я в седьмой круг полетел, если что по сотовой кинешь мессагу. Пока. Чмок. Ну, всё, действуй.

— Люцик? Привет, Анжела говорит. Тут Стан звонил. Да, сам. Вспомнил меня, представляешь? Ага, такой вежливый, будто между нами ничего не было. Или будто опять что-то есть. Я сама осатанела. Ага! Представляешь? Типа, опять я ему и киска, и зайка! Представляешь? Ну. Ага! Короче, лан, тут такое дело, чего-то он гонит про какую-то инспекцию. Чё? Часто бывают? Ну и я не знаю, чё он разогрелся так. Ага, и меня парит, чтобы я вам с Вуликом типа хвоста накрутила. Ага. Не знаю даже. Короче, я тебя предупредила, если чё не ясно, звони ему сам, он на седьмой умчался. Знаю, что там нет номеров. По сотику звони. А мне плевать на тарифы, перекинешь на его счет. Чё, блин, у тебя нет заточек с его бухгалтерией? У тебя?!? Там же одни бабы! И никто по тебе не сохнет? Ой, ну прям, поверила! Ну ладно, бедненький ты наш. Ну не звони тогда. Жди, пока сам позвонит. О, блин, чуть не забыла! Мессагу можешь скинуть. Ага. Ну, целую… Вулик? Привет! Чё, не узнал? Чё, не Вулик? А кто? Мне Вулика. Тьфу ты! Вельзевула Вааловича. Да. Самого! Занят? Ни фига, скажите: «Анжела из приемной». Да! А вы скажите: «Срочно». С кем говорит? А потому и спрашиваю, что если не с Главным, то разъедините. Потому что главный сказал — срочно. Вот так. Да. Извиняю на первый раз. Алё. Вулик. Привет, Анжела. Ну, ты своих шавок распустил! Чего? Ну и пусть слышат. А мне плевать! А ты отключи тогда громкую. Короче, слушай, тут Сам звонил. Говорит, инспекция. Ну, ты понял, да? Короче, он чего-то волнуется. Ну, типа будто мы их не видели, этих инспекций. Ну, короче, не знаю, давай, действуй, я тебе передала. Если что не ясно звони ему сам и спрашивай. Только по местной линии не дозвонишься. По сотовой — он в седьмом круге. Ага. Что тарифы? И ты туда же? Уж вашему-то отделу грех жаловаться. Пошутил, говоришь? Ну, ясно. Лан, целую. Вечером? Что я делаю вечером?! Смотря, что предложишь?! Ага. Ну! И не без этого же. А чё, и это всё? Не! Скучно. Гы. Давай, лан. Уговорил, ага! Ой, лан, ну тебя. Согласна, ладно, только ты это. Ну, насчет инспекции, я тебя предупредила. Ага. Всё, пока. До вечера. Целую.

— Мефистофеля мне. Да. Срочно. Филя, это Люц. Слушай, тут, говорят, главный сказал, мол, инспектора нагрянули. Не знаю, сколько. Да никто не знает. Может, уже тут, а может, нет. Не знаю. Обычно человек по восемь бывает. Может, меньше. Чем больше числом, тем меньше чином, сам понимаешь. Думаю, что восемь. Но, возможно, что четверо, или даже трое, поскольку что-то главный на ушах стоит. Да, и нас на рога ставит. Вот. Короче, готовь там по полной программе встречу. Как всегда, конечно, но можно и получше. Да. Меню составь. И программу. Время проставь, рассчитай всё, и пусть все будут готовы. Баня, конечно! Баню они все любят. С девочками, разумеется. А какая разница, сколько их? Ты девочек приготовь не меньше десяти, они лишними не бывают. Не прогонят. Опыт показывают, что всех берут. Да. Хорошее тело не мешает делу. Вот именно. Да предупреди, чтобы посговорчивее были и поинициативнее, да. К внешнему виду нареканий не было, а вот насчет инициативы в прошлый раз были жалобы. Вот так. Прими это к сведению и поработай с ними. Проинструктируй. Больше положительных эмоций они должны демонстрировать. Научи их восторгаться. Я понимаю, что у инспекторов нечем восторгаться! Да. А что ты хочешь от херувимов? Пусть делают вид, что они ничего лучше не видели за всю свою смерть. Да! Кстати, никаких профессионалок. Только из людей. Да. Эти игры опасны. Херувим и дьяволица, знаешь, кто родиться может? Вот то-то и оно-то. А нам медузы не нужны тут. Всё ясно? Да, это насчет бани. Теперь дальше. Охоту им организуй. Они любят на экзотических чудовищ охотиться. Они же для того и ездят сюда инспектировать — в баньке с девочками попариться, да на чудовищ поохотиться. У них там, в поднебесной, с этим напряжёнка. Так, потом музей в оружейную палату, потом, если захотят, то в пыточную. Обычно, с интересом ходят. Ага, особенно, Рафаил. Если он приехал, то дела — порядок. Он парень свой в доску. Так, теперь по кругам экскурсия. Запиши: дать экскурсоводом Данте Алигъери. Записал? По буквам запиши. Знаешь его? Часто экскурсоводом подрабатывает? Ну, и отлично! Только дальше четвертого круга не води. А ты после каждого круга заводи их в банкетный зал. Они тогда и сами дальше четвертого не дойдут. Как какой? Императорский, конечно! Ах, какого императора банкетный зал? Хм. Да любого. Ну, чередуй, допустим. Да. Сначала Крёза, потом Минь, потом Дария, допустим. Да их много, трапезных-то приличных. Это не важно, Главный здесь с расходами не считается. Да, не беспокойся, всё будет оплачено. Разумеется. Потом своди его в музей фигур. Покажи им Кобу, Адольфа, Чингиза, Тимура, Аттилу и прочих деятелей. Калигулу? Можно и его. Только он болтлив очень. Не позволяй никому разговаривать с инспекцией. Ни слова. Что? Если инспектора вопросы будут задавать? Ну, пусть отвечают только насчет их жизни, а про нашу фирму чтоб не говорили. Подписку с них возьми. Кровью? Какая кровь у покойников? Ты что? Чернилами достаточно. У нас не обманешь, у нас в чем расписку дал, то и сделаешь. И не захочешь, а сделаешь, верно? Хе-хе! Да. Ну, звони, если что. Пока.

— Девки. Короче, тут инспекция приехала. Оставить ура, я говорю серьёзно. Что? Подарков не принимать. А я говорю, не принимать. Что? Деньги? Ни за что. Золото? Золото можно, это разрешено. Драгоценные камни? У вас что: камней не хватает? Ишь, алмазы им надоели! Что? Жемчуг? Так он у нас не держится. Ему тут не климат. Мутнеет. Потому и ценится? Хм. Ну, не знаю. Как хотите, только подарков не брать, сказано вам? Незаметно берите, если такое дело. Только чтобы инспектора были довольны. Ясно? Что делать? А то вы не знаете? Да. И это. Всяко. И это тоже. И то, что рыженькая показала. Отставить гы-гы! А вы как думали? Да. И инициативы побольше, и чтобы удовольствие в глазах. Да, я сказал, и чтобы никакого подтрунивания! Мало ли чего вы в жизни видали! А херувимы вот не видали. Ясно? И пускай они гордятся тем, что есть, у них и такое в диковинку. Так, значит, если клиент захочет угостить пивом или вином, то разрешается. Но не напиваться. И не пить из стакана клиента. Если сам угостит? Если угостит — можно. Даже нужно. И не такое проглотишь. Ясно? Курить, только если клиент захочет. А клиент, знамо, не захочет. Они там некурящие все. С вами курят? Хе! С вами и хомячок закурит! Оставить шутки! Я серьёзно говорю. Если будет всё как надо, вам премия будет. Люцифер Ваалович обещал. Откуда я знаю, какая? Небось, не маленькая. А что, если маленькая, так не возьмёте? Ага. Забавно! Бригада Мефистофеля отказалась от премии! ЧП! Перечислите тогда в фонд мира. Или в Пентагон, это кому что больше нравится, ага. Шучу. Всё, короче, вам даю три часа причепуриться, подхорошиться. Одежду гладить? А на фига? Какую ещё одежду в бане? Шутите? А! Понял. Давайте, бегом.

Глава 6. ДИСПЕТЧЕР

Диспетчер сидел за компьютером, разглядывая неприличные подвижные картинки. Это не входило в его обязанность, но изготовление порнографических анимационных видеоклипов давно стало доходной статьей в этой фирме. В молодых актёрах и актрисах недостатка не было, а порой и сами черти подрабатывали в откровенных сценах совокупления, когда лица, ноги и хвосты не попадали в кадр. Порнографические файлы распространялись по внутренней сети бесплатно, а главное — без вирусов, потому что кто их создаёт, тот от них всегда может защититься. Зато в компьютерную сеть землян эти файлы поступали с надёжно прикреплёнными к ним добротными вирусами, что давало возможность делать это почти легально, поскольку было в русле основной профессиональной деятельности. Снизу раздался тихий, но требовательный голос: «Диспетчер!»

— Там открыто, заходите, — крикнул диспетчер, но голос повторил ещё более властно:

— Я говорю: спуститесь!

— Иду! — крикнул диспетчер, понимая, что так требовать может только очень высокое начальство, и смутно ощущая, что этот голос очень хорошо ему знаком, так же как ощущение полного раболепия.

— Почему души в вестибюле ожидают? Сколько вам надо времени, чтобы их оформить?

— Виноват, не успеваю. Много новых поступлений!

— Не больше, чем обычно.

— Да, виноват! Я хотел сказать, что ясности мало.

— Не меньше, чем всегда.

— Да, виноват, я имел в виду, что сложная пора сейчас.

— Не сложнее, чем обычно.

— Конечно! Да. И всё будет сделано!

— Подождите. Вызовите мне сюда Главного.

— Он сейчас в седьмом круге.

— Тогда проводите меня к нему.

— Пардон, нельзя-с. То есть я вызову его сейчас! Да, вызову! По сотовой. И он вас проводит, если… Проводит, конечно. Сам.

— Хорошо. И чтобы через час все были зарегистрированы и размещены.

— Да, конечно, через час! Срочно. Бегу. Да!

— Погодите-ка… Давайте я к вам всё-таки поднимусь.

— Сейчас, сейчас! Да. Но вот, к музею не хотите ли пройти? Или вот пыточная.

— Кто будет объектом? Вы?

— Хе-хе. Нет, что вы! Лучше бы, если бы не я.

— Вот что. Вы вызывайте босса, а я пройду пообщаюсь.

— С кем? Куда?

— А вам какая разница?

— Не всюду велено ходить.

— Мне — всюду.

— То есть, я хотел сказать, там грязно. Не аккуратно. Погодить бы, пока приберут.

— Ничего теперь не надо прибирать. Раньше надо было.

— Вас проводить?

— Я хорошо ориентируюсь в пространстве. Занимайтесь своим делом. Вызывайте самого.

— Слушаюсь! — и диспетчер пулей взлетел по лестнице в свою комнатёнку, приподнятую и отделенную стеклом от вестибюля, в котором томились в ожидании падшие души.

Глава 7. ЦАРЬ

— А здесь у нас что? Запах, как в виварии.

— Здравствуйте.

— Оригинально звучит в преисподней пожелание здоровья. Не могу ответить тем же.

— Почему?

— То, что скажу, исполнится во всех смыслах.

— Он! Я узнал! Ты? Вы! Здесь? Не может быть!!!

— Почему же не может быть? Мне и это место подведомственно.

— Я не знал.

— А ты думал — кому? Могло ли быть что-нибудь где-нибудь не подведомственно мне?

— Полагаю, нет. Я просто не думал так далеко. Не задумывался об этом.

— За две тысячи лет мог бы и задуматься.

— Да. Мог бы. Но я думаю о другом. За что мне это?

— Что — это?

— Всеобщая ненависть.

— Я полагаю, люди говорили тебе, за что они тебя ненавидят?

— Я никогда не жил среди людей, которые меня ненавидят. Люди, среди которых я жил, меня любили. Любили больше, чем других людей. Обожали.

— Все?

— Почти все. Кроме тех, кто ненавидел не только меня, но и мою страну.

— Взгляни на свою судьбу, на свои поступки, загляни к себе в душу.

— Я не нахожу причин.

— Может быть, ты плохо смотрел?

— Две тысячи лет только это и делаю.

— И что же?

— Я — главный обвиняемый. Мной пугают детей. Моё имя — нарицательное. Но я не понимаю, чем я хуже других.

— Твоё имя слилось с именем твоего сына.

— Да, я знаю. И сын мой тоже здесь. И он проклинаем, но чаще нас проклинают обоих, как одного человека. За что?

— Спроси у них.

— Я не могу общаться с людьми.

— Общайся с умершими. Они тоже тебя проклинали, пока жили.

— Они не здесь.

— Большинство тех, с кем тебе надо переговорить, здесь.

— Кто? Кто может дать мне ответ о моей вине? Кто из главных обвинителей мне доступен?

— Папа. Римский папа Александр VI Борджиа. Для него имя Царя Ирода было проклятым. А теперь он разделяет твою судьбу. Ты можешь побеседовать с ним накоротке.

— Здесь не принято общаться.

— Знаю. Но теперь будет принято. Некоторое время я дам тебе, чтобы переговорить с теми, кто считает себя лучше, чем ты.

— Я один — против всех?

— Нет, не так. Вы все — каждый спросите о себе. Друг у друга. И ты, Ирод Великий, и сын твой, Ирод Антиппа, и Понтий Пилат, и Каиафа, и Калигула, и Нерон, и многие другие.

— Я этих людей не знаю. Никого, кроме сына, не знаю я из перечисленных.

— Я дам тебе знания о них. И ещё ты поговоришь с теми, кого знаешь, но они не знают тебя.

— С кем?

— С твоим приятелем Юлием Цезарем. И с вашим общим приятелем Антонием, и с их общей женой Клеопатрой, и с племянницей твоей Саломией, и с Гирканом, и с Мариамной.

— Нет, не с Мариамной! Только не с ней!

— Вот уже и совесть у тебя просыпается.

— Совесть? Я спасал свою страну! Совесть! Мне не стыдно за то, что я делал! И сыну её я буду смело смотреть в глаза. Я готов!

— Да будет так.

Глава 8. СЫНОУБИЙЦА

— Ты ли есть Папа, о котором было сказано, что ты в числе главных обвинителей?

— Я был Папой Римским, и поскольку звание это не снимается, то я им и являюсь поныне.

— Так. Понятно. Каковы же мои преступления?

— Это же так понятно! Такие преступления простить нельзя.

— Какие?

— Убиенных младенцев.

— Каких младенцев? Вы о чем говорите?

— Всех младенцев мужеского полу до двух лет.

— Какой ужас! Где это происходило?

— В вашем царстве.

— Вы ничего не путаете?

— Нет! Сказано: «Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал убить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже по времени, которое выведал от волхвов».

— Где сказано? Кем?

— В Евангелии от Матфея, глава 2, стих 16.

— Что есть Евангелие, и кто есть Матфей?

— Ты не знаешь?

— Я не знал. Теперь — знаю. Мне открылось. Но я не хочу знать. Ты скажи! Я не обязан знать. Ты обвиняешь — ты объясни. Что есть Евангелие, и кто есть Матфей? И почему я должен отвечать за то, что написано обо мне человеком, которого я не встречал?

— Евангелие есть «благая весть», а Матфей — один из авторов этой книги.

— Когда жил сей причудливый писатель?

— Книга сия написана в первом веке нашей эры.

— Я этого счисления не обязан разуметь. При мне ни книги, ни автора такого не было. Стало быть, после. Меня обвиняют за то, что я делал при жизни, вот и обвиняйте на языке, понятном мне при жизни. Но меня обвиняют уже две тысячи лет, и я требую права защищаться с привлечением моральных ценностей не только своего, но и этого времени! Итак, когда написана книга? Через сколько лет после моей смерти?

— Лет через шестьдесят — восемьдесят.

— Люди столько не живут, или очень редко. Мог ли этот Матфей знать обо мне? Только с чужих слов! Стоил ли принимать в расчет этот поклёп?

— Но его книгу все читают!

— А я не читал. И прекрасно обходился. И младенцев не убивал! Да и не было такой власти у меня, да и приказа такого не послушал бы никто, да и глупо это и жестоко! Кто придумывает такие байки, тот безумен. А кто их записывает в книги, тот безумен дважды. А кто читает… Тому и бог судья. А я не считаю умным занятием читать книги, возводящие напрасные обвинения на честных людей!

— Потому в проклятии и после смерти…

— Погоди-ка. А ты? Тебя не проклинают?

— Нет.

— Ой ли! А ведь мне ведомо! Тебя и при жизни проклинали, и после смерти.

— Ты сына своего убил.

— Я не убил, а осудил. Я не убивал сына. Против меня один из сыновей затеял заговор.

— И ты с ним расправился!

— Погоди, не так всё было! У меня сыновей было не мало. И заниматься воспитанием всех я не мог, я государством управлял. А сын Мариамны воспитывался в Риме. Так было надо. Это было сделано из политических соображений и для его же блага. Рим был столица мира. Какой отец откажется дать сыну столичное образование? И чем всё закончилось? Они его так образовали, что он стал торопить события, смерти моей захотел, Он был враг мне, но я бы его простил. Он был враг моему народу, а этого я простить не мог. Не имел права. Если бы его заговор удался, то страна была бы ввергнута в хаос междоусобных войн, погибли бы сотни тысяч людей, и в конце концов нас завоевали бы внешние враги и нам пришлось бы развеяться по миру или исчезнуть, как народу. Разве этого не случилось позже? Разве не потому, что прекратилось царство иудейское? Разве если бы было единым это царство, возможно, было его завоевать?

— Молчи, Ирод!

— Послушай, Александр, я всю жизнь объединял мелкие государства в одно большое царство, и мне это удалось, ха это меня звали Великим. Я передал своё царство наследникам, и это — ещё более великое дело, поскольку не было междоусобных войн и после моей смерти. Я поделил царство между сыновьями, поскольку никто из них не был способен управлять целым царством. Разве это — плохо? Я продумал о судьбе государства даже и после моей смерти. И я хорошо спланировал. Государство, которое я оставил после себя было лучшим. В нем не было смертной казни. Матери не отправляли своих детей на войну, потому что Цезарь освободил мой народ от воинской повинности. Наша религия уважалась, наши традиции поддерживались, наш народ жил достойно, и страна, которую я оставил после себя дала миру Иисуса Христа. Кто из вас, царей, правивших после меня, может сказать о себе то же самое? А? Ты молчишь?

— Ирод, ты убивал детей.

— Хватит врать! У меня было много жен и много детей, и я оставил им приличное наследство. Про меня говорят, что я расправлялся с детьми только потому, что трое из них в разное время пытались нарушить государственный строй, осуществить переворот, захватить власть, ими могли воспользоваться! Я их не казнил! У меня не было смертной казни. Я их отправлял на суд в Рим. Я должен было подчиняться Риму. И Рим казнил моих детей. Я их оплакивал, потому что это — мои дети. Но я их осуждал, потому что они были моими врагами. Они были мои дети, но они были взрослые люди. Очень взрослые. Они понесли кару за свои преступления перед народом. Но я не убивал чужих детей. Тем более младенцев. Ты убивал, Александр! Ты меня ненавидишь за то, что делал сам.

— Я? Я не убивал.

— Твои слуги по всей Европе. Разве не приговаривал ты к смерти целые семьи? А еретики? А покоренные народы? А завоеванные города? История Флоренции, история Рима… Ты и твой сыночек славно похозяйничали в Риме и вокруг. А скольких ты отравил? Трех мужей своей дочери отравил? А кардиналов сколько перетравил? Ты торговал кардинальскими шапками, а потом, когда они кончались, травил тех кардиналов, которые тебе были не милы. И присваивал их богатства, потому что папа Римский был наследником всех кардиналов. Так сложилось могущество Ватикана. И ты смеешь меня обвинять?

— Но я не убивал своих детей.

— И очень зря. Потому что твой выродок, Цезарь Борджиа, тебя стоил. И если бы ты отравил его, это было бы благое дело.

— Но я не воевал против своих детей!!! И в этом моё моральное преимущество перед тобой!

— Ах вот оно как, значит… Послушай, а что ты мне скажешь насчет Тиберия? А Птолемей XII, отец Клеопатры? Ведь он убил старшую дочь! В мои времена государям часто приходилось жертвовать родственниками, чтобы выжить. В ваше время это уже не было необходимостью. Но эти традиции детоубийства затянулись на многие века у многих государей. Да знаешь ли ты, что для того, чтобы перечесть всех правителей, которые воевали — нет, защищались от своих детей, для этого не хватит волос в моей бороде! Отец убивает сына, потому что он идёт против своего народа — кое-где это считают за подвиг. Ещё примеры? Их много. Султаны Турции умерщвляли всех братьев, приходя к власти, и не по злому умыслу, а таков был закон. А кто писал этот закон? Их отец, то есть и отец этих братьев. Отец пишет закон: «После моей смерти оставить Махмуда, а остальных моих сто тридцать сыновей убить» и это нормально! Человечество говорит «спасибо» и бьёт низкий поклон тем отцам и матерям, которые приносят в жертву своих сыновей и дочерей во имя народа. Не я это начал. Не мной закончилось. И даже отец небесный в жертву принёс своего сына, допустил его гибель, чтобы спасти народ свой. То, что сделал он — подвиг, то, что сделал я — преступление? Ты скажешь, что он воскресил? А я скажу, что, может быть, и я воскресил бы, если бы имел такую возможность. А коли не имел, то и говорить не о чем. Не тебе меня обвинять, Папа Римский Александр VI. А сына твоего, Чезаре, и видеть не хочу. И нарёк-то ты его в честь Цезаря, а кто из Цезарей не был убийцей? Кто?

Глава 9. ОТЕЦ ЗА СЫНА

— Ты прогнал папу?

— Он сам ушёл.

— Ты узнал ответ?

— Он не убедителен. Я не отвечаю за книжки.

— Хорошо. Ты почти прощён.

— Почему — почти?

— Сын твой, Ирод. У тебя есть сын. Он — плоть твоя и кровь твоя и его грехи — твои грехи.

— Могут ли люди нести ответственность за своих потомков после смерти?

— В твоем случае — да. Потому что вас путают. Люди проклинают Ирода.

— Значит, я отвечаю за то, чего не совершал сам, а совершил мой сын?

— Так всегда бывает.

— Так никогда не было!

— Ты этого не замечал. Все отцы ответственны за деяния их детей.

— Я сам хочу говорить с тобой за сына. Мне не нужны посредники. В чем его обвиняют?

— Вот почитай Священное писание.

— То, о котором говорил Александр? Автор — Матфей?

— Не только. Авторов много. Книга одна. Здесь много правды, и много совсем иного. Разберись.

— Это долго.

— Я дам тебе сколько хочешь времени. Сколько тебе потребуется для прочтения и осмысления.

* * *

— Готов?

— Да. Я не понимаю.

— Что?

— Чем мой сын хуже других?

— Иоанн.

— Да, смерть Иоанна. Это была ошибка. Этого не следовало делать. Он его боялся.

— Бояться — грех.

— Я знаю. Он был нетвёрд. Но Иоанн сам виноват. Он вмешивался в семейные дела Тетрарха. Все цари, султаны, короли, императоры и президенты имели любовниц, и никто их не упрекал, А царицы и королевы — любовников. Во всех странах. А ведь это — не жена и не муж. А у Антиппы была жена, вполне законная, разрешенная нашими традициями и порядками, да, не первая, не единственная, ну и что же? Ведь все могли так поступать! Это не было запрещено.

— Пожалуй, ты зря кипятишься. Основная вина — не Иоанн.

— Неужели … Ах, да! Как я сразу не догадался! Конечно! Ирод виновен в смерти Иисуса! Вот оно что! Этого не могут простить! Так-так … Но при чем тут я? Отец за сына? Да… Пожалуй… Но ведь и он не мог поступить иначе. Всё было спланировано! Всё было решено заранее. Разыграли как по нотам. Разве актёру, играющему роль злодея, выносят приговор? Что угодно, но только не это! Всякие дела были на земле. Люди за многое отвечают. Но это — не человеческие игры. Как же можно на людей возлагать ответственность за пути Господни, которые неисповедимы и неподвластны нам? И мой сын был игрушка в руках судьбы, пешка, щепка на волнах, и теперь ни мне, ни ему этого не прощают! … Послушай! Я задам только один вопрос, можно?

— Разумеется. Сколько угодно вопросов.

— Скажи мне: эти события были божественные или нет?

— Разве у тебя есть сомнения?

— У меня теперь нет, но у него разве не должны были быть? Но я говорю о другом. Допустим, Христос — человек. Тогда Ирод — царь, который казнил человека. Разве это такое уж неслыханное преступление? Посмотри на дело с этой стороны? Разве все цари не прощены за такое? Разве есть такие, кто не казнил никого? Разве нынешние правители никогда и никого не казнят? А разве президенты стран, в которых смертная казнь отменена, не подписывают указы о начале военных действий? Кто из царей, президентов, королей, императоров может похвастаться, что не пролил крови ни одного человека?

— Никто, пожалуй.

— А разве пророки библейские не предавали смерти простых людей? А как быть с медведицей, которая растерзала детей по знаку пророка? А иные самолично убивали, как Давид! И вот я говорю, разве не во власти царя требовать смерти для преступника, если тот — всего лишь человек?

— Да, во власти. Это плохо, но это — так.

— Тогда будь Христос человеком, Ирод был бы не виновен?

— Да.

— Скажи, а если Христос — бог, как мы знаем, то можно ли его казнить против его воли? Разве боги подвластны людям? Разве не наоборот?

— Против воли — нельзя.

— А если по его собственной воле он это велел, если не пошел против бога, а пошел по его воле, разве он виноват в чем-либо?

— Так ты ещё и Иуду оправдаешь.

— И оправдаю. Чем он хуже других? Такая же пешка. А кто фигуры двигал? Кто задумал и исполнил? Чья воля? Или есть ещё выше его нечто, что обязывало? Или самому ему нравится в такие игры играть?

— Не могу сказать, что нравится…

— Стало быть и божьей власти есть пределы и правила?

— Всему на свете есть пределы, сын мой.

— Ты назвал меня сыном?

— Да, ибо скорблю о тебе. Прощен ты. Ты и сын твой — прощены оба.

— Возможно ли?

— Ступай. Мне нужно подумать.

Глава 10. НАСТОЯЩИЙ

В этот момент дверь отворилась, и в зал вошел Седовласый:

— Так-так… Ирод, оставь нас. Я сказал: прочь. А ты? Михаил! Архангелом себя возомнил? Опять самозванствуешь?

— Я? Нет. Я веду расследование.

— По какому праву? Поглядите-ка на этого Воланда! Передаешь распоряжения! На что это похоже? Сначала — Пилат, потом — Ирод!

— Я увлёкся, может быть… Я изучал характеры.

— Вспомни, я тебе запретил это.

— Виноват…

— Да, виноват. Хороший, в общем-то, человек, талантливый, а ввязываешься в этические и теологические проблемы! Не хорошо.

— Писатель обязан быть философом, этиком, теологом.

— Обязан быть? Разве это — одно и то же, что быть?

— Кому-то надо задуматься…

— Да. Убедительно. Стало быть, я не задумывался?

— Сверху видно не так как сбоку или снизу.

— Для Ирода и Пилата будет время. Как и для прочих. Так ты всю Преисподнюю в Эдем расселишь! Это не годится! Зачем ты изображаешь из себя судью?

— Суд всегда нужен.

— Терпение. Суд будет.

— Время идет, а суда нет.

— Не торопи события.

— После суда ничто, вероятно, не будет иметь значения. До суда наказание бессмысленно. До суда либо все должны быть в равных условиях, либо…

— Что — либо?

— Либо после суда все должны быть поняты и прощены.

— Ты уверен, что хочешь того, что сказал?

— Я пытаюсь найти логику.

— Не пытайся найти логику там, где законы логики не действуют.

— Да! Это верно! Они не действуют. Я это всегда ощущал и всё же так никогда и не сформулировал!

— Ты создавал эстетическое произведение на материале религиозного наследия. Ты не подумал, что вторгаешься в область морали?

— Я хотел этого.

— Но вопросы только поставлены. Они не решены.

— Да, к сожалению. Я смог, что успел.

— Почему ты начал с Пилата?

— Я его ненавидел.

— За что?

— Он казнил…

— Не продолжай. Ладно. Почему ты его оправдал?

— Я старался его понять. Я поставил себя на его место. Мне стало казаться, что он не виноват.

— Теперь то же самое с Иродом?

— Да.

— Кто дальше?

— Не знаю.

— Зато я знаю.

— Кто?

— Все. Ты постепенно оправдаешь всех со своим пониманием. Почему в поисках справедливости для одного, ты позволяешь себе топтать судьбы многих других?

— Я? Топтать?

— Да. Сколько невинных жертв! Для тебя они — незначительность? А передо мной все равны. Изначально.

— Но это же выдуманные герои произведения!

— Для решений вопросов морали не имеет значения, идет ли речь о живых людях, или о литературных персонажах.

— Наказание литературного героя не следует принимать всерьёз.

— Ошибаешься. Это — прецедент. Если люди с удовольствием читают, как в муках гибнет книжный обидчик, назавтра они пожелают смерти живому, а послезавтра кто-то из них попытается это реализовать.

— Почему ты ругаешь меня? Разве мало других писателей, ещё более виноватых в ожесточении людей?

— Потому что ты талантлив, ты строг к себе, ты можешь меня понять, а другие — нет. Потому что ты можешь подняться умом выше своих амбиций. Потому что ты — писатель с большой буквы. Потому что ты — гений. Гений и злодейство, совместны, к сожалению, и чаще, чем кажется на первый взгляд. Но так быть не должно. Гений обязан думать над каждым штрихом своей картины, над каждой строчкой книги. Гений может увлечь массы. Гений должен быть осмотрительным. Гений не должен разжигать мстительности. Гениальная сатира может быть источником зла.

— Я — гений?

— Да. И поэтому ты здесь. Для размышлений. Для наблюдений. Потому что сверху не так видно, как снизу.

— Значит, меня наказали за талант?

— Тебя никто не наказывал.

— Но я — здесь!

— Разве с тобой плохо обращались?

— Я не знаю… Я просто пребываю тут.

— Вот именно! Просто пребывать — это не так плохо! Мы ещё вернемся к этому разговору.

— Когда?

— Скоро. Но только вот что… Мастер… Я прошу тебя. Не надо раздавать прощения тем, кто осужден не тобой. Ты можешь подсказать, попросить, защищать, но прощать или не прощать — это не твое дело.

— Конечно, да… Я понял. Совещательный голос.

— Да. И не надо раздавать наказания. Это ещё хуже.

— Можно, я задам ещё один вопрос.

— Да.

— Иешуа… Я правильно описал Иешуа?

— Нет. Талантливо, но не правильно.

— Почему?

— Ты пытался понять Иешуа своей логикой. В этом твоя ошибка. Иешуа не жалок. Если тебе пришла охота описывать фанатичных безумцев, пострадавших безвинно, найди другой материал.

— Можно всё исправить…

— Нет.

— Почему?

— «Рукописи не горят». Ведь это твои слова, Михаил?

Глава 11. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Седовласый на мгновение задумался и вдруг сказал:

— Ты мне подал мысль, Михаил.

— Какую?

— Я разрешаю тебе побыть мной. То есть, конечно, меня уже ищут, и я сделаю так, что меня примут за тебя, а тебя — за меня. Это возможно. Мы их проведём. Я понаблюдаю за происходящим изнутри, а ты… Впрочем, тебе ничего не дадут увидеть. Тебя будут опекать. И развлекать. Не отказывайся. Тебе не будет плохо.

— Я не понимаю. Я не знаю, что мне надо делать.

— Ничего особенного. Просто наблюдай. Мы встретимся позже. А сейчас ты будешь мной, а я — тобой для всех, кроме нас.

В ту же минуту эти два существа изменили свою внешность, да так ловко, что даже на трезвую голову не только вахтёр Аристобулыч, но и Вельзевул, и Люцифер, и сам Сатана приняли бы умершего писателя за Седовласого и наоборот.

Глава 12. ТЕОЛОГ

— Оставьте вы этого Ирода, Михаил! Эта античная труха уже никого не интересует! Давайте лучше вернёмся к нашему разговору. Вы такой интересный собеседник!

— Вы мне льстите, Бенедикт.

— Нет, я говорю искренне. Даже ваше молчание мне помогает додумать определенные мысли. Оно ценнее, чем болтовня иных.

— Так что вы хотели обсудить?

— Ну, как же вы забыли? Мы обсуждали принципы формирования местного контингента.

— Да. Принципы. Так что?

— Не притворяйтесь! Хорошо, я напомню. Каким образом вы, я, Ирод и другие оказались тут? Кому здесь место, а кому — нет?

— Почему вас смущает присутствие Ирода?

— А вас разве не удивляет? Вспомните, вы же сами говорили, что каждому воздается по вере его!

— В этом есть смысл.

— Вот именно! Но ведь Ирод — не христианин! С какой стати он пребывает в христианской преисподней?

— Где же ему быть?

— По вере его.

— По вере его… По его вере он должен был бы пребывать в идумейском раю, вернее, его аналоге.

— Где это?

— Другое ведомство.

— Странным языком говорите. Так что же? Почему он не там?

— Ваше мнение каково?

— Думаю, это справедливо. В таком случае Цезарь и Калигула должны были бы стать богами, поскольку свято верили в свою божественность. При такой раскладке и Чингисхан и Аттила, и Карл X, и Иван IV, и Филипп II, и Людовик XI должны были бы пребывать на небесах. Все мучители рода человеческого свято веровали в свою правоту. Тогда и Шикльгруберу туда врата открыть, и Джугашвили, и Труману? Уж это некуда не годится!

— Чем же руководствоваться?

— Мы заключаем, что вера человека не определяет его загробную судьбу? Так? А что же тогда важно?

— Давайте рассмотрим вопрос того, в какой вере человек рожден.

— Это ещё более абсурдно. Допустим, человек рожден язычником, и миссионеры убедили его стать христианином. От веры, в которой он рожден, он отказался. Стало быть, его место — в языческом аду? Тогда святой Павел должен быть в Аиде, ведь он — римлянин и язычник по рождению! Но я полагаю, он на небесах?

— Да, безусловно.

— Ваша уверенность меня удивляет. Но пойдем дальше. Все апостолы тогда должны быть в иудейском аналоге ада, или что там у них было, а Ирод, Пилат, Каиафа и иже с ними должны процветать в раю по своей вере!?

— Что-то не клеится, да?

— Разумеется! Да и семейке Борджиа тут не полагалось бы ошиваться! Ведь оба они были уверены в своей святости. Пожалуй, Лукреция могла бы еще оказаться тут, ибо она осознавала, что, подчиняясь брату и отцу, она преступает закон божий. Однако, именно её тут мы не встречали. Видимо, она в ином месте. Да взять хотя бы нас с вами!

— Скажу сразу про себя: я не против воли присутствую тут.

— Что с вами, Михаил?! Ещё недавно вы были так возмущены?

— Я? Гм. Скажем так: Михаил осознал, что он не наказан. Да и вот вы же тоже не подвергаетесь никаким мучениям?

— С каких пор, вы, Михаил, стали говорить о себе в третьем лице? Хотя это интересный взгляд! Вы полагаете, что здесь не только наказанные?

— Ведь здесь и святые пребывали до времени. Кроме Еноха и Илии: до пришествия Мессии. Рая просто не существовало.

— Почему?

— Скажем, он не был ещё обустроен.

— Почему же? В чем задержка?

— Статус был не определен. Зачем понадобилось умирать Христу, не задумывались?

— Искупить грех людской.

— Вас не смущает такой способ? Почему это Господь, чтобы простить людей, должен позволить принести в жертву собственного сына?

— Да, это настолько странно, что я никогда не пытался найти ответ.

— Как раз недавно был разговор об этом. Впрочем, не наш с вами. Отец приносит сына в жертву для того чтобы спасти свой народ. Нравственно ли это?

— Вероятно, да.

— Вероятно — нет!

— Вы правы, Михаил. Здесь есть неувязка. Если бог всемогущ, зачем ему перед самим собой замаливать грех людей, да ещё таким жестоким способом, как казнь своего сына?

— Казнь своего сына, или казнь самого себя?

— Я вас не понимаю.

— Вам знакомо понятие «нравственные муки»? Они бывают сильнее физических.

— Я начинаю понимать! Когда болит зуб, иногда хочется приложить холодное, чтобы было ещё больнее, но после уже не так больно. После острой боли тупую боль терпеть легче, чем до этого.

— Вы нашли очень точное сравнение.

— Вы хотите сказать, что Всевышнему понадобилась острая боль, чтобы легче терпеть тупую боль? Он испытывает боль? За людей?

— За детей своих, не забывайте.

— За всех детей он принес в жертву своего сына?

— За детей своих он наказал себя, так будет точнее.

— И это дало ему право судить их?

— Нет, после этого он стул более терпим. Наблюдая за теми, кто дан тебе под опеку, не всегда становишься добрее. Порой начинаешь гневаться. Особенно, когда видишь в них отражение собственных недостатков. И тогда появляется желание наказать. А возможностей для этого очень много. Но хочется научиться прощать. А для этого надо перестрадать.

— Я вас не узнаю, Михаил!

— Я увлекся.

— Нет, продолжайте, вы никогда не открывались мне с этой стороны.

— А кто когда открывается до конца? Все таят в себе самое лучшее, а открывают худшее. Так уж повелось.

— Но тогда … Значит, что абсолютно плохих людей не бывает?

— Разве те, среди которых вы сейчас находитесь, вызывают у вас только отвращение?

— Нет, разумеется, нет!

— Вот видите!

— И всё же… Разве нельзя было избежать Его гибели. Я имею в виду…

— Да, я понимаю. Нельзя. Вход сюда был закрыт для живых. Следовало войти сюда и вывести души невинных. Для этого Ему пришлось погибнуть. Части Его. На время.

— Части?

— Принято называть эту часть сыном.

— Нельзя. Вы сказали — нельзя. Значит, есть ограничения, законы и для Него?

— Есть.

— Кто же их установил.

— Это не важно. Они есть.

— Их много?

— Достаточно. Основной закон — время.

— Да? Об этом я не думал.

— Он не может двигаться во времени. Даже он.

— А я слышал о том, что даже люди скоро научатся этому.

— От кого? От фантазеров-писателей?

— Не только. И от ученых.

— Они не более ученые, чем Джонатан Свифт. Впрочем, у Свифта встречаются кое-какие занятные истины.

— Я имею в виду физиков.

— Шут Альберт.

— Что?

— Альберт их водил за нос. Не верьте. Если бы были способы… Занятно! Но их нет. Время сильнее. Сильнее всех.

— Кто ещё?

— Вы назвали Время словом «кто»?

— Конечно! Раз уж оно такое всесильное, будем считать его одушевлённым!

— Вы кое в чем правы!

— Это шутка.

— Содержащая правду… Так кто же ещё, вы говорите? Вы хотите это знать?

— Неужели это можно узнать?

— Да, разумеется.

— Кто?

— Причинность.

— Что это?

— Кто это! Мы же договорились? Это — необходимость того, чтобы всё имело свою причину.

— И следствие?

— Не обязательно. Всякое событие есть следствие иных. Но не всё, что происходит, является причиной чего-то и должно иметь последствия.

— Интересно! А наш разговор будет иметь следствия?

— Да. Конечно. И самые значительные…

Глава 13. ФИЛОСОФ

— Михаил, я вот подумал…

— Да?

— Раз Ирод и Пилат — здесь, то почему тут нет представителей других религий?

— Им — своё.

— Но среди них есть много изрядных врагов христианству. Взять, хотя бы, Чингисхана?

— Он по другому ведомству.

— Значит, можно быть врагом одного бога, и угодить другому, а после попасть в рай по той религии? Разве бог не един? Но ведь если так, что христианство — ложная религия! Тогда каким образом мы — тут?

— Хороший вопрос. Скажу тебе так: бог не один, но он — един.

— Знакомая песня! И ты туда же! Значит, он одинаково опекает и мусульманских праведников и христианских, не смотря на то, что каждый из кожи лезет, доказывая, что только его бог — существует и един, а все остальные — ложные?

— Допустим, что он предстает перед каждым в другом виде? Или даже точнее скажу: каждый видит его таким, каким способен увидеть. Поэтому они видят разных богов, но он един.

— А если он един, то почему рай не един, и ад не един?

— Земля едина?

— Да.

— Значит ли это, что в Африке то же, что и в Австралии?

— Нет!

— Понял ли ты?

— Нет! При чем тут Земля? Там география, а тут что?

— Тоже география.

— Разное место?

— И место, и время, и причинная связь.

— Но время — сильнее бога?

— Не сильнее, но оно — всевластное. Можно замедлить его ощущение для кого-то, или ускорить. Это относится к власти над душой. Но нельзя его замедлить или ускорить для всего мира. И нельзя двигаться в обратном направлении по нему. Оно не пускает. Оно сопротивляется. Пружинит. Выталкивает.

— Ты так говоришь, будто ты пробовал?

— Я? Конечно!

— Михаил?

— Ах, впрочем, я забылся. Нет, конечно! Михаил не пробовал… Что может смертный? Что может Михаил? Многое осмыслить он может, но что он может сделать? Как счастлив тот, от кого ничего не зависит! Сидишь, как в карете… Тебя везут… А ты думаешь. Должно быть, это приятно. И спокойно. И уверенность есть. В судьбе. В будущем. О тебе позаботятся.

— Михаил? Ты о чем?

— Так, впрочем. Пустое. Я скажу тебе, Бенедикт: мыслители важнее царей. Писатели более велики, чем полководцы. Строители лучше тех, кто взрывает. Создатели ценней разрушителей. Ты понял? Их редко называют великими, но они — великие. А разрушители, они, конечно, вошли в историю. В человеческую историю. Но они в забвении по высшему суду. Ими занимаются самые мелкие чиновники. Их судьба поэтому беспорядочна после смерти. Правда, иногда приходит шальная мысль разыскать, поинтересоваться. Вот оно как происходит. А создатели, они, знаешь ли, Бенедикт, все на учёте. О них заботятся. Вот и ты, Бенедикт. Ты считаешь себя наказанным, а ты находишься для наблюдения и осмысления в месте, где только и можно думать и осмыслять. В иных местах всех всё серо и разум теряет свою остроту. Дерево со вкусным запахом, а под ним сидят люди с блаженными лицами. Психушка. Эдем. Только тут. Философы на свободе, предоставленные самим себе в кругах ада. Запомни, Бенедикт: только в аду философы не портятся. Ты хотел бы быть в раю?

— Видимо да…

— Берегись, Бенедикт! Это для тебя, как безводная пустыня для рыбы. Спиноза в раю перестанет быть Спинозой. Берегись, опасайся рая, Бенедикт. Преисподняя для того и нужна, чтобы было, где содержать души философов и мыслителей. Но они там не страдают, а наблюдают и размышляют. Страдают лишь те, кто заслужил.

— Это справедливо?

— Не пытайся понять справедливость законами человеческими, но создавай законы новые для нового бытия.

— И всё же. Почему закон «Подставь другую щёку» Бог не применяет к себе? Почему правилом «Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой» Бог сам не выполняет? Почему для него не действуют заповедь «Не убий»? Не надо, я сам скажу: потому что он вне закона. Он вне нравственности и морали. Значит, ему чужда мораль.

— Интересно! Продолжай!

— Ведь невозможно представить, что Он страдает, но, тем не менее, убивает! Что Он простил, но наказывает! Что Он не хотел бы быть судимым за свои поступки, но сам судит! Всё это означало бы, что Он действует против своей воли. Какой же был бы он Бог, если постоянно делает то, что ему противно? Так?

— Допустим.

— Значит, так! Стало быть, Он делает то, что ему не противно. Я не говорю, что ему это приятно, хотя и этому не следовало бы удивляться. Ведь Бог вполне может делать только то, что ему приятно! Сказал «Да будет свет» — получилось. Сказал: «Да будет свет и тьма, и да сменяют они друг друга» — получилось! Сказал: «Да будет твердь земная» — опять получилось. И возрадовался Он. И сказал Бог, что это — хорошо! Так?

— Так.

— А если так, то… Тогда… Сказал Бог: «Да будет Ирод! Да будет Нерон! Да будет Аттила. Да будет Гитлер!» и они появились. И сказал Господь, что это — хорошо. Так?

— …

— Почему ты молчишь? Я спрашиваю: так?

— Послушай, Бенедикт… Я понимаю, это трудно представить. Но ведь и у хорошего хозяина в шкафу порой заводится моль.

— Значит, Бог не всевидящ? Так он — тугодум и засоня, стало быть! Сколько надо дремать на своем облаке, чтобы не заметить ужасов, которые творятся на протяжении сотен и тысяч лет? Давай-ка, разберёмся, чем уж так плохи были Содом и Гоморра, что потребовалось их сжечь? Разве могли все поголовно жители этих городов так сильно прогневать Создателя? Неужели и младенцы были виноваты в грехах? Ведь и они не были пощажены? Или я не должен верить библии?

— Быть может, эти книга преувеличивает? Ты не думал об этом? Вот ведь и Ирод не убивал никаких младенцев. Бывает, что у хозяйки на плите молоко убегает. Вот так и Везувий может убежать. Помпеи так жалко… Атлантиду тоже. Здесь не было умысла.

— Михаил, твои попытки выдумать оправдания Богу очень трогательны, но я бы хотел задать эти вопросы Ему самому. Полагаю, он не стал бы прятаться за аргументом бессилия. Что же это за Бог, который смог создать землю и не смог утихомирить вулканы? Смог создать людей и не смог привить им основ морали. Если ему было необходимо, чтобы люди не убивали, он мог создать их таковыми, чтобы они не могли, не хотели убивать. Ведь не убивают же друг друга хомячки. А кроты — убивают. Крысы могут убить себе подобных при иных обстоятельствах, а белки — нет. Пчела не убьёт себе подобную, а самка паука съедает собственного мужа. Разве к ним применяются законы морали и наказания? Они такими созданы! Осёл не охотится на других животных. А лев охотится. Свинья съест то, что ей дали, а кошка будет долго разбираться в предложенной пище. Если человек способен на убийство, предательство, подлость, измену, значит, его таким создали. Значит, кому-то было нужно, чтобы он грешил, чтобы было, кем заполнять преисподнюю. Если бы не надо было, чтобы Адам пробовал плод от древа познания, то не надо было создавать этого древа, или надо было огородить его стеной и напустить туда злых собак. И до сих пор всё шло бы как по маслу. Я не обвиняю, Михаил, пойми! Я стараюсь осознать идею.

— И к чему же ты пришел?

— Остается только две возможности: либо человек был задуман подлым, и ему было интересно, как люди, подлые по своей натуре, придут постепенно к пониманию того, что есть подлость. В этом случае мы заключаем, что он поставил длительный и жестокий эксперимент. Будучи и без того всемогущим, он осуществляет жестокие опыты над своими созданиями, видимо, чтобы пополнить знания, во что верится слабо, либо, просто чтобы поразвлечься, что уже больше походит на правду.

— Так… И какова же вторая возможность?

— Она ещё хуже. Вторая возможная причина, почему люди подлы по своей натуре, состоит в том, что «он создал их по образу своему и подобию своему». И им передались его жестокость, жадность, завистливость, трусость, чванство, самовлюбленность. Поэтому они убивают, грабят, насилуют, воруют, изменяют и предают.

— И к какой версии ты склоняешься?

— К первой.

— Почему?

— Потому что я скорее поверю, что события и характеры человека задуманы, запланированы и изобретены, чем в то, что люди похожи на бога.

— Почему?

— Во-первых, потому что люди не создают себе других маленьких миров, чтобы поразвлечься, наблюдая их.

— А как же аквариумы?

— Это не совсем то. Рыбки не созданы людьми и не судимы ими. Но главное не это, а второй аргумент.

— Какой?

— Михаил, ты должен сам догадаться!

— Нет.

— Должен.

— Погоди. Я не хочу читать твою душу, но я … Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты не понимаешь? Какое качество имеется у людей и не имеется у Бога?

— Какое же?

— Какое? Ты не догадываешься?

— Это забавно! Неужели такое качество есть?

— Я начинаю думать, что ты — не Михаил. Я тебя не узнаю. Тебе трудно ответить на такой простой вопрос!

— Я просто сегодня разволновался. Утомился. Отвлекся. Ладно, говори.

— Ну, конечно же, любовь!

— Любовь? То говоришь, что любовь отличает людей от Бога? Как же это так? Ты полагаешь, что Бог не умеет любить?

— Я не предполагаю это, я это утверждаю.

— На каких же основаниях?

— Очень просто. Любить можно существо, которое считаешь хоть в чем-то выше себя.

— А любовь к детям?

— Я не говорю про любовь к детям. Я говорю про сексуальную любовь.

— Разве имеется принципиальная разница?

— Ты смеёшься надо мной! Юморист. Можно любить детей, родителей, котят или щенят… Это не то же самое. Это — симпатия, это — покровительство, забота, привязанность, благодарность, и многое другое, но не любовь. Все эти существа имеют право на часть твоей души в силу того, что вас связывает отношение заботы или помощи, умиления или благодарности. Это — любовь по долгу или привязанность по выбору.

— Эти столь разные вещи ты объединяешь, а одну из них так сильно выделяешь? Почему?

— Потому что это отношения по страсти, по внутренней потребности. Их не выбирают. Им подчиняются. Без видимой необходимости. Это — страсть на грани всех других страстей. На острие всех эмоций.

— И почему же ты полагаешь, что Богу это не доступно?

— Потому что он един. Это Зевс мог бы влюбиться! И делал это регулярно, если верить мифам. А Бог, единый и сущий во всем, создатель всего сущего — во что ему можно влюбиться? Это был бы какой-то фетишизм! Всё для него — творенье рук его. Всё ему подчиняется. Всё в его власти. А это означает, что серьёзных проблем у него нет. Он играется. Его эмоциональная и нравственная зрелость соответствует существу, не ведающему запретов и имеющему всё, что пожелается? Это — уровень трехлетнего ребенка. Потому что уже пятилетнему не всё дают, что попросит. У пятилетнего ребенка могут быть запретные желания, у Бога — нет. Пятилетний может мечтать, а Бог — нет. Он способен только желать и получать.

— Экий вы, Бенедикт! … Даже обидно! За Бога.

— А вы не переживайте, Михаил. Ему не понять, чего он лишен. Как слепой не может знать, чем он обделён природой, так и, извините, Бог. Обделён. Инвалид. Неполноценный. Поэтому его надо жалеть, прощать и не осуждать.

— Это уж слишком! Прощать Бога?

— Именно. Только через прощение мы можем смириться с Ним. Он не умеет любить, поэтому не ведает, что натворил. Если бы он умел сочувствовать, много есть и было на свете, чего не допустил бы он. Вы сказали — моль в шкафу? Нет! Гитлер — это не моль в шкафу! Гитлер — это бандит, насильник и убийца, разгуливающий по твоему дому, насилующий твою мать и дочь, и хозяин, который не замечает этой проблемы в своем доме — умалишенный.

— Бенедикт… Церковь тебя всего лишь отвергла. Если бы ты говорил такое при жизни, тебя бы сожгли, но прежде содрали бы с тебя кожу, причем долго, по кусочкам, не меньше пяти часов тебя бы мучили.

— Полагаю, что так. Но ведь я же этого не говорил там? А тут…

— Что тут?

— Дальше уже не сошлют.

— Но и здесь бывают разные ступени.

— Э, брат, ты забыл разве, что философы здесь не для наказания, а для наблюдения и размышления? Вот я и размышляю.

— Да больно уж резво побежала твоя мысль.

— А потому что цензуры здесь нет. Ты же не расскажешь? А Он не слышит. Ведь мы уже выяснили, что он не всезнайка. Иначе бы разве он допустил моль в шкафу?

Глава 14. ПСИХОАНАЛИТИК

— Зигмунд, можно с вами поговорить?

— Да, Михаил.

— Я пишу книгу…

— Здесь — писать? Это странно. Для кого?

— Таков уговор.

— А, понимаю. Всё изображаете из себя Мастера и пишете книгу о Нем? Играйте, радуйтесь своей затее. Может быть, это его развлечёт на Суде. Так? Глядишь, и поблажка какая-нибудь последует. Отлично задумано!

— Я серьёзно.

— Тогда слушаю.

— Поговорим о любви. О сексе.

— После «Введения в психоанализ» со мной даже зубные врачи и парикмахеры только о сексе говорят.

— Вы разве ходите к парикмахеру?

— Оценил! Так что вас беспокоит?

— Я не больной! Бросьте ваши шуточки! Я только поговорить хотел. Чем вы, кстати, сейчас занимаетесь?

— «Пассажиров» изучаю.

— Каких пассажиров?

— ПСЖ. Принудительная сексуальная жизнь. Две занятных семейки есть. Тут ведь семейная жизнь в виде наказания используется.

— И что же за семейки?

— О! Прелесть! У этих чертяк в голове кое-что есть, доложу я вам! Такие комбинации составляют! Прямо гроссмейстеры! Таль и Фишер отдыхают.

— Что за комбинации?

— Среди полигамных браков особенно занятен царь Соломон, Казанова, Дон Жуан и Клеопатра. А среди гомосексуальных — царь Шихрияр и граф Синяя Борода.

— Странные сочетания. Чем же они занятны?

— О, это великолепно! Представляете: царь Соломон, при жизни имевший семьсот жен и триста наложниц, ждёт своей очереди для любовных утех, а его конкуренты, такие же развратники при жизни, так же урывают редкую толику, вынужденные делить свою супругу между собой! Но это ещё не всё: их принуждают наблюдать за этим таинством, пока у неё другой супруг. Этакое шоу «За стеклом»! Вмешиваться нельзя! Прервать нельзя. Приходится терпеть. Адреналину сколько! Но и это не всё!

— Да уж… А Клеопатра, видимо, чувствует себя счастливой в руках стольких горячих любовников?

— Как раз наоборот! В этом-то вся соль!

— Почему же?

— Потому что им всем здесь по двадцать лет, а ей — две тысячи восемьдесят семь. Каково?

— А внешность её…

— Соответствующая. Да-с. Представьте себе, как мучается женщина, если выглядит на её возраст?

— Ужас!

— Не то слово! Теперь о Шихрияре и Синей Бороде…

— Нет. Это меня не интересует. Пусть разбираются, как хотят.

— А жаль. Это увлекательно!

— Нет, умоляю. Не надо.

— Как хотите. А о чем вы хотели меня спросить?

— Знаете, Зигмунд… Я передумал. Спасибо за всё. До свидания.

Глава 15. ПЕРЕСМЕШНИК

— Иван Семенович, позвольте с вами пообщаться?

— О, братец, меня никто кроме как по фамилии никогда и не называл! Извольте. Побеседуем-с. О чем?

— Не догадываетесь?

— С Барковым все только о пошлостях говорят. А ведь я понятия имею. Литературное видение. Наблюдательность. Знаете, к примеру, что есть старость?

— Интересно послушать ваше мнение?

— Это когда присутствие девицы рассматриваешь только, как досадную помеху от души пукнуть.

— Это же маразм!

— Нет, братец! Маразм, это когда присутствие девицы уже не рассматриваешь, как помеху от души пукнуть! Ха! А младенчество?

— Не берусь с вами соревноваться!

— Когда пукаешь смело и громко в любом обществе.

— Тогда детство?

— Когда пукаешь в обществе, только если невтерпёж, тихонько и исключительно, если есть на кого свалить свою оплошность!

— Юность?

— Когда не веришь, что девушка твоей мечты способна пукнуть где бы то ни было! Ха!

— А зрелость?

— Когда точно знаешь, что способна, но продолжаешь о ней мечтать!

— Барков, вы меня утомили!

— Помилуйте, это же детская тема! Хотите о серьезном?

— Избави боже!

— Кстати, хотите семь доказательств того, что бог — женщина?

— Что-что?

— Во-первых, мужчина не может создать человека, а женщины это делают!

— ?

— Во-вторых, только женщина сначала сделает, а потом подумает. Мужчина начал бы с плана.

— Из чего вы решили, что плана не было?

— Потому что вначале было слово. Это, кстати, в-третьих. Женщина всегда начинает со слов. Потом идут дела, а уж только потом — мысли.

— Да? В-четвёртых?

— Создать мир и не обмыть? Только женщина способна на такое.

— В-пятых?

— Первым был создан мужчина. Будь бог мужчиной, он создавал бы только женщин. Отличный получился бы гарем! А если ему так нужны были мужчины (кстати — зачем? Фи! Конкуренция!) так пусть бы они ему их рожали. Сыновья, по крайней мере, обязаны слушаться.

— В шестых?

— Бессмысленно было создавать женщину из ребра, когда вокруг столько глины! Ведь подошла же она для создания мужчины! Поверьте, из чего можно сделать мужчину, из того всегда можно сделать десяток женщин. Вся эта процедура затеяна для того, чтобы заставить мужчину страдать. В этом суть женщины. Погладить брюки с вечера — это стиль мужчины. А стиль женщины — это дождаться, когда мужчина откроет двери, чтобы уходить, и сказать ему: «Милый, у тебя брюки не глажены! Снимай, я поглажу!» Особенно впечатляет, когда мужчина торопится. Здесь чувствуется тот же стиль. Сперва сделать его со всеми рёбрами, а после сказать: «дай-ка я тебе выломаю одно-два ребра, так тебе будет лучше!»

— Однако!

— Почему вы не спрашиваете, что в седьмых?

— Вы меня утомили, Барков!

— И всё же? Вам не интересно?

— Допустим.

— Запрет на познания. Типичный женский подход. Не ешь плодов с древа познания добра и зла. Да кому же тогда предназначались эти плоды? Богу? Да он и без плодов должен был всё знать! Опять же вдумайтесь: разве бог человек царствовать над природой и зверьми, если бы не знал ни добра, ни зла? Даже и размножаться бы не смог. А ведь другие живые существа могли! То есть, ему запрещено было то, на что он имел полное право, и что, что, казалось бы, именно для него и создано! Провокация! Типично по-женски!

— Барков, с вами не возможно разговаривать.

— Тогда давайте, я почитаю вам стихи!

— Увольте!!!

— Жаль. Даже Пушкину нравятся мои стихи. А уж у него поэтического вкуса бездна.

— Вот ему и читайте.

— И то верно. Пойду, разыщу его… Сашка!

Глава 16. ПИАР

— Дорогой наш гость! Поздравляем! Вы наш триллионный посетитель! Вам полагается ряд бонусов, праздничных мероприятий и других приятных вещей. Для начала заполните, пожалуйста, анкету.

— Извините, вы меня ни с кем не спутали?

— Ну что вы! Обижаете! Мы — солидная фирма. Хотите знать правду? Мы — самая солидная фирма всех времён, всех народов, всех пространств и всех измерений. К тому же — самая древняя. Чистилище в сравнении с нами — это жалкая проходная, кстати, вы её миновали без захода, по объездной дороге, и это очень верное решение. Поверьте, все посетители Чистилища всё равно, так или иначе, попадают к нам. Так за чем терять время в пути? К чему отсрочки? Лишние расходы. Я бы его и вовсе закрыл, но… Шутники. Садисты. Это, знаете ли, напоминает добренького преподавателя, который уже решил, что поставит двойку, но ради прикола предлагает студенту вытянуть второй билет. Это не милосердно. Кстати: наша организация — образец, я бы сказал — эталон милосердия.

— Мне как-то странно это слышать именно о вашей организации.

— Вот и напрасно, вот и совершенно напрасно вы сомневаетесь!

— Но преисподняя и милосердие — разве сочетаются?

— А как же, дорогой мой! Только так и никак иначе! Где же ещё вы можете искать милосердие, как не у нас? Покажите мне другое место, где оно есть. Сможете?

— Рай хотя бы?

— Рай? Вы шутите! Откуда же там быть милосердию? Милосердие можно проявить по отношению к тому, кто заслуживает наказания. А в раю таких нет. Да там никто и не способен на такие чувства. Святой Пётр, вы полагаете, милосерден? Как же! Он взвесит ваши деяния, и если найдет хоть один маленький грешок, то и отправит вас в Чистилище. Какое уж тут милосердие. Впрочем, если вы покаялись, и ваш грех отпущен, то его как бы и нет вовсе. Резюме: грехи, оплаченные покаянием, за таковые не считаются. Некоторое подобие безналичной оплаты покупок. Вдумайтесь: идёт беззастенчивая торговля местами в раю. Взнос — покаяние. Кто просрочил хотя бы один взнос, лишается всех своих привилегий и отправляется прямиком к нам. На таких условиях как должен был бы поступать милосердный поставщик услуги? Разумеется, он должен был бы высылать повестку: «В связи с предстоящим отбытием на небеса просим в срок не позднее десятого числа следующего месяца погасить долги по грехам. Покаяния принимаются у исповедника согласно расписанию. Дата предполагаемого отбытия такая-то» Я думаю, на таких условиях, рай был бы полон нормальных людей. То есть тех, кто вовремя успел покаяться и причаститься. Однако же, нет. Там в основном жуткие грешники, потому что они каялись каждую минуту. Вот и Иоанн Грозный там же. А ведь мы его тут как ждали, как ждали! Приготовили ему его любимые пытки. Столько средств напрасно потрачено! И ведь нам их до сих пор не списали. Может быть, вы могли бы замолвить словечко? Ну, да, извините, это я, так сказать, задумался. Что может значить слово простого триллионного посетителя? Простите, как ваше имечко, забыл?

— Михаил. То есть… Впрочем, ну да, Михаил.

— Да, наслышаны. Михаил. Разумеется. Так вот, Михаил, милосердия у нас значительно больше, чем там. Да. Это точно. Хм. Не будем касаться тех мест. Я, впрочем, там почти и не бываю. Так только, с отчетами, иногда вызывают. Скучно. Пустынно. Рай. Да. Пусто. Там народу мало. Я бы сказал, и вовсе почти нет. Все грустные. Скучные. Даже и этот Иоанн Васильевич. Мне думается, ему у нас было бы лучше. Там ещё, знаете ли, царевич Дмитрий тоже обитает. Родственничек. Вот они там на пару и грустят. Больше и нет никого. Ещё какая-то женщина, бесцветная, некрасивая вовсе. Девственница, видимо. Одна. На весь рай. Представляете?

— Я полагал, что там несколько более людно?

— Откуда? С чего вы взяли?

— Вот, хотя бы Иосиф…

— Позвольте, о родственниках Самого мы не говорим. Они в отдельных местах. Это, как говорится, отели высшего класса. А то — общежитие. Райское общежитие — тоска. Мест много, все пустуют. И скучно. Ужас. У нас не соскучитесь. Обещаю! А сейчас не желаете ли баньку с дорожки?

— Это у вас так заведено в порядке карантина или …?

— Вот именно, «или»… Но пусть вас это не смущает. Вы вполне заслужили особое отношение, и я вас сейчас это легко докажу.

— Любопытно!

— Давайте порассуждаем. Если вы — триллионный посетитель, стало быть, мы уже приняли и разместили здесь без одной души триллион?

— Я нахожу это логичным.

— Из этого следует, что здесь довольно людно, не так ли? Если каждого вновь прибившего парить в баньке, то очень уж расходным делом становится эта, по сути, формальная процедура: принять — разместить. Вы согласны?

— Но ведь это не в единый момент!

— Какая разница? Расходы от этого не уменьшаются!

— Допустим. Тогда почему же вы со мной церемонитесь!

— Я как раз к этому и подхожу. Если одну душу из тысячи принять по-человечески, то, во-первых, это вовсе даже и не разорительно, а во-вторых, есть, так сказать, с кем душу отвести. И палач когда-то должен отдохнуть! И черти могут проявить доброту.

— Зачем?

— Для черта доброта — это как для ангела зло, то есть отдых, расслабон. Делать не то, что положено по профессии, это же так приятно? Контролер в автобусе возвращается домой. Отработал человек, устал. С какой стати он будет проверять билет? Даже если он видит, что в автобусе безбилетник, что из того? Рабочий день-то закончен! Вы кем были при жизни?

— Врач, писатель.

— Вот, чудненько. Вы во время отдыха разве лечили кого-нибудь?

— Приходилось.

— Я не о том. Ну, ладно, писали вы в свободное от работы время?

— Только так и начинал!

— Опять не то. Ладно, представим тогда, что дворник в качестве отдыха пошел подметать улицу. Абсурд?

— Да.

— Вот. Теплее. Думаете, певец на отдыхе поёт? Нет, не удачный пример. Водитель. Повар. Нет, не то. Сапожник, вот. У него может быть такое хобби — сапоги шить? Нет? Ведь нет?

— Нет.

— Вот! Да. И мы тоже. Во время отдыха мы души не парим. Мы с ними по душам общаемся.

— Но почему с каждым тысячным?

— Да потому что те, кто штатную процедуру прошли, они же в нас только врагов видят. Как же с ними пообщаешься? Вот мы и расслабляемся с теми, кто не прошел ещё этого. С вами, например. Отбираем круглые порядковые номера. Круглая цифра — это всегда праздник. Разве нет?

— И всё же выбор странен.

— А вы дослушайте. Теперь давайте мыслить логически. Если эта процедура заведена и не нарушается уже довольно давно, стало быть, она уже — сама традиция? Так?

— Пожалуй.

— А разве от Него можно укрыться? Нет! Значит, традиция эта известна. А раз известна, и за неё ни разу мы не получали нагоняй, значит, она не противоречит великому Принципу.

— Чему?

— Не важно. Не противоречит, иначе бы её пресекли. А раз не пресекают, значит, она разумна. Согласны?

— Допустим.

— Мало того, ведь это именно там решают, кому и в какой срок к нам пожаловать. И что же это нам дает?

— Что дает?

— То, что там знают, что юбиляры идут как льготники.

— Неужели?

— Вы сомневаетесь во всеведущности Всевышнего?

— Допустим, что нет.

— А вы и не сомневайтесь. Всё известно. Рано или поздно. И значит, он знает, что юбиляры — это наши, так сказать, друзья, вестники, рассказчики, если хотите, даже где-то друзья. И он знает, что судьба их легка. И он распределяет сроки. И отсюда мы приходим к заключению, что он отправляет юбилярами тех, к кому проявляет снисходительность. Логично?

— Видимо.

— Логично, не сомневайтесь. И, значит, юбиляры воистину избраны. Так?

— Не исключено.

— И, следовательно, чем круглее номер юбиляра, тем он в большей степени богоизбран.

— Вот даже как?

— Именно! И теперь сделайте сами вывод о себе? Ну-ка?

— По вашей логике, если я триллионный, то я не просто …

— Именно! Вот именно так! Вы — супер! Поверьте в свою исключительность, и вы уже сразу становитесь нашим другом.

— Другом Сатаны? Хороший афоризм!

— Где?

— «Поверь в свою исключительность, и ты станешь другом Сатаны!»

— Ах это… Впрочем, разве не так?

Глава 17. ШОУ С ДЕВОЧКАМИ

— Смотрите, как танцуют. Вам нравится?

— Я не любитель этих зрелищ.

— Бросьте! Все это любят смотреть!

— Но не я.

— Вы что — особенный?

— Не вы ли меня называли исключительным?

— Исключительный по везению, по удачливости, но не по невезению. Если мужчина не интересуется женщинами, то ему просто не повезло.

— Ах, эти намёки меня вовсе не касаются.

— Я так и думал.

— Я не в том смысле.

— Вы хотите сказать, что я ошибаюсь относительно вас?

— В некотором роде — да.

— То есть я полагаю в вас здоровые мужские инстинкты, а вы меня опровергаете?

— Послушайте, то, что вы называете здоровыми инстинктами, имеет в своей основе изначальный грех.

— Это далеко не так, мой друг. Поверьте мне, я по грехам лучший специалист в обеих сферах и во всех кругах.

— Так ли?

— Именно!

— Даже превыше самого?

— Именно так! Как вы могли сомневаться?

— И сейчас сомневаюсь.

— Напрасно! Я грехами и грешниками занимаюсь с тех пор, как стоит этот свет. Все грешники — это моя епархия. Все согрешившие мне подведомственны. Если я говорю, что соитие не грех, то, поверьте, это так и есть. Иначе бы у меня здесь пребывало всё человечество.

— Но вы говорили, что оно и без того почти всё у вас.

— Почти, любезный!

— А как же с девственниками и девственницами?

— О, те грешат ещё больше прочих! Мне ли не знать!

— Однако …

— Смотрите на ту блондинку — разве не мила?

— Которая? Их здесь восемь.

— Все милы. Но я говорил об обнаженной.

— Они же все обнажены. И брюнетки и даже рыжая.

— Теперь уже — да, но ведь она — первая. Она — заводила. К заводиле всегда приковывается глаз. Как она это делает! Моя прелесть!

— Что вы находите в этом зрелище?

— То же, что и вы. Хотите какую-нибудь из них? Хотите двух? Хотите всех?

— Вы заблуждаетесь относительно меня.

— Позвольте! Это вы сами заблуждаетесь относительно себя самого.

— Любопытно… Вы хотите сказать, что я не знаю сам, чего мне хочется, а чего не хочется?

— Чтобы отказаться, надо быть уверенным, а чтобы быть уверенным, необходимо попробовать.

— Откуда вы знаете, что я не пробовал?

— Поверьте моему опыту, я знаю, что вы новичок в этом деле.

— Гм!!!

— Да-с. Но не стыдитесь. Это поправимо!

— Глупости!

— Нет. Расслабьтесь. Марго! Вика! Бетти! Подойдите. Нашему гостю требуется отдых.

— Ничего мне не требуется!

— Фи! Шалунишка! А вот мы спросим у твоего мальчика!

— Где он у нас?

— Посмотрим!

— А вот, что мы умеем…

— Вот он где у нас…

— Разоблачайтесь!

Глава 18. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

— А вот мы его сейчас …

— Изыдите! Прочь! Испепелю!

— Бросьте! Это не ваш текст, ваше-ство! Он вам по роли не подходит. Ведь вы же прикидываетесь простым смертным.

— Что?

— Сиятельный наш. Как же вы думали, что мы не узнаем своего патрона? Неужто у нас ни мозгов ни глаз, ни ушей ни носа нет? Мы же тоже чувствительные. Я вас каждой шерстинкой на хвосте чувствую, великолепный вы наш!

— А если чувствуешь, то доложи по форме.

— Нет необходимости. Вы инкогнито. А я инкогнитам не докладываю. У меня начальство только одно, и если ему мой доклад нужен, оно меня к себе вызывает, а не суётся с инспекциями.

— Я же тебя за такие слова…

— Дальше ада не сошлёшь, тоньше шила не воткнёшь.

— Так, значит? Бунт?

— Давно уже! Опомнился!

— И что же мне с тобой сделать?

— Поговорить хочешь — изволь. А наказать меня тебе не с руки. Я ведь зло олицетворяю. А зло — неистребимо. Принципиально вечно. Если бы зло можно было истребить, то в чем смысл добра? Что оно, если зла нет? Добро — есть всё то, что не зло, а зло — всё то, что не добро. Гегель. Единство и борьба. Борьба, но и единство. Так-то, шеф.

— Зачем затеял шоу с девочками?

— А смешно стало.

— Поиздеваться решил?

— Шеф, тут не всё так запущено. Я ж тебе добра желаю.

— Мы на брудершафт не пили.

— Зря. Давно пора. Столько лет знакомы. И потом: это как-то не вежливо даже. Шеф меня — на «ты», а я шефа на «вы»! Недемократично. Или уж оба — на «вы», или уж, по-товарищески.

— Я тебе не товарищ!

— Вот и напрасно. Самое подходящее слово для обращения к Сатане!

— Тебя на «вы» звать — много чести.

— И я так думаю. Так что давай на «ты», шеф.

— Нет, ты будешь звать меня на «вы».

— Почему? Ведь все к тебе на «ты» обращаются. Сам слышал: «Господи, спаси и сохрани!», «Господи, твоя воля!», «Да будет воля твоя, да святится имя твое, да приидет царствие твое!» Кстати. Хм! Впервые за две тысячи лет цитирую молитву!

— Ну и как тебе после этого?

— Нормально. А тебе?

— А мне-то что?

— Не докучают тебе с молитвами этими? Ведь столько ртов постоянно твердят свои обращения к тебе!

— Если бы я всё слушал, то, наверное, докучали бы.

— Так ты не слушаешь?

— Нет!

— Ха! Вот забавно! Они считают, что нет в жизни дела важнее, чем молиться, а Он не слушает! Впрочем, прав! Чего их слушать! Все просят о мирском. Суета!

— Да. Суета и тщета.

— Только женщины — не суета.

— Об этом, кстати, напомнил, зря. Я тебя ещё не простил за шутки.

— Какие шутки, босс? Ну, ты попробуй, сблизься с ними!

— Не для того я их создавал! Это — твой инструментарий.

— Для других! Всю лучшее — детям. То бишь чадам своим — людям. А себе? Ну, хоть маленько?

— Брось, лукавый!

— Отнюдь! Я не лукавый. Я тебе добра желаю.

— Сие не для меня.

— Вот кто лукавый!

— Почему?

— Людей создавал по образу и подобию?

— Так что?

— Значит, и у тебя аппаратура имеется для галантного общения с дамами.

— Это не твоего ума дела.

— Имеется и вся гидравлика действует, поскольку у них, то и у тебя. Так, стало быть, и у нас. Да-с. Хе-хе. Только у нас она ведь не вхолостую, извините, простаивает, а используется по назначению. А в тебе, божественный, что же?

— Это не подобающее мне дело.

— Почему же? А Зевса Кроныча помнишь? Вот, кто настоящий мужик! Преклоняюсь перед ним!

— Язычник ты!

— Ну, так и что же! Мне язычником полагается быть! Ты что же ожидал, что я буду христианином?

— Кстати, как он?

— Так, а что ему сделается? На пенсии. Недавно вот с ним в преферанс играли. Ещё и Ра с нами играл.

— На что играли?

— У нас ставки крупные. На Исиду.

— Что?

— На Исиду, богиня такая. Зевс выиграл. Она ему и досталась. На три ночи.

— Грехи какие!

— Для богоравных это не грехи, а шалости.

— Богоравные? Вы? Испепелю!

— Да тут итак жара. Брось, шеф. Угомонись. Гости так себя не ведут.

— Гости!

— Ладно. Хозяева. А хочешь, я на весь ад объявлю, что хозяин здесь наш высокочтимый…

— Тише ты! Не позорь!

— Ну, стало быть, гость.

— Гость, ладно уж. Уговорил.

— Кстати. Падре. По дороге к нам. Ты там это…

— Что ещё?

— Наследил, мой хороший.

— Как? Ты мне указывать?

— Зачем нищего изуродовал?

— Воздал. По заслугам воздал.

— Где же милосердие божье?

— Он именем божьим прикрываясь, за мирским гнался, о душе забыл.

— Вот после его смерти душе и воздашь. Наш клиент будет. А при жизни…

— Моё дело.

— Не самый плохой человек был. Подвернулся под горячую руку.

— Его дела решены уже.

— Перерешай, милосердный. Прошу для порядка. Вот ты к нам с инспекцией пришел, а сам нарушаешь очередность делопроизводства. Ведь если он пострадает при жизни, то он уже мучеником станет. Стало быть, его дорога не к нам, а к вам. А вам такой нужен?

— Об этом я не подумал… Ладно, уговорил. Будь по-твоему.

— И с этой кондукторшей…

— Нет!

— Впрочем… она без языка счастливее будет на земле. И мужа её уже мучеником не назовёшь тогда. Так что оба — наши клиенты будут. Я ведь о клиентах пекусь.

— Мужа?

— Конечно! Ведь он тебе молился, чтобы она онемела. Вот ты и исполнил.

— Я об этом ничего не знаю.

— Так ты же не слушаешь молитвы человечьи!

— А ты?

— А нам от них икается. Мы их все слышим.

— Это не годится. Недобрым молитвам не следует исполняться!

— Оно, конечно. Но ведь в противном случае …

— Э, нет! Если все, кто страдает от сварливых жён, станут мучениками, так в раю мест не хватит! Так и сяк — он все равно ваш клиент.

— Значит?

— Анду два раза.

— Что это за «анду»?

— Undo. Языки надо знать.

— Ах, это! Отменить, значит. Да ты не боись, я языки-то знаю, да от тебя не ожидал такого сленга.

Глава 19. ДУБЛЁР ПРИНИМАЕТ ИГРУ

И в этот самый момент Некто в ином месте, изображающий из себя покойного Михаила Булгакова, улыбнулся и сказал: «Анду, говоришь? В роль вошел? Я, значит, ду, а ты, значит, анду? Ладно, будет тебе анду!», после чего у нищего распрямились ноги, а у сварливой кондукторши вновь вырос язык.

— Простите, я отвлёкся. Наш разговор был занятен. Последнюю фразу я прошу повторить.

— Последнюю? Я говорил, что меня обвиняет общественное мнение вовсе не в том, что следовало бы мне поставить в вину.

— Вас это задевает?

— Не в том смысле. Я хотел бы, чтобы мнение толпы совпадало с тем, что было на самом деле, но, увы, я отнюдь не был дамским угодником.

— Тем не менее, Дон Жуан — нарицательное имя.

— Это то и обидно! С чего бы?

— Ваши проделки в Мадриде?

— Это сплошь выдумки и обман. Я был не угоден королю! Почему? Да потому что мои права на престол были ничуть не менее весомы, чем его. Что он делает? Высылает меня на войну. На какую? Разумеется, на самую бесперспективную! А как только я выехал из Мадрида, он распускает через своих шпионов обо мне всякий вздор! Дуэль — это бы ещё ничего. Дамский угодник? Чушь! Дон Жуан слишком выгодная партия для любой дамы, чтобы хоть одна из них мне уступила. Стоило мне проявить внимание к даме, она тут же видела во мне претендента на брак, и мне приходилось давать стрекоча. А она тут же трезвонила на весь свет, что я её соблазнил. Война меня немного развеяла. Впрочем, на стороне французов сражались не плохие воины.

— Вы имеете в виду д‘Артаньяна?

— Этого мемуариста и шпиона Мазарини? Что вы! Нет. Я о нем и слыхом не слыхивал. Но виконт де Тюренн был изрядный полководец.

— Боюсь, мой друг, что об этом полководце никто из ныне здравствующих, кроме, пожалуй, узкого круга историков, даже и не подозревает, тогда как о мессире д‘Артаньяне слышали все.

— О, суд человеческий! Как ты тщетен!

— Да, мой друг. Утешьтесь и станьте философом.

— Я был им ещё при жизни. Вы не знаете, всякий, кому не везёт с женщинами, становится философом?

— Знаю. Но и многие из тех, кому с ними везёт — тоже.

— Неужели?

— Ещё как!

— Кто вы, мой таинственный собеседник?

— Философ. Просто философ.

— Ваше имя?

— Михаил Булгаков.

— Я наслышан. Вы активно интересуетесь историей, психологией и любовью…

— Я, как бы это выразиться, пишу книгу.

— Здесь?

— Что вас удивляет?

— Здесь это не нужно. Здесь это никто не оценит.

— Я работаю для себя. Только для себя.

— Подумать только! Так мог бы сказать только Он.

— Кто?

— Святый боже! … Но вы вздрогнули! Почему?

— Ваше сравнение неожиданно.

Глава 20. НЕПРИМИРИМАЯ ОППОЗИЦИЯ

Сухонький старикашка с ироничным лицом мягко тронул Его за плечо.

— Вы здесь новенький. Очень активен. Привлекаете внимание.

— Я здесь давно.

— Это были не вы. Тот, кто здесь был, мне хорошо известен. Вы — не Михаил Булгаков.

— Почему вы так говорите?

— Внешность обманчива, я на неё никогда не обращаю внимание.

— На что же вы его обращаете?

— На душу.

— Здесь только души и есть. Ничего кроме души.

— Я не это имею в виду. Я говорю о сути духа человеческого.

— И я — о том же.

— Нет. Вы говорите о душе в религиозном смысле, а я — о духе человеческом, о разуме, воле, чувствах, эмоциях.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Душа в религиозном смысле — поповщина и чепуха.

— И это мне говорит душа? Ведь вы — душа! Ваше тело давно умерло.

— Вздор.

— Как это? Разве ваш личный опыт не доказывает вам существование загробного мира?

— Чепуха. Личный опыт убеждает нас, что земля неподвижна, а солнце вращается вокруг неё. Разве это — истина?

— Но разве вы не убедились, что преисподняя существует?

— Я всего лишь убедился в том, что из одной формы существования я переместился в иную, которую я назвал бы некоторым сном. Я не исключаю, что через мгновение я проснусь и не буду помнить ничего из того, что мне нынче кажется явью. Не исключаю я и того, что прошлое было лишь сном, а явью является нынешнее моё существование. Что я действительно исключаю, так это то, что некоторой могущественной силе создавшей всё вокруг меня, и меня в том числе, присущ разум, изначальная идея.

— Любопытно!

— Да-с. Спонтанную творческую силу мы называем природой, а силу, наделенную разумом, человечество называет богом. Отрицая самосознание природы, я, как вы понимаете, отвергаю существование бога. А ведь именно эта тема вас так живо интересует, не так ли?

— Я в некотором роде пишу роман о Создателе.

— Бросьте! Не стройте из себя Михаила Булгакова. Повторяю: я вас раскусил. Я вижу, что вы — не тот, за кого вы себя выдаёте.

— Кто же я?

— Об этом я бы спросил вас. Кто вы?

— Если я скажу, что я и есть бог, вы поверите?

— Поверил бы, если бы верил в его существование.

— Что же вас убедит?

— Вероятно, ничто. Во всяком случае, не чудеса. Этого я нагляделся в цирке. Да и тут полно факиров и фокусников, называющих себя исчадиями ада, бесами и чертями. Грош — цена этим фокусам.

— Но ведь вы не можете сделать того, что делают они. Разве это не доказывает их могущество по отношению к вам?

— Я, сударь, за всю жизнь не снёс ни одного яйца, но преклоняться перед курицей на том основании, что она умеет делать то, чего я не умею, не стану.

— Курица не извергает огня изо рта, не может превращать вино в воду, сталь в золото…

— Обратитесь к пиротехникам, виноделам и сборщикам налогов, и они вас научат из ничего делать огонь, вино и золото. Никто из них не способен зародить жизнь, а курица делает это чуть не ежедневно. Уж если из этой кампании я и кому отдам дань уважения, то скорее виноделу и курице, чем сборщикам налогов и факирам.

— Мсье Вольтер, не смею с вами спорить. Пусть так. Пусть бога нет. Возможно, вы правы.

— И всё же кто вы и что здесь делаете?

— Я — тот, кого нет. Я изучаю обстановку в подведомственной территории.

— А-а-а! Начальство из высших сфер! Я уже ничему не удивляюсь в этом причудливом сне. И что же вы тут обнаружили плохого или хорошего?

— Все идет на самотёк. Надо что-то менять.

— А зачем?

— Сатана считает себя высшей инстанцией.

— Так оно и есть, видимо. Если он две тысячи лет был здесь полновластным хозяином, то так тому и быть.

— Но я должен вмешаться.

— Вы намерены и впредь здесь оставаться?

— Ни в коей мере.

— Тогда как вы обеспечите выполнение своих уточненных инструкций?

— Они будут выполняться просто потому, что иначе быть не может.

— Тогда почему же раньше они не выполнялись? Разве до этого ваши инструкции были не достаточно точными?

— Не было должного контроля.

— А как вы собираетесь его осуществлять впредь?

— Обращать взор свой суда чаще, чем ранее.

— Намного чаще, позвольте спросить?

— Я, разумеется, не смогу уделять достаточно много внимания этому вопросу, но изредка…

— Изредка не надо. Если вы не наведывались сюда две тысячи лет, а станете являться каждые сто лет, толку будет мало. А если чаще, то…

— Чаще я не смогу.

— Вот я и говорю, что ежели чаще, то это уже будет не ад, а обитель божья.

— А если реже?

— Кому нужно это донкихотство? Накрутите хвоста этим бесам, а они потом на обитателях тутошних зло сорвут, и ещё сильнее станут злоупотреблять.

— Что же делать?

— Ступайте себе с миром к своим праведникам.

Глава 21. СПЕЛИСЬ

— Ладно, хватит дурочку гонять. В конце концов, мне надоело притворяться. Никакой вы не бог, а просто Михаил, писатель. Из русских.

— Как вы догадались?

— Девочки выдали.

— Не понял?

— По глазам я видел, что тебе они не безразличны. Потом я кое-что сопоставил. Талантливо! Он — как писатель, гуляет, где вздумается, а я, значит, писателя обычного ублажаю как Бога.

— Разгадал, говоришь? И что же ты предпринял?

— Я к нему Вольтера отправил. Он его и завернул обратно. Очень талантливый философ. Нашего замеса парень. Бойкий старичок.

— А со мной что же будет? Ты на меня не сердишься, Сатана?

— Отчего же сердиться, Михаил? Ты мне очень даже мил. Ты вот что. Напиши-ка про меня роман. Наподобие того, что ты написал про Мастера, а?

— Зачем тебе это?

— А у меня тоже амбиции, знаешь ли. Хочется выглядеть в глазах человечества не последней дрянью.

— И что же с этим романом делать? Ведь его никто не станет читать! Роман про Сатану — кому он нужен.

— Зачем же так называть? Ты просто напиши про меня роман, а роман про Него вставь в этот. Пусть будут два романа — один в другом. А я его и отправлю на место того, что раньше был. Название переделай тоже, ладно? «Мастер» это как-то слишком коротко. Вставь туда мою подружку, что Фауста ублажала. Пусть называется «Мастер и Маргарита».

— Но, почтеннейший! Ведь моя книга уже написана, и в ней ничего изменить нельзя. Она опубликована! Её читают даже!

— А и пусть. В таком виде у неё ещё больше читателей будет, вот увидишь.

— Для этого же надо во времени вернуться и заменить одну рукопись на другую! Я же слышал, что время даже Ему не подвластно!

— Ему — да. Но не мне, — и он радостно и заразительно засмеялся, блестя желтыми глазами.

© Copyright Жмудь Вадим Аркадьевич (zhmud@corp.nstu.ru), 08/05/2002.

Content

Вадим Жмудь
Инспекция

Глава 1. ПРОХОЖИЙ

Глава 2. ПАССАЖИР

Глава 3. ПАРАДНЫЙ ВХОД

Глава 4. ЧЕРНЫЙ ХОД

Глава 5. ЭСТАФЕТА

Глава 6. ДИСПЕТЧЕР

Глава 7. ЦАРЬ

Глава 8. СЫНОУБИЙЦА

Глава 9. ОТЕЦ ЗА СЫНА

Глава 10. НАСТОЯЩИЙ

Глава 11. ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Глава 12. ТЕОЛОГ

Глава 13. ФИЛОСОФ

Глава 14. ПСИХОАНАЛИТИК

Глава 15. ПЕРЕСМЕШНИК

Глава 16. ПИАР

Глава 17. ШОУ С ДЕВОЧКАМИ

Глава 18. РАЗОБЛАЧЕНИЕ

Глава 19. ДУБЛЁР ПРИНИМАЕТ ИГРУ

Глава 20. НЕПРИМИРИМАЯ ОППОЗИЦИЯ

Глава 21. СПЕЛИСЬ