Ирэн Темпл БЕЙЛИ

Призрак Императора

Ирэн Темпл Бейли (1869–1953) — американская писательница, автор книг «Пестрая кокарда», «Слава юности» и др., рассказов «Джуди», «Госпожа Анна», «Голубое окно», «Лебедь-трубач» и др. Ее произведения публиковались в крупных журналах, попадали в списки бестселлеров, некоторые («Желтофиоли», «Павлиньи перья», «Тетушка») экранизированы.

Уже через неделю после знакомства с Томом Рэндольфом мне стало ясно, что жизнь для него — спектакль, мир вокруг — театральные подмостки, а он сам — ведущий актер. Он разыгрывал сцены из всего: своих манер, эмоций, поступков… Он живописал нищету как яркую картину, любовь — как неземное чувство, ежедневные университетские занятия — как трагедию (или комедию, если попадался добрый преподаватель). Ел и пил под музыку; расчесывал волосы и начищал ботинки в ярком свете рампы; входил и выходил с таким театральным видом, какой мне, человеку, далекому от актерского искусства, понять было сложно.

Он был южанином благородного воспитания. Снимал шляпу и преклонял колено перед дамой. Ставил ее на пьедестал и никогда не спускал с него. Утверждал, что ни один мужчина не достоин ее, а если дама и снисходила до кого-то, то тем самым проявляла величайшую милость.

Рэндольф отнюдь не шагал в ногу со временем. В детстве зачитывался Вальтером Скоттом, а, повзрослев, по-прежнему смотрел на жизнь как на рыцарский роман.

Он приехал в наш университет почти нищим: единственным источником дохода было полуразорившееся имение его дедушки, полковника Конфедерации. Тот после войны удалился вместе с овдовевшей дочерью на свои бесполезные акры земли. Потом дочь умерла, а внук вырос в этом «царстве теней».

Полковник долгое время каким-то чудом умудрялся поддерживать традиции гостеприимства. Знаменитые гости сидели за его столом, ели традиционно запеченную утку и разогретое черепашье мясо, запивая старым добрым шерри. А если в промежутках между пирами в поместье царил голод, никто об этом не подозревал.

Наверное, именно у деда Том научился живописать бедность. Его одежда была поношенной, а ботинки потрепанными. Но держался он отнюдь не нищим. У Тома было то, чего не было у нас: он был Рэндольфом. У него были родовитая фамилия, знаменитые предки. Короче говоря, Том был истинным джентльменом.

Не думаю, что он считал джентльменами нас; по крайней мере, не в том смысле, какой вкладывают в это слово в Старом Доминионе[1]. Он предпочел наш маленький университет на Среднем Западе из-за дешевизны: финансовое положение не позволяло рассчитывать на другие варианты.

Будь Том постарше, укоренившиеся предубеждения сделали бы общение с ним невыносимым, однако в силу его молодости и обаяния мы были снисходительны. Мы ограничились тем, что прозвали Рэндольфа Вашим Высочеством. И когда Том цветисто приглашал нас в свои апартаменты, мы не могли не чувствовать себя польщенными.

Больше всего в нем пленяло гостеприимство. Это было у Тома в крови. Как только появлялись деньги, он тратил их на то, чтобы устроить праздник. Комната его выглядела захудалой: письменный стол в чернильных пятнах, кушетка, портрет Вашингтона, с полдюжины книг да кастрюля с подогревом.

Кастрюля эта играла коронную роль в его представлениях. Он варил гренки и яйца в манере, явно унаследованной от поколений эпикурейцев. Вижу как сейчас: Том сидит на краю стола, в изношенных башмаках и выцветшем плисовом пиджаке, прядь черных волос ниспадает на лоб, он затягивается длинной сигарой, воображая себя в роли феодала, хозяина целого замка, ну а нас — в роли вассалов, довольно милых и смышленых.

Вполне естественно, что свой первый любовный роман он превратил в спектакль. А когда его бросили, разыграл отчаяние как трагедию. Как только Мэдж Бэллоу заявила, что выбирает Дики Карсона, Рэндольф впал в длительную меланхолию. Он нередко заходил ко мне и садился на　 кушетку, подперев подбородок рукой: вылитый Гамлет, только моложе и очаровательней.

— Ну почему она предпочла Дики?

— Она лишена воображения.

— Но Дики же скотина.

— Скотина с внушительным счетом в банке.

— Мэдж неважны деньги.

— Я в этом не уверен…

— Макдональд, женщины вовсе не такие.

Он продолжал разглагольствовать, и мне становилось ясно, что в его глазах Мэдж обрела черты заблудшей Офелии. В его романтическом лексиконе было место для «слабой женщины», но не для «продажной». В конце концов, он, похоже, выбросил ее из головы. Со словами «ступай в монастырь»[2] Том сжег ее портрет и лично продемонстрировал мне пепел в серебряной коробочке.

Разумеется, были у Рэндольфа и свои кумиры, которым он порой подсознательно подражал. После одного спора товарищи прозвали его Бонапартом. Том заступался за «маленького капрала» и, защищая, сам перевоплощался в него. С надвинутыми на лоб волосами, со скрещенными руками он бросал вызов спорщикам и в тот миг был не Томом Рэндольфом, но самим Императором.

В тех дебатах Рэндольф одержал верх. Но когда он под шумные аплодисменты возвращался к нам, я — как, наверное, и другие собравшиеся, — испытали странное чувство: будто жившая в его теле душа принадлежала еще кому-то. Конечно, Том остался Томом, однако в его речах прозвучал отзвук иного голоса, навсегда затихшего на острове Святой Елены!

Иллюзия развеялась, но прозвище прилипло прочно. Думаю, оно ему пришлось по душе: Том нарочито усиливал сходство с Бонапартом. Отпустил длинные волосы, стал втягивать голову в плечи, говорить властным тоном.

Началась война. Бельгия была разорена, во Францию вторглись. Рэндольф сразу бросил учебу:

— Я отправляюсь на войну.

— Но, мой дорогой друг, ведь…

— Таков мой долг перед родным Лафейеттом[3].

Когда он принимал решение, переубеждать　было бесполезно. Мы пошли на попятный, не осознав до конца, насколько важны миру мы и наши винтовки.

Рэндольф же видел себя Генрихом Наваррским[4] (белый плюмаж); Ричардом Львиное Сердце (крестовые походы и алые кресты); носатым Сирано («Это гвардейцы-гасконцы…»[5])…

— Видишь ли, Макдональд, мы, Рэндольфы, всегда поступали так.

— Поступали как?

— Шли сражаться. Не было войны, в которой бы не поучаствовали Рэндольфы. И в бесчисленной череде сражений…

Он поведал мне целую повесть о древних Рэндольфах и о том, как они разили врагов копьями на скаку.

— В наше время войны ведутся иначе. Они не такие пасторально-красочные, — не мог не предупредить я.

Но в душе я понимал: он все опишет яркими красками и будет носить форму цвета хаки как рыцарскую кольчугу.

Том пригласил нас на прощальный ужин. Я никогда в жизни не ел ничего вкуснее приправленной красным перцем и луком тушеной баранины по-брансуикски[6]. Рэндольф подал ее в старом серебряном ковше.

Пока мы ели, он разглагольствовал о войне,　о причинах сражаться — «за нашу честь и нашу страну». Среди нас были пацифисты, которые возразили. Он отмахнулся от аргументов:

— Мы — мужчины, не пажи!

Рэндольф обладал такой незримой властью над нашими умами, что никто не засмеялся. Молча сидели и слушали все, что он говорил.

В конце концов кто-то посмелее выкрикнул:

— Давай, Бонапарт!

В мгновение ока Рэндольф преобразился: вздернул плечи, надвинул шляпу на брови, закутался в сорванное с кушетки покрывало, как в мантию. Он окинул комнату взглядом, в котором не было ни капли гнева — лишь торжествующая насмешка плескалась в его глазах:

— Они бросили нам вызов, мы рискуем нашей честью — тем, чем никогда не пренебрегал ни один француз. И раз прекрасная королева желает лицезреть битву, давайте проявим галантность, не будем заставлять даму ждать; давайте совершим немедленный бросок до Саксонии!..

Не могу описать словами, какое впечатление произвела на нас эта речь. Повисла полная тишина, мы слышали собственное дыхание. На следующий день четверо уехали вместе с Рэндольфом. Думаю, он увел бы за собой и остальных, если бы не просьбы и доводы наших профессоров, говоривших о войне с омерзением.

* * *

Три года спустя я встретил Тома во Франции. К тому времени наша страна вступила в войну, и я попал в первую волну призыва. Слышал я и о Рэндольфе: он почти три года прослужил в Медицинском корпусе, а теперь сражался за демократию плечом к плечу с товарищами.

Мы уже неделю мокли под ливнем в каком-то освобожденном французском городке. Чтобы привести нас в должную форму, к нам прислали опытных офицеров. Среди них оказался и Рэндольф:

— Старина Макдональд, наконец-то!

Должен признаться, в этом «наконец-то» был укол иронии. Я осознал неравенство нашего положения: его годам тягот и лишений я мог противопоставить лишь несколько проведенных в учебном лагере недель.

Он был очень рад снова увидеть меня и той же ночью приготовил баранину по-брансуикски — на сей раз из кроликов, выпрошенных у старичка со старушкой, когда-то работавших слугами в замке,　где мы расквартировались. Они вернулись вскоре после отступления бошей[7] и теперь пытались привыкнуть к новой жизни.

Кастрюль с подогревом, конечно, не завезли, и блюдо пришлось готовить в железном горшочке на открытом огне в старинной кухне. Кроликов пожилая пара продала с одним условием:

— Только оставьте кусочек для мадемуазель.

— Мадемуазель?

— Она живет с нами, месье. И ей нездоровится. Мы приберегали кроликов для нее.

Рэндольф сделал хорошо знакомый мне широкий жест:

— Не соизволит ли она отужинать с нами?

Старушка покачала головой: она не знает, но пойдет и спросит.

Быть может, она лестно отзывалась о нас. Быть может, гостье просто было одиноко. Так или иначе, мадемуазель согласилась выити из уединения — изможденная, смуглая, небольшого роста, но вполне уверенная в себе девушка.

Я нередко задаюсь вопросом, что она подумала в первые мгновения при виде Рэндольфа, который руководил ужином и размахивал ложкой, словно король — скипетром. Мадемуазель очень хорошо говорила по-английски, однако многое было ей в диковинку:

— У вас на родине джентльмены готовят сами?

Том обрисовал ей картину жизни на плантации своего дедушки: все работы по хозяйству делали негры, за исключением тех случаев, когда джентльмены желали поучаствовать лично.

Та брезгливо передернулась.

— Черные люди? Мне такое не по нутру.

Ужин еще не закончился, но мне уже стало　ясно: Рэндольф нашел себе ровню. На каждый его аристократический предрассудок она отвечала десятком. И за это он ее обожал. Наконец-то нашлась дама, которая застегнет на нем доспехи, оценит щит, повяжет ленточку ему на рукав!

Он восседал на краю стула в любимой позе — вздернутые плечи, скрещенные на груди руки. Опустить на лоб стриженые волосы не получалось, но, несмотря на это, девушка смотрела озадаченно, как будто он ей кого-то напоминал.

Но первым вертящееся на языке имя озвучил старичок. Унося остатки рагу, он пробормотал жене по-французски:

— Это Наполеон.

Мадемуазель затаила дыхание:

— Точно, Гастон.

И обратилась ко мне — по-английски:

— Вы видите?

— Да. Мы так и прозвали его в университете.

— Бонапартом?

— Именно.

Теперь она больше не выглядела изможденной — ее щеки вспыхнули краской.

— Ах, если бы только он был здесь, он бы спас Францию!

— Император боролся бы с императором? — заметил я.

— Он был великим демократом. Он любил народ. Власть немножко испортила его, но он не переставал заботиться о простых людях, в отличие от Бурбонов. Луи потешался над народом и лишился головы. Наполеон так не поступал. Он любил Францию. Если бы он был жив, то спас бы нас.

— Говорят, он вернется, — подала голос старуха из темного угла.

— Да, Марго.

Мадемуазель встала и выпрямилась, положив руку на сердце. Рэндольф пожирал ее глазами. Он не принимал участия в беседе. Странно было видеть его таким молчаливым; Том сидел, скрестив руки на груди, подняв плечи и сверкая глазами.

— Это правда, — горячо настаивала мадемуазель, — солдаты говорят, он вернется в час великой нужды Франции.

— В каждой стране есть свои легенды о герое, который однажды вернется, — ответил я.

— Но Наполеон же не бросит Францию — не так ли, мсье?

Дальше последовало неизбежное: Рэндольф и мадемуазель Жюли полюбили друг друга. Он боготворил ее, как когда-то девушек в университете. Она не походила на Мэдж Бэллоу, приземленную и корыстную, — нет, она представала в обличье Элоизы[8], Николетты[9], Жанны д'Арк — жертвенной и страстной. Они с Рэндольфом были на равных. Они парили в общих грезах, вместе вставали на рассвете встретить солнце, вместе уходили в сумерки любоваться полумесяцем.

И все это время война была рядом — до нас доносился грохот тяжелой артиллерии. Началось весеннее наступление. Немцы возвращались.

Никогда не забуду ночь, когда мы с Томом получили приказ возвращаться на фронт. Мадемуазель пришла с букетом фиалок. Рэндольф нежно　взял в руки ее ладони с хрупкими цветами. Он был идеальным влюбленным — Окассеном, Абеляром…

— Фиалки… Позволите мне взять три?

— Почему три, месье?

— Одну во имя любви, одну во имя истины, одну во имя постоянства, мадемуазель.

Том вынул из кармана молитвенник. Взял фиалки, дотронулся ими до ее губ, затем сам поцеловал их. Я видел все это, сидя в тени. Никогда бы не додумался поцеловать девушку таким образом. Но это в самом деле выглядело восхитительно.

Он спрятал фиалки в молитвенной книжке.

Влюбленные сидели у костра до поздней ночи. Я прошел мимо, не потревожив их. Перед тем, как уйти, Том встал перед Жюли на колени, а она наклонилась и поцеловала его в лоб.

Впоследствии Рэндольф много говорил о ней — куда больше, чем стал бы я на его месте. Но потребность в зрителях, в аудитории сделала его слишком самонадеянным. Том считал, что должен стать достойным Жюли, что если не вернется домой героем, то тем самым умалит ее достоинство. Не думаю, что он был смелее других, однако в силу убеждений стал безрассудно храбр. Он нуждался в овациях, в одобрении — не мог жить без этого.

Той ночью наш отряд оказался отрезан от основных сил. Мы сидели в окопах за небольшим холмом, пока что скрывающим нас от врагов. Стояла сырая холодная погода, горячей пищи не было уже несколько дней. Мы, американцы и французы, сражались плечом к плечу долго и упорно. Переносить пытку неизвестностью было особенно тяжело. И все же не оставалось ничего другого, как ждать со стороны противника наступления с единственно возможным финалом — штыки и рукопашная. И я ненавидел такую перспективу.

Как и остальные — за исключением Рэндольфа. Ливень прекратился, луна озарила мир сиянием. Том посмотрел на нее с мечтательным видом.

Еще до полуночи стало ясно, что боши нас заметили. Когда они нападут — вопрос считаных минут. И тогда начнется то самое, чего мы хотели избежать: бой на штыках и голыми руками, когда все шансы на стороне врага!

Среди солдат раздались испуганные возгласы. Они страдали от холода, голода, а некоторые от　ран, а теперь вдобавок лишились последней надежды. То была не трусость — я никого не назвал бы трусом. Некоторые смотрели в лицо смерти уже тысячи раз. Тем не менее в их глазах плескался страх перед нависшей неизбежностью.

Рэндольф оказался моим соседом по траншее:

— О господи, Макдональд, они оробели…

Промедление было смерти подобно. Я заметил: он что-то делает со своей шляпой.

Как я уже говорил, стояло полнолуние. Луна озаряла диковато-красивым светом мир, испещренный шрамами битв. И вдруг между нами и немцами на маленьком холмике показалась маленькая, но властная фигура человека в низко сидящей треуголке. То была картина, виденная сотни раз: Наполеон Маренго, Наполеон Аустерлица, Наполеон Йены, Наполеон Фридланда[10], но, что самое важное, — Наполеон Франции!

Разумеется, немцы застрелили его. Но когда они спустились с холма, их встретили увидевшие призрака французы.

— C'est l'Empereur! C'est l'Empereur![11] — восклицали они. — Он вернулся, чтобы вести нас за собой!

Французы дрались как дьяволы, а мы… мы тоже дрались. И в промежутках между кровавой бойней мне являлась одинокая фигура Рэндольфа в лучах лунного света. Да и Рэндольф ли это на самом деле? Есть ли у душ великих людей время для земных мелких дел? И мелких ли? Кто знает?

Полагающиеся Тому награды переслали старому полковнику. А фиалки из молитвенника отправились обратно к мадемуазель. Как и старая, помятая в форму треуголки шляпа. И я рассказал　Жюли о совершенном им подвиге.

Она ответила по-английски:

— Мсье, я утешаюсь тем, что любила великого человека. Пусть же их души сольются воедино во славу победы!

Перевод с английского Евгения Никитина.

Евгений Никитин родился в 1992 году. Заведует отделом зарубежной литературы журнала. Как переводчик публикуется в «Юности» с 2010 года. Лауреат премии зеленого листка в номинации «Начинающему автору» журнала за 2013 год. Печатался также в «Независимой газете», журнале «Плавучий мост». Выпускник Института лингвистики и межкультурной коммуникации Московского государственного областного университета по специальности «перевод и переводоведение», в настоящее время учится в магистратуре Российского государственного гуманитарного университета по специальности «история».

Примечания

1

Неофициальное название штата Вирджиния.

2

Цитата из «Гамлета».

3

Город на юге США.

4

Французский король, участник религиозных войн.

5

Цитата из «Сирано де Бержерака» Эдмона Ростана.

6

Брансуик — город в штате Мэн.

7

Кличка немецких солдат.

8

Французская аббатиса, известная своим трагичным романом с теологом Абеляром.

9

Принцесса из средневекового рыцарского романа «Окассен и Николетта».

10

Победоносные для Наполеона битвы.

11

Это император! (фр.)

Content

Ирэн Темпл БЕЙЛИ
Призрак Императора

Примечания