Томас Харди

Грустный гусар из Немецкого легиона

Новелла

Томас Харди (1840–1928) — классик английской литературы, автор всемирно известных романов «Тэсс из рода д'Эрбервиллей», «Мэр Кэстербриджа», «Джуд Незаметный» и шедевров новеллистики.

I.

Тому уже много лет, а все так же под обычным здесь облачным небом зеленеют эти холмы. И этот, будто скатился с них, просторный луг… Тот, на котором был лагерь Немецкого легиона.

Да, был здесь когда-то Королевский немецкий легион. Но уже в мои юные годы было здесь все так же, как сейчас. Все та же луговая пустошь, плуг так и не взрезал здесь толстый слой дерна.

Увы, что вообще теперь могло напомнить об этом лагере?

Хотя нет… Иногда напомнить может и ровное место. Вот это хотя бы, посреди луга, такой ровный здесь травостой.

Скорее всего, проходили на этом месте построения. И… Утром и вечером, при подъеме и спуске флага, утюжили, ровняли здесь землю сотни тяжелых башмаков.

А еще вот, в стороне, давно, конечно, затравелые тоже, какие-то бугры, все — в одну линию… Барьеры? Ну да, конечно. С годами насыпи осели, а все же можно себе представить, как перед ними, ярдов за сто, пускали лошадей в галоп.

Представить все как тогда было, еще лучше вечером. Проходишь вечером по этому уединенному месту: тишина — будто с тех пор; лишь изредка набегающий ветер прошелестит высокой травой. Да еще если оставят на ночь пастись лошадь… Вдруг услышишь всхрапывание тех еще, у стойл, лошадей.

И как-то, уже невольно, призрачно, увидятся в сумерках ряды палаток и полковых фур. Наверное, да, по зову горна в лагерь все вернулись, но — редкие, умиротворяющие удары барабанов еще не призвали ко сну.

И вот слышно… Из-за парусиновых стен вырываются гортанные звуки немецкой речи. Перемежаемые — английской… Да, уже! Ведь по первому договору немцы-легионеры служили в Англии пять лет. И, надо сказать, редко кто соглашался на второй. Так что, кто знает, может, как раз сейчас вырвутся из-за этих лагерных стен на свободу и вдруг стройно — неожиданно после такого смешения языков — стройно польются нездешние, не всегда понятные англичанам слова… понятной в своей грусти песни.

Да, все, что было в истории этой округи главного, — было здесь девяносто лет назад.

А ведь до той поры, пока король Георг III не избрал для своих морских купаний городок в Старой Джорджиане, в нескольких от него милях к югу не видели здесь ни одного чужеземца. Отдельно стоящие дома помещиков и фермеров, деревушки арендаторов и батраков слишком уж уединенно ютились в оврагах и лощинах. Поэтому, наверное, так долго, из поколения в поколение, и передается история пребывания здесь иностранцев-военных, причем в разных и подчас не очень благоприятных для ее героини (Филлис Гроув) живописаниях.

…Не правда ли, любопытно это уже само по себе: то, как бывает, что наши воспоминания о каких-то важных событиях в конце концов суживаются до истории отдельного человека, участника этих событий. Особенно если такая история кажется нам невозможной без того, чего, по нашим житейским представлениям, не могло не быть в отношениях женщины и гусара.

О том, как все было на самом деле, мисс Гроув рассказала мне.

…Еще мне было двенадцать лет, когда, по договоренности мисс Гроув с моими родителями, я сразу же после утренней дойки стал приносить ей молоко.

И однажды я спросил мисс Гроув о том, о чем, в связи с ее именем, услышал в своем доме разговор… О каких-то гусарах.

То, что я услышал, меня захватило! Ведь надо же, что, оказывается, было когда-то возле нашей деревни… Здесь был даже король!

То есть тогда, в первый раз, услышал я только о них, о короле и его гусарах.

И лишь года через три, уже, видимо, собираясь в невозвратную дорогу, мисс Гроув решила поведать мне, всегда слушавшему ее с таким интересом, из-за чего, собственно, и вся округа помнила ее гусарскую историю. Тому поведать, кто был чужд всяческим сплетням взрослых и был (она так и сказала) — был еще чист перед Господом сам.

Да, мисс Гроув была тогда дама лет уже семидесяти пяти… А тот, кто ее рассказ, эту ее исповедь, принял, был не пастор в почтенной седине (пастору она во всем исповедалась еще в молодости, но он вскоре умер, и после этого сменилось в их церкви еще несколько священников, так что она устала всем им пересказывать свою историю). Да, рассказать не пастору, а мальчику пятнадцати лет.

И, может, она даже рассчитала: исповедь ее принял тот, кто должен был жить еще долго. Ведь рассказанное ею просила хранить в тайне до тех пор, пока «не умрет, пока ее не схоронят и не забудут о ней».

Мисс Гроув после этого прожила двенадцать лет, и вот уже двадцать с лишним прошло со дня ее кончины. Однако да, слишком, наверное, мало чего другого, более интересного, произошло в нашей округе за все это время, если забвение, которого она так себе желала, все еще никак не наступит — а ведь уже не молод я сам!.. И надо успеть положить конец недоброй молве. Пусть память о ней, Филлис Гроув, будет светла.

Дед мисс Гроув был простой деревенский плотник. То есть ее, Филлис, отец родился, увы, не с серебряной ложкой во рту…

Но для плотника Гроува появление в его доме сына (до этого его семья увеличивалась лишь за счет дочерей) означало продолжение его фамилии. И это придало ему такие силы, что он, уже во главе нескольких работников, стал брать заказы на постройку домов даже в столице графства Бате. И теперь он уже был не просто плотник Гроув, а мистер Гроув, подрядчик.

Сын обнадежил хорошими способностями в учении. И, переехав с семьей в город, мистер Гроув сделал все, чтобы тот получил профессию врача. Но…

Впрочем, может, и хорошо, что он, Гроув-старший, отжив свое, умер, не успев разочароваться. Ибо, наверное, интерес к медицине в гораздо большей степени таил в душе он сам. Душа же его сына, доктора Гроува, потребовала нечто другое… И особенно это в нем проявилось после смерти (в родах) его жены, матери Филлис.

Да нет, конечно, кто же против потребности души (тем более когда это касается спасения на Небесах). Однако доктор Гроув уж слишком подолгу, в ущерб делам на земле (а ведь требовалось еще устроить судьбу дочери), стал возносить молитвы… Забыв наставление отца: возноситься человеку надо прежде всего не молитвами, а трудом. Исполнением своего долга на земле.

Так что, в конце концов, врачебная практика доктора Гроува перестала оправдывать даже необходимые в связи с ней затраты. И он оставил ее.

Благодаря отрешенности от земных благ, которую разделяла его покойная супруга, а затем и усилиям сестры (та, уже будучи вдовой, в течение нескольких лет, пока он еще врачевал и жил с дочерью в ее доме, вела их общее хозяйство), мистеру Гроуву удалось сохранить в банке деньги, унаследованные от отца и от продажи родительского дома. А все же прожить в городе на проценты от этих сбережений было невозможно. К тому же надо было теперь снимать квартиру: настолько разгневалась сестра, что прахом пошли все усилия, положенные на то, чтобы в его лице возвысить род Гроувов.

Вот так и случилось, что мистер Гроув поселился с дочерью в сельской местности. Где, конечно, все было дешевле. Кстати сказать, неподалеку от той деревни, откуда Гроувы были родом.

Купив здесь (за весьма скромную плату) дом разорившегося фермера, мистер Гроув пригласил женщину из деревни помогать дочери по хозяйству: стирать и, ради меньшей оплаты, в один свой приход готовить им на весь день. Последнее обстоятельство (разогревание обеда пришлось возложить на дочь) ввергло Гроува в горькую меланхолию. С которой он справлялся разве что лишь в церкви, во время богослужения. А еще — обрезая ветви деревьев, вылезающие за ограду его сада. В самом деле… В обоих случаях им, Гроувом, овладевало чувство, как бы то ни было унаследованное от отца… Чувство самоусовершенствования.

С односельчанами мистер Гроув общался мало, разве что иногда беседовал с пастором после службы в церкви.

А потому его дочь, мисс Гроув, однообразие жизни скрашивала (по примеру отца) воображением: то, среди полной тишины, взволнует ее шуршание за окном юбок таинственной гостьи (а это ветер погонит вдоль ограды сухие листья), то, вдруг, в сумерках подъедет к дому роскошный экипаж… И вот уже с глухим стуком сброшен с задка кареты поразительно прекрасный багаж (а это доктор Гроув перед очередной операцией в саду начнет вострить о точильный камень серп — и как раз в эту минуту… где-то там, в море, на учениях, выпалит корабельная пушка) — между тем как уже появится у ворот осанистый, хотя еще и достаточно молодой джентльмен, и, прежде чем дернуть шнур колокольчика, замешкается в благородном смущении, так понятном ей, Филлис (а это всего-навсего — тис в виде пирамиды, искусно подстриженный сегодня отцом).

Живи Филлис в городе, возможно, она и преодолела бы унаследованную от отца черту — воображать жизнь такой, какой хотелось бы ее видеть. Но здесь, в одиночестве, эта черта только еще развилась, сделав Филлис застенчивой до робости.

Так что когда однажды, выйдя из дома на прогулку и встретив возле церкви незнакомого ей довольно еще молодого человека, она опустила глаза долу и покраснела до ушей. Он посмотрел на нее внимательно, взглядом человека, кое-что понимающего в людях. И уже вскоре пришел в деревню опять; он был знаком с пастором — и как раз в его доме познакомился с мистером Гроувом. Для того (это стало очевидно), чтобы быть представленным его дочери, мисс Гроув.

Что однажды, после службы в церкви, и произошло…

Хамфри Гоулд, холостяк, не старый и не юнец (лет тридцати с небольшим), не очень-то уж и красивый (но и не безобразный), в общем, надо признать, вполне респектабельный господин, был джентри… То есть принадлежал к дворянскому роду. И, наверное, поэтому, когда он стал женихом дочери Гроува, бесприданницы, их помолвку здешние помещики сочли даже не совсем равной… Отец же Филлис, загоревшись очередной мечтой (правда, уже вполне земного характера), сказал ей, что, выйдя замуж за человека столь уважаемой фамилии, она сделает блистательную партию!

Ну конечно же, он, Хамфри Гоулд, не сразу попросил руки мисс Гроув. Сначала он увлек ее рассказами о жизни королевского двора… Жизни, к которой он был каким-то образом причастен. В то время как жизнь ее, Филлис, протекала в деревне, где она была знакома лишь с пастором и кухаркой.

Зато теперь, после знакомства с Хамфри Гоулдом, Филлис, будто воочию, видела этот гордо высившийся на холме Глостерский замок, летнее обиталище монарха!

Правда, о «неравенстве», о котором, скорее всего, заговорили местные джентри, приходится сказать и другое. А именно… Друг отца Филлис, один из немногих оставшихся в столице графства Бате его друзей, ответил на восторженное сообщение Гроува о помолвке, что не видит особой разницы в положении жениха и невесты. Ибо точно знает, что пока (до получения в случае смерти своего отца некоторого наследства) Хамфри Гоулд беднее церковной крысы.

И все же репутация жениха его дочери, члена дворянской фамилии, говорила мистеру Гроуву слишком многое — возможное родство с ним поднимало его в собственных глазах. И он, подобно молитве, вознес свои надежды на лучшее будущее.

Что ж… Эти, именно денежные, обстоятельства жениха и послужили оправданием (быть может, вполне справедливым) тому, что он все откладывал бракосочетание. Когда наступила осень и король покинул свой приморский замок, Хамфри Гоулд переселился в Бат. Написав оттуда, что приедет к невесте через несколько недель.

Однако вот… Наступила уже и зима.

О том, что причиной столь долгой его задержки в городе могла быть женщина, Филлис даже и не думала. То есть из этого понятно, что любви к жениху она не испытывала. Любви в том ее смысле, в каком испытала она ее впоследствии… Нет, нет, и здесь ей надо поверить: она, невеста Хамфри Гоулда, его — уважала! (Так потом, в своем повествовании, уверяла меня мисс Гроув.) И очень ценила его знакомство со всем, что делалось, делается или еще будет делаться в королевском дворе (повторяем, это ее любопытство было вполне естественно, если учесть, как мало она до своего знакомства с Гоулдом знала о жизни за порогом своего дома). И она даже гордилась, что такой уважаемый мужчина избрал именно ее… Когда мог бы сделать выбор, соответствующий его положению в обществе.

…Но он все не приезжал!

А пришла уже и весна.

То есть письма от Хамфри приходили регулярно. Причем обращался он сразу к ним обоим, отцу и дочери. Что, понятно, не очень-то нравилось невесте. А потому на его письма отвечал отец. И хотя сказать, что без него, Хамфри Гоулда, она, Филлис, скучала больше, чем прежде, было бы не совсем верно… Однако неопределенность своего положения стала уже ее тяготить. И росла обида на виновника такого положения дел.

Между тем за весной последовало лето, и вернулся на морские купания король.

Вот только… Не возвращался к своей невесте Хамфри Гоулд. Но он продолжал писать: оказывается, заболел его отец… Так что отец Филлис оправдывал его перед ней: «Хамфри — единственный из всех своих братьев и сестер, кто живет с больным отцом».

Больше того. Он, ее отец, вдруг заговорил с ней о себе… Хотя ей ли, Филлис, не понимать своего отца? Его горечь, с какой он переживал необходимость их переселения в деревню. Оставить в городе общество образованных людей, дружеское общение с ректором тамошнего их прихода… И уехать едва ли не в ту же деревню, из какой в свое время начинал возвышение их фамилии его отец, дед Филлис.

А еще и то, что касалось ее самой. Как-то их кухарка сообщила им обоим, ей и ее отцу, что сын фермера стал бывать в церкви чаще, чем раньше. И что он просит разрешения подойти к ним после службы. Чтобы познакомиться. Потому что, сказал он, уже все в их деревне не верят, что этот джентри, Гоулд, возвратится…

Но… Отец даже и думать не хотел, чтобы она, его дочь, вышла замуж здесь, за кого-то из деревни.

Ну да, да, он, ее отец, — он хотел надеяться! Хотя и не могла она, Филлис, не рассмеяться (разумеется, про себя) тому, как обрадовался отец, когда его друг в Бате подтвердил в своем письме, что отец Хамфри болен действительно.

II.

Кто из англичан не знает, что король Георг III был внуком немца. Того, кто, прежде чем призванным стать королем Англии, был курфюрстом, то есть монархом одного из многочисленных государств Германии, впрочем, довольно большого — Ганновера. В этом союзном Англии государстве и стали с тех пор вербовать солдат для службы в британской армии. И вот на этот раз Георг не захотел даже на лето (на время морских купаний) расстаться со своим любимым Немецким легионом.

…Странной показалась бы нам теперь форма британского солдата того времени — и особенно солдата упомянутого Легиона. С ее громадными эполетами, причудливыми треуголками шляп, опоясывающими все тело лядунками патронниц (их потом назовут патронташами) и с такими башмаками! На пряжках — с суконными, на подкладке, голенищами, называемыми самими немцами Halbstiefel, то есть штиблетами. Еще бы!.. Его, солдата, экипировали тогда как божество, смотрели на него как на нечто монументальное, а сама война считалась великой доблестью.

И просто не могли тогда англичане не любоваться в этом Легионе полком Йоркских гусар, его блестящей, еще более примечательной формой и великолепными лошадьми. Ах да, не забыть еще сказать о том, что привлекло особенное внимание девушек нашей местности… Усы этих гусар — редкая в те времена принадлежность британских солдат.

Как раз этот полк (Йоркских гусар) расположился на лугу, просматриваемом с того края деревни, на котором стоял дом мистера Гроува.

Конечно же, Филлис тоже заинтересовалась этим вторжением военных. Хотя как раз из-за них отец запретил ей выходить на улицу одной, без него. Ведь даже, сказал он, такая пустая, на первый взгляд, вежливость, как поклон гусара, может иметь далеко идущую цель, о чем девушки обычно не думают.

Лагерь гусар был виден из сада.

…Хотя и невысока садовая стена, всего-то по плечи, а все, наверное, лучше смотреть с нее. Стена выведена из местного, скрепленного известковым раствором камня, так что влезать на нее было довольно легко, и такая была толстенная, что можно было встать на ней во весь рост.

Впрочем, все-таки, до поры до времени, в жизнь лагеря, боевую и не очень, Филлис всматривалась меньше, чем в море. Смотреть на море — после города, в котором много еще на что можно было смотреть, — давно уже для Филлис стало необходимостью. Она даже узнала у отца названия виднеющихся вдали островов: Портланд и Сент-Альдхельм.

Вот и в тот день… Филлис сидела на стене боком, свесив ноги (разумеется, не наружу), и рассеянно смотрела в морскую даль.

Глаза человека (и не только его) так устроены, что стоит чему-то, в пределах видимости, прийти в движение, как тотчас взгляд переносится на этот предмет. Вот и в эту минуту… Взгляд уловил — и вовсе не в море — какую-то одинокую фигуру, которая подвигалась от лагеря военных.

Тропинка, по которой двигалась фигура, шла мимо их сада. Вглядевшись, Филлис поняла, что это действительно кто-то из лагеря, и приготовилась увидеть одного из тех гордых гусар Йоркского полка, о бравом виде которых говорили во всей округе.

Однако этот шел, глядя в землю. Он, кажется, и голову опустил бы долу, если бы тому не препятствовал стоячий воротник мундира.

Не замечая никого, а лишь следуя поворотам тропинки, гусар шагал уже вдоль ограды, так что его лицо можно было теперь разглядеть хорошо.

И она, Филлис, удивилась. Гусар был печален! Что это он? Что могло омрачить его сердце? Другое дело — ее… Ей-то было что переживать. А что — ему?..

В самом деле, удивление мисс Гроув… тогдашней Филлис, можно было понять. Ведь ее представление о военных (столько теперь о них рассказывала кухарка!) — ее, Филлис, представление о любом из гусар было таково, что всегда у гусара легко на душе… Вон как начищены пуговицы его мундира.

Что-то заставило солдата поднять глаза, и он увидел девушку на ее позиции — красивую молодую девушку с кисейным платочком на милых плечах и выступавшей из ворота платья прелестной шейкой. Вообще — вся она во всем своем белом наряде…. при свете этого удавшегося сегодня солнечного дня — так и бросилась ему в глаза! Солдат даже покраснел от неожиданности этого, наверное, особенно яркого среди его казенных буден видения… Но не остановился, прошел.

…Лицо иностранца-гусара виделось Филлис, даже когда она разогревала обед. Так мужественны и так гармоничны были его черты. Но… Такое оно было красивое, его лицо, а — грустное… Почему?

Так что, вполне естественно, на другой день, в этот же час, Филлис опять смотрела с ограды: ведь он же вчера ее увидел — и вполне может в свободное свое время прогуляться здесь опять.

На этот раз он шел медленно, читая (сколько же можно его читать) какой-то листок. Письмо? От кого?..

Солдат заранее рассчитал, сколько надо сделать вдоль ограды шагов, чтобы поднять голову и ее увидеть… Он улыбнулся ей, остановился и сделал поклон. Такой учтивый, на какой не был способен ни один молодой человек в их деревне.

— Какой сегодня хороший день, не правда ли? — сказал он.

Разумеется, что с этим замечательно мудрым наблюдением над погодой Филлис не могла не согласиться. И спросила сама:

— Что вы читаете?

И он ожидал этот ее вопрос (ведь только уставшим от жизни и ни на что в ней дольше не надеющимся показались бы эти слова молодых людей пустой банальностью), он отвечал, что письмо от его матери из Германии, что письма от нее приходят редко, и потому он, вот, перечитывает их по несколько раз.

Вот и все, что произошло в этот день, в это их никак не условленное свидание.

Но очень даже правильно решил он, гусар, что не надо и говорить о том же часе на другой день…

Теперь, когда я далеко уже не тот мальчишка, которому мисс Гроув рассказала эту историю, я догадываюсь, почему она, англичанка, хорошо понимала немца… Всегда они, молодые люди, к какой бы национальности ни принадлежали, поймут друг друга, если друг другу понравятся.

Наверное, так было и с ними… Наверное, когда в его, немца, распоряжении не оказывалось тех слов, которыми он хотел ей, англичанке, поведать о своем чувстве, глаза его приходили на помощь языку, а глазам… Но то, конечно же, произошло далеко не сразу — наконец, глазам помогли однажды его усы…

Да, да, это ее, Филлис, знакомство, начавшееся так неосмотрительно, даже можно сказать, опрометчиво, крепло с каждым новым свиданием. А уж когда она узнала историю жизни этого «блестящего гусара»!..

Он, Маттеус Тина, как она и подумала, родился не в деревне, нет, его родной город, Саарбрюккен, на самой дальней отсюда стороне Германии. В британскую армию он был завербован в этом немецком городе.

…И даже тогда она, мисс Гроув, приостановив свое повествование, вдруг сказала мне с убежденностью церковного проповедника: «Вот… Прожила с тех пор столько лет — и утверждаю, что такого благовоспитанного, как Маттеус Тина, трудно встретить среди солдат чисто английских полков. Своими манерами и своей образованностью он походил на нашего отечественного офицера, недаром английское командование Немецкого легиона произвело его в капралы».

А когда мисс Гроув в своем рассказе (не всегда, правда, стройном и последовательном) возвратилась к такой особенности Маттеуса, как его тоска по матери, она воскликнула:

— Но… Как раз это оказалось главным! Ведь не только по матери он тосковал, Маттеус… Нет, он мечтал о своей Германии!

Больше того. Оказалось (и здесь надо сказать, что мисс Гроув, быть может, была единственной из всех англичанок, кому тогда открылась вся правда об истинных чувствах тех немцев, которые служили в британской армии) — да, оказалось, что мучениками этой тоски по родине были они почти все!

В самом деле. Если король Англии Георг III интерес к родине своего деда уже вполне удовлетворял лицезрением в армии Великобритании Немецкого легиона, то большинство солдат Легиона не питали никакого интереса ни к этому королю, ни к его королевству и желали лишь одного — поскорее отслужить здесь свой срок, уехать — и никогда больше сюда не возвращаться. Да, плотью они были тут, в Англии, а сердцами — в своем дорогом фатерланде… О котором сам Маттеус, несмотря на примерное исполнение своего солдатского долга, мог говорить не иначе как со слезами на глазах.

И что же?.. Известно: если мужчина женщине симпатичен, то есть если при этом действительно он выглядит мужчиной, а не слабаком и слюнтяем, то какое-то его горе приближает к нему женщину сильнее, чем какие-либо его успехи.

Но, вместе с тем, здесь как раз время отметить две противоречащие друг другу особенности мышления Филлис… А именно. Познакомившись с Маттеусом, она уже не так переживала странность поведения Хамфри Гоулда, своего жениха. И в то же время, хотя и была она растрогана историей немца-гусара, этого симпатичного ей молодого человека, помнила, что она — невеста. Нет, еще долго не допускала она переступать границы простой с ним, Маттеусом, дружбы.

III.

Вдруг дошли слухи (через все того же друга отца в Бате) о некоторых высказываниях ее жениха в кругу общих знакомых… О том, что он, Хамфри Гоулд, считает свое сватовство к мисс Филлис Гроув выясненным лишь наполовину и что ввиду его вынужденно долгого пребывания возле больного отца он не совсем уверен во времени, которое может оказаться слишком долгим для того, чтобы это полусватовство (так будто бы он выразился) привело к бракосочетанию.

Сначала это сообщение ввергло мистера Гроува в замешательство! Он даже посоветовался с дочерью, стоит ли написать жениху, потребовать объяснения… Но потом опомнился, что называется, взял себя в руки. И заявил, что слухи о столь неджентльменских высказываниях ее жениха, мистера Гоулда, — одни выдумки и что он раскаивается в том, что показал ей это письмо из Бата.

И еще — что он сам, Гроув, хотя и не был им представлен, знал Гоулдов с детства. Ведь не только их соседи-помещики, джентри, но и все в округе в течение нескольких поколений уверились, что если традицию этого семейства при выборе невесты или жениха выразить пословицей, то вот она: «Не люби сильно, да люби долго». И что она должна усвоить эту традицию Гоулдов, так как войдет в их семью. В семью джентри! То есть — запастись терпением. И не верить досужим вымыслам. А главное, быть верной своему слову.

Что же… Он, мистер Гроув, в этом отношении (что касалось чувства долга и верности своему слову) был джентльменом. И, как мы еще увидим впоследствии, в этом же духе воспитал свою дочь.

Однако именно теперь она уже не могла не поверить таким слухам… Ибо это сообщение согласовывалось с отсутствием хотя бы какой-то теплоты в письмах того, с кем была помолвлена уже почти год. А потому — перестала сдерживать в себе симпатию к Маттеусу.

Хотя… И это, пожалуй, было самое странное, не уясненное ею даже для себя: хотя она была далека от того, чтобы видеть в нем настоящего, по жизни, спутника, то есть мужа. Этот молодой иностранец был для нее каким-то идеальным существом — и однажды даже она увидела его во сне на том месте, на каком когда-то вообразила джентльменом тисовое дерево. После чего на другой вечер, когда Маттеус не нашел английских слов для выражения своего чувства, Филлис позволила ему объясниться без слов… Это случилось, когда тревожно, в сумерках, прозвучал горн, призывающий солдат в палатки: она, как всегда, протянула ему руку для прощания — и не отняла руки, хотя он ощекотал ее усами.

Впрочем, уж разумеется, позволить ему такое смогла она лишь в сумерках (на свидания, по ее просьбе, стал он приходить вечером, в свободный перед отходом ко сну час: боялась, что днем заметит его кто-нибудь из деревенских).

…Вот, позволила — и вдруг выдернула из его рук свою:

— Боже мой! Ограда-то белая…

Ну да, так, ограда из местного камня была куда светлее его гусарской формы.

Но… в сумерках, из-за ограды, спокойно, улыбчиво прозвучал голос Маттеуса:

— Не бойтесь! С этой стороны увидеть меня могут только из лагеря. Да и кому я там, в лагере, нужен…

…И так долго в этот вечер не мог он от нее уйти, что едва успел вовремя попасть в лагерь.

Зато в следующий его приход… на него, капрала Йоркского полка, напал возле этой ограды столбняк.

Да, вот уже полчаса… Час уже целый… Стоял он будто в столбняке! Стоял — в отчаянии: она, Филлис, все не приходила… Уже позвал в лагерь горн, затем, еле слышно отсюда, призвал ко сну барабан — редкие, все более редкие, замирающие удары…

А он все был тут.

Филлис задержал отец. Припоздал к ужину. Но еще прежде, чем она стала ему разогревать, попросил его выслушать… Оказалось, что он был у пастора, советовался о поведении ее жениха…

И он, отец — с торжеством от своего провидения! — сообщил, что священник тоже не верит в легкомыслие мистера Гоулда, не верит по той же причине: нельзя ожидать от кого-либо из Гоулдов ничего подобного, они все — джентльмены! Они — джентри!..

Так что к месту своих встреч с Маттеусом Филлис пришла, уже не ожидая его увидеть. Просто… после такого разговора… после разговора о своем женихе захотелось ей обо всем подумать, побыть одной, и именно здесь… А увидев, совсем не обрадовалась:

— Я не могла… Не могла прийти раньше! Расскажу завтра. А вы?.. Почему вы все еще здесь? Маттеус, скорее бегите в лагерь. Умоляю вас!

— Ну нет!.. — Маттеус снял свою громадную гусарскую шляпу и припал губами к протянутой ему через ограду руке. — Я не уйду в ту минуту, когда вы пришли. Я весь день думал о том, что… Я увижу вас!

— Но вы можете попасть в немилость!

— Мне это все равно. Для меня важнее… и дороже… одна минута с вами, чем все остальное во всем мире! Нет, еще… Там, в Саарбрюккене… Mutter!　 Она, матушка, там, а вы, meine Geliebte[1], — здесь! И, кроме вас двоих, нет у меня никакой другой жизни.

Маттеус вдруг повеселел и — явно чтобы она отвлеклась от тревоги за него — стал рассказывать разные подробности своей жизни в отечестве; особенно занимательными были приключения его детства. Впрочем, нет, интересно было все, что только ни рассказывал ей этот симпатичный, все более овладевающий ее сердцем человек…

А в следующее их свидание Филлис не увидела на рукавах его мундира нашивок. Да, за опоздание… Больше он не капрал. Но это условно: приказа по полку не было.

— Но для меня это не боль… — как ни в чем не бывало, так же весело, хотя и памятливо все время сдерживая свой голос, продолжал он. — Я нашел лекарство против всего, что бы ни случилось… Вы — самое мое лучшее лекарство!

И впрямь, его это временное возвращение в рядовые, кажется, нисколько не взволновало; он все шутил, смеялся… Даже таки заставил ее улыбнуться — и в сумерках если не разглядел — услышал ее… Говорящей ему была эта ее улыбка!

Как вдруг Маттеус замолчал…

И теперь уже она, не разглядев тоже, как изменилось выражение его лица — и она, Филлис, в этом его неожиданном молчании, услышала его… Его тревогу! Хотя — он будто запечатал себя ее пальцами.

И она, Филлис, еще не осознав, почувствовала то, что он сейчас скажет. То, о чем все еще не хотелось ей думать… Даже и после того, как тогда — позволила ему поцеловать руку.

Наконец, отняв ее руку от губ и удерживая теперь ее меж ладоней, он сказал… И — как сказал!

— Вот только… Неужели мне понадобится лекарство и от любви? От любви к вам, Филлис! Ведь за меня, хотя бы и с этими нашивками капрала… Разве отец ваш… Разве он вам позволит выйти замуж за гусара? И к тому же — не англичанина.

…Дойдя до этого места своего рассказа, мисс Гроув, наверное, сама почувствовала, как она покраснела.

И она, мисс Гроув, вздохнула. Даже, кто знает, вздохнула она сейчас куда горше, чем тогда, когда джентльмен у ворот оказался всего лишь тисовым деревцем.

Но… В тот вечер, с Маттеусом, она, Филлис, собралась с силами и — ответила как есть… Наверное, решилась на эти слова в таком же отчаянии, в каком ее отец спускался на землю с небес своих мечтаний…

— Да! — еле выговорила она. — Об этом нечего и думать: отец — не позволит. Да, Маттеус! Дорогой мой друг, забудьте меня, прошу вас! Кажется… Да, это так: я гублю все ваше будущее. Я поняла… Я поняла только теперь: раз счастье наше невозможно, то вы… Чем больше вы будете… совсем напрасно… любить меня, тем больше будете ненавидеть всю остальную Англию!

— Это не совсем так!.. — воскликнул Маттеус. — Только благодаря вам я… сколько-нибудь и примирился с этой страной. Ах, если бы моя милая отчизна и моя дорогая матушка… Если бы они были тут, с нами. Но этого нет! И вот я реш…

Да, так: он, Маттеус, остановил себя на полуслове… Будто он, гусар, осадил своего коня перед самым барьером!

И явно не решался он продолжать… Вдруг то, что он сейчас предложит Филлис, испугает ее?..

А она, тоже сейчас опомнившаяся — как будто она не знала раньше об этом препятствии их любви, просто не хотела об этом думать, — она все-таки спросила:

— Что ты мне хотел сказать, Маттеус?..

Но как раз этот ее вопрос, эта (какая-то!) услышанная им в ее голосе надежда обнадежила и солдата…

— Филлис, милая, — заговорил он, — мы с моим другом уже все обдумали, но я все не решался сказать вам. Так вот. Вам, Филлис, известно, что я не ганноверец… хотя почти все в полку уроженцы курфюршества Ганновер тоже мечтают о родной немецкой земле. Но они связаны долгом перед своим государством — перед союзным Англии, даже родственным короне вашего короля Ганновером. А меня… Меня ганноверские вербовщики знаете как завербовали?.. Ну да, здесь, в полку, хвалят меня офицеры за то, что никогда я не бываю пьян. Но это я такой после того, как тогда завербовали меня…

Маттеус вздохнул — и вдруг выдохнул так, будто, решив все о себе объяснить, решался теперь на совсем, совсем другую жизнь!

— Спросите: почему я в Легионе — не из Ганновера?.. Для пополнения любимого вашим королем Немецкого легиона собственно ганноверцев не хватает, так вербуют в него немцев по всей Германии. Вербуют и так…

Выговорив о себе такое, вдруг он, Маттеус, будто узнал себя другим человеком! И голос его… Теперь это был голос мужчины, ответственного не только за себя…

— И вот, Филлис, мы с Христофом… Это мой друг, он родом с Эльзаса… Мы решили бежать! И я, Филлис, мечтаю, что вы отправитесь вместе со мной. На мою родину! Там мы и повенчаемся. Ведь так уж повелось, Филлис, что жена должна жить в доме своего мужа. Да, Филлис, в моем родном Саарбрюккене, в Германии! Это столица Саарского графства. Государства, совсем не связанного с Англией никакими договорами. Так что… Стоит мне добраться до Саарбрюккена — и я свободен!

— А море… О нем вы забыли? — Филлис даже перестала тянуть к себе руку (Маттеус не отпускал…). То есть да, это уже спросила как бы и не она, Филлис, не воспитанная в строгости отношений с мужчинами мисс Гроув, а та, кто вдруг, словно утопающий — за соломинку, схватилась за какую-то еще возможность не потерять любимого человека… Думать определенно она сейчас не могла.

Между тем ее положение в отцовском доме становилось невыносимым. Поскольку отец свою преданность Небесному промыслу, свое право в глазах Господа на спасение души хотя и решил теперь заслужить устройством счастья своей дочери на земле, однако он понимал ее счастье в согласии с тем установлением, которое, возможно, сам же и внес в семейные правила Гоулдов… Мол, люби пусть не сильно, да долго.

Но ведь уже не раз она слышала, как прихожане, расходясь после службы в их деревенской церкви, обменивались мнениями о ее женихе, Хамфри Гоулде… И даже нарочно однажды разговаривали так громко, чтобы она услышала, как ее они называли — соломенная невеста! Вот и эта женщина, которая приходила к ним помогать по хозяйству, миссис Брук, откровенно (разумеется, не при хозяине) удивлялась ее, мисс, долготерпению при столь странном поведении того, кто собирался стать ее мужем.

— А только… — сказала Филлис сейчас. — Как же туда, на вашу родину, через море?

То есть о море вопрос свой она повторила. Но тотчас, чтобы он не понял этот ее вопрос как ее согласие, хотя и с надеждой, предположила:

— Может быть, — предположила она, — вы, Маттеус, хотите откупить свою отставку?

— Нет… — он покачал головой. — Таких денег у меня нет. Ведь в таком случае по договору надо уплатить вдвое. А я прослужил еще меньше половины срока. Но раз я попал сюда против своей воли, почему же мне не бежать?.. Подходит время, когда ваш король кончает свои морские купания — и мы тоже снимемся с лагеря. Так что, Филлис, может случиться, что еще одно наше свидание — и мы больше не увидимся. Никогда больше, Филлис! Никогда! Такое я не могу себе даже представить.

Выговорив такое, Маттеус даже было умолк: наверное, все же он попытался представить себя без нее!

Так ведь уже и она — тоже!

— Так вот… — уже решительно продолжил он. — Завтра, когда стемнеет, Христоф отвяжет в гавани лодку, обогнет этот вот мыс — и мы с вами будем его ждать… Вон там, в маленькой бухте. Парус поднимем уже подальше от берега. И утром — уже утром, Филлис! — мы на французском берегу, близ Шербурга. Дальше все просто… Нам сообщили селение и имя француза, который за определенную плату эту нашу красоту… — и Маттеус более красноречиво, чем если бы он выразил свое отношение в словах, скользнул взглядом по своему мундиру, — обменяет на обычную одежду. А я уже обменял все, что скопил, на золотые соверены. Ведь я за два года службы почти ничего из жалования не истратил. Так что денег нам хватит до самого Саара. Пока же… завтра, Филлис, как только стемнеет, вы дойдете до большой дороги… Ждите меня там. Что?.. Ваша рука… Филлис, вы дрожите! Что вы?.. Не бойтесь, meine Geliebte, все пройдет хорошо!

— А главное… — голос Маттеуса стал вдруг не просто серьезным — требовательным. — Главное… — серьезно и требовательно сказал он, — не допускайте в голову мыслей о какой-то… будто бы греховности ухода из родительского дома. Наоборот! Как велел вам сказать Христоф… мой лучший друг и наш с вами верный попутчик, он, конечно, все о нас с вами знает… Он вам велел сказать: «Вы, Филлис, направитесь в дом вашего мужа — и, значит, в свой дом!» Да, кстати… Христоф уже и карту приобрел: на ней, как на ладони, со всеми его островами… весь Ла-Манш! Или, как вы, англичане, называете этот морской пролив — Английский канал… Все будет хорошо, Филлис, вот увидите… Все будет хорошо, meine Geliebte!

Увы, не все потом оказалось хорошо… Но всю долгую свою жизнь Филлис оставалась в убеждении, что Маттеус был самый честный, самый порядочный мужчина на свете… Хотя нельзя здесь и не сказать, что ни она, ни он сам даже не подозревали, что был он в тот вечер на самом верном пути обольщения… Когда обольститель говорит и действует так, как будто она уже согласна на все. Потому что он, ее верный друг, все берет на себя… Потому что она, женщина, может она на него во всем положиться!

И Филлис не отпрянула сейчас, нет, она поднялась на носки… Когда он, такой сильный и ловкий, вдруг подпрыгнул и облокотившись об ограду, поцеловал ее.

…Долгим, долгим был этот их поцелуй.

Наконец она с носков опустилась. И Маттеус сказал твердо:

— Итак, до завтра, моя дорогая! Жду на перекрестке дорог.

И все-таки… все-таки… Кто знает (а ведь женщина знает себя меньше, чем мужчина), как бы еще она, Филлис, себя повела: не слишком ли, по размышлению, грандиозным показался бы ей — совершенно обыкновенной, даже в мечтах своих робкой девушке, — этот план чужестранца?

Если бы не отец…

— …Ну, как дела с йоркскими гусарами? — спросил он.

Она ответила вполне правдиво:

— Насколько я поняла из разговора с миссис Брук, они начинают готовиться к отъезду.

— Ах, мисс Гроув, я уже знаю, на каком месте в нашем саду пришли вы к этому заключению.

Обычно, по примерам из жизни джентльменов, мистер Гроув обращался к дочери на «вы», и лишь иногда, когда поведение ее, на его взгляд, было ошибочным, забывал об этой традиции лучших семейств. Вот и сейчас…

— А когда ты спрыгивала к нему с ограды… Наверное, тебя подхватывали на руки? Какая фривольность. Тебя видели! Видели, как гуляла ты под луной с немцем-гусаром! С одним из этих варваров, которые ничем не лучше самих французов. Не перебивай меня, прошу выслушать, что говорит отец… Так вот. Я напишу сестре, твоей тетушке, что ты к ней приедешь. И ты будешь оставаться у нее до тех пор, пока король не окончит здесь свои купания и эти его гусары не отправятся вслед за его величеством.

Напрасно уверяла Филлис (и ведь совершенно правдиво), что не только в подлунный час — никогда она не прогуливалась вне их сада с мужчиной. А только с ним одним, с отцом.

…В доме тетки, ставшей вдовой почти в то же время, как умерла мать Филлис (тогда-то, для экономии в хозяйстве, и переехал отец к своей сестре), прошло почти все ее детство. И таким оно было невеселым при деспотическом характере хозяйки дома, что перспектива опять оказаться в этой тюрьме ужаснула Филлис.

Так что — хотя она в любом случае пришла бы на место, назначенное Маттеусом, даже если бы и раздумала пускаться с ним в это во всех отношениях рискованное предприятие (не смогла бы не прийти на последнее в ее жизни свидание с любимым человеком), — теперь, после такого решения отца, она тотчас начала собирать узелок… И легла раньше обычного, и постаралась заснуть. Ведь следующую ночь предстояло ей бодрствовать в море — и вовсе даже не на корабле… А потому (она, Филлис, это понимала) надо было запастись силами.

IV.

То есть тот свой последний (как она думала) день в отцовском доме провела она в полной решимости… Хотя и не могла также не испытывать грусти от сознания того, что с отцом, быть может, расстается навсегда.

А отец, уже отправив сестре письмо, сказал:

— Пожалуй, надо дождаться ответа. Помнится, Филлис, отношения у вас с вашей тетушкой сложились не самые хорошие. Принять племянницу она, конечно, не откажется, но сразу же спросит: дождались ли мы ее ответа или нет? Иначе говоря, по приглашению ли вы приехали.

Он, мистер Гроув, в этот день что-то загрустил… И даже, узрев дочь на садовой стене (Филлис, чтобы хорошенько рассмотреть остров Сент-Альдхельм, мимо которого предстояло им с Маттеусом и его другом проплыть ночью, встала на стене в полный рост), ни слова не говоря, помог ей поскорее со стены слезть… Правда, потом не разговаривал с ней весь день, лишь поблагодарил (как всегда) за ее хлопоты с разогреванием обеда, а также вечером, уходя в свою спальню раньше обычного, пожелал ей спокойной ночи.

И тогда, немного подождав (всплакнув и услышав первые всхрапывания из отцовской спальни), Филлис отправилась…

В мантилье, с узелком… в последнюю минуту вспомнила о теплом платке на голову… в час, когда лампы еще горели во всех домах и поэтому ничего нельзя было увидеть из окон, Филлис легкой походкой миновала деревню, затем меж двух едва угадываемых в первом свете луны стен кустарника дошла до большой дороги… Как раз в это время луна налилась в полную силу, и Филлис подумала, что товарищ Маттеуса уже, наверное, должен обогнуть на лодке Сторожевой мыс. Этот мыс такой высокий, что лунная от него тень, как сказал Маттеус, падает теперь на всю гавань… И Христоф должен успеть его обогнуть до того, как луна поднимется выше.

На всякий случай и она, Филлис, спряталась в тени густого, огораживающего пшеничное поле терновника.

Теперь, когда ходьба уже не отвлекала, нетерпение охватило ее… Вот-вот должны раздаться шаги Маттеуса.

Но вместо них послышалось совсем другое…

Ах да, в это время — омнибус! Так что приходилось ждать, когда он проедет.

Впрочем, хотя и хотелось ей, чтобы омнибус проехал здесь поскорее, не могла она не вспомнить, какой крутой видела здесь дорогу днем, в то время как лошадей сейчас, судя по топоту и колесному шуму, почти не удерживали. Наверное, правит слишком молодой человек: разгон экипажа такой, что, пожалуй, — до самых королевских купален.

Как вдруг — окрик!.. Карета остановилась. И как точно! На самом перекрестке дорог, большой и деревенской. Всего в каких-нибудь двух десятках шагов от нее.

Вышли двое; дорожный баул одного пассажира (его фигура показалась Филлис знакомой) был намного больше, чем у другого.

Карета покатила дальше, а Филлис, вглядевшись в человека с большим баулом пристальнее (все-таки луна не солнце), так вся и застыла…

— Никого! Где же ваш деревенский почтальон? — воскликнул Хамфри Гоулд. — Неужели он подумал, что не будет с омнибуса ни писем, ни пассажиров…

На что его спутник, наоборот, отвечал со спокойствием, вообще присущим жителям этой деревни:

— Сейчас подъедет. Просто мы приехали раньше, этот парень гнал по-сумасшедшему. Да, я забыл вас, мистер Гоулд, спросить… А подарок для невесты?.. Раз уж вы решили — и правильно сделали! — не верить тому, кто вам написал об этом гусаре… Подарок вы привезли? У нас в деревне так принято.

— Подарок для мисс Гроув? О да! И она его заслужила. Слишком я занялся в городе своими делами — мог бы приехать и пораньше. А что касается… Нет, этого быть не может, чтобы мисс Гроув была именно такая, как мне написали… Ее отец, мистер Гроув, человек из общества, о нем хорошего мнения и мой отец. И она сама, как я понял, девушка с достаточным соображением… Чтобы, будучи невестой человека из семьи, надеюсь, уважаемой во всей этой местности, путаться с каким-то ганноверским солдатом… Я не хочу в это верить!

Спутник Гоулда согласился, стал высказывать свое совершенно лестное мнение о беспорочности дочери доктора Гроува.

…Подъехал деревенский почтальон, мистер Гоулд и его спутник, положив на повозку багаж, уселись в ней… Сонный почтальон дернул вожжи, взбодрил столь же сонную лошадь каким-то громким словом… Повозка тронулась.

А она, Филлис, потрясенная, оставаясь в тени кустарника, все смотрела и смотрела напряженными, совсем сейчас не видящими глазами… Этот нечаянно подслушанный разговор вдруг осветил ей всю чудовищность ее поведения!

Конечно, Филлис знала, что полюбила, что позволила себе полюбить другого только потому, что поверила всем этим слухам, которые представили мистера Гоулда обманщиком. В то время как он, именно он, Хамфри Гоулд, не поверил никаким толкам о ее встречах с каким-то мужчиной… Не поверил в то, что — о, ужас! — было на самом деле.

Повозка почтальона грохотала уже далеко, а она все стояла на том же месте, за высоким густым терновником.

…И такая густая это была тень, в которой она сейчас стояла! Вот… Всегда так: чем ярче луна, тем чернее от всего тень… Совсем как в людской жизни. И она, Филлис, теперь даже боялась выйти из этой тени, боялась яркого, разоблачающего света.

…Да, это он, хамфри, сохранил доверие к своей невесте! А не она, Филлис, к своему жениху. И как трогательна эта заботливость, с какою он вез, наверное, в этом большом бауле подарок. Ей, своей невесте, подарок…

Нет, нет! Она, Филлис, должна сдержать обещание. Пусть ее уважение к мужу заменит место ее любви. отец был прав, когда напомнил ей об этой их, Гоулдов, фамильной традиции: супружеский долг, уважение друг к другу должны стать выше любого другого чувства. особенно же когда любовь к другому явилась уже после того, как слово было дано первому.

Она… останется! Выйдет за Хамфри Гоулда. отец прав: достоинство превыше всего!

Что ж, надо понять. Именно так ее, Филлис, воспитал отец, мистер Гроув, ревностный прихожанин церкви. Да и то сказать: у всякой ли девушки на ее месте хватило бы сейчас храбрости… Храбрости, которой, говорят, не хватило в самый ответственный момент даже одной из цариц египетских[2].

…Да, она, Филлис, останется… Да, будет терпеливо страдать. Но — останется верной своему слову!

Так она, Филлис, уверяла теперь себя… Собираясь с духом, готовясь к тому, чтобы повести себя твердо, когда увидит Маттеуса. Да, сейчас… Вот он! Как легко перепрыгнул он полевую калитку! Вышел на дорогу. И она… Она тоже… Вышла ему навстречу. Вышла (она, Филлис, это осознавала) — навстречу своему позору! И — своей любви.

А он, Маттеус, так прижал ее к себе!..

«Это в первый и последний раз… — с отчаянием говорила себе Филлис, будучи в объятиях возлюбленного. — Да, надо ему сказать. Надо!»

…И здесь, может быть, Маттеус сделал ошибку как мужчина. Если бы он, когда она сказала ему о своем решении остаться, оставил ее в своих объятиях и стал бы убеждать во имя их любви!

Но как раз это оказалось в нем внове… То, каким он оказался внимательным к ее решению. Несмотря на то, что он, Маттеус (это она ощущала всем своим существом), действительно любил ее (о том, что как раз этого… мужского… не чувствовала она в своем женихе, в Хамфри Гоулде, Филлис раньше не думала).

Нет, никто еще так не уважал ее, как он, Маттеус, — и в такой-то час!

…Так что потом, когда Маттеус, пройдя вдоль живой изгороди, повернул к калитке в поле (лодка, наверное, уже подплыла к берегу, и ему надо было спешить), она, Филлис, чуть было не побежала… Чтобы бежать с ним вместе.

Но это уже было потом… Сначала же она все не отпускала его, вела себя (в чем потом призналась даже мне) очень странно: сама уже твердо решила сдержать слово, данное своему оказавшемуся верным слову жениху… И его же, Маттеуса, умоляла остаться!

Но ведь и он, Маттеус, тоже должен был остаться верным своему слову. И даже, оказывается, от исполнения им своего слова зависел теперь не только его друг Христоф, но и еще двое солдат из их палатки: они родом были из Ганновера, но тоже решили бежать… И как только наступило свободное перед отходом ко сну время, все они, все четверо из их палатки, скрылись из лагеря: трое направились в гавань, за лодкой, а он, Маттеус, должен был быть в этой бухте. хотя бы, оказывается, и без нее.

И теперь, после всего… Когда, наконец попрощавшись с Маттеусом, Филлис в слезах возвращалась домой и услышала из лагеря редкие, все более редкие удары в барабан… эти звуки уже не взволновали ее. Теперь лагерь гусар для нее уже не существовал. Был мертв, как ассирийский лагерь… Когда над ним пролетел Ангел смерти…[3]

Несмотря на проявленную Филлис решимость, с какой она возвратилась к исполнению своего долга невесты (по возвращении домой первым делом уничтожила оставленное отцу прощальное письмо), тоска долго не давала ей заснуть. И на другой день вышла она из спальни довольно поздно.

А отец, видимо, едва удерживал себя, чтобы не разбудить…

— Мистер Гоулд приехал! — торжественно сообщил он.

Прежде всего, конечно, мистер Гроув был рад за дочь, но также был сейчас преисполнен гордости за себя… Что он все это время не терял веры в живучесть лучших традиций уважаемого семейства Гоулдов!

Оказалось, жених уже приходил… Он остановился в деревенской гостинице и обещал прийти через два часа.

— Мистер Гоулд привез невесте замечательный подарок!.. — все так же высокопарно сообщил отец. И передал ей зеркало.

При этом он, ее отец, видимо, слишком сейчас преисполнен был гордости за себя, за свое терпение и веру в их с дочерью лучшее будущее, чтобы заметить странность ее спокойствия — и при сообщении о приезде ее жениха, и при виде такого подарка…

Хотя зеркало было действительно замечательное! Любая девушка в деревне позавидовала бы такому… Большое — так что можно было посмотреться по грудь, — в чудесной, из накладного серебра, рамке…

Филлис вгляделась в себя и поняла, что лицо, а главное, глаза… Нет, нельзя, чтобы она была такой печальной. Она же — невеста!

И опять она, Филлис, надела мантилью… Отец всегда, когда они с ним собирались в церковь или на прогулку, напоминал ей надеть ее: все-таки она не простая деревенская девушка, а дочь доктора.

Как она собиралась на этот раз? Так, как обычно собираемся мы, когда решаемся на путь, предназначенный обязанностью, долгом, соображением… Господи!.. Какие только не придумали люди «соображения», чтобы забыть о велениях сердца.

И когда он, Хамфри Гоулд, ее жених, пришел (ровно через два часа, минута в минуту!), Филлис уже поджидала его у калитки.

V.

Она поблагодарила его за подарок.

Но, слава богу, он, кажется, не заметил и сам, что говорит он один.

…Кажется, он рассказывает новости из фешенебельного мира, что-то из жизни королевского двора.

И только когда все новости, видимо, были исчерпаны, Филлис спросила о здоровье его отца.

Погруженная в свои печали, она не очень вникала в его рассказ. И вдруг, укорив себя за такое отношение к тому, с кем предстояло ей прожить целую жизнь, внимательно посмотрела на своего жениха.

Если бы так она, Филлис, посмотрела на него раньше, уж наверно заметила бы его едва скрываемое смущение…

Гоулд было умолк, видимо, собираясь с теми словами, которыми — это было заметно — хотел что-то объяснить…

— Я, милая Филлис, приехал, собственно, вот по какой причине… — заговорил Хамфри Гоулд уже несколько иным, не столь бодрым тоном. — То есть да, я благодарю вас за ваше беспокойство о состоянии моего отца… оно, к сожалению, внушает беспокойство по-прежнему. И я как раз хотел сейчас сказать о том, что… может ухудшить его здоровье. То есть да, Филлис, когда я рассказал ему о нашей с вами помолвке, он вполне одобрил мой выбор. Для него важно… н-да… я бы сказал, слишком важно… из какой будет семьи моя жена…

То есть, — после видимого ею, Филлис, затруднения продолжал жених, — насколько эта семья воцерковлена. Ибо отец мой считает, что только девушка из такой, с религиозными устоями, семьи может стать достойной и верной своему супругу женщиной. Он, как, видимо, и ваш отец, судит наше поколение по тому, кто нас воспитывал. Он даже снесся со священником того храма в городе, в который, как узнал от общих знакомых, отец ваш ходил на службы. Пастор этого храма отозвался о мистере Гроуве самым превосходным образом. Так что мой отец сожалеет, что не познакомился с вашим отцом сразу же после того, как наше семейство переехало из этой местности в Бат.

…Чем дольше сейчас он, Хамфри Гоулд, говорил, тем с большим недоумением смотрела на него Филлис. Еще бы! После своего столь долгого отсутствия ее жених говорит, что он приехал по какой-то причине! Сначала же… пускается в историю несостоявшегося знакомства их отцов.

Хамфри Гоулд, видимо, понял и сам: недоумение, с которым смотрела теперь на него та, кто считала себя его невестой, более чем оправданно. А потому, наконец, заговорил о причине своего приезда.

— Филлис… — наконец решился он заговорить об этой причине. — Когда я вас увидел, вы мне действительно понравились. Но потом… Потом я вернулся в город. И я вдруг встретил такую красавицу!.. Нет, нет, Филлис, вы красивая тоже. Просто я в ту девушку влюбился по-настоящему!

И он, Хамфри, замолчал. Замолчал не оттого, что удовлетворился той особенностью, какой наделил свое возвращение к невесте… Нет, конечно, он и сам должен был почувствовать… гм… всю неловкость своего объяснения.

Да уж, это его объяснение… А потому — молчала и она… Ведь надо было еще понять — что вдруг сказал ей жених! Который, оказывается, и не жених ее вовсе.

…Конечно же, если бы она, Филлис, была не такой стеснительной, она бы сейчас и сказала то, о чем подумала: «Уж лучше бы тогда, по приезде в город, встретились бы не наши отцы, а вы, Хамфри, сами… с той, кого вы, как вы говорите, полюбили по-настоящему… И тогда бы вы не посмели свататься ко мне».

Но она, Филлис, даже и на такую язвительность (не столь уж в ее положении и большую), нет, не решилась.

А только все-таки спросила то, что на ее месте уж точно (в сердцах или из любопытства) спросила бы почти любая:

— И сколько же лет ей… той, кого вы встретили, вашей… настоящей красавице?

— Ей столько же, сколько и вам, — пояснил Хамфри Гоулд. — Когда наша семья переехала из этой местности в город, мне было девять. А ее, как и вас, Филлис, еще тогда не было на свете. И вот… Я встретил ее только теперь.

Гоулд в смущении умолк. Хотя (это было заметно по его лицу) он собирался сказать что-то еще. Но не решался… Молчала и Филлис.

…Они — те, кто год назад собирались пройти вместе целую жизнь, — дошли сейчас до конца садовой ограды, и Филлис уже хотела повернуть за угол, к калитке, когда вдруг Гоулд попросил:

— Пожалуйста, Филлис… Мисс Гроув!.. Пройдемтесь еще раз. Мне… Я хочу попросить у вас совета. Вернее, помощи…

Они повернули обратно. Но Гоулд, кажется, был настолько смущен, что никак все не мог сказать то, о чем хотел он попросить совета.

Молчали оба. Шли рядом — и молчали…

И только теперь, в молчании (когда, даже находясь с кем-то рядом, слушаем мы только себя), она, Филлис вдруг опомнилась! Ведь по этой дорожке, вдоль ограды, ходил к ней он… Маттеус.

В самом деле! Уязвленная признанием того, кто целый год считался ее женихом и кто встретил другую, только теперь вспомнила она, что встретила и она тоже… и что она тоже… полюбила по-настоящему!

А потому вдруг от ее, Филлис, обиды на Хамфри Гоулда осталось сейчас… ну, совсем, совсем чуть-чуть.

…Да, конечно, она, Филлис (мисс Гроув), была хорошим человеком. Ибо другая на ее месте все-таки разозлилась бы на Хамфри Гоулда. Как же: она, невеста, во имя долга перед женихом отказалась от своего счастья, а он, когда уже счастья своего ей не вернуть, отказывается от нее самой. От своего слова! Как будто и не он, Хамфри Гоулд, просил ее руки.

Но нет! Она, Филлис, все вспомнив о себе… нет, она не смогла упрекнуть. Потому что — поняла! Потому что Хамфри… Ведь он, Хамфри, полюбил!

И ей сейчас… ей, Филлис, даже захотелось сейчас признаться ему тоже, что полюбила — и она! Да, все так: он полюбил другую… она — другого… Ах, нет, нет! Ведь они с Хамфри не подружки. А рассказать ему, что не бежала с другим, с любимым ею человеком, из чувства долга… Что, мол, осталась она потому, что осталась верна данному ему, Хамфри Гоулду, слову… Нет, это значит призвать и его, Хамфри, к тому же… О, нет!

Так она, Филлис, думала… Но что сказать? Что сказать тому, с кем она сейчас, под гордым взглядом отца, вышла на прогулку как с будущим мужем, но кто мужем ее стать отказался?

Филлис остановилась. И как вроде к чему-то прислушалась. Будто мог сейчас прозвучать и другой голос… Оттуда… По времени — уже с другого, с французского берега. Голос Маттеуса! Будто только сейчас, вопреки своему характеру, он, Маттеус, все же упрекнул ее… Что она — не бежала с ним!

Вслушиваясь в себя, она все еще так стояла, когда, наконец, Гоулд заговорил. Он, Хамфри Гоулд, обычно такой в разговорах непринужденный, теперь выговаривал слова с трудом.

— И вот, милая мисс Гроув, я прошу вашей помощи. Да, Филлис, прошу у вас совета! Все дело в том, что девушка, о которой я вам признался, — она из семьи хотя и достаточно богатой, но с которой отец мой породниться не захочет. Уж я-то его убеждения на этот счет знаю! Не буду сейчас говорить о них, этих его убеждениях. А только — так-то, вдруг, нет, сразу он не согласится! А я бы не хотел — без его благословения. Не хотел бы шума. И вот. Если бы, Филлис, вы написали ему. о том, что не хотите больше связывать себя этой помолвкой, что отказываете мне. Ведь и в самом деле, Филлис. Да, слишком долго я не приезжал. В глазах общества — непростительно долго! А потому вас, Филлис, все поймут правильно, симпатии общества будут на вашей стороне. И тогда мой отец увидит, что после такого, после вашего, Филлис, вполне справедливого отказа от меня, какая девушка из хорошей семьи — хорошей по понятиям моего отца — какая пойдет за меня?..

Гоулд выпрямился, и голос его — окреп: наконец смог он все объяснить!

— И тогда отец — согласится! Ничего ему тогда не останется, как согласиться. И он успокоится. Иначе же. Если я женюсь на этой девушке без его разрешения, он может. Его здоровье может окончательно пошатнуться!

Филлис выслушала этого человека — и голова у нее, что называется, пошла кругом. Да нет — закружилась и в самом деле, Гоулд едва успел ее, мисс Гроув, поддержать.

…Но обратно, к дому, они все же шли не под руку. Не так, совсем не так, как ожидал их увидеть доктор Гроув.

«Вот как он жалеет своего отца! — в смятении думала Филлис. — А о том, что теперь будет с моим, он, кажется, и вовсе не задумывается!»

О побеге гусар узнали в деревне не сразу (полк жил своей, достаточно замкнутой жизнью).

Побег этот оказался неудачным. Потому что беглецы были гусары, а не моряки… Плыли ночью — и высадились все же на земле английского королевства, на Джерси. Как известно, остров Джерси находится совсем близко от континента — и это довольно большой остров. Во всяком случае, его берег, наверное, увиделся беглецам далеко простертым в обе стороны (насколько было можно видеть на рассвете), и они решили, что это и есть французский берег.

Увы! Солдаты английской береговой охраны сразу поняли, почему йоркские гусары оказались здесь. И сдали дезертиров властям. Всех четверых.

Правда, потом, когда их судило полковое начальство, Маттеус и Христоф заявили, что двоих своих товарищей склонили к побегу именно они… И тех приговорили лишь к розгам.

…День второй, третий, может, уже и четвертый, пятый. Будто это все — один день. Тот, после той ночи. Все не оставляла Филлис горестная мысль: «Там, у себя на родине, среди своих соотечественниц, Маттеус обо мне забудет… В конце концов забудет и мое имя».

Вот и сегодня… Опять не могла Филлис найти себе места, слонялась туда-сюда… Так что в конце концов единственным уголком во всем английском королевстве, в котором все-таки захотелось ей быть, оказалось место их свиданий.

Когда Филлис вышла из дома, отец открывал калитку миссис Брук, их кухарке…

Хозяева, мистер Гроув и мисс Гроув, как всегда, вежливо ответили на ее, миссис Брук, приветствие. И она, обычно державшая их в курсе всего, что происходило в деревне и в округе (например, что сын фермера попросил руки дочери пастора, а еще, на день раньше, Джон Старк просил им передать, что собирается зарезать свинью и — не купят ли у него мясо?). Уже она, миссис Брук, собиралась сообщить им новость… Такую! Но, опомнившись (увидев их, отца и дочь, столь же горестными, как и во все эти последние дни), эта тактичная женщина решила, что кому-кому, а не ей сейчас еще более утяжелять их тяжелое состояние…

Да, на место свиданий шла Филлис с опущенной головой. Ничего нового теперь она не могла увидеть и ничему уже не могла ни обрадоваться, ни удивиться.

А день уже был в разгаре, выпил росу, и уползали с подсыхающей песчаной дорожки улитки и слизни.

На заветном месте трава была примята, и желтел в ней песок. Ну да… Приходила на свидания с Маттеусом в сумерках, а по вечерам песок на садовой дорожке влажный, прилипал к подошвам башмаков… И отец заметил! Вот и хочет теперь отправить ее к тетке… Как только в ответ на свое письмо получит приглашение. Ах, теперь — все равно!..

Теперь Филлис даже и не смотрела в сторону лагеря. И что туда смотреть? Палатки, лошадиные спины у коновязей… Стелется по земле всегда по утрам низкий дым полевых кухонь. Маттеуса там нет.

Сейчас там звучала музыка. Как это иногда и бывало по утрам при Маттеусе. Он всегда вечером предупреждал, когда будет играть полковой оркестр. И она взбиралась утром на стену смотреть, как там готовятся к королевскому смотру.

Ведь как это было… Стройно, под музыку, едут по лугу эскадроны гусар… Съезжаются, разъезжаются опять (и в одном из этих эскадронов ехал на своем коне ее Маттеус!); потом эскадроны, один за другим, в красивом порядке, следуют мимо своего командира, полковника, и что-то ему кричат (разумеется, как бы и не ему, полковнику, а королю: ведь готовятся встретить короля!).

Но все это было тогда… А теперь оттуда только боль. Да и какая-то она сегодня, эта музыка, другая… Нет, не та, по-военному бодрая, когда, слушая ее, хочется жить даже и не военному человеку. А печальная, такая — когда прощаются… Да, да, уже никакой надежды — и прощаются с человеком навсегда. Будто играют там для нее, Филлис. Так больно играют! Больно на сердце.

Но откуда теперь уж на сердце такая тревога? Разве она уже не простилась? Она, Филлис, простилась навсегда!

В тревожном недоумении от такой музыки Филлис поднялась на стену. Встала, уравновесив себя той ветвью, которая так счастливо осеняла место их с Маттеусом свиданий. Той ветвью (уж об этом, конечно, она сейчас не вспомнила), некорректный рост которой за ограду ее отец уже собирался урезонить. А только, увы, теперь, после того как все столь горестно объяснилось с ее женихом, не стало уже у него, мистера Гроува, сил для работы с пилой.

Да, встала Филлис на стене во весь рост и… удивилась: все на гусарском лугу было сегодня не так! Совсем другое на нем оказалось построение гусар…

На лошади сидел лишь один человек, а весь полк был пешим — стоял длинными, во весь луг, рядами. А на единственной незанятой стороне луга, впрочем, также вытоптанной до черноты, светло и четко бросились в глаза какие-то прямоугольники…

Надо здесь сказать, что усадьба Филлис хотя и находилась на некотором возвышении над лагерем, а все же не так к нему близко, чтобы можно было молодой, еще не искушенной в разных перипетиях жизни девушке сразу же и догадаться, что там, в лагере, происходит. Так что как там все было, Филлис рассказала мне уже со слов тех, кто тогда на этом лугу находился.

С дальней, свободной от солдатских шеренг стороны двигалась процессия… Впереди шел оркестр — и он играл ту самую музыку, предназначение которой Филлис едва только начала сейчас вспоминать: так давно, еще в детстве, видела она похороны командующего городским гарнизоном.

Но если тот, командующий, следовал к месту своего последнего назначения лежа, то есть, как и положено, в гробу, и, понятное дело, музыке, исполняемой по такому случаю, не внимал, то здесь… Странным было то обстоятельство, что на повозке, следующей за оркестром, не было гроба. А были на ней два солдата, и они — сидели… В то время как оркестр исполнял — именно так! — похоронный марш.

Зато, по всем правилам проводов в лучший мир, шли — и рядом и позади повозки… По одну ее сторону шел караул — четыре солдата (с ружьями на изготовку… ведь провожали-то беглецов — и кто мог поручиться, что в самый торжественный момент они не возьмутся за старое?). По другую — два священника: один пастор был военный, полковой, другой местный, деревенский (ибо лежать осужденным суждено было не в Саарбрюккене и не в Эльзасе, а на местном на деревенском кладбище).

Позади же катафалка (приходится, согласно моменту, назвать именно так повозку, обычно употребляемую в полку для перевозки кухонных котлов) шли любопытные — поселяне из этой и окрестных деревень. Шли, пребывая (опять же прилично моменту) в печали. Причем головы женщин даже были покрыты платками и чепчиками, будто они пришли в церковь.

…А полковой оркестр шел впереди и играл похоронный марш.

Траурная процессия медленно миновала весь фронт полка, все три его стороны, и вернулась к четвертой, свободной от солдатских шеренг. Стало очевидно, что это пространство было освобождено для тех пуль, которые могут пролететь мимо…

Повозка остановилась как раз возле гробов. Это были совсем новенькие, с любовью сделанные деревенским гробовщиком изделия. Правда, его, мастера, напоследок огорчили: не разрешили покрасить… В то время как у него после похорон супруги школьного учителя оставалось краски еще на один гроб… Замечательного, густого кремового цвета. Теперь вот жди, когда в деревне почиет дорогой клиент.

Ну да об этом экономном мастере своего дела здесь лишь потому, что надо же чем-то заполнить время, пока осужденные более чем нехотя слезали с повозки. Почему-то сначала они подняли головы, будто хотели кого-то там, на небе, увидеть, потом медленно-медленно опускались на колени и долго-долго молились…

Впрочем, за это время надо бы сказать о более сейчас важном — толках среди зрителей этого действа о дочери мистера Гроува… Понятно, что прощаться со своим гусаром здесь было бы с ее стороны уже совсем неприлично, однако вот заметили же все, как он, пока ехал на катафалке, искал взглядом… кого же, как не ее, мисс Гроув! Могла бы она, хотя бы взглядом, попрощаться.

…Никто осужденных, пока они молились, не торопил, нет. Но вдруг они поднялись одновременно, будто по команде.

И тут, никем из английских офицеров не ожидаемые, гортанно громко прозвучали немецкие слова:

— Erbarme dich, mein Gott!

Ибо те двадцать четыре солдата (по двенадцать на каждого из расстреливаемых легионеров), те, кто сейчас вскинули ружья, были немцы… И они возопили к Господу о прощении им, невольным убийцам немца!

Офицер, командир расстрельной команды, обнажил саблю и, в согласии с каким-то правилом, проделал ею несколько движений, возможно, и замечательных в своем роде; наконец поднял саблю острием вверх (в позиции «оружие подвысь») и вдруг разом опустил ее к ноге.

Здесь с удивлением можно было бы предположить, что каждый из расстрельщиков одним глазом смотрел на саблю своего командира, а другим — на свою жертву!

…Когда залп, короткий, как один выстрел, прогремел, дикий вопль донесся от сада доктора Гроува.

Потом кто-то из поселян рассказывал, что успел увидеть на садовой стене дочь мистера Гроува… И что она, мисс Гроув, тут же с этой стены и упала. (А так как оказалось, что успел такое увидеть он один, то и рассказывал об этом зоркий поселянин часто, как герой, то есть как только находил нового слушателя.)

Но это уже обсуждали потом, так как зрелище здесь еще не окончилось…

Те солдаты, которые шли в процессии в качестве конвоя, поспешили положить тела своих товарищей в гробы — и уже взяли с повозки заранее (с чисто немецкой предусмотрительностью) приготовленные молотки (два молотка) и гвозди…

Но тут подскакал полковник (его замечательным вороным жеребцом поселяне любовались и раньше, все лето) и приказал сделать то, что, по его мнению, должно было отторгнуть достойных солдат вверенного ему полка от душевного участия к своим вчерашним недостойным товарищам. По его приказанию гробы подняли так, что Маттеус и Христоф как бы опять встали на ноги.

Так они, Маттеус и Христоф, постояли в поставленных на изножья гробах, пока наконец (именно что не сразу, будто еще захотели солдаты, в последний раз, постоять смирно) не вывалились из них лицами вниз, на землю… Ту самую землю, которую они вытоптали здесь (разумеется, вместе со всей тысячей своих товарищей по полку) — так, что трава на ней не смела показываться даже после недавнего дождя.

Однако и на этом зрелище еще не окончилось…

По приказу своего командира — построились в колонну… И медленным, будто гусиным, шагом (люди как бы приседали — то на одну ногу, то на другую…) полк прошел мимо трупов. Понятно, что это был совсем не строевой шаг — отнюдь не почести сейчас отданы были расстрелянным дезертирам.

И только после такого «парада», а еще после того, как отерли мертвые лица (причем священники при виде на них земли успокоенно почему-то переглянулись), — только после всего этого вернули мертвецов в их гробы.[4]

Доктор Гроув, привлеченный выстрелом, как он подумал, из пушки (ему еще не приходилось слышать столь дружного залпа из двадцати четырех ружей), выбежал из дома посмотреть, что в лагере происходит, — как раз к тому месту садовой ограды, откуда (на примере дочери) лучше всего можно было рассмотреть лагерь. И вдруг — увидел свою дочь на земле. И она была неподвижна!

Но все-таки он, доктор Гроув, установил сразу: дочь была жива… Была без сознания. Как раз в это время миссис Брук готовила завтрак — и они вместе перенесли Филлис в дом.

Сознание вернулось к девушке нескоро.

И несколько недель (благодаря сообщениям миссис Брук) все в деревне боялись за ее рассудок.

Что уж тут говорить о том, в каком состоянии все это время был ее отец, едва только пришедший в себя после долгожданного приезда Хамфри Гоулда.

…Если кто посетит Старую Джорджиану, это известное еще со времен короля Георга купальное местечко, и вздумает пройтись в соседнюю деревню, он может спросить в тамошней церкви ту из кладбищенских книг, записи в которой относятся к началу века.

«Маттеус Тина, капрал Его Вел. Йоркского гусарского полка. Расстрелян за дезертирство, похоронен 30-го дня июня месяца 1801 года. От роду было 22 года. Место рождения — г. Саарбрюккен, Германия».

«Христоф Блесс, рядовой Его Вел. Йоркского гусарского полка. Расстрелян за дезертирство, похоронен 30-го дня июня месяца 1801 года. От роду было 22 года. Место рождения — г. Лоторген, Эльзас».

Могилы им вырыли подальше от церкви, около самой ограды. Ни крестов, ни каких-либо знаков памяти… Потом, через полвека, Филлис показала мне их. Говорят, она, пока была жива, подсыпала на них землю. Теперь, конечно, насыпи эти осели и поросли крапивой. Так что указать могилы гусар могут лишь те, кто помнит, к кому на кладбище (кроме своего отца доктора Гроува) приходила с цветами старая мисс Гроув.

Поблизости от этих могил покоится и она сама.

Перевод с английского Юрия Сенчурова.

О переводчике.

Юрий Сенчуров после окончания Литературного института и до своего шестидесятилетия — литературный редактор в издательстве «Художественная литература», в редакциях журналов «Огонек», «Октябрь». Его переводы и статьи — в составленных им собраниях сочинений иностранных писателей. Пишет и для детей.

Примечания

1

Любимая моя.

2

Цариц египетских было несколько, из них три носили имя Клеопатра. Автор имеет в виду Клеопатру — последнего монарха в эллинистической династии Птолемеев (69–30 годы до н. э.). Полководцев враждебных армий эта Клеопатра побеждала своей красотой (Юлия Цезаря, Марка Антония…). В последней войне Египта с Римом участвовала в морском сражении, предстала перед врагами на самом видном месте корабля, но сражение началось — и она на своем корабле обратилась в бегство, увлекая за собой весь египетский флот.

3

Имя Ангела смерти в Евангелии — Аваддон (губитель), однако аналогия автора относится, по-видимому, к одному из эпизодов Старого Завета. В Четвертой книге Царств (19:35) читаем о судьбе лагеря: «И случилось в ту ночь: пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот, все тела мертвые».

4

По древнему поверью англичан, лица казненных (если они были ненастоящими людьми, оборотнями) остаются при таких испытаниях чистыми, ибо земля их не принимает.

Content

Томас Харди
Грустный гусар из Немецкого легиона

I.

II.

III.

IV.

V.

Примечания