Кэй Клевер Стрэхен

Следы

От редакции

Спасибо всем, кто помог нам выпустить эту книжку. Это уже наша десятая книжка в серии. Но помимо тех книжек, что мы уже перевели, есть и другие, не менее интересные, но пока еще не переведенные детективы. Так что работы предстоит много, и на одном лишь энтузиазме ее не переделать. Так что спасибо за поддержку.

Аудитория читателей электронных книг огромна, и мы рассчитываем, что среди них найдутся читатели, которым не жалко поддержать переводческое дело. Очевидно, что толпы читателей на помощь нам не кинутся, но миллионы нам и не нужны — чтобы подстегнуть нас, хватит и нескольких десятков благодарных читателей, которые поддержат нас рублем, а заодно и помогут определиться с тем, над какими книжками работать в первую очередь.

Если кто желает в этом поучаствовать — загляните в блог нашей серии deductionseries.blogspot.ru и нашу группу Вконтакте vk.com/deductionseries.

ГЛАВА I

I

Тяжелая бронзовая дверь отворилась в серый ноябрьский туман, пуская в холл цветущего и приятного отеля злобу и зависть, радость и энтузиазм, тщеславие и жадность. Страх, прячущийся за маской благородства, обернутый в котиковый мех и покрытый чарующей ярко-красной шляпой, быстрым шагом прошел в холл.

Две яйцеголовые матроны переглянулись, вытянулись и нацепили очки.

Та, что была одета в лилово-рыжий костюм, пролепетала:

— Прелестная одежка. Сейчас тебе о ней расскажу.

Дама в коричнево-золотом облачении протяжно хмыкнула.

Женщины взглядами проводили котиковый мех шагавший к столу красного дерева, за которым лощеный клерк внезапно описал реверанс и обратил внимание на гостя.

— Она одна из Квилтеров, — многозначительно произнесла коричнево-золотая. — Одна из самых знаменитых семей Орегона. У них огромное ранчо у восточных гор Квилтер-Кантри. Видать, половина всей земли названа в честь них. Они миллионеры. Кен говорит, до чего бы они ни дотронулись, все превращается в деньги.

— Я никогда не встречалась с ней как со знакомой; вот почему я не заговорила. Но мы были вместе на одном приеме два года назад. На приеме для слепых людей. Квилтеры очень милосердны и щедры; а почему бы им и не быть такими? Как я сказала Кену, доллар для них значит не больше, чем для нас жалкие десять центов, — она остановилась перевести дыхание.

— Она живет у нас в отеле?

— Нет. Нет, она живет там, на ранчо. Никогда не видела человека, столь страстно желающего жить подальше от города. Но ранчо действительно красивое; тоже своеобразная показуха. Как жаль, что ты скоро уезжаешь, — мы бы могли съездить туда вместе посмотреть. Ее брат, Нил Квилтер, приехал сюда на пару дней. Полагаю, она здесь, чтобы его навестить. Я уже дважды видела его в обеденном зале. Какой же он красивый! Ещё и холостяк. Видишь посыльного, вызывающего ей лифт? Мне всегда приходится вызывать лифт самой. Надеюсь, что ей придётся ждать его столько же, сколько обычно жду я. Обслуживание здесь с каждым годом все хуже; а учитывая цены, которые они накручивают…

— Худа как старая дева. Или она замужем?

— Вдова. Джудит Квилтер Уайтфилд. Уже долгие годы. Странно, что она так и не вышла замуж ещё раз, с ее-то деньгами. Но она все ещё свежа, как думаешь? Наверное, просто больше не хотела замуж. Но я ее и не виню; зачем ей это? В прошлом году объездила всю Европу со своей сестрой, Люси Квилтер Серини, и ее мужем…

— Ох! Неужто это она? Что-то я совсем не подумала об именах. Я писала рецензию на одну из книг Люси Квилтер Серини для нашего дамского литературного общества в прошлом году. Помню, тогда я узнала, что она родилась в Орегоне, но сначала не придала этому значения. Так они сестры?

— Да. Я никогда не читала ее работ. Та книга, про которую вы писали, была хороша?

— Ну… да. Знаете, она так уважительно отзывалась о…

Дверь лифта плавно открылась и захлопнулась.

Джудит взглянула в настенное зеркало и увидела в нем очень бледное лицо. Она наклонила голову и дрожащими пальцами начала щипать свои щеки.

— Пятый этаж, мадам. Справа от вас.

Пятьсот три — завяжу свои шнурки. Пятьсот четыре — захлопни двери. Пятьсот — ах, какие хитрые, какие мягкие войлоковые ковры. Они превратили ее в сыщика, тихо крадущегося к Нилу. Она хотела, чтобы ее выдал хотя бы изящный стук каблуков. Но никто, конечно, не станет свистеть по коридорам отеля. Может ей стоит попросить клерка подойти к телефону. Но нет, она уже обдумывала это прошлой ночью и сегодня утром, но отвергла эту идею.

Пятьсот шестнадцать. Она остановилась, расстегнула меховой воротничок и немного спустила пальто на плечи, обнажив белую шею. Джудит открыла сумочку и достала оттуда овальный золотой медальон 1890-х годов на цепочке из бисера. В одной половинке красовалась фотография старого джентльмена с белой квадратной бородой, широкими бровями, маленькими чувственными ноздрями и веселым прищуром, чудесным образом избавлявшим его лицо от бренности безгрешности. В соседнем овале маленькими буквами был отпечатан текст, бывший, как думала Джудит, более правдоподобным портретом ее деда. Он называл этот медальон «правилом поведения» и отдал его внучке в самый счастливый период ее жизни, буквально через несколько дней после того, как они с Уайтфилдом объявили о помолвке, — за месяцы до подозрений о том, что «сильная простуда Грега» могла быть серьезной.

«Джудит Квилтер, сохраняй спокойствие» — говорил медальон.

Грег никогда не понимал этих слов до конца. Однажды во время тех нервных дней в Колорадо, когда целая жизнь висела на тоненькой ниточке ртутного столбика медицинского градусника, он спросил у Джудит, когда та в очередной раз открыла медальон:

— В чем его сила, милая? Как он помогает тебе справляться?

— Он не помогает, — объявила женщина. — Ни капельки. Все, что он делает, — заставляет меня иначе смотреть на ситуацию.

Двадцать восемь лет назад. А он все о том же: «Джудит Квилтер. Сохраняй спокойствие».

Она закрыла медальон, аккуратно положила его в шелковые недра своей сумки и сняла перчатки. По крайней мере тихий стук в дверь не застанет его врасплох.

Джудит отдернула руку от двери и приложила пальцы к открытым губам.

— О Господи! — прошептала женщина. Как она могла это сделать? Как она могла произвести этот оскорбительный властный шум, который мог быть встречен ворчливым упреком со стороны этой удушающей тишины?

— Джуди! Ты, дрянная девчонка!

На ее щеки обрушились колючие поцелуи, но это, к счастью, был всего лишь тяжелый накуренный Нил.

— Ну и ну, да ты красотка, Джуд. Ставлю доллар, снова щипала щеки…

— Смотри, дорогой. Моя новая шляпа.

— Да, в твоем-то возрасте! Носиться повсюду в поисках безвкусных красных шляп и духов из фиалок… Нет, одной фиалки. Отойди: давай-ка мы на тебя посмотрим, ты, дружелюбная маленькая распутница.

— Неужели тебе не нравится новая шляпа, Нил?

— Не очень. Она слишком тебе подходит. Но куда, Джуди? Я думал, что оставляю тебя дома заставлять детей Люси развлекать твоих гостей?

— Я взяла Урсулу с собой, глупый. Мы хотели прогуляться по магазинам, так что приехали вчера вечером. Мы заехали поздно и встали сегодня тоже довольно поздно. Но все же у меня нашлось время на шляпу, пару игрушек и даже на ланч. А потом мне вдруг пришло в голову, что ты с нами мог бы выпить чаю, так что я прибежала позвать тебя.

— Твоя простота безупречна, дорогая.

— Нил! Если хочешь отравлять людям настроение, так будь же почеловечнее.

Сохраняй спокойствие. Не замечай тени, покрывающей великолепные белесые волосы, отведенный взгляд, зажатые плечи.

— Джудит, как ты узнала, что я здесь?

— Ах, милый, да где же тебе еще быть? Ты никогда не останавливался ни в каком другом отеле Портленда, правда? Я почувствовала себя предателем. Но я очень хотела поразить Урсулу великолепием Трензониана. И все же думаю, Нил, перед отъездом ты мог хотя бы оставить записочку на своем столе или…

— Оставь, Джуд. Урсула вернется с тобой на К‑2?

— Она тебе наскучила? Не она ли выгнала тебя, глупый?

— Подло. Мы с тобой оба прекрасно знаем эту историю. Зачем снова об этом говорить? Я без ума от нее. Мерзко, не правда ли? Мужчина в моем возрасте. Мне чертовых сорок шесть лет.

— Да, твоя правда. Но и Урсула не девочка. Она вдова уже восемь лет. Ей нравится наш Запад, и наше К‑2, и…

— У тебя эмоциональный диапазон как у гамака.

— Мне все равно. А вот ей нет. И она тебя тоже любит, любит последние три года. Ты бы и сам заметил, если бы так отчаянно не пытался этого не видеть. Нил… Что это?

Просто сон: нелепый сон о глупой игре, в которой человек, похожий на Нила, бьет себя в грудь трясущимися белыми кулаками, бормочет что-то себе под нос и удивительно сильно переигрывает ярость. Настоящий нежный, веселый и добрый Нил просто посмеялся бы над этой преувеличенной экспрессией и назвал бы этого человека «брюзгой» или кем-то вроде. Хотя если Нил был болен, то вполне мог… Люси сказала, что Нил очень болен. Люси — гений. Она должна была быть здесь. А Джудит — простая глупая старуха. Джудит Квилтер. Сохраняй спокойствие.

— Извини, Нил, если я не вовремя. Что-то не так. Возможно если бы ты мне рассказал, я бы смогла понять.

— Понять? — на мгновение показалось, что это слово обдало его нежностью. — Понять! — прорычал он и грубо отбросил его от себя.

— Тогда попробовать понять. А когда закончишь, попробуй рассказать Урсуле, может она сможет понять… Нил, милый! Нет!

— Нет! Я так и думал. Ты, конечно же, догадалась. Вы с Люси вместе догадались об этом уже очень давно. И ты говоришь мне нет. Не говорить правду. Хранить свой секрет, как я хранил его всего лишь всю свою жизнь. Господи, через что мне пришлось пройти! Прости. Опять эта хитрая спартанская чепуха. Забудь. Я держал язык за зубами. Я обещал. А обещал ли? Порой мне казалось, что вся моя жизнь была прикована к полу этим обещанием. Иногда, думаю, это был страх, гордость… Решай сама. Я хранил свой секрет. И сохранил бы его, если бы ты оставила меня в покое. Это твоя вина. Ты привезла Урсулу. Примерила на себя роль свахи. Я ушел, не так ли? И вот тут снова ты, с Урсулой под ручку. Следишь за мной, крадешься… Прости. Ты милая, Джуди. Но сейчас ты играешь спокойствие и уверенность. Ты заставила меня, чему я несказанно рад, поддаться роскоши признания. Так возьми же его!

Я убил отца. Да, это был я. Я знал о страховке. Мне казалось, что это единственный выход. Я одурачил их всех. Я вырезал красную маску из атласного платья Олимпии. Я — о Джуди, не смотри на меня так. Надень свою новую шляпу. Прекрати трогать свои волосы. Тебе идет седина, Джуди. Смотри, милая, сейчас это уже не так важно — убийство. Мы никогда никому об этом не расскажем, ты и я? Это совсем не стоит нашего беспокойства… Разве что Урсула. Я не могу жениться на ней. Я вообще никогда не смогу жениться, Джуд. Не стоит беспокоиться. Я никогда особо не переживал насчет женитьбы. В основном ненавидел женщин. Всех, кроме вас, девочки. И Урсулы.

Думаешь, стоит рассказать Урсуле? Думаешь нужна эта непосредственная любезность? Да она убежит обратно в свою Италию и каждый день будет благодарить небеса за то, что они спасли ее от этого. Думаешь, она на меня не донесет? Мне не нравится подвешенное состояние, сама знаешь. Во всех аспектах — личных и публичных, ведь так это происходит? — я бы не хотел…

— Нил…

— Подожди, Джуди. Я хочу прямо поставить все точки над i. Мне нужна полная информация. Я сумасшедший? А не поэтому ли к Люси на К‑2 приезжал психиатр? Нет, это не то, о чем ты думаешь. Я организовал преступление. Я виновен, виновен как паршивый пес. Но сошел ли я с ума? Возможно, прикончив-то члена семьи. Не помнишь, не была ли тетушка Грасия немного того? Вся эта ахинея о ее религии — этот бред про силоамитов[1]? Но никто из нас этого, конечно, не замечал. И отец… интересно, а нормальные, вменяемые люди убивают? К чему я клоню, возможно, что в нашей семье прослеживается какая-то наследственная линия безумства. О, ради всего святого, Джуди, может хватит уже взбивать свои волосы?

— Да, милый, конечно. Я просто задумалась об этом сумасшествии. Уверена, что ты ошибаешься. Тетушка Грасия была необычной. Но ты должен помнить, какой разумной и мудрой она была. Возможно в ее мудрости было что-то суровое, но это не случайно. Отец убил человека точно так, как мог бы убить гремучую змею, собиравшуюся напасть на маму. Но ты, Нил, прости конечно, но мне не кажется, что сейчас ты не полностью в своем уме.

— Удобное безумие?

— Нет, нет, Нил. Зачем ты так жесток? Ты сделал это предположение. А я по глупости сказала. Мне нужно было сказать, что ты вполне вменяем, но вот твоя память — нет. Вся проблема заключается в памяти. Если ты вспомнишь, то совершенно невозможно, чтобы ты убил отца. Я не говорю, что это теоретически невозможно, — так тоже, конечно, — но физически невозможно. Вспомни. Ты был заперт в своей комнате в это время. В пределах двух минут после выстрела Люси прибежала в твою комнату через внутреннюю дверь и увидела, как ты пытался стулом вынести свою дверь, которая вела в коридор.

— Люси была тогда еще совсем ребенком. Она была слишком напугана, чтобы осознать, что увидела.

— Вовсе нет, Нил. Люси было двенадцать, и она всегда была не по годам развита.

— Да, а мне было восемнадцать, и я тоже был развит не по годам. Говорю тебе, я сделал это. Но я не собираюсь рассказывать даже тебе, как. Если меня поймают и дело дойдет до суда, тебе не захочется знать. А в случае суда мне не помешает небольшое алиби.

— О Боже, Нил! Правда, ты говоришь, как в книжке; как герой третьесортного детектива.

— Третьесортного! Да ничего подобного. Они очень интересны. Я недавно заходил за ними; и останавливался поблагодарить небеса за то, что у нас на ранчо К‑2 в 1900 не было ни одного Френча или Торндайка[2]. Этим собакам не понадобилось бы много времени, чтобы снова пройтись по этим семи запертым дверям, обдумать веревку с нашего чердака, которая свисала из отцовского окна, или Олимпию, которую убили так же, как и папу…

— Видишь, Нил, как у тебя в голове все намешано? Олимпию убили не в ту ночь. Она еще долго жила после этого. С тех пор, как у тебя начались проблемы с памятью, почему ты не стал доверять нам… мне? Я знаю, как знают и все остальные, что нет ни малейшей вероятности, что ты хоть как-то причастен к убийству отца.

— Тебя там не было, Джуди. Иначе бы ты все об этом помнила. Да, ты клянешься. Но это то, о чем я хочу, чтобы ты знала. Ты и все остальные. Для меня это совсем ничего не значило, пока Урсула…

— Женись на Урсуле, и все вернется на свои места.

— Двойная психология Криса?

— Полагаю, да. Но я не очень-то в этом разбираюсь. Приходи к нам этим вечером. Расскажешь Крису о том же, о чем рассказал мне. Он все прояснит.

— Мне или Ирен?

— Постыдись, Нил!

— Конечно. Прости. Но это всегда очень беспокоило Криса, эта его щеголеватая честь, ущемлённая тем, что Ирен бродила по коридорам в ту ночь, когда остальные были заперты по комнатам. Если ты не против, я попрошу тебя не упоминать об этом ни Крису, ни кому-либо еще.

— Я и не собиралась.

— Урсула?

— Не думаю. С тех пор, как все потеряло важность и правдивость, конкретно ее это заинтересовать не может. Я рассматриваю это как отмашку, которую ты дал своей памяти. Ну знаешь, как эти ужасные химические завитки, в которые Ирен превратила свои волосы пару лет назад. Это фальшиво и уродливо. Но, как и кудряшки, со временем оно снова распрямится. А до тех пор, скажу я тебе, чем меньше мы будем обращать на это внимание, тем лучше.

— Я тоже так думаю. Так или иначе.

— А теперь о возвращении домой, милый. Мы планировали уехать сразу после чая, поужинать в том замечательном новом отеле на шоссе и переночевать там же. А затем, не спеша, к завтрашнему обеду доедем до ранчо. Как ты на это смотришь?

— Да нормально, Джуди, меня уже тошнит от этого места. Но если я поеду с вами, выпроводишь Урсулу поскорее?

— Да, Нил. Если ты думаешь, что так будет лучше, я это сделаю.

— Выкинь к черту эту красную шляпу, Джуд. Она того же цвета, как та маска. Да и вообще ненавижу красный.

— Извини, но боюсь, что тебе придется потерпеть. Она слишком дорого мне обошлась. Так ты придешь к нам на чай?

— Не думаю. Спасибо. Ты за рулем или взяла Джорджа?

— Мы взяли Джорджа. Он так хотел пощеголять концепцией Ирен о подобающей шоферу униформе, что я просто не смогла ему отказать. Он отличный водитель, Нил. Правда, счастья в нем маловато.

— Ладно. Тогда поеду на переднем сидении с ним. Обязательно уладь это, милая.

— Конечно. Заехать за тобой в половине шестого?

— Стой, Джуди, послушай. Нет, просто послушай. Помнишь, какая снежная ночь была, когда отца убили? Так вот, если это сделал кто-то с улицы, то они обязательно бы оставили следы…

— Нил, милый, это было двадцать восемь лет назад. Неужели нам прямо сейчас так нужно снова это прокручивать? Я всегда была уверена, что к тому времени, как вы все пришли в себя, любые возможные следы уже давно замело свежим снегом.

— Нет, Джуд, не пойдет. Снег прекратился до того, как мы услышали выстрел. Мы все осмотрели за полчаса. А следы Криса к сараю отлично сохранились до утра. Так вот, — ведь так?

— Так ты мне написал, Нил. Во всех своих письмах ты делал особенный акцент на отсутствии каких-либо следов на снегу. Думаешь, ты бы писал мне так, если бы пытался скрыть свою вину?

— Не знаю. Я ничего не знаю. Кроме разве что того, что я слишком долго высиживал эти мысли. Признаю, что сейчас для меня все действительно как в тумане. Только вот в чем дело, Джуди. Если это сделал не я, то кто же?

— А вот это, Нил, думаю, как раз то, что нам придется выяснить.

— Черт возьми, Джуди, ты прямо цветешь, никогда не видел тебя такой.

— А тебе вот бы не помешало хоть немного обратить на себя внимание, милый. Хотя бы побриться. Тогда до половины шестого? Увидимся.

Нет, нельзя остановиться и облокотиться на стену. Она должна идти прямо, не обращая внимания на рушащийся мир. Идти с высоко поднятой головой; нужно вытянуть носок — нет, прямо перед собой. Как-то ее неправильно учили пользоваться стопой. Нельзя срывать мерзкую яркую штуку со своей головы и швырять на пол в лифте. Нужно… А что это такое вообще было? Сохраняй спокойствие. А как это возможно? И что вообще значит спокойствие?

II

Если бы кэб перестал прыгать и ходить ходуном по оживленным улицам, она могла бы сосредоточиться на том, что должна сказать или, что еще более важно, что ей не следует говорить доктору Джо. «Мы беспокоимся за Нила». Нет. «Нил в последнее время не совсем здоров» Нет. Нил. Нил. Нил.

Невысокий толстяк, седой пушок волос которого живописно обрамлял розовую блестящую лысину как венок из маргариток, тепло и крепко обнял Джуди.

Она сказала:

— Доктор Джо, я нашла Нила. Он был здесь в городе последние два дня. Ну… Нил.

— Да, Джуди, я знаю. Давай, я помогу тебе снять пальто. В офисе слишком жарко, чтобы сидеть в мехах. Неплохая вещь. И шляпа хороша. Веселая, но небольшая — вот главное правило любой шляпы.

Десять минут пролетели незаметно.

— Послушай, Джуди. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Я приеду на К‑2 на выходные, для меня это только повод немного развеяться. Но Нил будет как огурчик. Думаю, ты прекрасно знаешь, что у него проблемы с душевным состоянием, а не с физическим.

— Но, доктор Джо, разве между ними большая разница?

— Хо-хо! Решила занять место Ватсона?

— Ах, ведь он такой прагматик. Своеобразная самозащита от вечных крисовских Фрейдов и Юнгов и всех остальных.

— Ну-ну, сейчас оставим двоюродного брата Кристофера в покое. Он хороший парень. И с каждым днем становится все лучше. Сколько ему сейчас?

— Под шестьдесят. Но он совсем не выглядит на свой возраст.

— И не может. Он же Квилтер. Джуди, вот о чем я подумал. В прошлом году у вас какое-то время жил этот психиатр — Виенна. Так?

— Шесть недель. Он друг Люси. Но мы тогда не думали, что с Нилом действительно что-то не так. Так что не позволили доктору Корету его обижать. Они с Крисом прекрасно провели время. Но по мнению Нила визит доктора Корета был совершенно бесполезен.

— Нельзя его за это винить, Джуди. Я бы не мог вырезать людям гланды, если бы мне нельзя было говорить им о том, что с ними что-то не в порядке.

— Знаю. Но что мы могли сделать? У Нила слишком тяжелые предрассудки, он никогда бы не позволил никому изучать и лечить себя в этом смысле. Именно поэтому очень сложно вообще что-то сделать. Я… Я…

— Джуди, Джуди! Не опускай руки. Из любой ситуации есть больше одного выхода. Это то, что я, старый болван, вынес из своей сорокапятилетней врачебной практики. Мы говорили сейчас о вполне конкретном Ватсоне. И тогда я подумал об еще одном — более знаменитом. Доктор Ватсон Шерлока Холмса.

Послушай. Я думаю, что вся эта суматоха с убийством в 1900 году выжала все из Нила. Ему было восемнадцать. Юность — сложный период. Но я готов поклясться, что, если бы мы смогли найти настоящего убийцу Дика и доказать его виновность Нилу, он бы наконец-то обрел себя. Это здравый смысл и, думаю, неплохая психология.

— Но…

— Да, я знаю, Джуди. Но подожди минутку. Во Фриско живет женщина, о которой много пишут. Думаю, что она хороша; действительно профессионал. Это мисс Линн Макдоналд, и она называет себя криминалистом. Думаю, мы бы могли пригласить ее на К‑2? У нас полно стариков, кто мог бы с ней связаться по почте. Послушай, Джуди. Нил не верит в психоанализ, но держу пари, он верит в Крейга Кеннеди[3]. Последний раз, когда я его видел, — около трех месяцев назад — он покупал в книжном Гилла детектив с таким видом, будто покупает бекон.

Так почему бы нам не пригласить ее на ранчо, Джуди? Пригласить разобраться в интересном деле — сама знаешь, как у них там это все устроено. Улики, доказательства из каждого угла. А затем расскажет о своих выводах Нилу. Он наконец-то придет в себя, женится, как должен был по-хорошему сделать лет двадцать назад, и заведет пару детишек.

— В прошлом месяце было двадцать восемь лет со дня смерти отца, доктор Джо.

— Я знаю. Но послушай, что я хочу сказать, — хуже от этого точно не будет.

— Вы имеете в виду воображаемые доказательства против воображаемого преступника? Нет, доктор Джо, так не пойдет. Это сложно понять, но большую часть времени Нил самый проницательный член семьи — и самый трезвый и здравомыслящий. Эти странности вспыхивают случайно и резко — и почти так же резко исчезают. Полностью. В какой-то момент он, ну… странный. А уже через секунду вновь приходит в себя.

— Нет, Джуди, это не сложно понять. Большинство из них… очень многие из них ведут себя подобным образом. Мы не можем провести Нила в каком-то вопросе, в котором он трезво разбирается. Но думаю, что мы сможем его немного провести в чем-то, что он…

— Хватит, доктор Джо. Думаете, что Нил сумасшедший?

— Послушай, дорогуша. Мы не можем считать Нила вменяемым относительно темы смерти Дика, не так ли? О Джуди, я хочу, чтобы мы вытащили его как можно скорее! Видит бог, я этого хочу!

— Думаете, что ему уже не помочь, доктор Джо?

— Послушай, Джуди. Ты спрашиваешь меня. В течение уже почти трех лет его состояние стабильно ухудшается. И, конечно, ты мне ничего не рассказала о том, что он говорил тебе сегодня. Но последние сорок с лишним лет я зарабатываю на жизнь догадками. За это время человек может сделаться неплохим «прорицателем», если это в его интересах. Так что думаю, я знаю, что тебе сегодня сказал Нил, судя по тому, в каком состоянии ты ко мне пришла. К чему я клоню. Я хочу, чтобы ты пригласила эту Линн Макдоналд на ранчо и заставила ее доказать Нилу, что он не убивал своего отца.

— Он и не убивал, доктор Джо.

— Смилуйся надо мной, Джудит Квилтер! Зачем ты мне это говоришь? Зачем так это говоришь?

— Доктор Корет что-то знал о явлении под названием сопереживание. Понимаете, это как поставить себя на место другого. Идентификация — кажется, так он это назвал. Вот что сделал Нил; и слишком увлекся. Он поставил себя на место кого-то из членов нашей семьи.

— Наш разговор ни к чему не приведет. Никто меня не заставит в это поверить. Мальчик и мужчина, да я знаю семью Квилтеров последние пятьдесят лет. Конечно, многие со мной не согласятся; но знаешь, я думаю, что я чертовски хороший парень. Думаю, что я по капельке да внес много хорошего в этот мир. Думаю, я прожил чертовски достойную жизнь.

Догадываюсь, что почти все мои цели были достаточно плоскими. Почти все мои реки — обычные ручейки, наверное. Но вот что я хочу до тебя донести: Я не стал бесполезным псом лишь из-за твоего деда, Фаддея Квилтера, который собрал меня в кучу, когда я был совсем мальчишкой. Так должна начинаться биография или предисловие, или что-то в этом роде. «Своим успехом я обязан…» Ну ты сама знаешь, как это делается. Допустим, в ту ночь он был в доме. Думаешь, он убил Дика?

— Доктор Джо!

— Это худшее богохульство, которое когда-либо срывалось с моих губ, Джудит. Я прошу прощения у Бога и у тебя. Но послушай. Твоя тетушка Грасия в ту ночь была дома. Думаешь, она…

— Доктор Джо!

— Что я не так сказал, Джуди? Неправильно с твоей стороны на меня набрасываться. Чертовски безнравственно, что ты такое могла подумать. Это хуже, чем безнравственно; это вредно. Ты будешь там, где Нил. Что же заставляет тебя так думать, так говорить, девочка моя?

— Потому что… Насколько точно вы помните все детали, доктор Джо?

— Достаточно неплохо. Думаю, так.

— Достаточно неплохо, чтобы вспомнить, что земля была укрыта только что выпавшим снегом, на котором не было никаких следов, идущих от дома? И что тетушка Грасия с дедушкой и с остальными всю ночь тщательно обыскивали дом?

— Да, да. Я помню эту суматоху со следами. Да тьфу на эти твои следы! Мне жаль это говорить, Джудит, но я был о тебе лучшего мнения. Дом на К‑2 по размеру больше шести сараев. Не мог ли какой-нибудь чертов подлец просто прятаться там до и после преступления, пока дом обыскивали эти несчастные, мозги и чувства которых совершенно не работали от перенесённого шока? Не понимаю, что на тебя нашло. Лично мне бы понадобилось больше доказательств, чем простое отсутствие следов на снегу, чтобы засомневаться в ком-то из моих родственников или их друзей.

— Но меня навело на мысли не только это, доктор Джо.

— Да что ты! Послушай, Джуди, ты очень меня расстраиваешь. Я тебя предупреждаю. Клянусь, никому бы другому не позволил вот так вот просто сидеть в моем кресле и говорить такие вещи. Я бы вышвырнул их за шкирку отсюда!

— Уверена, что так, доктор Джо. Но… ладно, не важно. Думаю, что ваше предложение пригласить криминалиста — замечательная идея. Это же она разобралась в том чудовищном голливудском деле? Я помню ее имя. Только… мне нужна будет от неё правда. Нил, пусть и с психическим расстройством, намного более чувствителен большинства здоровых людей, так что он наверняка распознает ложь. Я это знаю.

— Но ты же сама только что сказала, что это было двадцать восемь лет назад, Джуди. Послушай, мы не можем просто так прийти к кому-то — даже к самому Шерлоку Холмсу — и сказать: «Эй, тут на ранчо К‑2 в 1900-м произошло убийство. Ещё пара стариков с того времени живы, и возможно даже могут вам что-то сказать, — если вспомнят. Дом стоит все тот же, правда его реставрировали и ремонтировали пару-тройку раз. Многие пытались разобраться в 1900, но все как один сдавались. И после тоже много кто брался, но в итоге так ничего и не нашли. Ну а от вас нам нужно получить прямой ответ на все столько лет нас мучившие вопросы и найти — ну хотя бы назвать имя — виновного или виновных».

— Доктор Джо, мы с Грегом были в Колорадо в марте 1900. Люси, вдохновившаяся искусством письма, засыпала меня длинными письмами до самого конца сентября. Отца убили восьмого октября, и мне начал писать Нил. (Я не могла оставить Грега одного, и привезти в наш домашний кошмар его тоже было нельзя).

— Ты бы и не смогла. Ты была хорошей женой, Джуди. А Грег замечательным, настоящим мужем. Но тебе стоило снова выйти замуж… родить детей.

— Возможно. Вернёмся к письмам, доктор Джо. Я их читала и перечитывала. Мне они кажутся чрезвычайно важными. Возможно важными по оплошности, но все же важными. Особенно письма Люси. Перед смертью отца на ранчо стали происходить очень странные вещи. Разлад в семье… но не будем в это вдаваться. Было и другое. Несчастный случай, который чуть не стоил отцу жизни. Абсурдность его крещения…

— Сколько лет было Люси, когда она тебе все это писала?

— Двенадцать. Да, я знаю. Но вы должны помнить, что она всегда была не по годам развита. Однажды вечером доктор Корет сказал, что современные криминалисты начинают ценить точность детских показаний. Для Люси я была, что называется, мотивирующим фактором. Или факторами. От Нила, с его зрелым умом и мальчишеской честностью, я получила результаты. Точная хронология событий нескольких недель, все находки, подозрения, теории и — да — улики.

Как и Люси с Крисом, Нил был прирождённый писатель. У него никогда не было времени на это, но он просто обожал даже сам физический процесс написания чего-либо. Он начинал все свои письма мне с признаниями о его надежде на то, что я, с фактами на руках, смогу помочь ему разгадать тайну смерти отца. Он думал, что это так. Но сами письма говорили о том, что писал он мне, чтобы выплеснуть душу, хоть немного передохнуть от того, что терзало его сознание. Я все пытаюсь сказать, доктор Джо, что Нил, бессознательно, дал мне больше, чем простое перечисление фактов.

Мне кажется, что натренированный в криминалистике ум, просмотрев эти письма, и письма Люси тоже, сможет вычитать из них правду. Я не могу расшифровать даже самый простой код. Но кто-то же расшифровал Розеттский камень[4].

— А больше никто тебе не писал в это время?

— Я не сохранила остальных писем. Все были слишком заняты дома, их письма были совсем другими. А те, что писала Люси, я хранила… наверное, потому что они были от Люси. В тот момент мне казалось, что правильнее всего избавиться от всех других. А после смерти отца никто из них не сказал мне правду… поэтому я уничтожила их письма. Но у меня на руках есть те, что писали Люси и Нил. Ещё три часа назад я бы ни за что не отдала их незнакомцу — да даже другу — ни прочесть, ни что-либо ещё. Но сейчас…

— Не думаю, что тебе это нужно, Джуди. Послушай. Если мы, подкреплённые авторитетным мнением криминалиста, сможем заставить всех думать, что что-то из этого было правдой, то почему бы не попробовать? Нет, не пойдёт? Ладно, послушай, возможно я покажусь тебе мелочным. Но я собираюсь рассказать тебе о том, как я представляю себе все, что мы действительно можем сделать. Я не верю, что кто-либо, будь то натренированный криминалист или кто ещё, сможет раскрыть дело об убийстве Дика по прошествии стольких лет; уж точно не по пачке писем двадцативосьмилетней давности, написанных парой детей.

— Вы не можете поставить пациенту даже самый простой диагноз без встречи с ним. Эти письма сейчас хранятся в моей банковской ячейке. Я сейчас схожу за ними и принесу вам. Вы прочтёте? И приедете в К‑2 на выходные и выскажете мне своё мнение на их счёт? Я бы поехала в город, но не хочу оставлять Нила…

— Послушай, Джуди. Я бы даже прочёл все работы Уиды[5], если бы ты попросила, и ты это знаешь. Я мечтал приехать на ранчо всю осень. Но я был немного застенчив и вертелся все время в ожидании приглашения. Все-все-все, забудь. Поезжай и будь хорошей девочкой. Тебе придётся немного пробежаться, чтобы успеть в банк до трёх часов…

— Спасибо, доктор Джо. Спасибо и…

— Давай, иди уже, а не то выставлю тебе счёт!

III

Джудит водила глазами по огню, весело полыхавшему вокруг дубовых брёвен в камине гостиной и думала, зачем доктору Джо понадобилось выдумывать себе племянницу, когда они виделись в его офисе в прошлую среду.

В дверях показалась жизнерадостная пастельная блондинка — Ирен. Девушка постучала пальцами по арке, прощебетала: «Ах, вы двое…» и исчезла.

Доктор Джозеф Эльм сказал:

— Слишком толстые ноги. Ей стоит носить юбки подлиннее. В ее-то возрасте. Но, как я уже говорил, Джуди, эта моя племянница так суетилась, так волновалась — ну, ты знаешь, как это бывает, — хотела, чтобы я приехал к ней во Фриско. Послушай, думаю, я съезжу завтра-послезавтра. И пока я там, могу как раз наведаться к этой мисс Макдоналд. И тебе самой не придётся туда ехать. Можешь написать мне о том, что я должен ей сказать…

— Вы читали письма, доктор Джо. Что можете сказать?

— Ну сейчас, Джуди… я затрудняюсь.

— А если честно, доктор Джо?

— Джуди, если хочешь от меня правды, то я думаю, что кто-то поумнее меня может что-то извлечь из этих писем. В них много фактов, и они кажутся достаточно прямолинейными.

— Вы, как и я, доктор Джо, думаете, что это кто-то из нас?

— Боже упаси! Послушай, Джуди. Очень похоже, что убийца, кем бы он ни был, точно до этого был в доме — и даже немного после. Но то были дни ламп и свеч на ранчо. Кто-то вполне мог спрятаться в доме на пару дней — в погребе, на чердаке. Не важно, послушай! Какой толк таким дилетантам, как мы, ходить вокруг да около, причитать и догадываться, если мы можем просто позвать профессионала? Я не лечу людям зубы; я отправляю их к дантисту. Я все равно поеду во Фриско, и мне ничего не стоит переговорить с этой криминалисткой. Я долго думал. Один из лучших вариантов — поймать ее там. Так у нее будет время все обдумать. И пока она будет изучать эти письма, она может поговорить с тобой и Люси, и вы тоже сможете задать ей свои вопросы. Как ты на это смотришь?

— Звучит заманчиво, но Нил… Он вновь пришел в себя, как только мы приехали домой в четверг. Но я боюсь, что он не выдержит, если мы снова обратим его внимание на это дело. Это для него небезопасно. Но мне думается, учитывая необычную профессию этой женщины, что она с удовольствием сможет появиться в нашем доме, как подруга Люси или… как ваша племянница.

— Или как гувернантка или что-то в этом роде?

— Нам проще будет объяснить появление гостя на К‑2, чем новую прислугу, особенно после долгих лет с нашими Тильдой, Лили, Джорджем и Джи Синг.

— Послушай, Джуди. Я пообщаюсь с ней, изучу. Если это какая-то простуха, я отправлю тебе телеграмму, и ты представишь ее как временную помощницу Тильде или что-то в этом духе. Если она просто обычная, то можно будет сделать ее моей племянницей. А вот если она окажется непростой штучкой, мы преподнесем ее как подругу Люси.

Забудь. Будем делать так, как ты сказала. Послушай, Джуди, не нужно восхвалять моих родственников, потому что сейчас я достаточно жестко выскажусь по поводу твоих. Ирен — чертова болтушка. И, как и большинство из таких, умом она не блещет. Что-то мне подсказывает, что Ирен лучше ничего подобного не доверять. Я не говорю, что она может все преднамеренно испортить. Но она обязательно что-нибудь напутает, и Нил, без сомнения, ее в этом уличит.

— Знаю. Но боюсь, что Крис будет негодовать, если мы не посвятим ее в наш план.

— Послушай. Никто не заставляет нас посвящать в него Криса. Ты не успокоишься, пока не порвешь свой дурацкий платок, Джуди?

Она нервно опрокинула платок на колени.

— Нам будет очень сложно провернуть это, доктор Джо.

— Ты права. Будет трудно. Как сквозь огонь пройти. Ты готова к этому, моя девочка?

— У меня нет другого выбора.

— Мне не нравится это говорить, Джуди; но ты знаешь, что шанс есть, ну или половина шанса, что ты или даже Нил можете быть частично правы насчет всего этого: что кто-то из вашей семьи…

— Знаю. Именно поэтому я считаю нужным рассказать об этой женщине Крису, если она все-таки приедет сюда. Понимаете, мы с Люси будем знать, кто она есть на самом деле.

— Люси была ребенком. Ты была в Колорадо. Послушай, Джуди. Крис хороший парень, и с каждым днем становится все лучше. Но он женат на Ирен уже больше двадцати лет, и Господи, он был влюблен в нее все это время так же, как и сейчас. Скажи Крису и считай, что сказала это Ирен.

— Полагаю, так.

— Есть еще кое-что. Если чувства одного Квилтера к другому можно с чем-то сравнивать, то я бы сказал, что Нил и Крис более близки, чем какие-либо другие члены семьи. Крис очень тонко чувствует, что Нилу становится хуже. И он сейчас действительно подавлен.

— Не уверена; думаю, что ваши слова несправедливы по отношению к Крису.

— Послушай, Джуди. Это уже вопрос предпочтений: запереть одного двоюродного брата где-нибудь в милом комфортабельном санатории или все же выпрыгнуть из штанов, но доказать, что твоя тетя или твой дядя (клянусь, Джуди, Финеас был хорошим малым! Я читал эти письма, и он будто снова стоял прямо передо мной) или другой двоюродный брат или — или ты сам или твоя жена, возможно, убили члена вашей семьи. Я полностью на твоей стороне, Джуди. Я с тобой до конца. И всегда был.

Я люблю тебя, сама знаешь. Если бы не любил, давно выставил бы тебе счет за свои услуги. Но ты не можешь винить Криса за то, чего он решил придерживаться.

— Нет.

— Что-то поменялось, моя девочка? Можем прекратить этот разговор.

— Нил мой младший брат. Просто… да, когда мне было семь, ему было три. У него были коротенькие толстые ножки, и он ходил за мной как хвостик. Я… я всегда о нем хорошо заботилась. Он знал, что так и должно быть. Простите меня, доктор Джо. Я от природы очень сентиментальна; но, кажется, только вы с Нилом можете заставить меня это показать. Я просто хотела сказать, что я настроена добраться до истины. И… я бы хотела знать, как могу вас отблагодарить. Мне казалось совершенно невозможным, чтобы я или Люси прямо сейчас поехали в Сан-Франциско.

— В любом случае я еду во Фриско. С моей стороны было бы странно не выполнить поручение друга.

— Я все понимаю насчет поездки и насчет племянницы.

— Джуди, ты со мной заигрываешь. Постыдись — в твоем-то возрасте!

— Нет. Я просто вас обожаю.

— Ты чертовски права. Это в твоих же интересах, иначе выставлю тебе счет.

— Думаете, эта криминалистка приедет на К‑2, доктор Джо?

— Приедет? Да она примчится за такой возможностью.

ГЛАВА II

I

Доктор Джозеф Эльм сказал:

— Послушайте, мисс Макдоналд, я не спрашиваю сейчас, возьметесь ли вы за это дело. Я лишь прошу вас прочитать письма.

— Письма, — сказала Линн Макдоналд, — относящиеся к убийству, совершенному двадцать восемь лет назад. Большая часть из которых, как вы сказали, написана двенадцатилетним ребенком. Да, признаю, что тот факт, что этим ребенком была Люси Квилтер, меняет дело, но этого недостаточно. Остальные написаны мальчиком, который с тех пор обвиняет себя в убийстве. В самом лучшем случае я смогу сформировать одну-две теории. Но любая возможность их доказать уже давно стерта временем. Мне жаль, доктор Эльм, но…

— Вы прочтете эти письма, просто прочтете, скажем, за пятьсот долларов?

— Мое время…

— Да. Я знаю о времени. Это извечная проблема всех нас. Вы прочтете их за тысячу долларов?

— Я не бандит с большой дороги, доктор Эльм.

— Нет? Да, черт подери, я знаю, кто вы. Вы чертовски хороший криминалист, по крайней мере так я слышал. Но если профессионал из вас не лучше, чем женщина, то показывать вам действительно нечего. Послушайте. Как женщина вы настоящий хаос. В вас нет ни капли добра, ни терпения, ни сочувствия — ни даже жалости. В вас нет смелости — боитесь попробовать что-то необычное. У вас нет ничего, кроме нехватки времени.

Он спокойно откинулся в кресле. По движению этих серых глаз под копной рыжих волос он понял, что вот-вот что-то должно произойти.

Линн Макдоналд стояла во весь свой величественный рост за письменным столом.

— Возможно, вы правы, — сказала она. — Вы определенно правы насчет нехватки времени. У меня совершенно нет времени сидеть здесь и выслушивать колкости от назойливых незнакомцев.

Доктор Эльм хладнокровно продолжал оставаться спокойным.

— Забавные создания эти женщины, — бросил он. — Скажи им правду и в девяноста девяти случаях из ста они примут ее за оскорбление. Я говорил примерно, возможно вы и сотая. Но теперь я вижу, где ошибся. Мне следовало включить лесть вместо…

— Травли, — вставила мисс Макдоналд.

— Ладно. Послушайте. Я понял, что у вас действительно есть. Характер. Это приятно видеть. Делает вас личностью. Вы шотландская ирландка, насколько могу судить. Лучшие дебиторы мира. Никогда еще не встречал шотландского ирландца, вовремя не заплатившего бы по счетам. Послушайте. Вы не прочтете эти письма ни за любовь, ни за деньги. А прочтете ли вы их в качестве долга?

Подождите. Дайте мне договорить. Я профессионал, точно такой же, как и вы. У меня тоже есть свой кабинет, в котором я принимаю посетителей. Конечно, он не такой стильный, как у вас. Просто я пользуюсь им уже сорок с лишним лет, и он за это время немного поизносился. И еще, мне не очень-то импонируют чересчур элегантные приемные. Это впечатляет пациентов. А пациентов лучше не впечатлять. Многие боли в животе оборачиваются аппендицитом лишь потому, что пациент, обставленный ореховой мебелью и персидскими коврами, стесняется рассказывать о своей простецкой боли в животе. Послушайте. Вот к чему я клоню.

Последние сорок лет своей жизни я проводил вечера, сидя в том кабинете. У меня было много времени натренировать терпение, слушая женщин (две трети из которых — истеричные, несчастные души), рассказывающих мне о своей боли в спине, отеках и пульсирующих головах. Еще лет десять назад или около того все, что я мог делать, — это слушать, хлопать их по плечу со словами, что они замечательные, храбрые девушки, давать какой-нибудь здоровый совет и отправлять домой. Теперь о том, что я могу делать сейчас. Скажите слово «психиатр», и большинство женщин начнут вести себя так, как вели себя вы, когда я пытался до вас что-то донести. Нет. Я сидел, кудахтал как старая курица и слушал. Полагаю, время, которое я потратил, слушая и утешая ваших сестриц-женщин, можно приравнять к двадцати годам. Никакие деньги этого не окупят, даже если бы я их получал; но я обычно не брал плату, потому что не мог их вылечить. Я мог бы что-то получать с благодарностей, но меня почти никогда не благодарили («Старина доктор Эльм просто не смог разобраться с моим недугом, так что я пошла к молодому доктору Соубонсу, и он мне все вырезал. Без операции мне бы и трех месяцев не оставалось прожить»). Но я не останавливался. Я всегда возвращаюсь обратно, всегда буду сидеть и слушать, и кудахтать. До самой смерти. Но меня все еще не оставляет мысль, что когда-нибудь все это окупится. Я никогда в жизни не просил ни одну женщину оказать мне честь, мисс Макдоналд. Не просил ничьей руки. Но сейчас я прошу вас оказать мне честь. Вы прочтете эти письма быстрее, чем какой-нибудь роман. Что скажете? Пара вечеров как плата за двадцать лет? И если вы мне скажете, что нет ни одной причины, по которой именно вы должны заплатить мне за все то время, что я потратил на вас, женщин, я вам отвечу, что в хороших, великих делах, которые совершают люди обычно нет совершенно никакой подоплеки. Флоренс Найтингейл[6], отец Дамиан[7] или…

Линн Макдоналд, сидя за своим столом и подпирая подбородок переплетенными пальцами, улыбнулась.

— Или, — спросила она, — доктор Джозеф Эльм?

— Я вас понял. Это удар ниже пояса.

— Ну уж нет, вы меня не поняли. Я имею в виду причину, по которой он смог бы прийти сюда и предложить мне то, что сейчас предложил. Ах да. Я знаю, что это. Было очень интересно послушать все, что вы обо мне высказали, но и у меня тоже есть кое-какое мнение на свой счет. Итак, плата за его службу, но не ради него самого, а ради его друзей?

— Ну, раз так, Квилтеры мне уже даже больше как родные, а не как друзья.

— Понятно. Тогда, доктор Эльм, раз я берусь читать эти письма, может быть вы хотя бы вкратце опишете мне все это дело? Никаких деталей, просто факты, чтобы я могла читать письма с пониманием происходящего.

— Да, почему же. Я и сам об этом подумал. Если бы мы смогли, так сказать, обстругать все это дело вместе перед тем, как вы начнете читать письма, это сэкономило бы вам много времени.

Мисс Макдоналд тихо опустила руки на колени. Ее лицо было спокойным, но понимание ярким блеском сияло в серых глазах.

II

— Вот, — сказал доктор Эльм, доставая из кармана потрепанный блокнот, и влажным пальцем листая страницы. — Да. Я составил список героев — прямо как в пьесе…

— Если возможно, — сказала мисс Макдоналд, — первым делом я бы попросила вас рассказать вкратце о деле. Где произошло убийство, когда и как. Чуть позже, возможно, я бы послушала о людях, чье присутствие там могло бы что-то рассказать. Из вашего рассказа я поняла, что некий Ричард Квилтер был застрелен ночью в своей спальне. И что отсутствие оружия в комнате исключило возможность самоубийства. Что из окна спальни была протянута веревка, свисающая через крышу веранды под окном до земли. Что ни на свежевыпавшем снегу на крыше, ни на веревке не было никаких следов, как если бы ее использовали в качестве средства побега. Что тщательный обыск окрестностей в ту ночь, особенно каждого окна и двери, показал, что никто не покидал дом после выстрела.

— Да, все верно. Теперь дайте я взгляну. Да, точно, вот. Восьмое октября 1900 года, понедельник, около полуночи. Место — большое ранчо крупного рогатого скота, Ранчо К‑2, Квилтер-Кантри, восточный Орегон.

— Возможно, — предположила мисс Макдоналд, хитро подводя итог их встрече, — если у вас все это так точно записано в блокноте, вы оставите мне его вместе с письмами?

Доктор Эльм захлопнул блокнот и убрал его обратно в карман.

— Вы не сможете ничего там разобрать, — объяснил он. Дайте подумать. На чем я остановился?

Ах да. В понедельник вечером, восьмого октября, Квилтеры как обычно рано разошлись по своим комнатам. Ирен Квилтер — молодая невеста Кристофера Квилтера (Крис был двоюродным братом Ричарда — Дика) не могла заснуть, так что встала с постели в десять вечера, оделась в халат и тапочки, взяла свечу и спустилась вниз в гостиную. Она зажгла люстру, развела огонь в камине и на час погрузилась в чтение. Затем она решила вернуться в комнату. Дверь в их с Крисом спальню оказалась заперта.

Ну а Ирен, как и большинство не уважающих себя людей, думала, что то, что у нее есть, называется гордость. Она была слишком горда, чтобы постучаться. И в то же время она сходила с ума от мысли, что Крис смог запереть ее снаружи. Она снова спустилась в гостиную, где прямо на диване соорудила себе постель из индийских покрывал.

Сдается мне, что чем больше она обдумывала ситуацию, тем злее она становилась. Понимаете, они с Крисом немного повздорили прямо перед сном. Она решила, что совсем скоро Крису станет стыдно за свое поведение — а ему стало бы стыдно, если бы он действительно так поступил со своей любимой, — и он спустится вниз и попросит прощения. И зная это, она намеренно пошла и заперла дверь, ведущую с лестницы в гостиную, и еще дверь с передней лестницы в холл. (Как следует из писем, Квилтеры обычно не запирали двери. Но на них были замки, чтобы двери не хлопали в зимние сквозняки). Заперев Криса снаружи и тем самым показав, что она тоже вступила в эту игру по запиранию дверей, Ирен почувствовала себя весьма удовлетворенной и рухнула в свою диванную постель с намерением поплакать, но совершенно случайно вместо этого провалилась в сон. Очнулась она от звука выстрела наверху. Все сказали, что в обычной домашней тишине он прозвучал как настоящая пушка.

Ирен вскочила, зажгла свою свечу, обула тапки и помчалась наверх. В верхнем холле она, должно быть, подумала, что все вокруг сошли с ума, потому что они как один колотили в свои двери изнутри, трясли их и громко кричали. Они были, как я вам уже недавно говорил, заперты в своих комнатах. Ирен побежала по холлу к своей с Крисом спальне. Пробегая мимо комнаты Дика, она заметила, что дверь туда была открыта, и из-за нее лился ламповый свет, так что девушка зашла туда. Она нашла Дика с навылет простреленной грудью. он лежал в постели.

Она подбежала к нему. Окно было широко распахнуто. Это было совсем необычно для тех дней; она сказала, что Дик глазами указывал на окно и пробормотал что-что вроде «Исчез». По началу ей так и показалось, но позднее, когда остальные ее допрашивали, она сказала, что возможно это было «Исчезни». Но следующими его словами, от которых она уже не отреклась, были «Красная маска».

Она приподняла его — самое плохое, что можно придумать в этой ситуации, конечно, но Ирен была просто глупейшая женщина, — и Дик назвал имена троих своих детей: «Нил, Джудит, Люси». Только тогда Ирен заметила, что весь подол ее халата и краешек рукава были в крови.

Она подумала, что Дик хотел увидеть своих детей, но не хотела его оставлять и совсем не знала, что делать. Она почему-то твердо для себя решила, что несмотря на то, что он пытался ей сказать, глядя в сторону окна, он сам выстрелил в себя, так что даже и не подумала задать ему ни одного вопроса. И не подумала бы. Вот, но в итоге она все равно пошла за Нилом и Люси — Джудит в тот день не было дома, — но Дик снова заговорил: «Подожди, отец». Он имел в виду своего отца, Фаддея Квилтера.

Ирен вернулась к нему, и он сказал, вкладывая последние силы в эти слова: «Приведи отца. Я должен ему сказать». Он повторил: «Должен сказать отцу…» — это были его последние слова.

Через какое-то время до Ирен наконец дошло, что происходит в холле. Ну, что все члены семьи заперты в своих комнатах. Прямо там же, на прикроватной тумбочке Дика под ночником она нашла россыпь ключей. Ирен взяла их и побежала высвобождать всех. Все замки на верхнем этаже были одинаковые; иначе, думаю, Ирен никогда бы не подобрала ключи под каждую дверь. Спальня Люси была прямо напротив комнаты Дика, так что Ирен открыла ее в первую очередь. Нил был с Люси в комнате. Дети вместе выпрыгнули в холл, Ирен только успела сказать: «Ваш отец», — но было уже слишком поздно. Когда Люси прибежала, Дик был уже мертв. Вот вкратце и вся история.

— Он был жив и в сознании еще несколько минут после выстрела. Как он лежал в кровати? Была ли какая-либо вероятность того, что он мог выбросить револьвер в окно?

— Послушайте. Кровать стояла в десяти или двенадцати футах от окна. Пистолет бы приземлился прямо на крышу веранды. Но снег на этой крыше был нетронут. Ни на ней, ни в ней ничего не было, кроме веревки. Другой пистолет был в комнате на верхней полке платяного шкафа в другом конце комнаты, не менее, чем в двадцати футах от кровати. И он был полностью заряжен. Теперь что касается веревки…

— Прошу прощения, доктор Эльм. Все эти детали вы взяли из писем, не так ли?

— Да. Конечно, меня не обошли стороной и разговоры. Я приехал на К‑2 сразу же, как только получил эту новость. Я там был уже ранним утром среды. Но я уже что-то забыл, да и большую часть деталей сам до конца никогда не знал. Возможно я был слишком занят, наводя порядок в доме по своей части. В любом случае, опуская всю эту бессмысленную воду, я был уверен в одном: какая-то паршивая собака проникла в дом, убила парня и каким-то образом скрылась. Я хотел в это верить и, признаюсь, все это время верил… до совсем недавних пор.

— Несомненно эти письма заставили вас поменять свое мнение?

— Думаю да.

— Письма, перечисляющие все находки, касающиеся убийства, и написанные человеком, который с тех пор называет себя убийцей?

— Да. Слава Богу Нил их написал. Если бы он не сделал этого в восемнадцать, сейчас, когда ему сорок шесть, нам было бы намного сложнее что-то узнать.

— Понятно. Теперь, если можно, расскажите мне, пожалуйста, о тех, кто был в доме в ночь убийства. Тогда при чтении писем я смогу узнавать членов семьи и их родственные связи.

III

Доктор Эльм сказал:

— Мисс Макдоналд, я никогда не славился умением заключать трудные сделки и не собираюсь этому учиться. Вы согласились прочесть письма, ничего больше. Если скажете, я прямо сейчас начну описывать каждого члена семьи. Но послушайте: вы упомянули родственные связи. Есть еще одна связь чрезвычайной важности. Я имею в виду связь семейства Квилтеров с их окружением, которой уже более двух сотен лет. Вы не можете отделить землю людей от их прошлого, а потом предугадать, как они себя поведут. Люди живут по шаблону. Создали ли они его сами или он сделан кем-то другим, это не имеет большого значения. Шаблон открыт всем взорам и вполне определен — прямо как вон тот ваш прелестный коврик. И если вы хотите увидеть людей такими, какие они есть, вы должны увидеть их в их жизненном образце. Это правда, что если у вас нет их правильного шаблона, вы дадите им какой-нибудь другой. Вот именно по этому поводу я постоянно спорю с бихевиористами.

Теперь, как только вы начнете читать письма Люси, вы удивитесь. Они совсем не похожи на письма деревенской девчонки. И письма Нила не выглядят так, будто их написал какой-то недотепа или ковбой восточного Орегона в 1900. От начала и до конца эти письма заключены в неповторимый квилтеровский стиль. Я вам отдам их через пять минут, если позволите. М?

— Но, — начала мисс Макдоналд, но быстро передумала, — конечно.

Она не дала себе взглянуть на наручные часы и как бы в подтверждение повторила:

— Конечно.

— Замечательно, тогда продолжу. В 1624 году в Вирджинии Яков Первый сделал большой земельный подарок сэру Кристоферу Квилтеру — десятому прадеду, как называли его дети. Вы достаточно хорошо знаете историю Америки, чтобы быть осведомленной о том факте, что сэр Кристофер и его жена Делида остались там и заложили фундамент огромного родового поместья. Я могу весь вечер рассказывать вам об истории Квилтеров, но не буду. С того самого дня началась история достойных, целеустремленных и успешных мужчинах и женщинах, среди которых героев как блох на собачьем загривке. Один из Квилтеров был близким другом Вашингтона — и так далее.

В 1848 году почти вся дарованная земля принадлежала Кристоферу Квилтеру. У него было трое сыновей: Кристофер, Фаддей и Финеас. Когда Кристофер и Фаддей достигли совершеннолетия, старик отдал им в бесплатное пользование плантации — с рабами и прочим. Эти двое получили образование в Оксфорде. Такой подарок, возможно, дал бы им шанс развиться в сфере рабовладения.

Кристоферу, старшему из сыновей, в 1848 году было тридцать лет. Фаддею, второму сыну, было двадцать восемь. Младшему Финеасу — пятнадцать. Он тогда был в Англии. Вот, и двое старших братьев решили объединиться и вместе уехать с Юга. Они ненавидели рабство, как и большинство достойных людей. Так же они терпеть не могли социальные различия; будучи значительно умнее и сообразительнее многих людей, они оба прекрасно понимали, к чему их нацию рано или поздно приведет такое положение вещей.

Они обговорили это со своим отцом, конечно, и он с ними сразу согласился. Возможно, он был в меньшей степени аболиционист, чем его сыновья. Но он думал, что юг отколется и избавится от этого — и эта идея терзала его больше, чем положение в ней. Он, думаю, поехал бы с сыновьями на территорию Орегона, но это ставило под вопрос рабов на плантации.

Может быть вы слышали о великих аболиционистах юга, освободивших своих рабов и уехавших на север? Да. Послушайте, может быть вы еще слышали о людях, которые переехали и оставили на произвол судьбы своих кошек. Достойные южане тогда не освободили своих рабов и не ушли. Точно так же, как и отец сегодня не освобождает своих детей и не умывает руки.

Нет, сэр. Прадед Квилтер продал две плантации, которыми заправляли его сыновья, и отдал им все вырученные деньги. Кристофер и Фаддей взяли их, своих жен и уехали в 1848 году. А прадед остался в Вирджинии и управлял рабами до самой смерти на исходе Гражданской войны.

Конечно, Кристофер и Фаддей разбогатели. Но не мне вам рассказывать о том, что они бросили роскошную и беззаботную жизнь ради тягот первопроходцев. У них на то было две причины. Не могу сказать, какая именно их больше привлекала. Первой причиной было наконец избавиться от нечестивого беззакония рабства. Второй — найти другое родовое гнездо на безопасной земле. Финеас и Фаддей оба воевали на стороне севера. По окончанию войны они вернулись домой на ранчо К‑2. Там они и остались, построили свои семьи; и с тех пор именно там их дети живут и по сей день, в 1928 году. Достойный шаблон, не правда ли? Насколько могу судить, он соткан из бесшовного и ровного материала. И так все и было до тех пор, пока не это проклятое убийство не ворвалось в их жизнь в 1900 году.

Кристофер, старший из братьев, вместе с женой к тому времени уже умерли, и главой семьи стал Фаддей Квилтер. В 1900 ему было восемьдесят лет. Восемьдесят лет уютнейшей, чистейшей и честнейшей жизни, которую человек только может себе представить. Он был отцом убитого парня, Ричарда Квилтера. Он был так же отцом леди, которая в письмах зовется тетушка Грасия.

И он был дедом троих детей Ричарда: Нила, Джудит и Люси. Их бабушка, жена Фаддея Квилтера, умерла уже очень давно.

Если брать всех присутствовавших по возрасту, то следующим идет Финеас, как вам уже известно, младший из трех братьев. В 1900 году ему было шестьдесят семь, и он был отличным стариком. Он провел большую часть своей жизни, выискивая золотые рудники в Орегоне и Неваде; далеко он никогда не заходил, но заходил часто. Это было его развлечением. Он был беспечным, но хорошим — таким же хорошим, как золото на всем его жизненном пути. Он был коренастым, крепким на словцо — и тому подобное. Возможно в юности был весельчаком и задирой, но к старости превратился в само спокойствие. Его жена в хорошем настроении всегда называла его Паном. Ему это нравилось. Возможно здесь прослеживается какая-то тенденция. Но не забывайте, что, как и Фаддей Квилтер, он был замечательным и почтенным старым джентльменом. Финеас любил Дика как собственного сына, но у него самого не было детей.

Далее по возрасту идет Олимпия, жена Финеаса. Она хорошая, настоящая леди. Финеас встретил ее на юге после войны, когда приехал строить родовое гнездо. Она была, что называется, первой красавицей. Изучала ораторское искусство и мечтала стать великой актрисой. Итак, Финеас встретил ее, а через несколько недель они поженились и вместе приехали в Орегон жить на ранчо — де-люкс, но граничное ранчо, а, впрочем, то же самое. Сегодня их совместная жизнь вполне могла бы закончиться разводом в суде, несмотря на тот факт, что они безумно любили друг друга до самого конца. Но Олимпия сделала то, что в те дни обычно делали все женщины, — оставалась замужем и пыталась сделать из этого максимально хорошую жизнь. Могу представить, что происходило в ее голове в те первые месяцы на ранчо, когда она смотрела вокруг на бесконечный шалфей и кочки травы на холмах и как она бормотала про себя что-то вроде: «М-да, а я мечтала стать великой актрисой. И стала бы, если бы не влюбилась в этого западного Лохинвара. Ну, теперь уж ничего не поделаешь. И вот я здесь, сижу без денег на ранчо крупного рогатого скота в восточном Орегоне. О Господи, да я в любом случае буду великолепной актрисой». И она от своей мечты не отказалась.

С того дня ранчо К‑2 стало для нее сценой, а друзья и родственники превратились в ее вечную аудиторию. В этом кое-что есть. Вся эта актерская чепуха выставляла ее дурой. Но все равно вся семья любила и уважала Олимпию. Люди могут дарить любовь бесплатно, а вот с уважением немного сложнее. Олимпии пришлось его заработать. Черт его знает, как она это сделала, но у нее получилось. Она была эгоисткой. И мало что знала о благодарности. Она была тщеславна. Она топтала многие добродетели. И все равно я уважал ее, и всегда буду чтить ее память. Я все списывал на гордость, когда она начинала быть со мной милой.

На этом со старшими все. Всех запомнили? Фаддей Квилтер, отец убитого мужчины; Финеас Квилтер и его жена Олимпия — дядя и тетя убитого.

— Да. Я их запомнила.

— Следующим по возрасту идёт сам Дик. Хотите о нем послушать?

— О да, конечно.

— Так вот, он был очень похож на своего отца, Фаддея Квилтера. Правда Дик больше был работягой, не таким великолепным и интересным, как старый джентльмен, но и не скучным — если хорошо его знаешь. Да черт возьми, Дик был замечательным, почтенным тружеником. Он рано женился и достаточно сильно любил свою жену, чтобы сделать ее счастливой. Я сам собирал его по кусочкам после ее смерти. Но он не завёл новую семью. Он взял всю энергию, которую мог бы потратить на скорбь, и вложил ее без остатка в детей, которых ему оставила любимая. Дик преклонялся перед своим отцом — так у всех Квилтеров принято. Но надо сказать, что это Дик по большей части вытянул К‑2 из трясины в те голодные годы. Дик любил К‑2 как собственную мать. Ему пришлось заложить ее часть, но он не позволил продать ни акра земли. Даже когда молодой кузен Дика Кристофер проматывал неплохую часть денег, слоняясь по Западу и Европе.

Далее по возрасту идёт Грасия Квилтер — сестра Дика, единственная дочь старого джентльмена. Она была здоровой, милой, нормальной девушкой, пока ее существование не омрачила несчастная любовь. После этого она совсем помешалась и опозорила семью, присоединившись к новомодной религиозной секте, называющей себя силоамитами. Вы больше о них, скорее всего, никогда не услышите, но они какое-то время достаточно крепко держались в Орегоне и Айдахо. Это были отличные люди с достаточно высоким положением. В обычной жизни не встретишь людей лучше. Пара красивых молодых миссионеров проходили мимо и как раз застали Грасию в этой любовной депрессии. Она была эмоциональна и немного загадочна — это она унаследовала от своей матери. Так что она вот так, как на духу, присоединилась к церкви, приняла крещение и все такое. Никогда никому не причинила вреда. Один из постулатов силоамитов — никогда не навязывать людям свою религию. Но все семейство Квилтеров и даже старый джентльмен были всем этим очень расстроены.

— Граничила ли ее религия с фанатизмом? Повлияла ли как-то на ее рассудок?

— Нет, нисколько. Вовсе нет. Я упомянул об этом лишь потому, что это кажется мне трещинкой в лютне Квилтеров. Это единственная за всю историю семьи вещь, совершенная Квилтером, которую не поддержали остальные Квилтеры. Знаете, как соседи Честертона, сидящие у забора и кричащие «Ура!». У Финеаса было что-то от Честертона. Хорошие ребята, оба. Правда Финеас определенно преподносил себя лучше.

Ну, теперь перейдём к Кристоферу. Он старший сын старого Кристофера. И, соответственно, племянник Фаддея Квилтера и кузен Дика. Крис был действительно ярким представителем семьи. Красив, говорили дамы, как греческий бог. Он был даже больше похож на своего дядю Финеаса, чем на отца. Правда вместо грёз о золотой жиле он мечтал писать пьесы. И если честно, я не знаю, почему он так этим и не смог заняться. Он получил прекрасное образование дома и за границей и сам от природы был весьма умён и сообразителен. Но писать так и не смог; потратил огромное количество семейных денег на свои попытки. Крис был эгоистичен и очень внушаем. И все равно трудно найти парня лучше Криса. Он и мужчина неплохой; я всегда говорю, что с каждым днём он становится все лучше и лучше.

Но как и его дядюшка Финеас женился на совершенно бесталанной восточной девушке. Ее греческое имя, Ирен, совершенно не соответствует ее натуре. Не могу сказать, чтобы она мне когда-то нравилась; но все же даже в моей неприязни к ней всегда было что-то дружелюбное. Она одна из этих вечно разражающихся женщин, имитирующих бурную деятельность. Никогда не видел, чтобы глупая женщина вышла замуж за настоящего умницу и не попыталась взять его жизнь в свои руки.

— Получается, вы говорите, что Ирен — миссис Кристофер Квилтер — была глупой женщиной? И к тому же эгоистичной?

— Была и остаётся ей. Смотрите. Она, как это модно сейчас говорить, над этим работает. Она, как бы это сказать… отчаянно пытается быть лисой, если вы понимаете, о чем я. Из тех, кто постоянно жалуется на жизнь. Но ей есть, что оставить после себя, и гораздо больше, чем мне: двое замечательных сыновей и сладкая дочурка, так что мне не за что ее принижать. Она всегда была за Криса горой.

Далее по списку — Джуди, миссис Джудит Квилтер-Уайтфилд, старшая дочь Дика. В ночь убийства она была в Колорадо, ухаживала за своим больным мужем. Только год замужем…

— Возможно, доктор Эльм, во избежание путаницы, может быть лучше будем придерживаться только тех, кто был на ранчо в день убийства?

— Да, пожалуй. Но я только что рассказал вам все о Финеасе, а его так же не было на ранчо в ту ночь.

— Это не имеет значения. Пожалуйста, продолжайте.

— Следующим по возрасту идёт Нил Квилтер. Сын Дика. Один из детей, писавших письма Джуди. Тот, на чей счет мы должны прояснить это дело. Он очень похож на своих отца и деда. Хорошо сложен. Невероятно умен. Никогда толком ничему не учился. Его отец и тетушка Грасия дали ему образование. Малыш в десять лет читал на латыни лучше, чем я. В восемнадцать он сдал вступительные экзамены в сельскохозяйственный университет Орегона, а уже через два года окончил его с отличием. Ему очень нравилось писать, каждую свободную минуту он что-то царапал на бумаге. Но парень не мог служить двум своим мечтам одновременно, а второй его страстью было К‑2. Дед был для него как идол, а отца он любил горячее, чем обычно любят мальчики. Сыновья Криса уважают своего отца, но отношения Нила с Диком были немного другими.

Дальше у нас идет Люси Квилтер — малышка, писавшая эти письма. Тогда ей было двенадцать — маленькая и грациозная, прелестная, как персик, — как, собственно, и сейчас. В двенадцать лет она была крошечным бутончиком, который расцвел сегодня в прекрасный цветок. Ну, догадываюсь, что мне не стоит вам говорить о том, что она сейчас из себя представляет.

— Едва ли. Было бы чудесно узнать о ней побольше.

— Именно так и я думаю, когда я от нее далеко. Как только я оказываюсь рядом с ней, сразу же забываю о том, что она знаменитая дама, и говорю ей, как правильно ухаживать за ее детьми, даю здоровые советы и тому подобное. Она такая же простая, как здравый смысл, — и такая же редкая. Итак, Нил, Люси. Да, думаю это все.

— Нет слуг? Гостей?

— 1893–1900 были семь голодных лет на ранчо К‑2. У них был один китайчонок на побегушках, Донг Ли. А кроме него всю домашнюю работу делали Грасия и Джуди (пока не уехала), и им со всем помогала Люси. За всем, что происходило вне дома, следили Дик с Нилом. Конечно, им нужна была помощь; для того они время от времени приглашали одного соседа. В 93–94 так много ранчо погибли, что найти себе помощника было не так уж и сложно. Но Донга Ли не было в доме в ночь трагедии. У мальчишки тогда болел зуб, и он поехал в Портленд к дантисту.

Теперь что касается гостей. У Грасии была пара друзей из церкви, миссионеры, гостили в доме около десяти дней. На чердаке была одна комната, и ребят поселили туда. Но они уехали за день до убийства. Хорошие, чистые ребята, оба. Я всегда думал, что им очень повезло не вляпаться в эту историю.

— А вы уверены, что они оба уехали?

— Послушайте. Дика убили около полуночи в ночь на понедельник. Вечером того же понедельника эти двое ребят были у меня в офисе в Портленде — в двухстах милях от места происшествия (помните, что в то время автомобилей у нас еще не было), — как раз передавали послание от Дика. Он хотел, чтобы я выписал и отправил ему рецепт.

— Он был болен?

— Да. У него были проблемы с животом.

— Болезнь как-то повлияла на его характер, может с ним стало труднее жить?

— Нет. Он ни на грош не изменился. Думаю, что теория о том, что болезнь меняет людей в худшую сторону, просто высосана из пальца. Если они от природы тщедушны, то она просто дает им свободу показывать себя во всей красе. Мой опыт показал, что настоящее страдание может как разжечь, так и укротить. Но думаю, это уже другая тема для разговора.

— Нет, я так не думаю. Но давайте вернемся к гостям. Полагаю, вы уверены, что те двое мужчин, что прибыли к вам в офис с сообщением, были теми самыми гостями, десять дней жившими на ферме?

— На ранчо? Да, совершенно уверен. Я уже знал их до этого. И после тоже. Тут не может быть и тени сомнения.

— Понятно. Итак, доктор Эльм, ситуация, которую вы мне только что описали, сводится к следующему:

Во-первых, вы рассказали мне о величественных, неприступных традициях. Традициях, демонстрирующих целостность, нерушимость и отвагу в течение двух сотен лет. Далее вы поведали мне историю о составе семьи Квилтер в 1900 году, в точности соответствующую этим традициям: мудрые, достойные, культурные, преданные семье люди. Самый почитаемый и любимый член семьи был найден мертвым ночью в своей спальне. Предположение о виновности одного из описанных вами членов семьи Квилтер в этом зверском преступлении совершенно выходит за границы разумного.

Но в ту ночь земля была покрыта свежим снегом. И никто не мог покинуть дом, не оставив на нем следов. Вы заявляете, что никаких следов нигде обнаружено не было. Кто-то мог спрятаться в доме и оставаться в засаде до появления возможности выбраться. По вашим изначальным словам об ответственности и тщательности людей, обыскивавших дом, никто там спрятаться не мог. Так же дом очень внимательно охранялся, так что побег уже через час после убийства был просто невозможен.

Видите? Вы устранили все возможности предположить, что убийство было совершено кем-то из семейства Квилтер. Вы так же устранили все возможности предположить, что убийство было совершено кем-то не из семейства Квилтер. И вы утверждаете, что это произошло двадцать восемь лет назад.

Подождите. Вы вменяемый, разумный человек. Почему же вы мне сразу не сказали, что вы не ожидаете, да и не очень-то и хотите, чтобы я добралась до истины? Что вам просто нужна была красивая и правдоподобная теория, которую можно выжать из писем и которая, обозначив какого-то определенного виновного, смогла бы вылечить вашего друга от психического расстройства? Я могу для вас это сделать. Если это не причинит никому вреда, я это сделаю. И вам лучше меня известно, что я не могу сделать ничего больше.

— Мне грустно слышать это от вас, моя дорогая. Заканчиваете, еще даже не приступив. Я побеспокоил вас ради чего-то большего. То, что меня в вас восхищает, — это ваша отвага и…

— Утихомирьте свое восхищение, доктор Эльм. Вы сейчас не у себя в приемной, сами понимаете.

— Не очень хорошо с вашей стороны, мисс Макдоналд, смущать седого старика.

— Жаль только, что я лишь подумала об этом. Ваши методы позорят Макиавелли. Я просто в ужасе от вас. Вы заставили меня взяться за чтение этих писем. Вы заставили меня пообещать придумать безобидную ложь. Если безобидная ложь покажется вам неадекватной, вы несомненно заставите меня придумать более вредную.

Доктор Эльм сказал:

— Бог с вами, — перекинул свой плащ через плечо и поклонился; и хотя его стодвадцатикилограммовая фигура выглядела очень внушительно и передвигалась солидно, мисс Макдоналд осталась в своем кабинете с чувством, будто бы ее посетителя только что сдул оттуда легкий ветерок.

Она улыбнулась печальной улыбкой вопреки смешанным чувствам смущения и очаровательной хитрости. Она взглянула на часы: слишком поздно, чтобы заехать домой переодеться и прийти на обеденную встречу; для всего остального еще слишком рано. За час она смогла бы неплохо продвинуться в чтении писем. Затем дом, ужин и спокойный вечер, которого ей так давно не хватает. Итак, еще раз пройдемся по списку.

1. Ричард Квилтер — убитый.

2. Фаддей Квилтер, отец Ричарда.

3. Финеас Квилтер, дядя Ричарда.

4. Олимпия Квилтер, тетя Ричарда. Жена Финеаса.

5. Грасия Квилтер, сестра Ричарда.

6. Кристофер Квилтер, кузен Ричарда.

7. Ирен Квилтер, жена Кристофера Квилтера.

8. Нил Квилтер, сын Ричарда.

9. Люси Квилтер, дочь Ричарда.

Доктор Эльм сказал, что Финеаса Квилтера в ночь убийства не было на ранчо К‑2. Она поставила галочку напротив его имени и потянулась за небольшой пачкой писем.

ГЛАВА III

I

12 марта 1900

Дорогуша, дорогая Джуди-Пуди,

Афоризм дяди Финеаса «Никогда не начинай письмо и не заканчивай любовный роман извинениями» очень мешал мне начать это к тебе письмо. Возможно, если я скажу, что Донг Ли опять страдает от зубной боли, и что Кристофер послал нам телеграмму, которая пришла через два дня после вашего с Грегом отъезда, и в которой говорилось о том, что он за неделю до того женился и в субботу, девятого марта, собирается приехать на К‑2 со своей женой, то ты поймешь, почему у меня совсем не было времени тебе написать.

Все приготовления прошли захватывающе, было очень весело. Дедушка сам помогал мне полировать столовое серебро в пятницу вечером. Донга Ли мы положили отдыхать с мешочком горячей соли на щеке. Тетушка Грасия сшила новые занавески Крису в комнату, а Олимпия поставила на туалетный столик свою любимую розовую вазу. Единственное, что омрачало наше счастье, — вас с Грегом не было рядом. Мы не могли уже сказать, как однажды во время дикого шторма после вашего отъезда: «Слава Богу, Джуди и Грега здесь нет».

Отец с дядей Финеасом встретили Криса и Ирен с поезда на повозке. Нил все тщательно готовил к их приезду, но, конечно, времени было совсем мало. Хлеб с Маслом шли не так хорошо, как мне хотелось. И хотя Нил хорошо их почистил, по лошадкам все равно было видно, что обычно мы используем их для вспашки земли. Я надеялась, что Ирен этого не заметит. Но боюсь, что заметила.

Ирен милая. У неё желтые волосы. А щеки розовые и бирюзовые глаза. Но… это сложно объяснить, но ее миловидность кажется какой-то дешёвой: прямо как милые вещи, которые мы не покупаем в магазине, потому что уверены, что они не прослужат нам долго. Но должна сказать, что это не очень заметно в обыденности; только когда она рядом с тетушкой Грасией, но даже тогда одежды Ирен сильно смягчают впечатление.

Одевается она очень красиво и шуршит своими платьями будто бы ходит по колено в осенней листве. Шлейфы ее юбок выставляют шлейфы тетушки Грасии и Олимпии какими-то тряпочками, случайно прицепившимся сзади. На одной шляпе у нее целых восемь перьев, и, по ее словам, самая короткая шляпка в ее коллекции в длину составляет шестнадцать дюймов.

В эту субботу она была с нами очень мила, говорила, что ей у нас нравится. У нее своя особенная манера выражать восхищение: она говорит «О-о» с растущей и падающей интонацией. Иногда это звучит так, будто бы она только что быстро взбежала по лестнице. Она перепробовала все возможные обращения к дедушке и постоянно называла его «сэр», играя скромность. Я уверена, что дедушке это не понравилось.

Олимпия спустилась к нам довольно поздно, как и всегда, когда к нам приходят гости. Она смотрелась очень красиво в своем старом белом кружевном платье с пурпурными перьями а-ля «Принц Уэльский» в седых волосах. Казалось, Ирен была просто поражена Олимпией; но сама знаешь, это обычное поведение незнакомцев. Олимпия была во всей красе. Она подняла свой прелестный подбородок (но за вечер она все-таки несколько раз забылась и опускала его) и рассказала Ирен, как великие художники рисовали ее портреты. Кажется, что однажды великий художник хотел нарисовать и Ирен. По мне, так это довольно интересно иметь целых двух красавиц в доме одновременно. Жаль только, что Ирен очень сильно душится духами из белой розы, потому что Олимпия рядом с ней начинает лихорадочно чихать; такое происходит с ней обычно только в августе. Но самое замечательное, помимо еще пары вещей: думаю, что в целом субботний обмен впечатлениями прошел как минимум в меру доброжелательно и любезно. Еще я была польщена, когда Ирен сказала, что я похожа на дочь Реджинальда Берча[8]. Я рада, что тут же нашлась, что ответить: сказала ей, что она похожа на леди, рисованную Пенрин Стенлоус[9]. Но это было совсем не оригинально. Она сказала, что ей часто так говорят.

Утром воскресенья, когда мы с Крисом и папой устроили ей экскурсию по ранчо, она сказала: «Ну, Атота!» (Она называет Криса «Атота» на публике. Какое-то время мне казалось, что она сказала «Ата-та» или «Острота», и что вообще это была какая-то шутка или интересное древнее слово. Вскоре я узнала, что она имеет в виду «Красота». Думаю, что Криса это раздражает). «Ну, Атота! — сказала она, — и подумать не могла, что ваша забавная ферма на самом деле занимается сельским хозяйством».

Да, дорогая Джуди, это дословная цитата. Словами не передать, как я рада, что в тот момент с нами не было дедушки. Дорогой отец, как и всегда, выдержал все достойно.

Он ей объяснил, что, когда наша семья переживала тяжелые времена, ему показалось весьма мудрым разбить большой огород, чтобы всех прокормить и, возможно, даже немного больше, чтобы иметь возможность продавать продукты, пока ситуация не стабилизируется. Он ей сказал, конечно, что мы до сих пор разводим крупный рогатый скот и лошадей, и что из-за войны в Южной Африке цены на скотину растут, так что скоро снова настанет время пастухов. Он так же добавил, что у нас дома теперь всегда будет семейный огород и очень большой.

Она сказала: «У вас большая семья, не правда ли?» У Ирен сахарный голосок, но вещи, которые она им произносит, как-то сразу портят его вкус.

Когда я рассказала тетушке Грасии, что Ирен сказала по поводу нашей семьи, она спросила меня, зачем я это повторяю. Она сказала:

— Мы большая семья, не правда ли, малышка.

— Тетушка Грасия, — сказала я, — да. Но мы не большой пучок сорняка, разросшийся на лучшей кочке травы.

Вот только что зашел отец, увидел, что я пишу тебе, и попросил передать сообщение. Он сказал, что твое последнее письмо его очень огорчило. Ты не должна задумываться о деньгах, если речь идет о комфорте Грега. Квилтеры, сказал он, еще не дошли до такой кондиции, чтобы экономить на своих больных. Он передает вам с Грегом свою любовь и наилучшие пожелания. Он сам напишет тебе через пару дней.

Вот в эту ночь наш дом перестал экономить. Крис настоял, чтобы мы разожгли все камины. А они просто пожирают дерево. Он сказал, что до следующей зимы должны починить отопительный котел. Возможно к следующей зиме до него что-то дойдет. Они с Ирен всем нам привезли подарки с Востока. Но если честно, пока у меня нет никакого настроения их описывать. Возможно, что когда ты получишь свой, то поймешь, почему. Думаю, что Олимпия собирается отправить тебе шерстяную шляпку, которую они ей привезли. Она красивая, но Олимпия никогда не станет носить лиловый. Дедушка был очень благодарен за Ричарда Карвела[10], когда получил долгожданную «Жизнь Линкольна» мисс Тарбелл[11].

Сейчас мне надо бежать, помогаю тетушке Грасии с ужином. Дорогие Джуди и Грег, моя любовь к вам настолько огромна, что, стоя на цыпочках, я могу дотянуться ею до звезд.

Люси.

II

19 марта 1900.

Моя дорогая, милая сестра Джуди,

Сегодня утром я обнаружила удивительную вещь. Ты знала, что Ранчо К‑2 полностью принадлежит Кристоферу? Нил говорит, что он это знал, но что для него это настолько незначительно, что уже давно и забыл. Я никогда не задумывалась об этом раньше. А если когда-то и задумывалась, то, должно быть, предполагала, что оно всем нам принадлежит одинаково. Но сегодня мне довелось услышать, как Ирен сказала Крису: «Но, Атота, ферма полностью принадлежит тебе». Казалось, что ей что-то от него было нужно, и это что-то касается нашего ранчо.

Я тут же пошла к дедушке. Думаю, что никто не осмелится оспаривать утверждение, что у дедушки самый прекрасный характер, который только может быть у человека в целом мире. Не важно, о каких великих мужах я читаю, — от Да Винчи до Мак-Кинли — я всегда прихожу к тому, что дедушка во всем их затмевает. Порой мне становится интересно, все ли из нас осознают великую честь состоять в родстве с дедушкой, и благодарны ли за это?

Сегодня, несмотря на то, что я оторвала его от нового перевода Шиллера, он принял меня королевской учтивостью. Но это не точное описание. Дедушка, думается мне, в намного более высокой степени джентльмен, чем большинство королей.

— Дедушка, — спросила я, уважая его любовь к прямоте, — действительно ли Ранчо К‑2 принадлежит кузену Кристоферу?

— Да, — последовал ответ.

И тогда, кажется, он прочитал мои мысли, так как тут же спросил:

— Но, милая, почему это должно тебя беспокоить?

Я сказала, что раз это не беспокоит его, то не беспокоит и меня; но мне просто хотелось понять.

Дедушка подвинул мне стул. Он объяснил, что кузен Кристофер был старшим сыном дяди Кристофера, поэтому он совершенно законно унаследовал все поместье. Он так же сказал, что, когда они с дядей Кристофером, а потом и с дядей Финеасом, построили второй дом, они пришли к согласию о том, что разделять родовое имение было бы неблагоразумно. Так что дедушка вместе с дядей Финеасом вложили все свои деньги в ранчо и хотели, чтобы оно передавалось по наследству. Он объяснил, что это было самое мудрое из всех возможных решений. Я уверена, что ты об этом знаешь, поэтому не буду нагружать тебя повторениями. Дедушка еще сказал, что в нашей семье ничто не делится «мое» и «твое».

Нам часто это говорят. Думаю, что мы всегда в это верили. В любом случае, на этом мой допрос был закончен, и я пошла за словарем, чтобы посмотреть в нем значение слова «щедрость». Оно означало именно то, что я думала. Так что, когда мы с тетушкой Грасией принялись за глажку, я у нее спросила, почему, раз у Квилтеров нет таких понятий, как «мое» и «твое», все же получается, что мы все это время живем за счет щедрости Кристофера.

Казалось, я шокировала ее этим вопросом, но она быстро взяла себя в руки и сказала, что я прелестное дитя и откуда ко мне в голову вообще пришла такая сумасшедшая мысль.

Я рассказала, что Ирен сказала Крису о том, что «ферма» принадлежит ему, и что все эти люди уже столько лет живут за счет его щедрости.

Тетушка Грасия сказала, что я, конечно, могу думать все, что считаю нужным, но что ей жаль слышать мои нравственные идеи, и что мое положение дедушкиной внучки вообще-то не дает мне права подслушивать. Она в молчании догладила один из красивых бюстгальтеров Ирен, отделанный ярдами кружевной оборки. Я, оскорбленная, тихо гладила наволочку. Странно, но следующей вещью, которую она сказала, было:

— А что сказал Кристофер?

— Он назвал ее очаровательной дурочкой, — сказала я, — и заявил, что разговор окончен.

— Конечно, кто бы сомневался, — улыбнулась тетушка Грасия.

Но я объяснила ей, что они прекратили разговор, чтобы начать целоваться. Они постоянно целуются. Дядя Финеас говорит, что для медового месяца это полностью нормально. Возможно он шутит. Это кажется странным. Вы с Грегом так не делали. По крайней мере не чрезмерно и не при людях.

Олимпия пошла на кухню посмотреть, не порвалась ли одна из ее любимых тафтяных нижних юбок от ручной стирки (порвалась).

Тетушка Грасия сказала:

— Олимпия, дорогая, почему некоторым женщинам нравится, когда их называют дурами?

— Потому что они и есть дуры, — ответила Олимпия. — Это проверка на обидчивость. Однако, если эта молодая особа не перестанет называть меня тётушкой Олимпией, я придумаю и ей какое-нибудь обращение, которое будет ее раздражать.

Мы говорили Ирен, что Олимпия обижается на «тетушку», но каждый раз она твердит, что ничего такого не помнит. Думаю, что Олимпия и Ирен недолюбливают друг друга, по крайней мере пока. Кажется, я ещё не рассказала тебе о причудливой манере Ирен. Она постоянно говорит — я бы даже сказала непрерывно. Особенно тяжело это переносит Олимпия. Пока вся семья занята — Крис бросился помогать отцу с Нилом по ранчо — остаётся только Олимпия, которой приходится беседовать с Ирен. Сейчас можно сказать, хотя на самом деле мы так не думаем, как же здорово, что Грега здесь нет. Олимпии не приходится тихо и смиренно сидеть в кресле. Она спокойно может уйти. Она часто уходит.

Мы очень обрадовались твоему письму о том, что Грегу становится лучше. Моя любовь к тебе настолько сильна, что, если бы она посадила семечко клевера, оно бы разрослось в целый луг.

Люси

III

26 марта 1900

Дорогая, милая Джуди,

В своём понедельничном письме ты попросила меня написать побольше о дедушке. В последние дни он начал больше времени проводить в своей комнате и стал более подавленным. Кажется, и писать-то о нем особо нечего. Так что после прочтения твоего письма я решила поговорить с ним, чтобы набрать материала для своего следующего письма.

Олимпия — нет, я не ухожу от темы — стала хуже слышать. Как ты и сама знаешь, у неё некоторое время была небольшая глухота; но в последние дни она притворяется, будто совершенно оглохла. Я говорю притворяется, потому что она глуха только тогда, когда рядом Ирен. И я задалась вопросом: правильно ли Олимпия поступает?

Несколько месяцев мне казалось, что лучше всего обсудить вопрос о правильном и неправильном с дедушкой. В прошлом году, когда я хотела с ним это обсудить, он наказал мне «искать прекрасное» и сказал, что лучше ненадолго отложить мой вопрос.

И вот вчера, после того как мы с Нилом сделали быстрый круг по южной стороне ранчо (Нил был так мил. Он дал мне прокатиться на Дите Вторника, а сам взял себе Дитя Четверга), чтобы подрумянить мои щеки, потому что дедушка любит, когда я выгляжу свежо, я пошла к нему и постучала в дверь.

Полагаю, что лишь великий человек, подобный дедушке, способен заставить других, совершенно даже не важных людей чувствовать себя на вершине мира, когда они находятся рядом с ним.

Я рассказала ему о том, что меня беспокоит. Он от души посмеялся и сказал, что по Юму, которого он как раз сейчас читал, Олимпию можно оправдать. Юм, сказал он, был историком и философом восемнадцатого столетия — лучшим даже философом, чем историком, — который утверждал, что практичность — главная составляющая добродетели.

— Понимаешь, — объяснил он, — согласно этому джентльмену, пока действия Олимпии приносят пользу, они не могут считаться неправильными.

И вот так вот он сменил тему и начал говорить о преданности. Все это было очень интересно, так как было связано с дедушкой; но все же это в основном была все та же история о семье Квилтеров, об их смелости и преданности со времен Кромвеля, — думаю, мне не стоит снова здесь повторяться. Дедушка, конечно, знал, что я уже слышала все это тысячу раз, и объяснил, что у него на то есть своя цель: поскольку Ирен теперь стала членом нашей семьи, мы обязаны и с ней разделить нашу преданность.

— Тогда, — спросила я, — если бы ты не шутил, то ты действительно думал, что неправильно со стороны Олимпии притворяться глухой?

И вновь дедушка меня расстроил, сказав, что я еще мала, чтобы понять Юма.

Я взяла в руки свой блокнот и пошла к выходу. Дедушка спросил, что у меня там. Я сказала ему, что принесла блокнот, чтобы записать все, что он мне расскажет о правильном и неправильном. Он спросил, что же я там записала. А я ничего не записала. Ему стало обидно. Я поспешила объяснить, что это ничего не значило. Но он был все еще обижен. Я предположила, что возможно стоит спросить тетушку Грасию о том, что меня волнует. Она так тонко разбирается в хорошем и плохом.

Дедушка сказал: «Боже упаси». И снова добавил, что я еще слишком мала, чтобы пытаться вникнуть в вопросы морали. Он сказал, что может быть я дам ему записать несколько простых правил поведения в мой блокнот, которых я могу придерживаться, пока не стану постарше. Он взял мой блокнот и записал:

«Милая Люси Квилтер. Будь гордой. Будь преданной. Будь веселой. Будь милосердной, а не справедливой».

После этого я вышла из комнаты и в коридоре встретила дядю Финеаса. Она с ним разговаривала. Она ушла. Я сказала дяде Финеасу (потому что Ирен была вся в розовом и в голубом, и в золотом):

— Как она хороша!

Он погладил меня по голове и скорчил рожицу.

— Я хочу сказать, — пояснила я, чувствуя, что слово «хороша» звучало немного экстравагантно — ну, вот тетушке Грасии можно сказать «хороша», — как мила, как нежна.

— Да, — сказал дядя Финеас, — мила и нежна как картонная коробка.

Дядя Финеас недолюбливает Ирен.

И тогда я сказала ему (потому что подумала, что он должен знать), что дедушка поведал мне о том, что мы должны разделить с Ирен нашу преданность. И что преданность — одна из серьезнейших традиций нашей семьи. Дядя Финеас сказал:

— Звучит так, будто мы открываем клуб преданности Квилтеров.

Можешь себе представить, в каком ужасном настроении находился дядя Финеас, чтобы критиковать дедушку.

Позже тем же вечером, когда я показывала Нилу свои новые правила поведения, к нам зашел дядя Финеас. Нил их ему показал, спросив моего разрешения.

Дядя Финеас сказал, что даст мне еще одно правило. Он взял мой блокнот и наскоро набросал прямо под красивым письмом дедушки: «Будь мудрой. Пользуйся Wisdoms Robertine». Это, если ты не знаешь, косметическое средство в темно-синей стеклянной бутылке. У Ирен есть одна, ещё одну она подарила Олимпии. Думаю, что это щедро с ее стороны. Нил сказал: «Одной бутылкой больше, одной меньше».

Это трудно объяснить, но в последнее время нас всех обуяла какая-то ненависть. Всех, кроме разве что дедушки, потому что он слишком идеален для того, чтобы опускаться до этого, и отца, потому что он слишком занят. Не будь дорогой папочка занят, уверена, он бы тоже поддался этому чувству. Но мысли о работе как о добродетели натолкнули меня на идею для истории. Я записала ее в свой блокнот, и полностью раскрою ее, когда вырасту. Она о двух мужчинах: один из них наделён всеми мыслимыми добродетелями, а у другого их нет, он эгоист и корыстолюбец. Ему приходится много работать, чтобы удовлетворить свои тщеславие и алчность, и на пути к вожделенным славе и восхищению ему приходится делать хорошие вещи, поэтому кажется, что он ведёт такую же праведную жизнь, как и хороший человек. Когда оба они умирают, близкие и соседи провожают их с одинаковым уважением. Назову я этот рассказ «Два пути».

Как только я закончила с последним абзацем, в комнату вошёл Нил. Я сказала ему, что уже дописала письмо и думаю над тем, какими словами бы мне выразить свою любовь к вам с Грегом. Я спросила у него, как ему: «Я люблю вас так сильно, что вижу вас в каждом осколочке окружающего мира». Он ёрничал, подразнил меня и сказал, что не хочет, чтобы его любили осколками и так далее. Но в итоге, братец был очень мил и напомнил мне о дедушкином правиле о простоте, сказав, что любовь как ничто другое должна выражаться простым языком. Думаю, он прав. Так что, я люблю тебя. Я люблю Грега.

Люси

ГЛАВА IV

I

12 апреля 1900

Дорогая, милая Джуди-Пуди, «начинай с начала» звучит просто, как и многие другие правила. Но на деле это не так. Как узнать, где же это начало?

Я решила, что началом этого моего длинного письма к тебе, которому я планирую посвятить весь день и вечер, должен стать тот факт, что Ирен не нравится ранчо К‑2. Она не хочет здесь жить, и не хочет, чтобы здесь жил Крис.

В прошлом месяце они просто нанесли нам визит. Но когда Крис обнаружил, что мы высылаем ему свои последние деньги и вынуждены экономить, он отказался возвращаться с Ирен в Нью-Йорк. Отец согласился с Крисом в его решении пока пожить с нами.

Крис с уверенностью заявляет, что не рассматривает никаких других вариантов. Он говорит, что если бы только знал о том, как обстоят дела у нас дома, то приехал бы ещё два года назад, сразу же, как вернулся с Континента. Он сказал, что, конечно, живя в Нью-Йорке в попытках наладить дело, он чувствовал, что вносит в свой вклад в семейное благосостояние. Потому что, если бы затея с золотом удалась, нам бы никогда больше не пришлось думать о деньгах. Он говорит, что усилия должны быть весомыми, но и результат тоже.

Ирен сказала, что Атота работал очень усердно, и их жизнь в Нью-Йорке была очень скромной. Крис же заявил, что он не жил и в половину так экономно, как жил бы, если бы знал, что эта жизнь стоит нашего благополучия.

Ирен с отцом в один голос сказали «нонсенс», но вот только смысл каждый из них в это слово вложил свой. И все же, Джуди, несмотря на отцовский «нонсенс», не кажется ли тебе, что в последнее время любой свободный цент отправлялся кузену Кристоферу?

Крис сказал, что он воспользовался своим шансом, а ты своим — нет (он имел в виду то, что ты не пошла в университет), но что сейчас мы должны объединить все наши усилия, чтобы мы с Нилом не упустили своих шансов.

Отец с ним согласился. Даже немного пересогласился. Он сказал, что у Криса, по его мнению, было немного больше, чем просто шанс. Что у него две научные степени и два года путешествий по Европе за плечами. Он сказал, что Крис в возрасте Нила уже был второкурсником Принстонского университета.

Нил начал было говорить, как обычно любит, что ему совершенно безразлично классическое образование и что все, что ему нужно, — несколько лет в каком-нибудь неплохом сельскохозяйственном колледже. Отец заговорил с ним почти что грубо. Нил сразу же вышел из комнаты.

Когда он ушел, в комнате остались дедушка, Крис, Ирен и я. Я тихо читала под окном. Думаю, что другие и не знали, что я вообще там была. Я не подслушивала, потому что если бы кто-нибудь из них повернул голову, то он бы тут же меня полностью увидел.

Ирен сказала, что раз сельскохозяйственный колледж — это все, что важно Нилу, то почему бы его не отправить в орегонский, который, как она слышала, было вполне доступным решением.

У дорогого отца опять случился приступ боли в животе. Сама знаешь, каким спокойным и терпеливым он становится в такие моменты. Так что он просто сидел там и ни слова не ответил Ирен.

Дедушка сказал ей, что на данный момент мы не в состоянии потянуть даже самый простой государственный сельскохозяйственный колледж.

Ирен сказала:

— Так почему бы не заложить еще один какой-нибудь участок земли Криса?

Дедушка объяснил, что ранчо и так уже почти все заложено. Но на этом он не остановился и пустился рассказывать, что сейчас у нас совсем плохие условия для ранчо, и что, как и в 1895 году, коров продают за пять-семь долларов, телят — за два и лошадей примерно за столько же. Он рассказал, насколько важно было раздать как можно больше скотины, потому что нам просто не на что их содержать. А затем он рассказал о влиянии древесины и скота на нашу жизнь. И потом о том, как нам пришлось закладывать землю, чтобы купить новых животных и оплатить долги, из-за которых мы даже не можем ничего заложить. А закончил он словами о том, что если мы сможем посвятить грядущие два или три года выкупу наших земель, наших животных и т. д., то вскоре сможем жить припеваючи.

Я не знаю, каким образом это могло разозлить Ирен. Но она разозлилась. Ее голос дрожал от гнева, когда она спрашивала дедушку, действительно ли мы настолько погрязли в долгах, что с нашей земли невозможно уже взять никаких денег.

Дедушка сказал ей, что сомневается, что свободной земли под заклад осталось хотя бы на сто долларов. Сказал, что сейчас не время. И что раз она заговорила о подъеме денег, наша семья как раз этим сейчас и занимается, — скотина и лошади.

У нее была странная привычка, — кажется, я тебе уже о ней говорила, — слышать только первую часть того, что ей говорят. И еще одна неприятная особенность: она любит перебивать. Так что она перебила дедушку и сказала, что, получается, наша земля ничего не стоит.

Дедушка сказал Кристоферу:

— Сэр, не потрудитесь ли объяснить, откуда в голове вашей жены сформировалось столь отдаленное от реальности представление?

И как обычно, когда кто-то задает вопрос Кристоферу, отвечает на него Ирен.

— Я знаю, — сказала она, — что когда ферму таких размеров закладывают до последнего черенка, что даже ста долларов с нее не снять, то это полный провал. Я не верю, что за банкротством следует богатство. И мне кажется, что все, что вам остается, — продать это место с потрохами (если, конечно, это еще возможно) и вложить деньги во что-то стоящее.

Джуди, ты никогда не задумывалась о том, что словами можно ранить намного сильнее, чем поступками? Я думаю это оттого, что на любое действие можно найти противодействие, а вот на некоторые слова найти ответ не так-то просто.

Какое-то время все молчали. Мне показалось, что сердце провалилось мне в желудок, а затем — я это отчетливо почувствовала — мой желудок захлопнул его, как актиния, — и затем проколол. Было больно.

— Дядя Фаддей, Дик, — наконец прервал тишину Кристофер, — Ирен не понимает.

Дедушка встал. Он выглядел величественно.

— Это, Кристофер, — сказал он, — уже твоя вина, а не твоей жены. Ты должен был ей объяснить, на что идут люди, чтобы не продавать свое наследие. И что оно принадлежит не им одним.

Дедушка с папой вместе вышли из комнаты.

Кристофер сказал Ирен:

— Дядя Фаддей прав, любимая. Это моя вина. Мне стоило объяснить…

— Объяснить! — в злости крикнула Ирен. — Да если осталось еще хоть что-то в этом мире, что ты мне не объяснил насчет предков и традиций Квилтеров! Я не хочу больше это выслушивать. Вы все, все, как ужаленные все время треплетесь о своих предках, насквозь промасленные, как грязью, своими традициями. Как свиньи в цирке. Только кто пытается взять вас в руки, вы тут же из них выскальзываете. Все, что я хочу знать, — это почему ферма, не стоящая ни гроша, должна служить домом старым и немощным? Лучше бы мы их сдали в учреждения для неимущих стариков. А что касается младших, твои двоюродные браться и сестры сильны и обладают большим потенциалом — так пусть зарабатывают себе на жизнь где хотят. Почему мы должны их содержать? Их и их детей, и…

В этот момент я издала чудовищный звук. Было похоже, будто я собиралась икать, но остановилась где-то на середине этого действия. Я наконец-то вдохнула, потому что все это время сидела как без воздуха.

Кристофер обернулся и увидел меня. Думаю, он был рад, что я оказалась там в этот момент; это помогло ему утихомирить свой гнев. Он начал говорить очень низким и агрессивно-вежливым тоном — сама знаешь, как ведет себя мужская половина Квилтеров, когда злится. Он начал извиняться, что потревожил мой покой и так далее и тому подобное; и в конце он взял с меня обещание, что я не стану повторять те глупости, которые я, как он уверен совершенно непреднамеренно, подслушала.

Ирен сказала, что нет смысла брать с меня обещание. Сказала, что я прямо сейчас побегу и растреплю всем то, что она наговорила. И что ей же от этого будет лучше, потому что она все равно сама собиралась все рассказать.

Кристофер с лицом, прямо как на картине Гибсона «Козырное сердце», сказал:

— Нет, Ирен, я так не думаю.

— А я уже, — бросила она. — Вот буквально недавно говорила с твоим дядей Финеасом о возможности продать ферму. И так же упомянула об этом твоим тёте Олимпии и кузине Грасии.

Возможно, если бы Ирен знала, что каждый раз ее «ферма» звучит для нас как гвоздем по стеклу, она бы перестала так говорить. А может и нет.

— Мне жаль это слышать, Ирен, — сказал Кристофер и в этот момент был похож на дедушку. — Потому что такие речи приводят только к отвращению и недоверию к тебе со стороны моей семьи, и исправить это очень сложно. Продажа ранчо К‑2 для меня сравнима с продажей собственного ребёнка или совершением убийства или кражи — и все в этом роде.

— А ты и так обкрадываешь, — объявила Ирен. — Обкрадываешь все наши шансы быть счастливыми. Да, возможно это не убийство. Но ты обрекаешь себя и свою жену на бесконечные мысли о самоубийстве. Полагаю, ты предпочитаешь, чтобы…

— Бесконечно, — перебил Кристофер (думаю, он взял эту привычку от Ирен). — Но говори за себя, Ирен. Я люблю К‑2: да, я не был так предан этому месту, как остальные; но я люблю его и всю свою семью. Если ты дашь мне шанс, я смог бы быть очень счастлив здесь.

— Очень мило, — сказала Ирен, — и очень интересно слышать, особенно после семи недель нашей совместной жизни, как ты говоришь обо мне в единственном числе. Разделяешь нас. Оставляешь меня одну, по ту сторону твоей дорогой семьи.

— Если здесь имеет место разделение, — сказал Кристофер (уверена, что они совсем забыли о том, что я была там), — то виновата в нем ты.

— Нет, — сказала она. — Пока ещё нет. Но пойми наконец, Кристофер, что я не планирую жить здесь. Даже с тобой.

В этот момент в комнату вошла Олимпия. На ней была ее повседневная шелковая юбка — с приезда Ирен она стала так же громко шелестеть своими одеждами, как и наша гостья. Олимпия прошла в комнату и заметила нас только когда уже спустилась по задней лестнице. Я была вся в слезах. Ирен будто сгорала в пламени, а Кристофер выглядел как ее пепел — серо-белым.

Ирен кинулась на Олимпию:

— Я только что говорила Кристоферу, что не останусь в этой дыре. И что если он планирует провести остаток жизни здесь, то это будет без меня.

Подумай только, Джуди, какая это была замечательная возможность для речи Олимпии о «мужах Квилтеров», которую она так обожает, или даже «Помоги, Господи, жёнам Квилтеров». Но она притворилась, будто бы ничего не услышала. Она подошла ко мне, положила руки мне на плечи и сказала:

— Пойдём с Олимпией, милая, — и вручив один из своих изящных платочков, и вывела меня из комнаты.

По пути мы встретились с дядей Финеасом и тётушкой Грасией. Дядя Финеас как всегда начал меня обнимать, целовать и цитировать Королеву: «Подумай, который сейчас час! Подумай о чем угодно, только не плачь!» Тетушка Грасия попыталась оторвать меня от дяди Финеаса, чтобы узнать, ударилась я или обожглась, и все были очень взволнованны, впрочем, как и всегда, когда я плачу. Лучше бы они этого не делали. Мне бы хотелось почаще предаваться сладким рыданиям. Думаю, что это одна из компенсаций за долгий период детства. Нил говорит, что они так суетятся, потому что я широко открываю рот и издаю много шума. Невыносимо. Думаю, что ни один человек не может быть убитым горем и одновременно утончённым.

Олимпия была очень зла. Она буквально разразилась речью. Помимо всего прочего она сказала, что К‑2 больше не подходящее место для ребёнка, и что я стала свидетелем отвратительной сцены, и что Ирен грозилась уйти от Кристофера.

Дядя Финеас сказал:

— Оп-ля! Это лучшая новость с тех пор, как Мак-Кинли обставил Брайана![12]

Олимпия сказала:

— Пан!

После ужина Ирен извинилась перед дедушкой и перед всеми нами. Она сказала, что она просто не понимала ничего о К‑2, и что сейчас Кристофер уже все расставил по своим местам. И закончила она своё извинение фразой о том, что никогда и не имела в виду продажу всей «фермы». Ее идея состояла в том, чтобы продать небольшие участочки, и исключительно для получения денег на содержание семьи.

Дядя Финеас рассказал историю о человеке, который так сильно любил свою собаку, что, когда той пришлось отрубить хвост, он делал это по маленьким кусочкам, чтобы бедному животному было не так больно. Тетушка Грасия предложила нам пройти в гостиную в задней части дома и послушать музыку.

Дядя Финеас играл, а Ирен пела какую-то из новых изворотливых песенок с Востока. А затем Ирен с Кристофером пустились в какой-то новый причудливый танец под названием «Кекуок». Они сказали, что он смотрится намного эффектнее, когда танцуют несколько пар. Затем петь начала тетушка Грасия. Пока она пела, Ирен сидела рядом со мной и все время болтала.

Она рассказала мне о новом виде фотографий в движении. Она говорит, что на них видно все лица и все движения. Я бы хотела на них посмотреть, но, вероятно, к нам в Орегон такие никогда не попадут. Ещё она мне рассказала, как они с Кристофером видели несколько новых повозок без лошадей в Нью-Йорке. Она говорит, что жутковато смотреть, как они сами по себе скользят по дороге. Никто, кроме дедушки, не думает, что эта мода продлится долго; но дедушка утверждает, что в скором времени они будут цениться наравне с лошадьми.

Я люблю тебя, дорогая, и люблю Грега.

Люси

ГЛАВА V

I

1 мая 1900

Дорогая Джуди,

Нил говорит, что когда ты просишь меня не писать ничего о людях, пока не могу сказать о них ничего хорошего, ты демонстрируешь худшее проявление квилтеровской сентиментальности. А дядя Финеас сказал, что твоё изречение опустошило бы все библиотеки. Он просил передать тебе, что если ты не нашла своего у Платона, то тебе следует поискать его у Босуэлла и Пипса. А дедушка сказал, что искусство написания писем состоит в том, чтобы писать не то, что кто-то хочет запечатлеть, а то, что было бы приятно читать получателю. Так что в письмах к тебе я постараюсь писать обо всех только хорошее. Но конкретно сейчас это весьма затруднительно. И ничего с этим не поделаешь. Так что, если ты изменишь своё мнение по этому поводу, прочитав о мнениях Нила и дяди Финеаса, дай мне знать.

Ты спросила, что стало с моими уроками. После приезда Кристофера и Ирен их на время пришлось отложить. Тетушке Грасии сейчас не до этого. Но я каждый день занимаюсь с Крисом. И, конечно, латынь дважды в неделю с дедушкой и музыка и французский с Олимпией.

Сейчас у Криса есть время со мной заниматься. Он больше не помогает папе с Нилом по ранчо и снова сел за письмо. Все равно от него было не много толку для папы и Нила. А вот письмо для него — большая возможность прославиться и заработать денег. Он начал писать новую пьесу и уже обрисовал всех персонажей. Главная роль отведена мужчине по имени Нэт Гудвин.

Теперь Ирен счастливее, когда Кристофер все время дома рядом с ней. Мы пытались звать ее с нами на конную прогулку, но она боится даже Дитя Среды. Говорит, что не боялась бы ездить в дамском фаэтоне, если бы у неё такой был. Она послала в Нью-Йорк за некоторыми своими вещами, которые там оставила. Когда они приедут, Ирен собирается превратить их с Крисом комнату в студию.

Вчера отпраздновали шестьдесят первый день рождения Олимпии. Мы приготовили праздничный ужин. Олимпия сидела в кресле дедушки во главе стола, не забывала о своём подбородке и выглядела просто восхитительно. Особенно восхитительно, когда все встали, чтобы поднять за неё бокал кларета, оставшегося в доме с твоей свадьбы. Донг Ли испёк именинный торт, в центр которого мы воткнули длинную тонкую свечу (белые восковые свечи всегда напоминают мне тетушку Грасию). Я бы хотела, чтобы день рождения у Олимпии был несколько раз в год. Она такая превосходная, когда ей хорошо. Даже Ирен вчера вечером сказала, что есть в Олимпии что-то от Сары Бернар[13]. Мы так скучаем по вас с Грегом; весь вечер вас вспоминали.

Боюсь, что твоё замечание по поводу моего чувства юмора справедливо. Это часто меня задевает. Но дедушка говорит, что чувство юмора — это качество, развивающееся с годами. Сказал, что никто не может винить меня за не полностью развитое чувство юмора, так же, как и за не полностью сформированное телосложение. И что мое чувство юмора развивается неплохо; и что я уже отличаю остроумную шутку от абсурдной, а более тонкое восприятие будет расти вместе со мной. Надеюсь, что это правда. Но я знаю, что дедушка склонен преувеличивать мои способности. Ирен говорит, что он очень их преувеличивает. У нее есть маленькая знакомая, ей всего четырнадцать, и она уже репортер в одной из крупных ежедневных газет Нью-Йорка. Дедушка «осмелился предположить», что это дитя — сирота. Ирен сказала, что это не так. А что, сироты одарены больше других детей?

Дорогая сестра, шлю вам с Грегом море своей любви.

Люси

II

30 мая 1900

Дорогая, любимая Джуди,

Очень рада, что ты разрешила мне свободнее высказываться в своих письмах. До того, как ты прислала мне ответ на прошлое письмо, я никак не могла вообще ни за что взяться.

Это все вина дяди Финеаса. Он хочет присоединиться к новой волне золотой лихорадки в Номе, Аляска, и пытается завербовать Криса поехать с ним. Дяде Финеасу, хотя он и совсем не выглядит старым, скоро уже семьдесят лет. Мы с Крисом не привыкли к тяготам жизни и не можем отличить золотую жилу от сусликовой норки. Нам неоткуда взять денег, чтобы снарядиться в этот поход. Если бы мы и смогли, то согласно предупреждениям в газетах, эта экспедиция, как говорит дедушка, стала бы непростительной ошибкой (конечно, все, что я пишу об этом — выжимки из разговоров старших). В газете «Орегонец» несколько дней назад была опубликована статья, в которой перечисляются чудовищные опасности и тяготы, с которыми приходится сталкиваться золотоискателям. Но несмотря ни на что, дядя Финеас с Крисом уже все продумывают наперед. В такие моменты начинаешь задумываться над словами тетушки Грасии о ребячестве мужчин, — и только дедушка и дорогой отец, должно быть, исключения, подтверждающие это правило.

Олимпия ходит в своих лучших одеждах и выглядит трагичнее, чем когда-либо. Она добавила столько новых разделов в свою речь о мужах Квилтерах (и ни одного приятного) и переделала речь о женах Квилтеров в невероятно горькую. Но Ирен изменилась. Она часто предлагает протереть пыль в комнатах. Она читает Элберта Хаббарда, и, по словам Нила, заметно ожила, начала всех любить, смеяться и совершать достойные поступки. Мне это вполне по душе. Нил говорит, что это подло. В последнее время для Нила все подло. Это теперь его новое любимое слово. Брак, по его словам, это подло. Он поклялся никогда не жениться. Он говорит, что даже любить — подло. Говорит, что она делает с людьми то, что с кораблями делают моллюски. И каким ладным, свободным судном был Крис, пока Ирен не облепила его своей тяжелой любовью. Нил становится циничным пессимистом. Дедушка говорит, что ничего страшного, это просто один из основных этапов мужского взросления.

Пришли некоторые вещи Ирен из Нью-Йорка. Она их еще не распаковала, так как ей не нужна будет комната-«студия», если Крис уедет в Ном. Возможно, ей бы хотелось иметь свой будуар (она постоянно просила меня произносить по буквам французские и латинские слова, когда она пишет своим друзьям. Много раз ей помогала. Но недавно, крепко подумав, я решила, что будет лучше ей сказать, что говорит дедушка по поводу использования иностранных слов в своих письмах. Она заплакала и сказала Крису, что я назвала ее вульгарной. Но я этого не делала. Но я все равно извинилась, чтобы ее порадовать. Но я и не думала никого обижать). Она распаковала какое-то свое белье и положила его в шкаф, чтобы оно не пожелтело. Оно не такое красивое, как наше лучшее белье, но лучше, чем наше повседневное, и намного более модное. У нее на белье вышиты большие инициалы. Заглавная «Б». Я спросила почему, так как думала, что ее имя было Ирен Гилдерсен.

Она была очень удивлена, что никто мне не рассказал, что Кристофер — это ее второй муж. Она, казалось, этим гордится. Она рассказала мне поразительные вещи о своем первом муже, который, кстати, все еще жив. Она с ним развелась.

Позже, когда мы это обсуждали с остальными членами семьи, я узнала, что никто, за исключением тетушки Грасии, не видит ничего плохого в разводе, и все говорят, что его провоцирует настоящая неудовлетворенность. Их мнения запутали меня, и я так и не смогла понять, почему же они сразу не рассказали мне о разводе Ирен. Иногда, пускай и довольно редко, я согласна с Нилом в его заявлении, что Квилтеры невероятно непредсказуемы.

Нежно люблю тебя. И так же люблю Грега.

Люси

ГЛАВА VI

I

9 июня 1900

Милая Джуди-Пуди,

К папе в прошлый четверг приехал доктор Джо, как сказал Нил, посидеть и попреклоняться перед дедушкой. Нил и сам боготворит деда. Поэтому очень злится, когда так делает кто-то еще. Я написала об этом эпиграмму: «Боги не ревнивы. Их ревнуют люди». Дедушка сказал, что это похвально для двенадцати лет.

Мне нравится доктор Джо. Думаю, что даже если бы он не мог выписывать лекарства, он бы все равно был замечательным доктором. Когда он заходит и улыбается, то кажется, что все становится на свои места. Он сказал дяде Финеасу, что с его кровяным давлением он не потянет поход в Ном. Так что одной проблемой меньше. Крис решил закончить свою пьесу. Он отлично справляется, и персонажи уже все четко обрисованы.

В субботу дядя Финеас отправился в разведочное путешествие в одиночку. Это было для нас ударом, потому что мы все надеялись, что он бросит это дело после того неудачного похода в 1897. Но он был так обижен за свое кровяное давление, что взял из банка тридцать долларов и отправился в Малур (Ирен считает странным, что на всех взрослых членов семьи открыт один счет. Она так сказала).

Ирен снова завяла, перестала всех любить, смеяться и совершать достойные поступки. В пятницу она разбила чашку Споуд. Тетушка Грасия очень плакала. Ирен сказала, какой смысл так убиваться по чашке, когда дома есть намного более симпатичная хэливенд, и что в одном универмаге Портленда сейчас как раз рекламируют скидки на китайские чашки хэливенд, а еще соусницы по восемь центов. Она сказала тетушке Грасии утереть слезы и что она пошлет девяносто шесть центов, чтобы им привезли целую дюжину. Не кажется ли это странным, что кто-то, даже Ирен, не понимает настоящую Споуд? Должно быть это говорит о ее темном прошлом.

Именно так говорят о людях, способных сделать то, что сделала вчера Ирен. Она попросила Олимпию отдать им с Кристофером комнату, в которой живут дядя Финеас с Олимпией. Олимпия была так удивлена, что забыла притвориться глухой. Кроме удивления она еще и очень сильно разозлилась и изумилась, и испытала еще несколько разных чувств. Думаю, она и сама не разобралась, что же все-таки ощутила.

Тетушка Грасия спросила, что же Олимпия ответила Ирен.

Оказалось, что Олимпия сказала Ирен, что ей кажется, что комната дедушки выглядит, возможно, еще более привлекательно; и что, раз дедушка в своей комнате живет уже очень давно, то наверняка он от нее устал больше, чем они с Паном от своей. Она подтолкнула Ирен сделать дедушке предложение обменяться комнатами.

Тетушка Грасия отложила ступку и выбежала из комнаты. Когда вернулась, она была зла и смеялась. Она сказала, что поймала Ирен на пути к дедушкиной комнате.

Олимпия вздрогнула в своей утонченной иностранной манере, которую так обожает Нил, и спросила, почему тетушка Грасия ее остановила. Олимпия заявила, что сейчас самое время для дедушки увидеть настоящую юную леди во всей красе.

Такие странные эти слова, не правда ли, дорогая? Само по себе слово «юная» звучит очень приятно; и «леди», хотя и уступает в очаровательности, все равно звучит весьма уважительно и невинно. Но вот если произнести их вместе, как это делает Олимпия, то получается оскорбление. Нил говорит, что с людьми так же. Говорит, что если взять милую девушку и уважительного безупречного мужчину и поженить их, то результат выйдет анекдотичный или оскорбительный, а может даже доведет до несчастья или преступления. Но, как я уже сказала, Нил превращается в какую-то ящерицу.

Олимпия спросила, как тетушке Грасии удалось остановить Ирен. Она загадочно ответила (да, это именно то слово, я специально посмотрела в словаре):

— Шантаж.

Олимпия рассмеялась одним из своих шумных заливистых смешков и ушла, потому что вся кухня была в пару, и находиться там было неприятно. Не знаю, поняла ли она, что имела в виду тетушка Грасия под словом «шантаж». Я поняла. Тетушка Грасия не знала, что я поняла.

Ирен мне все об этом рассказала. Ее первый муж, чье имя Арчи Биггли (так плохо звучит?), все еще без ума, преданно, горячо и нежно в нее влюблен. Он импортер, и когда она вышла замуж за Криса, находился в Бразилии. Сейчас он вернулся в Нью-Йорк. Он узнал о втором браке Ирен, и где она живет. Он пишет ей страстные письма. Даже больше; но не важно, думаю, что тебе это не очень интересно. Ирен до дрожи боится, что Крис узнает об этих страстных письмах. Она рассказала мне, потому что ей нужно было кому-то это рассказать. Не знаю почему, но она рассказала тетушке Грасии. Думаю, что Крис не узнает о письмах. Уверена, что они будут его раздражать. В последнее время он и так стал очень раздражительным, и это сказывается на его здоровье. Думаю, что он расстроен из-за Нома и золотой жилы.

Безмерно люблю вас с Грегом,

Люси

II

25 июня 1900

Дорогая, любимая Джуди,

Думаю, что очень мило с твоей стороны жалеть Ирен и сравнивать ее с Руфью[14], скучающей по дому и стоящей посреди чужого пшеничного поля. А вот Нил со мной не согласен. Он сказал, что неуместное сожаление — печать сентименталиста, и что все, кому может быть жаль Ирен на К‑2, могут с таким же успехом жалеть Калькуттскую чёрную яму[15] из-за того, что в ней было так много людей. Я рассказываю тебе о мнении Нила не потому, что считаю его очень остроумным, а потому что боюсь, что это правда.

Думаю, что если тебе действительно сейчас хочется пожалеть кого-то конкретного, то лучше всего пожалеть Кристофера, потому что он единственный здесь, кто так сильно любит Ирен. Не любить и не быть любимым дает человеку удовлетворительное чувство отдаленности. Знаешь, мы были такими несчастными, когда думали, что Чтотка убивает кур; но когда узнали, что это койот, а не Чтотка, то тут же с наших плеч свалилось это тяжелое, гнетущее чувство. Хотя полагаю, что если бы мы все хорошенько обдумали, как велит нам дедушка, мы бы поняли, что курицам, настоящим страдалицам этих событий, было все равно, пес их убивает или койот. И вот по этой аналогии мы на ранчо К‑2 сейчас как раз на месте этих кур. Потерять К‑2 — немного хуже чем, смерть, как ты думаешь?

Кристоферу поступило предложение от одной из крупных земельных компаний. Они скупают большие ранчо, делят их и распродают как маленькие фермы кочевникам из Небраски, Миссури и Юты. Крис был очень возмущен этим предложением. Он заявил, что это оскорбительно низкая цена. Но через несколько дней сказал, что все-таки решил продать часть К‑2 и оставить себе только дом с сорока-пятьюдесятью акрами земли вокруг него; дорогой папа ответил на это, что если Кристофер покажет ему, как одиннадцати людям прожить на сорока акрах земли, особенно вокруг дома, он не скажет ему ни слова.

Кристофер сказал, что если они с Ирен уедут, то больше не возьмут ни пенни из семейного бюджета и будут жить полностью самостоятельно.

Нил спросил: «На что?» Ирен ему ответила: «Не на свою собственность».

Следующим вечером тетушка Грасия сказала:

— Кристофер, неужели ты не хотел никогда всего, что дало тебе К‑2: образование, путешествия, отдых?

Кристофер сказал:

— Не переживай, Грасия, я не забыл. Я решил, что с этим покончено. Я больше не возьму из дома ни доллара, если не заработаю его сам.

(Он сейчас усердно работает над своей новой пьесой. Он отлично справляется, и персонажи уже все четко обрисованы. Главный герой здесь — мистер Сотерн).

— Все, что меня беспокоит в данный момент, — это здоровье Ирен.

— Не здоровье Дика? — спросила тетушка Грасия.

— Без сомнения и здоровье Дика тоже, — ответил Кристофер. — Но я не несу ответственности за Дика. И ничего не могу с этим поделать.

— Правда? — сказала тетушка Грасия.

— В каком смысле, дорогуша? — ответил Крис.

— Дик болен. Он работает за шестерых. Ты мог бы перестать его беспокоить и сказать своей жене, чтобы она его не тревожила.

Когда тетушка Грасия начинает так разговаривать, можно себе представить, какая вокруг царит атмосфера.

Ирен постоянно бродит по дому и причитает, что нехорошо себя чувствует. И выглядит она тоже не очень. Но она ест — от души и часто — и никогда не выходит на улицу, даже в эту прекрасную июньскую погоду. Доктор Джо сказал, что понятия не имеет, что с ней. Кристофер спросил:

— Сэр, вы хотите сказать, что моя жена симулирует болезнь?

— Нет, — ответил доктор Джо. — А вы?

Мне нужно бежать, помогаю тетушке Грасии. Очень сильно люблю вас с Грегом.

Люси

ГЛАВА VII

I

6 июля 1900

Дорогая, милая сестра Джуди,

Прошлой ночью мне приснился ужасный сон. Я проснулась от собственного крика. Несчастье сидело, как гигант, прямо у меня на груди. Я начала плакать. Ко мне зашел Нил в наспех одетом халате. Ты знаешь, как Нил выходит из себя, когда я плачу, так что я тут же замолчала. Я надеялась, что он вернется в постель. Но он не стал. Он настоял на том, чтобы остаться, пока мы не разберемся, почему я кричала посреди ночи. В итоге после небольшой беседы мы выяснили, что, скорее всего, это был страх. Страх потерять К‑2.

А разговоры о страхе обычно выводят Нила из себя. Прошлой ночью он сказал — в последнее время он постоянно пестрит сарказмами, но дедушка по секрету мне рассказал, что это лишь еще одно проявление его возраста, — что крик — самое «мудрое» решение, которое можно принять лицом к лицу со страхом или опасностью. Он рассказал, что, когда Тедди[16] помчался по холму Сан-Хуан, он испугался, что они проиграют сражение; он просто остановился посреди холма и начал утирать свои горькие слезы о гриву лошади. Он сказал, что это был один из способов выиграть в битве: посидеть и поплакать, как делает Олимпия, и составить план действий.

Я сказала Нилу, что если назвать нашу ситуацию битвой, то Ирен должна быть противником, и что она почти все время плачет — особенно в присутствии Кристофера или отца.

Нил ответил мне, что слезы — это ее оружие, к которому мы, он надеется, прибегать не будем.

Я объяснила ему, что не пользуюсь слезами как оружием. Они мне нужны для выражения горя, которое охватывает меня при мысли об уезде из К‑2.

Нил спросил, а кто это собирается уезжать. Он не собирался. В самом худшем случае он останется на К‑2 в качестве помощника конюха у какого-нибудь шведского фермера. Он сказал, что останется здесь так же, как останется в Америке и будет звать себя Американцем, если какая-то иностранная сила, даже Испания, однажды нас завоюет. Он так же заявил, что нет ничего, на что бы он не пошел, включая кровопролитие, чтобы спасти свою страну от иностранной узурпации, и так же ничем не поступится для защиты К‑2 для Квилтеров (думаю, что он так разошелся, потому что только позавчера было Четвертое июля).

Что мы должны делать, по словам Нила, так это то же самое, что дядя Финеас пытался сделать во время своих попыток уладить все с поездкой в Ном: разделить Ирен и Кристофера. Он считает, что Кристофер забудет о мыслях о продаже К‑2, если его избавить от того, что Нил называет «ядом близости Ирен».

Я думаю, что разделять их было бы неправильно, ведь они любят друг друга. Нил сказал, что это не любовь. Это просто страсть. И назвал меня идиоткой. Мне это не понравилось, возможно потому что я не такая.

Я сказала Нилу, что мне трудно понять, как столько проблем может сложиться вокруг каких-то денег. Деньги реальны. Их можно подарить, заработать и потерять. Людям они нужны, чтобы их хранить или тратить. Я-то всегда думала, что проблемы могут возникать только из-за каких-то неясных вещей, вроде любви или ненависти; или из-за недостижимых, как здоровье для дорогого отца и Грега или ребенок для дяди Финеаса и Олимпии; или непредотвратимых, как война или смерть.

Только что вошел отец. Меня зовет тетушка Грасия, так что пора мне заканчивать свое письмо. В последнее время отец выглядит очень уставшим. Недавно он сказал Нилу, что не может одновременно работать и сражаться, и что ему нужно работать. Он просил передать, чтобы ты не волновалась из-за номинации Брайана. И что его бы выбрали еще в 1896, если бы он этого хотел. Папа передает вам с Грегом пламенный привет и чек и наказывает не думать о том, откуда они взялись.

Надеюсь то, что я написала тебе о деньгах, не будет тебя тревожить, милая. Тетушка Грасия на днях сказала: то, что мы присылаем вам с Грегом на жизнь, никак не отражается на Крисе, а уже тем более на Крисе и Ирен.

Я люблю тебя, Джуди. Я люблю Грега. Я люблю вас обоих вместе.

Люси

II

31 июля 1900

Дорогая, милая Джуди-Пуди,

Олимпия сказала, что написала тебе пару дней назад и сообщила о том, что недавно дорогой отец чуть не погиб. Даже сейчас у меня стынет кровь в жилах, когда я об этом думаю. Представь себе, как прицеп повозки ломается, когда отец на Звоночке и Зибабе едет через Квилтер-Маунтин! Дедушка очень настаивал, чтобы папа их не брал, но он очень спешил, а Хлеб с Маслом такие медленные.

Если бы не оказавшийся там Индийский Чарльз из «3 о Х», то отец наверняка бы погиб. Тетушка Грасия думает, что это сам Бог послал Индийского Чарльза прямо на этот участок дороги, чтобы тот остановил лошадей, но дедушка говорит, что над этой ситуацией стоит поразмыслить. И кажется, что все было бы намного проще, если бы Нил заметил расшатавшийся прицеп, когда готовил телегу. Папа очень разозлится, если узнает, что я об этом пишу. Он говорит, что подготовить телегу должен был он, а не Нил, и что Нил никак не причастен к этому инциденту. Бедный Нил все время твердит, что с прицепом было все в порядке еще неделю назад, но все с ним так преувеличенно милы, что я не понимаю, как он это выдерживает. Даже Донг Ли в тот вечер испек отдельный торт специально для Нила.

Отец пытается не придавать особого значения этому происшествию, хотя он растянул связки в кисти, и ему приходится подвязывать руку. Ну а во всем остальном отец… благодарен. Ирен с Кристофером собирались ехать вместе с ним, но в последний момент передумали. Если бы в телеге ехали трое, отец думает, что выжить никому бы не удалось. Решение Кристофера и Ирен тетушка Грасия так же приписывает Богу. Не странно ли, как попытки увидеть в происходящем руку Провидения, все окончательно запутывают? В последнее время я много думала о Боге. Я написала о Нем поэму. Думаю, что это из-за происшествия с отцом. Пока дядя Финеас не вернулся, этот несчастный случай производил на нас отрезвляющее, практически религиозное впечатление.

Это странно. Когда вы с Грегом уехали, мне показалось, что вы забрали с собой все счастье, что у нас было, потому что с момента вашего отъезда мы всей семьей погрузились в великую печаль.

Но когда в среду вернулся дядя Финеас, казалось, что все то несчастье, которое накрыло нас с его отъездом, разом испарилось. Думаю, что дядя Финеас один из тех людей, кого семья начинает больше ценить после долгой разлуки.

Он в великолепном расположении духа. Может быть нашел еще одну золотую жилу. Думаю, что от восторга все забыли у него об этом спросить. Пока его не было, Олимпия очень скучала и хотела, чтобы они вместе поскорее начали строить планы относительно богадельни. Но когда он вернулся, она совершенно об этом забыла. Сейчас она носит только самые яркие наряды и произносит только самые светлые причудливые речи.

Со дня несчастного случая я ни разу не слышала, чтобы Ирен или Кристофер заговорили о продаже ранчо. Крис очень усердно трудится над новой пьесой. Главная роль в ней отводится мистеру Джозефу Джефферсону. А еще Крис посвятил Ирен очередной сонет. Он написал его вчера во время нашего с ним урока. Здорово, что к имени Ирен есть столько замечательных рифм: благодарен, виден, способен, благословен, побежден (как произносит дедушка) и еще дюжины других. А вот Грегу пришлось бы помучиться, чтобы зарифмовать тебя в целый сонет. Но думаю, что Грег и не собирался посвящать тебе сонет. Ты не рада? Нет, я, конечно, ни в коем случае не осуждаю сочинителей, ведь сама планирую им стать. Но вот я скорее хочу стать писателем, а не сочинителем. Когда я сказала об этом Крису и о том, что собираюсь исписывать сотни страниц словами, а затем сортировать их и продавать, он сказал:

— Именно. Ты станешь отважным нестареющим сочинителем.

А затем прочитал мне лекцию об амбициях и вершинах карьеры. Но дедушка сказал, что это совсем не так. И что он только что сравнил настоящий гений со способностью быть предприимчивым, а это непродуктивно.

Уже поздно, пора идти спать. Очень сильно люблю вас обоих и шлю вам с этим письмом свою любовь.

Люси

ГЛАВА VIII

I

1 августа 1900

Дорогая, любимая Джуди,

Отец с дядей Финеасом и Крисом вместе поехали в Портленд на несколько дней. Уехали они в прошлый четверг. Думаю, что вернутся уже завтра. Отцу нужно было встретиться с доктором Джо. Не знаю, зачем поехали остальные; наверное, им просто захотелось проветриться.

Только Кристофер вышел за порог, Ирен тут же принялась освобождать отцовскую комнату от его вещей и готовить ее для себя и Кристофера. Она сказала, что вообще-то не просила у отца разрешения обменяться комнатами. Сказала, что он сам предложил ей, потому что услышал, что ей нужна была комната со сводчатым потолком, где она смогла бы устроить себе уютный уголок.

Олимпия спросила, почему она не начинала перестановку до отъезда Кристофера. Ирен сказала, что хотела сделать сюрприз (только дедушкино шестое правило под «Б» удерживает меня от подчеркивания каждого слова в этом письме и расставления в конце каждого предложения!!!).

Тетушка Грасия с Олимпией пытались вразумить Ирен. Но она продолжала выбрасывать вещи из отцовской комнаты и затаскивать туда свои. Я пошла и рассказала об этом дедушке. А он и с места не сдвинулся. Дедушка в последнее время вообще мало двигается. Единственное, что он обо всем этом сказал, было сказано сегодня утром, когда Ирен пригласила его посмотреть новую комнату. Он сказал: «Господи! У меня нет слов!»

Нил заявил, что мы с ним должны быть более открыты новому. Говорит, что в доме должно развиваться все, даже мебель. И что ультрасовременный стиль сейчас отходит от строгости ранней колониальной мебели. И что нам нужно больше цвета, больше изящества, больше роскоши и больше приглашений к отдыху.

Тетушка Грасия говорит, что если мы с Нилом находим в этой комнате изящество, то ее воображение просто меркнет перед нашей концепцией здоровенной кучи мусора. Она сказала, что рыболовная сеть, полная мусора, не просто не имеет ничего общего с искусством, да еще и притягивает к себе грязь. И что все нужные цвета есть на турецких коврах в обеих гостиных, которые прапрадед купил на Востоке, или на настенных коврах, которые смастерила прабабушка со своей невесткой. И что Восточный уютный уголок не должен быть приглашением к отдыху. Он должен быть приглашением к убийству.

Бедная милая тетушка Грасия непримиримый противник всего нового. В каком-то смысле, думаю, что ее «шантаж», как она это называет, превратился в бумеранг. Ирен мне рассказала об этом. Она сказала, что если бы Крис знал, что ее здесь ничего не держит, что Арчи умоляет ее вернуться и в любой момент может выслать ей деньги на дорогу к нему, то он вел бы себя совершенно иначе.

Я спросила Ирен, почему, если ей хочется, чтобы Крис вел себя по-другому, она до сих пор не рассказала ему об Арчи? Она сказала, что она собиралась, каждую минуту думала об этом, но что Грасия наказала ей этого не делать. Ирен сказала, что Грасия знает Криса дольше, чем она, и боится, что такое открытие может обернуться трагедией.

Я спросила у Ирен, какая это может быть трагедия. Ирен не знала. Так что я пошла и просила у тетушки Грасии.

Но и от нее я ничего не добилась, потому что она просто начала негодовать по поводу того, что Ирен рассказала мне об Арчи Биггли, его страстных письмах и всем остальном. Тетушка Грасия прелестная, но странная. Она не понимает, что я знаю все, что только можно (по крайней мере в теории) о любви и страсти, ведь я так много читала об этом в книгах.

Она сказала, что если я не пообещаю больше никогда не слушать Ирен, когда та заговаривает о чем-то подобном, то она пойдет беседовать с дедушкой. Я сказала, что обещать ничего не буду, потому что это необоснованно. Не то чтобы, милая Джуди, мне очень нравилось слушать все это от Ирен. Доктор Джо тоже не любил препарировать трупы в медицинском университете. Но это было неотъемлемой частью образования, через которую ему пришлось пройти. Так что я подумала, что пока живые мужчины говорят живым женщинам: «Господи! Твое прекрасное тело не оставляет меня дни и ночи!», я должна, как будущий писатель, знать об этом. Так я и сказала тетушке Грасии.

Она обняла меня за плечи и сказала, что нужно пойти поговорить с дедушкой. Мы пошли. Мы с тетушкой Грасией обе были очень удивлены, когда узнали, что дедушке было известно об Арчи Биггли. Ирен ему рассказала, потому что, по его словам, ей было тяжело и нужно было кому-то выговориться.

Дедушка сказал, что я правильно сделала, отказавшись давать обещание больше не слушать Ирен; это правильно, если я хочу писать, как Лора Джин Либби или Мария Корелли. Он думал, как он сказал, что меня больше интересовали Диккенс, Теккерей и Скотт, но что, очевидно, он заблуждался.

У меня было ощущение, что дедушка, как это называет Крис, меня «разыгрывает», но я не уверена. Возможно, я ошибаюсь. В любом случае уже совсем скоро мы все разрешили.

Писатель, говорит дедушка, должен постоянно собирать материал. Но несмотря на это, автор должен хорошенько просеивать этот материал. Дедушка говорит, что ни один человек не может собирать все подряд, потому что, как доказали психологи, человеческий мозг способен вместить только определенное количество информации. Поэтому, сказал он, очень важно выбрать и выработать для себя определенные стандарты как можно раньше и собирать уже всю информацию в соответствии с ними, чтобы избежать переполнения сознания непонятной мешаниной.

Думаю, что дедушке стоило мне об этом сказать намного раньше. Но я благодарна за то, что узнала об этом сейчас, пока еще не совсем поздно.

Знаешь, нам понадобилось некоторое время, чтобы добиться разъяснения трагедии, которую так боялась тетушка Грасия.

Дедушка сказал ей, что он, как и я, не совсем понимает причины. Сказал, что не может представить себе Кристофера, бегающего по дому и бросающего бессмысленные угрозы бывшим мужьям.

Тетушка Грасия ответила, что настоящая трагедия наступит, когда Кристофер уличит Ирен.

Дедушка улыбнулся своей ангельской улыбкой, которая обычно означает, что он скажет сейчас какой-то афоризм. «Не уличит, дорогая. Успокойся. Этого не будет. Сама эта ситуация описывает трагедию — или триумф — брака».

Думаю, что я не совсем его поняла. Но так как я уверена, что это очередной афоризм, то цитирую его тебе. Ты замужем. Возможно, ты поймешь. В любом случае, что бы это ни значило, оно означает, что никакой гамлетовской трагедии, где в конце все умрут, не будет.

Милая Джуди, я так люблю тебя. Передашь Грегу, что я и его люблю?

Люси

II

28 августа 1900

Милая, дорогая Джуди-Пуди,

Так здорово, что ты мне так подробно объяснила, что дедушка имел в виду, говоря о трагедии, или триумфе, брака. Думаю, что очень смело с твоей стороны говорить, что дедушка, прожив восемьдесят лет, в этом ошибается. Тебе только двадцать два. Но это не важно. Мне больше не интересна женитьба. Я решила, как и Нил, никогда не вступать в брак.

Хотя в последнее время я практически во всем с Нилом не согласна. Внутри него произошла какая-то огромная, ужасная перемена (знаю, что это не очень богатое предложение и написано оно в таком стиле, который я презираю. Но я переписывала его несколько раз на черновике, и кажется, это самый лучший вариант). Или просто лучше выразить это словами дедушки: если Нил в последние несколько месяцев был собакой, то нам следовало бы бояться того, что он нас укусит. А сейчас он ведет себя так, будто нас всех уже покусал, а мы тому и рады.

Не знаю, что спровоцировало в Ниле это изменение, но зато знаю, кто. Этот человек — дядя Финеас. Когда дядя Финеас вернулся из своего многообещающего путешествия в прошлом месяце, он привез с собой секрет. И рассказал его Нилу. Я уверена в этом. Они вдвоем отошли и шептались.

Когда я сказала об этом Нилу, он разозлился. И сказал, что такой человек, как я — беда в любой семье. Но я уверена, что он не хотел. Но он был очень вежливым, говорил тихо, даже когда называл имена, говорил «любопытная» и запугивал. После долгих лет тщательного изучения того, что я приписывала характеру, надеюсь, я наконец поняла, что никто так не злится ни на счет чего, как Нил насчет лжи. Если я совершаю какую-то детскую оплошность, Нил дразнит меня и смеется надо мной.

Нил сказал, что это убого — сейчас для Нила все убого, но это уже лучше, чем подло, — с моей стороны думать, что дядя Финеас рассказал бы секрет только ему и больше никому в семье. Но это не убого, потому что если это был какой-то безнравственный или вредный секрет, что вполне могло быть у дяди Финеаса, то от Нила он бы дождался намного большего сочувствия, чем от кого-либо другого в нашей семье. Нет, не то чтобы Нил или дядя Финеас сделали бы что-то плохое, просто — ну, ты сама понимаешь, о чем я. К примеру, я уверена, что дядя Финеас единственный из членов нашей семьи, кто поддержал бы идею Нила о разделении Ирен и Кристофера. Конечно, у меня нет никаких доказательств того, что дядя Финеас не поделился своим секретом еще с кем-то. Все, что я знаю: если он и поделился им с кем-то, то на этого кого-то секрет не произвел такого впечатления, как на Нила.

Отец немного изменился с момента своего приезда из Портленда; думаю, что к лучшему. Думаю, это из-за того, что Крис перестал его беспокоить. Я тебе говорила, что Крис поехал в Портленд, чтобы заработать немного денег? У него не получилось. Он вернулся домой и взялся за новую пьесу.

А дядя Финеас остался в Портленде. Даже несмотря на то, что он не прожигает там деньги, а навещает доктора Джо, мне кажется странным, что он так долго остается в городе. Олимпия очень злится из-за этого. Но злится она великолепно — не так, как все, а с достоинством и высокомерием. Думаю, ей так хорошо это удается потому, что она во всем винит Ирен, а не дядю Финеаса. Она уверена, что ни один человек в здравом уме не станет оставаться с Ирен на одном ранчо, если у него есть возможность побыть в другом месте. Думаю, что она еще может винить Криса, потому что он несет за Ирен ответственность. Но нет. Она его жалеет. Это, конечно, еще хуже, чем осуждение. Но хотя бедный Крис заслуживает, чтобы его пожалели.

Джуди, милая, он просто оторопел, когда узнал, что Ирен с отцом обменялись комнатами. Он спустился вниз один и выглядел вяло, как мутная фотография.

— Дик, старина, — сказал он отцу, — мне очень жаль за этот скандал наверху. Не то чтобы Ирен очень эгоистична. Она самое щедрое в мире создание, правда. Она просто не понимает…

Отец сказал, что конечно она не понимает, так же, как и он сам. Сказал, что не знает никакой традиции, которая запрещала бы членам семьи обмениваться комнатами, особенно когда этот обмен выгодный.

Он может быть выгодным для Ирен. Всех остальных это раздражает. Дюжину раз на дню, начиная с утренних полотенец и заканчивая вечерними лампами, кто-нибудь из нас да ошибается комнатой. Мы стоим и стучим в дверь комнаты, в которой сейчас живет папа, думая, что там могут быть Ирен или Кристофер. И поскольку мы знаем, что отца днем никогда нет, мы заходим без стука в его комнату и застаем Ирен с Кристофером в самом унизительном положении.

Отец и сам забывает. Недавно он вышел из ванной — был очень уставший — открыл дверь своей старой комнаты и вошел туда. Он вошел так тихо, в тапочках, что Ирен его и не заметила. Она была в комнате одна и испугалась (она сказала, что это отчасти было оттого, что никогда до этого не видела отца в халате). Она кричала и кричала, и кричала. Она кричала и ее «стукнул сердечный приступ». Крис был в ярости, а бедный папа оторопел от ужаса, что довел леди до такого состояния.

Во время «сердечного приступа» Ирен сказала, что в любом достойном доме на дверях установлены замки. В среду тетушка Грасия поднялась на чердак, отыскала ключи от дверей, почистила их с «Sapolio» и вставила в дверные замки. Но никто, кроме Ирен, так и не стал ими пользоваться. Нил неплохо пошутил насчет этих ключей. Сказал, что они открыли новую эру на Ранчо К‑2. Он даже сочинил песенку под названием «Квилтеры в ключах» и наложил ее на мелодию «Приведения в пучках» и теперь ходит периодически ее напевает себе поднос.

Шлю вам с Грегом свою любовь, милая.

Люси

ГЛАВА IX

I

10 сентября 1900

Милая Джуди,

Думаю, что Кристофер все-таки собирается продать ранчо К‑2. Кажется странным и, возможно, неправильным, что такая личная катастрофа полностью перекрывает ужас в Галвестоне[17], произошедший позавчера. Но это так. Думаю, что Кристофер решил до конца выжать из нас все наше мужество, и рассказал нам об этом вчера, как раз когда мы все переживали за галвестонских пострадавших. Кажется, он подумал, что наша собственная проблема на этом фоне покажется пустяком. Но нет.

Когда мы оплатим все долги, у Кристофера в итоге останется около 9000$. Если Ирен возьмет себе половину, то дедушке, отцу, Олимпии, дяде Финеасу, тетушке Грасии, тебе, Грегу, Нилу и мне останется 4 500$.

Кристофер говорит, что на эти деньги мы сможем купить милую ферму в Долине Уилламетт и начать все сначала. И что это будет даже лучше, потому что наше ранчо слишком большое, отец с Нилом по нему не справляются, особенно с тех пор, как папе стало хуже.

Да, правда, Кристофер утверждает, что одной из главных причин продажи является здоровье отца. Он думает, что это нечестно, когда один отец работает, чтобы раздать все долги. Если отложить в сторону чувства, связанные с этой землей, говорит Кристофер, то участок поменьше и без долгов будет намного лучшим выходом для всех нас. Однако он так же говорит, что не собирается принимать никаких поспешных решений или противоречить нашим желаниям. Предложение действует шестьдесят дней.

Никто ничего не говорит. И никто ничего не скажет. Я имею в виду, вообще ничего. Ни единого слова. Ни «Да, Кристофер», ни «Нет, Кристофер». Думаю, что дядя Финеас мог бы что-то сказать, если бы был здесь. Дядя Финеас пропал.

Только мы с Нилом знаем об этом. После того, как Кристофер озвучил нам свою новость вчера утром, мы с Нилом поехали в Квилтервилль. Мы послали телеграмму дяде Финеасу через доктора Джо. Нилу пришлось рассказать мне о своих намерениях, потому что он одолжил мои карманные деньги, чтобы отправить телеграмму. Мы оставались в Квилтервилле несколько часов в ожидание ответа. Ответ пришел от доктора Джо. В телеграмме говорилось: «Финеас не здесь. Честное слово. Не о чем беспокоиться. С ним все в порядке. Джо».

У нас больше не осталось денег, чтобы послать ответ. Нил говорит, что думает, что дядя Финеас отправился в очередное разведочное путешествие. Это странно, потому что сегодня утром Олимпии пришло письмо из Портленда. Я сама взяла в руки конверт, чтобы рассмотреть марку.

Нил думает, что дядя Финеас написал несколько писем и оставил их у доктора Джо, чтобы создать видимость переписки. Дядя Финеас может. Тот факт, что Олимпия послала ему свой гранат, чтобы его там почистили, и что в ответном письме о нем ничего не упоминалось, может быть доказательством к предположению Нила. Теперь Олимпия написала, чтобы он продал вместо граната сервиз.

Тетушка Грасия собирается продать серебряный чайный сервиз прапрапрабабушки. Он же ей принадлежит. Олимпия говорит, что турецкие ковры принадлежат дяде Финеасу с того самого дня, как он построил имение в Вирджинии. Она собирается заставить его продать их. Она думает, что на вырученные деньги вы с Грегом еще долго сможете относительно спокойно жить. Тетушка Грасия надеется, что ее возьмут на работу учительницей. Она охотится за старыми книгами, чтобы освежить знания к экзаменам. Нил планирует остаться здесь и работать только на себя, если потребуется. Дедушка подаст заявление на пенсию. Это будет приносить около семнадцати долларов в месяц.

Тетушка Грасия только что зашла и просит ей помочь, так что мне пора. Милая, я очень-очень сильно люблю вас с Грегом.

Люси

II

21 сентября 1900

Дорогая, милая Джуди-Пуди,

Если ты уже проработала какую-то особую вещь, которую нужно сказать или сделать, чтобы подготовиться к шоку, то лучше сказать или сделать это прямо сейчас. У меня есть очень плохая новость.

Стресс и переживания последних месяцев вкупе с болезнью, а до кучи еще и новостью о продаже К‑2, лишили отца душевного равновесия. Но совсем немного, Джуди, милая. Не так, чтобы кто-то из нас это заметил. Правда-правда. Мы даже и не подозревали об этом до того, как случилось несчастье. Если бы не оно, мы бы так и не узнали. Но он такой же, как обычно. Правда, Джуди. Может только немножко милее и добрее — но во всем остальном ничего не изменилось. Так что, когда думаешь о нашем дорогом и любимом папе, представляй его таким, каким он был в день вашего с Грегом отъезда в марте. Если бы ты прямо сейчас вошла к нему в комнату, ты бы не заметила никаких изменений. Правда, Джуди, ничего бы не заметила. Но, милая, правда в том, что отец стал силоамитом. Но только, Джуди, быстро вспомни, пока тебе не стало дурно или что-то в этом роде: отец все тот же замечательный человек.

В среду к нам в гости приходили два приятных молодых миссионера, мистер Кордингер и мистер Уитмор. Поскольку они ничего не знали о наших проблемах и просто радостно и интересно с нами беседовали, их приход стал для нас практически благословением. Даже несмотря на то, что они промыли нашему дорогому папе мозги, все равно было очень приятно их видеть. Они остаются у нас в комнате на чердаке где-то на неделю. Ты знаешь, что они никогда никому не навязывают своих религиозных взглядов и даже никогда никого не приглашают присоединиться к их церкви; так что я никак не могу понять, как им удалось заарканить отца.

Сегодня, когда они с тетушкой Грасией и дорогим отцом отправились к Квилтер-Ривер, мы и подумать не могли, что с папой что-то не так. Джуди, когда они подъехали к реке, отец позволил им себя крестить прямо в ней. Они все приехали домой и, не торопясь, нам все рассказали.

Зная нашего отца и зная его отношение к даже менее декоративным нонконформистским религиозным течениям, этот поступок мог означать только одно. Но я еще не набралась смелости обсудить это ни с кем, кроме Нила, даже с дедушкой.

Нил говорит, что за всем этим стоит что-то нехорошее, вроде шантажа. Говорит, что и Кристофер тоже так думает. Если Кристофер и вправду так думает, то очень странно, что он сейчас поехал в Квилтервилль отправить доктору Джо телеграмму с приглашением проведать отца.

Я не верю, что это был шантаж. Эти двое молодых миссионеров одни из тех, кого дедушка называет чистыми, нравственными ребятами. А если они негодяи, то как им шантажировать человека вроде нашего дорогого отца, ведущего идеальную жизнь?

Джудит, милая, кажется, я сейчас не могу больше писать. Если бы я отыскала какое-нибудь утешение, я бы с тобой им обязательно поделилась. Но пока я ничего не нашла. Мне нечего дать тебе, кроме своей любви.

Люси

III

22 сентября 1900

Дорогая, любимая Джуди,

Если бы я только не отправляла тебе вчерашнее письмо! Или если бы я только не потратила все свои с Нилом деньги на телеграмму дяде Финеасу, я бы смогла телеграфировать тебе не читать это письмо, прямо как сделал Кристофер, когда, будучи в университете, написал нам о своем решении убить себя, а затем передумал.

Мы с Нилом обнаружили, что отец не сумасшедший и ни на мгновение таким не становился. Сейчас я уже могу писать это слово. Вчера не могла.

Вчера вечером Нил решил пойти прямо к отцу и спросить у него, почему он принял крещение. Я была против, думая, что папе может стать хуже. Нил (в этот раз к счастью) не обратил внимания на мои протесты.

Нил был взволнован и напуган, хотя всячески это отрицал. Он стрелой взметнулся по лестнице и постучал прямо в двери к Ирен и Кристоферу. А Кристофер снова забыл запереть дверь. Ирен закручивала волосы в детские кудри. Нил извинился и притворился, что ничего не видел. У Ирен снова случился легкий «сердечный приступ». Думаю, это потому, что она выдумала, хотя вслух этого никогда не произносила, что у нее от природы вьющиеся волосы. Было очень странно слышать от Нила о детских кудряшках. Месяц назад он бы такого точно не сказал. Иногда мне кажется, что своим решением Кристофер продает не только родовое имение, но и часть самих Квилтеров в придачу. Вчера я думала, что он продал рассудок любимого отца. Это неправда, так сказал отец Нилу.

Он сказал, что рад расплатиться со своим долгом. И что тот несчастный случай, так напугавший тетушку Грасию, снова заставил ее волноваться о его бессмертной душе. Она думала, что если бы он умер не в «состоянии благодати», как она это называет, то он был бы обречен на то, что готовит грешникам ад силоамитов. Он не имел четкого представления об этих муках, но был уверен, что они чрезвычайно неприятны. Он сказал, что тетушка Грасия была матерью всех нас и что всю его жизнь стояла с ним плечо к плечу. И что она уже достаточно в жизни настрадалась и без него. А ему позволить окунуть себя разок в Квилтер-Ривер показалось не такой большой платой за все, что она для него сделала.

Нил сказал отцу, что не станет с ним спорить. Сказал, что лицемерие ничем нельзя оправдать. Отец сказал, что пытался заболтать свою совесть такой же софистикой, но у него ничего не вышло. Сказал, что доброта сама себе есть оправдание. И что та жертва, которую он принес, чтобы порадовать Грасию и облегчить ее страдания была столь искренней, что отменила собой всякое лицемерие. А Нил сказал, что не верит в жертвоприношения. Отец ответил: «Кристофер тоже не верит».

Нилу пришлось признать, что это должно зависеть от вида жертвоприношения и от того, кто его совершает. Он не мог понять, почему тетушка Грасия так печется об отце. Нил сказал, что никогда не слышал, чтобы она беспокоилась еще о чьей-либо бессмертной душе.

Отец объяснил почему. Он сказал, что мы, дети, уже достаточно взрослые, чтобы знать, и что он долгое время готовился нам это рассказать.

Джуди, за несколько месяцев до рождения Нила один из местных жителей ухаживал за тетушкой Грасией. Тетушка Грасия была безумно в него влюблена. Маме он никогда не нравился, и она однажды пожаловалась отцу, что этот мужчина на нее пялился. Но отец ответил ей, что она так хороша, что он просто не может никого винить за то, что они ей любуются. И все же отец начал приглядывать за этим мужчиной, но вскоре убедился, что тот был заинтересован исключительно в тетушке Грасии.

Однажды вечером, когда этот ухажер пришел к нам в гости, отец завершил свои дела немного пораньше. Он вполне доверял этому мужчине, иначе бы просто не позволил ему ухаживать за тетушкой Грасией. Так что он и сам не знал, почему решил закончить работу пораньше, — просто сделал так и все. И когда проходил через дубовую рощу, он услышал, как мама кричит. Отец пришпорил своего Кайюса и примчался на место как раз вовремя: застрелил его сразу же, он еще не успел навредить маме.

Отец прямо оттуда отправился к шерифу. Через несколько дней состоялся суд. Присяжные заседатели сразу же оправдали отца, даже без совещания. А судья перед ним извинился за то, что побеспокоил по такому пустяковому делу.

Ничто из этого нисколько не трогало отцовскую совесть. Он сказал, что в этой ситуации можно было сделать только одно, и он это сделал. Но еще он говорит, что в глубине души тетушка Грасия так его и не простила и думает, что и Бог его тоже не простил. Она даже думает, что Бог не простит отца, пока тот не выразит перед Ним своего уважения. Так что отец просто выразил свое уважение, чтобы порадовать тетушку Грасию.

Совсем скоро после того несчастного случая миссионеры-силоамиты пришли к нам домой, и тетушка Грасия обратилась в их веру. Религия превратила тетушку Грасию из тяжелого, сурового, разбитого человека снова в полезную, безмятежную и способную любить женщину. Из-за этого, сказал отец, он почувствовал, что теперь обязан этим силоамитам — долг, по которому он счастлив расплатиться.

Отец сказал, что сообщил тетушке Грасии о том, что он не мог утверждать, что ее религиозные взгляды верны, потому что и сам этого не знал. Так же, как и не мог утверждать, что это ложь, потому что не знал. Он ничего не знал. Но поскольку ее религия была красива, добра, и просто была религией, он надеялся, что она может оказаться верной. И что если нет фундамента прочнее надежды, то его крещение будет хоть что-то для нее значить, и он был готов пройти через это со всеми подобающими церемониями. Она сказала, что это значит для нее все. И он принял крещение.

Нил спросил отца, почему глупая радость тетушки Грасии для него значила больше, чем унижение всей остальной семьи, особенно тебя, Джуди, Нила и меня.

Отец ответил, что если добрый и полезный поступок смог унизить его детей, то ему жаль.

Поскольку ты меня уже просила об этом дважды, я пришлю тебе свою поэму о Боге. Дедушка сказал, что в ней что-то есть, но он думает, что мои начинания лучше разовьются в английской прозе. Он озаглавил поэму за меня.

ВСЕМОГУЩЕСТВО

Бог сидел, грустил и вздыхал:

«Как мало людям известно!

Они уверены, что я жду похвал,

За то, что там, внизу, жизнь создал им пресную».

«Да как же он смеет нас всех притеснять?» —

«Вот все, что у них на уме, не иначе.

Да как же они не могут понять,

Что я только начал?

Они говорят, что я и не знаю,

Как много ошибок свершаю за раз

И эта вся ноша меня так терзает…

Почему бы им просто не помочь мне сейчас?»

IV

Стук — потребность, аккуратно обернутая в почтение, — заставил стекло офисной двери Линн Макдоналд слегка содрогнуться.

Она услышала голос секретаря:

— Мне вызвать вашу машину, мисс Макдоналд, или заказать вам ужин прямо сюда?

Линн Макдоналд положила последнюю страницу последнего письма Люси на стопку остальных страниц напротив себя и разгладила ее пальцами. У телефона лежала еще одна пачка писем от Нила Квилтера, аккуратно связанная ниточкой соблазна.

— Не сейчас, мисс Кингсбери. Думаю, что я задержусь здесь еще на полчаса. Но вы можете идти домой. Я думала, что вы уже ушли.

— Я могу помочь?

— Нет, благодарю.

Ниточка развязалась очень легко. Из конверта с голубой фигурой она достала первое письмо Нила Квилтера и развернула толстую кипу сложенных страниц.

ГЛАВА X

I

10 октября 1900. Среда, вечер

Дорогая Джуди,

Я только что вернулся домой из Квилтервилля, где получил твою телеграмму с просьбой о том, чтобы я рассказал тебе все, что здесь произошло. Я сказал дедушке и всем остальным, что им нет никакого смысла тебе врать и что им все равно не удастся тебя обмануть. Я ни минуты не сомневался, что по той бешеной телеграмме, что мы тебе выслали, ты сразу поймешь, что мы что-то скрываем.

Джуди, сейчас я собираюсь сделать то, чего ждал бы от тебя. Я собираюсь рассказать тебе правду. Недоговаривать тебе и все в этом роде — просто сентиментальный мусор. Ты не просто имеешь право знать — ты обязана знать, что отец умер не милосердно и мирно в ту гнилостную ночь прошлого понедельника.

Отца убили в его собственной комнате. Его застрелили. Кажется ужасным, не правда ли? Но это не ужас. Не по этой причине мы тебе лгали. Это не то, что нас добило. Я расскажу тебе, в чем настоящий ужас. И все же… это не может быть правдой. Если это не может быть правдой, то это ошибка. Сейчас расскажу почему. Я уже все это обдумал. Тщательно обдумал. Это не может быть правдой. Я имею в виду, не может быть правдой то, что кто-то из нас прямо здесь, в доме, в ту ночь, что кто-то из членов нашей семьи, семьи Квилтеров, убил отца.

Это первая вещь, которую мы с тобой должны сделать, Джуди, ты и я. Нам нужно доказать, что никто из членов семьи Квилтеров не убивал отца. Когда мы это докажем, думать станет проще. Мы сможем двинуться дальше и найти того, кто это сделал — черт бы его побрал! И придем на его казнь.

Именно поэтому, прежде чем что-то еще сказать, мне нужно тебе рассказать о своих мыслях насчет семьи. Ты знаешь, что я думаю о нашей семье не так, как ты. Я вижу их более ясно, что ли. Я знаю, что мы все — чертовски несовершенная компания. Я уже смирился с этим. Думаю, что мудрее всего с этим смириться.

Начнем с дедушки — лучшего представителя семьи после смерти отца. Дедушка сентименталист и немного позёр и… Думаю, на этом пока можно остановиться. В чем смысл? После отца дедушка — достойнейший из всех людей, которых я когда-либо знал или узнаю. Думаю, он не идеален. Но он настолько чертовски близок к этому, что я просто не могу выделить его недостатки. Любое отрицание проступка для дедушки — пошлость. Весь мир дедушки крутился вокруг отца — и тетушки Грасии с Люси.

Теперь перейдем к красавцу Кристоферу. Крис — подлый эгоист, ленивый как пес, слабый как вода, да еще и тщеславен. Ладно. Но когда дело доходит до убийства… Да он причастен к нему не больше, чем дедушка или Люси, даже смысла в этом копаться нет. Крис уже довел отца до полусмерти своими тревогами — усердно работал над этим целых полгода. Но, хотя и в своем стиле, нельзя отрицать, что Крис любил отца. Крис бы не пристрелил его даже если бы у него была на то самая веская в мире причина. Мы это знаем. И так же мы знаем, что сейчас Крису как никому нужен был живой отец, чтобы извиниться перед ним за продажу К‑2 и подарить нам ранчо поменьше. Смерть папы поставила жирный крест на планах Криса.

Олимпия. Она тщеславна и манерна, и так же, как и все обычные люди, постоянно совершает обычные ошибки. Но может ли хоть одно живое существо в здравом уме предположить, что Олимпия может застрелить умирающего котенка, чтобы избавить его от мучений? Если бы Крис все продал, как он нам грозился сделать, способность отца построить для нас новый дом была для Олимпии лучшим и единственным шансом избежать богадельни, о которой она постоянно говорит в последнее время. Олимпия любила Отца.

Тетушка Грасия. Она уже столько лет повернута на этой своей дурацкой религии. В последнее время она вся какая-то кислая, как и мы все, оттого, что перетруждаемся и слишком много волнуемся. Но любой, кто даже прошепчет слово «убийство» рядом с именем тетушки Грасии, может называться лжецом и неистовым дураком, и я это знаю, и ты это знаешь, и все, кто когда-либо ее видел, знают это. Даже то, что я это пишу, заставляет меня злиться. Тетушка Грасия любила отца.

Ирен. Это одно из самых убогих существ, которых мне когда-либо приходилось встречать. Именно она стоит за всей этой суматохой с продажей ранчо — она вынудила Криса пойти на это. С самого первого дня в нашем доме она приносит одни беды. Я ненавидел ее, как камень под седлом. Я и сейчас ее ненавижу. Отчасти из-за того, что я знаю, что она бы не решилась на убийство… просто не смогла бы его организовать. На это способен только сообразительный, решительный и чертовски ловкий человек. А Ирен — первосортная идиотка. Она болтушка и трусиха. Теперь расскажи мне, как женщина, которая боится корову, пойдет в комнату и застрелит человека? Вот именно. Если бы она хотела убрать отца, то скорее всего воспользовалась бы медленным ядом. Но у нее нет ни одной причины убивать отца. Она не любила ни его, ни кого-либо еще. Но он ей нравился; она ничего не могла с этим поделать. Три месяца назад отец оставил последние попытки отговорить Криса от продажи К‑2. Ирен живой отец нужен был по той же причине, что и Крису: его плохое здоровье как предлог для продажи земли.

Остальными людьми, бывшими в доме в понедельник ночью, являемся мы с Люси. Миссионеры, гостившие на К‑2, уехали еще рано утром в понедельник, а старина Донг Ли поехал с ними в Портленд — к дантисту.

Черт меня дери, если я сейчас начну защищать Люси. Нил Квилтер этого не делал. Я это знаю. Остальные могут и не знать. Если бы я был кем-то из них, я бы заподозрил Нила Квилтера, и была бы на то весомая причина.

Прочти это, Джуд. В последнее время у меня было множество причин думать, что отец сходит с ума. Он сдается и позволяет Крису продать наш дом. А потом еще и это крещение. Люси писала тебе о нем. Отцовское объяснение ее удовлетворило. А меня нет. Отец не был дураком. Тогда, положим, я точно знал, что отец скорее бы сам умер, чем стал бы жить с промытыми мозгами (хуже, чем смерть). Положим, я знал, что отец скорее умрет, чем даст имени Квилтера оскверниться сумасшествием?

Да, он бы скорее умер. Ты знаешь отца и деда и их «десятью поколениями здравомыслящих и здоровых мужчин и женщин». Ладно. Я достаточно умён и смел, чтобы спланировать и совершить это.

Прочти. Смерть отца не выгодна никому из нас. Вот если бы Крис умер, то мы бы спасли Ранчо К‑2. Поскольку у Криса нет детей, Ранчо перешло бы дедушке. Вот, и отец с Крисом недавно обменялись комнатами. И мы все постоянно их путали. Особенно я. Когда отца застрелили, Ирен была внизу в гостиной. Положим, я собирался пробраться к Крису и убить его и был настолько взволнован — думаю, я был бы очень взволнован, — что снова перепутал комнаты. Предположим, что я увидел в постели мужчину и выстрелил в него, думая, что это Крис. Так что, положим, я собирался убить Криса, а по ошибке убил отца.

Я единственный член семьи, у кого хватило бы бесчувственности сделать это. Или злости. О, странно, как мы готовы защищать драгоценных себя своей преданностью Ранчо К‑2. Совсем недавно я сказал Люси, что не остановлюсь ни перед чем, даже перед кровопролитием, чтобы спасти наш дом. Я сказал это. И имел в виду именно то, что сказал. Должно быть, у меня в голове мелькала мысль об убийстве — или потенциальной возможности убить, — чтобы озвучить такое.

Так вот, если предположить, что это сделал я, то в принципе все сходится. Я этого не делал. Грянусь Богом, я знаю, что не делал. Если бы я это сделал, я бы знал. Я этого не делал. Люси знает, что это не я. Люси знает, что не прошло и двух минут с момента выстрела, как она вбежала в мою комнату через внутреннюю дверь и нашла его — я имею в виду меня — молотящего в выходную дверь, пытаясь выбить эту чёртову штуковину. Но все же знаешь, Джуд, Люси скорее сама себе что-нибудь наврет и поверит в это, чтобы спасти меня от подозрений. Но эта ситуация вряд ли заставила бы ее лгать. Я имею в виду, что она действительно нашла меня запертым в своей спальне. Я это знаю. Это факт. Мне нужно придерживаться его и ещё нескольких фактов, которые мне известны. Понимаешь теперь, нам с тобой нужно доказать в первую очередь, что я не убивал отца. Ну и соответственно, что никто из Квилтеров этого не делал. Получается…

II

Позже, вечер среды

Я остановился на этом месте и вышел на улицу пройтись туда-обратно. Немного подышал свежим морозным воздухом. Проветрил голову. Думаю, просто пытался выиграть время. Последняя страница письма выглядит как бред сивой кобылы. Прости. Но я все равно ее тебе отправлю, потому что хочу, чтобы ты все ясно понимала; как говорит дедушка, нам нужно тщательно это обдумать — прямо и тщательно.

Но это не так-то просто. Письмо мне очень помогает. Когда пишешь что-то, мысли облекаются хоть в какую-то форму. Именно этим я и займусь. Я собираюсь сидеть здесь — я не сплю уже несколько ночей — и описывать все, что есть, чёрными чернилами на белой бумаге для тебя. Я буду выдерживать свои мысли в определённом порядке; ты и представить себе не можешь, какое грязное месиво творится у меня в голове последние два дня. Так что будет лучше все записать.

Как я уже сказал в начале своего письма, ты обязана знать правду. Да, именно обязана. Скорее всего ты думаешь, что это не так, но тебе и так повезло — ты сейчас в Колорадо, а не варишься здесь, в этом кипящем котле. Ты должна более трезво мыслить, твои глаза не так затуманены, как мои. Я буду перечислять тебе все факты. У тебя будет невероятное преимущество для развития своей точки зрения. Вместе мы докопаемся до истины. Мы должны. Мы с тобой молоды. Остальные уже старые. Не хочу быть убогим и излишне переживать об этом. Но у нас с тобой нет права умереть самим, пока мы не узнаем, кто убил отца. Вот только что я решил, что даже если это был кто-то из членов нашей семьи, мы обязаны это узнать. Да, Джуди; если не ради того, чтобы убийца понёс наказание, так хотя бы ради справедливости по отношению ко всем остальным.

Тогда закатывай рукава, родная, и приступим к фактам. Предупреждаю, они не приятны.

В понедельник вечером, насколько я помню, мы все беседовали в гостиной, о том о сём, как обычно. В последнее время я просто чертовски ворчлив и так увлёкся «Происхождением человека и естественным отбором», что не особо обращал внимание на остальных. Я спрашивал у Криса о вечере понедельника (с деда-то ничего не спросишь), и он говорит, что никто не выглядел нервным, возбужденным или хоть каким-то образом странным. Правда боюсь, что его мнение ничего нам не даст, потому что он был так занят кормлением Ирен с ложечки, что скорее всего не заметил бы даже как полыхает ковер у камина. Думаю, что может быть Люси знает, было ли что-то странное в поведении кого-то из членов семьи. Но Люси, бедное дитя, пока не подходит для расспросов. Тетушка Грасия поддерживает мнение Криса. Так что пока запишем, что все вели себя как обычно.

Около девяти вечера Олимпия отправилась спать. Дедушка с тётушкой Грасией как всегда пошли заправлять его постель. Потом и Крис с Ирен неспешно удалились вместе. Я ждал, пока все окончательно улягутся, а затем пошёл к Люси сказать, что и ей пора идти спать. Она сказала, что пойдёт, как только дочитает начатую главу. Перед сном я услышал, как она заходит в свою комнату. Я не знаю, как и никто не знает, во сколько пошел спать отец.

Следующее, что я помню — звук выстрела, прогремевший на весь дом, как из пушки. Я тут же выпрыгнул из постели и побежал к двери. Она была заперта. Я ринулся к столу, зажег лампу и принялся судорожно искать ключ. Не знаю почему, но мне казалось, что дверь была заперта изнутри. Ключа я не нашел. Было страшно. Я схватился за стул и попытался протаранить им запертую дверь. Тут ко мне в комнату вбежала Люси в ночнушке, крича мое имя и о том, что ее дверь заперта. Я не обратил на нее внимания. Я просто сошел с ума в этот момент, все погрузилось в хаос. Все в доме пытались сделать то же, что и я — отпереть двери. И все кричали и орали друг на друга.

Я сломал два стула, прежде чем понял, какой же я дурак — пытаюсь выломать тяжелую дубовую дверь хрупким стулом из клена.

Я заметил, что Люси пропала. Я побежал к ней в комнату. Там горел свет, и я увидел, что она ведет себя гораздо более трезво, чем я: пытается открыть замок пилочкой для ногтей и шпилькой. Шум в коридоре не прекращался. Все кричали и звали, и бились в свои двери, пытаясь снять их с петель… Все, кроме Олимпии. Я расскажу о ней позже.

Я подбежал к окну Люси. В голове промелькнула бешеная идея выбраться через него. Я чуть не выпрыгнул оттуда вниз головой. Но вдруг меня охватил панический страх, и единственной мыслью в голове в тот момент был страшный суд, о котором постоянно рассказывает тетушка Грасия. Мне понадобилось целых полминуты, чтобы осознать, что «новый мир» для меня сегодня будет не более, чем тяжелым падением в снег. Я открыл окно. На наружный подоконник намело два фута снега. Я высунулся на улицу. За облаком показалась жуткая луна. Снег прекратился. Люси вцепилась в меня и сказала, что мы не можем вылезти из этого окна. Все это кажется незначительным; но я хочу излагать события максимально определенно: нужно зафиксировать все, что происходило за другими запертыми дверьми. Тебе это может не показаться незначительным. Я пытаюсь предоставить тебе факты. Ты должна попытаться их связать и объяснить.

Я знал, что Люси как раз собиралась выбраться через окно. Я его закрыл. Она тряслась от холода и страха, так что я укрыл ее одеялом. Она снова принялась ковырять замок пилочкой. Я начал обыскивать ее письменный стол в надежде найти что-то более действенное. Я заметил время на ее маленьких часах. Было без десяти двенадцать. Казалось, что выстрел раздался уже очень давно, хотя на деле не прошло и десяти минут. Крис сказал, что посмотрел на часы сразу, как зажег лампу, и они показывали без четверти двенадцать. Вроде бы все сходится.

Крис заметил, что Ирен с ним нет, как только его разбудил выстрел; он признался, что был вне себя от страха. Если бы не так, то он смог бы выбраться из своего окна и по крыше веранды пробежать прямо к окну отца. Но он, конечно же, и понятия не имел, что выстрел прогремел в отцовской комнате. Но если бы он был в себе — в тот момент нам всем этого не хватало, — он бы обязательно пробежался по крыше, чтобы добраться хоть до кого-то из членов семьи.

На столе у Люси я обнаружил собачку от молнии не перчатках и попробовал ей отпереть дверь — конечно, все бестолку. Думаю, что и остальные к тому времени уже пытались что-то сделать со своими замками, потому что в доме стало заметно тише. Полагаю, что мы с Люси никого не звали потому, что уже нашли друг друга. Все остальные звали. Особенно тетушка Грасия — она без остановки кричала деду: «Отец! Ты ранен? Отец! С тобой все в порядке?» Мы с Люси слышали, как дедушка ей отвечает, но вот тетушка Грасия, кажется, совсем его не слышала. Думаю, что она была слишком взволнована и напугана, чтобы слушать. Крис словно команч[18], непрестанно звал Ирен.

Удивительно, Джуди, как все мы могли знать, что случилось что-то ужасное? Ведь на К‑2 никогда не происходило ничего ужасного. Тогда почему звук выстрела в доме поздно ночью заставил нас всех паниковать? Думаю, что ответ кроется в запертых дверях. Да, нас всех определенно свели с ума запертые двери, а не выстрел.

Мы с Люси все еще пытались возиться с замком, как вдруг Ирен снаружи вставила туда ключ. Она отперла дверь и будто мяукнула: «Ваш отец!», а затем побежала по коридору к комнате Криса.

Первым делом Ирен открыла дверь Люси. Люси выбежала впереди меня, так что она первая и очутилась в комнате отца — да, в бывшей комнате Ирен. Отец лежал в кровати. Ирен натянула стеганое покрывало ему под подбородок.

Люси подбежала и схватилась за отца. Наша сестренка безупречно воспитана до мозга костей. Она не кричала. Не упала в обморок. Не издала ни звука. Она просто обернулась и посмотрела на меня. И все. Проблема в том, что этот парализованный вид так до сих пор и не сошел с ее лица. Оно просто застыло и не шевелится, даже по прошествии двух дней.

ГЛАВА XI

I

Я не мог совладать с собой следующие несколько минут. Крис, дедушка, тетушка Грасия и Ирен были в комнате до того, как я успел осознать, что отец мертв. Затем я подумал, что он застрелился.

Люси отошла от кровати, уступая дедушке место. Дед посмотрел на нас и сказал:

— В Ричарда выстрелили. Его убили.

И почему только дедушка, не имея на руках никаких доказательств, мог так точно знать, что это было не самоубийство? Я не хочу расплываться в убогих сентиментальностях; просто очень мерзко осознавать, что, несмотря на то, что отец всю жизнь работал так, чтобы никто в нем не мог усомниться, дедушка был единственным человеком в тот момент, кто, без каких-либо доказательств, про себя не обвинил его в самоубийстве. Хотел бы я сказать, что мы сразу согласились с дедушкой в этом. Но нет. Нет, никто из нас этого не сделал.

Крис пробормотал что-то про пистолет. Он начал переворачивать простыни в поисках оружия. Тетушка Грасия последовала его примеру. И Ирен тоже. И я. Но мы не нашли никакого пистолета. Отец не убивал себя. Его застрелили с расстояния не менее нескольких футов из пистолета 38 калибра. А поскольку в наших краях почти у всех есть Кольт 38 калибра, нам нечего (хотя Крис твердит обратное) извлечь из этой информации. К чему я все это подвожу: отец не убивал себя. Чуть позже я распишу это поподробнее.

Люси была первой, кто заметил открытое окно и свисавшую из него веревку. Теперь, Джуди, читай очень внимательно и подумай, что можно с этим сделать.

Окно было широко распахнуто. Через подоконник была перекинута толстая веревка. Конец веревки был привязан скользящим узлом к одной из тяжелых ножек кровати. Веревка тянулась через ковер на полу к окну, через подоконник, по крыше веранды и свисала до земли.

Выглядит довольно просто, неправда ли? Какой-то подлец пристрелил отца и с помощью веревки сбежал через окно. Но вот только веревка была покрыта снегом, и ни на подоконнике, ни на крыше и вообще нигде на снегу не было ни одного следа.

Когда я увидел эту веревку, я собирался по ней вылезти прямо на крышу, но Крис меня остановил. Он сказал мне не следить на снегу. И сказал, что нам нужен фонарь. Я побежал за ним на кухню. Прочти это, Джуд. Я уже это говорил, но хочу сказать еще раз. Мы осветили фонарем всю крышу веранды: снег на ней лежал нетронутый, будто белая простыня.

Крис посмотрел на часы на отцовской каминной полке. Было десять минут первого. Значит с момента выстрела прошло не более двадцати пяти минут. Даже для очень обильного снегопада нехватило бы времени укрыть свежие следы. Мы снова подошли к окну. Снег не шел. И я знаю, что без десяти двенадцать его тоже не было. Не было никаких сомнений: веревкой никто не воспользовался. Или, как настаивает Крис, ей никто не воспользовался в качестве средства побега. Но поскольку он не может сформулировать на этот счет никакой теории, я оставляю тебе все, как есть, и продолжаю дальше.

Убийца не вылезал из окна. Тогда ему оставалось всего две вещи:

1. Он мог выйти из дома каким-нибудь другим путем.

2. Он мог остаться в доме.

Дедушка сказал:

— Он отсюда не сбегал. Сбежал через какой-то другой выход.

— Если сбежал, — сказал Крис. — Если не сбегал, то и не собирается.

Ирен завизжала:

— Он может все еще быть здесь, в этой комнате, — и если бы было уместно, то изобразила бы очередной сердечный приступ; но это было совершенно неуместно.

Под руководством дедушки мы быстро и тщательно обыскали комнату отца. Крис, зацепившийся за идею о суициде, взял на себя обыск кровати (он сделал одно странное открытие; но поскольку его не к чему привязать, я пока продолжу, а к этому вернусь позже). Конечно, никакого пистолета он не нашел. Единственный пистолет в отцовской комнате находился в его платяном шкафу в двадцати футах от кровати. Его пистолет был полностью заряжен и лежал за какими-то коробками на самой верхней полке. Знаю, тебе это ни к чему, но я все равно напишу. С таким ранением, даже если бы у него были силы двигаться, а их не было, отец все равно не смог бы перемещаться, не оставляя за собой следов крови. У Ирен была кровь на передней части халата и на рукаве. Она испачкалась, когда поднимала отца. Это были единственные кровавые следы, помимо отцовской кровати.

Комнату было легко обыскать. Если что-то и можно было здесь спрятать, то только под кроватью. Мы еще перерыли всю одежду в шкафу, и на этом обыск был закончен.

Дедушка сказал, что мы с ним и Крисом пойдем обыскивать дом. Он велел тетушке Грасии, Ирен и Люси оставаться в комнате отца и запереть за нами дверь, а еще закрыть окно.

Люси сказала:

— А где же Олимпия?

II

Мы все, включая дедушку, совершенно позабыли о нашем плане запереть дам в комнате и как бешеные помчались к комнате Олимпии. Ирен все мычала:

— Я отперла ее дверь. Я отперла ее последней из всех.

Дверь и впрямь была открыта. Там, распростертая на полу в своей ночной рубашке, лежала Олимпия. Ирен завизжала так, как может визжать только она одна. Думаю, она испугалась, что и Олимпию тоже убили. Тетушка Грасия тут же подбежала к ней. Оказалось, что все в порядке, она дышит, просто упала в обморок.

Мы стали прислушиваться к каждому шороху. Итак, мы быстро и полностью осмотрели комнату Олимпии и, оставив там с ней Ирен и Люси, побежали обыскивать весь остальной дом.

Я принес еще два фонаря с кухни. Я хотел было взять один из них и бежать осматривать улицу. Но дедушка сказал, что если убийца вышел из дома, то он уже далеко отсюда. Но вот если он не покидал дом, то у нас еще есть шанс отыскать его и задержать.

Тетушка Грасия настояла на том, чтобы пойти с нами. Так что в первый час после смерти отца мы с дедушкой, тетушкой Грасией и Крисом были единственными, кто осматривал дом. Дедушка сказал тетушке Грасии с Крисом взять фонарь и обыскать переднюю часть дома, в то время как мы с ним отправились проделывать то же самое в задней части. Крис достал пистолет из отцовского шкафа, а я по распоряжению деда взял пистолет из тумбочки в его спальне. В тот момент мы думали, как же здорово, что оба пистолета были полностью заряжены и готовы к действию.

Пока мы с Крисом бегали за пистолетами, дедушка запирал все двери спален снаружи. Ирен, конечно же, оставила все ключи в замках. Заперев все двери, дедушка объяснил, что убийца мог прятаться в любой из этих комнат, и теперь будет вынужден оставаться там до тех пор, пока они его не найдут или он не свернет себе шею, пытаясь выбраться через окно.

Мы с дедушкой спустились по задней лестнице. Дверь внизу была заперта со стороны гостиной (Ирен заперла ее раньше этим вечером. По крайней мере так она говорит. Возможно, мне в первую очередь следовало бы пересказать тебе ее историю. Но думаю, что лучше я буду излагать тебе порядок событий с собственной точки зрения).

Как только мы с дедушкой взбежали обратно по задней лестнице, чтобы спуститься через переднюю, мне пришла в голову мысль, что в двери на чердак не было ключа, так что она должна была быть заперта. Дедушка сказал мне, что запер ее ключом от моей комнаты. Я говорю тебе это для того, чтобы ты увидела, как быстро и точно соображал и думал дедушка той ночью. Но как настойчиво твердит доктор Джо, даже с его внимательностью в такой ситуации можно было упустить какую-то мелочь. Но я знаю, что с дедушкой в том состоянии, в котором он находился в ту ночь, мы ничего не могли упустить.

Мы осмотрели каждый сантиметр пространства на нижнем этаже. Дедушка настоял на том, чтобы пойти с Крисом осмотреть погреб. Он попросил меня остаться на первом этаже с тетушкой Грасией. Мы с ней еще раз прошлись по всем комнатам и коридорам, но ничего не нашли. Мы вернулись наверх к комнате Олимпии. Она к тому времени очнулась, но еще не осознала, что происходит. Она выглядела старой, намного старше дедушки, лежа в своей кровати и непрестанно спрашивая: «Что такое? Почему вы все не в постели? Что случилось?»

Я подумал, что мы должны ей все рассказать. Но другие не позволили мне этого сделать. Сказали, что нужно дождаться, пока ей не станет лучше. Тетушка Грасия незаметно вышла, чтобы налить Олимпии немного персикового бренди. В тот момент я заметил в руках Люси пистолет, который она держала просто и небрежно, будто держит расческу. Я подошел к ней, отобрал оружие и спросил, где она его взяла.

— Он был на полу под Олимпией, когда мы ее подняли, — ответила Люси. — Я даже толком и не разглядела, что это.

Это был старый «кольт» дяди Финеаса 32 калибра. Я его открыл. Патронник был пуст, так что эта вещь не была ни вредной, ни полезной.

Вскоре наверх поднялся дедушка. Он сказал, что в погребе никого нет, и ничьих следов они там тоже не нашли. Он оставил Криса внизу с отцовским пистолетом. Дедушка велел мне пойти помочь Крису, пока он сам будет обыскивать чердак и второй этаж. Но я не мог спокойно сопровождать Криса, зная, что дедушка в одиночку обыскивает самые опасные части дома. Но прежде, чем я успел хоть что-то возразить, в комнату вернулась тетушка Грасия с персиковым бренди и сказала: «Нет уж!» Она пойдет к Крису, если ему внизу так кто-то нужен, а я отправлюсь обыскивать верхний этаж с дедушкой.

Ну а раз в моих руках оказался пистолет дяди Финеаса, я порылся в комнате и нашел для него несколько патронов, а дедушкин пистолет вернул ему обратно. На чердаке нас не ожидало ничего нового. В тот момент мы были очень благодарны тетушке Грасии за ее любовь к чистоте и порядку. Осматривать все там было гораздо проще, чем в гостиной. Все сундуки и коробки идеально занимали все свободное пространство. Мы с дедушкой просмотрели все незапертые сундуки и не запечатанные коробки (то есть все, кроме трех больших сундуков Ирен). Выстроенная на чердаке гостевая комната была пуста и чиста, как тарелка в серванте. Все постельное белье было сложено, матрас свернут, а шкаф открыт — проветривался.

Мы спустились вниз. Но не успели мы открыть дверь спальни, как снизу нас позвал Крис, просил спуститься к нему.

У него была идея, и чертовски хорошая. Он осмотрел все окна и двери нижнего этажа. Снег на всех подоконниках и наружных дверных косяках был нетронут. Нетронут, за исключением небольших прожилок из-за того, что Крис открывал и закрывал окна и двери. Он поставил свечки в пустые банки, и они лучше освещали все вокруг, чем фонарь, так что мы использовали их при проверке каждого окна и каждой двери первого этажа. Прочти это, Джуди. Нигде, ни рядом с окном, ни рядом с дверью не было ни единого следа. Там, куда доходил свет (а это не менее 8-10 ярдов) снег лежал ровным белым покрывалом.

Чтобы было понятнее, запомни это так. Никто не выходил из дома до того, как прогремел выстрел. А если бы кто-то вышел после, то он обязательно оставил бы на снегу следы. Но на снегу не было ни единого следа. Следовательно, никто никуда не уходил. Следовательно, убийца был в доме.

Я сказал:

— Он прямо здесь, в нашем доме!

Крис выругался и сказал, что это так.

— Ну ничего, — добавил он, — мы его тут подержим. Думаю, что позже он нам понадобится.

III

Ну вот, Джуд, думаю, что мы заперли его в доме. Думаю, что он все еще где-то с нами. Мы провели всю ту ночь, или вернее сказать, все то утро, обыскивая дом, и не позволяя никому выходить наружу. Никто не выходил. К настоящему моменту, два часа ночи, четверг, мы пока никого не нашли.

Около четырех часов утра (во вторник) Крис решил поехать в Квилтервилль и проинформировать шерифа о случившемся (на посту все еще Газ Уилдок, ты запомнишь) и отправить телеграмму доктору Джо. Крис вышел через заднюю дверь и направился к конюшне. Ирен стояла в дверях и скулила, пока все-таки не заставила Криса вернуться в дом, но я не могу ее за это винить. Дедушка тоже сказал, что лучше дождаться рассвета.

Когда Крис зашел обратно, мы проверили эффективность наших фонарей на его следах. Их было отчетливо видно. А когда рассвело, они превратились в волнистую дорожку, идущую к конюшне и на полпути разворачивающуюся обратно в сторону дома. И любые следы, сделанные после снегопада около полуночи, должны были быть так же хорошо видны, как эти следы Криса.

Тогда я об этом не думал, но сейчас уверен, что это как-то подорвало желание Криса приглашать к нам Газа Уилдока. В любом случае, вместо того, чтобы уехать на рассвете, Крис поддался уговорам тетушки Грасии и дождался ее утреннего кофе.

Немногим позже шести утра мы все вместе собрались за утренним столом. Люси с Олимпией ушли спать около пяти часов; так что, конечно же, мы не стали их тревожить.

Тетушка Грасия налила дедушке кофе и, передавая ему чашку, сказала:

— Никто не выходил из дома с момента убийства Дика. В доме никого постороннего обнаружить не удалось. Это может значить только одно: кто бы ни убил Дика, он сейчас в доме и совершенно не прячется.

Сногсшибательное открытие, неправда ли, Джуди, после такой ночки, что мы пережили?

Ирен промямлила что-то о том, что не понимает.

Поняла она или нет (голову на отсечение даю, что поняла), мы с дедушкой и Крисом точно все поняли. И впервые в жизни мне довелось услышать, как дедушка грубо заговорил с тетушкой Грасией.

— Дочь моя, — сказал он, — это слишком преждевременный вывод.

Тетушка Грасия ответила:

— Мне жаль, отец; но я часами сидела в тишине и молилась об указании и разуме. Я не могу прийти ни к какому другому выводу.

Мы пытались уговорить ее остаться в комнате Олимпии вместе с Олимпией, Ирен и Люси, но тетушка Грасия была непреклонна. Так что в конце концов мы разрешили ей остаться в передней зале. Бояться там было нечего, потому что мы заперли двери к парадной лестнице. Мы подумали, что никто бы не стал рисковать выходить через главный вход. Я отдал тетушке старый пистолет дяди Финеаса и взял свою винтовку. Дедушка остался в комнате в задней части дома со своим пистолетом. Крис размеренно прохаживался по всему дому с отцовским пистолетом в руках. Потом мы с Крисом поменялись местами: я ходил по верхнему этажу с трех до четырех часов. В четыре часа по настоянию тетушки Грасии (и потому что мы были уверены, что уже никому ничего не грозит) мы разрешили ей с Крисом провести еще один тщательный обыск. Ирен вышла из комнаты Олимпии незадолго до отъезда Криса в Квилтервилль и как хвост ходила за ним с Грасией, когда они в последний раз осматривали дом. Как по мне, единственное, что мы упустили в то утро: забыли позвать Чтотку и Кипера, да и вообще как-то совсем про них забыли, пока они сами не пришли за своим завтраком. А ты что скажешь?

Возвращаясь к нашей утренней беседе за кофе. Дедушка ответил на слова тетушки Грасии о «разуме»:

— Я и сам много думал, дорогая, или по крайней мере пытался. Кажется мне, что мы все пытались думать. И я так же пришел только к одному выводу: в настоящий момент никто из нас не способен мыслить конструктивно. Наш воспаленный разум сейчас как барахлящая машина, Грасия. На него пока лучше не полагаться.

— Нет, отец, — ответила тетушка Грасия, — так не пойдет. Кристофер вот-вот поедет в город за шерифом. Перед тем, как он приедет сюда с чужими людьми, нам нужно привести все мысли в порядок. В момент убийства Дика в доме находилось семь человек. Никто не мог уйти, не оставив следов на снегу. Следов там нет. Мы знали это ночью. И это утро подтвердило наши догадки. Следов там нет. Хотим мы этого или нет, каждый из нас знает, что в доме никто не прячется. Это приводит нас только к одному, и противиться этому бесполезно: кто-то из нас семерых сегодня ночью убил Дика.

— Семерых, да, — сказал дедушка. — Но семерых, запертых в своих комнатах. Ни одно суждение, не берущее в расчет эти запертые двери, не может быть разумным.

Тетушка Грасия сказала:

— Шестерых запертых.

Джуди, даже если бы она в тот момент бросила бомбу прямо на обеденный стол, она бы не произвела такого взрыва, как произвели эти слова. Я не знаю, что другие думали об Ирен, в одиночку слонявшейся по дому в ночи. Лично я ничего не думал. У меня не было времени об этом подумать. Дедушка был прав, как, впрочем, и всегда, насчет того, что наши умы тем утром и ночью были барахлящими машинами. На этот счет мой мозг до сих пор в таком состоянии. Я бы, наверное, сошел с ума, если бы не приказал себе сесть и все это тебе расписать.

У Ирен начался приступ истерики, и она принялась орать на Криса:

— Я тебе говорила! Говорила!

Крис окончательно потерял голову. Он выругался, стукнул обоими кулаками по столу, начал тыкать пальцем в тетушку Грасию и кричать на нее.

Дедушка спокойно встал во главе стола. Черт возьми, он умеет быть великим! Я навсегда запомню его таким. Он сказал Крису:

— Сэр, возьмите себя в руки и успокойте свою жену, — а затем он обернулся к тетушке Грасии, — Дочь, объясни мне свое последнее высказывание.

— Но я думала, что ты знал, отец, — сказала тетушка Грасия, — что этой ночью Ирен не была заперта в комнате.

— Я этого не знал. Я думал, что Кристоферу удалось отпереть свою спальню и он послал Ирен освободить всех нас, пока он побудет с Диком, — говоря это, дедушка продолжал возвышаться. Затем он положил ладони на стол и снова сел.

Крис прорычал:

— Дядя Фаддей, вы собираетесь просто так спокойно сидеть и слушать, как Грасия обвиняет мою жену в убийстве?

Ирен сказала:

— Она сама это сделала. Поэтому и обвиняет меня.

Да, Джудит, этот разговор происходил на ранчо К‑2 в 1900 году.

Каким-то чудесным образом дедушка не расслышал того, что сказала Ирен. Он заговорил с Крисом:

— Я думаю, что Грасия никого ни в чем не обвиняла, Кристофер, — а затем обратился к тетушке Грасии, — Правда ведь, дочь?

— Да, — ответила тетушка Грасия. — Я лишь сказала, что Ирен единственная, кто не был заперт ночью. И что она была в коридоре с ключами и высвободила нас из наших комнат. Я думаю, что это все нужно объяснить.

Крис разразился бешеной речью о том, что его жена не должна никому ничего объяснять. Дедушка сказал:

— Если позволишь, Кристофер? — и малыш Крис затих.

— Дорогая, — обратился дедушка к Ирен, — если можете, расскажите нам, пожалуйста, все, что происходило с вами ночью. Поймите, я прошу об этом не для того, чтобы дать объяснение действиям Ирен, а ради того, чтобы мы общими силами смогли добраться до истины.

Ирен оторвала свое заплаканное лицо от плеча Криса и посмотрела на тетушку Грасию, а затем на меня. Ее голубые глаза, будто иголки, пронзили своим взглядом все мое лицо. Я подумал: «Она думает, что я убил отца», — и посмотрел на дедушку, который внимательно провожал ее взгляд. Наши с ним взгляды встретились. Его глаза не кололись, Джуди. Это было что-то худшее. Всего лишь одно мгновение, перед тем, как отвернуться, эти глаза допустили эту мысль, эти глаза сомневались. Ты скажешь, мне все это показалось. Ладно. Помнишь тот раз, когда мы пытались обмануть дедушку насчет санок Эвансов? Тогда нам этот взгляд не показался?

Скажи, Джуди, не правда ли было бы страшно, если бы кто-то совершил какой-то подлый поступок, а затем, из-за шока или чего-то такого, напрочь бы об этом забыл? Я имею в виду даже не знал, что натворил. Но Люси была в моей комнате не позже, чем через две минуты после выстрела.

Забудь. Надо переходить к истории Ирен. Полагаю, что все мы, кроме Криса, услышали тогда ее впервые. Поэтому я не сразу о ней написал. Если я хочу излагать свои мысли организованно, нужно фиксировать события друг за другом настолько точно, насколько могу.

Думаю, я еще раз выйду на улицу подышать свежим воздухом, прежде чем начать историю Ирен. Не знаю, насколько она важна или может быть важна. Но я хочу пересказать ее максимально дословно.

ГЛАВА XII

Единственное, что могу сказать об Ирен: ей очень хотелось поведать нам все, что она знала. Крис не хотел, чтобы она что-то рассказывала. Она настояла и вообще разозлилась на него за то, что он пытался ее остановить.

Ирен сказала, что в понедельник ночью не могла заснуть; она встала с кровати около десяти часов (но это не точно), обула тапочки, завернулась в халат, взяла свечу и спустилась вниз в гостиную. Она сказала, что ей захотелось почитать, но в спальне этого делать не стала, потому что боялась, что свет разбудит Криса. Еще она сказала, что замерзла и подумала, что в гостиной все еще может гореть каминный огонь.

Огонь горел. Она перемешала угли, зажгла подвесной светильник и принялась дочитывать свою книгу. Она думает, что снова поднялась наверх около одиннадцати. Дверь в их с Крисом комнату оказалась заперта. Она рассказала, что они с Крисом немного поругались перед сном. Поэтому она подумала, что он неправильно истолковал ее уход из комнаты и запер ее снаружи (вот тебе и Ирен во всей красе. Она замужем за Крисом уже семь месяцев и все равно думает, что он способен на такой хамский поступок. Крис не идеален, но он точно не хам). Она сказала, что это ее очень огорчило и разозлило.

Она не хотела, чтобы кто-то из нас об этом узнал, так что без лишнего шума снова спустилась вниз и соорудила себе постель из индийских шерстяных покрывал прямо на диване в гостиной.

Далее она закрыла на щеколды двери у передней и задней лестниц. Она руководствовалась мыслью о том, что так Крису станет стыдно за свое поведение и он попытается с ней помириться. Думаю, что в тот момент она была очень зла, потому как сказала, что заперла двери, чтобы показать Крису, что тоже может играть в эту игру. В любом случае она просто обожает запирать все двери. Так же, как и жаловаться на бессонницу, хотя она почти каждый день спит до полудня. Но то, что она вдруг решила спуститься почитать, — это что-то новенькое. Думаю, что это последствие их ссоры.

После того, как заперла двери, Ирен выключила свет, легла на диван и пустилась в долгие и уютные рыдания. Или, как она сама это описала, она легла и «выплакала» себя до сна.

Ее разбудил звук выстрела наверху. Комната, в которой жил отец, то есть старая комната Криса, была прямо над гостиной, сама знаешь. Она сказала, что испугалась, что Крис застрелился, потому что она была с ним жестока (Ирен из тех женщин, для кого подобное действие было не просто разумным, но и достойным восхищения). Она спрыгнула с дивана, оделась в халат и тапки, зажгла свечу, побежала через всю комнату, отперла двери к передней лестнице и помчалась наверх. Весь верхний этаж, по ее словам, зашумел еще до того, как она успела отпереть дверь внизу. Если бы кто-то бежал по коридору или пытался улизнуть через заднюю лестницу, ей бы ни за что не удалось этого расслышать.

Она сразу направилась к их с Крисом комнате. Она уверена, что в тот момент до нее не дошло, что все мы были заперты. Она сказала, что услышала, как дедушка кричал: «Выпустите меня отсюда!», но была слишком напугана, чтобы извлечь из этих слов какой-то смысл.

Она прошла мимо комнаты Олимпии по ее левую руку, минула комнату тетушки Грасии, твою, Люси по свою правую руку, а затем дошла до двери в комнату отца. Она была распахнута. Оттуда сочился свет, так что она решила войти. Впервые Ирен совершенно забыла о том, что они менялись комнатами.

Она сказала, что когда увидела в кровати отца, у нее ушла целая минута на то, чтобы осознать, что это был не Кристофер. Отец лежал с откинутой на подушки головой, кровь сочилась через его ночную рубашку. Она подбежала к нему. Она поставила свечу на тумбочку и немного приподняла отца. Тогда ее халат и испачкался в крови. Она сказала, что он перевел свой взгляд на окно и прошептал: «Исчез». Поначалу Ирен была уверена, что отец сказал: «Исчез». Но затем, когда тетушка Грасия начала ее расспрашивать, она заметила, что отец говорил очень неразборчиво и возможно сказал: «Исчезни». Но я знаю, что Ирен верит в «Исчез». А затем, и в этом она совершенно уверена, отец четко произнес: «Красная маска». Тут уж ничего другого послышаться не могло. Она сказала, что он ничего не произносил, но она наблюдала за движением его губ и готова поклясться, что он сказал: «Красная маска».

Это наводит на мысль, Джуди, что отец не говорил: «Красная маска». Но тогда что он мог сказать такое, что звучало бы как «красная маска»? Повторяй это словосочетание про себя. Я пытался, но так ничего и не смог подобрать. «Опасная» созвучно с «красная». «Опасная сказка». Бессмыслица какая-то. «Марка» — похоже на «маска» — и губами произносится практически так же. Но «марка» тоже как-то не подходит, не думаешь? Никак не могу понять. Надеюсь, что у Люси что-то выйдет. Она так хорошо играет словами.

Ирен знала, что отец умирает. Она решила, что он застрелился. Она и не подумала его об этом спрашивать. Но мы не можем ее за это винить. Она хотела для него что-то сделать, но не знала, что. Она попыталась переместить его; обвязала простыней, чтобы кровь перестала так обильно течь.

Он произнес наши имена: «Нил. Джудит. Люси». Она уже собиралась пойти за мной и Люси, как вдруг он громко сказал: «Подождите. Отец». Она подбежала обратно к кровати, и он медленно и четко произнес: «Приведите отца. Я должен ему сказать». Он повторил еще раз: «Нужно сказать отцу». Это были его последние слова.

Ирен заявляет, что нет никаких сомнений: было что-то такое, что отец хотел сказать дедушке и больше никому. Мне кажется, что это может значить только одно: отец знал, кто его убил. И он хотел об этом рассказать только дедушке. Такое предположение исключает убийцу-незнакомца. Хотя, конечно, в жизни отца наверняка были какие-то события, о которых его дети просто не знали.

На этом часть истории Ирен, в которой задействован отец, заканчивается. Она оставила его, а затем быстро вернулась за свечой. На тумбочке рядом с ней, освещенные отцовским ночником, были разбросаны ключи. И только в тот момент, как она говорит, до нее дошло, почему все так сильно шумят. Для Ирен это нормально. Она сказала, что никак не могла собрать все ключи. Постоянно их роняла. Наконец ей удалось сложить все в карман своего халата, и она со свечой в руке вышла в коридор. Дверь Люси, ты знаешь, расположена прямо напротив двери в новою отцовскую спальню. Ирен достала один из ключей и отперла ее.

Я спросил, откуда она узнала, какой ключ подходящий. Она сказала, что не думала об этом. Она просто доставала ключи из кармана один за другим, и все они сразу подходили к замкам, которые она открывала. Но тут все понятно. Все дверные замки на верхнем этаже одинаковые, и ключи, соответственно, тоже. Крис во вторник специально отвел меня наверх и это показал.

Когда Ирен закончила свою историю (напоминаю, утро вторника), тетушка Грасия спросила, почему она в первую очередь открыла дверь Люси. Она добавила, что Люси была единственным ребенком в доме. Но очень глупо было об этом спрашивать, потому что Ирен только что нам рассказала, как все происходило. Поэтому я не виню Криса за то, что он разозлился.

Он сказал, что тетушка Грасия утверждала, будто бы Ирен выбегала из отцовской комнаты в полном сознании, и что Ирен была в состоянии остановиться и спокойно подумать, какую дверь рациональнее всего отпереть первой, и высвободить всех, руководствуясь порядком возрастов. Крис сказал, что произошла трагедия. И Ирен обязана было что-то сделать. И она сделала и заслуживала восхищения за самообладание и отвагу. Он сказал, что это наш выбор, восхищаться ей или нет. Но он не позволит никому критиковать свою жену.

В этом ключе я с Крисом согласен. Конечно было бы здорово, если бы Ирен добралась до нас раньше, но нее можно понять. Отец умирал. Она чувствовала, что должна для него что-то сделать, прямо здесь и сейчас, а не носиться по кругу, оставив его одного. Когда она собралась отойти, он позвал ее и попросил подождать. Мне не нравится Ирен. Но думаю, что она повела себя так, как повел бы каждый из молодых членов нашей семьи.

Казалось, что тетушка Грасия не обратила никакого внимания на слова Криса. Ее следующий вопрос был действительно убогим. Он спросила, почему Ирен подумала, что Кристофер застрелился, ведь она должна была знать, что у него нет пистолета.

Но дедушка быстро все уладил. Он извинился за тетушку Грасию, а затем объяснил ей, что неожиданный страх, как ей и самой было прекрасно известно, затмевает рассудок, и совершенно естественно, что первая тревожная мысль Ирен была об ее муже.

Тетушка Грасия сказала:

— Но у тебя же нет пистолета, не так ли, Кристофер?

— Опять начинаешь? — Крис был очень груб. — Нет, Грасия, у меня нет пистолета. А у тебя?

Тетушка Грасия сказала:

— Нет, у меня нет. Но это честный вопрос, и ты имел право его задать.

— Ирен, — сказал дедушка, — Кристофер и Грасия оба были заперты в своих комнатах, правда? Вы же отпирали их двери?

— Да, дядя Фаддей, — ответила Ирен. — Клянусь, я освободила каждого члена семьи из запертых комнат.

Вот что мне думается, Джуди. Либо мы должны полностью поверить истории Ирен, либо полностью ее отвергнуть. Я нахожусь здесь. Я знаю ее. Я слышал, как она это рассказывала. И я верю ей от первого до последнего слова.

И дедушка тоже верит, я это знаю. И несмотря на ее поведение, думаю, тетушка Грасия тоже ей верит. Или лучше сказать, тетушка Грасия верит ей против собственной воли. Крис тоже должен верить. Но в Крисе на этот счет проявляется очень убогая черта. Вместо того, чтобы прямо сказать, как я, что он знает, что Ирен говорит правду, он всячески пытается это доказать.

Во вторник он отвел меня к камину, чтобы показать, что угли в нем действительно перемешивали. Показал мне почти догоревшую керосиновую подвесную лампу. Сказал:

— У Ирен не было никакой возможности избавиться от револьвера.

Как будто Ирен не могла сделать все то, о чем рассказала: перемешать угли, выжечь керосин, сделать из дивана постель, а затем подняться наверх и выстрелить. Она могла спрятать оружие под халат, а затем при удобном случае избавиться от него. Никто ее не обыскивал. Единственная полезная для Ирен вещь в «доказательствах» Криса — он думает, что их надо искать во всем и везде использовать.

И хотя Крис и выставляет себя ищейкой, он больше похож на какую-то больную корову. Но, наверное, я не имею права так говорить. Крис сказал мне взять себя в руки, потому что бедняжка Люси невероятно за меня беспокоится. Дедушка сказал, что нужно быть осторожнее с тетушкой Грасией, потому что, кажется, эта трагедия наложила на нее более глубокий отпечаток, чем на всех остальных. Тетушка Грасия думает, что дедушку труднее всех выбить из колеи. Ну и Олимпия, конечно, не встает с постели.

Это очень странно. Должно быть, она вскочила с кровати, когда услышала выстрел, а затем от страха потеряла сознание. Но она говорит, что совершенно не помнит, чтобы слышала звук выстрела. Это наглядно показывает, какие трюки с нами может проделывать наша память. Когда мы поняли, что она ничего не знает о произошедшем, мы решили не рассказывать ей, пока не приедет доктор Джо; приехал он вчера, в среду утром (я начал это письмо в среду, но писал его всю ночь, так что сейчас уже четверг, на часах четыре утра). Доктор Джо решил, что будет лучше все ей прямо рассказать, потому что она очень тревожилась и постоянно задавала вопросы. И он рассказал. Доктор Джо всегда готов выполнить тяжелую неприятную работу, которую больше никто не рискует брать на себя.

После нашего небольшого милого завтрака во вторник утром Крис поехал в Квилтервилль рассказать о происшествии, послать нормальную телеграмму доктору Джо и послать тебе сумасшедшую лживую телеграмму, которую они с Ирен специально придумывали вместе.

Газ Уилдок вместе с Хэнком Бакермэном (теперь он коронер) и еще парой полицейский отправились на ранчо вместе с Крисом. Думаю, Газ и Хэнк вели себя весьма достойно в сложившихся обстоятельствах. Другие же ребята пустились в эмоции и силой заставляли себя участвовать. Но опять же, в сложившихся обстоятельствах, как полезно иметь при себе несколько заученных клише. С тем их и оставим.

Дедушка взял на себя командование Газом и Хэнком. Газ вел себя так, будто готов пойти на все, о чем его попросит дедушка. Они пробыли у нас с час, держа в руках свои сомбреро и мотая головой, а затем уехали. Хэнку было не по себе, потому что скоро придется проводить расследование. Он все время извинялся перед дедушкой за это. Когда дедушка сказал, что, возможно, расследование можно было бы обсудить позже, Хэнк ответил «конечно», когда только мы скажем, и так далее и так далее… просто пустой треп.

Газ с Хэнком снова появились на ранчо рано утром в среду, как раз когда приехал доктор Джо. Еще приехал Слим Хайд на своем катафалке. Доктор Джо привез его с собой, потому что хотел произвести вскрытие в Квилтервилле. Хэнк уже не так переживал насчет расследования, но доктор Джо сказал ему, что нам в ближайшие несколько дней будет не до этого. Время расследования назначили на утро пятницы. Странно, что предстоящий допрос наводит на меня ужас, особенно учитывая то, что коронер — старина Хэнк. Если бы я был убийцей, клянусь, я бы боялся не сильнее, чем боюсь сейчас. Хэнк вел себя очень достойно. Все время настаивал, что эта процедура — чистая формальность, и советовал дедушке даже не приходить. Далее он сказал, что пошлет за нами, если мы все же изъявим жгучее желание присутствовать в пятницу утром. Все, что ему нужно, — это один-два человека, которые могут прийти и вкратце рассказать о том, что произошло.

Сам Хэнк, я чуть не забыл тебе об этом сказать, почти мгновенно состряпал теорию, которая его совершенно удовлетворила. Кто-то, заявил он, застрелил отца через открытое окно. А поскольку для Хэнка совершенно ничего не значил тот факт, что около отцовской комнаты не растет ни одного дерева, и что пока люди не отрастили крылья, и поэтому убийца должен был стоять на крыше веранды, чтобы попасть в цель, никто не стал утруждать себя спорами с Хэнком ни по этому поводу, ни по поводу самого распахнутого окна.

Доктор Джо просидел у нас до полудня. Он был очень занят, сначала с нашей семьей, а затем опрашивал и отпускал назойливых соседей, которые со вчерашнего дня тянутся к нам в дом, как муравьи к банке с сиропом.

Мы с Крисом не видели большого смысла во вскрытии. Мы знали, что в отца выстрелили, и умер он от пулевого ранения. Но доктор Джо уперся рогом, так что нам пришлось сдаться. В среду вечером они со Слимом отвезли тело отца в Квилтервилль. Там оно и останется до окончания расследования, а затем его привезут обратно; похороны, кажется, назначены на субботу.

Я всю ночь подводил к этому, чтобы нам с тобой было от чего оттолкнуться. Я хочу, чтобы по прочтении письма, ты знала обо всем так же, как и я. Сейчас пробегусь по нему глазами и проверю, не упустил ли чего. Если нет, то вместе с Крисом, как только он проснется в шесть, поеду в Квилтервилль и отправлю письмо на номере двадцать два.

Я обнаружил, что упустил несколько моментов, связанных с историей Ирен. Как только она услышала выстрел, она прошла через все комнаты на нижнем этаже, а затем поднялась по передней лестнице. Дверь к ней заперла сама Ирен, и она так и осталась закрытой. Получается, что никто не мог спуститься по передней лестнице, иначе она бы заметила. Дверь к задней лестнице была так же заперта со стороны гостиной. Кто-то мог пробежать по коридору и спрятаться на задней лестнице или в ванной, она была не заперта. Кто-то мог пробраться на чердак. Дверь на чердак так же была открыта. А после, когда мы все собрались в комнате отца, этот кто-то мог тихо пробраться по темному коридору и спрятаться еще где-нибудь. Какими бы ни были планы этого кого-то, они не включали в себя одного не запертого в комнате члена семьи, который мог отпереть остальные двери. Как не включали в себя и ситуацию, когда его могут запереть на верхнем этаже с помощью лестничных дверей на щеколдах.

Я знаю, что ты сейчас думаешь: проблема заключалась в том, чтобы найти кого-то, кто прячется в доме. Мне бы и самому так показалось, если бы я не был здесь. Джуди, ты должна мне поверить на слово. Никто в доме не прятался ни в понедельник ночью, ни во вторник утром. Человеческому существу, даже ребенку, требуется довольно большое пространство, чтобы спрятаться. Но мы прочесали каждый сантиметр дома с фанатичной тщательностью еще до рассвета.

Я уже вижу, как ты сидишь и думаешь о местах, в которые мы не заглянули. Нет, милая. Да, мы смотрели в старой печке и тыкали туда, хотя даже Люси бы не поместилась в топке. Да, мы смотрели во всех шкафах для веников и фруктов. Мы заглядывали в ведра с мукой и сахаром, в котлы, в маслобойки и в ящики письменных столов. Мы вели себя так, будто ищем запонку, а не человека. И помни, что тетушка Грасия, и в то время и еще раз после, осмотрела каждый квадратный сантиметр дома. Ты знаешь, что она может найти любую мелочь в доме так же легко, как мы — слово в словаре. Ирен (в своем репертуаре) предположила возможность наличия секретных ходов и отодвигающихся панелей. Было бы удобно иметь такие в доме, не правда ли?

Земля все еще покрыта снегом. Кроме тропинок ко входам в дом и обратно, к конюшням и туалетам да собачьих следов, весь остальной снег, насколько видит глаз, нетронут. Это говорит о том, что любой, кто покидал наш дом с вечера понедельника, делал это через переднюю и заднюю двери. Никто не выходил на боковую веранду — снег от той двери до сада так же нетронут. Следы мешались, много народу ходило, мы ничего не могли с этим поделать. Все входы мы запираем, ключи есть только у Криса. Никто не может открыть эти замки шпилькой или перочинным ножом. Мы привязали Чтотку и Кипера у парадного и заднего входов. Ну ты сама знаешь, что делает эта парочка при виде незнакомца, если им было приказано наблюдать.

После всего этого, конечно, вряд ли стоит говорить о находке Криса под отцовской кроватью. Но я скажу. Кровать кто-то сдвинул с места на три или четыре дюйма — рядом с ножками на ковре образовались глубокие следы, будто по нему прошлись чем-то тяжелым. Крис не устает повторять, что это может что-то значить. Но что это может значить? Вспомни, веревка была покрыта снегом. Снег на подоконнике и на крыше веранды был нетронут. Это говорит о том, что в ближайший час до смерти отца из окна никто не вылезал; уж тем более следующие двадцать минут после смерти. Крис продолжает бормотать что-то о том, что веревку использовали для чего-то другого перед началом снегопада. Ирен предположила, что убийца мог залезть в комнату через окно. Видимо закинул лассо на ножку кровати и залез по веревке.

Думаю, на этом все, кроме, разве что, еще одной детали. Народ по какой-то причине очень хочет, чтобы вы с Грегом ни о чем не знали. Время от времени кто-то обязательно останавливается и благодарит Бога за то, что вы двое не здесь. Я не прошу, чтобы ты после моего письма притворилась, будто его не было; но в какой-то степени мне бы этого хотелось. Тут и так все хуже некуда, еще не хватало, чтобы семья на меня обиделась. Придет время, и им все равно придется тебе все рассказать. А то тех пор, если бы ты могла принимать их надутые письмеца «у-нас-все-в-порядке» и не подавать виду, что ты уже в курсе, это бы мне очень помогло.

Я буду каждую ночь писать тебе правду обо всем, что происходит в доме. Мне ты, конечно, можешь отвечать все, что хочешь. Как я уже говорил, мне нужна твоя помощь. Но опять же, если ты откажешься принимать в этом участие, я пойму. Возможно, было бы лучше сказать, что ты можешь делать то, что должна. Но это не важно, правда. А что тогда важно?

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XIII

I

11 октября 1900, ночь четверга

Дорогая Джуди,

Я обещал снова написать ночью, но мне почти нечего добавить к своему последнему письму.

Весь день меня мучили сомнения по поводу целесообразности этого. Но я его начал, и тебе нужно описание развития событий, а мне нужна твоя помощь; так что я его все-таки напишу. Уверен, что тебя в особенности интересуют семейные новости. Сейчас все неустанно твердят, как же хорошо с этой ситуацией справляется дедушка. У него есть трость, с которой Крис ходил на Востоке, и он ковыляет с ней по дому, делая вид, что вообще-то вполне может обойтись и без этого. Физически с ним все очень плохо. Но морально, черт подери, Джуди, я даже не могу сказать. Подумай над этим. Похоже ли это на дедушку: настаивать, несмотря ни на что, без всякой на то причины, на том, что кто-то проник в дом с улицы, убил отца и сбежал? Нет, сэр, это совершенно на него не похоже. Но именно так он говорит. Я решил, что либо дедушка думает, что это сделал я, и накручивает всю эту болтовню, чтобы меня выгородить, либо он немного тронулся умом.

Это наводит на интересные размышления о том, будет ли он и дальше меня выгораживать. Я знаю о нем одно. Что он самый замечательный, прямолинейный и мудрый человек из всех, кого мне доводилось встречать (если бы отец был жив, он в старости стал бы таким же, как и дедушка. Но дедушка опережает отца на тридцать три года жизни, опыта, знаний и мудрости). И если бы любой человек с такими качествами был абсолютно уверен в том, что его внук убил собственного отца, даже по ошибке вместо другого человека, то стал бы он прикрывать своего внука и позволил бы ему гулять на свободе? Думаю, что да. Ты знаешь, что дедушка всегда яро выступал за идею о сочетании пользы с нравственностью и отстаивал принцип благополучия большинства. Он бы подумал, что мое спасение от наказания спасёт всю семью от ещё большего наказания. И если мое наказание будет совершенно справедливо, то остальные этого совсем не заслуживают. Наша фамилия будет запятнана. Вас с Люси будут знать как сестёр убийцы — отцеубийцы. Дядя ваших детей будет казнен. Нет, дедушка этого бы не допустил. Несколько месяцев назад он написал Люси: «Будь милосердной, а не справедливой». Именно так бы он и поступил. Он позволил бы мне ускользнуть от правосудия — это милосердный поступок по отношению ко всей семье. Он бы спас меня, чтобы спасти наши идеалы, традиции и будущее других Квилтеров. Любой из нас так бы поступил. Я это знаю.

Олимпия все ещё не встаёт с кровати. Она просто лежит и все. Сегодня днём я заходил к ней на пару минут побеседовать. Если только семья оставит все эти чертовы сентиментальности и перестанет постоянно «жалеть» друг друга, мы сможем нормально выступить в пятницу на дознании. Я прямо спросил Олимпию, как так получилось, что старый пистолет дяди Финеаса оказался под ней, когда остальные дамы поднимали ее на кровать.

Она сказала, что раз я спрашиваю о предположениях, то она предполагает, что схватила пистолет — да, Олимпия может его только «схватить», — и спрыгнула с кровати, а затем потеряла сознание. Кажется, что когда дяди Финеаса нет дома, она всегда спит с его старым пистолетом под подушкой.

Я сказал ей, что пистолет был разряжен. Она сказала, что знает. Она бы просто боялась спать с этой чудовищной и опасной штукой под кроватью, если бы она была заряжена.

Пистолеты Олимпии в таком случае всегда будут разряжены, не думаешь? Как будто вся ее жизнь состоит из одних лишь движений — до тех пор, пока вещи не перестают притворяться полезными. Воображение под маской реальности. Ее жизнь — сцена, и она постоянно на ней играет; это актерство взяло верх над ее живой душой, она играет больше, чем это принято в обществе.

Она сказала, что, должно быть, ее так испугал звук выстрела, хотя она не помнит, чтобы слышала его (доктор Джо говорит, что это не так уж необычно. И что обычно, когда люди теряют сознание от внезапного страха, они могут не помнить об этом, придя в себя). Последнее, что помнит Олимпия — она натерла руки лосьоном, легла в постель и потушила лампу на прикроватной тумбочке.

Думаю, что ее прострация сейчас — попытка отличиться. Прости. Убого с моей стороны так писать об Олимпии. Я невероятно ей восхищаюсь, и она это знает.

Тетушка Грасия только пытается делать вид, что все в порядке. Но выглядит она болезненно. Горе усилило ее равнодушие. Горе — просто первое, что приходит в голову, но на самом деле для тетушки Грасии это горе вместе с ужасом. Она убеждена, что кто-то из нас, прямо здесь, в нашем доме, в понедельник ночью убил отца. Как и всегда, ей удается быть самым полезным членом семьи. Она готова жизнь отдать за любого из нас; но она уже не может жить с нами — за исключением, конечно, дедушки и Люси.

Люси, бедняжка, очень подавлена. Она везде и всюду помогает тетушке Грасии. Но выглядит она… страшно. Ты бы ее не узнала. Этот застывший ужас до сих пор не сошел с ее лица, будто приклеился к ней, как маска. Она и так была худенькой, но с понедельника, кажется, сбросила еще фунтов десять. Она не плачет. Она ходит по дому, работает или общается с дедушкой. Люси перестала читать. Писать. Когда не занята домашними делами, она ходит, как хвостик, за дедушкой (так говорит Крис) или, если я дома, то за мной. Она просто сидит где-нибудь рядышком, крошечные ручки на коленях и это ужасное выражение лица. Сегодня вечером она взяла планшет и начала писать тебе. Исписала что-то около половины страницы, а затем бросила планшет с письмом в огонь камина. Я знаю, почему. Люси не будет лгать. Написать правду она не может. Так что она забросила это дело.

Думаю, что лучше всех пережили трагедию Ирен с Крисом. Ирен осмелилась сказать, что у них с Кристофером все еще жива их «великая любовь». Все остальные: тетушка Грасия и дедушка, Люси и я, например, тихо ненавидим друг друга. Однако я не могу сказать, что это вообще никак не отразилось на Ирен и Крисе. Ирен почти все время плачет. Трясется, как осинка, и стала особенно ранимой. Она не так подавлена, как тетушка Грасия, но, бедняжка, создает впечатление человека, пытающегося держаться в стороне. Думаю, что горе — одна из самых ревностных и эгоистичных эмоций, и Ирен это чувствует даже со стороны Криса. У нас нет никаких оснований ждать от нее тех же чувств, что переживаем мы; но поскольку она не так тронута, она эмоционально исключена из нашего общества и чувствует себя одиноко.

О Крисе тяжело писать и понять его тоже непросто. Он любил отца. Есть кое-что, что лишь ему одному приходится переживать, — раскаяние. Он превратил последние месяцы жизни отца в ад, и сам это прекрасно знает. Когда Крис думает о нашей потере, он белеет, как простыня. Крис, как и все мы, немного помешался. Джуди, нет никакого смысла отрицать — Крис в ужасе. И страх его съедает изнутри. Думаю, что так часто происходит с мужчинами и женщинами.

Крис вбил себе в голову, что рано или поздно во всем произошедшем обвинят Ирен, потому что она единственная, кто не был заперт в комнате той ночью. И Крис превратился в ищейку. Мягко говоря, спорная роль, и Крис справляется с ней плохо. Он слишком увлекся своим протестом. Насколько могу судить, единственное, что играет против Ирен — как раз отчаянные попытки мужа доказать ее невиновность. Все, кроме Криса, без каких-либо доказательств знают, что это не она. Я пытался донести это до него сегодня, но он не слушает.

Говорит, что ему приятно, что мы так его поддерживаем, но после расследования за дело может взяться закон. А к тому времени, если (или когда) это произойдет, он думает, что лучше собрать побольше доказательств чуть более вещественных (пусть и менее прекрасных), чем вера семьи.

Он ходит и выискивает эти доказательства с той ночи. Если он и нашел хоть что-нибудь еще стоящее, меня об этом не оповестили. Вот примерно так он строит свои мысли:

Веревка — так сказала ему тетушка Грасия — лежала на чердаке больше года. Ее привезли для сушки белья. Но она оказалась слишком толстой для прищепок, так что ее свернули и положили на чердак. Факт, что ту веревку кто-то достал с чердака, Крис считает невероятно важным. Вспомни малышку Люси, когда ей было четыре и дядя Финеас тайком отвел ее в цирк; после выступления клоуна она спросила: «Ефли бы он не был таким глустным, он был бы смефным?»

Весь сегодняшний день Крис посвятил вопросу о том, кто же запер всех нас в своих комнатах. Я сказал ему, что таким образом он обращает свое внимание на вопрос о том, кто убил отца. Дураку понятно, что кто бы ни сделал первое дело, он же сделал и второе. Он попытался казаться проницательным, произнеся свое: «Возможно».

II

Вечер четверга, немного позже

Как только я закончил предыдущий абзац, в гостиную вошла тетушка Грасия. Думаю, она подозревает, что я рассказываю тебе правду, хотя ни обвиняет меня, ни расспрашивает. Она принесла с собой вещи для штопки и впервые с утра вторника выразила желание с кем-то поговорить. Так что я отложил свое письмо на час, и мы разговаривали.

Думаю, что это Крис заставил тетушку Грасию так сильно волноваться насчет запертых дверей. Она спросила меня, не странно ли это, что кто-то прошелся по верхнему этажу, запирая все наши двери, но при этом никого не разбудил.

Я ответил, что возможно, но что это не совсем уж странно. Мы с ней и Люси всегда спали как убитые. Олимпия слегка глуховата. Крис тоже любитель поспать; если бы он услышал, как вокруг кто-то возится, он наверняка бы подумал, что это Ирен. Ирен внизу за запертыми тяжелыми дверьми не смогла бы услышать, как кто-то крадется по верхнему коридору.

— Все это, конечно, очень хорошо, — сказала она, — но что насчет твоего деда? Думаешь, что кто-то смог бы открыть его дверь, вытащить ключ из внутренней замочной скважины, закрыть дверь и запереть снаружи так, чтобы он не услышал ни звука? Он спит как индеец.

— Раз уж на то пошло, — ответил я, — отец тоже всегда спал очень чутко. Но двери заперли, и никто не слышал, как. Зачем грузить себя догадками, когда у нас на руках факты?

Тетушка Грасия заявила, что как таковых фактов у нас пока еще нет. Сказала, что я неправ насчет того, что отец спал чутко. Точнее, в последнее время он спал крепко из-за лекарств, которые выписывал ему доктор Джо. Она сказала, что позже поговорит с ним об этом. А сейчас она хотела поговорить со мной о запертых дверях.

— Лично я думаю, — сказала тетушка Грасия, — что кто-то собрал ключи еще до того, как все пошли спать — вечером или, может быть, после обеда. Тогда ночью убийце ничего не оставалось, как вставить ключи в замочные скважины и повернуть их в нужную сторону. Скорее всего отец не смог бы услышать столь тихий звук. Иначе просто не может быть — никто не способен открыть дверь в его спальню, при этом не разбудив его. И никто из нас, за исключением Ирен, не заметил бы отсутствия ключей в замках, когда мы ложились спать. Никто из нас, кроме Ирен, просто не пользовался ими.

— А ее ключ был в замке, когда она ложилась спать? — спросил я.

Тетушка Грасия сказала:

— Не знаю.

— А почему бы вам у нее не спросить? — предложил я.

— Я спрашивала.

— Она не смогла вспомнить? Или не хотела говорить?

— Нет, она сказала мне. Сказала, что ключа в замке не было. Она сказала, что заметила это и рассказала Крису. Но он ответил что-то вроде «какая разница».

— Что, тетушка Грасия? — спросил я.

Кажется, она заметила дырку у меня на плече. Я не люблю Ирен даже немного больше, чем ее не любит тетушка Грасия. Но еще мне нравится честность больше, чем ей.

— Ну, — усмехнулась она, — поскольку ключа в двери не было в девять часов, не кажется ли тебе странным, что когда около одиннадцати часов Ирен обнаружила, что дверь заперта, и тут же подумала, что это Кристофер запер ее изнутри?

— Нисколько, — сказал я. — Она была зла, и чувства возобладали над разумом. Зачем ей вдруг думать о каком-то ключе? Дверь была заперта, не так ли? Мы с Ирен по крайней мере сходимся во взглядах насчет реальных фактов. Дверь была заперта. Ну, Крис вполне мог встать, найти ключ и запереть ее, почему бы и нет? Ключи имеют свойство теряться.

— Очевидно нет, — сказала тетушка Грасия, не отрывая глаз от шитья. — Я спросила всех, кроме тебя, Нил. Никто не смог сказать, был ли их ключ в замке в ту ночь. А ты помнишь что-нибудь насчет ключа от своей двери?

Конечно я не помнил. Я к нему даже не прикасался с тех пор, как Ирен вставила его в мой замок, много недель назад.

— Никт в этом доме, кроме Ирен, — сказала тетушка Грасия, — никогда даже не прикасался к этим ключам и не думал о них. Пойми, Нил, — она начала говорить очень быстро, возможно потому что заметила, что ее несправедливость начинает меня злить, — я не думаю, что Ирен зашла к Дику в комнату в понедельник ночью и застрелила его. Я это знаю. Мы все это знаем. Ирен была в ту ночь в коридоре с ключами от всех дверей. Она могла закрывать и открывать их как ей вздумается. Она запросто могла запереть нас всех по своим комнатам. Она вполне могла провести десять с чем-то минут после выстрела в комнате Дика, как она нам и рассказала, или же могла потратить это время на то, чтобы помочь кому-нибудь сбежать или спрятаться, или (эти последние слова Дика, которые Ирен нам процитировала, особенно «красная маска», нисколько меня не убедили. А тебя?). А затем, когда она убедилась, что ее — скажем, друг, — был в безопасности, она могла взять и снова отпереть все двери. В первую очередь дверь Люси — единственного ребенка в доме.

— Прекрасно! — сказал я. Кроме разве что того, что никто в доме не прятался, так же как никто из него не сбегал. Ирен отперла дверь Люси только потому что это была первая дверь, которая попалась ей на глаза, как только она выбежала из комнаты отца. Если, как вы мне намекаете, Ирен с кем-то планировала покушение на отца, то согласилась ли бы она на план, который поставит ее в положение, в котором она находится сейчас, — то есть в положение единственного человека, кто не был заперт в своей комнате?

— Ирен глупа. Она могла слепо согласиться, особенно если тот, кто все это спланировал был умен. Вот так и есть, Нил. Повторяю, я настаиваю на том, что Ирен глупая. Предположим, и это кажется даже более верным, что кто бы ни планировал убить Дика, он наверняка не посвятил Ирен в свой настоящий замысел. Положим, что кто-то заставил ее поверить, что в ту ночь должно было произойти что-то другое — нет, я понятия не имею, что. Тут свою роль могла сыграть веревка. Но снегопад, по всей видимости, испортил запасной план. Никто не ожидал снега в октябре. На моей памяти так рано снег выпадал лишь однажды — когда я была еще совсем малышкой. В общем, предположим, что Ирен помогла злодею, но не сознательно — как простофиля, ей просто управляли. Это возможно, не правда ли?

— Нет, — сказал я. Ирен не может сдержать секрет, даже если это вопрос ее собственных жизни и смерти. Если бы она была в этом замешана, но не имела никаких злых намерений, она бы обязательно рассказала об этом Крису, умышленно или случайно. Нужна невероятная отвага, которой у Ирен нет, чтобы держать секрет в такое время. Если бы она что-то подобное рассказала Крису, он бы обязательно дал нам об этом знать. Сомневаться в честности Ирен или нет — ваше право. Но вы не можете сомневаться в Крисе — только не в таком деле.

— Могу, — сказала тетушка Грасия. И сомневаюсь. Я, по той или иной причине, сейчас сомневаюсь в каждом в этом доме, кроме твоего деда и, возможно, Люси.

Это «возможно» вывело меня из себя.

— И даже в самой себе? — сказал я. Я очень по-хамски задал этот вопрос.

Она тихо ответила:

— Нет. Но иногда я и в себе сомневаюсь.

— Все в порядке, — ответил я, — но вам лучше прямо сейчас перестать сомневаться в Люси…

— Я никогда и не думала, — перебила тетушка Грасия, — что Люси зашла к Дику в комнату и застрелила его. Не будь абсурдным, Нил.

— Что бы вы о ней ни думали, — сказал я, — это ничего не меняет. Она была в моей комнате уже через минуту после того, как прозвучал выстрел. Если бы вы ее тогда видели… — я не договорил, мне было слишком больно.

— Да. Я знала, что она сразу пришла к тебе, Нил.

Я встал и подбросил бревно в камин. Я не осмеливался ничего ей ответить.

Прошло несколько минут, и она снова заговорила. Она хотела, чтобы я перестал заступаться за Ирен. Сказала, что не важно, что я говорил семье; но когда чужие люди, представители власти, придут меня допрашивать, она думает, что мне не стоит так рьяно отстаивать невиновность Ирен. А закончила она словами:

— Тебе она не нравится, Нил. И никогда не нравилась. Ты сам мне говорил, как ее ненавидишь. Тогда почему сейчас показываешь такое отношение к ней? Ты возмущаешься даже попыткам ее мужа доказать ее историю — возмущаешься, ссылаясь на то, что Ирен, ни под каким предлогом, не сможет совершить подлость.

— Вздор! — сказал я. — Послушайте, есть большая разница между «подлостью», как вы это только что назвали, и убийством — или даже помощью убийце.

— Безусловно, — сказала она.

На этот раз я решил ей ответить.

— Вы думаете, что я убил отца, а Ирен мне в этом помогла?

— Я думаю, — прямо ответила она, — что Ирен пришлось бы помочь тебе или Кристоферу, или Олимпии — или кому угодно чужому, кто от нас сбежал. Рассудок заставляет меня оставить надежду на то, что это был кто-то чужой. Заметь, что я исключаю своего отца, саму себя и Люси. Ужасы последних дней порой заставляли меня усомниться в себе; но это всего лишь волнение — ничего больше. Полагаю, никто не может сомневаться в моем отце или в Люси.

— Хорошо, тетушка Грасия, — ответил я. Не могу объяснить, но ее слова о моментах сомнения в самой себе очень ласкали мой слух. — Давайте посмотрим на это с другой стороны. Какой смысл был бы Крису, Олимпии или вам — давайте исключим вас — или мне убивать отца? Я имею в виду, зачем кому-нибудь из нас это делать?

— А зачем вообще кто-то убивает? — спросила она. — Из-за того, что человеческий разум не мыслит в унисон с разумом Творца, человек может его потерять — стать сумасшедшим надолго или на совсем короткий промежуток времени. Зачем Дику было убивать Эноса Карабасса?

— Потому что он пытался изнасиловать мою мать, — ответил я.

— Так сказал Дик, и думаю, сам в это верил. Энос любил меня. Он преклонялся предо мной, говорю тебе. А я любила — боготворила его. Это было наказанием нам за то, что мы поклонялись друг другу, а не нашему Творцу. Но с такой любовью ко мне и ко всему женскому роду из-за меня, ты можешь думать — ох, как глупо с моей стороны разговаривать с тобой об этом! Забудь. Я скажу это. Дик был безумно, дико ревнив. Ты сын Дика. Но это воздаяние от Бога. Если это сделал ты, надеюсь, что ты останешься свободен так же, как и Дик; а перед смертью ты можешь быть спасен, прощен и быть готов перейти в величайшее состояние блаженства — так же, как и Дик.

Я не знаю, почему это меня не разозлило. Было такое ощущение, что кто-то просто занавесил часть моего сознания, и обвинения тетушки Грасии будто отошли в сторону, а передо мной пролился свет — все тусклые, странные вещи, которые заставляли меня бояться самого себя просто… исчезли.

Думаю, что это облегчение дало мне возможность ей посочувствовать. Мне было ее ужасно жаль — эти ее сомнения, ее несчастная, потрепанная любовь. Я пытался как-то ее успокоить.

— Это же здорово, тетушка Грасия, что если отцу все-таки суждено было умереть, то он умер после того, как принял крещение. И смог уйти, как вы сказали, спасенным, прощенным и готовым перейти в величайшее состояние блаженства…

Она резко меня оборвала:

— С чего это ты так со мной разговариваешь? Ты не веришь в это, и я это знаю. Что ты пытаешься сделать? Поймать меня в ловушку?

— В ловушку? — повторил я как дурак.

Я совершенно ее не понял. Ты знаешь, каково мне, Джуди. Я хорошо соображаю, но на это нужно время — много, очень много времени. Это ведь Марк Твен сказал: «Когда сомневаетесь, говорите правду»? Я попробовал.

— Я пытался успокоить вас, дорогая, — сказал я.

— Нет, не пытался, — огорошила она меня. — Но заставил. Заставил меня вспомнить. Порой я забываю. То, что ты сейчас сказал, имеет смысл. Именно поэтому я могу это вытерпеть. Все, что имеет смысл, можно вынести.

Она тихо вышла из комнаты оставила меня одного. А я сидел и пытался думать.

Она сказала: «Поймать меня в ловушку». Что это такое, Джуди? Ты понимаешь, о чем она? Крис, как ищейка, очень много внимания заострял на мотивах. Если тетушка Грасия желала убедиться, что отец достигнет этой высшей степени блаженства — видишь? — до того, как он успел бы отступиться от веры. Мотив для тетушки Грасии. Кому бы еще об этом думать, кроме как не самой тетушке Грасии?

Не странное ли утверждение? Как только мы начинаем думать, что она почти сумасшедшая, она обходит нас всех и представляется гораздо более трезвомыслящей, чем все мы. Только совершенно трезвый разум мог так меня подловить: «Что ты пытаешься сделать? Поймать меня в ловушку?» — за долю секунды.

Хотя ты знаешь, Джуди, все это чепуха. Кажется, что мы с этим возимся почти так же, как Крис. Пытаемся схватиться за несуществующие улики, создать из воздуха то, что Крис называет «доказательствами».

Голос тетушки Грасии был первым, что мы с Люси услышали той ночью; мы слушали, как она снова и снова звала дедушку из-за своей запертой двери. Тетушка Грасия прожила долгие годы с единственной целью достигнуть того самого невероятного блаженства. Пожертвовала ли бы она ей ради отца? Нет. Если бы она была виновна, стала бы она просто вот так раскрывать мне свой мотив? Нет. Все это, пойми, — сплошные «доказательства» Криса. Мое доказательство в том, что я знаю тетушку Грасию. И знаю ее всю свою жизнь. Она Квилтер — дочь дедушки и сестра отца. Это для меня достаточные доказательства.

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XIV

I

12 октября 1900, вечер пятницы

Дорогая Джуди,

Весь день мы провели в Квилтервилле на коронерском расследовании. Прошло все совсем плохо. Еще хуже, чем я ожидал. Хэнк Бакермен держался достойно. Там еще был парниша из адвокатской конторы, пытался выделываться — сделать себе имя; одному Богу известно, чего он добивался, но ему удалось только изрядно нас достать. Его зовут Бенджамин Топсон. Всех пытался прижать.

Присяжными были Джон Скроп, Рой Уландер, Джордж Хоундрел, Пит Гаррет и пара шведов, только что купивших у Джима Мюртейна конюшню, что стоит вниз по реке. Держу пари, это шведы так надолго задержали присяжных. Два часа десять минут, Джуди, мы просто ходили кругами и ждали их вердикта: «Скончался в ночь восьмого октября в результате огнестрельного ранения неизвестным лицом или лицами».

Пока мы ждали, никто из нас так не говорил. И никто из нас до сих пор так не сказал. Но я знаю, чего я боялся и чего боялись остальные: вердикта против меня или против Ирен и Криса. Именно это они бы нам и озвучили, Джуд, точно тебе говорю, если бы не тетушка Грасия. Но об этом я расскажу тебе позже. Сейчас ранний вечер. У меня есть целая ночь, чтобы писать. Я хочу тебе все рассказать так, как есть на самом деле, от начала и до конца.

Мне никогда до этого не доводилось бывать в зале суда, и я знаю, что ты тоже там никогда не была. Это грязная, темная дыра со слишком высокими окнами и чересчур низкими потолками. Все окна были заперты, а в центре зала ярко пылала раскаленная докрасна печка, растапливаемая углем; стояла и пожирала весь воздух.

Хэнк был похож на добродушного орла, сидящего за столом, за которым обычно восседает судья во время заседаний. Этот умник Топсон вместе с Бруно Уордом — портлендским адвокатом, у которого отец с доктором Джо консультировались, когда умер мистер Уайт, — и Метти Блейн сидели за длинным столом под и перед столом Хэнка (Метти записывала все, что происходило). Мы, Квилтеры, сидели все вместе в стороне на передних сидениях. Остальной зал был в основном набит каким-то сбродом. Пока я сидел на кресле свидетеля, у меня была возможность осмотреть аудиторию. Мне было приятно видеть, что у многих наших знакомых оказалось достаточно развитое чувство вкуса и такта, чтобы там не присутствовать. Никто из Бекеров не пришел. Крис сказал, что пришли Тод Элдон с женой, но я их не увидел. Бингхэмов тоже не было. Но четверть зала была занята семейством Данлаперов.

Доктор Джо первый вышел давать показания. Смерть была вызвана внутригрудным кровотечением, спровоцированным пулевым ранением в грудную клетку. Пуля прошла через левую сторону груди между пятым и шестым ребрами, пронзила перикард, не повредив сердце, пересекла легкое и застряла возле левой лопатки (после заседания я попросил доктора Джо все это повторить).

Топсон спросил:

— Какая-либо возможность суицида, доктор Эльм?

Доктор Джо сказал, что никакой. Отсутствие оружия доказало невозможность самоубийства. Это также подтвердило отсутствие пороха; выстрел был совершен с расстояния в несколько футов.

Топсон спросил доктора Джо, известен ли ему тип оружия, из которого был произведен выстрел. Доктор Джо ответил, что извлек из тела пулю. Это была кольтская пуля 38 калибра.

Топсон сказал:

— Вы были в доме в момент убийства, доктор Эльм? Были одним из первых, кто обнаружил тело?

— Нет, — ответил доктор Джо.

— Получается, что ваше заявление насчет отсутствия оружия возле кровати, подкреплено лишь слухами?

Доктор Джо сказал:

— Даже если бы у Дика нашли в руке пистолет, то отсутствие пороха, положение пули и общая картина произошедшего прямо говорят о том, что он не мог застрелиться, — если это то, к чему вы клоните.

Топсон сказал, что закончил со свидетелем. Хэнк освободил доктора Джо и вызвал Ирен.

Далее вся процедура заключалась в вызове свидетелей, их клятве говорить только правду, просьбе назвать полное имя, адрес проживания, в каких отношениях были с жертвой и все такое прочее, а затем Хэнк произносил фразу: «Расскажите присяжным все, что вам известно о выстреле».

Ирен выглядела нежной и милой и совсем не вписывалась в эту грязную дыру.

Она прямо рассказала свою историю, слово-в-слово как рассказывала ее нам дома. Кроме того момента, когда она обнаружила, что дверь Криса заперта — она сказала, что подумала, что он над ней подшутил. Она опустила их ссору — тоже молодец — и ту часть, где она выплакала себя до сна.

Топсон подвел к вопросу:

— У вашего мужа есть привычка запирать вас снаружи спальни ночью, в качестве шутки?

Ирен сказала:

— Нет.

— Сколько раз он запирал вас снаружи?

— Никогда не запирал.

— Тогда что навело вас на мысль, что это была шутка? Ирен ответила:

— Это не могло быть ничем другим.

— В итоге это оказалось вовсе не шуткой, не так ли?

— Да. А так же оказалось, что это не мой муж запер дверь.

— Вам не пришло в голову постучать в собственную дверь, чтобы узнать, почему ваш муж… мм… над вами шутит?

— Я не хотела будить остальных.

— Очень тактично. Думаете, что легкий стук изящной рукой в собственную дверь потревожил и разбудил бы всю семью?

Тут с места вскочил мистер Уорд.

— Мистер коронер, — сказал он, — это отчаянная травля свидетеля, а так же пустая трата времени. Леди же объяснила, что раз она подумала, что запертая дверь была шуткой, и ей она не совсем понравилась. Мистер Топсон спрашивает, потому что она не стала колотить в дверь, как мегера. Думаю, все это зависит от опыта общения с дамами. Эта леди тихо ушла, подготовила, как она нам рассказала, аккуратную маленькую месть и отправилась спать.

Поначалу я думал, что это очень большая подстава со стороны доктора Джо — пригласить из Портленда мистера Уорда. Но я изменил свое мнение. Мистер Уорд не блистал, особенно по сравнению с тетушкой Грасией, но он оказался нам нужен как левая нога. Как только этот Топсон начинал чересчур зазнаваться, мистер Уорд тут же обращался к Хэнку, и Хэнк затыкал умника. А если Топсон повышал голос, Хэнк его осаждал:

— Какая муха вас укусила? Мы не на суде.

Возможно это был и не суд. Но очень похоже. Но с другой стороны настоящее судебное заседание, скорее всего, прошло бы лучше. Если бы мистер Уорд смог защитить Ирен с самого начала, то это по крайней мере повлекло бы за собой более быстрое течение событий. Но он не смог защитить Ирен, потому что ее никто ни в чем не обвинял. А он всегда борется с обвинениями. Но ему пришлось скрыть даже это.

Он обыграл веревку, которую «изверг» побоялся использовать, а также оружие, которое «изверг» быстро и с тяжелым сердцем забрал с собой. Проблема, или, вернее, главная проблема была в том, что он сам не верил ни одному своему слову.

Дальше Топсон помучил Ирен насчет того, что он обозвал «последними словами жертвы».

Ирен рассказала, что отец произнес «исчез», а затем «красная маска».

— Вы думаете, что жертва хотела обозначить какого-то человека в красной маске, которому удалось исчезнуть?

— Я не знаю, что обозначали его слова. Просто он их произнес, и все.

— Возможно вы думали, что этими словами он хотел передать что-то другое?

— Нет, не думала.

— Вы вообще никак не обдумывали это?

Мистер Уорд это прекратил. Он спросил, какая цель была у этого допроса — узнать факты происшествия или дать мистеру Топсону измываться над пораженной горем леди. Он сказал, что, очевидно, что своими последними словами Ричард Квилтер хотел обозначить, что человек, который его убил, был в маске и сбежал. Зная, сказал мистер Уорд, что главной заботой семьи в ближайшем будущем будет понять намерения и найти изверга, совершившего это гнусное деяние, умирающий Ричард Квилтер попытался сделать все, что было в его силах, чтобы помочь своим родным в выполнении этого ужасающего задания, которое, как он знал, вскоре их настигнет. «Ричард Квилтер выполнил свою обязанность, джентльмены, стоя на краю смерти. Затем он позвал своих детей, своего престарелого отца…» и так далее и тому подобное. Но Уорд не дурак. Вспомни, Джуди, людей на скамье присяжных. Уорд просто делал свою работу, как мог; ну или по крайней мере так я его понял.

Топсон прямо спросил мистер Уорда, думает ли он, что красные маски — обычное облачение для убийц.

Мистер Уорд сказал:

— Умирающие люди не врут, мистер Топсон.

Топсон ответил:

— Да. Умирающие не врут.

Но думаю, что эти размышления присяжных уже не касаются. Топсон начал говорить о ключах. Как Ирен удалось увидеть их на тумбочке?

— Они лежали прямо под лампой, рядом с подсвечником, который я поставила на тумбочку.

— А что заставило вас думать, что именно эти ключи отпирали двери спален?

— Ничего. Я просто наконец поняла, что мог значить этот шум в коридоре: все просто были заперты в своих комнатах. Там я увидела ключи. Я взяла их и пошла открывать двери.

— Прекрасно. Сколько, по-вашему, прошло времени между выстрелом, вашей находкой и открытием дверей?

— Все говорили, что прошло около десяти минут (или немного дольше) с момента выстрела до того, как я открыла первую дверь.

— Я не спрашиваю вас о том, что говорили другие. Я спрашиваю ваше собственное мнение.

— Должно быть, я думала, что прошло больше времени.

— В промежуток между звуком выстрела и моментом открытия первой двери время тянулось медленно, еле волочилось?

Ирен не поняла вопроса. Я думаю, что и присяжные тоже не поняли.

— Казалось, что прошло много времени, — ответила Ирен.

— На протяжении этого долгого времени, — сказал Топсон, — вы предпринимали попытки осмотреть кровать на предмет оружия, которым жертва могла себя убить?

— Нет. Я была в шоке и очень напугана. Я не знала, что делать.

— Было ли какое-либо оружие — в особенности пистолеты — позже найдено в доме?

— Собственный пистолет Дика был у него в шкафу. Но шкаф стоит далеко от его кровати. А пистолет лежал на верхней полке за какими-то коробками; когда мы его нашли, он был полностью заряжен.

— Это был единственный пистолет во всем доме?

— Нет. Были и другие. Но они все были заперты в комнатах вместе с остальными членами семьи.

— Закончили со свидетелем, — сказал Топсон и сел на место.

Следующим вызвали меня, заставили поклясться говорить правду и так далее.

Я рассказал им свою историю; то же самое, что писал тебе в письме, но менее детально. Как я услышал выстрел, вскочил с кровати, попытался выбить дверь — я был до смерти напуган, Джуд. Я думал, что после того, что Топсон сделал с Ирен, хотя она леди и из хорошеньких, я даже представить себе не мог, что он может выкинуть со мной. Когда я закончил говорить, и он сказал, что со мной закончили, а Хэнк произнес: «Свидетель свободен», — я был так удивлен, что сидел как приклеенный к стулу, пока он снова не повторил:

— Свидетель свободен.

Далее вызвали Люси. Но дедушка не позволил ей прийти. Он сказал, что это не место для нее, что она еще даже физически не готова через такое проходить и что раз кто-то должен остаться дома с Олимпией, это должна быть Люси.

Мистер Уорд сказал:

— Мистер коронер, Люси Квилтер, девочка двенадцати лет, пораженная горем утраты, не присутствует в зале. Могу добавить, что она дома, ухаживает за своей тетей, которая серьезно больна.

— И кроме того, — сказал Хэнк («кроме того» — одно из его любимых словечек; он произносит его как «кр-р-роме того»), — любой, кто попытается завести какай-либо разговор о том, почему эта маленькая сиротка сидит в своем родном доме, навлечет на себя презрение суда — или хуже.

Следующим свидетелем он вызвал Криса.

II

Крис поведал им ту же историю. Он услышал выстрел — и так далее. И все тот же страх и тот же шум.

Примерно на этом моменте одному из шведов в голову пришла «великолепная» идея. Он захотел узнать, были ли у нас в доме окна, и почему никто не попытался выбраться через них на улицу.

Крис рассказал ему, что все комнаты с передней стороны дома выходят на покатую крышу веранды, а комнаты с задней стороны — свободное падение с тридцати футов.

Мистер швед решил, что ему нужен план расположения комнат на верхнем этаже, и чтобы его нарисовали мелом на доске прямо здесь и сейчас. Хэнк попросил, чтобы кто-нибудь из нас его нарисовал. Кто хочет? Кто стал бы? Конечно же тетушка Грасия. Он выглядел как набросок, который я приложил к письму.

Некоторые дураки хихикали. Я был готов их убить. У нее не было линейки, и набросок получился неровным. Но он был достаточно понятным и продемонстрировал шведу все, что ему было нужно. А именно то, что Крис, дедушка или Олимпия вполне могли вылезти из окна и по крыше веранды дойти до комнаты отца.

Топсон спросил Криса, почему он этого не сделал.

Крис сказал:

— Я был вне себя от ужаса. Моей жены не было в нашей комнате. В кого-то стреляли. Судя по звукам, остальные члены семьи были так же заперты в своих комнатах. Единственной мыслью в тот момент было открыть свою дверь. Возможно, что минут через пять идея выйти через окно и посетила бы меня. Не знаю. Я знаю только, что тогда у меня и мысли не возникло об окне.

Мистер Уорд подошел к доске и нарисовал окно Криса с перспективы крыши, показав, что от окна до крыши было около пяти футов. Он нарисовал косую линию, чтобы показать покатость крыши. Он выдал целую речь в попытке убедить всех, что любая мысль о крыше в связи с этим делом — просто абсурд. Не знаю насчет присяжных, но меня он точно не убедил.

Пойми, Джуди, я не клевещу на Криса и даже не думал ни о чем подобном. Но это чертовски странно, что он вообще не подумал об этом окне. Вот что я думаю по этому поводу: физически Крис всегда был немного трус. Три месяца назад я бы еще не назвал его моральным трусом; но все эти планы по продаже нашего дома из-за того, что Ирен постоянно об этом ноет, заставили меня пересмотреть свое мнение. Помнишь тот раз, когда Люси в реке схватила судорога, а Крис не стал ее вытаскивать?

Тогда прыгнула ты во всей одежде и спасла ее. А когда он упал с вишни в гамак и потерял сознание от страха, хотя даже не ударился? Кажется мне, что Крис все-таки думал об окне — он смотрел в него. Тот факт, что человек смотрит из окна на скользкую косую крышу в ночи, ни в коем случае не делает его убийцей. Есть разные виды смелости. Крис женился на Ирен и привез ее домой на К‑2.

Боюсь, что Крис все же провел несколько страшных минут, раздумывая об окне; но пока говорил мистер Уорд, Пит Гаррет, видимо, заскучал. Он закинул удочку. Спросил Криса, почему он запер Ирен снаружи.

Крис ответил:

— Я не запирал свою жену снаружи.

Мистер Уорд напомнил присяжным, что ключ от двери в спальню Криса был найден вместе с остальными ключами на тумбочке в комнате отца.

— У убийцы, — сказал мистер Уорд, — не было ни малейшего представления о том, что леди на первом этаже заперла лестничные двери.

Не знаю, почему Топсон так долго оттягивал тему следов. Думается мне, что трезвый взгляд на присяжных заставил его не вываливать на них сразу все свои идеи. И хотя мистер Уорд не упускал ни одной возможности упомянуть о побеге, Топсон прерывал мои с Ирен истории, когда мы доходили до момента, когда мы все влетели в комнату отца после того, как Ирен отперла двери.

— Мистер Уорд — сказал Топсон Крису, — постоянно упоминает побег преступника. Не расскажете ли вы присяжным, мистер Квилтер, как, по-вашему мнению, произошел побег?

Крис сказал:

— Понятия не имею, как он сбежал.

— Мистер Уорд не единожды упоминал о веревке, которая свисала из окна жертвы. Не опишете ли вы нам точное положение этой веревки?

Крис рассказал им то, что я тебе уже писал.

— Вы согласны с мистером Уордом в том, что веревка не была использована в качестве средства побега?

— Да, я согласен.

— Не расскажете почему?

Крис рассказал.

— Теперь, мистер Квилтер, не будете ли вы так любезны рассказать присяжным, где вы обнаружили следы, которые, по вашему мнению, были оставлены убегавшим преступником?

Крис очень наблюдательный, Джуди. Мне не было за него стыдно, когда он весь такой чистый и такой чужой в этой затхлой дыре, отвечает на вопросы своим низким образованным голосом.

— Мы не нашли никаких следов, — сказал он, — нигде на нашей земле.

— В самом деле? Тогда это делает вашу растерянность — мм — вашу неопределенность насчет побега достаточно ясной.

— Тем не менее, — вставил Крис, — тот факт, что он все-таки нашел способ выбраться подтверждается тем, что мы в доме не нашли никого постороннего.

— Полагаю, вы тщательно обыскали весь дом?

— Мы несколько раз проводили обыск с максимальной тщательностью.

Тут заговорил один из шведов в свойственной им медленной, протяжной, отвратительной манере:

— Мину-у-уточку, мистер Коронер. Быть мо-ожет этот человек все еще в доме Кви-илтеров, просто не прячется за две-рью?

Хэнк сказал:

— Устали, да? Вы, ребята, кажется, не понимаете целей сегодняшнего допроса. Мы здесь не для того, чтобы лить воду. Кр-роме того, нужно выяснять, как этот сукин сын пробрался в дом Квилтеров и убил Дика Квилтера — одного из самых порядочных людей на планете Земля, — а затем сбежал. Конечно, у нас есть время. Но в то же время у нас нет целой недели, чтобы сидеть и слушать вашу болтовню, которая не имеет ничего общего с целями сегодняшнего собрания. Кр‑роме того, свидетели утверждают, что не смогли найти никаких следов. Это может означать только две вещи: либо они чего-то недосмотрели — что не удивительно, учитывая размеры участка, — либо подлец спрятался где-то в доме. А вот сидеть здесь и тявкать о том, что кто-то не прячется за дверью, — пустая трата нашего времени. Никто не сказал, что он прятался за дверью, не так ли? Замолчите! Сейчас я говорю. Свидетель свободен. Мы попросим мистера Квилтера-старшего пройти к нам, если он себя хорошо чувствует. И мы попробуем выслушать его со всем уважением к его почтенному возрасту, не говоря уже о его достижениях. Замолчите! Я коронер Квилтер-Кантри или нет? Мне продолжать вести эту процедуру или я лучше уйду и оставлю их на вас? Спасибо, Крис. Ты хорошо держишься. Теперь, мистер Квилтер, вы готовы?

Эту речь я переписал прямо с заметок Метти. Мы с ней болтали, пока ждали вынесения вердикта. Она неплохая девочка. Замечу, что я с ней обходился достаточно легко и непринужденно — самозащита, Джуди, не более; не могу рекламировать свою осторожность. Я сказал, что речь Хэнка была классической, и я бы хотел сохранить ее себе — слово-в-слово. Она сказала:

— Я перепишу ее из своих заметок для тебя, — и села за работу. Через час она подошла ко мне со стопкой листов, вырванных из ее блокнота:

— Я подумала, что речь мисс Квилтер тоже сможет тебе понадобиться. Она была так великолепна, — с этими словами Метти передала мне бумажки и быстро отошла.

В тот момент я подумал, что, должно быть, кто-то рассказал ей, как я набил морду Лампу Джонсу в ночь, когда Юнги объезжали поле. Господи, кажется, что тот день и сегодняшний разделяют лет двадцать, а теперь очередь дедушки выходить на допрос.

III

За исключением манеры подачи дедушкина история мало чем отличалась от наших с Крисом.

Его разбудил внезапный звук выстрела (кажется, дедушка назвал его выстрелом из револьвера). Его это очень взволновало. Он зажег лампу, встал с кровати и пошел к двери: Та оказалась заперта — обстоятельство, которое еще больше усилило его волнение. Он надел халат и обул тапки. Затем начал искать ключ, а потом предпринял огромное количество тщетных попыток отпереть дверь без него. Он подошел к своему окну, открыл его и увидел, что выпал снег. Осторожность, которая отточилась у деда с годами, предупредила его от глупой попытки вылезать на покатую крышу, покрытую снегом. Он снова обернулся к своей комнате в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно было бы выбить дверь. Но ничего такого найти ему не удалось. Поднявшийся в коридоре шум еще больше возбудил в нем желание выбраться. Несколько раз он слышал голос своей дочери Грасии, которая звала его из-за своей закрытой двери и спрашивала, все ли с ним в порядке. Он ответил, но это, кажется, ее не успокоило. Наконец, после какого-то бесконечного ожидания он услышал приветственный топот по коридору. Практически сразу его племянница, миссис Кристофер Квилтер, отперла его дверь.

Она крикнула ему имя его сына: «Дик!» — и помчалась дальше по коридору.

Он тут же побежал в комнату к своему сыну. Его племянник, Кристофер, и дети сына, Люси и Нил, уже были там. Его сын был мертв.

— Джентльмены, можете задавать вопросы.

Топсон прямо встал со своего места и спросил дедушку со всем уважением, знал ли он кого-нибудь, кому бы была выгодна смерть Ричарда Квилтера.

— Сэр, — ответил дедушка, — смерть моего сына не то что могла быть выгодна хоть одной живой душе, она стала для многих людей серьезной потерей. Я говорю сейчас о сугубо материальной потере. Мой сын был управляющим Ранчо К‑2. Вся семья полностью зависела от его сообразительности и возможности распоряжаться имуществом.

— Я слышал, — сказал Топсон, — что ходили какие-то слухи о том, что вы продаете Ранчо К‑2.

— К моему племяннику, Кристоферу, действительно приходили запросы на покупку. Но на сегодняшний день он ни один из них не принял. Однако, не отошли ли мы от темы? Как только текущие владения Квилтеров были бы проданы, мы бы тотчас же приобрели другие в качестве нового семейного поместья. Услуги моего сына были бы более чем необходимы и на новом ранчо.

От присяжных заговорил Рой Уландер. На мгновение, как только он открыл рот, я просто сошел с ума, вспоминая, сколько всего дедушка для него сделал и думая, что Рой собирался его допытываться. Но я ошибся. Рой пытался успокоить дедушку. Он сказал, что знает Нила и Финеаса, и что он — дедушка — смог бы сам вполне заботиться о ранчо. Он так же добавил (правда, не совсем к моей радости), что я хороший, надежный парень и отличный работяга со старой головой и юными плечами.

Дедушка его поблагодарил.

Топсон поинтересовался, оставил ли отец завещание.

Дедушка сказал, что нет.

Топсон ответил:

— Очень странно.

Дедушка с ним не согласился. Он объяснил, что помимо скромных личных качеств, отцу нечего было нам оставить.

— И даже страховки не было?

— Нет, сэр, — ответил дедушка.

— Понятно.

Но Топсон сумел еще после вставить едкий комментарий по поводу характера человека, который рискует умирать без страховки.

Дедушка отразил удар словами о том, что до 1893 года у них с отцом были крупные страховки. Но с тех пор они больше не могли делать обязательные взносы.

Топсон настроился на спор. Он заявил, что лучшие компании дают своим клиентам страховку на несколько лет.

— Так делала и наша компания, сэр, шесть лет, — ответил дедушка.

Топсон осознал, что ему тяжело понять, почему семья, у которой есть все возможности для роскошной жизни, включая образование в Восточных университетах, путешествия за границу и все такое, не может позволить себе такую необходимость, как содержание небольшого жизненного страхования.

— Взносы, — объяснил дедушка, — исчисляются пятнадцатью с лишним сотнями долларов в год. Но, если я правильно понимаю, цель сегодняшнего расследования состоит в том, чтобы узнать, где, когда и каким образом погиб Ричард Квилтер, а не в том, чтобы лезть в наши домашние финансовые дела.

— Именно, мистер Квилтер, — согласился Топсон. — Именно. Наша цель — узнать, как вы сказали, где, когда и каким образом погиб Ричард Квилтер. Итак, мистер Квилтер, думаю, я могу без всякого страха сказать, что вы, более чем кто-либо другой в этом зале, жаждете узнать так же и имя человека, который убыл вашего сына. А в таком случае, не позволите ли мне продемонстрировать результаты своего опыта работы? (Не важно, сколько опыта у этого парня. Он все равно сосунок).

Вопрос, естественно, был риторическим. Но дедушка все равно на него ответил, как только Топсон остановился перевести дыхание:

— Пожалуйста, сэр.

— В подобных делах самый логичный подход — найти, если это возможно, причину совершения преступления. То есть прежде чем искать того, кто совершил преступление, необходимо узнать, почему он это сделал. Итак, если ваш сын оставил кому-то денег, то это было бы тем, что мы, профессионалы, называем мотивом к убийству.

— Вы выразились предельно ясно, — сказал дедушка. — Однако, возможно к сожалению для вас, профессионалов, мой сын и цента после себя не оставил на этой земле.

— Вы в этом уверены?

— Нет, сэр.

— Не уверены?

— Нет, сэр. Я в этом убежден. Я ни в чем не уверен.

— В таком случае, — изрёк Топсон, — вероятно, вас не очень удивят мои слова о том, что Ричард Квилтер все же оставил небольшую сумму денег.

На мгновение дедушка просто оцепенел. А затем, как обычно, взял себя в руки.

— Нет, сэр, вы меня не удивили. Вы меня просто поразили. Если можно, просветите меня на этот счёт.

До этого времени, как я уже сказал, Топсон вёл себя как достойнейший из хамов из уважения к дедушке. Но как только он услышал слово «просветите», его лицо приняло такое масляное, самоуверенное выражение лица а-ля «ну-только-между-нами», что мне пришлось схватиться обеими руками за ручки стула, чтобы не спрыгнуть с места и не наброситься на него с кулаками. Крис сидел между мной и Ирен и, думаю, заметил, что я начинаю закипать, потому как тут же схватил меня за руку.

Приняв свою новую позу, Топсон рассказал дедушке и всем остальным, что по воле случая ему удалось узнать, что отец содержал свое страхование от несчастных случаев на протяжении последних восьми лет. Друг Топсона оказался одним из страховых агентов в компании, где был зарегистрирован отец. Этот агент рассказал Топсону, что в случае, если будет доказано, что Ричард Квилтер погиб от несчастного случая, их компания выплатит наследникам десять тысяч долларов.

— Сэр, — сказал дедушка, — меня одолевают сомнения по поводу актуальности этой информации. У моего сына действительно был такой страховой полис. Но, к сожалению, он перестал действовать еще год назад.

Тут Топсон забылся.

— О нет-нет-нет. Взносы за эту страховку составляли всего сорок долларов в год. Если Ричард Квилтер не выплачивал их сам, то, получается, это делал за него кто-то другой. Скорее всего кто-то из членов семьи. Теперь, если нам удастся узнать, кто совершил последний взнос…

Тут с места встал доктор Джо.

— Я совершил последний взнос, — выпалил он и тут же снова сел.

Топсон вдруг решил изобразить на лице серьезную мину.

— Мистер Квилтер, были ли вы осведомлены о том, что доктор Эльм совершил данный взнос?

Хэнк сказал:

— Не отвечайте, мистер Квилтер. Вы ему уже говорили. Если он глухой, это его проблемы, а мы не можем пережевывать одно и то же целую неделю. Кр-роме того, он просто тянет время.

— Мистер Топсон, — сказал дедушка, — мне ничего не было известно об этом последнем взносе. Я был уверен, что срок действия страхования истек.

— Мистер Квилтер, можете ли дать какое-либо разумное объяснение тому факту, что ваш сын не оповестил вас о том, что доктор Эльм совершил этот взнос за него?

— Думаю, сэр, — ответил дедушка, — что мне не стоит пытаться дать вам никакого неразумного объяснения. Самым разумным, на мой взгляд, является то, что мой сын сам не был осведомлен о том факте, что его друг, доктор Эльм, выполнил за него его обязательства.

И снова Топсон забылся.

— Вы имеете в виду, что он этого не знал? Держу пари, что знал. В прошлом августе он пришел в офис компании в Портленде и пытался взыскать ущерб за растянутое запястье или что-то вроде того.

Доктор Джо решительно поднялся с места.

Топсон сказал:

— Один момент, доктор Эльм.

Хэнк сказал:

— Давайте, док, если у вас есть что сказать.

Доктор Джо ответил:

— О, ничего, я подожду.

— Мистер Квилтер, — Топсон снова вернул своему голосу серьезность, — играют ли в данный момент десять тысяч долларов какую-то роль для кого-нибудь на ранчо К‑2?

— Ответ на этот вопрос, который, по всей видимости, так хотите услышать: да, сэр, еще как.

— Для кого?

— Для всех нас.

— Тогда, — выпалил Топсон, — если эти десять тысяч долларов получится забрать, то это пойдет на благо каждому на ранчо К‑2?

— Именно так, — сказал дедушка.

Топсон сказал, что закончил со свидетелем. Мистер Уорд встал с места.

— Мистер Квилтер, — спросил он, — в любом случае вы были доверенным лицом своего сына, не так ли?

— Полагаю, что так, — ответил дедушка.

— Раз он не сообщил вам о том, что его страховой полис все еще действителен, есть ли вероятность, что он мог рассказать об этому кому-то другому из вашей семьи?

— Думаю, нет. Но я не могу ничего утверждать. Мой сын никогда не придавал особого значения этому полису. Он думал, что это ненадежная компания. То, что сын не рассказал мне о великодушии доктора Эльма, может говорить о том, что он просто не хотел меня этим загружать, ведь он знал, как сильно я не люблю вести денежные отношения с друзьями. Возможно, что такой пустяк просто вылетел у него из головы. Или, быть может, сам доктор Эльм попросил Ричарда не рассказывать никому о его поступке. В любом случае маловероятно, что Ричард сообщил об этом деле кому-либо из нашей семьи. Я плохо выразился. Я лишь хотел сказать, что раз уж что-то заставило Ричарда скрыть это от меня, то, скорее всего, то же самое заставило бы его не рассказывать об этом кому-либо еще.

— Спасибо, мистер Квилтер. Еще один вопрос, если позволите. Вы сказали мистеру Топсону, что вашей семье очень помогла бы компенсация в десять тысяч долларов. Думаю, что вообще мало есть семей, кому бы они не помогли. Задайте тот же вопрос любому из присяжных, и я уверен, они дадут на него точно такой же ответ. Мне нужно знать вот что: нужны ли вам, по какой-либо причине, эти деньги сейчас больше, чем были бы нужны в любой другой момент на протяжении последних десяти лет? Лучше перефразирую: год назад жизнь вашего сына была застрахована на крупную сумму — двадцать, тридцать тысяч долларов. Не принесли ли бы тридцать тысяч долларов больше пользы ранчо К‑2, чем десять тысяч долларов?

Понимаешь, что он сделал, Джуди? Он задал первый вопрос и не дал дедушке на него ответить. Он продолжил говорить. И в итоге вопрос, на который дедушке пришлось отвечать, был: «Что больше, десять или тридцать тысяч долларов?»

Знаешь, почему мистер Уорд это сделал? Я знаю. Потому что он уверен, что виновен кто-то из нас, Квилтеров. Потому что он боялся честности дедушки.

Я думал, что дедушка высмеет эту увертку. Но нет. Он ответил:

— Сэр, тридцать тысяч долларов безусловно принесли бы больше пользы Ранчо К‑2, чем проблематичные десять тысяч. Могу добавить, что предыдущий страховой полис моего сына был оформлен и поддерживался старой, надежной компанией. Я верно ответил на ваш вопрос?

— Да; спасибо, мистер Квилтер.

Я уже сказал тебе, почему мистер Уорд именно так построил свой вопрос. Думаю, не стоит и говорить, почему дедушка именно так на него ответил. Или, возможно, стоит отметить, что я уже рассказал тебе, почему дедушка дал именно такой ответ.

Дедушка вернулся на свое место рядом с тетушкой Грасией. Следующим вызвали доктора Джо.

IV

Топсон принял суровую позу.

— Доктор Эльм, где вы были в ночь понедельника, восьмого октября?

— Я навещал миссис Фернделл в Портленде, штат Орегон. В час ночи родилась ее дочь.

— Вы, безусловно, можете предоставить нам свидетеля, чтобы подтвердить это алиби?

— Не алиби, — сказал доктор Джо, демонстрируя великолепное самообладание. — Рождение.

— Вы можете доказать, что вы были там, где только что заявили, в ночь смерти Ричарда Квилтера. И позвольте напомнить вам, доктор Эльм, что это не место для демонстрации своих острот.

Доктор Джо сказал:

— Это как? «Нет ничего дурного в веселом ветерке», — сказала старуха и свистнула на всю церковь.[19] Итак, продолжайте. Продолжайте!

— Я спросил вас, можете ли вы доказать, что были в Портленде ночью восьмого октября?

— Не знаю. Там были две бабушки, трое или четверо дядек и тетек, отец, пациентка, ну и, конечно, новорожденная. Вопрос только в том, сможем ли мы заставить этих людей признаться, что в ту ночь я был их врачом. Должен сказать, что это сомнительное предприятие. О, ладно-ладно. Конечно я могу это доказать.

— Прекрасно. Не расскажете ли вы тогда нашим присяжным, как так получилось, что человек в вашем положении взял на себя ответственность за поддержание страхового полиса другого человека?

Доктор Джо сказал:

— В прошлом месяце я погасил свой долг. А вы?

Топсон обернулся к Хэнку. — Мистер Коронер, я прошу о…

Хэнк сказал:

— Он задал вам нормальный вопрос. Не можете на него ответить?

Тут заговорил один из шведов:

— Возмо-ожно, я думаю, что доктор, он не хочет говорить о то-ом, что оплатил страховку.

Доктор Джо сказал:

— Почему же, я с удовольствием расскажу. В начале прошлого года я гостил у Дика, и ему пришел счет на оплату взноса за свое страхование. Дик сказал, что решил оставить эту затею — мол, компания эта какая-то «темная». И она действительно такой оказалась — это еще одна вещь, которую я могу доказать, мистер Как-вас-там, — хотя тогда я этого еще не знал. Мой собственный полис тоже был оформлен в этой компании. Я сказал Дику, что глупо оставлять такие вещи из-за сорока долларов в год. Он ответил, что сорок долларов — слишком большая сумма, чтобы выбрасывать ее на ветер, да и в любом случае он уже потратил все свободные деньги за тот месяц. Тогда я предложил оплатить за него этот год — сказал, что он может считать, что так я возвращаю ему свой долг.

— Вы были ему должны?

— Да. Ему и его семье.

— И какова была сумма этого долга?

Доктор Джо сказал:

— Я боялся, что вы спросите, так что пока сидел в зале, переложил его на холодные числа. Вышло что-то около одного миллиона четырех долларов и двадцати центов. Или, ведь, вероятнее всего, вы не поняли, я в долгу перед этими людьми за их дружбу, за их гостеприимство, за…

— Получается, речь идет не о денежном долге?

— Нет. Ну, в любом случае, я попросил у него разрешения оплатить этот год или платить все время, пока у него снова не появятся деньги.

Он наотрез отказался. И подумал, что на этом вопрос исчерпан. Когда уезжал с ранчо, я прихватил с собой его чек, а немного позже в тот же месяц отправил платеж в компанию, прикрепив к нему письмо с просьбой высылать все документы по моему адресу. И с предупреждением ни при каких обстоятельствах не присылать их на К‑2. Так что ответным письмом они, естественно, отправили оплаченный чек Дику.

В то же время он уже сказал мистеру Квилтеру о своем решении прекратить выплаты по своему страховому полису. Мистер Квилтер его поддержал и сказал, что это было очень правильным решением. Скорее всего время покажет, что он был прав. Обычно мистер Квилтер не ошибается.

Когда Дику пришел оплаченный чек, он сразу же понял, что я сделал. Не могу сказать, что он был особенно благодарен. Он настаивал, чтобы я подписался на получение денег — и прочей чепухе. Он сказал, что не станет ничего рассказывать отцу, потому что его отец ненавидит быть в долгу перед друзьями. Я сказал, что и правда лучше отцу ничего не рассказывать. Опасно — сами понимаете. Думаю, это все.

Доктор Джо двинулся к своему месту. Топсон остановил его:

— Минуточку, пожалуйста. Рассказывал ли покойный об этом необычном поступке кому-либо из членов семьи?

— Они все здесь, — сказал доктор Джо. — Не хотите спросить у них?

Хэнк сказал:

— Это не суд. Я сам их спрошу. Берегите время. Мисс Квилтер, — о, не стоит вставать со своего места ради такого пустяка, — вы знали об этом липовом страховом полисе Дика?

Тетушка Грасия сказала, что знала об этом еще несколько лет назад. Но дедушка рассказал, что отец решил перестать его оплачивать.

— А что насчет вас, Нил? — спросил Хэнк.

Я сказал, что мне об этом ничего не было известно. Я знал, что отец очень переживал о том, что дал сроку своей страховки истечь, так что я предположил, что он остался совершенно незастрахованным.

Далее Хэнк спросил Криса; но Топсон стал каким-то странным и сказал, что настаивает, чтобы мы давали эти ответы под присягой. Я не думал, что Хэнк позволит ему так себя вести, но он позволил. Думаю, у него не было выбора.

Первой Топсон вызвал Ирен. Он спросил, знала ли она о страховом полисе. Она сказала, что нет. Свидетель свободен.

Далее вызвали Криса, он дал клятву о правде.

— Да, — сказал он, — я знал, что у Дика была какая-то страховка от несчастного случая. Мы с моим дядей Финеасом и Диком в прошлом августе поехали в Портленд за возмещением ущерба за поврежденное запястье.

— А почему вы поехали все втроем? Ему нужна была поддержка?

— Не совсем. Мы обедали вместе. После еды Дик сказал, что собирается заехать в офис страховой компании. Мы составили ему компанию. Затем Крис рассказал, что там их всячески оскорбляли, требовали привести свидетеля того несчастного случая, предъявили еще кучу несусветных требований, а затем недружелюбно отпустили всех с наставлением прийти позже. Крис сказал, что они с дядей Финеасом были очень злы. Но отец всего лишь сказал, что это будет ему уроком больше не связываться с мошенниками, и что это был его последний визит в этот офис и последний платеж за страховку. Насколько ему было известно, закончил Крис, с тех пор отец и думать забыл об этой страховке. Он не знал, что в случае смерти от несчастного случая их может ждать какая-то компенсация. И вообще не знал более ничего об этом.

— А вы, — спросил Топсон, — когда-либо обсуждали этот вопрос со своей женой?

— Вы слышали показания моей жены. Нет, не обсуждал.

— Не привыкли откровенничать с женой, а?

Крис сдержал свой гнев как настоящий джентльмен. Такое было выше моих сил, и я им очень гордился.

— Я не привык засыпать свою жену утомительными очевидностями, которые не могут ее ни удивить, ни заинтересовать.

— А ваш дядя, Финеас Квилтер, думает так же насчет откровенных разговоров со своей женой?

— Осмелюсь предположить, что да. Однако я не вправе отвечать за мысли моего дяди.

— Получается, вы не знаете, известно ли той леди, которая сегодня лежит больная в кровати, об этой страховой выплате в десять тысяч долларов?

— Не думаю. Моя тетя не скрытный человек. Если бы ей что-то было известно, думаю, она бы хоть одному из нас об этом рассказала. Так же и мой дядя Финеас не знал ничего о страховом полисе до того дня, как мы нанесли визит в офис компании вместе с моим кузеном Диком. Но с того времени мой дядя Финеас еще не возвращался на ранчо К‑2.

— Ваш дядя, полагаю, никогда не пишет писем своей жене?

— Конечно, пишет.

— А если бы он написал ей о полисе, вы думаете она бы не согласилась с вами в том, что выплата в десять тысяч долларов — слишком незначительная информация, чтобы о ней упоминать?

— Я сказал вам под присягой, что ничего не знал об этой компенсации.

— Это придает большое значение важности страхового полиса, не так ли?

— Да.

— Кстати, мистер Квилтер, в последнее время вы пытались заложить какую-то часть ранчо К‑2?

— Да.

— Вы занимались этим вопросом в Портленде прошлым августом?

— Да.

— У вас получилось собрать желаемую сумму?

— Нет.

— Мистер Квилтер, как долго вы с вашей женой живете на ранчо К‑2?

— Приехали в прошлом марте.

Топсон начал считать на своих коротеньких пальцах. — Семь месяцев. Ранее в прошлом году вы не заезжали на ранчо К‑2, ведь так?

— Не заезжали.

— Закончено со свидетелем.

Я надеялся, что мистер Уорд начнет задавать Крису вопросы. Но нет. Он не шелохнулся.

Следующей вызвали тетушку Грасию.

ГЛАВА XV

I

Я Нервничал как пожилая женщина во время того бесконечного допроса тетушки Грасии. Мы с ней вместе поехали в Квилтервилль, чтобы не толкаться в повозке с остальными.

Как только мы тронулись, она начала разговор о том, что хочет, чтобы на допросе я вел себя очень «осторожно». Поначалу я ее не понял. Перед отъездом у нас состоялось что-то вроде семейного совета, на котором слово было предоставлено дедушке. Снова и снова — ты знаешь, обычно дедушка не любит повторяться, — он делал акцент на том, что мы должны говорить только совершеннейшую правду.

Он объяснил, что, конечно, и не думал, что кто-то из нас собирается лгать, но такого рода дела должны вестись тонко и дипломатично. Ни у кого из нас, продолжал дедушка, нет никаких причин бояться правды. Он попросил нас никогда не забывать, что правда — это единственная вещь, которую нельзя победить. Он прочитал нам своеобразную проповедь о том, что правда порождает правду, так же, как и кабачок рождает кабачок или ложь порождает ложь. Дедушка, как тебе известно, никогда никому ничего не навязывает и ни к чему не призывает. Но в то утро он довольно близко подошел к обеим границам, я никогда не слышал его таким.

Когда тетушка Грасия завела разговор об осторожности, из моей головы не выходила его последняя фраза (Люси называла бы ее афоризмом): «Нельзя договориться с правдой». Мне казалось, что она исковеркала большую часть дедушкиных слов; но мне было проще сомневаться в своем собственном понимании, чем в сознательности тетушки Грасии или целостности ее ума. Однако прошло совсем немного времени, и она дала мне возможность сделать выбор. Тогда я спросил ее, действительно ли она не согласна с тем, что сегодня утром в гостиной сказал нам дедушка.

Она ответила, что дедушка очень-очень стар и катастрофически слаб от пережитого шока, горя и ужаса надвигающегося позора. Она сказала, что в целом то, что говорил нам дедушка о правде, звучало здраво; но во многих обстоятельствах правда становится очень нежной, и передавать ее другим надо очень аккуратно, а не размахивать ею как дубинкой. Она сказала, что правда может породить правду, но только лишь в том случае, если посеять ее в правильной почве. Если ее просто разбросать под семью ветрами, то она может не дать плодов — так же, как и кабачки, посеянные среди полыни, не могут плодоносить, — и ровно так же из нее может вырасти во все что угодно: разрушение, позор. Идеализм дедушки, как отметила тетушка Грасия, как и большинство других прекрасных вещей не всегда имеет практическое применение в чрезвычайной ситуации.

Джуди, я даже обернулся в своем седле, чтобы посмотреть, действительно ли в повозке сидела наша тетушка Грасия, человек непоколебимых моральных устоев.

Она неправильно поняла мой взгляд, потому что сказала:

— Именно, Нил. Сегодня нам придется вооружиться правдой, но нужно быть с ней очень осторожным и осмотрительным. К примеру, милый, мне не стоит перед всеми озвучивать тот факт, что я получаю моральное удовлетворение от осознания того, что Дик ушел из жизни полностью готовым. И до тех пор, пока они не зададут прямой вопрос, думаю, что мне в своих показаниях стоит воздержаться от какого-либо упоминания о крещении Дика. Так же я не вижу смысла всем рассказывать о том, что совсем недавно Дик с Кристофером обменялись комнатами.

— Тетушка Грасия, — спросил я, — вы думаете, что кто-то из нас собирался убить Криса, но по ошибке вошел в папину комнату?

Она ушла от ответа, сказав, что сейчас нам важнее строить планы на будущее, чем копаться в прошлом.

Я сказал, что полностью с ней согласен. Но сдается мне, мы говорили о разных вещах. Это было раннее предрассветное утро, Джуди. Снег растаял. Воздух был свеж. Небо будто сошло с полотна Хиросигэ, и наши старые коричневые холмы спокойно лежали на его фоне. Это было не осознание смерти, это было осознание жизни — живого мира; даже наши холмы дремали — меня почему-то это привело в ярость.

Тетушка Грасия прервала мое бешеное негодование.

— Нет, Нил. Нет, — приказала она. — Ты должен звучать как Джаспер из «Тайны Эдвина Друда».

Достаточно просто, не правда ли?

— Тетушка Грасия, — сказал я, — вы никак не можете решить, застрелил я отца из-за того, что он сходил с ума или из-за того, что я собирался убить Криса, но просто перепутал комнаты?

— Почему ты это говоришь?

— Потому что вы говорите, что на сегодняшнем допросе мы не должны упоминать ни крещение, ни обмен комнатами. Потому что знаю, что вы с самого начала меня подозревали. Вас как-то убедит, если я прямо здесь и сейчас поклянусь, что я невинен так же, как и вы?

— Да, — сказала она.

— Тогда клянусь, тетушка Грасия.

В следующий раз она заговорила уже когда мы переходили реку вброд. Она подошла ко мне с восточной тропы к реке.

— Нил, это нерелигиозное сообщество. Следовательно, на их языках крутятся лишь два слова: «религиозный фанатик». Надеюсь, что сегодня они не будут думать об этих словах.

Она сильно напряглась. Ты же знаешь, редко, но иногда с ней такое бывает. Она сказала, что она не трусиха. Сказала, что рада была бы заявить, что она убила отца, а затем присоединиться к нему и к матери, и ко всем остальным на пути к вершинам блаженства. Но она так же добавила, что эта ложная исповедь лишь угнетет позор и горе, окутавшие семью. Если бы только она не была Квилтером, заявила тетушка Грасия, она бы с удовольствием пожертвовала собственной жизнью и честью ради Квилтеров.

Мне, конечно, очень хотелось попросить ее не быть такой дурой. Но я промолчал. Лишь пробормотал какую-то банальность вроде бесполезности подобной жертвы — что это оставит настоящего преступника на свободе и так далее.

— Я знаю, — ответила она, — но какое наслаждение! Изящное, живое наслаждение от подобной жертвы. О, да от любой жертвы. Не странно ли, Нил, что никто никогда не жалеет Исаака?

Ее слова чуть не выбили меня из седла, Джуди. Теперь ты понимаешь, почему я так боялся очереди тетушки Грасии давать показания. Вот что я скажу тебе, Джуд: у всех в нашем доме есть мерзкая привычка думать, что раз мышление тетушки Грасии отличается от нашего, то оно неправильное — искажённое. Мы не имеем права так говорить. Это все равно что сравнивать, скажем, лед и воду. Я бы хотел написать здесь что-то вроде метафоры; просто сознание тетушки Грасии определенно лучше функционирует при наличии мистики, чем наше — в реальном мире. Нет-нет, снова плохо сказал. Хотел бы я, чтобы ты была здесь и послушала тётушку Грасию.

Когда я увидел, как она подобрала полы своего платья привычной к езде верхом рукой и прошла через грязный зал к своему месту, в моей голове мелькнула мысль, какую возможность сегодня упустила Олимпия. Только (я не в коем случае не критикую Олимпию) достоинство и безупречность тетушки Грасии были настоящими, не проработанными: прямо как разница между першеронами на открытом лугу и под куполом цирка.

Хэнк провёл с ней все те же подготовительные мероприятия, а затем спросил, так же, как и нас, что ей было известно об этом убийстве.

Она сидела в этом угрюмом зале, вся в чёрном, ее овальное белое лицо и длинные белые руки на коленях — будто только сошла с полотна Рембрандта. Тетушка Грасия стара, — ей за тридцать, — но она прекрасна. Особенно прекрасна была сегодня, когда сидела со слегка опущенной головой, позволяя всем любоваться своими тонкими чертами с другого ракурса. А ее голос… весь мир может восхвалять мягкие, бархатистые, хриплые женские голоса. Но голос тетушки Грасии будет всегда ласкать мой слух больше всех — он похож на звон хрустального бокала.

— Моя история, — сказала она, — в точности повторит истории тех, кому сегодня уже предоставляли слово. Мой испуг, попытка открыть свою дверь, освобождение никак не помогут продвинуться в расследовании. Вы уже трижды слышали одно и то же, но, думаю, ни на шаг не приблизились к правде с момента открытия сегодняшнего собрания. Так что мне кажется, что я должна сейчас обратить ваше внимание на несколько других вещей.

Вы не учли тот факт, что кто бы ни был в комнате моего брата в понедельник ночью, он наверняка должен был находиться там какое-то время перед тем, как был произведён выстрел. Веревку прикрепили к кровати не сразу же после выстрела. Учитывая ее положение и количество снега, которым она была покрыта, можно сказать, что эта верёвка находилась там, где мы ее обнаружили, не менее часа.

Мой брат всегда спал очень чутко. Кажется ли это разумным, или даже возможным, что кто-то смог зайти к нему в спальню, открыть окно, привязать верёвку к кровати, спустить ее из окна и при этом ничуть его по потревожить? Или он просто лежал в кровати и наблюдал, как кто-то совершает все эти приготовления? Если по какой-либо причине мой брат не мог двигаться — хотя на самом деле мог — думаете, он не стал бы звать на помощь? Из предыдущих показаний вы уже знаете, что все члены семьи прекрасно слышали друг друга, когда кричали сквозь запертые двери. Стал бы мой брат, стал бы любой человек, тихо и неподвижно лежать, позволяя незваному гостю хозяйничать в собственной комнате?

Нет. Только если его не заставили. Что могло его заставить? Пистолет, который его убил — и ничего больше. Но не только пистолет. Пистолет в руках сильного, властного человека, которого мой брат мог бы бояться.

Интересно, сколько людей в этом округе подвергнут сомнению смелость Ричарда Квилтера? Думаю, что никто из тех, кто его знает. А ещё интересно, сколько людей осмелятся проникнуть к моему брату в комнату и угрожать ему оружием? Думаю, что совсем не много.

Некоторые предполагали, или, возможно, намекали на то, что моя кузина, Ирен Квилтер, застрелила моего брата. Взгляните на нее. Думаете, она бы осмелилась? Предположим, что да. Думаете, ей удалось бы запугать моего брата — двухметрового мужчину, который ничего не боится? Сколько, по-вашему, времени бы ему потребовалось, чтобы вскочить с кровати и вырвать оружие из ее трясущихся рук? Она хрупкая женщина, выросшая в восточном городе. Возможно, она в жизни не держала пистолета в руках. Ей, как вам должно быть известно, не удалось бы на пять минут запугать и труса. Могла ли она угрожать Ричарду Квилтеру целый час или два?

Тут должен был быть кто-то сильный, хорошо владеющий оружием, чтобы заставить моего брата лежать и не дергаться, пока он привязывает верёвку к ножке его кровати. Конечно, у него все было подготовлено, или по крайней мере так кажется. Скажете, что верёвка была завязана всего на один узел? Но, джентльмены, за мгновение не просунуть в кольцо пятнадцать метров верёвки. Убийце нужно было время на то, чтобы ее закрепить. Ему пришлось делать это левой рукой, а в правой он направлял пистолет в сторону моего брата.

Доктор Эльм сказал мне, и рассказал вам под клятвой, что в крови моего брата не было обнаружено никаких наркотических средств; получается, что перед смертью, его ничем не травили и не давали никаких лекарств. Можете ли вы себе представить Дика Квилтера, боевого, активного, бесстрашного, бездвижно лежащим в постели, пока кто-то невменяемый корячится, пытаясь привязать к его кровати верёвку? Думаю, что нет.

В ту ночь в доме находились три женщины: пожилая леди за шестьдесят — моя тётя, Олимпия Квилтер, — Ирен Квилтер и я. Ещё была моя маленькая племянница, дочь Ричарда Квилтера, двенадцатилетнее дитя. Думаете, Ричард позволил бы кому-либо из нас запугивать его пистолетом дольше, чем ему бы потребовалось, чтобы забрать его у нас из рук?

В ту ночь в доме находился мой отец. Вы его знаете. Кроме того, он выступал сегодня в качестве свидетеля. Ему восемьдесят лет. Как вы думаете, побоялся бы Ричард его обезоружить? Побоялся бы обезоружить этого восьмидесятилетнего ребёнка? Или, быть может, Ричард испугался бы нашего кузена, Кристофера Квилтера?

Мне не нравится это говорить, но я скажу, потому что должна. Мой брат любил нашего кузена Кристофера, но относился к нему с презрением. Он думал, и возможно, был прав, что Кристофер — тряпка. Несмотря на свою болезнь, Ричард продолжал выполнять свою ежедневную работу в прежнем режиме, а Кристофера это выматывало буквально за несколько часов. Какой толк в Восточном университете, в этой учебе за рубежом, если Кристофер еле держит в руках пистолет? Он никогда не был спортсменом. Мальчишкой никогда не охотился.

Сомневаюсь, что за жизнь он стрелял из пистолета и полдюжины раз. И конечно же, Ричард прекрасно это знал.

Думаете, что Кристофер, человек физически гораздо более хрупкий, чем мой брат, мог запугивать его хоть пять минут? А заставить его бояться и молчать целый час? Думаете, что Дик Квилтер, столкнувшись со всеми этими людьми не стал бы предпринимать никаких попыток себя защитить?

Топсон перебил тётушку Грасию и спросил, не упускает ли она тот факт, что, возможно, Ричард Квилтер как раз пытался обороняться, когда в него выстрелили?

— Напомню вам, — сказала тетушка Грасия, — что верёвка находилась в том положении, в котором мы ее обнаружили, не менее часа. Ничто, кроме осознания того, что подобная попытка моментально приведёт к гибели, не заставило бы моего брата ничего не предпринимать в течение целого часа. По вашему предположению возможно, что, в конце концов, отчаявшись, он все же предпринял попытку защититься. Результат вам известен.

Есть ещё одна деталь, которой стоит коснуться: зажженная лампа у Ричарда в комнате в ту ночь. В тот вечер я, как обычно, наполнила лампу и поставила ее к нему на прикроватную тумбочку. В полночь она уже слабо горела — весь керосин был выжжен. Позднее я вновь наполнила эту лампу, чтобы посмотреть, сколько по времени она обычно горит. Выгорела она только через два часа. У моего брата никогда не было привычки читать в постели. К тому же, у его кровати не было обнаружено никаких книг или журналов. Почему же тогда лампа ночью горела?

Положим, что когда Ричард ложился спать, убийца уже прятался в его комнате — возможно, в платяном шкафу, — и после того, как мой брат наконец улёгся, но перед тем, как потушил свет, человек вышел из своего убежища, держа перед собой пистолет…

— Не думаете, мисс Квилтер, что два с половиной часа — слишком большой промежуток времени для убийцы, чтобы проводить его в комнате вашего брата?

— Да, думаю да.

— И так же слишком долго для человека вроде вашего брата позволять «запугивать» себя, не предпринимая никаких попыток обезоружить преступника, позвать на помощь?

— Думаю, это именно то, о чем я пытаюсь вам сказать, мистер Топсон. Однако осмелюсь предположить, что вы просто немного опередили меня, ведь это как раз еще один момент, который я собиралась осветить.

Мы не знаем, что происходило в комнате Дика той ночью. Все мы, я в этом уверена, хорошо знаем своих близких. Мы думаем, что в биографии моего брата нет ни одной скрытой главы, ни одной темной страницы и ни одного тайного абзаца. Но мы не можем ничего утверждать. Допустим, что какой-то негодяй шантажировал Ричарда. Положим, что Ричард всеми правдами и неправдами пытался скрыть от нас информацию о том, что, по той или иной причине, убийца был прямо в нашем доме.

Об этих возможностях нам сейчас ничего не известно. Надеюсь, что когда-нибудь у нас получится хоть что-то узнать. Известно только одно: ни один из членов семьи не мог вызвать в Ричарде никакого сомнения или беспокойства. Он мог и обязательно обезоружил бы любого из нас в одну секунду, после выгнав, опозоренного, из комнаты.

Тело моего брата сейчас находится в соседней комнате. Я хочу попросить присяжных на него взглянуть. Чтобы увидеть рост мужчины и ширину его плеч. Хочу попросить их разглядеть все, что можно увидеть в этом мертвом лице: силу, целеустремленность, отвагу. А затем я попрошу их вернуться и еще раз взглянуть на всех нас. И они, будучи справедливыми, мудрыми людьми, поймут, что я говорю правду.

II

Впечатляет, не правда ли? Боже, Джуди, это было сногсшибательно. Возможно именно благодаря тетушке Грасии — хотя семья и считает позором ее мистицизм, — Ирен, Крис, а возможно и они оба не предстанут перед большим жюри. И, прости мне мое ядовитое замечание, дело было даже не в том, что она сказала, а в том, как она это сказала. Такая надменная и такая прекрасная, а этот чистый бесстрашный голос — она производила впечатление, что ни одно человеческое сомнение не может ее ранить; что любое сомнение в ее словах выставит сомневающегося дураком или чудовищем. Ну, никто же не смотрит на белую луну посреди черного ночного неба и не говорит: «Я ей не верю». И все же луна — это не большая светящаяся тарелка.

Заметь, Джуди: Тетушка Грасия мне одному рассказала, что отец принимал лекарство, которое заставляло его крепко спать. Доктор Джо это знал. Назвал бы он снотворное «наркотиком»?

Возможно (да почти наверняка) нет, если они с тетушкой Грасией разговаривали перед допросом. Потому что, понимаешь, если отец крепко спал под тяжелым лекарством, то все аргументы тетушки Грасии превращаются в пыль. Любой мог пробраться к нему в комнату и сделать все приготовления с веревкой, ничуть его не потревожив; спокойно мог выстрелить и сбежать. Тут рушится значимость папиного бесстрашия; рушится его способность обезоружить любого из нас; рушится предположение об умелом стрелке — рушится все. Не очень-то много надо смелости, чтобы застрелить спящего человека.

Но даже если отец спал под действием лекарств, предположение о том, что у кого-то хватило нервов возиться в его комнате несколько часов при горящей лампе, звучит абсурдно. Но все же есть вероятность, что отец лег спать очень уставшим и просто забыл погасить свет.

Но есть еще кое-что, Джуди. Если кто-то прятался в отцовской спальне какое-то время перед тем, как папа туда зашел, не мог ли он тогда привязать веревку? Конечно мог. Отец обычно по ночам не заглядывает под свою кровать, не так ли? Он мог бы заметить эту веревку только если бы она свисала из открытого окна. Но он бы ни за что не заметил узелок на ножке своей кровати. Убийце не обязательно нужно было протаскивать пятнадцать метров веревки через петлю одной рукой, а второй направлять на отца пистолет.

А поскольку я впервые задумался об этом только когда мы уже ехали из Квилтервилля домой сегодня вечером, я абсолютно уверен, что это пока еще не пришло в голову ни одному из присяжных. Итак, во-первых, как я уже сказал, тетушка Грасия обошла все сомнения, выставив их идиотскими и недостойными. Во-вторых, присяжные под конец уже всем телом напряглись, чтобы соответствовать ее описанию и выглядеть мудрыми и справедливыми людьми.

Когда тетушка Грасия закончила свою речь, которую я слово-в-слово переписал из заметок Метти, она вновь подобрала рукой юбку и собралась покинуть кресло свидетеля.

Крис прошептал мне на ухо:

— Господи, да она просто изменила ход событий!

Топсон сказал:

— Прошу, один момент, мисс Квилтер.

Тетушка Грасия вновь села и небрежно опустила руки на колени.

III

Топсон развязал долгую болтовню о том, какой полезной оказалась ее речь, и как он вместе с присяжными благодарен за ее открытый рассказ. Только благодаря ее методам, хвалил он, виновный мерзавец когда-то предстанет перед правосудием. Звучало это все великолепно. Но я, как плотник, чувствовал, что этот жир намазан слишком толстым слоем. Тетушка Грасия, видимо очень довольная этой лестью, сидела вся бледная и спокойная, прямо как недавно упомянутая мною луна.

— Судя по всему вы нам намекали, — Топсон наконец подошел к делу, — что у вашего брата мог быть враг. Не сможете ли хорошенько подумать и вспомнить, кто бы это мог быть?

— Почему же, конечно, — ответила тетушка Грасия. — Я думала, что вам об этом известно. Семнадцать, почти восемнадцать лет назад мой брат убил человека, будто бешеную собаку или гремучую змею, или какое-либо другое опасное существо, напавшее на его жену. Был суд, и его оправдали. Присяжные даже не покидали зал. Судья извинился перед Ричардом — по крайней мере, так все говорили, — и сказал, что это заседание было лишь формальностью для соблюдения закона.

— Вам известно имя человека, которого убил Ричард Квилтер?

— Энос Карабасс. Пенсильванский голландец, кажется, каких лучше не злить.

— Его семья живет в этом округе?

— Нет, нет.

— Они знают, каким образом он умер?

— Мы не смогли найти никого из его близких.

На Топсона было жалко смотреть.

— Но, моя дорогая мисс Квилтер…

— Вы спросили, возможно ли такое, чтобы у моего брата был враг. У любого, кто хоть раз убил человека, по моему мнению, могут быть опасные враги.

— Понятно. Понятно. Предположим, что у того мужчины был брат, или, может быть, сын, который хотел отомстить за его смерть. Смог бы он незаметно проникнуть в ваш дом?

— Вполне возможно. Мы никогда не запираем входные двери, только перед сном. Пока мы ужинали в обеденном зале, любой человек с улицы мог тихо войти и подняться наверх.

— У вас нет сторожевых псов?

— У нас есть две собаки. Я не случайно сказала об ужине, потому что как раз в это время они на заднем дворе ждут еды или так же ужинают.

— Прекрасно. Он мог зайти в дом. Он мог спрятаться в комнате вашего брата. Но — а уйти из дома он мог? То есть, мог ли он уйти из дома, не оставив следов на снегу? И мы снова вернулись к тому, с чего начали.

Тетушка Грасия сказала:

— Он мог уйти из дома, потому что он это сделал. А вот как он это сделал, мы пока не выяснили. Именно этот вопрос мы и пытаемся решить. Есть один факт. Сейчас в доме его нет. Это приводит нас к следующему факту, необъяснимому, но не гипотетическому. Он сбежал. Все это глупо, и продолжать настаивать на том, что убийца не мог уйти из дома, хотя нам всем известно, что он ушел, — просто неуважение к интеллекту присяжных.

Все присяжные прямо просияли от осознания того, что кто-то положительно упомянул об их умственных способностях.

— Прекрасно, — согласился Топсон, — пока что оставим это. А сейчас, если позволите, я бы обсудил с вами вопрос о закрытых дверях.

Тетушка Грасия ответила:

— Да. Давайте обсудим.

Скажи мне, Джуди, она умная женщина или нет?

— В ночь восьмого октября все входные двери были заперты изнутри?

— Нет. У нас три входных двери. Боковая дверь была заперта изнутри. Парадный и задний входы были открыты. Любой мог спуститься вниз и выйти из любой из них.

— И не оставить следов на снегу?

— Прошу прощения, — сказала тетушка Грасия, — но я думала, что сейчас мы говорим только о запертых дверях.

— Кто отвечает за входные двери по ночам?

— Никто. Обычно двери закрывает тот, кто последним поднимается наверх.

— А кто в ту ночь последним поднялся наверх?

— Мой брат. Он последним из нас пошел спать. Так что в ту ночь он должен был запереть все двери.

— Мог ли он забыть их запереть?

— Очень возможно. Мы на ранчо мало внимания обращаем, или обращали, на двери. Думается мне, что мы много ночей проспали с незапертыми дверьми.

Мне казалось, что если бы я в тот момент был на месте Топсона, я бы обязательно спросил, как такое возможно, чтобы в семье, где никто не обращает внимания на двери, во всех замках на верхнем этаже оказались ключи (утверждение тетушки Грасии было достаточно верным. Она сказала «обращали». Еще месяц назад мы вообще не знали, что у дверей от наших спален были ключи. Тетушке Грасии пришлось долго копаться в коробках со всяким металлом на чердаке, чтобы их отыскать). Однако Топсон это опустил и попросил рассказать, какие двери точно были заперты в ту ночь.

— За исключением семи дверей в спальни, которые кто-то запер снаружи, — сказала тетушка Грасия, — и боковой входной двери внизу, думаю, все остальные двери были открыты, включая внутреннюю и внешнюю двери в погреб. Ах да, чуть не забыла, — задняя лестничная дверь тоже была закрыта. Ирен Квилтер уже рассказала вам, почему.

— В какую из нижних комнат, — спросил Топсон, — ведет задняя лестничная дверь?

— В гостиную.

— Не эта ли гостиная, в которой в ту ночь спала миссис Кристофер Квилтер?

— Да.

— Тогда почему миссис Кристофер Квилтер не открыла эту дверь и не поднялась по задней лестнице вместо того, чтобы проходить через несколько комнат и подниматься по парадной лестнице?

— На этот вопрос очень просто ответить, мистер Топсон. Задняя лестница кривая и узкая. Мы обычно ей не пользуемся. И в таком жутком испуге моя кузина просто выбрала привычный путь. А привычной для нее была парадная лестница.

Сможешь понять, где здесь правда, Джуди? Ирен, которая никогда не работает и никогда ничем не занята, обычно пользуется парадной лестницей. Остальные же не брезгуют подниматься и по задней. Знаешь, почему тетушка Грасия умышленно об этом соврала? Я не совсем уверен. И не знаю, почему Ирен не поднялась в ту ночь по задней лестнице. Хотел бы я знать. Хотя, конечно, тетушка Грасия могла быть права насчет того, что Ирен просто действовала по привычке. Она действительно привыкла подниматься по парадной лестнице и к тому же была сильно напугана. Думается мне, что нам лучше оставить это как есть.

Следующий вопрос Топсона был сногсшибателен.

— Можете ли вы поклясться, мисс Квилтер, что ни один из членов вашей семьи не заходил в комнату Ричарда Квилтера, не совершил убийство и не закрылся после содеянного в своей комнате? Сдается мне, что шум в коридоре в ту ночь перекрыл бы звуки любых шагов.

И тут тетушка Грасия впервые дала задний.

— Думаю, я поняла ваш вопрос, мистер Топсон. Но не будете ли вы так любезны перефразировать его для меня более прямо, чтобы я могла дать на него прямой ответ?

— Можете ли вы поклясться, что ни у одного из членов вашей семьи не хватило бы времени проникнуть в комнату вашего брата, совершить убийство и вернуться в собственную комнату до того, как Ирен Квилтер поднялась наверх?

— Нет. В этом я поклясться не могу, потому что времени было достаточно. Я могу поклясться и клянусь, что ни один из членов семьи не совершал того, о чем вы только что предположили, потому что, хотя времени и хватало, на то не было никакой возможности. Я делаю это заявление по двум причинам. Первую я уже назвала: ни один из нас не смог бы запугивать Дика Квилтера более пяти минут — уж тем более дольше. Вторую же причину я пока еще не озвучивала. Так вот: каждый из членов семьи Квилтер был заперт в своей спальне во время выстрела. Все семь спален были заперты снаружи. В одной из комнат никто не жил, но дверь туда тоже заперли. Ирен Квилтер нашла в комнате семь ключей, и каждую дверь отпирала только одним. Нет, мистер Топсон, у нас есть нечто более весомое, чем просто слова Ирен. Все ключи остались снаружи. Через несколько минут мы с моим отцом снова этими ключами запирали двери. Мы делали это в надежде на то, что убийца мог прятаться в одной из комнат, и таким образом хотели его там задержать, пока осматривали весь остальной дом.

— Допустим, — сказал Топсон, — что шестеро из вас той ночью были заперты в своих комнатах. Остается еще один человек, мисс Квилтер, кто нигде заперт не был.

Тетушка Грасия сказала:

— Мистер Топсон, прошу, давайте начистоту. Вы можете представить кого-либо, кто планирует преступление и тщательно продумывает алиби для каждого человека, кроме себя самого? Или вы полагаете, что если Ирен Квилтер планировала убить моего брата, то она бы все организовала таким образом, чтобы остаться единственным человеком, не запертым в своей спальне во время совершения преступления?

— А разве не честно с моей стороны говорить, что планы иногда терпят крах из-за непродуманной несостыковки?

— Нет, нет. Это очень справедливое замечание. Но никто на свете не станет планировать убийства так, чтобы подозрение, пускай и глупое, в первую очередь пало бы на него. И так же кажется, мистер Топсон, что как раз в данном случае в плане убийцы не было недочетов. Мой брат мертв. Убийца сбежал — так запросто и осторожно сбежал, что никто из нас до сих пор даже не догадывается о его личности.

Она его сделала, Джуди. Хвала тетушке Грасии! Не успел мистер Уорд произнести и слова, как Топсон сказал, что свидетель свободен. Именно она — наше семейное несчастье, и только она вынесла вердикт — вердикт, отпустивший нас всех на свободу.

Топсон снова вызвал доктора Джо. Доктор Джо под клятвой сказал, что в ту ночь отцу не давали никаких медикаментов или наркотических средств. Думаешь, что доктор Джо мог, когда надо, мог успокаивать свою совесть, произнося вместо «ему не давали никаких медикаментов» «он не принимал никаких медикаментов»?

Как только доктор Джо вернулся на свое место, Газ Уилдок еще с двумя ребятами, которые приезжали к нам на ранчо, начали пробираться в сторону трибуны из другого конца зала. Их вызвали на допрос в качестве свидетелей и пригласили выйти для дачи показаний сразу после первого вызова доктора Джо — думаю, я об этом уже говорил. Но Хэнк объяснил, что за ними посылали отдельно, так что они могли немного припоздниться, — трудная, напряженная работа, — и поэтому мы продолжили без их участия. Думаю, что Хэнк всячески пытался не вовлекать их в это дело. Или возможно сам Газ, с его расположением к старшим Квилтерам, пытался как-то обойти дачу показаний. Однако их свидетельские показания оказались совсем не вредными.

Поскольку все они рассказали одно и то же и даже практически одними и теми же словами, я перескажу все от себя, чтобы сэкономить твое время и свою бумагу.

Они приехали вместе с Кристофером Квилтером на вызов на ранчо К‑2 во вторник утром девятого октября. Они тщательно осмотрели тело Ричарда Квилтера. У него была прострелена грудь. К моменту их приезда труп уже полностью окоченел. Они осмотрели весь дом и участок Квилтеров. Насчет следов ничего определенного сказать не смогли — когда они приехали, вокруг все было уже прилично истоптано. Газ в любом случае не придал особого значения этим следам — слишком много способов их обойти, как минимум обуть чужие ботинки. Сформировать никакого мнения насчет личности преступника не удалось.

Топсон даже не стал с ними церемониться. Те двое помощников, как я позже узнал, оказались братьями Газа, недавно приехавшими из Техаса. Вместе эти ребята создавали грозную троицу: общий рост около девятнадцати футов; общий вес порядка шестисот фунтов.

Их отпустили, и Хэнк уверенно обратился к присяжным. Он сказал, что если им нужно переместиться в отдельную комнату на несколько минут, чтобы все обговорить, то они могут сделать это прямо сейчас. Но он так же им напомнил, что они не могут считать себя свободными до тех пор, пока не вынесут окончательное решение. Он знал, как и они, что сегодня было впустую потрачено много времени, и «кр-роме того», не было смысла дальше тянуть резину. Какой-то сукин сын ворвался в дом Квилтеров, застрелил Дика Квилтера и смылся. Хэнк завершил свое обращение соболезнованием о том, что закон прямо сейчас не в состоянии никак помочь Квилтерам; и так же добавил, что горячо надеется на то, что вскоре он все же сможет свершить суд. Затем он передал слова присяжным.

Если бы я писал книгу, я бы повременил с озвучиванием вердикта. Но поскольку я пожертвовал своим литературным стилем ради твоего понимания, мне придется пропустить эту кульминацию.

Возможно ее отчасти сможет заменить следующее: все, что рассказала присяжным тетушка Грасия с моими комментариями.

I. Отец был самым сильным членом нашей семьи. Это было правдой год назад.

А неделю назад — нет.

II. Отец мог обезоружить любого из нас.

Опять же, неделю назад — сомнительно. Но допустим, мог. А вот стал бы? Можешь себе представить отца, спрыгивающего с кровати и вырывающего из наших рук пистолет? Я нет. Джуди, мы оба знаем, что он бы остался лежать в своей кровати и попытался бы пристыдить нас за наше сумасбродство. Тетушка Грасия была права на этот счет. Он не мог никого из нас бояться. Он бы подумал, что все это постановка, блеф. Стал бы он это терпеть? Да, сколько угодно. Могу представить, как он лежит в кровати и смеется над нами.

III. Отец не находился под действием наркотиков. Он полностью собой владел.

Правда ли это? Или доктор Джо любезно солгал?

IV. Никто из нас никогда не пользуется задней лестницей.

Мы все ей пользуемся, за исключением, быть может, Ирен.

V. Раз убийцы не было в нашем доме, он сбежал.

Не стоит и акцентировать внимание на том, какая это софистика.

VI. Мы все были заперты в своих комнатах. Доказательство: Ирен нашла семь ключей, отперла семь дверей и оставила семь ключей в замках снаружи.

На верхнем этаже по коридору у нас десять комнат. Ирен нашла и использовала семь ключей. Подумай над этим. Не собираюсь об этом писать. Помни, что все ключи от спален были одинаковыми. В двери на чердак не было ключа. Сейчас есть. Я нашел его все в той же коробке. Вот и я немного побыл ищейкой. Но было ли это его первое или второе путешествие вниз с чердака за эту неделю, ключ не сказал.

IV

Джуди, я не сумасшедший. Но иногда меня охватывает чувство, будто это так. Я не пытаюсь своими каракулями доказать, что кто-то из нашей семьи убил отца. Кажется, что единственная оставшаяся у меня надежда — доказать, что никто из нашей семьи не убийца. Но я собираюсь придерживаться дедушкиного отношения к правде. Мне придется добывать свои доказательства через правду — иное меня не устраивает. Мне нужно установить невинность Квилтеров и восстановить семейную честь, прежде чем я смогу начать попытки доказать что-то другое.

Тетушка Грасия доказала невинность Квилтеров шестерым хорошим людям. Я бы дал тысячу самых плодородных акров К‑2, чтобы она смогла доказать это мне. Я бы дал гораздо больше. Свою жизнь — хотя она не стоит и выеденного яйца. Я бы дал жизнь Люси или дедушки, так же, как и они сами, за эту определенность.

Знаешь, я придумал, как можно к ней приблизиться. Но это не имеет ничего общего ни с веревками, ни с ключами, ни с керосином. А так же никак не связано со следами, мотивами или лекарствами.

Я делаю вот что. Я беру всех нас, каждого по очереди. Я перебираю всех от дедушки до Люси. И останавливаюсь на каждом имени. Я думаю. В эти размышления я вкладываю все мельчайшие детали, которые мне известны об этом человеке, и извлекаю из них каждую частичку предрассудка и каждый атом любви или восхищения. Я оцениваю их так же объективно и непредвзято, как оцениваю скотину для продажи или размножения. И каждый раз на выходе я получаю четкий список. Именно этот метод и ничто другое дает мне такую уверенность, объективное знание о том, что ни один член семьи Квилтер не виновен в этом преступлении.

А после разумного разбора все это превращается в ложь. Это дает мне уверенность — за одним исключением. Именно поэтому я не прибегаю к своему методу чаще. Именно поэтому я боюсь своей уверенности. Ведь после каждого прогона всей этой информации я все лучше начинаю понимать, что здесь не хватает одного человека. Наверное не стоит и говорить, кто это. Нил Квилтер.

Нил Квилтер мог это сделать. Допустим, что так. Допустим, что он все тщательно спланировал от начала и до конца. И тогда, как сказала тетушка Грасия, раз уж мы имеем дело с предположениями, допустим, что страх совершить это деяние совершенно стер сам факт его совершения у убийцы из головы: произошел своеобразный мозговой штурм, унесший за собой все детали, связанные с преступлением.

Хотел бы я получше разбираться в функционировании человеческого сознания. Хотел бы я знать, происходило ли когда-то нечто подобное или возможно ли, что когда-нибудь произойдет. Крис говорит, что в следующем десятилетии будет сделан большой скачок в развитии психологии. Я пытался его расспрашивать об этом, ведь он интересуется данным вопросом. Но разумеется, поскольку я совсем не хотел рассказывать ему то, чем делюсь с тобой, удовлетворительного ответа я так и не получил. И все же, раз существует общепризнанный факт, что человек может полностью забыть свое прошлое, включая собственное имя, и все равно оставаться обыкновенным нормальным человеком, не понимаю, почему бы ему не смочь забыть какой-то очень напугавший его эпизод.

Если предположить возможность амнезии, то я вполне мог это сделать. Я мог подняться вечером наверх и привязать эту веревку к кровати, а так же пройтись по всем комнатам и собрать ключи (где я взял пистолет и что делал позже, конечно, я тоже забыл. Могу лишь реконструировать ситуацию в соответствии со словами других. Вспомнить не могу). Затем уже ночью, перед тем как отец потушил свет, я мог пройти по коридору к его спальне. Если бы я зашел туда, угрожая ему пистолетом, то думаешь, он выпрыгнул бы из кровати, чтобы забрать его у меня? Думаю нет. Тетушка Грасия была права на этот счет. Отец ни за что бы не испугался никого из нас. И правда, даже я бы посмеялся, если бы кто-то из наших зашел в мою комнату, размахивая пистолетом. Или, возможно, стоит сказать, что я посмеялся бы еще неделю назад.

Но допустим, что я не показал пистолета. Скажем, что я спрятал его в заднем кармане, и мы с отцом сели разговаривать и проговорили целый час. Если бы я решил скорее убить его, чем позволить ему сходить сума, мне бы понадобился длинный убедительный разговор. И пока мы не принимаем в расчет веревку (Крис до сих пор настаивает, что на не имеет никакого отношения к убийству), нельзя предполагать, что я собирался застрелить Криса, а по ошибке убил отца. Однако просто нельзя исключать веревку, которая около часа свисала из окна на крышу веранды.

Я мог привязать эту веревку в одиннадцать часов, решив, что использую ее в следующие пять минут. А после этого что-то могло меня заставить отложить эту идею на час. Этот фокус с веревкой уж точно заставил бы отца не воспринимать меня и мои угрозы всерьез. Можешь представить себе наш разговор?

— Что ты собираешься делать с этой веревкой для белья, сынок?

— Я собираюсь по ней вылезти из окна после того, как пристрелю тебя.

Мы оба знаем, что отец бы надо мной посмеялся; если бы конечно не решил, что я сошел с ума. В этом случае он мог бы предпринять попытку встать с кровати, чтобы забрать у меня пистолет.

Ладно, тогда скажем, что я привязал веревку. Я застрелил отца. Я подошел к окну и увидел, что идет снег. Я понял, что по веревке спускаться уже нельзя, потому что следы на крыше сразу меня выдадут. Что же я мог сделать? Все до смешного просто. Я мог тихонько пройти в свою комнату и запереться изнутри ключом от чердака. Да, я уже говорил, что нашел ключ от двери на чердак в коробке на самом чердаке. Но если бы дедушка или тетушка Грасия нашли в моей комнате лишний ключ, когда обыскивали дом, то стали бы они всем об этом рассказывать или же просто спрятали бы его обратно на чердак?

Зачем мне нужен был ключ, если я планировал побег из окна, я не знаю. И почему я спланировал побег из окна тоже сложно сказать. Возможно, я придумал какую-то хитрую схему с ключом и веревкой. Или вообще вся эта идея с веревкой — одна из самых дурацких ошибок, которую, в лучших традициях, всегда совершают убийцы. Оставить дверь между нашими с Люси комнатами незапертой тоже было бы еще одной ошибкой. Здесь все вопрос времени. И правда, после того, как прогремел выстрел, мне нужно было выглянуть в отцовское окно, затем через всю комнату тихо выбежать в коридор в свою собственную спальню, запереться, взять стул и начать колотить им по двери. А Люси в это время должна была встать с кровати, обуть тапочки, зажечь лампу, подбежать к нашей общей двери и ее открыть. В принципе такое возможно. Не знаю. Думаю, я не смог бы исполнить все эти действия за две минуты. Но тут мне вспоминается, как долго тянулись две минуты, когда ты мерила Грегу температуру.

В общем, кажется, время играет против меня. А вот то, что я мог бы сделать с пистолетом, играет в мою пользу. Когда вспоминаю, как тщательно обыскивался дом, начинаю понимать, что я просто не мог нигде спрятать этот пистолет. Его бы обязательно нашли. Выкинуть его из окна я не мог. Его было бы видно на снегу. Но, конечно, у меня тренированные бейсболом руки, так что я вполне мог выкинуть его куда-нибудь подальше из отцовского окна. Нет, бред какой-то. Его бы все равно уже давно нашли. Однако пропажа пистолета не такая уж значимая зацепка и с лихвой перекрывается тем фактом, что в ту ночь никто не выходил из дома и в доме не прятался.

Думаю, что Крис мог совершить это преступление равно так же, как и я. Нет, так не пойдет. Крис любил отца: не настолько, чтобы скорее убить, чем позволить ему потерять превосходный рассудок, но достаточно, чтобы не убивать его по какой-либо другой причине. Отец бросил попытки отговорить Криса продавать ранчо. Крис использовал плохое здоровье и слишком высокую загруженность отца в качестве весомого аргумента для покупки новой земли поменьше. Отцовское мастерство ведения хозяйства, видимо, успокаивало совесть Криса, когда он намеревался запихнуть нас на какую-то крошечную долинную ферму. А так же Крис у нас знатный сентименталист и — можно сказать, следовательно, — немного трус.

Но все же мне стоит говорить о нем мягче. Последние несколько дней из головы у меня не выходит одна мысль: а борясь с тем, что я всегда называл «квилтеровской сентиментальностью», не боролся ли я с простой тонкой чувственностью, способностью любить, для которой сам я просто слишком груб и неотесан? Мысль о том, что я могу жениться на какой-нибудь королеве, тут же передать ей всю власть над собой и позволить называть меня «Атотой», вызывает у меня тошноту. Взгляни на дядю Финеаса, привязанного к Олимпии. Посмотри на Криса с Ирен! Вы с Грегом другие; но вы друзья. Вы сами печете свой хлеб вместо того, чтобы пировать на чужих дрожжах. И ты — ты настоящая Квилтер. Но я просто хотел рассказать о своих мыслях по поводу нехватки чувственности в себе: может быть она просто порождает во мне необъяснимые вспышки, яркие вспышки, возможно вспышки ярости.

И мне так же интересно, если отец убил того негодяя за несколько месяцев до моего рождения прямо на глазах у моей матери, могло ли это зрелище повлиять на мое развитие? Некоторые говорят, что все, что происходит с матерью во время беременности, влияет на плод. Я никогда в это не верил, потому что если бы это было верно для людей, то было бы верно и для животных. Но, с другой стороны, что мне об этом известно? Или вообще о чем-либо? Вот что скажу: я не думаю, что совсем не способен на любовь, если любовью называть то чрезвычайно серьезное и одновременно (в какой-то степени) очень забавное, цепкое чувство, которое я испытываю к нашей семье и К‑2. Но вот если этим словом называть эту показуху, как у Ирен с Крисом, то увольте.

Есть тетушка Грасия, и я испытываю к ней чувство любви. Она сидела там и лгала, несмотря на клятву, чтобы спасти семью Квилтер; чтобы спасти Ирен, Криса и меня. Думаю, что любой из нас готов пожертвовать собственной честью, собственными предрассудками и всем подобным ради такого дела. Но, клянусь, я думаю, что тетушка Грасия единственная из нас, у кого хватит смелости пожертвовать вообще всем. Я точно знаю, что она сегодня сделала. Но должен ли я идти сейчас к ней и сюсюкаться, чтобы показать свою любовь? Нужно ли мне принижать ее великолепие, чтобы удовлетворить собственные эмоции? Писать свое имя красной ручкой на пьедестале мраморной колонны?

В общем — какой я хороший мальчик! Сижу здесь, трясясь от пережитой трагедии и наслаждаюсь восхвалительным самоанализом! Задай мне вопрос, Джуди. Спроси, почему я не пустился в размышления по поводу одной очень важной новости, которую мы сегодня узнали во время допроса? Почему я так старательно избегал дальнейшего обсуждения того факта, что смерть отца может принести его семье такие нужные десять тысяч долларов? Поверишь ли, если скажу, что на какое-то время сегодня это совсем вылетело из моей головы? Надеюсь, что ты достаточно проницательна, чтобы поверить. Спроси меня, почему только что, когда я выстраивал теорию против самого себя, я не упомянул мотив на десять тысяч долларов? Десять тысяч долларов — достаточная сумма, чтобы Ирен с Крисом смогли уехать куда пожелают и оставить К‑2 в покое. Во время допроса я сказал, что не знал ничего о страховом полисе. Кажется, мне поверили. Кажется, я сам себе поверил…

V

Позже

Извини, милая Джуди. Я дурак. Даже это забытье, думаю, должно когда-нибудь закончиться. Я не знал ничего о страховке. И говорить об этом — полный бред. Мое оправдание (если примешь такое) в том, что смерть отца просто выбила меня из колеи. Мною овладело слишком много… незнакомых чувств. Я думал, или пытался думать, пока мой мозг окончательно не устал от этих усилий.

Сейчас со мной снова все в порядке. Мы с дядей Финеасом решили прогуляться и встретить рассвет. Дядя просто разбит, раскромсан на кусочки этой трагедией. Но все же тот факт, что его не было дома в понедельник ночью, и он не пережил тот ужас первого часа после выстрела, кажется, позволяет ему держать себя в руках; в отличии от нас он выглядит вменяемым.

Он был дома прошлым вечером, когда мы вернулись с допроса. Со всех ног побежал нас встречать, умываясь слезами, но не обращал на них никакого внимания. Он один из нас — Квилтер до мозга костей — и, как и мы, глубоко переживает эту трагедию. Но он будто бы окунулся в нее сознательно, а мы здесь застряли по неволе.

К нашему приезду из Квилтервилля Олимпия поднялась с кровати бодрая и в лучшем домашнем платье тетушки Грасии с фартуком. Она определенно помогала Люси готовить ужин для них с дядей Финеасом. Олимпия была отлично одета для жарки яиц и бекона (доктор Джо отправил Донга Ли лечиться в Чайнатаун, но никому об этом нельзя говорить. Он должен остаться там на неделю, так что мы ждем его в понедельник; но думаю, что он приедет и раньше. Тетушке Грасии без него сейчас туго).

Пока мы бродили по кухне и искали себе что-то на ужин, Олимпия исчезла. Но через несколько минут она вновь объявилась, одетая в свое черное кружевное платье, отделанное красными бархатными розами. Жаль только, что к тому времени внизу остались только мы с Люси.

Олимпия остановилась в дверях кухни и спросила, где Пан. Мы сказали, что они с дедушкой поднялись наверх. Она проплыла к столу, произнесла первую часть своей речи «Помоги, Господи, женам Квилтеров», развернулась и вышла. Люси рассмеялась.

Видишь ли, Олимпия так спешила хорошо выглядеть, что совершенно забыла про заднюю часть своего платья. Помнишь этот длинный квадратный корсет, в двух местах «украшенный» огромными пятнами алых бархатных роз? Так вот, она забыла их снять.

Не то чтобы это было забавно. Люси смеялась, как можно догадаться, не несмотря на свою беду, а из-за нее, от безысходности. Если бы Люси была в порядке, не съеденная недельной истерикой, она бы ни за что не стала смеяться над Олимпией. Не помню, чтобы кто-либо нас учил никогда над ней не смеяться. И все же у нас в доме это было не принято.

Олимпия обернулась. Она была такая бледная, что яркие красные румяна на ее щеках, казалось, вот-вот отвалятся. Она подошла вплотную к Люси.

— Ты смеешься надо мной?

Я пытался сказать ей, что Люси не смеялась. Что она была не в себе, что у нее истерика и она сама не понимает, что делает.

— Она может и не знать, — сказала Олимпия, — но вот я знаю, что она смеется надо мной. Почему? Потому что я старая и слабая и больше не красивая; потому что мой муж унижает меня и пренебрегает мной.

С этими словами она вновь уплыла, шелестя украшениями на своем корсете. Люси, конечно же, расплакалась.

Я чувствовал себя каким-то Робин Гудом. Хотел бы я привести тебе какой-нибудь пример, возможно чтобы объяснить то, о чем я хочу тебя сейчас попросить.

Джуди, я хочу, чтобы ты написала Люси и настоятельно попросила ее приехать и пожить какое-то время у тебя. Не говори, что ты делаешь это ради нее.

Люси слишком храбрая, чтобы бросить семью. Скажи, что это ради тебя. Скажи, что тебе нужна ее помощь, с Грегом не справляешься — и так далее. Не буду диктовать тебе твое письмо, просто прошу сделать его убедительным. Расходы на ее переезд я беру на себя. Ей нужно на время отсюда уехать.

Ей всего лишь двенадцать, она очень впечатлительная. Мы поступили очень глупо, оставив ее так надолго с Олимпией. Не мне тебе рассказывать, какая смелая и проницательная обычно бывает Люси. Она все это нормально переживет, если мы дадим ей хоть кусочек шанса. Но здесь, с Олимпией под боком, которая постоянно треплет нервы, рассказывает Бог весть что и берет с нее обещание никому этого не рассказывать, у Люси нет ни толики этого шанса. У ребенка в голове творится непонятно что. И хотя Люси никогда мне не расскажет, черт возьми, я уверен, что это вина Олимпии. Я не могу заставлять Люси нарушать обещание. Но ты можешь себе представить еще кого-нибудь столь дурного, кто смог бы заваливать маленькую девочку секретами и обещаниями в добавок к ее и без того невыносимым проблемам?

После похорон — они состоятся сегодня вечером — я пойду и поговорю с Олимпией на этот счет. Не то чтобы я надеялся, что это много чего изменит. Просто если мы вдруг не сможем отправить Люси к тебе на неделю или около того, я должен все расставить по своим местам.

Она очень напугана, Джуди. Когда мне наконец удалось успокоить Люси, я тут же отправил ее спать. Но она не хотела. Сказала, что ей очень одиноко, и она хочет побыть со мной. И вдруг, ну сама знаешь, как быстро может смениться ее настроение, она сказала:

— Нет, Нил, все это глупости. Просто я стала трусишкой. Прошу, только не говори дедушке. Я боюсь одна подниматься наверх и оставаться в своей комнате.

Я соорудил ей неплохую постель на диване в гостиной и прикрыл ее от света. И, о Боже, я бы не посчитал странным страх Люси, если бы он начался немного раньше — в первую ночь или во вторую. Не стану притворяться, что ни на кого из нас после всего это не нападало что-то наподобие страха. Дедушка теперь сам запирает все входные двери. А я, как ты знаешь, каждую ночь на этой неделе охранял дом (Крис предложил подменить меня, но мне нравятся тихие ночи, когда я могу тебе писать. К тому же мне очень нужно чем-то заниматься, и это меня вполне устраивает). Нет, страх Люси был бы вполне естественным, если бы он начался раньше. Но он проявился только сейчас, и это говорит о том, что какими бы глупостями ни пичкала ее Олимпия, они очень напугали Люси. Поэтому я уверен ты поймёшь и согласишься со мной, что ее надо как можно скорее отсюда увозить.

Тетушка Грасия уже на кухне зовёт всех к завтраку. Пойду перекушу и съезжу в Квилтервилль, хочу успеть отправить тебе это письмо на номере двадцать четыре.

Твой любящий брат,

Нил

VI

13 октября 1900, суббота

Дорогая Джуди,

Сегодня мы похоронили отца. Ради тетушки Грасии мы провели церемонию по канонам силоамитов. Они делали все, что могли, чтобы нас утешить, если это вообще возможно. Поскольку подобные ритуалы не всегда неэффективны, нужно издать закон, обязующий присутствовать на похоронах только врагов покойного.

Кажется, сегодня у нас собрался весь округ. Было много сильно надушенных цветов, изогнутых в неестественной форме, а на них наклеены меховые, похожие на гусениц буквы, которые складывались в слова, вроде «Покойся с миром» и другие подобные оригинальности.

По возвращении домой мы сразу поняли, что у нас уже побывали соседи: вещи в комнатах были расставлены в непривычном виде, а стол ломился от невероятного количества странных блюд, которые мы никогда не готовим. Всего было с лихвой в лучших похоронных традициях, даже запеченное мясо не забыли. Всего было с лихвой, только вещи не на своих местах; из-за этого пропадало ощущение законченности, не чувствовалось достоинство смерти, и вообще не скажешь, глядя на все это, что мы цивилизованные люди 1900 года н. э.

Прости, Джуди. Не могу настроить себя на письмо сегодня. Наверное этой ночью я все-таки посплю. Если Крису угодно, может взять на себя роль охранника вместо меня. Я устал.

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XVI

I

14 октября 1900, воскресенье

Дорогая Джуди,

Вчера доктор Джо поехал домой вместе с нами и у нас же и ночевал. Сегодня он устроил беседу со мной, дедушкой, дядей Финеасом и Крисом.

Он разговаривал с мистером Уордом, который должен был нанести визит в эту страховую компанию. Тот сказал, что они защищались как могли. Они надеются, что им удастся доказать, что отец убил себя. Однако мистер Уорд пишет, что закон не на стороне этих ребят, и он думает, что раздобудет для нас положенные деньги в пределах двух недель.

Дедушка спросил меня, думал ли я уже, что мы с тобой и с Люси будем делать с этими деньгами. Конечно я не думал. Я и представить себе не мог, что деньги перейдут нам троим. Я сказал дедушке, что мы распорядимся с ними так, как он посоветует. Он сказал, что ему нужно это обдумать. На этом разговор был окончен.

В тот вечер Крис подозвал меня к себе и прямо сказал, что я должен отдать ему пять тысяч долларов. Он сказал, чтобы на эти пять тысяч я оплатил залог Бринлди, чтобы снова заложить кусок земли в пределах пяти тысяч, и этого ему должно хватить. Но ему нужно как минимум пять тысяч долларов прямо сейчас, чтобы с Ирен вернуться в Нью-Йорк и спокойно жить там, пока он не начнет делать деньги на своем письме. Иначе, сказал он, ему придется принять предложение о продаже нашего дома. Он думал, что я пойму, почему он не мог попросить Ирен остаться с ним на Ранчо К‑2. Ни один уважающий себя мужчина, сказал он, не может просить чувствительную женщину продолжать спокойно жить в месте, где произошел подобный кошмар.

Я сказал: «Может еще бросим жребий, кому какую одежду носить?», — и ушел. Все это низко. Похоже на изысканный шантаж — хотя не знаю, почему я так смягчаю.

Если нам действительно достанутся деньги, он же все равно заберет свои пять тысяч, правда, Джуди? Дешевый откуп, чтобы от них отделаться. Оставшиеся пять тысяч помогут нам не умереть с голоду.

Вот сейчас я думаю, а Ирен знает о том, что Крис не ожидает от нее и просить не будет остаться в месте, где произошел подобный кошмар? Прости. Все это злость, просто болтовня.

Слава Богу хоть удастся на время увезти Люси из этого насквозь пропитанного злобой и страхом места. Хотелось бы мне и дедушку хоть ненадолго отсюда увезти. Он очень постарел за последнюю неделю. Я бы еще хотел уберечь его от последней дерзости, которую выдал Крис, но вот только не знаю как.

Меня смущает эта его идея делать деньги на письме, Джуди. Ни к чему это не приведет. Думаю, мне стоит попытаться закрыть на это глаза. Вот что я еще хотел тебе сказать: я наконец точно понял, что дедушка меня не подозревает. У меня просто было временное помрачение сознания.

Твой любящий брат,

Нил

II

15 октября 1900, понедельник

Дорогая Джуди,

Твой ответ на мое самое первое письмо пришел сегодня утром. Я рад, что ты думаешь, что я поступил правильно, когда решил тебе все рассказать. Но мне жаль, что ты подумала, что написал я тебе лишь для того, чтобы себя утешить.

Мне, конечно, приятна твоя уверенность в том, что я не заходил к отцу в комнату и хладнокровно его не убивал. Так же приятно знать, что ты не можешь поверить, чтобы я смог убить отца случайно вместо Криса. На самом деле, недавно я уже и сам пришел к обоим этим выводам.

Твое суждение с расстояния в две тысячи миль отсюда о том, что все мы ошибаемся насчет того, что никто не прячется в доме, и также, возможно, ошибаемся насчет отсутствия следов, тоже звучит обнадеживающе. И еще, ничто так не вдохновляет, как твои беспрестанные вкрапления о том, что до тех пор, пока я не приду в чувство и не осознаю, что ни один из членов нашей семьи не мог совершить такой гнусный поступок, от меня нет совершенно никакого прока в поиске настоящего преступника. Ах да, еще твои настойчивые просьбы перестать глупить и истерить и начать, наконец, мыслить трезво и спокойно и попытаться отыскать «улики» (Боже мой, Джуд, этот «поиск улик» очень похож на последнюю соломинку, за которую я должен ухватиться), выстроить хоть сколько-нибудь адекватную теорию и разумный план действий.

Прости, но пока я еще не придумал ничего подобного. Однако другие члены семьи оказались не такими медлительными. Я перескажу тебе две самые популярные теории. Ты можешь их осмотреть и обдумать, но настоятельно советую тебе не вкладывать их в свои уста, иначе, боюсь, ты можешь их случайно проглотить, и тебе придется долго мучиться от боли в животе.

Первую теорию выстроила Олимпия. Именно она так напугала Люси (а я-то думал, что у нашей малышки побольше ума). По настойчивой просьбе Люси Олимпия благосклонно позволила ей пересказать эту теорию мне. А сам скромный автор отказался открыто со мной это обсуждать.

Люси говорит, что она рассказала тебе немного об одном джентльмене, к несчастью названном Арчи Биггли — бывшем муже Ирен. О его, возможно запоздавшей, пылкости, о его ревности и страсти и других интересных эмоциях. Самая подходящая информация для ушей ребенка вроде Люси!

Олимпия думает, что этот Арчи Биггли, вооруженный до зубов, в ночи тайком прокрался на ранчо К‑2. Она говорит, что на нем была красная маска; он пробрался к отцу в комнату и застелил его; нет, не по ошибке приняв отца за Криса, как ты могла бы предположить (хотя и здесь есть пара небольших загвоздок, вроде того факта, что Арчи не мог знать про обмен комнатами), но из мести за то несчастье, которое Ирен пережила на К‑2.

Олимпия выдвигает идею о том, что умело спровоцированный Арчи решил устроить расправу над Квилтерами. Но, возможно из-за неожиданности, что первое убийство вызвало такую шумиху, ему пришлось на время скрыться. Он выбежал в коридор. Там встретил Ирен, которая, охваченная чувством (каким? радостью? страхом? ужасом? удивлением?), поддалась первому и единственно возможному импульсу — придумать, где бы спрятать Арчи. Она погнала его на чердак. Заперла его в одном из своих сундуков на ключ! (Твоя «любовь» к излишнему акцентированию позволяет мне поставить здесь лишь один восклицательный знак. Но это предложение честно заслуживает больше).

Все три сундука Ирен на чердаке были заперты. В них никто не заглядывал. И думаю, что никто никогда и не заглянет. Но поскольку Олимпия ни разу не участвовала в обыске дома, я понятия не имею, откуда ей известно о запертых не осмотренных сундуках. Очевидно, кто-то ей об этом рассказал.

Продолжу (и повторюсь), что Ирен заперла взбудораженного Арчи в одном из своих сундуков, спустилась с чердака и только тогда обнаружила, что он натворил. И снова, диапазон возможных эмоций здесь невероятно широк. Предположим, что ее чувство такта все же превалировало. Не желая иметь ничего общего со случившимся, она просто оставила Арчи запертым в сундуке. Однако Олимпия предсказывает, что, в свое время, Ирен смягчится и вызволит его оттуда.

Можешь себе представить, что происходило с Люси всю прошлую неделю, особенно когда вспомнишь, что она запросто может всякую подобную чушь воспринимать всерьез. Мне от этого дурно. Почти так же дурно, как от мысли о том, почему Олимпия так отчаянно нуждалась в теории, что смогла породить эту.

Вторая теория, созданная совместными усилиями дедушки и дяди Финеаса, звучит более наивно.

Они думают, что убийца проник в дом, как только стемнело, возможно даже когда мы все ужинали. Он зашел через парадную дверь и поднялся наверх. Это, хочу заметить, было бы рискованно, но вполне возможно. Передняя часть дома — и коридор, и лестница — не были освещены. Наши старички снабдили негодяя темным фонарем, какой обычно таскают с собой воры.

В это же время он мог собрать ключи от всех дверей и подняться на чердак. Они думают, что идея о веревке пришла ему в голову как раз когда он прятался на чердаке. Дядя Финеас рисует вот такую картину: злодей сидит на корточках, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, лежит сложенная веревка. По их догадкам, пока он придумывал, как запрет всех нас в наших комнатах, он так же обдумывал и план побега. Но вот попавшаяся на глаза веревка вдохновила его на кое-то новенькое — план того, как сбить нас с толку. Он взял веревку, прокрался вниз, привязал ее к ножке кровати, подвинул кровать чуть-чуть в сторону окна, чтобы мы думали, что по веревке из окна точно кто-то спускался. Он рассчитывал на то, что мы тут же выбежим из дома, ослепленные желанием поймать беглеца. И они говорят, что если бы не снег, то его план наверняка бы отлично сработал. (Да, конечно. Если бы не снег. И если бы не предусмотрительность этого человека вывесить веревку из окна за целый час, а может и все два часа, перед выстрелом). Однако, поскольку веревка была лишь запоздалым раздумьем, снег никак не отразился на его изначальном плане побега.

Этот план, решили они, состоял в том, чтобы выбраться из отцовской комнаты в какое-нибудь безопасное, заранее подготовленное тайное место в доме. Зачем ему было подыскивать такое место, когда мы все должны были быть заперты по своим комнатам, и снега тоже никак не ожидалось, я не знаю. Тот факт, что он не смог бы просто выбежать из дома, потому что внизу была Ирен и заперла все лестничные двери, тоже никак на это не влияет, потому что его изначальные планы никак не могли учитывать такого расклада. Естественно, он не мог ожидать, что Ирен не будет заперта в своей спальне. Но дедушка с дядей Финеасом, преданные идее о том, что веревка была «ложной уликой», настаивают, что раз он хотел, чтобы мы выбежали из дома в надежде его догнать, он должен был придумать место, где спрятаться.

Сделав дело, убийца спешно вернулся на чердак. Он оставил дверь к себе незапертой. Можешь сама выбрать ответ на это из следующих предложенных утверждений:

1. Он оставил ключ в коробке с металлическим хламом по ошибке.

2. Он думал, что незапертая дверь отведет подозрения…

3. Он так надежно спрятался на чердаке, что ни одна открытая дверь не была ему страшна.

Вот здесь, Джуди, ты можешь приступить к самостоятельным размышлениям. Ты уверена, что мы упустили из виду какую-то часть дома. Ты права. До сегодняшнего позднего вечера никто из нас не осматривал крышу.

Поскольку тот факт, что на нее можно подняться только через люк, расположенный прямо по центру чердачной крыши и примерно в одиннадцати футах от пола, кажется, никого не волнует, то и тебя это не должно беспокоить.

Когда мы осматривали чердак той ночью, стремянки не было нигде поблизости от люка. Возле не было ни одной коробки, ни сундука, ни чего-либо другого, откуда можно было бы дотянуться до люка. Отвечая на вопрос дяди Финеаса о том, могу ли я поклясться, что с той ночи на чердаке никто ничего не передвигал, затем ставя обратно на место, я скажу: конечно же не могу. Я мог поклясться в том, что в ту ночь на чердаке все вещи лежали как обычно на своих местах. В том, что если бы хоть одна вещь, маленькая или большая, лежала прямо посреди чердака, мы с дедушкой сразу бы это заметили. Но это так же нас ни к чему не приводит. Потому что согласно самой популярной теории произошло вот что:

Убийца пододвинул стремянку, забрался наверх, открыл люк и вышел на крышу. А поскольку люк закрывается сразу же, как только его отпускаешь, он закрепил его в открытом положении и свесил — что? Конечно же веревку. Затем он вновь спустился по стремянке и приложил ее обратно к стене. Затем он прокрался вниз и совершил убийство. После чего спокойно вернулся на чердак, по веревке залез на крышу, вытянул веревку за собой и закрыл люк. В общем, просто дай этому парню достаточно длинную веревку, и можно плести километры предположений: от создания «ложных улик» до пролезания одиннадцати футов до крыши — разве что не повесился на ней.

Оказавшись на плоской крыше 10×12 футов, он оценил свой побег как невероятно эффективный. Все, что ему оставалось сделать, — это дождаться удобного момента, снова спуститься по веревке на чердак и тихо уйти из дома.

Если тебе не нравится идея о том, что он смог пробраться через запертые и охраняемые нами двери, можешь присмотреться к другому варианту: он оставался на верху, периодически спускаясь на чердак и поднимаясь обратно на крышу, в течение четырех или пяти дней. То есть до пятницы, когда все мы, за исключением Олимпии и Люси ушли на допрос; или до субботы, когда весь дом ушел на похороны. В оба этих дня снега уже не было, так что он мог вылезти из окна или прыгнуть с крыши, или по веревке спуститься с крыши — почему бы и нет? — и просто уйти.

На вопрос о том, что он ел и пил, так же можно придумать множество разнообразных ответов. Лично мне больше всего по душе мой вариант: он ел свою веревку и запивал ее водой из талого снега с крыши — особенного снега, который имел свойство не падать на пол чердака, когда открывался люк. Видишь ли, если бы люк был открыт любое количество времени от десяти минут до двух часов во время снегопада, то на полу чердака непременно должен был остаться снег, пусть даже талый. Думаешь, что это ускользнуло бы от наших с дедушкой глаз, когда мы поднялись обыскивать чердак?

Я знаю, что нет. Я знаю, что если бы кто-то хоть единожды спустился с грязной мокрой крыши, то он обязательно бы оставил следы на безупречном полу тетушки Грасии. Пол в ну ночь выглядел так, как выглядит всегда, то есть больше был похож на доску для резки хлеба.

К сожалению — тут я уже цитирую старших — в понедельник утром тетушка Грасия сказала, что погода была просто ужасная, и потому послала Донга Ли (он приехал, кстати, прошлой ночью, с вылеченным зубом, вежливой скорбью и абсолютной невозмутимостью) прибраться на чердаке вместо того, чтобы наводить порядок в саду. То есть как обычно помыть и протереть все от пыли. Потому сегодня вечером невозможно было сказать, передвигались ли какие-то предметы, потому что пыль, на которой можно было бы распознать следы, совсем недавно вычистили.

И хотя ей это совсем не нравилось, тетушке Грасии пришлось сказать, что на чердаке, по всей видимости, ничего не передвигали, потому как там не удалось обнаружить ни малейшего следа. Дядя Финеас сказал, что мы бы и не смогли там найти никаких следов преступника, потому что любой простофиля знает, что перед уходом надо убирать все следы.

Получается, все? Да сам наш чердак не может сравниться с аккуратностью и чистотой этого высказывания. Все, что осталось объяснить, — почему дедушка, дядя Финеас, тетушка Грасия и Крис заявляют о том, что верят во всю эту чушь. И почему они сбрасывают со счетов меня, Олимпию, Ирен и Люси?

С большой натяжкой я еще могу сказать, что дядя Финеас и, может быть, Крис честно верят в эту бессмыслицу. Но я, черт подери, знаю, что тетушка Грасия ни на толику не верит ни в одно из этих утверждений. Я знаю, что дедушка не может в это верить; ну, да, дедушке восемьдесят лет, и эта неделя была для него сплошным кошмаром.

Вернемся к твоему письму. То, что я сказал о казни убийцы отца, вероятно, повергло тебя в шок. Я был просто мелким кровожадным мальчишкой, когда писал тебе первое письмо, не правда ли? Градация моего пыла от жгучего желания отомстить до полной отчужденности как минимум должна была тебя удивить. Но по крайней мере я не жмущийся к стенке отступник. Потому я утверждаю, что у меня нет больше никакого желания ни разбираться в том, кто убил отца, ни присутствовать на казни этого человека. Нет, нет, все совсем наоборот. Я не стану подписываться на эту чертову бессмысленную ложь, которую выставляют на обсуждение все остальные. Но я отдал бы всех весенних телят за то, чтобы выдумать какую-нибудь вразумительную, логичную ложь, которая очистит опороченное имя Квилтеров.

Ты говоришь, что я просил тебя помочь мне выследить преступника. Это было из-за моего неопределённого состояния в то время, когда я тебе все это писал. Думаю, что это жуткий шок на какое-то время превратил меня в слюнявого болтливого идиота, клянущегося тебе в своей невинности и молящего о твоем подтверждении. И ты мне его дала, щедро наградила меня своей верой. Оставим тогда это все так, как есть? Но, говоря о помощи, мне придется изменить свой план. Можешь ли ты хоть каким-нибудь способом придумать ложь, в которой мы все сейчас так отчаянно нуждаемся?

Помни, что любая теория должна включать в себя эту веревку. Знаешь, порой мне кажется, что я вот-вот соглашусь с бывшей теорией Криса о том, что та веревка оказалась в спальне отца по случайному стечению обстоятельств. Но ненадолго оставим догадки и обратимся к факту: можешь ли ты придумать хоть одну убедительную причину, по которой отец сам мог привязать эту веревку и спустить ее и окна в тот вечер? Допустим, что предположение тетушки Грасии о шантажисте верно. Могло ли быть такое, чтобы отец помог ему — или кому-либо еще — добраться до своей комнаты ночью с помощью этой веревки? Кто-то довольно ловкий и проворный вполне мог с земли подняться на крышу веранды с помощью веревки. Но это, конечно, должно было иметь место до начала снегопада. По крайней мере возможно, что раз веревка была предназначена для входа в комнату, то ее могли оставить там же и для выхода. То, что окно было распахнуто в такую холодную ночь как минимум кажется странным. Единственный невозможный элемент во всем этом — утверждение, что отец был вынужден скрывать что-то от нас.

Тетушка Грасия говорила о тайных страницах в жизнях людей. Это сработало с присяжными. Пусть так. Но это снова возвращает нас к догадкам. Моя мыслительная машина — теперь я понимаю, что это ни в коем случае не допущение, — сейчас совсем барахлит. Попробуй рассмотреть веревку как средство проникновения, а не побега и подумай, что из этого можно сделать.

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XVII

I

17 октября 1900, среда

Дорогая Джуди,

Когда я писал тебе позавчера, я думал, что точно брошу эти письма. Я взял тогда на себя роль мистера Умника, презирающего тебя и всех остальных членов семьи за то, что вы никак не можете понять, что один из Квилтеров — подлый убийца. Презирающего даже дедушку; ну может быть и не совсем так дерзко… я просто обвинял его старость в том, что она совсем поработила его храбрый, сильный ум. И пытаться не стоит… никакая преданность семье не может пересилить тот факт, что на снегу не было следов. Мне уже скоро пойдёт девятнадцатый год, не так ли? И почему бы мне не быть единственным трезвым и честным из всех нас? Даже у бедняжки Олимпии получается лучше, чем у меня. Она хотя бы пыталась все объяснить. Да, это была катастрофа, и ей было за себя стыдно. Но она пыталась и надеялась, что чистый детский ум Люси сможет ей помочь. Но не самоуверенный нахальный Нил. Он знал. Нет смысла буйствовать, Джуди. Но, Боже, как же меня от себя тошнит! Прямо как в тот раз, когда мы с Чтоткой подрались со скунсом.

Нет, мы не нашли убийцу. Но вчера ночью случилось кое-что, что абсолютно точно доказывает (наравне с тем, что мы бы нашли мерзавца и услышали его признание), что никто из нашей семьи не замешан в этом грязном деле. Ликуй, милая Джуди! Ликуй, как никогда не ликовала!

Вот что произошло: вчера днём дядя Финеас снова уехал в Портленд. Это может показаться тебе немного странным, но не беспокойся. Пока я ещё не могу тебе всего объяснить. Это секрет, который мы с дядей Финеасом храним вдвоём уже долгое время. Но он надеется, что на следующей неделе уже сможет рассказать об этом всей семье. Но пока что он не говорил ни дедушке, ни Олимпии.

Мне было жаль, что он так и не решился посвятить в этот секрет Олимпию, потому что его очередной столь скорый отъезд очень сильно ее ранит. Он не мог взять ее с собой, потому что сейчас у нас совсем нет на это денег. Дядя Финеас пока живет в Портленде вместе с доктором Джо. Если бы он взял с собой Олимпию, то им бы пришлось поселиться в отеле, а это нам сейчас не по карману. Все это объясняет, почему Олимпия вчера днём снова слегла в постель.

В шесть тридцать тетушка Грасия собиралась отправить к Олимпии Люси с ужином, но вместо неё пошёл я. И я чертовски рад, что решил так поступить, потому что сейчас я знаю кое-что очень важное. Она казалось такой несчастной, и я присел рядом поговорить, пока она ела свой ужин.

Олимпия была не в лучшем расположении духа. Как только я заговаривал о пистолете, она становилась немного раздражительной. А ещё она была очень подавлена очередным отъездом дяди Финеаса, который оставил ее одну «в такое время». Она абсолютно убеждена, что он уезжает лишь потому, что просто не может находиться в нашем доме, пока «эта юная особа», как она зовёт Ирен, здесь.

Я не сидел с ней дольше, чем это было необходимо. Когда Олимпия доела свой ужин, она попросила меня обыскать ее комнату перед тем, как уйти. Чтобы поднять ей настроение, я со всей тщательностью исполнил эту просьбу. Я посмотрел под кроватью и под софой, заглянул в шкаф, за занавески и даже открыл ее старый фламандский сундук и порылся в нем. Затем она попросила меня поправить ее одеяло так, чтобы она могла легко под него забраться после того, как встанет и запрет за мной дверь. Я сказал, что после ужина кто-нибудь обязательно поднимется наверх посидеть с ней, так что ей все равно придётся ещё раз вставать. Она ответила, что не собирается и минуты оставаться в одиночестве, пока не убедится, что все двери и окна надёжно закрыты (тут я про себя ухмыльнулся. Одно из ее окон сверху было приоткрыто примерно на три дюйма — когда дядя Финеас дома, он всегда держит окно в этом положении. Я решил так его и оставить, потому что свежий воздух — отличное средство от головных болей Олимпии. Этот спертый дух коричнево-сиреневой вербены и какой-то мази, который всегда наполняет ее комнату, у любого вызовет жуткую мигрень). Она так же сказала, что у неё нет настроения ни с кем общаться перед сном. Ну ты сама знаешь речь Олимпии о том, какая она «уставшая, больная и старая» … а может и не знаешь. Мне кажется, что она ее придумала уже после твоего отъезда. В любом случае, в тот вечер она не хотела ни с кем разговаривать. После моего ухода Олимпия собиралась принять какие-то капли, которые выписал ей доктор Джо. Она надеялась, просто надеялась хоть немного поспать. Так что не буду ли я так любезен попросить остальных, чтобы они потише вели себя в коридоре?

Я пообещал ей доставить это сообщение, забрал поднос и вышел в коридор. Я поставил поднос на столик и зашёл в ванную немного освежиться. Пока шёл по коридору, я заметил — я в этом абсолютно уверен, — что все двери были распахнуты кроме двери в комнату отца. Выйдя из ванной, я подобрал поднос и по задней лестнице спустился вниз.

Когда я вошёл в столовую, все ещё сидели да ужином. Я извинился перед дедушкой за то, что задержался. В комнату зашёл Донг Ли с кексами на подносе, а затем ходил кругами и слушал, как все их расхваливают. Тетушка Грасия с Люси сказали, что они были великолепны. Крис спросил, как себя чувствует Олимпия. Я ответил и пересказал ее просьбу о том, чтобы все вели себя потише в коридоре наверху. Ирен сделала колкое замечание, что Олимпия вообще-то почти глухая. Крис как обычно — иногда прямо хочется его пожалеть — попытался отвлечь общее внимание замечанием, что часы на каминной полке немного отстают. Тетушка Грасия так не думала и попросила у дедушки сказать точное время. Дедушка достал свои часы, открыл их и сказал, что было две минуты восьмого…

Как раз в этот момент, когда все мы сидели за столом, на весь дом прогремел звук выстрела. Это совершенно точно был выстрел; слишком много их выпало на нашу голову.

II

Следующее, что помню: я бегу по задней лестнице, горло раздирает дикий рёв. И хотя более разумным казалось пробежать через холл по передней лестнице прямо к комнате Олимпии, я не знаю, зачем я так поступил; но что сделано, то сделано. Я был первый, кто добежал до ее двери. Она была открыта. Я вбежал к ней в комнату. Олимпия лежала в кровати. Лампа на прикроватной тумбочке была зажжена. Не переживай, Джуди, с ней все в порядке. Она в себе, просто очень сильно напугана.

Но когда я к ней бежал, я ещё этого не знал. Все остальные, вбежавшие в комнату толпой, тоже этого не знали. Я думал, что ее застрелили, как и отца. Я был настолько в этом убеждён, что когда дотронулся до неё, почувствовал холод. На одно кошмарное мгновение я даже увидел сочащуюся кровь. Я рассказываю тебе об этих деталях специально, чтобы ты понимала, на какие трюки способен мой мозг. Это будет тебе уроком впредь больше не полагаться на одни лишь чувства. Даже сейчас. Итак, я думал, что Олимпия мертва, так что мне пришлось остановиться и через силу убедить себя в обратном.

Я услышал голос тетушки Грасии: она говорила, что Олимпия не ранена. Но я слышал одни лишь слова без смысла; с таким же успехом она могла просто пересказывать таблицу умножения. Этот случай определенно научил меня многому о трусости. Как можно в чём-то винить человека, когда страх против его воли хватает его за горло и вытягивает все жизненные силы? Пойми, не то чтобы я боялся, что кто-то сейчас выпрыгнет из ниоткуда и выстрелит в меня; в тот момент подобная мысль меня даже не посетила. Я даже не боялся, что он может откуда-то появиться и выстрелить в кого-нибудь из наших. Думаю, я боялся того, что только что произошло (если сможешь найти в этом хоть толику смысла), а не того, что может произойти. Я не хвалю себя за это, но и не виню. Ощущение, будто я перевернулся в лодке, и меня сносит сильным течением, и нет никаких сил плыть.

Мое сознание начало потихоньку просыпаться только после того, как я услышал, что Ирен каркает что-то про дядю Фаддея. Я повернулся к дедушке как раз в тот момент, когда он отпустил высокую ножку кровати и тихонько сполз на пол.

И снова, не волнуйся. Сейчас с дедушкой все в порядке — ну, или по крайней мере в относительном порядке после второго шока за короткое время. Он не лежит в кровати и ругается на нас, за то, что мы послали за доктором Джо. Но все равно я только рад лишний раз увидеть здесь доктора Джо. Он для нас как антисептик. Ох как бы я хотел, чтобы он был здесь вчера вечером.

Не стоит и говорить, что с нами всеми случилось после падения дедушки. Даже Донг Ли, прибежавший наверх вместе с остальными, будто бы спятил — толкал нас подальше от дедушки и все время что-то шептал. Олимпия снова ожила и начала участвовать во всем этом хаосе. Даже пытаться не буду все это описать — все равно не получится. Но когда я скажу тебе, что после мы тут же подняли полуживого дедушку на софу, долго не могли нащупать его пульс и думали, что он умер или умирает, ты поймёшь, почему мы больше ни на что и ни на кого не обращали внимания. Ты поймёшь почему до того, как румянец снова не вернулся на дедушкины щеки, глаза его не открылись, и он не заговорил с нами, уверяя, что все в порядке, мы и думать не смели ни о каких чертовых убийцах, тихонько улизывающих из нашего дома. А у них на это было предостаточно времени. Была уже половина восьмого, когда Крис осознал это и начал кричать, что все опять повторяется, задавал свои любимые риторические вопросы о том, что же мы все делаем, и куда же делся убийца, и так далее и тому подобное — одни эмоции, а толку никакого.

К тому времени дедушка уже сидел на софе, одной рукой обнимая Люси, а другой — тётушку Грасию, которые от страха жутко разыкались. Как только я на них посмотрел, мне в голову пришла замечательная идея. Им — всем нам — прямо сейчас нужна полиция.

Я поделился этой мыслью со всеми и сказал, что сейчас же еду в Квилтервилль за Газом Уилдоком и его помощниками. Я уже выбежал из комнаты, но тут меня позвал дедушка.

— Мой мальчик, — сказал он, когда я снова зашёл в комнату к Олимпии, — ты сказал, что собираешься поехать в город и рассказать шерифу о том, что здесь произошло. А ты сам знаешь, что здесь произошло? Или может кто-нибудь знает? Я — нет.

Если я выглядел так же, как себя чувствовал, то в тот момент я превратился аж в двух дураков.

— Мы слышали выстрел из револьвера, — продолжил дедушка. — Мы пришли в эту комнату, и снова застали Олимпию без сознания. Схожесть событий с предыдущей трагедией, к моему великому стыду, оказалась выше моих сил. Олимпия, дорогая, не выстрелила ли ты случайно из револьвера?

Олимпия приподнялась на подушках, накинула свой милый розовый пеньюар себе на плечи, подняла повыше подбородок и уведомила всех, что до этого момента она никогда в жизни ещё не стреляла из револьвера ни по ошибке, ни целенаправленно, и надеется, что ей никогда этого делать не придётся. В условиях смертельной опасности Олимпия — самый настоящий джентльмен женского рода. Она только что пережила дикий ужас, но все равно находит в себе силы с достоинством опровергать то, что считает скрытым бесчинством с дедушкиной стороны.

Дедушка извинился и спросил, помнит ли она хоть что-нибудь о том, что происходило перед ее обмороком.

Уверен, что мы все подумали, что ничего она не помнит. Но слава Богу мы оказались неправы! Ее рассказ был долог, но смысл его вот в чем:

Сразу после моего ухода она встала с кровати и заперла дверь. После этого она сразу же вернулась в постель. Она лежала там и сетовала на себя за то, что по пути к кровати забыла захватить свои капли. Она потянулась за пеньюаром к изножью кровати, чтобы снова встать, и тут услышала какой-то шум у сводчатого окна — предположительно того, которое я нарочно оставил открытым. Она обернулась и увидела мужчину в ярко-красной маске, медленно отворяющего это окно. Она попыталась закричать, но будто потеряла голос. Она пыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Она сказала, что было полное ощущение, что все это просто страшный сон. Она закрыла глаза. Попыталась прочесть молитву. Она забыла как дышать. Она слышала, как медленно, дюйм за дюймом, отворяется окно. Она сказала, что в этот момент что-то щелкнуло у неё в голове. Она подумала: «Так вот что значит смерть». Дальше она уже очнулась и увидела, как мы все толпимся вокруг дедушки на ее софе. Она подумала, что мужчина в красной маске пробрался к ней в комнату и убил дедушку.

Вот и все, что она могла нам рассказать. Она не слышала, как прогремел выстрел. Но этого было достаточно, чтобы пойти и пересказать Газу. Человек в красной маске, который по крыше веранды залез в комнату Олимпии через окно. Он произвел один выстрел и сбежал.

Я спросил у дедушки, можно ли мне теперь поехать в Квилтервилль. Он сказал, что даёт мне полную свободу выбора.

Он очень злится на меня, Джуди. Пока я седлал Дитя Вторника, внутри меня бурлило странное чувство, которое я так до конца и не смог понять. Проехав примерно четверть мили, я наконец понял. Это был страх. Я боялся… боялся за свою жизнь. Луна еще не взошла, а из-за облаков звезд тоже почти не было видно. Я решил срезать через дубовую рощу, и каждый падающий листик, каждая хрустящая ветка были для меня этим парнем в красной маске. Когда я снова выехал на открытую дорогу, он будто бы маячил передо мной. Вот-вот он поднимется и убьет меня… но это оказалось перекати-поле. И только в этот момент до меня дошло, что в ночь, когда убили отца, Крис отказался от поездки в Квилтервилль не потому что Ирен стояла в дверях и скулила.

Мой страх не был основан на совершенно ошибочных рассуждениях. Человек в красной маске сбежал за сорок минут до того, как я выехал в город за шерифом. Если ему нужно было больше времени, и он совершенно не хотел, чтобы кто-то за ним гнался, самое умное, что можно было сделать — убрать меня с дороги. Поезд номер двадцать шесть, идущий на восток, проходит через Квилтервилль в четыре часа утра. Если этот парень хотел на него сесть, ему совершенно не нужны были лишние свидетели. Однако очевидно, у него и в мыслях ничего подобного не было (думаю, мы переоценили его умение планировать наперед), потому что я добрался до города живым и здоровым.

Газ Уилдок к тому времени уже спал, а еще перед сном немного перебрал, поэтому выглядел и чувствовал себя прескверно. Кажется, он думал, что от К‑2 в последнее время слишком много проблем. А еще он был очень раздражен тем фактом, что Олимпию не убили, и совершенно не понимал, зачем мы его тогда решили побеспокоить. А узнав, что, насколько мне известно, нас в ту ночь даже не ограбили, он сказал, что умывает руки и начнет разбираться только утром.

Я поехал к Алу Редди и попросил его открыть станцию, чтобы послать телеграмму доктору Джо. Затем я одолжил у Ала пистолет и помчался домой. К приезду на ранчо страх из меня почти испарился, чего нельзя было сказать о Крисе.

Увидев меня в дверях одного, Крис пустился в свои фирменные негодования. Он не упустил сладостной возможности сказать, что ничего другого от меня и не ожидал. Я как мог отвечал на его колкости и начал уже закипать, когда понял, что за этим гневом Крис пытается спрятать свой страх. Я взял себя в руки и спросил его, не нашли ли они чего-нибудь важного в мое отсутствие. На мгновение он будто превратился в Олимпию:

— Достаточно важное, чтобы убедиться, что в нашем доме оставаться небезопасно до тех пор, пока мы не найдем человека, который, по всей видимости, настроен уничтожить семью Квилтер.

III

После того, как я уехал в Квилтервилль, дедушка с Крисом и тетушкой Грасией снова тщательно обыскали весь дом.

Двери всех спален вновь были заперты снаружи, прямо как в ночь смерти отца. И те же двери остались открыты, то есть на чердак и в ванные комнаты. Правда в этот раз дверь в спальню отца была заперта, а дверь Олимпии открыта нараспашку (скорее всего потому, что тот парень в спешке убегал из ее комнаты. Но тут кое-что есть: сразу после выстрела мы все (кроме Ирен с Крисом, они пробежались по нижнему этажу и по парадной лестнице) тут же помчались наверх по задней лестнице. Разве он не должен был на кого-нибудь из нас наткнуться? Комната Олимпии самая дальняя по коридору от чердака). Семь ключей лежали на прикроватной тумбочке Олимпии, прямо как в ту ночь в комнате отца.

Веревка, все та же, для сушки белья, которую мы отнесли обратно на чердак, лежала на полу в спальне Олимпии. Но она не была привязана ни к ножке кровати, ни к чему-либо еще. Она просто лежала там, рядом с изножьем кровати.

Пуля от пистолета прошла через стену примерно в трех футах над подушками Олимпии. Очевидно, он в нее целился, но промахнулся.

Все в комнате Олимпии было на своих местах. Точно так же, как и в комнате отца: ни одного передвинутого стула, ни одного открытого ящика.

Под сводчатым окном на полу лежала приличного размера маска, грубо вырезанная из ярко-красного сатина. Так что, несмотря на мою уверенность в обратном, последними словами отца перед смертью, скорее всего, действительно была «красная маска».

Итак, что мы имеем на сегодняшний день. Первое — запертые двери: можно бесконечно муссировать эту тему, чем мы до сих пор и занимались. Но наконец их можно сложить в две гипотезы. Либо этот парень замыслил что-то, о чем пока никто из нас не догадался, либо он сумасшедший маньяк, и отсутствие цели во всех его действиях сбивает нас с толку и одновременно спасает его шкуру.

Лично я за вторую теорию — все дело рук маньяка. Умный человек мог запереть всех нас в своих комнатах в первую ночь. Но ни один здравомыслящий человек ни за что не пойдет на такой риск еще раз, тем более, чтобы запереть пустые комнаты. Ему нужно было снова собрать все ключи из дверей при том, что изначально он залез к нам в дом через окно Олимпии. Если бы ему хоть что-то было известно, он наверняка бы знал, что никого из нас не было в комнатах, которые он так аккуратно запирал. Но он в точности повторил свое первое представление: даже оставил открытыми чердак и ванные, а дверь в комнату жертвы — нараспашку.

А эта веревка вообще похожа на бред сумасшедшего. Притащить ее в комнату Олимпии и оставить там просто так.

Однако, думаю, что даже потеря рассудка не заставит маньяка упустить свою главную цель. Но вот промахнуться аж на три фута, стреляя в человека без сознания, уж точно какая-то несусветная дикость.

То, что в комнатах отца и Олимпии ничего не было тронуто, говорит только об одном: единственный мотив — хладнокровное убийство. Как сказала на допросе тетушка Грасия, можно предположить, что у отца был враг. Но пока мы не решим, что этот человек поставил себе цель стереть с лица земли семью Квилтер, что, без сомнения, делает его самым настоящим маньяком, мы не можем даже представить себе, что у Олимпии есть тот же враг, что и у отца — или вообще хоть какой-нибудь враг.

Маска вырезана из ярко-красного сатина. В длину она около двенадцати дюймов, а в ширину около десяти. Есть два небольших отверстия для глаз. По бокам привязаны веревочки из того же сатина. Эти веревки были завязаны сзади, видимо так маска крепилась к его лицу. Должно быть он сверху стянул ее с себя и случайно уронил, когда вылезал из окна.

Все мы, за исключением Криса, уверены, что на этот раз он точно улизнул из окна. Это было чертовски рискованно — бежать по покатой крыше к сточной трубе и спускаться по ней в такую темную ночь, какая была вчера. Я бы не стал пробовать даже средь бела дня. Но должно быть этот парень — кто-то вроде циркача, потому что ему не просто надо было слезть с крыши, но и залезть на нее по сточной трубе. Мы с Крисом тщательно изучили все возможности нашей веранды. Сточная труба — единственное, по чему можно было залезть на крышу. Старая решетка с южной стороны уже совсем прогнила и сразу же рассыпалась бы под весом.

Возможно мне следует еще немного рассказать об обыске дома, который провели дедушка с тетушкой Грасией и Крисом. Они все осматривали очень систематически. В этот раз и про крышу не забыли. Все три входные двери были заперты, что для нас сейчас уже обычное явление. Каждое окно на нижнем этаже было закрыто изнутри. Двери погреба были заперты. Когда я вернулся из города, мы с Крисом еще раз осмотрели весь дом. Там никто не прятался.

Вот что Крис думает по поводу моего аргумента про сумасшедшего маньяка: он настаивает, что только человек, обладающий острым умом, может дважды в точности повторить одну и ту же сцену и при этом оба раза обвести нас всех вокруг пальца. Конечно, любой рисковый дурак с легкостью мог вчера смыться. Снег растаял, начались заморозки, и земля настолько затвердела, что на ней просто невозможно было оставить следов. Поэтому, если не брать в расчет сложности со спуском с крыши по сточной трубе, то побег был весьма несложным. Однако мы точно знаем, что в первый раз он сбежал не через крышу веранды. Тогда на снегу не было ни единого следа. Следовательно, Крис думает, что этот парень вчера все-таки воплотил в жизнь хитрый план, которым ему не удалось воспользоваться после убийства отца. Это настолько логично, что мне почти стыдно за то, что я с ним не согласен. Веревка, запертые двери и красная маска несомненно говорят о том, что оба раза к нам приходил один и тот же человек.

Все сейчас начинают задаваться вопросом, а не ошиблись ли мы насчет следов в ночь смерти отца, и может быть все-таки проглядели какую-то едва заметную полосочку отпечатков на снегу. Наша сообразительная малышка Люси предположила, что в тот раз он мог уйти на ходулях! Я знаю, что там не было никаких следов. Нам нужно сейчас придерживаться только того, что мы точно знаем, иначе так никогда ни к чему и не придем. Раз этот человек в ночь убийства отца не покидал наш дом, он должен был там остаться. До прошлой ночи я был уверен, что раз мы его не нашли прячущимся в доме, то он, как сказала тетушка Грасия, совсем и не прячется. Или, говоря прямо, этот человек — один из нас.

Но прошлой ночью все мы сидели в обеденном зале за столом. Донг Ли нас обслуживал. Вот и все. Это не мог быть кто-то из нас. Следовательно, он все-таки прятался где-то в доме.

Все это, кажется, наделяет этого человека супермозгом и абсолютной вменяемостью. Но как по мне, это в равной степени может говорить о коварстве сумасшедшего и удачливости дурака. Когда мы поймем, что он сделал и где был в первый раз, ставлю десять акров К‑2, что за всем этим мы не найдем никакой глубокой проработки или гениального плана. Ставлю те же десять акров на то, что мы обнаружим что-то настолько простое, что мог бы придумать ребенок, и настолько прозрачное, что мы смотрели прямо сквозь это и ничего не замечали. Иногда мне кажется, что все это стоит у нас прямо перед носом, просто мы не знаем, под каким углом нам на него нужно посмотреть.

Да, сейчас кажется более важным узнать, как смотреть, а не на что смотреть. Ты знаешь, что тетушка Грасия у нас настоящая волшебница и может найти в доме любую потерянную вещь; она всегда говорит, что нужно не искать, а думать. Так что сейчас, чтобы прийти к ответу, нам нужно не заглядывать по сто раз под кровати или в мешки с яблоками, а думать. Несмотря на мою обычную сообразительность, в голову мне приходили лишь какие-то идеи о потайной двери на чердаке; но пока найти ничего подобного не удалось.

Оба раза мы давали этому парню достаточно времени, чтобы он мог им распорядиться, как душе угодно. Но поскольку мы все-таки более или менее цивилизованные существа, не очень уж привыкшие к трагедиям, думаю, что не стоит судить нас за не отлаженные импульсивные действия во время подобных происшествий; в первое время тебе и в голову не приходит начать погоню за преступником.

А вот Газ с братьями совсем не подвержены никаким сантиментам. Они приехали во всеоружии около девяти утра этим утром и тут же пустились осуждать нас за то, что мы возились с Олимпией и дедушкой вместо того, чтобы сразу начать искать мерзавца. Замечание Криса о том, что он первым делом подбежал к окну в комнате Олимпии и ничего там не увидел (человек в тот момент мог находиться уже под крышей), никак не помогло.

— Конечно, конечно, — сказал Газ. — Смотреть из окна — все отлично. Но сколько же вы на этот раз ходили вокруг да около и обсуждали произошедшее, прежде чем кто-то догадался выбежать за тем, кто… кто совершил убийство?

Позже он смягчился и сказал, что поскольку он представляет закон в Квилтер-Кантри, он сделает все, что в его силах. Однако он добавил, что, учитывая все обстоятельства и упущенное время, мы не можем от него ожидать очень многого.

Тетушка Грасия предложила на время делегировать как минимум двоих человек, чтобы они охраняли наш дом.

Газ сказал:

— Вы бы хотели, чтобы они оставались внутри дома или снаружи, мисс Квилтер?

Пыталась ли она в тот момент казаться смешной, я не знаю. В общем-то мне все равно. Думаю, это настоящее облегчение. Теперь, когда мы все знаем, что ни один из нас не имеет отношения к этому делу, мне действительно совершенно плевать, что думают люди.

Уилдоки первым делом устроили с нами беседу — с нашей стороны, конечно же, выступал дедушка. Затем они ходили по дому часа два и устроили целое представление из обыска комнаты Олимпии. Она все еще не встает с постели, так что мы, насколько могли, обуздали их энтузиазм осмотреть все в мельчайших подробностях; например, уговорили их пока отложить на время извлечение пули из стены. Перед уходом Газ сказал, что посмотрит, может быть сможет направить к нам пару своих ребят на несколько дней. Пока что никто не пришел, так что, видимо, он посмотрел и понял, что ничего сделать не может.

Только ради Бога, Джуди, не беспокойся о нашей безопасности. В отличие от Газа мы еще можем что-то сделать. Мы с Крисом вместе будем всю ночь охранять дом. Мы отказались от нашей традиции кормить Чтотку и Кипера под кухонным навесом. Все двери в доме заперты от погреба до чердака. Свежий воздух мы получаем через каминные дымоходы, наши силы… ну ты поняла. Никаких шуток, все это очень важно.

Думаю, что на сегодня все. Ну еще прости и все такое за дурацкое письмо, что я написал тебе вчера. И Джуди, прошу, не забудь послать за Люси. Если нам все же удастся получить денег с отцовской страховки, я подумаю над тем, как бы вывезти отсюда дедушку хотя бы на пару недель. Люси с дедушкой — единственные, о ком я сильно беспокоюсь. Остальные вроде бы и сами неплохо справляются. Олимпия, уверен, снова придет в себя, как только вернется дядя Финеас. Слава Богу, что в этот раз он точно сможет остаться.

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XVIII

I

18 октября 1900, четверг

Дорогая Джуди,

Ты хорошая девочка, но в каком-то смысле твои письма сбивают меня с верного пути. Для начала, ради Бога, Джуд, перестань уже говорить, что я не убивал отца. Если будешь продолжать, то я подумаю (как какое-то время думал о Крисе с Ирен), что ты слишком уж много протестуешь. В конце концов, ты не можешь знать, что я этого не делал, но все же постоянно подчеркиваешь это как действительный факт. Никто здесь ничего не знает. А как ты можешь знать оттуда, из Колорадо?

Однако для меня это не плохо, ведь поэтому я и пишу тебе эти безумные письма. Ночи сейчас длинные, и мне нужно чем-то себя занять, так что, думаю, эти письма служат отличным поводом поупражняться в письме, как говорит Олимпия, «в такое время». Забавно, как мы всегда находим себе оправдание. Еще забавнее, что заставляем себя верить в то, во что хотим верить. Не знаю, имею ли я право говорить во множественном числе. Не важно… не смейся долго над этой шуткой. У меня для тебя есть кое-что поинтереснее.

Олимпия думала, что дядя Финеас приедет сегодня из Портленда вместе с доктором Джо (доктор Джо уезжал из города, поэтому получил мою телеграмму только в среду вечером). Когда дядя Финеас не приехал, она так разозлилась, что даже встала с кровати и спустилась вниз в своем знаменитом черном платье, которое сейчас уже совсем выцвело.

Сегодня в семь вечера Люси попросила меня подняться с ней наверх. Она повела меня прямо к Олимпии в комнату. Люси такая уверенная и меткая, так что я попробую почти дословно ее процитировать:

— Нил, — сказала она, — у меня есть кое-что, что нужно обязательно кому-нибудь рассказать, и я решила, что сейчас ты — лучшая кандидатура.

Я спросил:

— Рассказать что?

— Рассказать, что я уверена, что во вторник ночью никакой человек в красной маске не был у Олимпии в комнате. Как только я решила стать писателем, дедушка начал учить меня за всем очень внимательно наблюдать. Теперь, дорогой Нил, не будешь ли ты так любезен понаблюдать вместе со мной?

Она попросила меня лечь на кровать Олимпии, прямо туда, где Олимпия сама лежала во вторник ночью. Она уже поставила зажженную лампу на ту же тумбочку, где та стояла тогда. Она прошла к окну, встала к нему спиной и спросила, вижу ли я ее белое лицо.

Я не видел. Лампа горела, отбрасывая круг света лишь на тумбочку, но больше ничего не освещала.

Я услышал, как Люси открыла окно.

— Я сижу на подоконнике, — сказала она, — между мной и тобой открытое окно. Что-то изменилось? Ты видишь мое белое лицо?

Я не видел.

— Тогда каким образом, — спросила она, — Олимпия могла увидеть человека в ярко-красной маске в то же время суток во вторник? Теперь слушай, — продолжила Люси. — Когда я с силой захлопываю окно — вот так — ты его слышишь? Но вот сейчас, если я буду потихоньку его открывать, дюйм за дюймом, можешь ли ты расслышать хоть что-нибудь?

Поскольку не было ни единого звука, я ничего не услышал.

— Видишь, — сказала Люси, — а Олимпия сказала, что слышала, как медленно открывается окно, и это заставило ее обернуться. И она продолжала слышать, как оно дюйм за дюймом поднимается. Даже я ничего не слышу, когда сама медленно его поднимаю. Уж ты оттуда точно не можешь ничего слышать. А Олимпия к тому же еще немного глуховата.

Нил сияет. Нил великолепен.

— Но все равно, Люси, мы все слышали выстрел. Ты никак не можешь с этим поспорить.

Люси превращается в маму.

— Да, Нил, милый, конечно. Но знаешь, я думаю, что Олимпия сама выстрелила. Видишь ли, она всегда спит с пистолетом дяди Финеаса под подушкой, когда его нет дома. Она держала его не заряженным — или хотела держать. Но пули для него здесь, в том же ящике, где ты сам их нашел в ту ночь. Олимпия могла вложить в пистолет всего лишь одну, забраться в постель и выстрелить из него в стену, где пуля застрянет и не сможет никому навредить. Затем она вполне могла положить пистолет обратно под подушку и снова нырнуть в постель. Если бы мы и в этот раз искали оружие, то никто бы не удивился, найдя этот самый незаряженный пистолет, который Олимпия всегда держит у себя под подушкой.

— Все это даже не так странно, — сказал я, — как то, что ты обвиняешь в этом Олимпию. Почему ты это делаешь, Люси?

— Я расскажу тебе об этом через пару минут, — ответила она. — Но для начала я хочу до конца поведать тебе о своих размышлениях. Думаю, что Олимпия все это придумала, потому что дядя Финеас уехал и оставил ее одну, когда она говорила ему, что нуждается в его защите. Дядя Финеас, безусловно, будет в шоке и раскается в своем поступке, как только узнает, что Олимпия чуть не погибла. И еще, сам знаешь, Нил, Олимпия была… отстранена от всех, что ли, и вообще не участвовала в жизни семьи с тех пор, как убили отца. А чудесное избежание собственной смерти — отличный повод вернуться обратно к нам. Мы все знаем, что Олимпия просто сама по себе такая, и ничего нельзя с этим поделать, так же, как и с тем, что она очень скучная.

Маска вырезана из одного из бальных платьев Олимпии, которые я любила примерять на чердаке. И вот, я нашла несколько лоскутков от него в ее рабочей корзине, и в ее тупых ножницах застряли такие же нитки. Понимаешь, я думала, что было бы умно поискать подобные детали, потому что Шерлок Холмс всегда делал свои важные открытия именно с помощью мелочей. Теперь, думаю, можно перейти к моей цели. Я хочу, чтобы ты объяснил Олимпии, Нил. Ей просто необходимо объяснить, и я думаю, что у тебя это лучше получится, потому что я еще для этого маловата.

— Объяснить что, Люси? — я сам удивился, каким хриплым голосом произнес это.

— Ну, Нил! Ты должен объяснить ей, что тот мужчина тяжело приземлился из окна на пол в ее комнате. Что он медленно прошелся вокруг и остановился, чтобы посмотреть, разглядеть — ну что-то в этом роде — ее под светом лампы. Что она взглянула в его пугающие глаза, которые буквально горели из-под красной маски; он издал дикий звук и потянулся за пистолетом, и тут она потеряла сознание. Конечно, я вытащила все красные лоскутки из ее рабочей корзинки.

Ты должен быть очень осторожен, мой дорогой. Будет трудно. Но очень важно, чтобы Олимпия не рассказывала свою историю никому за пределами нашего семейного круга. Она-то думала, что спланировала все идеально, решив в точности повторить события той страшной ночи. Она даже прокралась в коридор за тобой и заперла все двери. Думаю, что она днем даже спустила веревку с чердака и спрятала ее в комнате отца. Ей оставалось лишь быстренько пройти туда и перетащить веревку в свою спальню. Ей нужно было очень торопиться, чтобы успеть сделать все приготовления за столь короткое время. Бедная Олимпия — грустно, наверное, когда кто-то любит себя так же сильно, как она. Ты же понимаешь, Нил, что быть актрисой — это несчастье Олимпии?

Я сказал Люси, что понимаю. Чего я не понял, так это каким образом маленькая девочка, способная так глубоко разобраться в подобном деле, вообще могла хоть чуточку испугаться дурацкой истории об Арчи Биггли, запертом в сундуке.

Люси сказала:

— Я только притворилась, что поверила в эту историю. Я думала, что если ты сможешь поверить в то, что я боюсь Арчи Биггли, то это для тебя будет гораздо лучше, чем знать правду. Нил, дорогой, в последнее время мне постоянно хочется тебя утешить.

Я спросил, не будет ли она так любезно утешить меня и рассказать, чего по-настоящему боялась.

— Ах, Нил, — сказала она, — конечно же я боялась Олимпию.

II

Я просто потерял дар речи. Видимо я выглядел очень нуждающимся в утешении, и Люси поспешила мне его дать.

— Милый, — сказала она, — это был просто физический страх. Он ни в какое сравнение не идет с моим внутренним страхом о том, что кто-то чужой может узнать правду; но тут я уже веду себя как ребенок. Особенно страшно мне стало в тот вечер, когда я посмеялась над Олимпией. Но, конечно, я немного боялась и с самого начала. И история об Арчи Биггли только усугубила мое состояние. Когда Олимпия мне ее рассказала, я сразу все поняла. Понимаешь, Нил, Олимпия и сама просто не могла поверить в эту историю.

— Люси, — я наконец обрел голос, — ты думаешь, что Олимпия убила отца?

— Да, — ответила она со свойственной ей прямотой, — это именно то, что я думаю. Конечно, я уверена, что она этого не хотела. Думаю, что в ту ночь она пошла в комнату отца с пистолетом дяди Финеаса и думала, что он разряжен. Зайдя к нему, она устроила ему сцену. Думаю, она пыталась заставить его пообещать, что он не даст Кристоферу продать ранчо. Кристофер вполне мог его и не продать, если бы отец настоял. Олимпия очень переживала о богадельне. Так что, думаю, она пошла к отцу с видом очень отважной и бесстрашной леди (возможно в тот момент у нее на уме была Шарлотта Корде[20] или кто-нибудь вроде нее). Да, Нил, знаю, все это очень глупо. Но, понимаешь, Олимпия живет в своем глупом мирке, который она сама себе создала, — я имею в виду, живет там постоянно.

Представляю, как она достает револьвер из кармана своего платья, а отец лежит и смеется над ней. Ты сам знаешь, как Олимпия воспринимает смех в свой адрес. Ты видел, как она повела себя в тот вечер, когда я засмеялась. И тогда, увлекшись своей игрой, она берет и спускает курок. Она и подумать не могла, что пистолет выстрелит, но это произошло. Она должно быть жутко испугалась. Поэтому тут же побежала в свою комнату и упала в обморок.

Конечно, она должна была немного двинуться умом, прежде чем решиться на такое, или вообще просто подумать о том, чтобы угрозами и револьвером выбить из отца обещание. И думаю, что такой ужасный несчастный случай мог еще больше свести ее с ума. И я думала — хотя боюсь, что это не совсем трезвая догадка, — она подозревает, что я обо всем догадалась. Я знаю, Нил, это очень глупо с моей стороны; но я постоянно боюсь, что она может разыграть еще одну сцену, и произойдет еще один несчастный случай.

— Зачем тогда, — спросил я, — если у Олимпии и в мыслях не было стрелять, и она думала, что пистолет разряжен, ей нужно было запирать нас всех в своих комнатах, прежде чем пойти к отцу?

— Я думаю, — ответила Люси, — что она и не запирала. Думаю, что когда Ирен поднялась наверх и увидела, что Кристофер запер ее снаружи, она так разозлилась, что прошлась по коридору и заперла все остальные двери, — просто чтобы с утра всем испортить настроение. Знаешь, она сама рассказала мне, что заперла лестничные двери, чтобы показать Кристоферу, что не он один может играть в эту игру.

— Люси, ты думаешь, что Ирен могла открыть все двери, вытащить с нашей стороны ключи и запереть нас так, чтобы мы ничего не услышали?

— Думаю, что у нее бы с легкостью это вышло со всеми, кроме дедушки. Но если бы дедушка услышал, что кто-то копошится у его двери, он бы подумал, что это кто-то из нас. Если у Ирен это еще вызвало бы какие-то вопросы, то у него — нет. Если дедушка подумал, что кто-то пытается что-то сделать с его дверью и при этом его не беспокоить, то это как раз в его репертуаре не дать никому знать, что не побеспокоить не получилось.

— И ты думаешь, что дедушка бы соврал нам на этот счет?

— Нехорошо так говорить, Нил. Но думаю, что дедушка мог быть милосердным, а не справедливым. Поскольку он не знал, что это Ирен взяла его ключ, то мог подумать, что будет милосердно не говорить, что он ее подозревает. Если уж дедушка готов умереть за честь Квилтеров, то помолчать ради нее он тем более может.

— Ладно. Каким образом ключи попали к отцу в комнату?

— Возможно они уже были у Ирен в кармане, когда после выстрела она поднялась наверх.

— И зачем тогда ей с самого начала было лгать про двери?

— Я думала, — сказала Люси, — что она не хотела признаваться в том, что сама нас всех заперла. Все думали, что кто бы ни запер двери, именно он и совершил убийство.

— Ладно. Можно еще вопрос? Когда Ирен закрыла нас всех в своих комнатах, разве она не должна была запереть и Олимпию?

— Она могла запереть Олимпию в комнате отца.

— Только, — запротестовал я, — когда Ирен открыла дверь в папину комнату, чтобы взять оттуда ключ, разве она не должна была увидеть там Олимпию?

— Раз ключа отца не было в замке, — ответила Люси, — Ирен, должно быть, услышала за его дверью голоса и решила просто ее не открывать. Она могла запереть эту дверь ключом, который у нее уже был.

— Прекрасно. Ты заперла отцовскую дверь. И как же тогда после выстрела Олимпия смогла выйти из его комнаты и зайти в собственную уже запертую комнату?

— Если ключ от комнаты отца был где-то под рукой, то она вполне могла открыть им обе двери и запереться изнутри в своей комнате. Или же когда Олимпия только зашла в комнату к отцу, она сразу могла запереть дверь изнутри. Своеобразный жест перед ее речью. Она могла держать ключ в руке и показывать его отцу и говорить ему, что пока он не даст обещание, никто из них ни выйдет из этой комнаты. То, что Ирен заперла эту дверь, — лишь предположение. Если дверь отца была заперта изнутри, ей вообще не пришлось бы об этом беспокоиться. Она бы просто заперла все остальные и спустилась вниз.

— А что насчет свисающей из окна веревки?

Джуди, несмотря ни на что, я действительно ожидал, что она даст мне полное обдуманное объяснение этой веревки. Я избавил тебя от описания собственного мыслительного процесса во время этого разговора с нашей двенадцатилетней сестрой. Я уверен, что твое воображение намного сильнее моих писательских способностей. Слава Богу, дитя застопорилось на веревке.

— Возможно ли, — спросила она, — что Олимпия грозилась повеситься на этой веревке, выпрыгнув из окна?

— Или повесить отца? — предложил я.

— Знаю, — согласилась она и залилась краской, — это никуда не годится. На этом месте мое воображение умывает руки вместе с моей логикой. Нет, Нил, я не могу объяснить эту веревку. Есть шанс, что в ту ночь отец хотел тайком провести кого-то в дом и специально для него привязал эту веревку. Дедушка рассказывал мне о разных несчастных случаях, когда возникали такие совпадения (в этом случае отец для чего-то привязал веревку и погиб от пулевого ранения); он говорил, что такое вполне может произойти в жизни, но вот в литературе — никогда. Это жизнь — тут все может быть. Или возможно, что отец спускал из окна что-то тяжелое, что даже немного сдвинуло с места кровать. Если он это сделал до того, как выпал снег, любой, кому эта вещь предназначалась, мог спокойно подобрать ее и тут же уйти или увезти на тачке, а снегопад уже засыпал бы все следы.

— И отец, пустившийся в такую секретную авантюру, гордо отошел от окна и лег в постель, оставив его распахнутым в холодный вечер и болтающуюся оттуда веревку?

Люси заспорила:

— Веревку все равно бы до утра никто не заметил. Может быть у отца была какая-то причина на несколько часов оставить ее в таком положении. Возможно кто-то должен был принести что-то обратно, но уже не смог, потому что выпал снег, а он не хотел оставлять следов. Отец может и закрыл окно. Но его в последний момент могла открыть Олимпия. Может быть она думала выбросить оттуда пистолет. А затем, когда заметила снег и осознала, как хорошо будет видно на нем черное оружие, передумала.

— Кстати, Люси, почему тогда отец сказал Ирен «красная маска»?

— Если он действительно так сказал, то сделал это, чтобы спасти Олимпию. Он бы обязательно так сделал, сам знаешь. Он был бы уверен, что Олимпия не хотела в него стрелять.

— Ты уже решила, что за тяжелую вещь отец спускал из окна и кому он ее спускал?

— Я думала, — ответила Люси, — что ты можешь это знать. Думала, что это имеет какое-то отношение к секрету, который вы с дядей Финеасом от нас держите. Я думала, что раз никто не знал, где был дядя Финеас в ночь, когда убили отца, то под папиным окном стоял никто иной, как он сам.

А вот это уже, Джуди, было сущим идиотизмом. Но я все разрулил. Много кто точно знал, где в ту ночь был дядя Финеас. Скоро мы все об этом узнаем. Я рассказал Люси. Она ответила, что очень рада.

Далее я сказал, что эта ошибка будет ей уроком о том, как легко допустить ошибку в подобных делах (все в моем любимом банальном стиле учителя. Странно, что Люси до сих пор так сильно ко мне привязана).

Она спросила, какие еще ошибки допустила.

Я объяснил, что хотя она и проработала этот вопрос очень подробно, у нее не получилось дойти до правильного ответа, потому что она опустила кое-что важное — человеческий фактор. Я спросил, если Олимпия действительно решила устроить такую сцену у отца в комнате, какая первая мысль пришла бы ей в голову.

— Подобающе одеться, — сказала Люси. — Но я решила, что она успела переодеться до того, как мы к ней вошли.

— Прекрасно, — сказал я. — Но обдумай это. Стала бы Олимпия, охваченная ужасом произошедшего, бежать в свою комнату, вылезать из своего костюма, вешать его в шкаф, — потому что в комнате ничего разбросано не было, — надевать ночнушку, снова брать пистолет в руки и падать в обморок? Если ей это все надо было не просто успеть, а успеть до того, как она потеряла сознание?

— Я думаю, — ответила Люси, — что раз они с Ирен разминулись в коридоре, у нее было полно времени.

— Сужай круг поиска, — настаивал я. — Если бы Олимпия случайно выстрелила в отца, оставила бы она его в одиночестве страдать? Помни, Люси, что несмотря на свою искусственность, Олимпия хорошая женщина.

— Ты имеешь в виду, — ужаснулась Люси, — Олимпия специально выстрелила в отца?

— Я имею в виду, деточка, что Олимпия вообще не стреляла в отца, — сказал я. — Я хотел сказать, что неправильно с твоей стороны вообще допускать подобные мысли.

— Несомненно, — вздохнула она своим редким взрослым вздохом. — Но я решила, что я и так безнравственный человек. Я нарушила все правила поведения, которые дал мне дедушка. Но, по крайней мере, Нил, у меня есть логика.

Я сказал, что если, по ее мнению, решить, что кто-то из твоей семьи убийца или как минимум подлый трус, и что вся остальная семья — бездельники и лжецы — это свидетельство логики, то она действительно вполне логична.

— И кого я обвинила во лжи? — спросила Люси.

— Начнем с Криса. Он под клятвой сказал, что не запирал Ирен снаружи в ту ночь.

— Я не слышала, как он это говорит. Но даже если и так, я бы назвала это очень легкой ложью — ложью, которую готов использовать любой джентльмен, чтобы вытащить леди из серьезной беды, особенно если эта леди — его жена.

— И в какой же серьезной беде была Ирен?

— Но Нил, она была единственной из нас, кто не был заперт в своей комнате.

— Люси, — спросил я, — с кем ты разговаривала?

— Только сама с собой, правда, — ответила она. — Но я притворялась, что говорю с Шерлоком Холмсом. В последние дни я была доктором Ватсоном — как только у меня появлялось для этого настроение. Это отличный способ почистить голову, Нил. Почему бы и тебе не попробовать.

Я сказал, что мне не нужен никакой чистый мозг, если со всем остальным оттуда выметется характер хорошей женщины, и останется только ее плохая, насквозь гнилая душа. Я спросил, если бы не второе происшествие, как долго она планировала бы в секрете вынашивать в голове эту безумную идею о том, что Олимпия совершила убийство?

— Я планировала никогда об этом никому не рассказывать. Это казалось мне лучшим вариантом. Тебе может показаться, что держать такое в секрете достаточно просто. Нет. Это совершенно не просто.

Думаю, ты будешь ненавидеть меня за это, Джуд. Знаю, я повел себя как чудовище. Но я подумал, что Люси нужно преподать урок. И — к чему лукавить? — мне нравится работать над ее разумом. Я горжусь как отец, когда она начинает красиво и мудро мыслить. Но это ее последнее «Нет. Это совершенно не просто» буквально вывело меня из себя.

Я сказал ей то, что должен был сказать с самого начала, и о чем она просто не смогла бы узнать, если бы кто-то ее в это не посвятил, потому что ее не было на допросе: что пуля, которую извлек доктор Джо из отцовского тела была 38 калибра револьвера Кольт новой сборки. А старый Кольт дяди Финеаса 32 калибра. Он оставил свой старый пистолет дома, когда уехал в разведочное путешествие, потому что несколько лет назад купил себе новый 38 калибра, когда отец с дедушкой покупали свои у того мужчины, который приезжал на велосипеде и принимал у них заказ.

— А это были пистолеты того же вида, из которого выстрелили в папу? — спросила Люси.

— Да. И один из них есть у каждого человека в трех округах, у кого вообще есть пистолет. Тут мы далеко не уйдем; но и этого достаточно, чтобы доказать, что пулей 38 калибра нельзя выстрелить из пистолета 32 калибра.

— Я думала, — сказала Люси, — что дядя Финеас уехал в город. Мы с тобой посылали туда телеграмму.

Я сказал, что совсем скоро она узнает, где на самом деле был дядя Финеас; а пока ей ничего не известно, правильнее будет оставить все свои догадки.

— Я только хотела сказать, — объяснила она, — что если дядя Финеас уехал в Портленд, а не на разведку, то он, вероятнее всего, не стал бы брать с собой Кольт 38 калибра.

Как ни странно, я понял, что она имела в виду. Это в очередной раз прямо доказывает мое утверждение о том, что пистолеты, веревки, керосин и их виды совершенно бесполезны (и даже хуже, чем бесполезны), когда речь идет о нахождении правды в подобном деле.

— Прекрасно, Люси, — сказал я. — Если ты, зная Олимпию всю свою жизнь, можешь поверить, что она убежала бы от отца, которого действительно любила, когда он истекал кровью и умирал — убежала, надежно спрятала пистолет, переоделась и все вот это вот ради того, чтобы спасти свою шкуру, — то вряд ли тебе как-то поможет тот факт, что дядя Финеас взял с собой этот Кольт 38 калибра. Я сам достал его у дяди из саквояжа, когда помогал ему разобрать вещи.

Люси посмотрела на меня, сделала глубокий вдох и разрыдалась. На мгновение мне показалось, что это были слезы облегчения. Но это оказалось не так.

— Было намного лучше, — всхлипывала она, — думать, что это сделала Олимпия по неосторожности. Больше никто из нас не мог сделать этого случайно. И к тому же, для Олимпии не существует реальности. Нил, — Нил, — пойми, — и все мы остальные!

Она это сказала, Джуди. Все мы остальные. Чем больше я об этом думаю, тем более убеждаюсь в том, что Люси права, совершенно права насчет драмы, которую разыграла Олимпия во вторник вечером. Это действительно очевидно. Но я не верю, что Олимпия могла сделать это, чтобы проучить дядю Финеаса или чтобы быть в центре внимания. Я знаю, что она слишком хорошая женщина, чтобы соблазниться на подобное. Я думаю, что своим поведением она хотела вызвать в нас то, что оно вызвало, по крайней мере, во мне. Она хотела снять подозрение со всех членов нашей семьи.

К черту все, Джуд! Почему я раньше не подумал ни о чем подобном? Почему никто не подумал? Улавливаешь иронию? Олимпия, единственный человек на ранчо — думаю, что еще можно исключить Ирен, — который мог совершить такую ошибку, была единственной, кто об этом подумал. Если Крис или тетушка Грасия или я обладали достаточным умом, чтобы это постигнуть, мы бы смогли убедительно во всем разобраться.

Не знаю, единственный ли я дурак во всем доме. Если кто-то еще сомневался в истории Олимпии, они об этом никак не давали понять. Хотя, конечно, дедушка засомневался в ней с самого начала. Его первый вопрос (уверен, я об этом тебе уже сказал) был о том, не выстрелила ли нечаянно сама Олимпия. Это так же объясняет его нежелание сразу отпускать меня в Квилтервилль. И еще, когда приехали полицейские, дедушка тут же отвел их всех к себе в комнату. Он сказал им, что Олимпия не в том состоянии, чтобы беспокоить ее вопросами. Понимаешь, он хотел рассказать историю Олимпии за нее.

И когда я услышал, как он говорит: «Миссис Квилтер во вторник вечером разбудили посторонние звуки в ее спальне. Она открыла глаза и увидела, как к ней крадется мужчина; лицо мужчины было спрятано за красной маской, которую мы позднее обнаружили на полу. От ужаса она потеряла сознание…», я просто подумал, что в тот момент он был слишком потерян, чтобы пускаться во все подробности ее рассказа.

Сейчас мне кажется, что Крис бросил косой взгляд на дедушку, когда тот рассказывал историю Олимпии. Если я прав, то это вполне могло означать, что в тот момент мы с Крисом думали об одном и том же. Думаю из-за страха за это мне несколько раз казалось, что в последнее время дедушка начал слабеть умом. Но это совсем не так. И этот случай это доказывает. Теперь я понимаю, что даже если у дедушки откажет половина его былой сообразительности, то он всем нам даст фору.

Кажется, Джуди, на сегодня мне сказать больше нечего. Мы снова пришли к тому месту, откуда начали, — к ночи, когда убили отца. Я устал. Не буду больше грузить тебя этими посланиями мистера Микобера[21]. Я не знаю, кто убийца. И не хочу знать. Ты не знаешь. И я не хочу, чтобы знала. Так что никаких больше мозговых штурмов, никакого трепета, ложного ликования и всего одно извинение: прости, Джуд, что я вообще начал весь этот бред

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XIX

I

20 октября 1900, суббота

Дорогая Джуди,

У меня есть новость, которая была бы хорошей для нас всех недели две назад. Дядя Финеас сегодня вернулся домой с 45 000$ в своей банковской книжке. То есть, пойми, он открыл счет в портлендском банке на 45 000$.

В прошлом июне, обследуя Малур-Кантри, он заехал в старый золотопромышленный район. Там он обнаружил кварцевую шахту. В августе дядя Финеас вернулся домой и сразу же поехал в Портленд, чтобы попытаться заинтересовать в ней каких-нибудь капиталистов из восточных штатов. У него получилось. И, наконец, в конце сентября, он взял с собой в разведочное путешествие в Малур-Кантри двух богатеев-энтузиастов, чтобы обследовать это место.

Они уже ехали обратно в Портленд подписывать бумаги и закрывать сделку, когда до дяди Финеаса дошло известие о том, что произошло в понедельник ночью восьмого октября. Как ты знаешь, он сразу приехал домой. Но он назначил встречу с теми двумя людьми в конце недели. Именно по этой причине он еще раз уезжал из дома. Все прошло без сучка, без задоринки. Дядя Финеас получил 45 000$.

Так что теперь у нас с делами все в порядке. С этими деньгами мы можем продолжать жить на нашем ранчо с развернутыми знаменами, или я совершеннейший дурак. Да, я знаю. Но я не дурак, когда речь идет о ведении хозяйства на ранчо. Правда когда я осознаю, что смог бы сделать отец даже с половиной такой удачи, мой энтузиазм утихает. А еще я очень обижаюсь за это на дядю Финеаса. Если бы не его чертова глупость, у меня был бы шанс что-то узнать. Как минимум, каким образом отец распланировал бы такой капитал: как бы тратил; хранил; какие залоги погасил. А сейчас я даже представить себе не могу, на что можно пустить столько денег.

Правда, Джуди, меня с самого начала бесила эта чертова скрытность дяди Финеаса. Когда я пришел домой прошлым летом, он рассказал мне о месторасположении шахты, исследовании руды, удаленности места от железной дороги и воды. Все это звучало так восхитительно, что вопреки самому себе, вопреки предыдущему опыту и даже вопреки дяде Финеасу я поверил в будущее этой затеи.

Я тут же собрался рассказать об этом всем остальным, ну или хотя бы некоторым. Но он сказал, что так не пойдет. Я для него стал личным предохранительным клапаном, потому что ему нужно было кому-то это рассказывать, иначе он мог просто взорваться; но никому больше об этом рассказывать было нельзя. Он прямо расписывал мне разницу между обнаружением золотой жилы и извлечением из нее хотя бы одного цента. Чтобы не строить лишних надежд, которые могут запросто развеяться, он совершенно справедливо решил хранить все это в секрете и требовать от меня молчания. Но мы с ним знали, что в любое другое время в истории ранчо К‑2 он бы с воплями вбежал в дом, рассказывая большую новость, и позволил бы нам наслаждаться радостью надежд и планов, — ты и сама знаешь, что всегда было именно так. Нет, сэр, отнюдь не страх разочаровать семью заставил дядю Финеаса взять с меня клятву держать это в тайне.

Убого, конечно, это говорить, но дядя Финеас ненавидел Ирен с первого дня, как она появилась в нашем доме. Он всегда любил Криса больше, чем кого-либо из нас, сама знаешь; даже смесь из мамы, Беатрис[22] и Гризельды[23] не смогла бы растрогать дядюшку так же, как его драгоценный мальчик. А всем известно, что у Ирен и близко нет подобного набора совершенств. Он был (и, думаю, до сих пор) убежден, что Ирен заарканила его приторно-невинного племянника каким-то нечестным способом. Он думал, что все, что ему нужно сделать, — это освободить Криса от этого лассо близости, и тогда его страстная одержимость сразу должна закончиться. Он пытался вытащить Криса в Ном. Когда понял, что с этим ничего не выйдет, он решил, что если Ирен поймет, что ей придется навсегда застрять на Ранчо К‑2, то она рано или поздно соберет вещи и уедет одна. Он никогда не верил, что Крис сможет продать наш дом. Все это время его целью было спасти Криса. А моей (как только я начал задумываться о подобных противных идеях) — спасти ранчо.

Ну, дядя Финеас спас ранчо. Так что, думаю, мне не стоит придираться к его методам. Даже если он и совершил серьезную ошибку, то с лихвой ее перекрыл сегодняшним триумфом. Его объявление вместе с демонстрацией банковской книжки — самая эффектная победа, которую мне когда-либо доводилось лицезреть.

Все мы сентиментальные ребята, и с этим уж ничего не поделать. Когда дядя Финеас блеснул этими 45 000$, из нас не было никого (за исключением, наверное, Ирен), кто бы не думал о том, что эти деньги, или хотя бы десятая их часть, значили бы для отца в последние несколько лет.

Он выдал нам эту новость сразу, как мы сели за ужин. Мы восприняли ее так, будто бы он пришел с объявлением о том, что сфотографировался, и передавали его банковскую книжку из рук в руки, прямо как фото, правда намного тише.

Конечно, я этого более или менее ожидал. Но даже я не был готов к такой сумме. Он сказал мне, что собирается взять 45 000$, но у меня почему-то в голове засело число 15 000$ в качестве предела всяких мечтаний. Да ты и сама знаешь, что слова дяди Финеаса всегда надо делить на три. И все же, несмотря на важность события, я не знаю, почему я был таким молчаливым. Вроде бы я должен был издать несколько победных воплей, но я не смог.

Первой из нас заговорила Люси. Она сказала:

— Боже мой! Это невероятная сумма денег. Всех нас очень беспокоили деньги еще несколько недель назад, не так ли?

В ответ на это Крис отодвинулся от стола, встал и вышел из комнаты. Ирен побежала за ним. Олимпия по-настоящему разрыдалась. Тетушка Грасия подбежала к дедушке и обняла его за плечи.

— Видишь, отец, — сказала она, — дядя Финеас принес нам целое состояние! Все денежные заботы теперь позади. Ты должен быть рад, мой дорогой. Должен быть рад!

Вот такие вот «хорошие новости», Джуд. Мы все пока воспринимаем только аккуратные синие циферки в маленькой кожаной книжке, но думаю, что пока никто из нас до конца не осознал, что это значит. Кроме, — забавно, как частно мне приходится делать это исключение, — кроме Ирен. Она уже заставила Криса начать сборы, но это не веселый новый Крис; он резок и угрюм и говорит, что если ей так угодно, он, конечно, соберет ее вещи и отправит их в Нью-Йорк, но сам пока не собирается уезжать с К‑2.

Олимпии сейчас приходится тяжело. Она разрывается между раскаянием за то, что обвинила дядю Финеаса в несправедливом к ней отношении, пренебрежении и измене и злостью на него за то, что он так долго хранил от нее секрет.

Бедная тетушка Грасия будто погрузилась в транс. Когда думаешь о том, как сложно придумать оправдания и достойные мотивы простым смертным, можешь себе представить, как невыносимо тяжело должно быть бремя всемогущества. Понимаешь? Если отец должен был умереть в ту самую ночь восьмого октября, ему было бы гораздо легче уйти, зная, что он оставляет нас и К‑2 в безопасности. Так что пока вера тетушки Грасии не примирит эту кажущуюся безжалостность с какой-нибудь туманной справедливостью, боюсь ей придется пережить несколько тяжелых дней.

Дедушка воспринял радостную весть и тут же пошел спать. Тетушка Грасия была им очень обеспокоена. Но теперь я уже понимаю дедушку. После того, что он пережил за последние двенадцать дней, он просто не может позволить какой-то удаче сбить себя с ног.

Дядя Финеас оставил в банке мое имя, когда открывал счет. В будущем я буду выписывать чеки вместе со старшими. А мой первый чек я выпишу тебе и вложу его в это письмо. Слава Богу теперь ты можешь перестать думать о расходах. Если у вас с Грегом недостаточно места для Люси, найдите себе какой-нибудь дом побольше и поуютнее. Или если вообще есть в этом мире хоть что-нибудь, что может сделать тебя счастливее, возьми это себе.

Твой любящий брат,

Нил

II

23 октября 1900, вторник

Дорогая Джуди,

Благослови Господь твою душу за то письмо, которое сегодня мне пришло. Никто из наших и не догадывается, что я имею к этому отношение. Несмотря на твои слова, они все немного обеспокоены и думают, что Грегу сейчас не очень хорошо. Но каждый из них чувствует невероятное облегчение от мысли о том, что Люси на время уедет к тебе из этой чертовой, пропитанной подозрениями дыры, которая когда-то была нашим ранчо К‑2.

Все это могло для Люси плохо кончиться. Твои слова о том, что она очень нужна своей Джуди-Пуди, заставили ее почти до потолка задрать свой подбородочек. За обедом она наконец-то снова пила молоко. Я знал почему — набирается сил, ведь теперь так много дел появилось. Она постоянно чем-то занята: приводит в порядок себя и свои вещи и готовит «подарки» для вас с Грегом.

Думаю, мы отправим ее к тебе в четверг. Я отправлю тебе телеграмму со всей информацией о расписании поездов в день ее отъезда. Только умоляю, Джуди, никаких задержек со встречей. Я злюсь от одной мысли о том, что позволяю этому ребенку ехать одной. Если бы только дедушке было лучше, я бы сам ее привез, ну или хотя бы тетушка Грасия. Если Ирен с Крисом уже наконец определятся с датой отъезда, мы подождем, чтобы Люси поехала с ними. Но поскольку Крис (и очень правильно) не собирается уезжать с К‑2, пока дедушка не встанет с постели, думаю, что лучше нам все-таки отправить Люси одну.

Но если, несмотря на пессимизм доктора Джо, дедушка встанет к четвергу, а я думаю, что это вполне возможно, я все-таки съезжу с Люси до Денвера. Или если он придет в себя, например, завтра или послезавтра, то мы скорее всего немного подождем и отправим Люси с Крисом и Ирен. Не беспокойся, если мне придется написать тебе, что она едет одна. Я пообщаюсь с кондуктором и обеспечу ей надзор проводника.

Спасибо, милая, что так помогаешь.

Твой любящий брат,

Нил

III

24 октября 1900, среда

Дорогая Джуди,

Если бы я не был уверен, что это только усугубит ситуацию, я бы посвятил первую страницу этого письма перечислению в алфавитном порядке качеств Нила Квилтера, начиная с амеба, брехун, вредина — все достаточно просто — и заканчивая юродивым и яйцеголовым.

Все это, конечно, результат твоего письма на десять страниц, которое пришло мне в ответ на мое изложение коронерского расследования. Вся эта идея написать тебе так, как это сделал я, могла прийти в голову только сущему идиоту — и ответная ярость это лишь еще больше подтверждает.

Твое отношение единственно разумное. Я заслуживаю каждой частицы сочувствия, убеждения и утешения от старшей сестренки, которые ты так желаешь на меня вылить. Я всего этого заслуживаю; но боюсь, что больше я такого не вынесу. Джуди, нам нужно расставить все точки над i.

Я никогда не подозревал ни тетушку Грасию, ни Криса. Какие бы идеи ни заполоняли мой мозг, они уже ушли. Я знаю и без дальнейших убеждений, что я невинный парниша. Джуди, ради Бога, прекрати это! Я не настолько дурак, чтобы просить тебя забыть о том, что написал; но если можешь, забудь, просто игнорируй.

В ответ на твой вопрос о том, нужно ли говорить Люси, что рассказал тебе правду. У меня нет никакого права и даже желания обременять тебя хранением очередного секрета от Люси. Но я определенно советую вам, девочкам, думать обо всем произошедшем как можно меньше и ни в коем случае не пытаться вместе разгадать эту тайну. Это чертовски нездоровое занятие, даже для мужчины. Чем меньше вы, детки, думаете и говорите об этом, тем лучше.

В субботу к нам снова приехал доктор Джо — хотел переговорить с мистером Уордом на тему того, что страховщики решили рьяно противостоять нашему заявлению о несчастном случае. Они твердят, что Квилтеры, не желающие признавать факт суицида в своей семье и жаждущие незаконно получить большую сумму денег, объединились, чтобы избавиться от оружия и обставить все так, будто это было убийство. Мистер Уорд намерен воевать с ними до последнего. Он говорит, что все они гнилые человекоподобные безродные дельцы, которых надо разоблачить и выжать из этого бизнеса. Еще говорит, что отсутствие пепла окончательно подтверждает, что выстрел был произведен с расстояния не менее пяти-шести футов. И снова все эти веревки, красные маски, керосин… Я знаю, что отец не стал бы себя убивать. Я не знаю, как они могли понять, был ли пепел, если вся кровать была залита кровью… ох, опять я за свое. Прости.

Я хотел сказать, что решение этой страховой компании ставит нас в ужасное положение. Позволить им уйти с их грязными заявлениями, а еще пытаться тащить все это дело через суды делает смерть отца просто каким-то выгодным предложением.

Мы не будем ничего делать, пока дедушка не даст нам совет. В настоящее время доктор Джо и дядя Финеас настаивают на том, чтобы довести дело до конца. Крис вместе с Олимпией и Ирен пока еще не решили; тетушка Грасия выступает за то, чтобы бросить эту идею здесь и сейчас.

Дедушка не так хорошо справляется, как я надеялся. Думаю, что это общий упадок сил и расслабленность после шока. Эти деньги дали ему что-то вроде возможности наконец-то отдохнуть. Однако дедушку очень задело то, что дядя Финеас ничего не рассказывал ему о шахте и даже не попросил никакого совета насчет того, как вести сделки.

Дядя Финеас пытался выкрутиться и объяснил, что боялся, как бы Ирен и Крис не поспешили воплотить в жизнь и свои мечты. Если бы они знали, что золото уже совсем близко, нам бы срочно пришлось отправить их в Нью-Йорк — заставили бы.

Но это совсем не помогло. Дедушка спросил, почему дядя Финеас так уверен, что ему нужно было пойти прямо к Ирен с Кристофером и все им рассказать. И добавил, что за всю свою жизнь не выдал еще ни одного секрета. Его голос дрожал, когда он говорил эту простую и очевидную вещь, которую знал каждый из нас. Он сказал, что к восьмидесяти годам обнаружить, что родной брат посмел не доверить тебе какой-то маленький секрет — это потрясающе болезненное открытие. Громко, разумно, справедливо; но в этот раз от дедушки это звучало слишком страшно.

Все, кроме него, кажется, неплохо справляются. Во многом деньги облегчают жизнь. А еще мысль о том, что мы наконец-то можем вывезти Люси из этого кошмара. Согласно сегодняшним планам, она должна уехать завтра. Но моя телеграмма дойдет до тебя намного раньше этого письма.

Твой любящий брат,

Нил

IV

25 октября 1900, четверг

Дорогая Джуди,

Надеюсь, ты не подумаешь, что у меня очередной приступ мозгового штурма, когда получишь от меня две практически идентичные телеграммы по поводу отъезда и приезда Люси. После отправки первой мне почему-то вспомнился случай, как однажды телеграмма, которую мы высылали Крису, до него не дошла. Так что я решил перестраховаться и послал еще одну.

Все это тошнотворно и убого, отправлять Люси совершенно одну на поезде. Единственное, что сдерживает меня и не дает бросить все и помчаться к ней на поезд, — это дедушка, все еще не встающий с постели.

Дедушка идет на поправку не так быстро, как я ожидал. Сегодня утром мне удалось с ним немного поговорить, но доктор Джо жестко ограничивает время «посещения». Дедушка прямо спросил меня по поводу страховки. Я рассказал ему, как обстоят дела. Он настоятельно рекомендует нам бросить это дело. Он сказал, что сейчас уже никто, даже эти люди из страховой компании, не верят в то, что смерть отца была самоубийством. Но к тому времени, как мы передадим это дело в суд и позволим этим мерзавцам предоставить свои мошеннические показания, никто не сможет сказать, кто и что на самом деле думает. Он сказал, что честь отца не требует защиты, так что мы и не сможем ее предоставить. Он добавил, что никакой придуманный нами ответ не сможет сравниться с достоинством молчания.

Сложно выразить, как я благодарен дедушке за эти слова. Вой и выплясывания ради страховых денег мне кажутся последним поганым бредом. Слава Богу дядя Финеас дал нам возможность бросить эту затею. Или, лучше сказать, Крис дал нам такую возможность.

После нашего утреннего разговора дедушка потребовал днем побеседовать с Крисом. Крис (странно, а может по наивности) сам мне все это рассказал. Дедушка дал ему право выбора, бороться нам за эти страховые деньги или нет. Он сказал, что пока Крис не даст ему торжественное обещание никогда и ни при каких обстоятельствах больше даже не думать о продаже ранчо, мы будем сражаться за страховые деньги. Дедушка объяснил это тем, что хотя мы сейчас и катаемся как сыр в масле, если каждые несколько лет нам придется сталкиваться с этим сумасшествием по поводу продажи, нам нужно сейчас разжиться максимально возможным количеством денег. Крис согласился без лишних раздумий. Судя по рассказу Криса, дедушка провел очень впечатляющую, чуть ли не библейскую церемонию обещания.

Так что одной проблемой меньше. Крис никогда не нарушит обещание. Он мог бы позволить себе сломать нас, продав наш дом; но он ни за что не предаст свою щепетильность. И я чертовски этому рад. Не знаю, почему я все об этом талдычу.

Скромный чек, что я высылаю в приложении к этому письму, должен быть потрачен исключительно на приятные мелочи для тебя и Люси. Кажется, я по беспечности все время забывал передавать Грегу привет; но я уверен, что ты говорила ему все те приятные слова и пожелания, которые я должен был сказать сам. Я лучше, чем кажется. Уверен, Грег знает, что я имел их в виду, не важно, писал я об этом или нет. Я поступил по-хамски, но ты знаешь, как я на самом деле отношусь к Грегу.

Твой любящий брат,

Нил

V

27 октября 1900, суббота

Дорогая Джуди,

Спасибо за сегодняшнюю телеграмму. Я приехал в Квилтервилль к пяти часам вечера и добрых три часа слонялся по городу в ожидании твоего ответа. Если бы людская способность к сопереживанию развивалась пропорционально любопытству, жизнь была бы намного более сносным проектом. Видит Бог, я не претендую на сострадание и не желаю этого — по крайней мере до тех пор, пока его нельзя будет выразить достойным молчанием.

Забудь. Просто замечательно знать, что Люси в безопасности у тебя. Это, да еще и вкупе с новостью об улучшении самочувствия Грега, лучшая для меня новость за очень долгое время.

С дедушкой пока что все так же. Я знаю, что он все переживет и поправится, но доктор Джо переживает. То, что он от нас не уезжает, говорит об этом лучше всяких слов.

Передай Люси, чтобы писала мне много длинных-длинных писем, и я обещаю не относиться к ним критически. Без вас, девочки, наш дом похож на день без утра. Ну, как я сказал?

Твой совершенно не поэтичный, но безмерно любящий брат,

Нил

VI

12 ноября 1900, понедельник

Дорогие Джуди и Люси,

Тетушка Грасия говорит, что вы обе беспокоитесь, потому что я ни разу не писал вам со дня смерти дедушки. Мне жаль, что я заставил вас волноваться. Я должен был написать.

Мы живем сейчас очень неплохо. Погода холодная, но все время светит солнце. Крис с Ирен завтра уезжают в Нью-Йорк.

Если у меня получится уговорить Стива Рофтуса взяться за наше ранчо на год-два, то думаю в феврале начать обучение в орегонском сельскохозяйственном колледже. Мы знаем, что Стив сейчас ищет работу, ведь Джастин продал свою землю. Но не знаю, сможем ли мы его нанять за те деньги, которые можем платить. Мы собираемся на это потратиться, ведь он лучший во всем округе; и сейчас, как никогда раньше, я чувствую острую необходимость в адекватных, систематизированных знаниях.

Нанять Стива было дедушкиной идеей. Я был последним, с кем он говорил. Два часа в ночь тридцатого октября. Думаю, вам уже сказали, что в эту ночь дедушки не стало. С наилучшими пожеланиями Грегу.

Твой любящий брат,

Нил

ГЛАВА XX

I

Кончиками пальцев Линн Макдоналд провела по гладкому дереву стола. Она взглянула на страницу в своей руке. Да, все когда-нибудь заканчивается; даже фантастам не удалось бы написать это лучше. Что там эта Люси сказала в одном из своих писем — что жизнь позволяет то, в чем литература отказывает? Она снова сложила страницу по изношенным сгибам. «Бедный любящий брат Нил», — пробубнила она, покачала головой и позволила себе тяжело вздохнуть.

Затем она выпрямилась, встала и, резко вернув себе привычный жесткий вид, прошла в другой конец кабинета к книжным полкам, где стояли толстые тома энциклопедий. Она достала «От жа до жю» и «От са до сю».

Стук — потребность, учтиво обернутая в уважение, — снова потревожил дверь.

— Мне вызвать вашу машину, мисс Макдоналд, или послать за завтраком?

«От са до сю» полетела на пол. Мисс Макдоналд сказала:

— О небеса! Который сейчас час?

— Семь часов, мисс Макдоналд. Я сегодня пришла пораньше.

— Но, но, — начала заикаться криминалист, — уборщица еще не приходила. И вчера вечером ее не было. Я всегда ухожу домой, как только она приходит. Как глупо!

— Простите, мисс Макдоналд. Я встретила ее вчера перед уходом и предупредила, чтобы она вас не беспокоила.

Мисс Кингсбери — дама из теплой воды, ароматной розовой пены, холодного душа, стойких турецких полотенец, жестких щеток с едкой кремовой пастой, головной боли, обожания ночных повязок на глаза и отдыха, благоразумия и интеллигентного образа жизни подняла с пола «От са до сю».

— Могу я для вас здесь что-то найти, мисс Макдоналд?

— Положите на место, будьте так добры. Я с ней уже закончила.

«От жа до жю» снова заполнила пустое место на полке.

— А сейчас, пожалуйста, позвоните, чтобы прислали мою машину.

Ловкие пальцы свернули все письма и сложили их в старые потрепанные конверты. Грейпфрут, кофе, яйца и бекон. Озорной дядя Финеас; Олимпия с гордо поднятым подбородком. Ванна — первым делом, ванна. Милая тетушка Грасия. Красивый мужчина Крис. Кофе и хрустящий ролл, и кофе. Твой любящий брат, Нил. Бедный сентименталист, воюющий с обычными скромными чувствами — бедный, любящий брат Нил. Голубоглазая кучерявая леди Пенрина Стэнлоса. Любовь и Люси. Нежное дитя Реджинальда Берча. Очень теплая ванна с зеленой морской солью. Дедушка. Пан…

— Машина вот-вот подъедет. Могу я вам с ними помочь, мисс Макдоналд?

— Благодарю. И, будьте любезны, заприте их в сейфе.

Список заметок по этому делу должен хоть как-то все упорядочить.

1. Несчастный случай на дороге. Нил винит себя.

2. Ричард предлагает обменяться комнатами с Ирен. После несчастного случая.

3. Крещение.

4. Убийство, совершенное после отъезда миссионеров и китайца.

5. Последние слова. Красная маска.

6. Запертые двери. Отпертые двери. Ключи под лампой.

7. Веревка. Подвинутая кровать.

8. Револьвер Олимпии, кольт 32 калибра.

9. Револьвер убийцы, кольт 38 калибра.

Полный бред. Она порвала бумажку и выбросила ошметки в урну.

— А сейчас, пожалуйста, мисс Кингсбери, позвоните в этот отель — вот вам карточка — и назначьте мне встречу с его постояльцем по имени доктор Джозеф Эльм. Сегодня днем — да, на три часа.

II

Доктору Джозефу Эльму не удалось улыбкой скрыть тревогу на своем лице.

Линн Макдонналд продолжала расспрашивать:

— Но ведь та леди, Олимпия, уже умерла, доктор Эльм?

Доктор кивнул, печально смотря куда-то вдаль.

— Тогда почему бы не попробовать этот вариант? Люси отлично его проработала. Кольт 32 калибра. 38 калибр. А вы просто сфальсифицировали размер пули, чтобы спасти Олимпию? Никто не вспомнит. Вы давали свидетельские показания только насчет этого. Конечно, нужно еще что-то придумать с веревкой. Но эта деталь отойдет на второй план после вашего «признания». Учитывая задачу, которую вы перед собой поставили, вы не сильно расстроитесь, если во благо придется немного солгать?

Доктор Эльм тяжело вздохнул.

— Послушайте: чего мне-то переживать, если все равно вся эта идея — ложь? Я без проблем это сделаю. Легко. Проблема в том, что когда речь заходит о лжи, я отношусь к ней очень избирательно. Я могу лгать как и любой другой, но моя ложь должна нравиться мне самому. А что касается вашей идеи, она в каком-то смысле… гладит меня против шерсти, что ли. Не знаю. Олимпия была отличной женщиной и моим хорошим другом. Ну, конечно, если это лучшее, что можно сделать, то давайте попробуем.

— Мне жаль вас разочаровывать, доктор Эльм. Это действительно казалось самой правдоподобной теорией. Но если вам это так сильно не нравится, дайте мне еще подумать. Дело против Ирен…

— Нет! Послушайте. Ирен жива, у нее есть дети.

— Я хотела сказать, что она избавилась от пистолета после суицида. Но это вам тоже не понравится — конечно, ни о каком самоубийстве и речи быть не может. Вариант с Олимпией так хорошо вписывается… но все равно что-то не то, да ведь? Снег все очень усложняет.

— Я долго думал, мисс Макдоналд. Предположим, вы смогли бы поехать со мной на К‑2. Мы бы представили вас как хорошую подругу Люси. Вы сами говорили, что хотели бы с ней пообщаться. Все будут очень рады видеть вас в качестве гостьи. Деньги — не вопрос: они удвоят все, что вы попросите…

— Нет, доктор Эльм. В этом нет никакого смысла. Мне в моем офисе думается не хуже, чем думалось бы там. Я сделаю все, что смогу, обещаю. Возможно ко мне придет вдохновение, и я что-нибудь придумаю с уже готовыми замыслами. В конце концов, если уж браться за косвенные доказательства, то из них можно сделать все, что угодно. Разве что нельзя доказать никакую теорию, основанную на них.

— Я думал, быть может, — настаивал доктор Эльм, — народ на ранчо сможет дать вам какие-то свидетельства, которых не было в письмах. Проблема в том, что сегодня утром мне пришла очередная телеграмма от Джуди. Я звонил вчера вечером, но она была занята. Нилу не становится лучше. О Господи, чего бы я только ни отдал за правду!

Милые черты Линн Макдоналд скривились в страшную гримасу:

— Правду! Доктор Эльм, вы как никто другой ее знаете. Вы читали письма.

Доктор Эльм сильнее сжал подлокотники кресла; Линн Макдоналд откинулась назад, открыла глаза и вопросительно на него посмотрела.

— Послушайте. Давайте с самого начала. На этот раз будем говорить прямо. Вы хотите сказать, что знаете правду о том, кто убил Дика Квилтера?

— Доктор Эльм, вы так и будете сидеть здесь, таращиться на меня и твердить, что вы — вы! — не знаете, кто убил Дика Квилтера? Не знаю, нужно ли, чтобы я вам это рассказала?

— Благослови меня Господь! Вы пытаетесь сказать, что это сделал я?

Ее смех, короткий, но звучный, озарил кабинет.

— Мне жаль, доктор Эльм. Простите.

— Конечно. Конечно. Не стоит. Но когда вы все уладите и приготовите — понимаете, я изрядно вымотан; я хочу уже со всем этим закончить, отдохнуть и поесть.

— Мне жаль. Я…

— Послушайте. Вы знаете, кто убил Дика Квилтера?

— Знаю, доктор Эльм. Ну, то есть, знаю это как все, что не было точно доказано. Однако я думаю, что мы сможем найти доказательства, — твердые доказательства, — немного позже.

— Кто убил Дика Квилтера?

— Доктор Эльм, раз уж вы действительно не знаете, и мне нужно вам это рассказать, думаю, мне стоит сделать это с самого начала, если вы не против. Ваше незнание в какой-то степени поубавило мою уверенность. Сперва ответите мне на пару вопросов?

— Хотите сказать, что Олимпия Квилтер действительно убила своего племянника? Господи, я не верю!

— Послушайте, доктор Эльм. Я сказала вам лишь что думаю, что знаю правду. Но что у меня нет доказательств. Теперь ваше незнание изменило несколько аспектов этого дела. Если предоставите мне нужные доказательства — не все, до конца мы все узнаем только с признанием, но некоторые из них, — и если ваши доказательства подойдут под мою теорию, я скажу вам свое решение. Если ваши доказательства опровергнут мою теорию, я вам не скажу. Это мое последнее слово, доктор Эльм. И пускай вы меня за это возненавидите, вы должны быть мне благодарны. Итак: Нил Квилтер недавно влюбился?

— Боже, да, если вам это нужно знать. И если три года можно назвать «недавно». Прекрасная, сильная женщина. Она его любит. А он любит ее. Полно денег, много общих интересов, полно времени на детей — сполна всего, за исключением дурацкого факта, что Нил держится от нее на расстоянии.

— Отлично! Теперь: от какой болезни страдал Ричард Квилтер?

— Ну, это было сказано в письмах, хронические проблемы с желудком.

— Это все, что вы хотите мне сказать, доктор Эльм?

— Послушайте, а этого не достаточно? Вы бы сами поняли, что достаточно, если бы все знали.

— Вы просите от меня правды, доктор Эльм. А сами не хотите делиться правдой со мной. Ричард Квилтер страдал от рака? И вы обещали ему из-за — как там было — «десяти поколений здравомыслящих и здоровых мужчин и женщин», что никогда никому не дадите узнать, что это была — или могла быть — причина его смерти?

— Аденокарцинома печени. Многие сегодня полагают, что она может передаваться по наследству. Мы не хотели пугать детей — в основном поэтому. А то потом все эти страхи жениться и заводить собственных малышей. Лучше было молчать.

— Проведенное вами вскрытие, во многом ради научного интереса, полностью подтвердило ваш диагноз, доктор Эльм?

— Да. Я был хладнокровен. В то время у нас не было рентгена.

— Нет, нет. Я понимаю. Ваши лекарства, конечно, содержали сильные опиаты. Принимал ли он одно из них в ту ночь, или вскрытие этого не показало?

— Показало. Он не принял ни капли.

— Хорошо. Теперь насчет следов…

— Мне ничего не известно ни о каких следах. Я думал там их и не было.

— Мне не стоило этого говорить. Понимаете, в письмах так рьяно и часто подчеркивается отсутствие следов, что, когда я читала их вчера ночью, мне представилось, что они там все-таки были. Шаг за шагом, практически с первого письма Люси, все это становилось настолько очевидным, неосязаемые следы настолько четко прослеживались, что такая неважная вещь, как необходимость реальных следов на снегу для нахождения ответа кажется — ну, просто абсурдной.

Доктор Эльм сказал:

— «Пески времени» из Макгаффи[24], полагаю. Единственное поэтическое, что я взял из Макгаффи было: «Жизнь великих призывает нас к великому идти, чтоб в песках времен остался след и нашего пути»[25].

— Точно, — сказала мисс Макдоналд.

— Итак, — сказал доктор Эльм, — закончим с этим. Кто убил Дика Квилтера?

ГЛАВА XXI

I

Серый котенок отгрыз кончик зеленого листа папоротника и бросил его на залитый солнцем пол, прыгнул на три фута, хищно вцепился в бахрому на коврике, а затем лениво разлегся, помахал розовыми лапками и замурлыкал.

Доктор Эльм переплел свои длинные красивые пальцы и сказал:

— Киска? Кошка? Кошка? Послушай, Джуди, я и подумать не мог, что ты так это воспримешь. И не думаю, что ты это делаешь правильно, моя девочка.

Джудит расслабила сжатые губы, чтобы пролепетать слова:

— Просто — я не могу поверить, доктор Джо. То есть — как вообще Нил мог такое забыть?

— Проще, наверное, спросить, как Нил мог это вообще запомнить? И конечно, Джуди, мы не на сто процентов уверены (да и не можем быть), что Нил и правда забыл. Эта часть выведена полностью из предположений мисс Макдоналд. Но Господи, как бы я хотел, чтобы она оказалась права!

— Да. Если она права насчет всего остального, думаю, что и на это можно надеяться.

— Она права, Джуди. Нам никуда не деться от того, что она называет своими следами. Они идут прямо сквозь письма, и эта тропка для меня настолько сейчас очевидна, что, кажется, проглядеть ее мог только сущий дурак. Первый след — второе письмо Люси к тебе. Возможно, заметить это мог только криминалист; но в третьем письме начинается уже действительно хорошо протоптанная тропа, которая идет вплоть до последнего письма Нила — ни единого отступления, ни окольных путей, ни единого сомнения. Как только у нас появится время, если захочешь, можем вместе по ней пройтись. Я думал, что смогу пересказать тебе основные моменты, но скорее всего мог что-то упустить, раз уж ты не убедилась.

— Я убедилась. У меня просто нет выбора. Убедилась во всем, кроме… кроме того, что Нил мог забыть.

— Послушай, Джуди. Не мне тебе рассказывать об открытиях в современной психологии. Ты понимаешь это лучше меня. Но может ты будешь так добра и пройдешься со мной еще разок по случаю с Нилом в том ключе, который предложила мисс Макдоналд — ума у этой девчонки хоть отбавляй, — чтобы немного… освежить, что ли, свою память и лучше понять насчет Нила?

— Думаю, можно, доктор Джо. Вы ошибаетесь насчет моего понимания новой психологии. Я не очень-то хорошо в ней разбираюсь. И никогда не разбиралась.

— Да; ну а кто разбирается-то? Я неправильно выразился. Мне следовало сказать, что ты «веришь» в нее или что-то в этом духе. Мы не понимаем гравитацию, любовь, грех, электричество — много чего. Но мы в них верим, потому что нам больше ничего не остается.

Итак, для начала, мисс Макдоналд говорит, что Нил суперсентименталист. Именно поэтому он всегда боролся с чувствами до последней капли и высмеивал их. Он знал, насколько сам чувствителен, и ему было за это стыдно; ненавидел это как ненавидел бы косолапость. Комплекс неполноценности, выражаясь жаргонизмами. Что Нилу нужно было сделать, так это жениться совсем в юности, как сделал Дик. Тогда он смог бы найти прекрасное оправдание потокам своих чувств — любовь к жене и детям. Это совершенно отличается от любви к тетям, дядям и сестрам. Но он не женился. И на пути взросления произошла чертовски неприятная вещь.

Идея о женитьбе с тех пор начала ассоциироваться у него в сознании с душевными страданиями, страхом и самоуничижением. Ему не известны были горести жизни — я имею в виду настоящие, серьезные, — пока Крис не вернулся домой и не привез с собой женщину, которая устроила в доме шумиху о продаже К‑2. Слишком чувственный и преданный, чтобы винить Криса — и даже его жену, — он списал это на брак. Знаешь, Люси описывает это как безупречного молодого человека и милую девушку, женитьба которых приведет к несчастью или преступлению. И потом, Крис с Ирен обнимались и целовались, и любили, и показывали остальные свои чувства то там, то здесь, когда и где они этого только пожелают. Нил ревновал — хотя, конечно, сам не осознавал этого, — и на этой почве возненавидел брак (их свободу) и самого себя, больше чем когда-либо.

Послушай. Кто высвободил мальчика из комнаты в ту ночь и отправил его в комнату Дика, где он застал отца уже мертвым? Женщина, на которой был женат Крис. Кто одурачил его с подставным нападением? Женщина, на которой был женат Финеас. Еще глубже в прошлое: что заставило его отца убить человека? (Нил это очень тяжело тогда перенес). Мужчина, замуж за которого собиралась выйти твоя тетушка Грасия. Винить людей? Как я уже сказал, он слишком предан и сентиментален. Гораздо проще обвинить во всем брак. Пойми, Джуди, женитьба в его жизни всегда прочно ассоциировалась с чем-то плохим: ее всегда сопровождали убийство, горе, отчаяние, страх и самоотверждение. И вот результат — твердое решение никогда не обременять себя узами брака. Или, если тебе больше так понравится, комплекс супружества. Для такого любящего, сентиментального юноши, как Нил, это было сравнимо с внезапно вскочившим прыщом на носу.

Выглядит не очень, и он это знал. Чуть повзрослев, он перестал об этом говорить и надеялся, что никто этот прыщ не заметит. Чуть позже он перестал косить глаза и пристально разглядывать собственный нос. Он начал смотреть куда-то по сторонам, лишь бы не видеть его совсем. И привык. Забыл о прыще, и это было для него облегчением. Опять я за свое — со мной такое часто случается, люблю поиграть со словами, — этот прыщ на носу Нила, когда на самом деле пытаюсь описать его комплексы, связанные с женитьбой, которые он похоронил глубоко в темницах своего сознания. Поставил их на соседнюю полку с секретом, который ему нужно было хранить; секрет, который на мгновение распотрошил его жизнь — секрет, который он очень хотел забыть, но не мог. Пока нормально, Джуди?

— Да…

— Ну ладно, по крайней мере не так уж плохо. Итак, здесь, на ранчо, отдавая этому все свое сердце, всю энергию и все время, сравнивая своих женщин с вами, женщинами Квилтер, что, несомненно, втаптывало остальных в грязь, Нил не особо мог бороться со своими комплексами женитьбы до тех пор, пока в его жизни не появилась миссис Урсула Торнтон (наверное, мне стоит сказать, что мисс Макдоналд подошла к этому немного иначе, чем я. Она начала свой анализ Нила и его комплексов со времени на шестнадцать лет раньше того, с которого начал я. Фрейд, видишь ли. Но как по мне, так долго тянуть резину не стоит). В любом случае, Урсула была чем-то похожа на твою мать, Джуди, и на вас девочек. Она подошла максимально близко к званию Квилтера (ближе можно только родиться в вашей семье): красивая, умная, хорошая — все как полагается. Нил любил ее от кончиков волос до кончиков пальцев. А она любила его. Нечего ходить вокруг да около — вот что случилось.

Но что-то не так. Тут на сцену выходит комплекс женитьбы. Давай-ка снова вернемся к прыщу на носу. Нил его больше не замечает. Глаза смотрят в разные стороны. Нил совершенно забыл, что он вообще есть. Так в чем же проблема? А она все там же. Этот прыщ все эти годы был там, становился все больше и злее.

К этому времени брак для Нила прочно ассоциируется с убийством, бесчестьем, насилием и унижением. Примет ли он такое? Конечно нет. Кто стал бы? Станет ли он это обходить? Да, если сможет. Признается ли он в том, что не хочет жениться на женщине, которую любит? Помилуй Господи, он не может. Он этого не знает. Ты не можешь признаться в том, чего не знаешь. И что ему тогда делать?

Джудит сказала:

— Сделать подмену. Заменить действительную причину нежелания жениться на какую-нибудь выдуманную?

— Именно. Теперь задача Нила — придумать эту замену. А в таких делах придумать достойную причину не так-то просто. Но у Нила она была прямо под рукой. Ему нужно было ее лишь слегка подлатать, и можно смело использовать. Я говорю о секрете, который пытал его, мучил его живую душу долгие годы. Он не хотел знать этот секрет, Джуди. Никогда не хотел. Итак, вот что произошло.

На сцену выходит мистер Современный Бес, такой же хитрый и злобный, как старомодный красный с рогами и хвостом. Он поднимается прямо из современного ада нашего подсознания — такого же черного и прогнившего, как его старая огненная версия — и говорит: «Предоставь это мне».

«Этот секрет, — говорит мистер Бес, — нам совсем не нужен. Лучше преврати его в причину, по которой ты не можешь жениться, и придай ему какую-то ценность».

Достаточно просто для Нила. В любом случае эта идея крутилась у него в голове с 1900 года. Послушай. Вот она: «Человек, убивший собственного отца, в мужья не годится. Я убил своего отца. Я не гожусь в мужья». Блестяще? Отличная причина избегать брака. И наш суперсентиментальный Нил переводит свой страшный секрет в форму, в которой его чуть проще нести.

Еще одна деталь. Работа собственного беса Нила — гадкий, ядовитый бардак. Здравый рассудок не может функционировать, когда в нем творится нечто подобное, так же, как и желудок не может правильно работать, если съесть тарелку ядовитых лягушачьих отходов. Но, слава Богу, — а может быть и мисс Макдоналд, — мы нашли для Нила противоядие: правду.

— Он не станет его принимать, доктор Джо. Он ненавидит и презирает современную психологию.

— Конечно. За что бы ему любить ее? Он ее боится — боится до смерти.

— Да, я знаю. Но если он не станет пить противоядие, что нам тогда делать?

— Помнишь, как в рекламе писали еще до сухого закона? «Несколько капель в его кофе. Вкус не ощутим». Послушай, Джуди. Мы можем сказать Нилу правду, не прикрываясь при этом психологией, не так ли? Все, что ему нужно, — это правда. В подобных делах правда — это катарсис, это исцеление. Мисс Макдоналд полностью за абсолютное словесное признание. Она говорит, что так будет лучше всего. Но я чертовски уверен, что даже если нам не удастся вывести его на признание нам, то будет здорово, если он признается хотя бы сам себе. Да, за этим последует всякая всячина о перевоспитании после освобождения от гнета. Но даю слово, Джуди, если у Нила будет правда, Урсула возьмется за это перевоспитание.

Хотя послушай, Джуди. Нам нужно будет очень осторожно преподнести ему эту правду. Мы должны давать ее буквально по капле. Нам не нужно заталкивать все это ему в глотку, а затем смотреть, как он задыхается. Я сказал мисс Макдоналд не беспокоиться об этом. Тактичность — твое второе имя, да, так я ей и сказал. Я знал, что ты с этим хорошо справишься.

— Я? — как мышка пискнула Джуди.

— А ты как думаешь, Джуди?

— Доктор Джо, милый доктор Джо… я не могу. Почему бы вам этого не сделать?

— О Боже, Джуди…

— Пожалуйста, доктор Джо? Вы мужчина, вы…

— Остановись, Джуди! Да? Послушай. Если бы я тебя не остановил, ты бы начала вести себя как маленький ребенок. Никогда не доверяю женщине, когда она начинает говорить мне, что я мужчина. Лесть. Нет, Джуди, конечно, я сам попробую, если ты так этого хочешь. Без проблем. Я просто думаю, что ты бы с этим справилась намного лучше. Но если ты сама так не считаешь, то я возьмусь — прямо как Езикия пробью тоннель в Силоамский водоем.

— Доктор Джо… доктор Джо, вы… вы…

— Не надо, Джуди. Не надо.

— Святой.

— Ладно. Вот за это я точно выставлю тебе счет.

II

Доктор Эльм встряхнул газету и перечитал рецепт хрустящей корочки для пирога на водяной бане. Три холодные серебряные стрелки часов на каминной полке бесконечно вращались; черно-красный уголек откололся от огня и выпал прямо на отполированный пол. Доктор Эльм встал, пнул беглеца обратно в очаг, нащупал в кармане сигару, откусил кончик и положил ее обратно.

— Здравствуй, Нил.

— Приве-ет, Доктор Джо! Как здорово. Я и не знал, что вы приедете. Джуди только что мне позвонила, и я тут же примчался. Как здорово снова вас видеть и слышать. Как ваше путешествие в Сан-Франциско?

— Ну… Так себе. Ездил лечиться, вот так вот.

— Я и не знал! Что с вами?

— Я живу, Нил. Уже весьма постарел. Недавно думал, что за столько месяцев перестал вписываться в это место.

— Что за глупости, доктор Джо! Вы у нас тут как кирпичик в стене. Как так?

Доктор Эльм снова подошел к креслу и с тяжелым вдохом медленно опустился в него. Нил облокотился рукой на каминную полку и хмуро посмотрел на огонь.

— Присядь, мой мальчик. А не то всю одежду сожжешь — искры вылетают, как жареная кукуруза. И еще, если сможешь уделить мне пару минут, я бы хотел с тобой кое о чем поговорить. Мне нужно на то твое одобрение, Нил. Ненавижу все это больше, чем ад. Но у меня просто нет другого выбора.

— Да, почему же. Но вы не можете просить у меня одолжения, доктор Джо, — уж точно не чтобы спасти свою жизнь. Все, что я могу для вас сделать, для меня большая честь, и вы это знаете. Так что давайте опустим эти одобрения и сразу перейдем к делу.

— Очень мило с твоей стороны, Нил. Я, несомненно, очень это ценю. Но… ладно, сейчас не важно. Все, что я хочу сказать, и так окажет большое влияние. Даже немного стыдно беспокоить тебя — думаю, ты хотел бы послушать о моей поездке? Остальное пока оставим…

— Доктор Джо! Ради всего святого, что я такого сказал? Послушайте, дружище, — делайте, как считаете нужным. Но ради Бога, если я могу вам помочь…

— Все в порядке. Все в порядке, мой мальчик. Ты ничего не сказал. Нет — просто заставил старого дурака передумать, вот и все.

— Нет, так нельзя, доктор Джо. Вы не можете так поступить — со мной уж точно. Что такое? Деньги? Вы полвека смотрели за нашей семьей и еще ни разу не нюхали запаха квилтеровских денег…

— Нет, нет, Нил. Не деньги. Нет, все намного серьезнее. Забавно, как сильно мы начинаем ценить свои престарелые, жалкие годы, когда уже доживаем свой век.

— Послушайте, доктор Джо. Вы мой самый лучший на свете друг — и лучший друг, который когда-либо был у Квилтеров. Минуту назад вы начали говорить мне о том, что я могу сделать — что вы бы мне позволили сделать. А затем я как идиот перебил вас и все испортил. Я не лягу спать, пока вы мне всего не расскажете.

— Нет, Нил, ты меня не перебивал. Я просто посмотрел на тебя и подумал, что выглядишь ты не очень. А это — то, что я хочу сказать, совсем тебя не обрадует, мой мальчик. Я просто подумал немного повременить, подожду, пока ты придешь в себя. Послушай. Это подождет…

— Нет, не подождет. Я никогда не был трезвее и рассудительнее, чем сейчас. Конечно, в последнее время я немного обеспокоен — то-се, сами знаете про жизнь здесь, — но физически я крепок и здоров как молодой теленок К‑2.

— Именно это я и имел в виду, Нил. Я думал, что ты выглядишь немного обеспокоенным или что-то в этом роде. И поэтому сейчас не лучшее время грузить тебя своими проблемами…

— Одно лишь осознание того, что вы в беде и не даете мне шанса вам помочь — если я могу помочь — и есть самая большая для меня проблема, беспокойство и все подобное.

— Ну, раз так, то конечно, Нил. Послушай. Что тебе известно об этой новомодной ерунде в психологии?

— Ни черта. И чем меньше знаю, тем лучше. Крис постоянно мне это толкает: сознательное, подсознательное, комплексы, сны. Сны, пожалуйста. Все это гниль от начала и до конца!

— Да? Ну, думаю, ты прав. Мне тоже кажется, что здесь попахивает мошенничеством. Но мне было интересно вот что: Могло ли беспокойство вкупе с виноватой совестью высосать все лучшее из человека моего возраста? Именно так я себя ощущаю, мой мальчик. Господи, такое чувство, что если я не смогу освободиться от тяжести этого вселенского беспокойства, просто для себя расставить все по своим местам и наконец-то вылезти из-под этого пресса, мне кажется, этот гнет рано или поздно сведет меня в могилу. Я не могу спать. Не могу есть. Даже хорошая сигара не вызывает во мне никаких эмоций. Я думал, что может быть хоть поездка куда-то далеко сможет меня поправить. Но стало только хуже. Только что, Нил, ты сказал, что я не могу просить у тебя одолжения спасти мою жизнь. Но на самом деле это именно то, что я делаю. Послушай. Я прошу у тебя это одолжение в надежде на то, что после этого смогу снова начать жить. Я бы не стал просить тебя, Нил, если бы мог попросить об этом хоть у кого-то еще на белом свете…

— Не стали бы? Ну, раз вы так говорите, значит я этого заслуживаю.

— Нет, нет. Ты меня неправильно понял. Я бы впереди всех попросил бы помощи у тебя в любом деле — кроме этого. Это самая болезненная вещь в твоей жизни, мой мальчик. Как же чертовски сложно донести это до тебя.

— Должно быть то, что вы хотите сказать, как-то связано с… 1900 годом.

— Примерно так, Нил. Я убил Дика.

— Это чертова ложь! И вы это знаете!

— Полегче, мой мальчик. Мне жаль. Я знал, что не стоит изливать тебе душу. Оставим это. Просто забудь. Позвонишь в колокольчик? Я бы выпил воды. Время так катастрофически быстро идет…

— Послушайте, доктор Джо. Я…

— Все в порядке, мой мальчик. Я знал, что лучше тебе не говорить, но…

— Ради Бога, откуда только у вас в голове появилась эта сумасшедшая идея? Вас не было здесь на ранчо. Вы были в Портленде, за двести с лишним миль отсюда.

— Так я говорил. Мне пришлось сказать. Нил, выслушай меня, если можешь, перед тем, как бросаться. Это не было хладнокровным убийством. Это было — я сделал это для Дика. Я так поступил, потому что он заклинал и молил мня об этом. Я сделал это, потому что он угрожал, и он бы выполнил свою угрозу: если бы я не сделал это для него, сделал бы кто-то другой.

Нил сказал:

— Кувшин воды, пожалуйста, — двум ногам в белых штанах, и они исчезли.

— Видишь ли, мой мальчик, болезнь твоего отца была раком. Мы оба это знали. Я обещал никому не рассказывать. Ему и жить оставалось не больше трех месяцев. Три месяца медленной агонии. Он их не боялся. Нет. Он боялся потерять К‑2 для своей семьи, детей и их детей. Он бы не беспокоился об этом так сильно, если бы мог жить и видеть вас всех у себя перед глазами. Но жить ему оставалось совсем мало. И там были старые люди и его сестра, и трое его детей, и мальчик-инвалид, которые могли остаться одни, и которым не за что было ухватиться. Он уступил Крису с продажей ранчо не из-за какой-то там гордыни — на моей памяти не было ни одного Квилтера, в котом присутствовала бы хоть толика этого чувства, — а потому что знал, что не сможет еще полгода ему препятствовать. Крис был хорошим парнем и с каждым днем становится все лучше и лучше. Но тогда любой, даже наполовину вменяемый человек понимал, что рано или поздно Крис сдастся. Дик знал, но ему нужно было знать точно. Ты прав, погода здесь…

Нил сказал:

— Хорошо, Джи Синг. Спасибо. Можешь идти.

— Да, как я уже сказал, Дику нужно было знать точно, и он узнал: если у Криса не получится продать в октябре, он продаст в декабре.

Итак, Нил, твой отец — это сын твоего деда. Он вырос на философии твоего деда. Шиллер, как тебе известно, и его практический пантеизм; его вера в жертву одного ради многих (кажется мне, что как раз тогда твой дед работал над новым переводом Шиллера). И Юм с его убеждением, что ни одно полезное действие не может быть преступлением. Дик всей душой верил в эти принципы. Его случайная смерть была бы очень полезной — чертовски полезной. Она бы принесла его родным деньги на содержание К‑2 и толчок, давший бы возможность хорошо жить не только им, но и будущим поколениям. Если бы Крис продал К‑2 в 1900-м, он продал бы намного больше, чем просто ранчо. Некоторые в то время так говорили. Дик ненавидел мысли о том, что его старики будут жить в нищете; его сердце разрывалось при мысли о том, что ты можешь стать фермером; что Грегу и Джуди придется уехать из Колорадо; что блестящий ум Люси выветрится школой.

Все это и многое другое, включая и вопрос о целесообразности сохранения семьи Квилтеров, было балансом, который Дик ставил на противоположную чашу весов к мошенникам-страховщикам (смерть была не так важна. Он и так умирал, а быстрая и простая смерть была милосердием и благословением). Благополучие большинству — это было очень тяжело. Это была темная компания, мошенничала направо и налево. Дик решил пожертвовать денежными средствами компании ради блага Квилтеров.

Конечно, я знаю, что некоторые мужчины скорее будут смотреть, как их семьи утопают в нужде, скорее выберут долгую, мучительную смерть и оставят после себя голодающую родню и детей без будущего, чем свяжутся с какой-то гнилой страховой компанией. Некоторые. Честно не знаю, рад я или нет, что Дик, сын Фаддея, оказался не из таких. Но в любом случае это так. Он был не из таких. И он верил в то, что «ни одно полезное действие не может быть преступлением».

Тысячу раз обдумывая это, я постоянно спрашивал себя, догадался ли каким-то образом наш старый джентльмен до правды. Ты знаешь, как хорошо и гладко он все это вынес. Концерт Олимпии его на несколько минут подкосил, но через час он уже был как огурчик. Впереди планеты всей, хозяин дома, каким и был всегда. Да, отлично держался до тех пор, пока твой дядя Финеас не вернулся домой с деньгами. Тогда он слег и больше не поднялся. Кажется, это было последней каплей — бесполезность нашего с Диком плана; получается, мы сделали это напрасно. Возможно бесполезность этого дела превратила его в преступление.

План? Конечно мы все спланировали. Да, но я слишком рано вывожу себя на сцену. До того, как рассказать мне об этом, Дик пытался сам себе организовать случайную смерть. Помнишь, когда прицеп у повозки сломался во время его поездки по Квилтер-Маунтин? Он не на шутку перепугался, когда по приезду домой узнал, что если бы его план удался, ты бы винил себя в произошедшем до конца своих дней. Тогда он принял твердое решение, что следующую попытку устроит так, чтобы никто не мог себя в этом обвинить. Это было не так просто, как тебе может показаться. Например, утонуть? Точно списали бы на самоубийство. Нет, ему нужно было обставить все так, чтобы можно было точно доказать, что смерть произошла в результате несчастного случая. Нил? Нил, мой мальчик, ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— Прошу прощения. На мгновение мне показалось, что ты уснул или отвлекся. Ничего, если я продолжу? Итак, после происшествия на Квилтер-Маунтин, Дик так же осознал, как тяжело будет тетушке Грасии жить с тем, что он умрет во грехе — или не в состоянии блаженства, как, кажется, она это называет. Он знал, что внезапная шокирующая смерть будет большим ударом для семьи. И если он мог хоть на толику облегчить эту тяжесть, он собирался сделать это. И сделал. Пошел и принял крещение силоамитов. Ты и без меня прекрасно знаешь, что это значило для твоей тетушки, особенно в эти последние недели перед ее смертью.

Итак, мы с Диком все спланировали. Господи, Нил, мы пытались. Мы думали, что наш план безупречен от начала и до конца. Каждый член семьи заперт в своей комнате. В тот вечер Дик собрал все ключи и сам запер все двери (чертова «удача» с Ирен, которая осталась снаружи. Господи, какой же это был промах!). Все остальные двери в доме он оставил открытыми, чтобы показать, что кто угодно мог зайти в дом. Но он подумал, что веревка — все равно лучший способ доказать, что это был кто-то чужой. Дик сам ее привязал и подвинул кровать, чтобы казалось, что кто-то точно взобрался по ней к окну, а затем так же убежал.

Он подумал, что рано или поздно Крис перелезет через окно в своей комнате, пройдет по крыше и доберется до его спальни, увидит ключи — Дик специально положил их на видное место — и высвободит всех остальных из своих спален.

Когда вместо Криса в его комнату забежала Ирен, он из последних сил придумал какие-то слова, чтобы спасти меня — и свою семью. Он посмотрел на окно (или попытался) и сказал, что человек в красной маске сбежал. Мне было интересно, почему он решил вдруг сделать маску красной. Возможно на эту мысль Дика подтолкнул цвет его халата. А может он подумал, что какого-то мерзавца в черной маске всегда смогут найти, а вот в красной — таких точно не было. Не знаю.

Видишь теперь, мой мальчик, как все это было? Все детали распланированы и согласованы. Но выпадает этот чертов снег и портит все напрочь, сводит на нет все умственные труды и приготовления. Впервые за четверть века в Квилтер-Кантри в октябре выпал снег. Снег не шумит. Дик в кровати, я в укромном месте — мы и знать не знали о том, что творится на улице. Мы планировали сделать это раньше, но Дик попросил отложить все до отъезда этих миссионеров и Донга Ли. На Квилтеров подозрение бы в любом случае не пало. А вот на проповедника или китайца — вполне.

На этом, думаю, все, Нил. Все остальное не так важно. Все это съедало меня изнутри, мой мальчик. Все эти годы я ходил среди вас, как подлый трус и лицемер, принимая вашу дружбу и не осмеливаясь признаться. Конечно порой мне кажется, что я не сделал ничего такого ужасного. Это было тяжело, Нил; это было чертовски, невероятно тяжело. Но Дик умолял меня. И конечно, как говорят в кино, я поплатился. Да, я поплатился — поплатился всем чем возможно. И теперь, когда я старею…

— Доктор Джо, не могли бы вы… в общем посидите просто так пару минут? Простите. Мне надо подумать. Надо подумать.

Дверь в коридоре громко захлопнулась, заставив дубовое бревно в камине рассыпаться на мелкие угольки. По комнате разлился живой смех маленькой розовощекой девчушки в зеленом платьице. Она притормозила и тут же перевоплотилась в саму вежливость:

— Как вы, доктор Джо? Не знала, что вы здесь. Очень рада вас видеть. Дядя Нил, я искала маму.

— Я уже часа два не видел Люси, — сказал Нил.

— Это очень важно. Малыш Фадд постоянно кричит «уии»! Звучит так, будто он говорит по-французски.

Доктор Эльм сказал:

— Ты говорила об этом своему отцу?

— Папа очень занят. Он сам послал меня к маме. О, а вот и Кристофер! Так скоро вернулся из Квилтервилля. Ку-ку — Крис?

Из-за занавесок появился холеный желтоволосый юноша.

— Что тебе нужно, ребенок? О, доктор Джо, как дела? Рад вас видеть. Приехали на своем новеньком Чаптлере? Папа собирается подарить спортивный Форд мне на день рождения. Я бросил курить. А то постоянно голодный из-за этого. Прошу прощения, я пока пойду навещу кухню. И ты со мной, Делида. Идешь?

— Господи, Нил, — сказал доктор Эльм, когда очередная дверь захлопнулась под звуки резвого смеха, — мне даже дети больше не приносят радости. Это меня убивает, хотел бы я… хотелось бы, чтобы это и впрямь ускорило мою смерть. Я не могу есть. Не могу спать…

— Подождите. Может поднимемся в мою комнату? Как вы? Там никто нас точно не подслушает. Я… у меня тоже есть кое-что вам рассказать, доктор Джо. Объяснить. Так поднимемся наверх?

Холл был залит солнечным светом. Из гостиной мягко, но решительно доносились первые такты «Вечерней песни» Шумана.

Нил на мгновение остановился посреди лестницы.

— Это Джуди, — сказал он. — Она хорошо играет Шумана. Но Урсула лучше.

III

Доктор Эльм оперся локтями на стол и потер ладонями свою гладкую розовую лысину. Он сказал:

— Очень мило с твоей стороны, Нил. Очень очень здорово, и я это ценю. Но, конечно, ты не мог ожидать, чтобы я поверил, что могу вот так взять и забыть (или как ты там это называешь) свое самое страшное и трагическое воспоминание. Нет. Люди лгут сами себе, но делают это в собственных интересах. Они не ошибаются, как ты говорил — уж точно не по поводу того, убивали ли они своего друга.

— Послушайте же! Я вас выслушал. Теперь ваша очередь. Да, вам сейчас придется больше смотреть, чем слушать. Вы должны мне поверить. Я знаю. И я расскажу вам, как знаю.

С какой-то стороны это покажется еще более невероятным; но уж поверьте мне, доктор Джо, я поклялся. Я говорю вам чистую правду. Клянусь, что последние два года или даже больше до буквально последнего получаса — где-то до середины вашего рассказа — я думал про себя абсолютно то же самое. Я клянусь вам, доктор Джо, — клянусь, запомните, — что я сделал то, что сделали вы: то, что вы называете невозможным для человека. Я забыл. Да, у меня в голове все перемешалось. Я думал и верил, как и вы верите насчет себя, что я убил отца. Если нужно, я могу привести Джуди, если вас это убедит. Я бы лучше не стал этого делать, только если вам это поможет расставить все по своим местам. Я сказал Джуди недели две назад, что я убил отца.

— Постой-постой, Нил. Вы с Джуди…

— К черту! Я не лжец. Мы так ни к чему и не придем, если вы будете продолжать настаивать. Я всегда знал, что мои разум и чувства играют со мной злую шутку. Должен быть и у вас подобный опыт? Постарайтесь вспомнить. До этого разве вы никогда сами себя не одурачивали по каким-то более пустяковым вопросам?

— Да. Да, бывало такое. Думается мне, что у большинства людей тоже. Но это рутина, каждодневные дела.

— Может быть. А может быть и нет. Я это знаю. Мое дело было намного хуже вашего. У меня были те же факты, что и у вас, и из тех же источников — я в этом уверен. Вы запомнили большую часть фактов. А я забыл их все до последнего. Я забыл, что отец планировал собственную смерть. Мне было намного хуже, чем вам, потому что я очень запутался; я подумал, что зашел к отцу в комнату в ту ночь и застрелил его — прямо как какой-нибудь мерзавец, который искал в этом собственной выгоды. Я забыл, что у отца был рак. Я забыл каждую чертову деталь, кроме той ночи и Ирен в перепачканном кровью халате.

Знаю ли я, как вам выразить свое сочувствие? Скажите! Знаю? Последние два года здесь были для меня сущим адом. Каждый день становилось все хуже. Господи, как это странно — что может сделать с человеком его сознание! Ночь за ночью я ходил по этому полу и боролся с мыслями о самоубийстве. Вы упомянули изможденное состояние. Я забыл обо всем на свете. Если бы не сегодняшний разговор — я не знаю. Я уже был на грани сумасшествия.

Доктор Эльм издал тяжелый и протяжный вздох.

— Жарко тут, — сказал он. — Слишком жарко. Благослови меня Господь, если я смогу понять тебя, Нил. Ты думал, что ты сделал это, пока я тебе не сказал, что это был я. Послушай. Теперь ты говоришь, будто бы знаешь, что я этого не делал. Нет. Нет, ты слишком глубоко зарылся.

— Я думал, что я это сделал — дурацкие слова, никак их красиво не сформулировать, — я думал, что сделал это до тех пор, пока не послушал вас. До тех пор, пока не услышал ваше объяснение, очень похожее на то, которое я дал себе двадцать восемь лет назад. Я услышал от вас то, что уже слышал когда-то, увидел те же жесты. Почувствовал — ужас? шок? Ну, что бы я ни чувствовал, это было очень плохо. Слово за слово сегодня, и все по новой: болезнь отца; его план спасти ранчо и семью; несчастный случай на дороге; обмен комнатами; крещение; ожидание отъезда миссионеров — все это я уже слышал, доктор Джо, как и вы слышали примерно в это же время, двадцать восемь лет назад. Веревка, чтобы сбить нас с толку. Все мы запертые по комнатам. Ошибка с Ирен. А затем — думаю, самое трагичное, — снег. Господи, что, должно быть, значил этот невозможный октябрьский снег! Как, во имя всех страданий, я мог это забыть? Как я мог слышать все объяснения… и забыть! Но я забыл. Забыл. И все. Так же, как и вы.

— Послушай, Нил. Интересно, а может быть в этой новой психологии все-таки кое-что есть? Может быть нам удалось бы найти в ней объяснение странному поведению нашего сознания?

— Боже, нет! Ничего подобного. Все это совершенно не то — бредятина с сексом, снами и Бог знает только чем; обидно и глупо. Нет, все это просто здравый смысл. Думаю, переизбыток здравого смысла привел нас к провалу в памяти. И самое странное во всем этом то, что у нас обоих, видимо, случился один и тот же провал — мозговая атака, другими словами. Но это точно было — это очевидно. И снова все. В конце концов, это лишь очередное доказательство того, что даже лучшие друзья могут быть друг другу чужими. И мы жили в своем самодельном аду, когда в любое время, собираясь вместе и общаясь, мы, вероятно, мысленно освобождали друг друга от вины, а сегодня решили добраться до правды.

— Хочешь сказать — думаешь, что ты знаешь правду, Нил?

— Думаю? Я знаю. Господи, не могу больше. Самое странное осознание на свете. А на вершине всего этого открытие, что у моего лучшего друга абсолютно такое же осознание.

— А говоря, что знаешь правду, ты имеешь в виду, что знаешь, кто убил Дика? Ты говоришь, что знаешь, что я этого не делал. Ладно. Если не я, то кто?

— Посмотрим на это с другой стороны. Отец придумал план. Ему нужна была помощь. Ему нужна была уверенная и надежная помощь. С холодной головой и твердой рукой. Ему нужна была смелость — до и после. Он должен был быть дисциплинирован и осторожен. Ему нужен был кто-то готовый пожертвовать душевным спокойствием до конца жизни, пожертвовать всем ради семьи Квилтер. Он должен был обладать всеми добродетелями и одним маленьким спасением от греха. Кто тогда, узнав о раке отца, протянул бы ему руку помощи?

— Твоя тетушка Грасия?

— Нет. Я надеялся, что вы поймете. Не поняли? Тогда придется мне сказать. Он бы хотел, чтобы я вам об этом сказал. Он не побоялся зарядить свой пистолет и пройти к отцу в спальню в ту ночь, а затем обратно к себе в комнату. А в конце он не побоялся рассказать мне. Доктор Джо, я говорю о дедушке.

© Перевод. С. Хачатурян, 2017

© Оформление. А. Кузнецов, 2015

Примечания

1

Силоам — источник в Иерусалиме с медленно текущей водой (Ис. 8:6), силоамская купальня.

2

Джозеф Френч и Джон Торндайк — персонажи детективов Р.Остина Фримена и Ф.У.Крофтса.

3

Профессор Крейг Кеннеди — персонаж детективов американского журналиста Артура Б. Рива (1880–1936), часто сравниваемый с Шерлоком Холмсом.

4

Розеттский камень — плита из гранодиорита, найденная в 1799 году в Египте возле небольшого города Розетта (ныне Рашид) с выбитыми на ней тремя идентичными по смыслу текстами: двумя на древнеегипетском языке и одним на древнегреческом языке.

5

Уи́да (Ouida; 1839–1908) — псевдоним английской романистки Марии Луизы Раме.

6

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественная деятельница Великобритании, спасшая огромное количество британских солдат во время Крымской войны (1853–1856).

7

Дами́ан де Вёстер, «отец Дамиан прокажённых» (1840–1889) — в римско-католической церкви почитается как покровитель больных проказой, изгоев.

8

Реджинальд Берч (1856–1943) — известный американский иллюстратор.

9

Пенрин Стенлоус — иллюстратор обложек известных американских журналов в первой половине XX века.

10

«Ричард Карвел» — исторический роман Уинстона Черчилля.

11

Ида Тарбелл (1857–1944) — американская журналистка.

12

Имеется в виду президентская гонка 1896 года между Уильямом Дженнингсом Брайаном и Уильямом Мак-Кинли, в результате которой Мак-Кинли стал 25-м президентом США.

13

Сара Берна́р — французская актриса, которую в начале XX века называли «самой знаменитой актрисой за всю историю».

14

Руфь (Рут) — библейская праведница, прабабушка царя Давида, часто изображаемая на картинах как женщина посреди пшеничного поля.

15

Кальку́ттская чёрная яма (также Калькуттская «чёрная дыра») — вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось много защищавших город англичан. Они были брошены туда бенгальским навабом Сирадж уд-Даулом, захватившим Калькутту в ответ на её укрепление англичанами, что нарушало достигнутые прежде договорённости.

16

Имеется в виду Теодор Рузвельт во время испано-американской войны 1898 года, битва при холме Сан-Хуан.

17

Галвестонский ураган, обрушившийся на город Галвестон, Техас, 8 сентября 1900 года и унесший около 8 тысяч жизней.

18

Североамериканский индеец.

19

Старый шотландский анекдот.

20

Мари́ А́нна Шарло́тта Корде́ д’Армо́н, более известная как Шарлотта Корде, — французская дворянка, убийца одного из лидеров якобинцев Жана Поля Марата.

21

Мистер Микобер — Уилкинс Микобер, неисправимый оптимист и неудачливый прожектер, персонаж романа Диккенса «Дэвид Копперфилд»

22

Скорее всего имеется в виду Беатрис Гастингс, английская поэтесса и литературный критик.

23

Скорее всего имеется в виду героиня Новеллы о Гризельде из «Декамерона» Джованни Боккаччоне, где дочь крестьянина по имени Гризельда, несмотря на тяжелые испытания, специально устроенные для нее мужем-маркизом, осталась ему верна и за это была вознаграждена его огромной любовью и титулом маркизы.

24

Журнал.

25

Генри Лонгфеллоу «Псалом Жизни» (перевод И. Бунина).

Content

Кэй Клевер Стрэхен
Следы

От редакции

ГЛАВА I

I

II

III

ГЛАВА II

I

II

III

ГЛАВА III

I

II

III

ГЛАВА IV

I

ГЛАВА V

I

II

ГЛАВА VI

I

II

ГЛАВА VII

I

II

ГЛАВА VIII

I

II

ГЛАВА IX

I

II

III

IV

ГЛАВА X

I

II

ГЛАВА XI

I

II

III

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

I

II

ГЛАВА XIV

I

II

III

IV

ГЛАВА XV

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА XVI

I

II

ГЛАВА XVII

I

II

III

ГЛАВА XVIII

I

II

ГЛАВА XIX

I

II

III

IV

V

VI

ГЛАВА XX

I

II

ГЛАВА XXI

I

II

III

Примечания