Артур Моррисон

Сыщик Мартин Хьюитт

Сборник рассказов

От редакции

Спасибо всем, кто помог нам выпустить эту книжку. В нашей серии это уже тринадцатая книжка, а если считать только книги членов детективного клуба — четвертая. Мы хотим познакомить читателя с как можно большим числом писателей из этого коллектива (но и про остальных детективщиков не забываем). И только лишь энтузиазма для этого мало, так что спасибо за поддержку.

Аудитория читателей электронных книг огромна, и мы рассчитываем, что среди них найдутся читатели, которым не жалко поддержать переводческое дело. Очевидно, что толпы читателей не кинутся нам на помощь, но миллионы нам и не нужны — чтобы подстегнуть нас, хватит и нескольких десятков благодарных читателей, которые поддержат нас рублем (долларом, евро, да хоть японской иеной), а заодно и помогут определиться с тем, над какими проектами работать в первую очередь.

Если кто желает в этом поучаствовать — загляните в блог нашей серии deductionseries.blogspot.ru и нашу группу Вконтакте vk.com/deductionseries.

I. КРАЖА В ЛЕНТОН-КРОФТЕ

Те, у кого остались еще хоть какие-то воспоминания о великих юридических разбирательствах пятнадцати-двадцатилетней давности, должны точно помнить необычайное дело «Бартли», которому суд о делах по наследствам посвятил несколько недель и который вызвал шквал интереса со стороны публики, чего редко удостаивались тяжбы в судах любой другой юрисдикции. Само дело было оплетено огромным количеством удивительных и самых необычных показаний истца — свидетельств, которые застали оппонентов врасплох и разгромили всю их теорию как карточный домик. Это дело, вероятно, лучше вспомнится в связи с неожиданным возвышением в своей профессии господ Креллана, Ханта и Креллана — адвокатов истца — результат, полностью сотканный из невероятной способности практически из ничего создать мощный груз неопровержимых доказательств. То, что с тех пор эта фирма сохранила — да что там, улучшила, — свои позиции, и говорить здесь не стоит: ее имя известно всем. Но не многие знают, что заслуга практически всего представления принадлежала молодому клерку, нанятому господами Крелланами, которые поручили ему, на первый взгляд, обреченную задачу — собрать улики для дела.

Этот мистер Мартин Хьюитт, однако, пользовался популярностью среди подобных фирм, и не единожды ему поступали заманчивые предложения перейти на постоянную работу. Но вместо этого он решил работать самостоятельно, периодически приходя на помощь фирмам в случаях, похожих на нашумевшее дело его клиентов — господ Креллана, Ханта и Креллана. Это было самое начало карьеры частного детектива Мартина Хьюитта, и все его действия были полностью оправданы последующим великолепным профессиональным успехом.

Он старался действовать в одиночку и всегда отказывался от помощи профессиональных ассистентов, предпочитая сам заниматься стольким количеством расследований, сколько ему было под силу. И он никогда не проигрывал от этого: при каждом отказе от какого-то дела спрос на услуги частного детектива резко возрастал, а вместе с ним росли и суммы вознаграждений. И в то же время никто лучше его не знал, когда все-таки стоит нанять ассистента.

Некоторые очень интересуются системой расследований мистера Мартина Хьюитта, но по его словам за всем этим разумным применением обычных практик вовсе не стоит никакой системы. Ниже я собираюсь детально описать несколько самых интересных его дел и дать возможность читателям решить для себя, прав ли я, утверждая, что все его «обычные практики» на самом деле далеко не обычны. Несмотря на все свое добродушие, этот человек не может похвастаться большим числом друзей (вероятнее всего, причиной тому является его профессия). Даже мое с ним знакомство произошло совершенно случайно: в старом доме, где располагался офис Хьюитта, а этажом выше — моя холостяцкая берлога, случился пожар. Мне удалось спасти из огня приличное количество его чрезвычайно важных документов, а на время ремонта я позволил ему поместить их в своем старом стенном сейфе, до которого огонь не добрался.

Такое вот неожиданное знакомство за долгие годы переросло в крепкую дружбу. Я даже сопровождал Хьюитта в некоторых его исследованиях и (пусть и сумбурно) в чем-то ему помогал. Все эти дела я записывал в виде рассказов.

«Я считаю, Бретт, — сказал он однажды, обращаясь ко мне, — что вы — самый замечательный журналист из всех, что есть на этой земле. Не потому что вы как-то особенно умны, — ну, между нами, вы и сами понимаете, что это не так; а потому что вы знаете кое-что обо мне и о моих свершениях на протяжении уже нескольких лет, и за это время мне еще ни разу не приходилось жалеть о том, что раскрываю вам свои маленькие секреты. Боюсь, что вы не такой уж и предприимчивый журналист, Бретт. Но раз вы просите, думаю, можно что-то написать, если вы, конечно, считаете, что оно того стоит».

Сказал он это (как и большинство вещей, которые обычно говорил) очень задорно и добродушно, что, вероятно, может очень удивить незнакомца, который представляет себе этого человека угрюмым и таинственным раскрывателем секретов и преступлений. И правда, Хьюитт был совершенно не похож на обычного детектива, образ которого прочно сидит в наших головах. Но на самом деле нет и не было на свете ни одного более сердечного и более рассеянного человека. Правда порой в глазах детектива мелькала орлиная зоркость — а впрочем, ее легко можно было спутать и с искоркой юмора.

И я подумал, что мне действительно стоит написать хоть немного о расследованиях Мартина Хьюитта, к чему и приступаю со следующей страницы.

* * *

Первый пролет грязной лестницы, начинающейся за одной из арок улицы Стрэнд, упирался в старую дверь, на которой красовалась пыльная табличка из матового стекла. В центре этой таблички крупными буквами была выведена фамилия «Хьюитт», а в нижнем правом углу шрифтом поменьше читалось «Канцелярия». Было раннее утро. Не успели еще клерки дойти до офисов и повесить свои шляпы на крючки, как коротенький, хорошо одетый молодой человек в очках уже стоял у пыльной двери, собираясь с мыслями. Вдруг дверь распахнулась, из-за нее выглянул грузный гладко выбритый мужчина с веселым круглым лицом.

— Прошу прощения, — сказал молодой человек. — Это детективное агентство Хьюитта?

— Да, вы пришли по адресу. Думаю, вам стоит обратиться к клерку.

В приемной молодого гостя встретил дерзкий, измазанный чернилами паренек с ручкой и отпечатанным бланком. Занеся в бланк имя и цель визита нового посетителя, мальчишка шмыгнул за дверь в офис и через несколько минут вернулся с приглашением войти. В тихом офисе за письменным столом сидел тот самый грузный мужчина, буквально только что посоветовавший молодому человеку обратиться к клерку.

— Доброе утро, мистер Ллойд — мистер Вернон Ллойд, — любезно промолвил он, еще раз взглянув на бланк. — Надеюсь, вы простите мне мою излишнюю предосторожность — я вынужден соблюдать ее даже с собственными посетителями. Вижу, вы от сэра Джеймса Норриса.

— Да, я его секретарь. Я прибыл сюда лишь затем, чтобы просить вас немедленно ехать в Лентон Крофт, если у вас есть такая возможность. Это дело чрезвычайной важности. Сэр Джеймс и сам бы вам телеграфировал, только у него нет вашего точного адреса. Сможете поехать на ближайшем поезде? Он отправляется со станции Паддингтон в одиннадцать тридцать.

— Очень возможно. Вам что-нибудь известно об этом деле?

— Там произошло ограбление или, думается мне, даже серия ограблений. Из комнат постояльцев, приехавших погостить в Крофт, были украдены ювелирные украшения. Первая кража произошла несколько месяцев назад — на самом деле, уже прошел почти год. Прошлой ночью все повторилось. Но думаю, что лучше вам узнать все детали на месте. Сэр Джеймс попросил послать ему телеграмму, если вы согласитесь приехать, чтобы он сам смог встретить вас на станции, так что мне надо поторопиться, потому как ему путь до вокзала неблизкий. Получается, вы согласны, мистер Хьюитт? Место назначения — станция Твайфорд.

— Да, я отправлюсь на поезде в 11.30. А сами вы едете на нем же?

— Нет, у меня есть еще пара дел в городе. Доброго дня. Сейчас же пойду и отправлю телеграмму.

Мистер Мартин Хьюитт запер ящик своего стола и отправил клерка вызвать кэб.

На станции Твайфорд сэр Джеймс Норрис уже ждал своего гостя в повозке. Сэр Джеймс был высоким румяным мужчиной около пятидесяти лет, известным за пределами своего дома как эксперт в истории графства, любитель охоты и джентльмен, усиленно борющийся с браконьерами. Встретившись с Хьюиттом, он тут же усадил детектива в свою повозку.

— Ехать нам что-то около семи миль, — сказал он. — По пути я успею рассказать все детали этого гнусного дела. Именно поэтому я сам приехал за вами.

Хьюитт кивнул.

— Я послал за вами, как, вероятно, вам уже поведал Ллойд, из-за ограбления, которое произошло в моем доме прошлым вечером. Догадываюсь, что все это дело рук одной шайки, ну или одного негодяя. Вчера поздно вечером…

— Прошу прощения, сэр Джеймс, — перебил Хьюитт, — но думаю, что лучше начать с самой первой кражи и рассказать всю эту историю в хронологическом порядке. Это поможет мне лучше ориентироваться в деле и придаст ему хоть какую-нибудь первичную форму.

— Как пожелаете! Одиннадцать месяцев назад, или около того, я принимал много гостей, и среди них были полковник Хит со своей миссис Хит — эта леди в родстве с моей покойной женой. Полковник Хит только вышел в отставку — был послом в Индии. У миссис Хит имелась приличная коллекция ювелирных украшений, ценнейшим экспонатом которой был браслет, инкрустированный жемчужиной — особенно великолепной, исключительной жемчужиной, — один из кучи подарков, полученных семьей от махараджи перед их отъездом из Индии.

Это был очень достойный браслет: тончайшее золото, на вес не тяжелее птичьего пера, филигранная выточка — украшение казалось слишком хрупким, чтобы просто так носить его на руке. А жемчужина! Огромная, высочайшего качества — такую сегодня нечасто увидишь. Так вот, Хит с женой приехали поздно вечером, а после обеда на следующий же день все мужчины особняком отправились куда-то — думаю, на охоту, в то время как женщины — моя дочь, моя сестра (она часто здесь бывает) и миссис Хит — вдруг резко все вместе решили пойти гулять: собирать папоротник и все в этом духе. Сестра очень долго переодевалась, и моя заскучавшая дочь зашла в комнату к миссис Хит, где та начала демонстрировать ей все свои драгоценности — женская слабость, сами понимаете. Когда моя сестра наконец собралась, все женщины вышли из дома, оставив россыпь дорогих украшений прямо там, где они их смотрели. Ну и тот самый браслет вместе со всем остальным добром так же остался лежать на столе.

— Один момент. А что насчет двери?

— Они ее заперли. Моя дочь предложила сделать это, сославшись на то, что в доме двое новых слуг.

— А окно?

— Оно осталось открытым, я как раз уже собирался об этом вам рассказать. Итак, они ушли на прогулку и вернулись вместе с Ллойдом (он встретился им где-то по пути) и охапкой папоротниковых листьев. Уже вечерело, и подходило время ужина. Миссис Хит сразу же прошла в свою комнату; браслет к этому времени уже исчез.

— Были ли в комнате видны следы проникновения?

— Нисколько. Абсолютно все вещи были на своих местах, кроме браслета. Дверь никто не взламывал, но, как я вам уже сказал, окно в комнату было открыто.

— И вы, конечно же, вызвали полицию?

— Да, и следующим же утром у нас был человек из Скотленд-Ярда. Он показался мне сообразительным малым: первой вещью, которую он заметил при входе в комнату, был огарок спички, лежавший буквально в нескольких дюймах от места, где давеча оставили украденный браслет. Дело в том, что в тот день в этой комнате просто никому не могло понадобиться пользоваться спичками, а уж если и вдруг для чего-то это все-таки было нужно, никто не бросил бы огарок прямо на туалетный столик. Так что раз вору понадобилось использовать эту спичку, кража должна была иметь место уже когда наступили сумерки — то есть буквально перед возвращением миссис Хит. Очевидно, грабитель зажег спичку, быстро осветил ею столик с украшениями, углядел самое ценное и убежал, прихватив его с собой.

— Ничто другое даже не было сдвинуто с места?

— Совершенно ничего. Затем вор, должно быть, улизнул через окно, хотя до сих пор не очень понятно, как ему это удалось. Дамы с Ллойдом возвращались домой как раз со стороны, на которую смотрит это окно, но они ничего не заметили, хотя кража должна была произойти за считанные минуты до их прихода.

Из того окна не дотянуться до сточной трубы, но позже на краю лужайки мы нашли стремянку, которая обычно стоит в конюшне. Однако садовник нам рассказал, что сам перетащил лестницу туда, потому что днем она ему для чего-то понадобилась.

— И конечно же кто угодно с легкостью мог бы вернуть ее на то же самое место после завершения дела.

— Именно так и сказал человек из Скотленд-Ярда. Он был очень резок с садовником, но позже сменил гнев на милость, так как понял, что с этого товарища взять нечего. Никто не видел никаких незнакомцев ни в округе, ни уж тем более у наших ворот. К тому же, как сказал детектив, это совсем не похоже на проделку человека со стороны. Вряд ли кто-то чужой знал о расположении комнаты, где леди, прибывшая только предыдущим вечером, оставила драгоценное украшение, да ещё смог туда проникнуть и остаться незамеченным. Так что всех жителей дома начали по очереди подозревать. Слуги первыми предложили осмотреть их вещи, что и было сделано; мы перевернули все вверх дном осмотрели всех от дворецкого до кухарки. Не знаю, решился ли бы я на такое, если бы обокрали меня, но это случилось с моим гостем, и я оказался в прескверной ситуации. Ах, ну и в добавок еще кое-что. К сожалению, мы так и не смогли ничего найти, так что это дело для нас до сих пор остается тайной. Кажется, последним, кого подозревал детектив из Скотленд-Ярда, был я, но вскоре он окончательно сдался. Думаю, это все, что мне известно о первой краже. Я все понятно объяснил?

— О да. У меня будет к вам еще пара вопросов по приезду на место, но это может подождать. Что дальше?

— Ну, — продолжил сэр Джеймс, — второе дело такое пустяковое, что я, скорее всего, совсем бы о нем ничего и не вспомнил, если бы не одно обстоятельство. Даже сейчас я думаю, что эти две кражи были совершены одним и тем же человеком. Примерно через четыре месяца после происшествия с миссис Хит — в феврале этого года — у нас с неделю гостила молодая вдова миссис Армитедж — одноклассница моей дочери. Девушкам не интересны светские лондонские вечера, да и квартиры в городе у меня нет, поэтому они с удовольствием пригласили давнюю подругу провести время у нас. Миссис Армитедж — очень активная молодая леди; не прошло и получаса с ее приезда, как они с Евой — моей дочерью — организовали объезд нашей деревушки, чтобы гостья смогла повидаться со всеми стариками, которых знавала до того, как вышла замуж. Так они и провели весь день и вернулись только к концу ужина. У миссис Армитедж была небольшая золотая брошь, не представлявшая совершенно никакой ценности — не больше трех фунтов, думаю, — которую она любила прикалывать к плащам, шалям и так далее. Перед выходом на прогулку она оставила эту брошь на подушечке для иголок на туалетном столике и там же рядом положила свое кольцо — думается мне, очень ценное.

— А это, как я понимаю, была не та же самая комната, которую до этого занимала миссис Хит? — спросил Хьюитт.

— Нет. Комната вдовы находилась в другой части дома. Так вот, брошь пропала — видимо, кто-то в спешке схватил ее, потому как когда миссис Армитедж вернулась в свою комнату, она обнаружила на подушечке для иголок небольшую рваную дырочку. Украшение просто вырвали с корнем оттуда. Но самое интересное, что то самое кольцо, которое на порядок дороже этой броши, так и осталось лежать на своем месте. Миссис Армитедж не смогла вспомнить, запирала ли она перед уходом дверь, но когда вернулась, комната была закрыта. А моя племянница, которая все это время была дома, проверяла двери на всякий случай, так как в той части дома работал газовщик. Она сказала, дверь была заперта. И наш газовщик, которого в то время мы ещё совсем плохо знали (а он оказался весьма порядочным малым), был готов поклясться, что у двери никто не появлялся, кроме моей племянницы, а работал он там весь день. А вот что касается окна, в тот день у него сломалась подпорка, и миссис Армитедж решила приоткрыть его с помощью расчески примерно на восемь-десять дюймов. И по ее возвращении окно было в том же состоянии, в котором она его оставила. Ну и конечно не мне вам рассказывать, как проблемно было бы осуществить проникновение в эту комнату через сломанное окно бесшумно; да ещё и поставить расческу на то же самое место, где она изначально была.

— Именно. Полагаю, брошь действительно пропала? И миссис Армитедж не могла ее сама куда-то положить и забыть об этом?

— О нет, точно нет! Был проведен очень тщательный обыск.

— А с окном все это дело было провернуть не так уж и сложно?

— Ну — да, — ответил сэр Джеймс, — да, думаю, весьма не сложно. Комната находится на первом этаже, прямо над застеклённой крышей бильярдной. Я сам ее строил — переделал бывшую когда-то курительную комнату. С этой крыши очень просто достать до того окна. Но в таком случае, — добавил он, — к окну пробрались точно не этим путём. Кто-то постоянно находится в бильярдной, и никому бы не удалось пройтись по ее крыше незамеченным (ведь она почти вся стеклянная). Я и сам был там пару часов в этот день — практиковался немного.

— Угу. Что-нибудь ещё?

— Со всей строгостью допросили слуг, но так ничего и не узнали. Это было такое пустяковое дело, что миссис Армитедж и слышать ничего не хотела о полиции или детективах. Я всё-таки остался при своём мнении, что это сделал кто-то из недобросовестных слуг. Понимаете, только слуга может взять обычную брошь вместо дорогого кольца, потому что знает, что никто не раздует из этого большого шума.

— Возможно да, но то же самое можно сказать и о неопытном воре, который скорее всего в спешке возьмёт что-нибудь неприметное, что плохо лежит. Но я весь в сомнениях. Что заставило вас связать эти два ограбления?

— Первые несколько месяцев — ничего. Уж очень разными они были. Но почти месяц назад мы с миссис Армитедж встретились в Брайтоне и поговорили помимо всего прочего о предыдущей краже браслета миссис Хит. Я достаточно подробно описал все события, а когда дело дошло до спички, она сказала: «Какое совпадение! Мой вор тоже оставил спичку на туалетном столике!»

Хьюитт кивнул.

— Да, — сказал он. — Конечно же, огарок?

— Да, да, огарок. Она заметила его прямо рядом с подушечкой для иголок, но тут же выбросила, не придав этому никакого значения. И все же мне кажется весьма странным для совпадения, чтобы дважды кто-то зажег спичку и обронил ее на туалетный столик в непосредственной близости от места, где лежала украденная вещь. По приезду я рассказал об этом Ллойду, и он согласился, что эта деталь может оказаться значимой.

— Едва ли, — сказал Хьюитт, качая головой. — Вряд ли это можно назвать значимым обстоятельством, но от него вполне можно оттолкнуться. Знаете, все пользуются спичками в темноте.

— Ну, в любом случае это совпадение показалось мне весьма значительным, так что я подумал, что лучше всё-таки описать полиции эту брошь на случай, если они смогут ее найти в каком-нибудь ломбарде. Они уже пытались таким образом отыскать браслет, но с этим ничего не вышло, хотя я все же решил не упускать шанса: возможно находка этой броши смогла бы вывести нас на более серьёзное ограбление.

— Возможно. Вы правильно поступили. И что дальше?

— Ну, они ее нашли. Какая-то женщина заложила ее в каком-то магазине в Челси. Но когда полиция вышла на брошь, прошло уже довольно много времени, и продавец успел забыть наружность той женщины. Имя и адрес, которые она оставила, оказались липовыми. Вот и вся история.

— Кто-нибудь из прислуги ушёл от вас в период между днём пропажи броши и датой, указанной в закладном чеке?

— Нет.

— В день, когда заложили брошь, все слуги находились в доме?

— О да! Я лично за этим проследил.

— Замечательно! Что дальше?

— Вчера произошло кое-что, что заставило меня послать за вами. Сестра моей покойной жены приехала ко мне в прошлый вторник, и мы поселили ее в комнату, где миссис Хит потеряла свой браслет. С собой она привезла очень старомодную брошь с выгравированным портретом ее отца, украшенным тремя роскошными брильянтами и ещё парой камней поменьше… Ну, вот мы и приехали — Крофт. Остальное я расскажу вам в доме.

Хьюитт положил свою руку баронету на плечо.

— Давайте остановимся не здесь, сэр Джеймс. Проедьте немного вперёд. Прежде, чем зайти, мне хочется дослушать историю до конца, чтобы завершить в голове образ этого дела.

— Как вам будет угодно! Сэр Джеймс хлестнул свою лошадь, и они снова двинулись вперёд. — Вчера днем, когда переодевалась, моя свояченица ненадолго вышла из своей комнаты к моей дочери, за соседней стеной. Ее не было не более пяти минут, но по возвращении она обнаружила, что брошь, только что лежавшая на столе, исчезла. Окно было плотно закрыто и никак не потревожено. Конечно, дверь была открыта, но и дверь в комнату моей дочери тоже была открыта, и леди не видели и не слышали, чтобы кто-то проходил мимо. Но самое странное обстоятельство, которое просто выбило меня из колеи и заставило усомниться в собственной трезвости, — на том самом месте, где была оставлена брошь, лежал спичечный огарок. А в тот момент вовсю светило солнце!

Хьюитт почесал нос и задумчиво посмотрел вперед.

— Хм — любопытно, любопытно. Что-нибудь еще?

— Ничего более, чем вы и сами сможете увидеть. Я приказал запереть комнату и следить за ней, пока вы не приедете и сами все не осмотрите. Моя свояченица слышала о вас и предложила пригласить вас расследовать это дело. Именно так я и поступил. Потеря этой броши — самая неприятная утрата из всех, что произошли в моем доме. Понимаете, моя покойная жена в свое время поругалась из-за нее со своей сестрой, так как это семейная реликвия, доставшаяся им от матери. Это оставило у меня на душе еще более глубокий и тяжелый отпечаток, чем пропажа браслета миссис Хит, и вообще все эти кражи оставили после себя крайне неприятный осадок. Только представьте, в каком я сейчас положении! Три леди, ограбленные самым таинственным образом в течение одного года в моем доме, и я до сих пор не смог найти вора! Это катастрофа! Люди будут бояться подходить к моему дому. И я ничего не могу с этим поделать!

— Ну ничего-ничего, это мы еще посмотрим. Думаю, нам лучше вернуться. Кстати, вы случайно не думали о ремонте или каких-нибудь перестройках в доме?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Вам стоило бы обдумать вопрос о покраске и отделке стен, сэр Джеймс. Или, быть может, построить еще одну конюшню. Потому что мне бы хотелось представиться (слугам) вашим архитектором или строителем, — как вам будет угодно, — который приехал, чтобы осмотреть участок. Вы же никому из них не говорили о том, что собираетесь пригласить детектива?

— Ни слова. Никто ничего не знает, кроме близких и Ллойда. Я лично принял все меры предосторожности. Что касается вашей маскировки, представьтесь архитектором и делайте все, что считаете нужным. Если только вам удастся отыскать вора и положить конец этой веренице катастроф, вы окажете мне величайшую услугу, и наградой я вас не обижу: дам, сколько просите, и еще триста долларов сверху.

Мартин Хьюитт кивнул.

— Вы очень щедры, сэр Джеймс. Я сделаю все, что в моих силах, можете быть уверены. Хорошее вознаграждение безусловно прекрасный стимул для профессионала, но ваш случай и сам по себе представляет большой интерес.

— Невероятно! Вы и вправду так думаете? Есть три человека — три леди, — все в моем доме, две даже в одной комнате, и у всех по очереди украли ценное украшение, каждый раз с туалетного столика и каждый раз оставляя при этом за собой спичечный огарок. И все это в самых трудных — можно даже сказать невозможных — обстоятельствах для вора. И ни одной зацепки!

— Ну, пока еще этого нельзя утверждать, сэр Джеймс. Поглядим. И нельзя спешить с выводами, ведь пока у нас нет никаких оснований полагать, что все кражи как-то связаны между собой. А вот мы и снова у въезда. Это ваш садовник — тот человек, который оставил стремянку на лужайке во время первого ограбления, о котором вы рассказывали? — спросил мистер Хьюитт, кивая в сторону мужчины, который подравнивал кусты живой изгороди.

— Да. Будете о чем-нибудь его спрашивать?

— Нет-нет; по крайней мере пока. Помните о перестройке дома. Если не возражаете, я бы в первую очередь осмотрел комнату той леди — миссис… — Хьюитт вопросительно поднял глаза на сэра Джеймса.

— Моя свояченица? Миссис Кайзенов. О да! Сразу же проходите в ее комнату.

— Благодарю. И думаю, что миссис Кайзенов лучше при этом присутствовать.

Они сошли с повозки, и мальчишка, ждавший у ворот, повел лошадь в конюшню.

Миссис Кайзенов была худой и невзрачной, но при этом очень быстрой и энергичной леди средних лет. Обменявшись приветствиями с Мартином Хьюиттом, она слегка наклонила голову и произнесла:

— Я должна поблагодарить вас, мистер Хьюитт, за то, что так быстро откликнулись на нашу просьбу. Не стоит и говорить, как сильно я ценю любую вашу помощь в наших попытках поймать вора, который утащил мою драгоценность. Моя комната полностью готова, можете начать обыск.

Комната оказалась на втором этаже — верхнем этаже в этой части дома. По углам были разбросаны вещи.

— Полагаю, все здесь находится в том же положении, в котором было в момент пропажи вашей броши? — спросил Хьюитт.

— Именно, — ответила миссис Кайзенов. — Я переехала в другую комнату и претерпела еще немало неудобств, чтобы оставить эту спальню в неизменном виде.

Хьюитт остановился перед туалетным столиком.

— Получается, это и есть тот спичечный огарок? И именно в том месте, где вы его и нашли?

— Да.

— Где лежала брошь?

— Думаю, ровно на этом же месте. Точно не более, чем в нескольких дюймах от спички.

Хьюитт внимательно рассмотрел огарок.

— Сгорела только головка, — заметил он. — Кажется, она потухла сразу же после того, как ее зажгли. Вы слышали, как ее зажигали?

— Я совершенно ничего не слышала.

— Не будете ли вы так любезны на минутку пройти в комнату к мисс Норрис, — попросил Хьюитт. — Я бы хотел провести один эксперимент. Потом скажете мне, услышали ли вы, как зажигается спичка, и сколько раз. Где у вас можно взять коробок?

Коробок в этой спальне оказался пустым, но спички нашлись в комнате мисс Норрис, и опыт был успешно проделан. Каждый скребок по коробку было отчетливо слышно в соседней комнате, даже если одна из дверей была закрыта.

— Насколько я понимаю, обе двери — ваша и мисс Норрис — были открыты. Окно было заперто так же, как и сейчас, и ничто не сдвинуто с места, кроме броши?

— Да, все было именно так.

— Благодарю вас, миссис Кайзенов. Думаю, что пока мне незачем вас больше задерживать. Сэр Джеймс, — добавил Хьюитт, обращаясь к стоящему в дверях баронету, — думаю, нам стоит осмотреть и другую комнату, а затем пройтись вокруг дома, если вы не возражаете. Кстати, правильно ли я понимаю, что спички с предыдущих двух происшествий не сохранились?

— Не сохранились, — ответил сэр Джеймс. — Во всяком случае уж точно не здесь. Возможно, они у детектива из Скотленд-Ярда.

В комнате, которую занимала миссис Армитедж, не оказалось ничего примечательного. Несколькими футами ниже окна виднелась застекленная крыша бильярдной. Хьюитт пробежался глазами по стенам, уточнил, не передвигалась ли мебель и другие вещи со дня второй кражи и выразил желание взглянуть на окна комнат снаружи. Перед выходом из дома детектив поинтересовался именами всех людей, которые находились в доме в дни всех трех краж.

— Попробуйте мысленно перенестись в тот день, сэр Джеймс, — сказал он. — Начните, к примеру, с себя. Где вы были в каждый из этих моментов?

— В день пропажи браслета миссис Хит я был в Тегли-Вуд. Когда ограбили миссис Армитедж, я был дома. Вчера я уехал на ферму. — Лицо сэра Джеймса озарилось улыбкой. — Уж не назовете ли вы это подозрительными передвижениями, — добавил он и рассмеялся.

— Вовсе нет; я спросил об этом лишь затем, чтобы вы прокрутили в голове свои перемещения; в этом случае вам скорее всего вспомнится, кто и где еще был в эти дни. Насколько вы помните, находился ли кто-нибудь, — кто-либо, подумайте, — в доме во время всех трех происшествий?

— Ну, знаете, нельзя сказать наверняка насчет всей прислуги. Это можно узнать, только прямо спросив у них, — право, сам таких вещей я не припомню. Что касается семьи и гостей, у меня нет никаких оснований их подозревать, а у вас?

— Я никого не подозреваю, сэр Джеймс, — ответил Хьюитт, добродушно кивая, — ни единой души. Понимаете, я не могу подозревать людей до тех пор, пока мне что-нибудь не станет известно о том, где они находились. Вполне возможно, что нам удастся найти достаточно независимых свидетельств, но только вы должны мне в этом помочь. Перейдем к гостям. Был ли кто-нибудь из них у вас каждый раз во время ограбления? Или во время первой и второй краж?

— Нет, никто. И даже моя собственная сестра, к вашему сведению, была здесь только один раз — во время самой первой пропажи.

— Я так и думал! И ваша дочь, судя по рассказу, при каждой краже находилась далеко от места преступления — рядом с самой жертвой ограбления. А ваша племянница?

— О, бросьте вы, мистер Хьюитт, я не могу говорить о своей племяннице как о подозреваемой в преступлении! Бедное дитя находится у меня под покровительством, и я никак не могу позволить…

Хьюитт поднял руку и неодобрительно покачал головой.

— Мой дорогой сэр, не сказал ли я только что, что не подозреваю ни единой души? Дайте мне знать, где находились все люди, — так точно, как сможете. Давайте посмотрим. Кажется, это ваша племянница обнаружила, что дверь в комнату миссис Армитедж была заперта — именно эта дверь — в тот день, когда пропала брошь?

— Да, это была она.

— Угу. И в тот раз миссис Армитедж сама забыла, запирала ли она свою дверь. А вчера — вчера она была не дома?

— Нет, не думаю. По правде сказать, она редко выходит из дома — у бедняжки совсем плохо со здоровьем. Раз уж вы спрашиваете, во время пропажи браслета миссис Хит, она тоже была дома. Но послушайте, мне совершенно не нравится этот разговор. Просто смешно даже предполагать, что она хоть как-то с этим связана.

— Как я уже сказал, я этого и не предполагал. Я лишь прошу у вас информации. Кажется, на этом члены вашей семьи, живущие в этом доме, заканчиваются, а об остальных людях вам ничего неизвестно, — кроме, быть может, мистера Ллойда?

— Ллойд? Ну, вы и сами прекрасно знаете, что во время первой пропажи он на улице встретился с вышедшими на прогулку леди. Про остальных я действительно ничего не помню. Вчера он определенно сидел в своей комнате за работой. Думаю, это неплохо его оправдывает, м? — Сэр Джеймс заискивающе посмотрел в добродушные глаза детектива, а тот с улыбкой ответил:

— Безусловно, никто не может находиться в двух местах одновременно, иначе что бы тогда представляло из себя алиби? Но, как я уже сказал, пока я лишь выстраиваю факты в хронологическом порядке. Теперь, по всей видимости, мы переходим к прислуге, а уже потом начинаем думать о каком-нибудь чужаке. Вы не против прогуляться?

Лентон-Крофт был большим разнородным поместьем, самая высокая часть которого не превосходила трех этажей. Видно было, что его достраивали кусками, пока в конце концов дом не приобрел зигзагообразную форму, которую сэр Джеймс Норрис назвал «игрой в домино». Во время прогулки Хьюитт тщательно осмотрел все уголки фасада и остановился в нескольких шагах от окон двух спален, в которых буквально только что был. Сейчас они подошли к конюшне со стойлами, где конюх чистил колеса повозки.

— Вы не против, если я закурю? — спросил Хьюитт сэра Джеймса. — Может и вы возьмете у меня сигару — на мой взгляд они весьма не дурны. С вашего позволения, я попрошу у вашего человека прикурить.

Пока сэр Джеймс нащупывал в кармане собственный коробок, Хьюитт уже отошел и прикуривал свою сигару от спички конюха. У конюшни вальяжно прогуливался маленький смышленый терьер, и Хьюитт остановился потрепать его по голове. Затем детектив сделал какое-то замечание по поводу собаки, и через несколько мгновений уже они с конюхом ужа пустились в оживлённый разговор. Сэр Джеймс стоял немного поодаль и ждал, нетерпеливо пиная лежавшие у ног камни, а затем двинулся дальше.

Хьюитт с четверть часа беседовал с конюхом и догнал сэра Джеймса, когда тот уже собирался войти в дом.

— Прошу прощения, сэр Джеймс, — сказал детектив, — что так бесцеремонно оставил вас, чтобы поговорить с вашим конюхом, но собака, сэр Джеймс, — хорошая собака — заставляет меня напрочь забыть о времени.

— О! — коротко ответил сэр Джеймс.

— Есть еще кое-что, — продолжил Хьюитт, не обращая внимания на сухость своего собеседника, — что мне хотелось бы знать: прямо под окном комнаты, которую вчера занимала миссис Кайзенов есть еще два окна. К каким комнатам они принадлежат?

— На цокольном этаже малая гостиная, а комнату на первом занимает мистер Ллойд — мой секретарь. Там у него что-то вроде своего кабинета.

— Значит вы сразу все поймете, сэр Джеймс, — весело сказал детектив, веселым тоном пытаясь вернуть баронету хорошее настроение, — что если бы в случае с миссис Хит кто-то решил воспользоваться стремянкой, то ее обязательно бы кто-нибудь увидел, если бы посмотрел в одно из этих окон.

— Конечно! Детектив из Скотленд-Ярда допросил на этот счет всех находившихся в доме, но кажется, в момент кражи в этих комнатах никого не было; в любом случае никто ничего не заметил.

— И все же мне хотелось бы самому из них выглянуть. По крайней мере это даст мне общее представление о том, что было оттуда видно, а что нет, если в комнатах действительно кто-то находился.

Сэр Джеймс повел мистера Хьюитта в малую гостиную. Им навстречу лениво вышла молодая леди с книгой в руках. Хьюитт сделал шаг в сторону, чтобы пропустить ее, а затем спросил:

— Это мисс Норрис, ваша дочь, сэр Джеймс?

— Нет, это племянница. Хотите ее о чем-нибудь спросить? Дора, милая, — окликнул девушку сэр Джеймс, проследовав за ней по коридору, — это мистер Хьюитт, который расследует для меня эти ужасные кражи. Думаю, ему бы хотелось послушать, помнишь ли ты, что происходило в какой-то из этих трех дней.

Леди слегка кивнула, а затем жалобно протянула:

— Я, дядя? Правда, я ничего не помню. Совсем ничего.

— Кажется, это вы обнаружили, что дверь в комнату миссис Армитедж была заперта, — спросил Хьюитт, — когда проверяли это в день пропажи броши?

— О да. Кажется, дверь была закрыта. Да, точно была.

— А ключ был оставлен в замке?

— Ключ? О нет! Думаю, что нет.

— Помните ли вы общую обстановку в доме, — хоть что-нибудь, пусть самое незначительное и тривиальное, — в тот день, когда у миссис Хит пропал браслет?

— Нет, правда, ничего не помню. Совершенно не помню.

— А вчера?

— Нет, ничего. Я ничего не помню.

— Спасибо, — торопливо сказал Хьюитт, — спасибо. Теперь пройдемте в гостиную, сэр Джеймс.

В малой гостиной Хьюитт задержался всего на несколько секунд, лишь обведя взглядом окна. А вот в комнате этажом выше он провел значительно больше времени. Это было весьма комфортабельное помещение, правда обставленное как-то очень по-женски. На предметах мебели висели кружевные платочки, а каминную полку украшали шелковые японские веера. У окна стояла клетка с серым попугаем, а на столе красовались две вазы с цветами.

— Ллойд уютно тут устроился, правда? — заметил сэр Джеймс. — Но не похоже, чтобы кто-то был здесь без его ведома, когда пропал браслет.

— Нет, — задумчиво ответил Хьюитт. — Полагаю, нет.

Он буквально застыл, всматриваясь в пейзаж за окном, а затем, все еще погруженный в раздумья, провел пару раз зубочисткой по прутьям клетки и немного поиграл с попугаем. Через несколько минут детектив снова выглянул в окно и сказал:

— А это случайно не мистер Ллойд несется сюда?

— Думаю да. Вы бы хотели здесь еще что-нибудь осмотреть?

— Нет, благодарю, — ответил Хьюитт.

Они спустились в курительную комнату, и сэр Джеймс отошел поговорить со своим секретарем. Когда хозяин дома вернулся, Хьюитт тихо сказал:

— Я думаю, сэр Джеймс, — я думаю, что вот-вот смогу вам представить вора его собственной персоной.

— Что! Вы нашли зацепку? Что вы думаете? Мне уже начинало казаться, что и вы зашли в тупик.

— Ну, да. У меня есть очень неплохая улика, но прямо сейчас я не могу вам о ней рассказать. Но она настолько весома, что я должен у вас спросить, готовы ли вы в случае успеха начать судебную тяжбу с преступником?

— О, черт подери, конечно! — удивленно ответил сэр Джеймс. — Это не только моя проблема — украденные вещи принадлежат моим друзьям. И даже если бы они были намерены забыть об этом, я не могу себе этого позволить — просто не могу, ведь кража произошла в моем доме!

— Конечно, конечно! Тогда, если есть такая возможность, я бы хотел послать одно сообщение в Твайфорд. И чтобы это сделал кто-то, кому можно доверять — не слуга. Есть ли у вас такой человек?

— Ну да, есть Ллойд, — правда, он только что вернулся из города. Но если это важно, он пойдет.

— Это важно. Дело в том, что нам в срочном порядке сегодня же нужен здесь полицейский или даже двое, и я хочу, чтобы мистер Ллойд привел их, и чтобы больше об этом никто не знал.

Сэр Джеймс позвонил, и в комнату тотчас же зашел Ллойд. Пока сэр Джеймс давал секретарю необходимые инструкции, Хьюитт прошелся к двери из курильной комнаты и перехватил выходящего Ллойда.

— Прошу прощения за доставленные неудобства, мистер Ллойд, — сказал он, — но мне нужно задержаться в доме еще на какое-то время, и поэтому на это дело необходимо отправить надежного человека. Можете просто привести с собой констебля? Или даже лучше двух? Это все, что от вас требуется. Вы же ничего не расскажете прислуге, не правда ли? Полагаю, в полицейском участке Твайфорда найдется женщина-инспектор, которая сможет произвести обыск? Ах — конечно. Знаете что, не надо ее приводить. Все эти процедуры уже будут произведены непосредственно в самом участке. Уверенно произнеся все эти фразы, Мартин Хьюитт проводил секретаря взглядом.

Когда Хьюитт вернулся в курительную комнату, сэр Джеймс неожиданно воскликнул:

— Боже, мистер Хьюитт, мы совершенно забыли вас покормить! Мне так жаль. Мы прибыли уже после ланча, и я так увлекся всем этим делом, что и подумать ни о чем больше не мог. Ужин будет не раньше семи, так что давайте я вас сейчас чем-нибудь угощу. Еще раз прошу прощения. Пойдемте за мной.

— Благодарю вас, сэр Джеймс, — ответил Хьюитт, — мне много не надо. Быть может, пару кексов или что-то в этом роде. И кстати, если вы не против, я бы хотел перекусить в одиночестве. Дело в том, что я еще раз хочу тщательно обдумать все, что сегодня узнал. Можете меня усадить в какую-нибудь комнату?

— В какую пожелаете. Где бы вам хотелось перекусить? Столовая очень большая, но есть еще мой кабинет, он весьма укромный или может быть…

— Может быть я останусь в комнате мистера Ллойда на полчаса. Думаю, он не будет против, и там у него очень уютно.

— Конечно, как пожелаете. Я прикажу принести вам все, что у нас есть.

— Большое спасибо. Если можно, мне бы еще пару кусочков сахара и грецкий орех. Просто — просто очень уж я это люблю.

— Что? Сахар и грецкий орех? — сэр Джеймс на мгновение застыл с веревкой от колокольчика в руке. — О, конечно, если хотите, конечно, — очнулся он, провожая пустым взглядом выходящего из комнаты детектива с причудливыми вкусами.

Когда экипаж с секретарем и полицейскими подъезжал к дому, Мартин Хьюитт вышел из комнаты на первом этаже и спустился вниз. На лестничной клетке он встретил сэра Джеймса Норриса и миссис Кайзенов, удивленно вылупившихся на детектива, несущего в руках клетку с попугаем.

— Думаю, наше расследование подходит к концу, — сказал Хьюитт, остановившись на лестнице. — А вот и полицейские Твайфорда подъехали. Мужчины стояли в коридоре вместе с мистером Ллойдом, который, завидев в руках детектива клетку, резко побледнел.

— Думаю, это и есть тот человек, которого мы будем сегодня арестовывать, — сказал мистер Хьюитт, пальцем указывая в сторону Ллойда.

— Что? Ллойд? — задыхаясь, спросил сэр Джеймс. — Нет, нет, — Ллойд — что за нонсенс!

— Сам он не считает это чепухой, не правда ли? — спокойно заметил Хьюитт.

Весь посеревший, Ллойд буквально стек в рядом стоящее кресло и пустым взглядом пялился на человека, с которым этим утром столкнулся в офисных дверях. Его губы нервно дрожали, но с них не слетело ни одного звука. Увядший цветок выпал прямо из бутоньерки, но мужчина даже не пошевелился.

— А это у нас сообщник, — продолжил Хьюитт, поставив клетку с попугаем на стол в холле, — хотя, думаю, вряд ли мы чего-нибудь добьемся, арестовав и его. Да, Попка?

Попугай закинул голову и захихикал.

— Привет, Попка! — забулькала птица. — Иди сюда!

Сэр Джеймс Норрис стоял удивленный и совершенно потерянный.

— Ллойд — Ллойд, — тихо мычал он. — Ллойд — и такое!

— Это был его маленький вестник, незаменимый Меркурий, — объяснил Хьюитт, самодовольно теребя пальцами прутья клетки, — по сути, самый настоящий воришка. Держите его!

Последняя фраза относилась к несчастному Ллойду, который весь скрючился и с глубоким вздохом упал навзничь. Полицейские взяли его под руки и усадили обратно в кресло.

* * *

— Система? — пожимая плечами, сказал Хьюитт несколькими часами позднее в кабинете сэра Джеймса. — Не могу сказать, что у меня есть какая-то система. Я зову это здравым смыслом и парой зорких глаз. Любой человек, обладающий обеими этими составляющими, смог бы вывести это дело. Я начал со спички, прямо как детектив из Скотленд-Ярда, но у меня было преимущество взяться за дело после всех трех происшествий. Начнем со спички. Более, чем понятно, что в комнате миссис Кайзенов в самом разгаре дня ее зажгли не для того, чтобы осветить поверхность стола. Значит, это было сделано для чего-то другого, — чего именно, тогда я сказать не мог. У опытных воров, знаете ли, есть одно любопытное суеверие: когда что-то берешь, надо обязательно что-то оставить взамен — камушек, уголек или что-то в этом духе. Очень похоже, что и в этом случае имело место нечто подобное. Спичку точно занесли в комнату, потому что, когда я попросил спички для своего эксперимента, их в спальне не оказалось, а после кражи туда никто не заходил. А еще спичку определенно зажгли не там, потому как никто из дам ничего не слышал. Хотя, конечно, никто не застрахован от забывчивости. Получается, что спичку где-то зажгли и тут же потушили, — я заметил это, так как у нее сгорела только гловка. Очевидно, сделали это не просто так, и единственное объяснение подобным действиям — попытка предотвратить случайное возгорание. Из этого следует, что спичка была использована не в качестве спички, а просто как удобная деревянная щепка.

Пока вроде бы все ясно. Но более внимательно рассмотрев эту спичку, я заметил на ней глубокие насечки. Видите ли, эти насечки очень малы, и их трудно заметить, если не приглядываться. Но они здесь есть и расположены в определенном порядке. Присмотритесь, по паре на противоположных сторонах спички. Складывается ощущение, что по дереву прошлись каким-то острым инструментом, чем-то похожим, как вы уже наверняка догадались, на птичий клюв.

И тут мне в голову пришла идея. Какое еще живое существо, кроме птицы, могло проникнуть в комнату к миссис Хит через окно без стремянки — допустим, не было никакой стремянки, — или протиснуться в приоткрытое окно миссис Армитедж, ничего при этом не потревожив? Очевидно, никакое. Далее, весьма примечательным был тот факт, что каждый раз пропадала только одна вещь, хотя рядом лежали и другие ценности. Человек может утащить любое разумное количество мелких вещей, а вот птице под силу удержать лишь одну за раз. Но зачем птице тащить в клюве спичку? Определенно ее натренировали это делать с какой-то целью, и недолгое раздумье позволило вполне ясно обрисовать эту цель. Шумная, гогочущая птица сразу бы себя выдала. Так что необходимо было как-то заставить ее молчать по пути «на охоту» и обратно. А что может быть эффективнее, чем учить птицу нести что-то в клюве, не роняя, и при этом еще и молчать? Тут наш горе-воришка убил сразу двух зайцев.

Поначалу я, конечно же, подумал о галке или сороке — эти птицы славятся своей тягой ко всему блестящему. Но только отметины на спичке были слишком широкими и глубокими для их клювов. Далее мне пришла в голову ворона. Поэтому когда мы подошли к конюшне я воспользовался случаем переговорить с вашим конюхом о собаках и о домашних животных в целом, — так и узнал, что у вас дома прирученных ворон не водится. Также, попросив у конюха прикурить, я мимоходом заметил, что вы все пользуетесь большими, толстыми английскими спичками с красными головками. А чуть позже я узнал, что у мистера Ллойда есть попугай — невероятно умная птица, которая поддавалась дрессировке в необычайной для попугая тишине. Так же от конюха я узнал, что мистер Ллойд не раз проходил мимо с клеткой, накрытой покрывалом: как он объяснял, попугай научился изнутри открывать дверцу и улетал, поэтому его приходится изолировать.

Вам я о своих размышлениях, конечно же, ничего не сказал, потому что на тот момент это были лишь ничем не подкрепленные догадки. Я поспешил снова оказаться в комнате Ллойда. Я шел туда, чтобы поиграть с попугаем и заставить его укусить свою зубочистку.

Когда вы оставили меня одного в курительной комнате, я сравнил отметины на зубочистке и спичке и увидел, что они полностью идентичны. После этого у меня не осталось никаких сомнений. Тот факт, что Ллойд встретился с девушками во время их прогулки под вечер, ничего не доказывал, потому что, как только выяснилось, что спичкой пользовались не для освещения, сразу стало понятно, что кража вполне могла произойти и в середине дня, — и должна была произойти именно тогда, если мои догадки были верны. А в том, что они верны, я уже ничуть не сомневался. Этому не могло быть никакого другого объяснения.

Когда миссис Хит оставила окно в свою комнату открытой, а дверь запертой, любой, кто бы смог высунуться из форточки в комнате Ллойда, с легкостью подсадил бы птицу на верхний подоконник. Предварительно зажженную и потушенную спичку (во избежание случайного возгорания при трении об какую-либо поверхность, чтобы не спугнуть птицу) попугай, естественно, ронял непосредственно рядом с тем предметом, который решал утащить в клюве; при всех трех кражах спичка оказывалась в каких-то дюймах от пропавшей ценности — слишком подозрительное тройное совпадение для человека-вора. Все это нужно было проделывать как можно скорее после ухода дам — тогда у Ллойда появлялось достаточно времени, чтобы выйти из дома, забрать свою птицу, и пойти девушкам навстречу, чтобы помочь донести до дома сорванные папоротники. Спичка для всего этого дела была выбрана не случайно: это вещь, весьма часто встречающаяся в спальнях на туалетных столиках, а если бы ее кто-то и заметил, то она повела бы всех по ложному следу, как и случилось с детективом из Скотленд-Ярда.

В случае с миссис Армитедж то, что была украдена грошовая брошка, а более ценное кольцо осталось нетронутым, ясно говорило о том, что вор был дураком, не способным отличить истинную драгоценность, — однако все остальные действия прямо доказывали его сообразительность и хитрость. Дверь в спальню была заперта, газовщик, если можно так сказать, стоял на страже, а окно было лишь приоткрыто на восемь-десять дюймов и при этом подперто расческой. Вор-человек в любом случае потревожил бы эту конструкцию, и вряд ли стал бы рисковать своей шкурой, пытаясь поставить все на место, — особенно вор, который настолько торопится, что вырывает брошь прямо с корнем из подушечки для иголок, не размыкая булавки. А вот птица с легкостью бы прошла через приоткрытое окно и порвала бы подушечку для иголок, чтобы стащить брошку, вероятнее всего параллельно вцепившись в нее лапкой.

Вчера же условия немного изменились. Окно было закрыто на защелку, а вот дверь осталась открытой. Но пустовала спальня всего пару минут, в течение которых нигде не было слышно ни единого шороха. Не возможно ли, чтобы воришка уже находился в комнате и прятался где-то, пока миссис Кайзенов была там, а потом использовал первую представившуюся возможность стащить ее ценность? В той комнате много тканей и подвесных украшений — полно мест, где птица может тихо и незаметно посидеть, а потом так же тихо и незаметно выбраться. Да, все это звучит необычно, но оттого не менее вероятно. Такие странные кражи могли быть произведены только каким-нибудь не менее странным образом. В этом нет ничего удивительного. Вспомните, сколько птиц ежедневно презентуют дрессировщики на улицах Лондона, и какие ловкие трюки эти малыши умеют выделывать.

Итак, я с самого начала был практически полностью уверен в своих мыслях. Но перед тем, как предпринимать какие-либо серьезные шаги, я решил посмотреть, не согласится ли Попка продемонстрировать свои выдающиеся умения чужаку. С этой целью я уговорил вас послать Ллойда за полицейскими — хотел побыть наедине с этой птицей. Кусочек сахара, как всем известно, — лучшая взятка для попугая; но еще лучше грецкий орех, особенно для птицы, которая обычно ими питается. Поэтому я и попросил предоставить мне оба лакомства. Поначалу Попка стеснялся, но обычно я хорошо лажу с домашними животными, так что немного терпения, и совсем скоро мне было устроено персональное представление. Попка без единого звука взял в клюв спичку, прыгнул на стол, выбрал самую блестящую вещь на столе и, обронив спичку и подцепив находку, начал носиться по комнате. Поначалу, правда, он не очень хотел отдавать краденое добро мне. Этого было достаточно. Я так же позволил себе немного оглядеть комнату и обнаружил небольшую коллекцию дешевых колечек и брелков, которые вы только что сами видели — очевидно, на них Попка и тренировался. Когда Ллойд отправился к выходу, я подумал, что уж лучше извлечь пользу из его похода, поэтому я перехватил вашего секретаря у двери и наказал идти прямиком в полицию, приглушив его подозрения отвлеченным разговором о прислуге и девушке-инспекторе. Насчет показаний не беспокойтесь, он сам во всем сознается. В этом я абсолютно уверен. Я хорошо знаю этот тип людей. Но сомневаюсь, что вам удастся вернуть брошь миссис Кайзенов. Видите ли, он сегодня уже был в Лондоне, и наверняка сбыл ее где-нибудь.

Сэр Джеймс очень внимательно слушал объяснения Хьюитта, и каждое мгновение выражение его лица менялось с согласного на удивленное. Когда рассказ был окончен, хозяин дома затянулся сигарой, выпустил несколько колец дыма и сказал:

— Но ведь брошь миссис Армитедж была заложена, и заложила ее женщина.

— Точно. Полагаю, что наш дорогой Ллойд был весьма разочарован такой грошовой добычей и, скорее всего, передал ее какой-нибудь знакомой в Лондоне, чтобы она избавилась от этой примочки как можно скорее. А такие люди не всегда беспокоятся об указании правильного адреса.

Следующие несколько минут прошли в полной тишине и курении, а затем Хьюитт продолжил:

— Не думаю, что нашему приятелю все это так легко далось, особенно с птицей. Успеха он добился всего лишь трижды, и даже подумать страшно, что ему приходилось переживать в те разы, когда план проваливался. Этот вывод я делаю из разговора с конюхом, который упомянул, что часто видел Ллойда на улице со своим попугаем. Но план этот был действительно хорош. Даже если бы птицу поймали, хватило бы одного «ох уж этот непоседливый зверь!», и дело бы замялось само собой. И хозяин бы сделал вид, что сам повсюду ищет своего питомца.

II. ПРОПАЖА СЭММИ КРОКЕТТА

Неотъемлемой частью работы Мартина Хьюитта было долгое сидение дома и тщательный разбор случаев, происходящих в разнообразных слоях общества. А еще нужно было заинтересовать себя — или, по крайней мере, стараться казаться заинтересованным — в стремлениях этих людей. В одном из самых ответственных дел, когда-либо попадавших в его руки он, вероятно, и не сумел бы добиться успеха, если бы не некоторые познания в наиболее грязных аспектах большого спорта и неподдельный интерес к предприятиям, которые организовывал в нем один дилер.

Само ответственное дело никакого отношения не имело к спорту и с какой-то точки зрения вовсе не было таким уж интересным, но единственный человек, знавший одну очень важную часть связанной с расследованием информации, был хранителем, покровителем, или «дедом» профессиональных прохожих, и именно из-за его страстной привязанности к деньгам у Хьюитта получилось заключить с ним сделку.

Этот человек держал трактир на окраине Пэдфилда в северной части города, весьма известного за свои спортивные предпочтения, поэтому Хьюитт и направился в Пэтфилд и, дабы произвести впечатление заядлого любителя спорта, зачастил в бар трактира под названием «Заяц и Борзая». Кентиш, тучный владелец заведения, был, на первый взгляд, черствым и неприветливым мужчиной. Однако после более близкое знакомство обнаружило в нем невероятно жизнерадостного (и даже весьма неглупого) собеседника, готового бесконечно травить байки о своих спортивных приключениях. Он так же недурно накрывал на стол у себя в баре, и частые визиты Хьюитта и душевные беседы под бутылочку свежего пива вскоре помогли двум мужчинам коротко сойтись. Хорошие отношения с мистером Кентишем — именно то, что так нужно было Хьюитту, потому что требуемую информацию никак нельзя выспросить у незнакомого человека — добиться такого разговора можно было лишь в беседе «между делом», заставив оппонента думать, что он сам принял решение все рассказать.

— Послушай, — сказал однажды Кентиш, — я посвящу тебя в одно хорошее дело, мой мальчик — очень хорошее. Ты, конечно, знаешь все о пэтфилдском 135-ярдовом гандикапе?

— Если честно, то не я не особо в это вникал, — ответил Хьюитт. — Первый раунд забегов состоялся в субботу и понедельник, так ведь?

— Да. Итак… — Кентиш облокотился на стол и понизил сыой голос до очень странного шепота, — Я знаю имя окончательного победителя. — Он кивнул головой, затянулся сигарой и произнес обычным своим тоном: — Ничего не говори.

— Конечно. Под этим что-то есть, не так ли?

— А то! Сам как думаешь? Готов за любую цену. Я его за этим и придерживал. Да, у него уже за спиной двадцать один ярд, да еще уложиться может в ровное время! Факт! О, да он победит, даже если будет бежать спиной вперед. Он выиграл свой понедельничный забег вот — вот так! Дед щелкнул пальцами, чтобы показать, насколько легко ему досталась эта победа.

— Я думаю, что он мог сделать это еще непринужденнее; прыгнул аж на два ярда — естественно, цена его упала. Но ты можешь получить очень достойное преимущество, если все сделаешь по уму. Дам тебе подсказку: ставь на него в субботу во втором и финальном кругах забега. Получишь очень хорошие деньги за финальный забег, но только если будешь действовать моментально. И естественно, никому не слова, договорились? Я даю тебе совет, который больше никому и никогда бы не дал.

— Большое, огромное спасибо; вы невероятно добры. Именно так я и поступлю. Но все ли вы предусмотрели? Как же какая-нибудь неожиданная темная лошадка?

— Для меня здесь нет никаких темных лошадок. Каждый бегун как открытая книга. Старик Тейлор — его мальчишка отлично держится на восемнадцати ярдах. В этот раз он заяц.[1] Но, черт подери, мой парень даст ему фору в десятку и разгромит как щенка! Зайцев я выбираю всегда очень близких к победе, так-то. А в этот раз — усек? — в этот раз я выпускаю на дорожку настоящего победителя, каких еще никогда до этого не выставлял. И ошибаюсь я крайне редко. Ставь на него.

— Уж если вы так уверены, то конечно. Но кто же он?

— О, его имя Крокетт — Сэмми Крокетт. Новичок, можно сказать. Стеглс за ним приглядывает — они все время рядом. Устраивает передышку у меня здесь на заднем дворе. Тут у нас прямо за деревьями лежит гаревая беговая дорожка. Глаз с него почти не спускаю, это я тебе точно говорю. Прямолинейный мальчишка, точно знает, что за меня лучше держаться. Но кто их знает…

Немного позже Хьюитт с Кентишем неспешно спустились в бар.

— Сэмми должен быть тут, — сказал хозяин, — вместе со Стеглсом. Не хочу чересчур его прятать, иначе подумают, что я что-то от них скрываю.

За столом в баре сидел худощавый молодой человек с покатыми плечами и осунувшимся лицом, а рядом с ним буквально восседал плотный коротенький мужчина, всем видом показывая, что мальчишка находится под его строгим надзором. Рядом сидели еще несколько мужчин и громко смеялись, а худой паренек злобно на них поглядывал.

— Плохо, Сэмми, плохо, — сказал кто-то из них, — приударяешь за Ненси Вебб — ей с ним делать не-ечего.

— Не люблю я их, — вставил другой. — Нет, Сэмми, ты не в ее вкусе. Недавно видел ее..

— Что там с Ненси Вебб? — спросил Кентиш, открывая дверь. — Ну ладно, с Сэмми все в порядке. Держи себя в руках, дружище, работай над собой и однажды добьешься таких же успехов, как и я. За девчонками не гоняйся. Свое пиво он уже выпил, да? — продолжил Кетиш, глазами указав на Рэгги Стеглса. Тот утвердительно ответил и добавил, что он — столб, а пиво — свежая краска, отполировавшая его внешний вид.

— Пьет по две кружки светлого в день, — сказал хозяин Хьюитту. — И никогда не полнеет. Пойдемте выйдем. Кентиш кивнул Стэглсу, и тот встал и вывел Сэмми Крокетта на тренировку.

* * *

На следующий день (это был четверг), когда Хьюитт с Кентишем беседовали в хозяйской комнате, туда неожиданно ворвался размахивающий руками Стеглс и, не переводя дыхания, выпалил:

— Он — он удрал! Пропал!

— Что?

— Сэмми — убежал! Срезал где-то! Не могу его найти.

Хозяин пустым взглядом смотрел на тренера, который, волоча свитер по полу, тупо оглядывался назад.

— Что ты имеешь в виду? — наконец обрел дар речи Кетиш. — Не будь дураком! Он где-то рядом. Найди его!

Но Стеглс уже искал. Осмотрел все и вся. Он оставил Крокетта на гаревой беговой дорожке за деревьями. Мальчик был в спортивном костюме и в длинном плаще с кепкой, чтобы не мерзнуть.

— Я хотел подогнать его, пару раз пальнув из пистолета, — объяснил тренер, — но когда мы добежали до противоположной стороны, он сказал: «Рэгги, что-то совсем похолодало». Я подумал, что быстренько сбегаю за свитером. На моем ящике лежит один, так ведь? Так вот, захожу я, значит, а свитера-то нет на месте, ну и давай я его искать. А когда нашел и вернулся к мальчишке, его и след простыл. Дома его не оказалось, и вообще никто нигде его не видел.

Теперь уже не на шутку перепуганные Хьюитт с хозяином обыскали все место, но без толку.

— Зачем ему было уходить с дорожки? — спросил Кентиш, задыхаясь от ошарашившего его осознания. — Сейчас ни капли не холодно — на улице теплота стоит. Не нужен был ему никакой свитер, он никогда их не носил. И он как раз из тех детей, которые запросто могут смыться. Очень умно, ага. Я два года с ним возился, он должен был принести мне победу. Слушай — ты должен его найти.

— Но как? — воскликнул обескураженный тренер, переминаясь с ноги на ногу. — Я сам поставил на него все, что у меня было. Где же мне искать?

Это был шанс для Хьюитта. Он отвел Кентиша в сторону. То, что детектив сообщил хозяину, очень его удивило.

— Да, я расскажу об этом все, — сказал он, — если тебе это нужно. Мне от этого ни горячо, ни холодно. Но сможешь ли ты его найти?

— Обещать этого я, конечно, не могу. Но теперь вам известно, кто я такой и зачем я здесь. Если вы захотите поделиться со мной нужной информацией, я возьмусь за поиски — и, конечно, бесплатно. Мне может повезти, сами знаете, но обещать я не имею никакого права.

На мгновение хозяин бара заглянул Хьюитту в глаза и, немного помедлив, произнес:

— По рукам! Я согласен.

— Прекрасно, — ответил Хьюитт. — Соберите нужные бумажки, и вечером мы примемся за мое дело. А насчет Крокетта никому ни слова. Боюсь, это и так просочится наружу, ведь в доме все уже знают о пропаже. Но лишнего шуму наводить не стоит. Не делайте никаких страховочных ставок или чего-либо, что может привлечь внимание. Теперь давайте пройдем на эту вашу гаревую беговую дорожку.

Тут Стеглсу, все это время стоявшему поодаль, в голову пришла идея.

— А что насчет старого Тейлора — хозяина «Копа»? — многозначительно спросил он. — Его парниша может выиграть, если Сэмми не будет участвовать, и Тейлор делает на него большую ставку. Думаете, ему может быть что-то известно?

— Весьма вероятно, — заметил Хьюитт до того, как Кетиш успел что-то ответить. — Да. Послушайте: пусть Стеглс пойдет и приглядит за «Копом» пару часов, на всякий случай. Конечно, тайно.

Кетиш согласился, и тренер отправился на задание. Дойдя с хозяином бара до беговой дорожки за деревьями, Хьюитт сразу же принялся осматривать землю. В гари были проделаны несколько больших дыр — как объяснил Кетиш, Крокетт сделал их в качестве стартовых отметок. За этими дырами виднелись свежие следы шипованных бутс. Следы шли вперед несколько ярдов вдоль забора, а затем внезапно обрывались. Немного правее от места, где заканчивались следы, стояла прочная калитка. Хьюитт взялся за ручку, и дверца легко подалась.

— Но мы всегда держим ее запертой, — сказал Кентиш. — Он сбежал именно так — отсюда нет другой дороги, кроме как через дом.

— Но у него нет привычки делать шаги аж на три ярда, не правда ли? — спросил Хьюитт, указывая на последний след и на калитку, находившиеся на приличном расстоянии друг от друга. — К тому же, — добавил он, широко открывая дверь, — за забором нет ни единого следа.

Калитка выходила на дорогу с еще одним забором и густой древесной рассадой. Кентиш посмотрел на следы, на дверь, затем на дорогу за ней, а потом оглянулся на дом.

— Справедливо! — сказал он.

— Тихая тропка, — заметил Хьюитт. — Домов поблизости не видно. Куда ведет эта дорога?

— В той стороне Олд-Килнс — место уже давно заброшено. А вон в той — поворот с Пэтфилда на дорогу Каттон.

Хьюитт вновь вернулся на гаревую дорожку и еще раз осмотрел следы. Затем он отправился по следам в траве в сторону дома.

— Точно, — сказал детектив, — домой он не возвращался. Вот здесь двойная линия следов, идущих вплотную друг к другу из дома: следы от обычных бутс Стеглса с железными шипами и беговых бутс Крокетта — вот отсюда они начинаются. А вот следы Стэглса, идущие обратно к дому, — он точно один возвращался за свитером. Крокетт оставался на месте — можете видеть, какая рыхлая гарь в тех местах, где он топтался в ожидании, а затем еще три отчетливых следа в сторону забора (но не в сторону калитки), и вот здесь они обрываются, больше нигде ничего нет — ни сзади, ни спереди. Итак, если бы у мальчика были крылья, я бы склонился к мнению, что он взмыл в воздух прямо вот с этого места, — если, конечно, земля не поглотила его, не оставив после этого ни единой трещинки.

Кетиш хмуро пялился на следы и молчал.

— Однако, — закончил мысль Хьюитт, — я лучше еще немного прогуляюсь и хорошенько все обдумаю. Вы идите в дом и покажитесь в баре. Если кому-нибудь захочется узнать, как Крокетт, то с ним все хорошо, спасибо. Кстати, а по той задней дороге я могу попасть в «Коп» — это заведение Тейлора?

— Да, надо спуститься до конца в ту сторону, что ведет к дороге Каттон, затем налево и первый поворот направо. Спросите любого прохожего, вам покажут, — с этими словами Кентиш закрыл за детективом калитку, а тот пошел прямо в сторону Олд-Килнс.

Через полчаса детектив снова вернулся. Ночь уже спускалась на землю, и хозяин бара рылся в коробке с бумагами у окна своей комнаты, из которого ещё падал последний свет.

— Я собрал все эти бумаги для вас, — сказал он, как только Хьюитт вошел. — Есть новости?

— Ничего особенного. У меня тут есть часть рукописи, и я бы хотел, чтобы вы попробовали ее разобрать. Только нужен свет.

Кентиш зажег лампу, и Хьюитт разложил перед собой полдюжины маленьких кусочков рваной бумаги — очевидно, фрагменты письма (восстановленные здесь факсимиле):

Хозяин переворачивал обрывки и с сомнением их разглядывал.

— Тут в любом случае особо нечего распознавать. Мне не знаком почерк. Где вы их нашли?

— Они лежали на той самой тропе, я буквально через несколько шагов их обнаружил. Очевидно, это обрывки записки, адресованной кому-то по имени Сэмми или что-то очень похожее. Видите первый фрагмент, там написано «мми»? Ясно, что это самое начало записки, потому что выше нет строк, а сверху над словом пустое пространство — прямой край листа. После слова в этой строчке так же ничего не написано. Кто-то пишет Крокетту — полагаю, что эта записка была адресована именно вашему бегуну, на что у меня есть несколько причин, — обращаясь к нему как Сэмми. Очень жаль, что больше никаких частей письма мне найти не удалось. Думается мне, что человек, разорвавший эту записку, положил ее к себе в карман, случайно выронив эти кусочки.

Кентиш, внимательно изучивший каждый фрагмент письма, вдруг печально сказал:

— О, очевидно, он нас предал, — удрал от нас и предал. И меня — человека, который вытащил его из трясины. Смотрите — «бросить их», все очевидно. Это не может означать ничего другого. Значит бросить меня, моих друзей и меня! После всего, что я для него сделал! А затем это «прямо сейчас» — уходи прямо сейчас, видимо, что он и сделал. И еще вот это, о, вы только посмотрите, вот этот кусочек с «тропа» отлично подходит к фрагменту, где упоминается, что нужно кого-то бросить, а дальше — «плохо н» и потом порвано. Это значит «плохо негодяю» — то есть мне. Очень мило. Ох я б его придушил, попадись он мне на глаза. И я определенно это сделаю!

Хьюитт улыбнулся.

— Может быть это все-таки не так уж нелестно, — сказал он. — Если не можете разобрать почерк, то не берите в голову. Но если уж он действительно убежал продавать вас, то нам не очень-то нужно его искать, не так ли? Он не победит, если не хочет этого.

— Но он не посмеет… прямо у меня под носом… Да я… да я..

— Ну-ну-ну. Может нам еще удастся заставить его бежать, и на пределе возможностей. Ясно одно — он ушел по собственной воле. Более того, я думаю, что он сейчас в Пэтфилде. Скорее всего, пошел в сторону города. И я не думаю, что он собирается вас продавать.

— Ну, он не должен. Благодаря мне его существование обрело смысл. Я выложил полтинник прямо из своего кармана за него, и он об этом прекрасно знает. И победа в этих соревнованиях принесла бы ему намного больше, чем мошенничество, что уж говорить о призовых деньгах и всем, чем я мог бы его обеспечить. Но мне все равно кажется, что он уже кладет меня в тележку.

— Это мы скоро узнаем. И еще, ни слова никому о том, что я вам рассказал — даже Стеглсу. Помочь он нам с этим никак не сможет, а вот проболтаться ненароком — запросто. И никому не рассказывайте об этих клочках бумаги, я оставлю их у себя. Кстати, а Стеглс же сейчас здесь? Прекрасно, задержите его тут. Пусть никто не видит его сегодня вечером на улице. Я останусь здесь на ночь, а утром мы продолжим с Крокеттом. А теперь, пожалуйста, к моему делу.

* * *

Следующим утром Хьюитт за завтраком внимательно прислушивался ко всем разговорам в баре. Немного позже девяти у ворот заведения остановилась повозка, выпуская краснолицего и громкоголосого человека, который шумно и сердечно принялся здороваться с Кентишем. Они с хозяином пропустили по стаканчику, а затем гость сказал:

— Ну, как оно у тебя? Одного из них на гандикап в забеге? И твой мальчишка тут, да?

— О да, — ответил Кентиш. — Крокетт. Правда, малыш еще не совсем дошел до кондиции. Я думаю, что в этот раз первое место займет мальчик старого Тейлора.

— Хороший мальчишка, — ответил гость, уверенно кивнув. — Ничего удивительного. Сам-то не хочешь ничего с этим сделать?

— Нет, не думаю. Пока я не в деле. Разве что рассеять немного волнения в поле ради веселья. Ничего больше.

Приятели обменялись еще парой общих фраз, и краснолицый гость уехал.

— Что это было? — спросил Хьюитт, внимательно наблюдавший за себедой.

— Это Денби — букмекер. Хороший парень. Зуб даю, ему кто-то сказал, что Сэмми пропал, и он приехал посыпать мне соль на раны. Не очень-то вышло. На самом деле я пропихивал имя Сэмми Крокетта в его книги половину всего времени, что я в этом участвую, — через третьих лиц, естественно.

Хьюитт потянулся за шляпой.

— Я отлучусь на полчаса, — сказал он. — Если Стеглс захочет выйти до моего возвращения, задержите его. Пусть он пойдет и очень осторожно засыпет все следы на гаревой дорожке. И кстати, вы не смогли бы привести сегодня вечером сюда своего сына, на случай, если мне понадобится помощь?

— Конечно. Я позову его остаться сегодня на ночь. Но зачем вам понадобилось засыпать следы?

Хьюитт улыбнулся и потрепал хозяина бара по плечу.

— Я вам все объясню, как только с этим будет покончено, — сказал он и вышел на улицу.

* * *

На пути из Пэтфилда в деревню Седби стояла пивная «Пашня», где Дж. Вебб получил лицензию на торговлю пивом внутри и вне заведения всем, кого одолела жажда. Ненси Вебб — ровный тон кожи, кудрявая челка, широкая улыбка, обнажающая ряд хороших зубов, — вошла в бар, откликнувшись на зов тучного старого джентльмена с тростью.

Старый джентльмен отпил горького пива, а затем сказал удивительно тихим голосом очень тугого на слух человека:

— Не подскажете, как дойти до главной дороги Каттон?

— Вниз по дороге, на перекрестке направо, а затем первый поворот налево.

Посетитель еще несколько мгновений постоял, прислонив руку к уху, после чего снова тихо заговорил:

— Боюсь, я слишком глух этим утром. — Он порылся в кармане и вытащил оттуда записную книжку с карандашом. — Вас не затруднит записать дорогу для меня? В такие дни я особенно туг на ухо и… о, благодарю.

Девушка расписала дорогу на бумаге, и старый джентльмен пожелал ей доброго утра и вышел. Вниз по дороге он шел медленно, опираясь на свою трость. Он повернул на перекрестке, взял трость под мышку, сложил очки в карман и легкой походкой направился дальше в своем обычном обличье Мартина Хьюитта. Детектив вытащил записную книжку, очень внимательно изучил запись мисс Вебб, а затем направился в трактир «Заяц и Борзая».

Угрюмый Кентиш сидел в своем баре.

— Итак, дружище, — сказал Хьюитт, — Стеглс замел следы?

— Еще нет. Я пока ему не говорил. Но он где-то здесь. Пойду и скажу.

— Нет, не надо. Думаю, он совсем скоро захочет выйти — ну, в течение дня так точно. Пусть идет, куда ему хочется. Я немного посижу наверху в клубной комнате.

— Хорошо. Но откуда тебе знать, что Стеглс собирается выходить?

— Ну, он никак не может найти себе места с тех пор, как потерял своего протеже, не так ли? Не думаю, что он долго просидит, сложа руки.

— А насчет Крокетта. Ты бросил это дело?

— О нет! Имейте терпение. Не могу сказать, что я полностью уверен, что напал на его след — прошло еще так мало времени, понимаете, — но думаю, к вечеру у меня уже будут для вас новости.

До середины дня Хьюитт просидел в клубной комнате и обедал там же. Через какое-то время из переднего окна он увидел Рэгги Стеглса, бредущего по дороге. В мгновение ока Хьюитт оказался у двери на нижнем этаже. Дорога уходила в сторону через восемьдесят ярдов от трактира, и как только Стеглс дошел до поворота, детектив поспешил за ним следом.

Хьюитт был на хвосте у тренера всю дорогу до Пэтфилда и больше половины пути в черте города. Наконец Стеглс остановился на углу и передал записку маленькому мальчику, игравшему рядом. Мальчик тут же с запиской побежал к яркому ухоженному дому на противоположном углу улицы. Мартин Хьюитт начал изучать табличку «Х. Дэнби, подрядчик» над входом у боковой стены в саду за этим домом. Через пять минут дверь открылась, и из-за нее показались голова и плечи того краснолицего мужчины, что вчера заезжал в трактир. Стеглс сию секунду поторопился войти и исчез за дверью.

Это было весьма интересно и поучительно. Хьюитт притаился на соседней улице и принялся ждать. Через десять минут тренер вышел и поспешил обратно по той дороге, которой сюда пришел — эту улицу Хьюитт предусмотрительно обошел. Затем детектив подошел к красивому дому, чтобы получше его рассмотреть. С одного края виднелся маленький садик у ограды и небольшая обитая байкой застекленная табличка на двух столбах. У верхнего края были выгравированы слова: «Х. Дэнби. Дома на продажу и в аренду». Но единственным объявлением, прикрепленным к зеленой ткани за стеклом, была старая пыльная бумажка, приглашающая арендаторов в три магазина, пригодных для любого бизнеса и любого кошелька. Обратиться внутри.

Хьюитт открыл калитку, вошел во двор и позвонил в дверь.

— У вас есть несколько магазинов в аренду, я правильно понимаю? — спросил он, когда горничная высунулась на улицу. — Я бы хотел их осмотреть, если дадите ключи.

— Хозяин ушел, сэр. Магазины можно будет посмотреть только в понедельник.

— Боже мой, какая неудача, но боюсь, что я не могу ждать до понедельника. Неужели мистер Дэнби не оставил никаких указаний на случай, если кто-то заинтересуется объявлением?

— Да, сэр. Он сказал, что если в его отсутствие кто-то придет, то передать, чтобы возвращались в понедельник.

— Ох, тогда ладно. Думаю, мне все же стоит попытаться. Один из магазинов находится на Хай-стрит, верно?

— Нет, сэр, все магазины в новой части города — на Гренвилль-Роуд.

— О, тогда посмотрим. Доброго дня.

Перед тем, как выйти на Гренвилль-Роуд Мартин Хьюитт прошел еще несколько улиц. Когда наконец детектив нашел нужный проезд в новом грязном районе, буквально заваленном кучами кирпичей и наполовину законченными дорогами, он сбавил темп и неспешно исшагал весь новострой. Это был печальный пример незаконченного предприятия. Ряд из дюжины магазинов был выстроен еще до того, как сюда приехали жители со своими потребностями. Потенциальные торговцы уже заняли большую часть этих помещений, и с больших витрин на прохожих глядели неудача и разочарование. Некоторые были наполовину занавешены, а из другой части еще виднелся оставшийся товар. Другие были полностью закрыты — владельцы лишь оставляли двери нараспашку для собственного удобства. Были и мнимые везунчики, еще не скатившиеся в пучину отчаяния: они отважно, пусть и не очень удачно, продолжали бороться за сохранение вида настоящего бизнеса и процветания. Напротив магазинов росла живая неухоженная изгородь и совсем несчастное на вид поле, которое старое правительство предлагало в аренду под строительство. В общем и целом складывалась крайне депрессивная картина.

Найти три магазина, предлагаемых в аренду мистером Х. Дэнби, не составило большого труда. Они шли друг за другом почти в середине ряда, и казались единственными еще не занятыми помещениями. На каждой витрине висела пыльная табличка «В аренду» с указаниями обратиться к мистеру Х. Дэнби или в № 7. Номером седьмым оказалась унылая пекарня с ассортиментом в три батона и тарелку черствых плюшек. Разочарованный пекарь рассказал Хьюитту, что обычно он держит ключи от тех магазинов, но вчера днем хозяин, мистер Дэнби, их забрал, чтобы посмотреть, не обвалился ли потолок, и уже не вернул связку обратно.

— Но если вы думаете открывать здесь магазин, — немного замявшись, проговорил бедный пекарь, — я… я… простите, что лезу не в свое дело, но я бы не советовал вам этого делать. Я сам сыт этим по горло.

Хьюитт поблагодарил пекаря за совет, пожелал ему удачи в будущем и вышел на улицу. До «Зайца и Борзой» он добрался довольно быстро.

— Итак, — сказал детектив, встретив вопрошающий взгляд Кентиша, — в целом, это был очень даже удачный день. Теперь мне известно, где находится наш парень, и думаю, что немного приготовлений, и мы вернем его обратно.

— Где же он?

— О, да в Пэтфилде. На самом деле, он там против своей воли. Я погляжу, ваш приятель мистер Дэнби не только букмекер, но еще и строитель.

— Не просто строитель. Он спекулирует на улице с новыми домами снова и снова — вот и все. А он в этом как-то замешан?

— Думаю, больше, чем кто-либо другой. Но только не теряйте рассудок. Здесь фигурируют еще несколько человек, но если не будете вести себя тихо, то все испортите.

— Ну так пошли за полицией — высвободи мне мальчика, если знаешь, где они его прячут. Почему…

— Именно так мы и поступим, если сами не будем справляться. Но велик шанс, что у нас все получится, и без стороннего вмешательства и отлагательств, которые, вероятно, спровоцирует вызов полиции. Теперь обдумайте собственное поведение. Не будет ли лучше для вас тихонько его вернуть обратно, так, чтобы никто не знал — возможно, чтобы даже Дэнби, — буквально до завтрашнего забега?

— Ох, ну конечно так будет лучше.

— Замечательно, значит, так и поступим. Помните о том, насколько важно в нашем деле молчание. Не посвящайте в это никого, даже Стеглса. У вас есть кэб или карета, которыми мы с вашим сыном могли бы воспользоваться сегодня вечером?

— Поблизости в конюшне можно нанять ландо, — раскроете крышу, и будет вам кэб, если такой вариант подойдет.

— Превосходно. Мы отправимся в город тотчас же, как оно будет готово. Но сперва пара слов о Крокетте. Что он за парень? Сможет ли доставить им неудобства, попытаться силой вырваться, постоянно их отвлекать?

— Нет, не думаю. Он не такой смелый. Все мужество у него в ногах, насколько я знаю. Понимаете, его нельзя назвать большим человеком, и он очень внушаем — как минимум.

— Отлично, это только нам на руку, потому как он себе не навредит, и, скорее всего, они оставили только одного человека за ним следить. А теперь повозку, пожалуйста.

Младший Кентиш оказался сержантом гренадеров шести футов роста, приехавшим домой на побывку и наслаждавшимся удобством гражданской одежды. Они с Хьюиттом двинулись в сторону города пешком, чтобы ландо потом само их нагнало. Дальше мужчины проехались до города, а когда до пустых магазинов оставалось сто ярдов, спустились с ландо и попросили кучера подождать.

— Я хочу показать вам три пустующих магазина, — сказал Хьюитт и повел младшего Кентиша вниз по Гренвилль-Роуд. — Я абсолютно уверен, что Сэмми Крокетт находится в одном из них, и так же не сомневаюсь, что именно в среднем. Обратите внимание, как только мы пройдем мимо.

Когда товарищи неспешно прошли все три магазина, Хьюитт спросил:

— Итак, заметили ли вы что-либо примечательное в этих магазинах?

— Нет, — ответил сержант Кентиш. — Не могу сказать, что заметил чего-то более, чем то, что эти магазины пусты — и скорее всего, такими и останутся.

— Тогда мы пройдем мимо еще раз и посмотрим, наблюдает ли кто-нибудь за нами, — сказал Хьюитт. — Понимаете ли, весьма разумно предполагать, что они заперли мальчика именно в среднем помещении, потому что это лучше всего отвечает их замыслу. Соседние магазины все заняты, и если бы пленник предпринимал попытки достучаться до кого-либо или поднял бы шум, то его бы наверняка услышали, потому что от владельцев рядом стоящих помещений его отделяла бы всего одна стена. Так что, вероятнее всего, его держат именно в среднем помещении. Теперь смотрите сюда, — продолжил он, останавливаясь у витрины обсуждаемого магазина, — вон там, у задней стены, есть еще лестница. Она ведет на нижний и верхний этажи. На ступеньках и на полу вокруг лестницы есть грязные следы. Должно быть, они оставлены сегодня, иначе они были бы не грязными, а сухими и пыльными, потому что за всю неделю сегодня впервые пошел дождь. Идем дальше. Можете заметить, что больше на полу магазина таких следов нигде нет. Следовательно, человек в грязной обуви зашел не через главный вход, но через задний, иначе следы бы шли от парадной двери. Так что мы сейчас и сами обойдем здание.

На улице сгущалась тьма. Кусочки земли с внутренней стороны магазинов были огорожены низеньким забором с отдельной калиткой для каждого дома.

— Калитка, естественно, заперта изнутри, — сказал Хьюитт, — но нам ничего не мешает перелезть. Думаю, нам лучше подождать в саду, пока окончательно не стемнеет. К тому времени «тюремщик», кем бы он ни был, может выйти наружу. В этом случае мы перехватим его прямо у двери. У вас с собой те несколько ярдов веревки, не правда ли? А мой платок может послужить прекрасным кляпом. Теперь — лезем.

Преодолев забор, мужчины тихонько направились к дому и встали по обе стороны уборной, чтобы их не было видно из окон магазина. В воздухе повисла мертвая тишина, никакого света не появлялось. Над землей в кромешной тьме взгляд мог различить лишь зарешеченное окно. Внезапно Хьюитт дотронулся до руки своего компаньона и указал на это самое окно. Оттуда донесся едва слышимый шорох, и, насколько можно было судить в темноте, по ту сторону стекла кто-то опустил занавеску. За этим последовал звук зажигающейся спички, и с боку окна показался слабый лучик света.

— Да, это здесь, — прошептал Хьюитт. — Идемте, попробуем открыть дверь. Вы стойте у стены с одной стороны, а я с другой. Поймаем его, как только выйдет за порог. Теперь тихо, я их напугаю.

Он поднял камень с земли, усеянной мусором, и с силой метнул его прямо в окно. Из дома послышалось громкое ругательство, звук падения, и вдруг кто-то помчался к задней двери и распахнул ее. В эту же секунду Кентиш отвесил выбежавшему удар правой, и пораженный повалился на землю, как кегля. Хьюитт на мгновение замешкался, чтобы засунуть кляп в рот пойманному.

— Держите его, — быстро прошептал детектив. — А я посмотрю, есть ли там кто-то еще.

С этими словами он заглянул за дверь. В комнате на большой коробке спиной к окну, свесив вниз ноги и опустив голову на руки, полусидел-полулежал, Сэмми Крокетт. На каминной полке догорала оплывшая свеча, а на полу были рассыпаны листы газеты, до этого закрывавшие окно. Кроме Сэмми в помещении никого не было видно.

Детектив с сержантом завели своего пленника внутрь. Младший Кентиш узнал в нем бездельника-завсегдатая местных трактиров, который по совместительству был еще и известнейшим в округе мошенником, обманывающим людей на ставках в забегах.

— Кто тут у нас? Ах, это ты, Броуди? — сказал сержант. — Ну теперь-то ты у меня точно попался. Это дело тебе с рук не сойдет.

Сэмми Крокетт оживился. По словам юноши, обращались с ним неплохо, правда, Броуди постоянно пас его и время от времени бешено угрожал железным прутом, чтобы слушался и не шумел. Его нормально кормили, а самым неприятным моментом была невозможность переодеться.

Сержант Кентиш туго связал локти Броуди за его спиной, а другим концом веревки перевязал лодыжки. Затем он перекинул оставшуюся часть веревки через шею мошенника и перевязал запястья, после чего беспомощного негодяя усадили на кипу соломы, служившей Сэмми кроватью.

— Думаю, тебе будет не очень приятно, — сказал Кентиш, — пока не привыкнешь. Не можешь кричать и ходить, а еще не можешь взять себя в руки, уж я-то знаю. Возможно, ты еще проголодаешься, но тем лучше для твоего аппетита. Не думаю, что кто-то потревожит тебя до завтрашнего дня, пока наш приятель Дэнби здесь не появится. Но если захочешь, вместо этого мы можем прямо сейчас отвести тебя в тюрьму.

Так они и оставили Броуди, а Сэмми усадили с собой в старое ландо. Мальчик пошел в тапочках, взяв в руки свои шипованные бутсы.

— О, — сказал Хьютитт, — кажется, я знаю имя леди, которая дала тебе эти тапочки.

Крокетт выглядел пристыженным и возмущенным.

— Да, — сказал он, — они отлично все это между собой придумали. Но я ей отомщу, я…

— Тихо, тихо! — сказал Хьюитт, — нельзя говорить такие вещи о леди. Садись в повозку, мы отвезем тебя домой. Посмотрим, смогу ли я воспроизвести все твои приключения и не ошибиться. Сначала ты получил от мисс Вебб записку, в которой было сказано, что ты ошибаешься, думая, что она тобой пренебрегает, и на самом деле уже почти порвала с тем, — бросила того, — к кому ты так сильно ревновал. Это так?

— Ну, да, — ответил Крокетт и залился густой краской, — но я понятия не имею, как вам удалось это узнать.

— Далее в записке она попросила тебя в четверг избавиться от Стеглса на пару минут, чтобы вы смогли лично поговорить на тропинке за забором. А твои кроссовки на тонкой, как бумага, подошве без задника и с длинными шипами ужасно ранят ноги на твердом покрытии, не правда ли?

— О да, — в таких условиях и калекой стать недалеко. Всегда стараюсь по минимуму находиться в них на твердой поверхности.

— Они совершенно не похожи на обувь для крикета, я погляжу.

— Нисколько. В ботинках для крикета где угодно расхаживать можно!

— Итак, она это прекрасно знала — и я догадываюсь, кто ей об этом сказал, — и пообещала принести тебе новую пару тапочек и перекинуть их через забор, чтобы ты смог выйти.

— Это она вам все рассказала, да? — жалобно проныл Крокетт. — Вы не могли читать ее письма, я сам видел, как она его разорвала на маленькие кусочки и сложила их к себе в карман. Она сделала это, чтобы Стеглс случайно его не нашел.

— Ну, в любом случае ты на время избавился от Стеглса, тапочки к тебе действительно прилетели, и ты вышел на тропинку. Вы с ней дошли до конца дороги, где тебя схватили и силой усадили в повозку.

— Это все дело рук Броуди, — сказал Крокетт, — и еще одного парня, но я его не знаю. Но… что, это Хай-стрит в Пэтфилде?

Перед изумленными глазами юноши проплывали витрины знакомых магазинов.

— Конечно. А ты где думал?

— А… а где же вы меня нашли?

— В Пэтфилде, на Гранвилль-Роуд. Полагаю, они сказали тебе, что вы в другом городе?

— Сказали, что это Ньюстед-Хетч. На дорогу ушло три с лишним часа, а еще меня уложили на пол между сиденьями, чтобы я не мог видеть, куда мы едем.

— Сделали они это по двум причинам, — сказал Хьюитт. — Во-первых, чтобы запутать тебя и прикрыть людей, участвовавших в этом заговоре. А во-вторых, чтобы запереть тебя ночью, когда ничего не видно. Итак, думаю, я рассказал тебе все, о чем ты и сам прекрасно знаешь. Ну, а вот и «Заяц и Борзая» впереди. Мы притормозим здесь, а я схожу проведаю, все ли чисто на горизонте. Думается мне, что мистер Кентиш хотел бы привести тебя, не разводя особого шума.

Хьюитт вернулся очень скоро, чтобы проводить Крокетта в дом через задний ход. Детектив коротко, но емко проинструктировал хозяина трактира.

— Ничего не говорите об этом Стеглсу, — сказал он. — Придумайте что-нибудь, чтобы он вышел из дома. Поселите Крокетта в какую-нибудь другую спальню, и пускай ваш сын за ним присмотрит. А затем возвращайтесь сюда, и я расскажу вам все в деталях.

Сэмми Крокетт был официально передан в руки довольного сержанта Кентиша, после чего хозяин трактира вернулся к Хьюитту.

— А Дэнби знает, что он у нас? — спросил Кентиш. — Как ты это сделал?

— Дэнби пока еще не знает и, если повезет, то не узнает до самого завтрашнего забега. А тот, кто вас действительно продал, — это Стеглс.

— Стеглс?

— Да, Стеглс. Я подозревал его еще с самого начала, как только он ворвался с новостью о том, что Сэмми Крокетт пропал. Но вы — нет, полагаю?

— Нет. Он никогда не кривил душой, а в тот момент выглядел таким же потрясенным, как и все.

— Да, признаю, сыграл он очень неплохо. Но вот только в самой его истории было что-то подозрительное. Что он сказал? Крокетт пожаловался на холод и попросил свитер, за которым Стеглс отправился, не раздумывая. А теперь просто подумайте. Вы разбираетесь в таких вещах. Стал бы хоть один профессиональный тренер (каким, без сомнения, является Стеглс) при первой жалобе своего подопечного на прохладу со всех ног нестись домой за свитером, чтобы тот переоделся прямо на улице? Конечно же нет. Он обязательно отвел бы спортсмена в помещение, где тот смог бы сменить одежду без риска застудить себе что-нибудь. Далее, предположим, что Стеглс действительно был очень удивлен пропажей Крокетта, но разве при первом осмотре местности он не обнаружил бы открытую калитку и не рассказал бы вам об этом? Но он ничего подобного не сказал — мы сами наткнулись на незапертую дверь. Так что у меня с самого начала сложилось определенное впечатление о Стеглсе.

— Теперь все эти слова мне более, чем понятны, хотя, признаюсь, дошло не сразу. Но если Стеглс действительно решил меня продать, почему бы ему просто не накачать парнишку чем-нибудь до бессознательного состояния? Это сэкономило бы уйму усилий.

— Потому что Стеглс — хороший тренер, и пятнать свою репутацию уж точно не в его интересах. Потом сложно было бы объяснить, почему бегун под его опекой оказался чем-то отравлен. Так бы он точно подставил себя перед вами. Намного безопаснее было выкрасть мальчика. Так вся грязная работа переходила в руки других, а он оставался как бы ни при чем. Идем далее. Помните следы шипованных бутс Крокетта, которые мы обнаружили в нескольких ярдах от забора, где они резко обрывались?

— Да. Ты еще сказал, что он будто бы улетел, испарился.

— Но я был уверен, что мальчишка вышел именно через ту калитку. Он просто не смог бы иначе покинуть территорию, ведь единственный путь лежит через дом. Ну, не считая отпертой калитки. А поскольку следы его резко пропали и больше нигде по дороге не появлялись, я сразу понял, что Сэмми снял свои шипованные бутсы — возможно, во что-то переобулся, потому что опытный бегун никогда не подвергнет риску свои ступни и не пойдет босиком по земле. Обычные тапочки на мягкой плоской подошве не оставят никаких следов на шершавой гари, из которой сделана беговая дорожка, и уж тем более их невозможно заметить на твердой тропе за забором. Следы от шипованных бутс шли не напрямую к калитке, а в направлении забора, где они обрывались. Кто-то перебросил через забор тапочки, и Сэмми тут же в них переобулся. Мошенники все хорошо рассчитали и подготовились, чтобы мы не смогли отследить их путь.

Так и вышло. У калитки и дальше по тропе за забором никаких следов я найти не смог. Вы наверняка помните, что я послал Стеглса в «Коп» понаблюдать за ситуацией, — но это только для того, чтобы он не мешался. Затем я оставил вас и пошёл по тропе за забором в сторону Олд-Клинс, а потом назад к дороге. По пути я не нашёл совершенно ничего интересного, кроме этих обрывков письма, которые, кстати, сейчас находятся у меня в записной книжке. Несомненно, «мми» могло относиться и к «Джимми» с «Томми» в равной степени как и к «Сэмми», но их значимость глупо было бы отвергать только из-за такого совпадения. Конечно Крокетта выманили прямо с вашего двора, а не забрали силой, иначе на гари определенно остались бы следы сопротивления. А поскольку его просьба о свитере была лишь предлогом — ведь день был тёплым — должно быть, он заранее подготовился к уходу. Предположительно, он получил письмо. И вот перед нами обрывки послания. А теперь, в свете того, что я уже сказал, взгляните ещё раз на эти обрывки. Первое — «мми», с ним мы уже разобрались. Затем вот это «перебросим их чер-», то есть «через», что вероятно означает тапочки. Если соединить «плохо н» на предыдущей строке вот с этой частью, вполне может означать «плохо ногам». Все эти совпадения, накладываясь друг на друга, сделали доступным основной смысл письма, что отлично подтверждало предыдущие догадки. Но тут есть кое-что еще. Два оставшихся обрывка очевидно означают «уйти от него» и «прямо сейчас». Но есть ещё одна самая выделяющаяся часть со словами «ненавидеть его» — слово «ненавидеть» подчёркнуто. А кто, чтобы выделить негативное слово, станет его подчеркивать? Конечно же женщина. Письмо написано большими не очень ровными буквами; оно вполне может принадлежать перу полуобразованной барышни. И да — Сэмми выманила со двора именно женщина.

Затем я вспомнил, как в среду в пивном баре товарищи Крокетта подшучивали над ним из-за некой Ненси Вебб, что, очевидно, очень задевало мальчика. Таким образом, женщиной, которая с легкостью могла бы выманить из дома Сэмми Крокетта, вполне могла быть именно эта Ненси Вебб. Поэтому я задался целью отыскать эту девушку и узнать о ней побольше.

В то же время я решил мельком взглянуть на дорогу, что лежит на другом конце тропы. Она находится ниже, земля там более сырая, а вокруг очень густо растут деревья. Из-за этого на земле было хорошо видно множество следов от колес, но только одна пара из них разворачивалась и шла обратно в направлении к городу. Это были узкие колеса — колеса повозки. Крокетт рассказал мне, что они очень долго ехали до места его заточения; вероятно, они с самого начала задумались, что привезти мальчика сразу в место заточения на самом деле выглядело бы как-то очень уж подозрительно.

Несколько коротеньких бесед помогли мне узнать месторасположение «Пашни», а заодно и Ненси Вебб. Перед тем, как зайти, мне захотелось получше оглядеть местность. И что вы думаете: на заднем дворе очень мило и оживленно беседовали Стеглс и какая-то молодая особа.

Тут я окончательно убедился в справедливости своих изначальных гипотез. Стеглс был любовником барышни, к которому так сильно ревновал Крокетт, потому он и попросил ее вывести бегуна со двора. Я проследил за тем, чтобы Стеглс вернулся домой, и попросил вас там его задержать.

Оставалось еще одно: найти сообщника Стеглса в этом деле. Я несказанно рад тому, что был в трактире, когда к вам наведался Дэнби. Приехал он, естественно, за тем, чтобы посмотреть, не проболтаетесь ли вы о пропаже и, если возможно, узнать, что вы предпринимаете в сложившейся ситуации. Но у него ничего не вышло. Чтобы окончательно подтвердить все оставшиеся догадки, этим утром я под видом глуховатого джентльмена наведался к мисс Вебб и попросил ее написать мне на бумаге направление, которое содержит слова «лево», «право» и «тропа», — чтобы сравнить почерк.

Идем далеее. Я был абсолютно уверен, что Стеглс наведается за своим вознаграждением именно сегодня. Во-первых, мне хорошо известно, что люди, замешанные в темных делах, связанных с профессиональным спортом, обычно друг другу не очень-то доверяют. Поэтому Стеглс не получил бы свои деньги раньше, чем спрятал бы мальчика. Но он обязательно озаботился бы их получением до начала субботних соревнований, иначе если бы он выполнил свою часть договора, а первоначальный подстрекатель отказался бы платить, то Стеглс оказался бы в очень затруднительном положении. И снова я намекнул вам, чтобы тренер находился в доме до тех пор, пока у меня не появится возможность за ним проследить, — то есть до сегодняшнего вечера. Я видел, как он вошел в дом Дэнби и через некоторое время оттуда вышел. Все сошлось: это дело устроил Дэнби. Да и он был самой вероятной кандидатурой: ни для кого больше отсутствие Крокетта в забеге не сулило бы такого финансового успеха.

Но как же нам отыскать Крокетта? Я поразмыслил и пришел к выводу, что Дэнби в своем доме его держать бы не стал. Это было бы слишком накладно — слуги и прочее. По вывескам у дома я узнал, что Дэнби занимается строительством и сдает в аренду три магазина. А что может лучше подойти в качестве места заточения, чем пустующее помещение? Я постучал к Дэнби и попросил передать мне ключи от этих магазинов, чтобы оценить их как арендатор. Но мне их не дали. Служанка сказала, что мистера Дэнби нет дома (явная ложь, ведь я только что своими глазами его видел), и до понедельника осмотреть магазины не получится. Но мне все же удалось узнать у нее адрес этих магазинов — это было уже что-то.

Итак, почему же никто не мог осмотреть эти помещения именно до понедельника? Слишком уж подозрительный временной интервал, достаточный как раз для того, чтобы вернуть Крокетта домой по окончанию соревнований. Я немедля отправился по адресу, чтобы взглянуть на магазины и подумать, какой из них лучше всего подошел бы для целей Дэнби. На месте я получил очередное подтверждение своим идеям. Согласно вывеске у магазинов, ключи от этих помещений находятся под присмотром бедного пекаря в соседней пекарне. Но дать он мне ключи не смог — сказал, что Дэнби забрал их еще в четверг (в тот самый день, когда пропал Сэмми) под каким-то банальным предлогом, но так и не вернул. Это было именно то, что мне нужно. Теперь все стало совершенно ясно. Ну а обо всем остальном вы уже знаете сами.

— Н-да, а ты действительно сообразительный парень, надо сказать. Но вот положим, у Денби не висело бы объявления о сдаче помещений в аренду, что тогда?

— Даже в этом случае у меня уже было направление для развития своей теории. Мы бы пришли к Дэнби, удивили бы его своим заявлением о том, что нам все известно, пригрозили бы законом, и вашему товарищу проще было бы сдаться и вернуть Крокетта. Но, как вы видите, сейчас он совершенно не знает (а возможно и до завтра не узнает), что Крокетт спасен и участвует в соревнованиях. И пользуясь таким временным преимуществом, вы сможете сполна ему «отплатить» за пережитое с помощью хитрых финансовых инструментов, с которыми вы, без сомнения, прекрасно знакомы.

— Ох, это уж точно. Теперь уж он поставит любую цену против Крокетта, пока не придет очередь моей ставки.

— Но теперь еще несколько слов насчет Крокетта, — продолжил Хьюитт. — Это заточение никак не отразится на его спортивных качествах?

— О, вполне возможно, — ответил хозяин тракира, — но, черт возьми, какая разница. В этой гонке участвуют еще четверо парней. Двое из них не зайцы, а еще на двоих я вполне могу поставить пару-тройку фунтов в любое время. Третий раунд и финал состоятся только на следующей неделе — к тому времени Сэмми вернется в привычную форму. Все хорошо настолько, насколько это возможно. А ты сколько собираешься ставить? Я предоставлю такую возможность, только скажи. Такой шанс нельзя упускать: это же просто деньги из воздуха.

— Благодарю, но думаю, что не стоит. Профессиональный бег не очень-то меня привлекает. Я не считаю себя моралистом, но, прошу прощения, все это вряд ли стоит вложения моих денег.

— О, конечно! Если это твое мнение, я не буду настаивать, но после такого я тебя уже не считаю таким уж умным. И все же, давай-ка не будем спорить. Ты сослужил мне огромную службу, и поэтому я не успокоюсь, пока не смогу тебе тоже что-нибудь дать в ответ. Пойдем, я достойно оплачу твой труд. Давай я выпишу чек и заплачу как настоящий хозяин — мне так будет намного приятнее, чем если бы ты просто принял эту работу «за честь». Я ничего не имею против чести, но все же предпочитаю платить по счетам, и от этого никуда не деться.

— Мой милый друг, вы уже сполна заплатили, — сказал Хьюитт с улыбкой. — Выдали мне аванс. Мы же договаривались, что я возьмусь за ваше дело, если вы мне поможете с моим? Вот и прекрасно. Сделка есть сделка, и мы оба честно выполнили свои обещания. И вы ни в коем случае не должны обижаться на мои слова.

— И не подумаю! А что касается этого Рэгги Стеглса! Только закончится завтрашнй забег, я его… я ему…

В следующее воскресенье Мартин Хьюитт сидел в своих комнатах и, читая газету, наткнулся на объявление «Ежегодный пэтфилдский Гандикап на 135 ярдов»: «Финальный забег: Первое место — Крокетт; второе — Уиллис; третье — Трюби. Оувен — 0; Хоувелл — 0. Абсолютная победа с отрывом в три ярда».

III. СЛУЧАЙ МИСТЕРА ФОГАТТА

Единственный догматизм, который Мартин Хьюитт позволял себе в отношении к своим профессиональным методам, был связан с понятием «накопительных вероятностей». Часто, когда я намекал на очевидно тривиальную природу улик, которых он придерживался в своих расследованиях, Мартин отвечал, что две тривиальности, указывающие в одном направлении, уже становились (если не противоречили друг другу) вовсе не тривиальностями, а уже очень важными деталями.

— Если бы мне нужно было найти человека, — говорил он, — о котором известно только то, что он косой, хромой, а на правой руке у него родимое пятно, то искать по одному лишь первому признаку было бы тривиально, ведь в мире множество косоглазых людей. А вот если этот человек двинулся и обнажил родимое пятно на правой руке, то поисковая ценность его косоглазия и этого пятна моментально возрастает в тысячу раз. По отдельности эти признаки практически ничего не значат. А вот вместе они составляют целую картину. Значимость улики не просто удваивается — удвоилась бы она только в том случае, если бы половина всех косых людей носили родимое пятно на правой руке. Но на самом деле, если бы можно было посчитать, думаю, соотношение таких людей составляет примерно один к десяти тысячам. Две тривиальности, указывающие в одном направлении, становятся очень веским основанием для некоторых выводов. А если нам удалось увидеть, как этот косой человек с родимым пятном ещё и хромает (ещё одна тривиальность), то можно уже быть практически уверенным в том, что это именно тот, кто нам нужен. Бертильонаж — что это, если не совокупность тривиальностей? Тысячи людей в мире одного роста, тысячи людей с одним размером ноги, тысячи с одинаковым диаметром черепа — тысячи совпадений в любом отдельном измерении, которое вы только можете себе представить. Но лишь замеры, соединенные вместе, могут раз и навсегда идентифицировать человека. Просто подумайте, как мало (если такие вообще есть) среди ваших друзей тех, у кого в точности совпадают хотя бы две антропологические особенности.

И эта догма Хьюитта в живую продемонстрировала себя неожиданно близко от нашего дома.

В старом здании, где находились мои комнаты и офис Хьюитта, были ещё две-три холостяцкие «берлоги» вдобавок к офисам на цокольном, первом и втором этажах. На самом верхнем этаже в задней части дома тучный мужчина среднего возраста по имени Фогатт занимал четыре комнаты. Я долго жил там и совершенно не знал имени этого человека (и узнал совершенно случайно по какому-то пустяковому замечанию нашей ключницы), потому как у его двери не было никакой таблички, и его имя не висело вместе с остальными на крыльце.

У мистера Фогатта было совсем мало друзей, но жил он в таких роскошных условиях, которые только может позволить себе старый холостяк. По общей лестнице наверх то и дело отправлялся ящик шампанского, и я лично не раз видел, как почтальон нес наверх такие картины, которые заставили бы позеленеть от зависти сердце бедного журналиста.

Сам мужчина не очень-то располагал к себе. Он был невероятно толст и имел привычку постоянно наклонять голову вперед на своей широкой шее. Мир мистер Фогатт лицезрел через пару наикруглейших глаз, каких мне не приходилось встречать ни у одного живого существа, кроме, разве что, рыб. В целом выглядел он почти вульгарно, весьма высокомерно и подозрительно и не выделялся ни одним человеческим качеством. Правда, кроме одного — он был действительно некрасив. В конце концов его нашли застреленным в собственной гостиной.

А произошло это вот как.

Мы с Хьюиттом вместе обедали в моем клубе, а поздно вечером вернулись ко мне домой покурить и поговорить о насущном. В тот день я совершил сделку с двумя спекулянтами на книжной распродаже — в каждой книжке был спрятан приз. Мы сидели, обсуждали и осматривали книги, не замечая времени, как вдруг внезапно до наших ушей донесся громкий хлопок. Мы прислушались, но далее никаких звуков не последовало, и Хьюитт выразил мнение, что только что произошел выстрел. Стрельба — нечастое происшествие в жилых домах, поэтому я тут же вышел на лестничную клетку и осмотрелся.

На верхнем пролете лестницы стояла миссис Клайтон, наша ключница. Она была очень напугана и сказала мне, что звук донесся из комнаты мистера Фогатта. Миссис Клайтон подумала, что произошел какой-то несчастный случай, потому что пистолет мистера Фогатта обычно лежит у него на каминной полке. Мы поднялись наверх вместе с ней и постучались в комнату к нашему неприятному соседу.

Нам никто не ответил. Через вентиляционную фрамугу над дверью было видно свет — знак того, подтвердила миссис Клайтон, что мистер Фогатт дома. Мы постучали еще раз и намного громче, но в ответ все так же была тишина. Дверь была заперта, и миссис Клайтон не смогла ее открыть. Это ясно говорило о том, что хозяин оставил ключи в замке с той стороны двери. Миссис Клайтон неустанно приговаривала, что «что-то случилось», так что в конце концов это стало просто невыносимо, и Хьюитт отпер дверь кочергой.

И что-то действительно случилось. В гостиной над столом, совершенно бездвижный, склонился мистер Фогатт. На его голову было страшно смотреть, а рядом на столе лежал большой револьвер армейского образца. Миссис Клайтон с жалобным писком выбежала на лестничную клетку.

— Быстро, Бретт! — сказал мне Хьюитт, — доктора и полицейского!

Я стрелой спустился по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек за раз.

— Первым делом — доктор, — подумал я. Может быть, он еще и не умер. На ум мне не приходило ни одного врача из округи, поэтому я просто продолжал бежать по улице, идущей от Стрэнд, — в том направлении намного больше вероятность встретить доктора, а вот с полицейскими все совсем наоборот. Пять минут у меня ушло на поиск врача (он оказался в частном отеле) и еще пять на возвращение за полицейским.

Вне всяких сомнений Фогатт был мертв. Вероятно, он застрелился, заключил доктор — на то указывали следы пороха и еще некоторые другие обстоятельства. Естественно, выйти из той квартиры через дверь никто не мог, ведь любому бы пришлось пройти через мою лестничную клетку. К тому же дверь была заперта изнутри, а в замке остался ключ, — и это сделало такой уход постороннего просто невозможным. В комнате было два окна, оба заперты: одно на заглушку, а второе просто закрыто — замок сломался от старости. Эти окна находились в пятидесяти футах над землей, и на фасаде дома не было ни единого выступа, за который можно было бы зацепиться. Окна в других комнатах были заперты наглухо. Конечно, сначала нам показалось, что это самоубийство, — если не один из тех несчастных случаев, которые обыкновенно происходят с людьми, не осторожно обращающимися с огнестрельным оружием. Совсем скоро на место прибыла полиция, и мы ушли.

Мы заглянули к ключнице в кухню, где ее дочь пыталась успокоить миссис Клайтон джином и водой.

— Вы должны держаться, миссис Клайтон, — сказал Хьюитт, — иначе что же со всеми нами станет? Доктор думает, что это был несчастный случай.

Тут он вытащил маленькую бутылочку масла для смазки швейной машинки и передал ее девочке, сопровождая этот жест словами благодарности.

* * *

На расследовании было мало свидетельских показаний. Прогремел выстрел, найдено тело — вот в сухом остатке и все, что удалось выяснить. Никто из друзей или родственников погибшего не объявился. Доктор сделал заключение, что это либо суицид, либо несчастный случай; полиция склонилась к тому же. В доме не было найдено ничего, что могло бы указать на присутствие постороннего человека в момент убийства. С другой стороны, его бумаги, банковская книжка и тому подобное ясно показывали, что он был вполне вменяемым человеком и целостной личностью без какой-либо видимой причины для самоубийства. Полиции не удалось найти родственников да и вообще кого-либо ближе обычных знакомых или членов одного клуба. Жюри постановили, что смерть мистера Фогатта была несчастным случаем.

— Итак, Бретт, — спросил меня Хьюитт после расследования, — что вы думаете насчет вердикта?

Я сказал, что это был самый рациональный из возможных и не противоречащих здравому смыслу.

— Да, — ответил он, — возможно. С точки зрения жюри и с учетом информации, которой они обладали, их вердикт вполне разумен. Однако мистер Фогатт не убивал себя. Его застрелил очень живой, высокий молодой человек, — вероятно, моряк и точно гимнаст — молодой человек, которого, думаю, я узнал бы с первого взгляда.

— Но как?

— Простейшие умозаключения, до которых вы и сами с легкостью дойдете, если немножко подумаете.

— Но тогда почему вы не сказали об этом на расследовании?

— Мой милый друг, на расследовании им не нужны никакие умозаключения и догадки. Они принимают лишь факты. Если бы я выследил убийцу, то, естественно, связался бы с полицией. На самом деле, вполне вероятно, что полицейские заметили в доме не меньше моего — а может быть даже и больше. Они обычно не выворачивают все на расследовании, знаете ли. Это не профессионально.

— Но если вы действительно правы, то как убийце удалось сбежать?

— Пойдемте, мы уже рядом с домом. Давайте обойдем его и внимательно посмотрим, что же сзади. Как нам известно, он не мог выйти через главную дверь Фогатта. Но раз уж он там был (в этом я абсолютно уверен), а вариант с дымоходом тоже сразу отбрасываем — когда мы пришли, в камине горел огонь, — остается только один путь из квартиры: через окно. И только через одно конкретное окно со сломанным замком, так как все остальные были заперты изнутри на щеколды. Итак, он сбежал через то окно.

— Но как? Оттуда до земли пятьдесят футов.

— Конечно. Но почему вы упрямо настаиваете на том, что единственный выход из окна идет вниз? Идемте сюда, смотрите. Окно находится на самом последнем этаже, и у него очень широкий подоконник. Над окном нет ничего, кроме плоского фронтона, но вот чуть правее, в двух футах от верхнего края окна лежит водосточный желоб. Заметьте, это не обычный свинцовый водосток, а твердый железный желоб, закреплённый железной скобкой. Если высокий человек встанет на край подоконника, поддержит себя левой рукой и наклонится вправо, она как раз достанет правой рукой до этого желоба. Для этого нужно быть всего-то семь футов и три дюйма от мыска до кончиков пальцев вытянутой руки. Я все измерил. Активный гимнаст или пловец с легкостью смог бы зацепиться за край желоба какой-нибудь пружиной и с ее помощью подняться на крышу. Вы наверняка скажете, что этот человек должен быть чрезвычайно активен, ловок и хладнокровен. И будете правы. И именно этот факт нам поможет, потому что он сужает круг поиска. Теперь мы знаем, какой человек нам нужен. Потому что, будучи уверенным, что он находился в комнате, я знаю, что сбежал он именно так, как я вам описываю. Ему нужно было как-то уйти, а поскольку все остальные пути уму непостижимы, остается только один — сложный, но оттого не менее вероятный. Тот факт, что этот человек закрыл за собой окно, доказывает, что он был хладнокровен и прекрасно осведомлен о высоте здания.

Все это практически очевидно, но самое главное все еще остается загадкой.

— Вы говорите, что знаете, что в комнате был еще один человек, — сказал я. — Но откуда?

— Как я уже говорил: очевидное умозаключение. Пойдемте со мной, и вы сами увидите, как я к нему пришел. Вы часто говорите о своем интересе к моей работе и внимательности, с которой за ней наблюдаете. Так что это не должно отнять у вас много времени. Всю комнату вы видели точно так же, как и я. Перенеситесь мыслями обратно и вспомните, какие мелкие предметы были разбросаны вокруг, и как они могут повлиять на это дело. Быстрое изучение сцены действий — вот первая важная часть любого расследования. К примеру, заметили ли вы газету?

— Да. На полу лежала вечерняя газета, но я ее не рассматривал.

— Что-нибудь еще?

— На столе стоял графин виски, снятый с танталовой полки в серванте, и так же один стакан. А это, кстати, — добавил я, — выглядело так, будто в комнатах все же находился только один человек.

— Возможно, но это не самый сильный вывод. Продолжайте!

— На полке стояла ваза с фруктами, а рядом тарелка со скорлупой от орехов, огрызком яблока, орехокол и, кажется, апельсиновая кожура. Комната была заставлена обычной мебелью, правда у стола не было ни одного стула, кроме того, в котором сидел сам Фогатт. Думаю, это все, что мне удалось заметить. Погодите — на столе еще стояла пепельница, а рядом лежала недокуренная сигара — правда, только одна.

— Превосходно, и вправду превосходно, как далеко могут зайти память и простая наблюдательность. Вы увидели и запомнили все в точности, как оно было. И теперь, конечно же, прекрасно понимаете, как я узнал, что другой человек только что покинул это место?

— Нет, я не понимаю. Если, конечно, в пепельнице не лежал какой-то необычный пепел.

— Справедливое предположение, но нет — там было совсем немного пепла, — ровно столько, сколько возможно было стряхнуть с той недокуренной сигары. Вы хорошо помните все мои действия, когда мы спустились вниз?

— Кажется, вы вернули бутылку масла дочери ключницы.

— Да. Вы не видите в этом никакой подсказки? Ну же, теперь-то вы догадались?

— Нет.

— Тогда я вам не скажу. Вы этого не заслужили. Думайте и ни единого слова на эту тему до тех пор, пока не сообразите хоть одно предположение. Все у вас прямо перед носом. Вы смотрите на это, вы помните это, но никак не можете это увидеть. Не стану поощрять кашу в вашей голове, дорогой друг, рассказывая вещи, которые вы и сами прекрасно знаете. До встречи — сейчас мне нужно идти. У меня на руках дело, которое нельзя откладывать.

— Получается, вы не собираетесь дальше разбираться с Фогаттом?

Хьюитт пожал плечами:

— Я не полицейский. Это дело в надежных руках. Конечно, если кто-то обратится ко мне с этим вопросом как с заказом, я за него возьмусь. Этот случай весьма интересен, но ради него я не могу бросать свою работу. Я держу ухо востро и ничего не забываю. Иногда такие дела разрешаются сами. В этом случае я, как примерный гражданин, готов помочь закону. Au revoir.

* * *

Я сам занятой человек и не мог себе позволить долго возиться с головоломкой Хьюитта. Но когда я на нее отвлекался, в голову не приходило совершенно никакого ответа. Через неделю после допроса я взял отпуск (по ночам я регулярно записывал свои заметки на протяжении последних пяти лет). В итоге за целых шесть недель мне ни разу не довелось встретиться с Хьюиттом. По возвращении (до конца отпуска оставалось еще несколько дней) мы встретились с ним в «Лузатти», вниз по Ковентри-стрит, за обедом.

— В последнее время я часто тут бываю, — сказал Хьюитт. — Очень уж хорошо у них кормят. О нет, только не за тот столик, — он взял меня под руку, когда я повернулся к свободному уголку. — Думается мне, там сильно сквозит. Он отвел меня к столу побольше, за которым сидел высокий и стройный смуглый молодой человек.

Не успели мы присесть, как Хьюитт с новым знакомым уже пустился в оживленную беседу о езде на велосипеде. Это очень меня удивило, поскольку наш резко оборвавшийся разговор был совершенно не о том, и я точно знал, что Хьюитт никогда ни капли не интересовался велосипедами. Однако я кое-что знал об этом — мимоходом встречались материалы во время работы, — поэтому у меня получилось поддержать эту необычную тему. Постепенно лицо молодого человека озарилось неподдельным интересом. Юноша был весьма ладным, с темной, но очень чистой кожей, однако тяжелый и злой взгляд, выступающие скулы и квадратная челюсть создавали не самое приятное впечатление. Но со временем наш сосед по столику преобразился, и на его лице светилось выражение учтивого интереса.

— Конечно, — сказал Хьюитт, — у нас есть несколько превосходных спортсменов, но я думаю, что все дело в забытых велосипедистах пяти, десяти и пятнадцати лет назад. Осмонд, по моему мнению, дал бы фору любому из наших современников, и так же сомневаюсь, что многие из них одолели бы Фёрниуолла на пике его карьеры. Но бедный старина Кортис — о, он был одним из лучших. Никто никогда не побеждал Кортиса, кроме — ох, как же его, — кто-то же однажды его обогнал, но вот кто? Не могу вспомнить.

— Лайс, — сказал молодой человек, метнув взгляд наверх.

— Ах, точно — Лайс. Чарли Лайс. Это же был чемпионат?

— Майльский чемпионат 1880. Однако Кортис выиграл в остальных трех.

— Да, именно так. Я видел его, когда он побил предыдущий рекорд на 2,46 милях. И тут же Хьюитт с головой нырнул в разговор о двух- и трехколесных велосипедах, рекордах, велосипедистах, Хиллиере, Снере и Ноэле Уайтинге, Тейлерсоне и Эплярде. Молодой человек с увлечением подхватывал каждую тему, а я сидел в тени незнания.

Как оказалось, наш новый друг сам был видным велосипедистом несколько лет назад и по просьбе Хьюитта продемонстрировал нам свою аккуратную золотую медаль, которую носил с собой на цепочке от часов. Он рассказал, что выиграл ее в старые добрые времена, когда гоночные трассы были плохими, и каждый велосипедист носил на лице россыпь шрамов, остававшихся от бесчисленного количества самых разнообразных происшествий во время езды. Он показал нам голубую отметину у себя на лбу и сказал, что это как раз один из гоночных шрамов, оставшийся после неудачного падения, которое стоило ему двух зубов и сломало оставшиеся. В его улыбке действительно было два заметных пробела.

Официант принес десерт, и наш молодой сосед взял себе яблоко. Орехокол и нож для фруктов лежали с нашей стороны стола, и Хьюитт повернулся и предложил юноше нож.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Хорошее яблоко я всегда только протираю, никогда не срезаю с него шкурку. Большая ошибка чистить яблоки, если они, конечно, не какие-нибудь заморские с толстой кожурой.

И он принялся жевать яблоко так, как его могут жевать только мальчишка или здоровый атлет. Понадкусывав свой десерт, молодой человек обернулся, чтобы заказать себе кофе. Официант не услышал, так что велосипедисту пришлось позвать его еще раз. К моему дикому изумлению Хьюитт молнией потянулся через стол, схватил недоеденное яблоко с тарелки молодого человека и положил его к себе в карман, тут же с невинным видом устремив свой взгляд в потолок на нарисованного Купидона.

Наш новый знакомый снова повернулся к нам, растерянно посмотрел на свою тарелку и вокруг нее, а затем метнул пронзительный взгляд в сторону Хьюитта. Однако он ничего не сказал, в один глоток расправился со своим кофе, не спуская глаз с Хьюитта, а затем оплатил счет и поспешно удалился.

Хьюитт сразу же встал и, взяв стоявший рядом с ним зонт, последовал за ним. Уже у двери он вновь столкнулся с неожиданно возвратившимся юношей.

— Полагаю, это ваш зонт? — спросил Хьюитт, протягивая находку.

— Да, благодарю.

Но глаза молодого человека вновь приобрели былую злость и тяжесть, а скулы его сводило от напряжения сжатой челюсти. Он повернулся и вышел. Хьюитт тем временем вернулся ко мне.

— Оплатите счет, — сказал он, — и возвращайтесь домой. Я приду к вам чуть позже. Мне нужно проследить за этим человеком — это связано с делом Фогатта.

Как только он вышел, с улицы донесся звук отъезжающего кэба, а сразу следом за ним — еще одного.

Я оплатил счет и пошел домой. Хьюитт объявился только к десяти часам, прежде зайдя в свой офис прямо под моими комнатами.

— Мистер Сидни Мейсон, — сказал он, — этого джентльмена завтра будет искать полиция, так как он причастен к убийству Фогатта. Очень сообразителен: дважды обвел меня за сегодняшний вечер.

— Вы говорите о человеке, с которым мы сидели вместе в «Лузатти»?

— Да. Его имя я увидел, естественно, на обороте золотой медали, которую он нам с вами любезно продемонстрировал. Но боюсь, что с адресом он меня провел. Очевидно, он подозревал меня с самого начала. Наш приятель специально оставил зонт — решил проверить, достаточно ли внимательно я за ним наблюдал, чтобы заметить такую мелочь, и чтобы точно удостовериться, собираюсь ли я его преследовать. Меня охватила суета, и я попался в эту ловушку. Он взял кэб у «Лузатти», и я отправился за ним. Признаюсь, этот молодец погонял меня сегодня туда-сюда по Лондону, и наши кэбмены неплохо подзаработали. В конце концов он все же приехал по адресу, который написал на бумажке, но думается мне, что он там не живет. Слишком умен, чтобы вести меня к себе домой. Но полиции определенно удастся что-то разузнать о нашем велосипедисте по тому адресу — полагаю, он практически сразу же вышел оттуда через черный ход. Кстати, вы ведь так и не догадались, как я узнал, что именно этот человек убийца, правда? Но теперь-то вам, я надеюсь, все понятно?

— Полагаю, это как-то связано с яблоком, которое вы украли из его тарелки?

— Как-то связано? Думаю да, мой наивный приятель. Просто позвоните в колокольчик — мы снова одолжим смазку для швейной машинки у миссис Клайтон. В тот вечер, когда мы ворвались в комнаты Фогатта, вы увидели скорлупу от орехов и огрызок яблока на столе, и даже смогли это вспомнить. И все же вы так и не разглядели в нем потенциально важную улику. Конечно, я и не ожидал, что вы сможете прийти к выводу, как и я, потому что прежде чем что-либо предпринять, я целых десять минут изучал это яблоко. Но по крайней мере вы должны были увидеть в нем вероятную улику.

Итак, первое — тот огрызок был белым. Надкушенное яблоко, как вы наверняка не раз замечали, через некоторое время приобретает коричневый цвет. Разные сорта яблок окисляются с разной скоростью, но гниение всегда начинается из центра. Это одна из тысяч мелких деталей, которые совсем не многие удосуживаются замечать, но которые, как правило, оказываются очень полезными в моей профессии. Темное яблоко буреет достаточно быстро. Яблоко на том столе, насколько могу судить, было сорта спартан или что-то в этом духе. Такие яблоки начинают темнеть через двадцать-тридцать минут, а полностью место укуса покрывается коричневым цветом через четверть часа или позже. Когда мы зашли в комнату, сердцевина огрызка едва-едва была окаймлена коричневой полоской. Вывод: кто-то ел это яблоко пятнадцать или двадцать минут назад, может чуть позже. Этот вывод так же подтверждается тем фактом, что оно было не доедено.

Я решил рассмотреть это яблоко и заметил, что следы от укуса были оставлены человеком с неровными зубами. Пока вы отходили, я полил яблоко маслом и пулей помчался в свой офис, где у меня всегда наготове немного гипса на такой случай, — так что я снял слепок с того места, где остались самые заметные следы. Затем я вернул фрукт на место, если вдруг им заинтересуется полиция. Судя по получившемуся слепку, у человека, евшего это яблоко недоставало двух зубов — верхнего и нижнего. Остальные же зубы, на взгляд неплохие, все равно были все разными по форме и размеру. Но убитый, как я узнал, носил великолепные вставные зубы — правильные и острые, все тридцать два на своих местах. Так что сразу стало очевидно, что кто-то другой ел то яблоко. Я понятно изъясняюсь?

— Вполне. Продолжайте!

— Были еще и другие основания для этого умозаключения, и все они указывали в одном направлении. К примеру, человек в возрасте Фогатта, как правило, не ест яблоки вместе с кожурой, как делают это мальчишки. Вывод: это след от зубов молодого и здорового человека. Почему я решил, что он был высоким и активным гимнастом или, возможно, пловцом, вы уже знаете. Так же было совершенно очевидно, что мотивом убийства было не ограбление, так как ничего в комнатах не было потревожено, и некоторые детали прямо указывали на то, что преступлению предшествовала дружелюбная беседа: виски на столе, поедание фруктов. Заметила ли все это полиция, я сказать не могу. Если они привлекли к этому делу своих лучших людей, то думаю, что да. Но для нетренированного глаза вся сцена выглядела как несчастный случай или самоубийство, так что, вполне возможно, на том они и порешили.

Как я уже говорил, после допроса у меня не было свободного времени, чтобы посвятить его расследованию этого дела, но я обещал быть начеку. Нам нужен был высокий сильный молодой и активный человек с неровными зубами, а еще без нижнего и верхнего передних зубов с левой стороны челюсти. Мне показалось, что я где-то уже встречал такого (у меня хорошая память на лица), но, конечно, это вполне могло быть не так.

Перед самым вашим приездом из отпуска, я заметил в «Лузатти» одного молодого человека, которого определенно уже видел в одном из офисов нашего дома. Он был высок, молод и так далее, но со мной в тот момент был клиент, так что у меня не было никакой возможности изучить юношу получше. На самом деле мне это было не очень-то и интересно, к тому же поблизости маячило несколько высоких молодых людей, так что я даже не стал обращать на это особого внимания. Но сегодня, снова застав того же молодого человека в одиночестве за столиком, я решил не терять возможности познакомиться поближе.

— Вам определенно удалось его разговорить.

— О да. В целом мире нет никого сговорчивее велосипедиста. Проще всего вывести на разговор новичка, но еще охотнее с тобой побеседует только ветеран. Когда вам на глаза попадается здоровый человек в хорошей физической форме, но немного сутулый, а если он еще и носит медаль на своей цепочке от часов, то всегда можно попробовать заговорить с ним о велогонках. Совсем скоро мне удалось размягчить мистера Мейсона, прочесть его имя на медали и изучить его зубы — на самом деле он сам о них заговорил. Итак, как я буквально только что узнал, в округе есть несколько высоких атлетичных молодых людей с недостающими зубами. Но именно этот высокий атлетичный молодой человек потерял ровно два зуба: один из нижней челюсти и один из верхней, и оба с левой стороны! Тривиальности, указывающие в одном направлении, становятся веским основанием для некоторых выводов. Более того, все его зубы оказались неправильной формы и, насколько я помню, выглядели очень похожими на тот слепок, который я снял с яблока из комнаты мистера Фогатта.

С этими совами Хьюитт вытащил из кармана кусок гипса неправильной формы примерно в три дюйма длиной. С одной стороны проступал рельеф из двух рядов по шесть и восемь зубов, в каждом из которых отчетливо виднелся «пробел» на месте недостающих, о чем мне столько рассказывал мой приятель. Тем временем детектив продолжил:

— Этого было достаточно, чтобы перенести мои подозрения именно на этого молодого человека. И тут он сам предоставил мне великолепнейший шанс, о каком только можно мечтать: обернулся, оставив свое надкушенное яблоко без присмотра (которое, — помните! — было не чищенное — еще одна важная тривиальность). Боюсь, я поступил не очень вежливо и взял на себя риск вызвать у него подозрения, но я никак не мог сопротивляться жгучему желанию украсть это яблоко. Вы и сами все видели, и вот оно сейчас перед вами.

Хьюитт достал надкушенное яблоко из кармана своего пальто. Наложение слепка показало абсолютную идентичность укуса: «пробелы» в зубах идеально заполнились застывшим гипсом.

— Тут уж ничего не попишешь, — сказал детектив. — Просто рассмотреть зубы человека не достаточно, а вот это — это как будто бы его подпись или отпечаток пальца. Вы никогда не найдете двух людей с одинаковым прикусом, не важно, остаются на еде отличительные отметины или нет. А вот, кстати, и масло миссис Клайтон. С этого яблока мы снимем второй слепок и сравним оба.

Он полил яблоко маслом, налепил на место укуса небольшой кусочек гипса, завернутый в газету, взял мой кувшин с водой, и тут же снял затвердевший слепок. Части, где кусочки яблока просто отломились, конечно, было не различить, но вот видимые следы от зубов оказались абсолютно идентичными.

— Вот и славно, — сказал Хьюитт. — Завтра утром, Бретт, я сложу эти два слепка в маленькую коробочку и отнесу их на Боу-стрит.

— Но разве это достаточная улика?

— Вполне, для целей полиции. Есть человек и все с ним связанное (что он делал в этот день и так далее) — это вопрос расследования. В любом случае, это уже дело полицейских.

* * *

Только лишь я сел за свой завтрак следующим утром, как в комнату вошел Хьюитт и положил передо мной длинное письмо.

— От нашего друга, — сказал он, — прочтите.

Письмо начиналось очень резко, без даты:

Мартину Хьюитту, эсквайру.

Сэр, Не могу не подметить, как ловко вам сегодня удалось выманить у меня собственное имя. Мой настоящий адрес Вы наверняка уже отыскали в ежегодном юридическом справочнике, ведь на самом деле я признанный юрист. Однако Вам вряд ли это что-то даст, потому как я удаляюсь туда, куда, думаю, даже Ваш талант ищейки не способен добраться. Я хорошо знал, как Вы выглядите, и, вероятно, допустил ошибку, так сильно раскрывшись перед Вами. И все же в тот момент я и подумать не мог, что это может представлять хоть какую-то опасность, особенно после того, как на допросе Вам практически нечего было сказать. То, что Вы так бесцеремонно стащили мое яблоко прямо с тарелки сперва меня просто поразило (поначалу я действительно засомневался, действительно ли Вы его взяли), но это был первый звоночек о том, что, возможно, Вы что-то против меня затеваете, таким уж необъяснимым мне показалось Ваше поведение. Потом я вспомнил: вместо того, чтобы выпить предложенный теперь уже мертвым негодяем виски, я взял и почему-то решил съесть именно яблоко. Из этого я сделал вывод, что Вашими намерениями, скорее всего, было сравнить два яблока — хотя я ни в коем случае не берусь постигать глубины Вашей детективной системы. Но все же я наслышан о Ваших громких делах и очень восхищен рвением, которое Вы демонстрируете в своем деле. Я сам считаюсь очень скрупулезным и энергичным мастером, и хотя сегодня мне удалось до какой-то степени сдержать себя в руках, признаюсь, Ваша проницательность в этом деле выходит за границы моего понимания.

Я не знаю ни того, кто нанял Вас поймать меня, ни насколько тесно Вы можете быть ознакомлены с моей связью с тем существом, которого я убил. Однако я достаточно Вас уважаю, чтобы не желать оставаться в Ваших глазах злобным преступником, и чтобы предложить Вам объяснение: убедить Вас в том, что эта мелочь в общем смысле вообще не является сутью дела. Да, у меня скоропалительный и жестокий характер. Но до сих пор я не могу забыть то преступление, которое меня к этому привело — потому как, строго говоря, это было действительно преступление. Ведь именно Фогатт выставил моего отца преступником перед всеми и с позором убил его. Это он убил мою мать — она скончалась от горя вскоре после смерти папы. То, что он был вором, лжецом и лицемером, меня уже не столько беспокоило.

Я плохо помню своего отца. Боюсь, он был слабым и неспособным человеком. У него не было никаких задатков бизнесмена: он мало что понимал в сложных предпринимательских делах, с которыми, тем не менее, постоянно работал. Фогатт был виртуозным мастером всех этих финансовых спекуляций, которые приносят немыслимое количество денег и забирают не меньше на рекламу, фонды и акции. Но он не мог больше их практиковать из-за одной финансовой катастрофы, в которую впутался двумя годами ранее, и которая опорочила его имя в тех кругах. В сложившихся обстоятельствах он создал что-то вроде неофициального партнерства с моим отцом, который, под видом индивидуального предпринимателя, действовал под руководством Фогатта, мало понимая, что он делает, как какой-то мальчишка. Транзакции постепенно укрупнялись, но, к сожалению, становились все более серыми. Мой отец полагался на руководительские способности Фогатта с полным доверием, каждый день выполняя его поручения: покупки, продажи, печать проспекта эмиссий, подпись всего, что нужно было подписать, — и все это с взятием на себя полной ответственности, пока Фогатт, стоя за всем этим, был поглощен увеличением своей прибыли. В общем, мой несчастный и дурноватый отец был всего лишь инструментом в руках коварного негодяя, который дергал все ниточки своего бизнеса, сам оставаясь невидимым и не ответственным. В конце концов три компании, за продвижение которых был ответственен мой отец, обанкротились одна за другой. Слово «жульничество» красной нитью проходило по всем их структурам, и пока Фогатт почивал на разграбленном добре, мой отец остался один на один с разрухой, позором и лишением свободы. От начала и до конца ответственность за все нес он и только он. Не было ни единого доказательства, которое указывало бы на причастность Фогатта к этому делу, и ни одной соломинки, которая смогла бы выпутать отца из этой паутины. Три года он провел в тюрьме, а затем, полностью брошенный человеком, который столько времени без зазрения совести им пользовался, умер — не от какой-то болезни, а от позора и разбитого сердца.

В то время я ничего об этом не знал. Я часто вспоминаю, как мальчишкой беспрестанно спрашивал маму, почему у нас в доме нет отца, как у других ребят, совершенно не осознавая, как сильно каждый раз ранил ее сердце этими словами. Мое самое раннее, равно как и самое последнее воспоминание о ней: бледная, умывающаяся слезами женщина, которая не спускает с меня глаз.

Постепенно я узнал настоящую причину маминого горя, потому что у нее не было никого ближе меня. Боюсь, мой характер развился достаточно рано, потому как моим первым осознанным воспоминанием обо всем этом было ребяческое намерение взять кухонный нож и убить плохого дядю, который оставил моего папу умирать в тюрьме, после чего мама очень сильно расплакалась.

Единственное, чего я не знал, — имя этого плохого дяди. Я рос и продолжал выпытывать его у матери, но она всегда отвечала, что не скажет, потому что это возмездие лежит не в моих руках.

Мама умерла, когда мне было семнадцать. Я уверен, что она смогла прожить столько лет лишь из-за привязанности ко мне и из огромного желания вырастить меня. Вскоре я узнал, что за все эти годы она как-то умудрилась скопить небольшую сумму денег — достаточную, как оказалось позднее, для того, чтобы оплатить обучение моей профессии, которую я успешно освоил благодаря щедрым старым отцовским наставникам, которые кормили меня и заботились обо мне с невероятной добротой.

Большую часть последующих лет мне никак не доводилось соприкасаться с этим делом. Я был юристом-клерком у своего благодетеля, а затем стал квалифицированным специалистом среди их помощников. И все окружающие меня люди как один твердо и осторожно следовали последнему желанию моей бедной матушки — ни за что не раскрывать мне имя и место жительства человека, который разрушил ее жизнь и жизнь моего отца. Впервые я столкнулся с ним в клубе Клифтон — был там по приглашению своего знакомого. И я совсем не сразу понял его странное замешательство от этой встречи. Неделей позже я наведался в дом, где расположен ваш офис (частенько туда захаживаю), по делу к адвокату, который держит контору прямо над вами. На лестнице я чуть не врезался в мистера Фогатта. Он очень удивился и резко побледнел, показывая признаки тревоги, которые я никак не мог понять, а затем спросил, искал ли я его.

— Нет, — ответил я, — я и не знал что вы здесь живете. Сейчас я здесь по делу. С вами все в порядке?

Он с большим сомнением в глазах посмотрел на меня и ответил, что ему не очень хорошо.

После этого я пересекался с ним еще два-три раза, и при каждой последующей встрече он становился все более дружелюбен, услужлив, льстив, — но все это в плохом смысле слова, — пренеприятнейшая черта в любом, но особенно в человеке, который годится тебе в отцы. Но я, конечно же, обращался с ним хорошо. Однажды Фогатт пригласил меня к себе домой, чтобы показать одну хорошую картину, которую он совсем недавно приобрел. Когда мы пришли, он взял с каминной полки большой револьвер и произнес:

— Видите ли, я хорошо подготовлен к любым непрошеным гостям в моей уютной берлоге! Хе! Хе!

Я, естественно, подумал, что он имеет в виду грабителей, но все же про себя очень удивился причине его выдавленного, пустого смеха. Когда мы уже спускались по лестнице, он сказал:

— Думаю, теперь мы с вами достаточно хорошо знакомы, мистер Мейсон? И если я могу сделать что-то для вас, как для профессионала, то почту за честь. Мне прекрасно знакомы трудности начинающего специалиста, хе! хе! — снова этот вымученный смех; говорил Фогатт очень нервно. — Я думаю, что если вы зайдете ко мне завтра вечером, у меня найдется для вас интересное предложение. Что вы на это скажете?

Я согласился из любопытства. В конце концов, возможно этот эксцентричный старый джентльмен был хорошим парнем и действительно хотел сделать для меня доброе дело, а его застенчивость и неуклюжесть были лишь от огромного желания растопить лед между нами. Я не был богат на хороших друзей, чтобы добровольно отказываться от еще одного. Он мог действительно быть заинтересован в моем будущем.

Поэтому я пришел к нему и был принят с таким радушием, которое даже тогда казалось немного преувеличенным. Мы сидели и долго говорили о том о сем, и я уже начал задаваться вопросом, собирается ли мистер Фогатт переходить к тому, ради чего я пришел. Несколько раз он предложил мне выпить и закурить, но долгое время в спорте привило мне отвращение к обоим этим занятиям, поэтому я вежливо отказывался. И вот, наконец, он перешёл к разговору обо мне. Он боялся, что мои профессиональные перспективы в этой стране не велики, но слышал, что в некоторых колониях — к примеру, в Южной Африке, — у молодых юристов сказочные возможности для развития.

— Если бы вы захотели поехать туда, — сказал Фогатт, — без сомнения, при небольшом капитале… такой умный человек, как вы, очень скоро собрал бы огромное количество бесценного опыта. Или же вы можете купить акции у какого-нибудь хорошего предприятия. Я с радостью дам вам пятьсот фунтов или даже немного больше, если это вас не устроит, и…

Я стоял как громом поражённый. Зачем понадобилось этому практически чужому человеку предлагать мне пятьсот фунтов или даже больше, «если меня это не устроит»? Какие у меня вообще могли быть претензии? Предложение было очень щедрым, но об этом даже речи быть не могло. Я всё-таки джентльмен, и у меня есть джентльменское самоуважение. Но Фогатт все продолжал продавливать эту тему. Вдруг он резко замолчал, а с его губ слетела фраза, поразившая меня, будто пощёчина.

— Не хочу, чтобы у вас было предвзятое ко мне отношение из-за прошлого, — сказал он. — Боюсь, ваша покойная — ваша незабвенная покойная матушка — питала ко мне недостойные подозрения… Но так было лучше для всех, ваш отец всегда очень ценил…

Тут я резко встал со стула и выпрямился во весь рост. Этот пресмыкающийся гад, выдавливающий жалкие слова из своих сухих уст, оказался тем самым вором, который подставил моего отца и заставил обоих моих родителей безвременно и жалко покинуть этот мир! Теперь все встало на свои места. Это низкое существо испугалось меня, даже не представляя, что до этого я и понятия не имел, кто он такой. Он хотел от меня откупиться! Заплатить мне за память об отце и разбитое сердце матери жалких пятьсот фунтов! Пятьсот фунтов за то, что он заставлял моего отца красть за него! Я не сказал ни слова. Но память обо всех маминых страданиях и дикое чувство обиды за самого себя взяли надо мной верх, и я превратился в тигра. Даже тогда я поистине верил, что лишь одно слово сожаления, крошечная толика искреннего раскаяния спасли бы его. Но он лишь потупил глаза в пол и все мурчал про «недостойные подозрения» и «предвзятое отношение». Я дал ему пострадать. Через несколько минут он поднял на меня глаза и откинулся в кресле от ужаса. Я стащил пистолет с каминной полки и, приставив его к голове несчастного, выстрелил.

Я до сих пор удивляюсь, как мне удалось сохранить спокойствие и холодную голову. Я взял свою шляпу и направился к двери. Но тут на лестнице послышались голоса. Дверь была заперта изнутри, и я ее так и оставил. Я пошёл обратно и тихо открыл окно. Подо мной была невообразимая высота, а сверху — отвесная стена. Но чуть в стороне я заметил уклон и кусочек желоба водосточной трубы, прочно зафиксированный железной скобкой. Это был единственный выход. Я вылез на подоконник и осторожно закрыл за собой окно, потому что услышал, как кто-то уже стучится во входную дверь. Стоя на краю подоконника и придерживаясь одной рукой, я напряг все силы и выпрямился, как мог, и наконец достав до края желоба, подтянулся и залез на крышку. Я прошелся по нескольким крышам, прежде чем нашел лестницу, по которой можно было бы спуститься, — она стояла прямо у дома под реставрацией. Спуститься было не так уж сложно, даже несмотря на доски, прибитые к передней части лестницы, так что вскоре я уже снова был на земле.

Я посвятил некоторое время вопросу о том, что делать, когда у Вас появятся первые догадки о моей причастности к этому преступлению (потому как я уверен, что единственной живой душой, кроме меня, кто смог бы узнать во мне виновника этой смерти, могли быть именно Вы). Сколько из моего рассказа Вы уже знали, я сказать не могу. Я неправ, жесток и гнусен, — без сомнения, — но я намерен раскрывать факты, как они есть на самом деле. Конечно, Вы смотрите на это дело со своей точки зрения, а я со своей. И я помню свою мать!

Надеюсь, что Вы поймете и простите странного маньяка — преступника, если так будет угодно, — который все честно раскрыл охотнику за его головой. Ваш покорный слуга,

Сидни Мейсон.

Я прочел это невероятное письмо и вернул его Хьюитту.

— Это вас как-то задело? — спросил Хьюитт.

— Мейсон кажется человеком очень незаурядным, — сказал я. — Ну уж точно не дураком. И если его история правдива, то смерть Фогатта не такая уж большая потеря для мира.

— Именно так, — если история правда. Лично я склонен верить в то, что это действительно так.

— Откуда пришло это письмо?

— Его не присылали почтой. Оно лежало сегодня в моем почтовом ящике вместе с остальными, в чистом конверте без печати и марки. Должно быть, Мейсон сам его принес ночью. Бумага турецкая, — продолжил Хьюитт, подняв письмо на свет. Конверт белый, стандартная форма, водяной знак Пири. Все обычное, никаких специальных символов.

— Как думаете, куда он отправился?

— Невозможно догадаться. Кто-то мог бы подумать о суициде, на который намекало выражение «куда даже Ваш талант ищейки не способен добраться», но лично я сомневаюсь, что он решится на это. Нет, тут сказать я определенно ничего не могу. Можно, конечно, на что-то наткнуться, узнав его последний адрес. Но когда такой человек говорит тебе, что не думает, что ты сможешь его отыскать, то это заведомо тяжелая работенка. Его мнением я пренебрегать не стану.

— И что вы будете делать?

— Положу это письмо в коробочку со слепками и передам полиции. Fiat justitia[2], и дело тут совсем не в чувствах. Что же касается яблока, если полиция разрешит, я сделаю вам из него подарок. Храните его где-нибудь у себя в качестве сувенира, который постоянно будет напоминать вам о вашей чрезвычайной нехватке навыка анализа наблюдаемого, и смотрите на него всякий раз, когда испытываете прилив самоуверенности. Это приведет вас в чувство.

* * *

Это и есть история засохшего и практически окаменевшего огрызка яблока, который стоит у меня в кабинете посреди кремниевой утвари и рядом с парой старых добротных римских сосудов. Про мистера Сидни мне не довелось больше услышать ни слова. Полиция сделала все, что смогла, но так и не вышла на его след. Он оставил свои комнаты в том виде, в котором они находились во время его проживания там, и совершенно без всего пустился в свое хорошо спланированное путешествие, не оставив после себя ни единого намека на свои намерения.

IV. СЛУЧАЙ ТОРПЕДЫ ДИКСОНА

Хьюитт был очень изобретателен и точен в работе с огромным количеством интересных шансов и совпадений, которые ему приходилось наблюдать, но не только непосредственно в своей работе, но и в сотрудничестве с полицией, с которой он регулярно поддерживал, можно сказать, дружескую связь. Он рассказывал мне много анекдотов, связанных с представителями Скотленд-Ярда, с которыми ему периодически приходилось обмениваться новостями и опытом. Один из них был, например, об инспекторе Неттингсе, который провел несколько изнурительных месяцев в поисках человека, разыскиваемого американским правительством, а в итоге обнаружил его по совершеннейшей случайности (позвонили не туда), и оказалось, этот человек все это время находился прямо за его стеной (так же совершенно не в курсе о своем соседстве с инспектором). И еще об одном практически отчаявшемся инспекторе (имя я уже сейчас не припомню), которому поручили найти человека, не дав о нем практически никакой информации, и который буквально врезался в разыскиваемого прямо на лестничной клетке при выходе из офиса, когда тот остановился, чтобы завязать шнурки! Еще были случаи страшных и печально известных преступлений, разнообразных задержаний людей под подозрением, среди которых оказывались еще и те, кого очень давно разыскивали и за другие дела. Многие преступники получали по заслугам за умышленный ряд преступлений, перетекающих из одного в другое. Часто люди, попавшие в неприятность по какому-то мелкому делу, совершенно нечаянно оказывались впутаны в какое-то масштабное событие, которое заставляло их нести ответственность за прошлые грешки, которые в другой ситуации остались бы абсолютно безнаказанными. Русский фальшивомонетчик Мирский так и гулял бы себе спокойно на свободе, если бы ограничился лишь своим основным делом. Во время его экстрадиции российским властям предполагалось, что он состоял в связи с российским посольством с целью признаться в своих деяниях — глупое решение с его стороны, потому как его местонахождение, а также его род деятельности никогда никем не подозревались. Да, он действительно состоял в связи с посольством, но с совершенно другой целью, как в то время хорошо понял Мартин Хьюитт. А что это была за цель — сейчас эта информация публикуется впервые.

* * *

Была половина второго пополудни. Хьюитт сидел в своем кабинете за изучением и сравнением почерков на двух разных письмах с помощью больших луп. Он отложил лупы и в предчувствии обеда взглянул на часы на каминной полке. В это время его клерк тихо вошел в дверь, держа в руках анкету, которую обычно заполняли новые посетители. Очень неаккуратным и неразборчивым почерком там было написано:

Имя посетителя: Ф. Грэхем Диксон.

Адрес: Чансери Лейн.

Вопрос: Частный и срочный.

— Пригласите ко мне мистера Диксона, — сказал Мартин Хьюитт.

Мистер Диксон оказался худым измученным человеком около пятидесяти. Он был небрежно одет, а выражение его сильного, хоть и очень уставшего лица и скучающих глаз выдавало в нем усердного «человека ума». Он подался вперед в кресле, которое предложил ему Хьюитт, и принялся рассказывать свою историю с невероятным оживлением.

— Возможно, вы уже слышали, мистер Хьюитт, — я знаю, ходят слухи, — о новой торпеде, которую собирается утвердить правительство. На самом деле она называется торпеда Диксона — мое собственное изобретение, и моя гордость (не только по моему мнению, но так считают и правительственные эксперты) — намного более эффективная и точная, чем любые другие, производимые ранее. Она будет пролетать на четыре сотни ярдов больше любой существующей сейчас торпеды, с идеальной точностью попадания, и сможет нести беспрецедентно тяжелую ношу. Среди прочих преимуществ: скорость, простая разрядка, и так далее, — не буду вас сейчас этим нагружать. Эта машина — плод долгих лет упорной работы и множественных разочарований, и к ее конструкции мне удалось прийти только тогда, когда я смог аккуратно сбалансировать все принципы и средства, которые впоследствии выразил всего лишь на четырех существующих комплектах чертежей. Все это, разумеется, — строжайшая тайна, и судя по моему состоянию, вы наверняка можете легко догадаться, что я пришел сюда рассказать, что один из комплектов чертежей был украден.

— Из вашего дома?

— Из моего офиса на Чансери Лейн сегодня утром. Четыре комплекта чертежей были распределены следующим образом: два поместили в Адмиралтейском Ведомстве (один — законченный набор из хороших чертежей на толстой бумаге, а второй — копия, сделанная при помощи копирки). Оставшиеся два находились в моем офисе — один черно-белый, выполненный в карандаше (как набросок), а второй — такая же копия, как в ведомстве. Вот самый последний и пропал. Оба комплекта лежали рядом в моем ящике. Оба были там сегодня в десять утра. В этом я совершенно уверен, потому как по приходу на работу я проверял содержимое этого ящика на предмет чего-то другого. Но к полудню копия исчезла.

— Вероятно, вы кого-то подозреваете?

— Нет. Это самое невероятное происшествие. Никто не покидал офис (кроме меня, но это только затем, чтобы прийти к вам) с десяти часов, а так же никто не приходил. И все же чертежи пропали!

— Вы же тщательно все обыскали?

— Конечно! В полдень я обнаружил пропажу и перевернул все вверх дном — я и мои помощники. Мы опустошили каждый ящик, перевернули каждый стол и стул, каждый ковер и даже сняли линолеум, — но нигде не нашли и намека на пропавшие рисунки. Мои ребята даже предложили вывернуть все свои карманы, хотя я ни на мгновение и не думал их подозревать. К тому же, какого же размера должен быть карман, чтобы уместить целый комплект чертежей, особенно сложенных в несколько раз!

— Вы говорите, ни один из ваших ребят, — как я понял, их двое, — сегодня не уходил из офиса?

— Ни один. И оба они сейчас находятся там. Уорсфолд сказал, что лучше они останутся там до того, как что-либо будет предпринято в решении этой загадки, и хотя, как я уже сказал, не подозреваю ни одного из них, я согласился.

— Понятно. Итак, вы пришли сюда, чтобы попросить меня взяться за это дело и отыскать чертежи?

Инженер нервно закивал.

— Отлично. Нужно будет зайти к вам в офис. Но сперва расскажите мне немного о ваших помощниках — что-то, о чем было бы неловко говорить в их присутствии. Начнем, к примеру, с мистера Уорсфолда?

— Он мой чертежник — превосходный и интеллигентный мужчина, очень сообразительный, и я уверен, на него не может пасть никаких подозрений. Он подготавливал для меня бесчисленное количество рисунков (мы с ним работаем уже десять лет), и ни разу этот человек не заставил меня в себе усомниться. Хотя, конечно, соблазн в данном случае необычайно велик. И все же я никак не могу подозревать Уорсфолда. Да право, как я вообще могу кого-либо подозревать в сложившихся обстоятельствах?

— А второй помощник?

— Его зовут Риттер. Он всего лишь копировщик, не полностью квалифицированный чертежник. Это весьма достойный молодой человек, работает со мной уже два года. Не могу сказать, что он как-то особенно умен или научился чему-нибудь специфическому за все это время. Но у меня нет ни малейшей причины подозревать его в краже. Как я уже говорил, я вообще не могу никого подозревать.

— Прекрасно. Думаю, мы сейчас же отправимся на Чансери Лейн, а по пути вы расскажете мне еще что-нибудь об этом деле.

— Меня как раз ждет кэб. Что я еще могу вам рассказать?

— Если быть кратким, то суть, получается, в следующем: когда вы прибыли на работу, все чертежи находились в офисе. Никто не выходил оттуда и никто не входил. И все же рисунки пропали. Я правильно понимаю?

— Именно. Когда я говорю о том, что совершенно никто не входил, я это и имею в виду, разве что за исключением почтальона. Утром он приносил пару писем. Я имею в виду, что абсолютно никто не проходил через ограждение внешнего офиса — обычная вещь, что-то вроде стойки с рамкой из матового стекла.

— Это я хорошо себе представляю. Но мне показалось, что чертежи лежали в ящике вашего собственного кабинета, а не внешнего офиса, где сидят чертежники?

— В этом-то все и дело. Это внутренний кабинет, а точнее параллельный внешнему офису и напрямую с ним соединяющийся — прямо как ваши комнаты, из которых мы только что вышли.

— Но далее вы сказали, что никуда не уходили из своего кабинета, а чертежи все равно пропали — вероятно, испарились, пока вы находились в комнате?

— Давайте я вам объясню более подробно. — Кэб плавно двигался вдоль Стрэнда, и инженер извлек из своего кармана записную книжку и карандаш. — Боюсь, — продолжил он, — что я немного запутанно начал свой рассказ, — естественно, сейчас я очень взволнован. Как вы скоро увидите, мой офис состоит из трех помещений: два по одну сторону коридора, и одно — на противоположной стороне. С этими словами он быстро сделал набросок.

— Во внешнем офисе обычно работают мои ребята. Во внутреннем сижу я сам. Эти комнаты соединены одной дверью. Обычно все мы заходим через дверь внешнего офиса, которая выходит в коридор, но прежде проходим через уже привычное ограждение. Дверь же из внутреннего офиса, выходящая в коридор, всегда заперта изнутри, и не думаю, что мы открываем ее чаще, чем раз в три месяца. Все сегодняшнее утро она так же была заперта. Ящик, из которого пропали чертежи и в котором они совершенно точно находились сегодня в десять утра, помечен буквой D — это большой шкаф с небольшими ящиками, где мы обычно храним все рисунки.

— Понимаю. Получается, напротив ваших рабочих офисов есть еще одна приватная комната. Что насчет нее?

— Это у нас что-то вроде приемной, в которую мы редко заходим, — разве что проводим там деловые встречи очень частного характера. Так вот, когда я сказал, что не выходил из своего офиса, я имел в виду не внутренний кабинет, а все рабочее пространство в целом. Я все утро перемещался между двумя кабинетами, и даже в приемную заскочил на пять минут, но никто не приходил и не уходил из наших комнат за все это время — дверь в частную приемную была открыта нараспашку, и я стоял у книжного шкафа (как раз зашел туда, чтобы свериться с одной книгой) прямо рядом со входом, поэтому дверь в наш рабочий офис была полностью в поле моего зрения. Да и Уорсфолд, пока я отходил, большую часть времени стоял у входной двери внешнего офиса. Выглянул, чтобы задать мне вопрос.

— Итак, — ответил Хьюитт, — все это подводит нас к первому простому заключению. Вы знаете, что никто не покидал эти помещения, и никто посторонний, кроме почтальона (который никак не мог получить доступ к ящикам), туда не заходил. Это ваш офис?

Кэб остановился у большого каменного здания. Мистер Диксон спустился на землю и провел детектива на первый этаж. Хьюитт мельком оглядел все три помещения. Над ограждением было что-то вроде дверцы из матового стекла, предназначенной для общения с посетителями. Хьюитт открыл ее нараспашку и оставил в таком положении.

Они с инженером вошли во внутренний кабинет.

— Хотите ли поговорить с Уорсфолдом и Риттером? — спросил мистер Диксон.

— Сейчас мы к этому перейдем. Я погляжу, это их плащи висят справа от входной двери над подставкой для зонтов?

— Да, это все их вещи: плащи, шляпы, трость и зонт.

— И вы обыскали эти плащи?

— Да.

— А это тот самый шкаф, и вы его тщательно осмотрели?

— О, конечно. Мы вытащили и вытряхнули каждый ящик.

— Ну, должен сказать, что в своей «охоте» вы допустили ошибку. Теперь скажите мне, знал ли кто-либо о местонахождении этих чертежей, кроме вас и ваших работников?

— Насколько мне известно, нет.

— У вас нет мальчишки на побегушках?

— Нет. Ему бы здесь нечего было делать, разве что бегать на почту время от времени, но этим с успехом занимается Риттер.

— Поскольку вы так уверены, что в десять утра рисунки были на месте, это уже не имеет большого значения. Теперь мне нужно знать, нет ли у кого-либо из ваших работников ключей от офиса?

— Ни у кого. У каждой из дверей уникальный замок, и все ключи я всегда ношу при себе. Если Уорсфолд или Риттер приходят раньше меня, им приходится ждать. И я всегда ухожу только после уборки. Видите ли, я очень предусмотрителен.

— Да. Полагаю, цель кражи, — если это действительно кража, — вполне очевидна: продать чертежи какому-нибудь зарубежному правительству?

— Естественно. Они определенно смогут выручить за это огромные деньги. Не стоит и говорить, что я сам искал хорошего вознаграждения за свои труды, но если рисунок получит огласку, всей моей работе придет конец. У нас секретнейшая договоренность с Адмиралтейством, и я потеряю не только работу, но и уважение и доверие, которые доселе возлагались на меня главным управлением. На меня повесят страшные штрафы за нарушение условий контракта, и моя карьера будет разрушена. Словами выразить не могу, как для меня это все серьезно. Если вы не сможете помочь, последствия будут катастрофическими. А еще это, считайте, фактически предательство родины.

— Конечно. Теперь скажите мне вот что. Насколько я понимаю, вору придется показать эти чертежи любому желающему их приобрести, — то есть он не сможет их описать простыми словами.

— О нет, это точно невозможно. Все чертежи сложным образом зашифрованы и полны фигур, от которых полностью зависит жизнеспособность разрабатываемой системы. На самом деле только высококвалифицированный эксперт сможет по достоинству оценить весь рисунок. В нем переплетено множество принципов гидростатики, химии, электричества и пневматики, и даже крошечная ошибка или упущение в любой части напрочь испортят работу всей системы. Ох, как же важны эти чертежи, и они пропали!

В этот момент послышался звук открывающейся двери, и кто-то зашел во внешний офис. Дверь между двумя кабинетами была открыта, и через распахнутую стеклянную дверцу ограждения Хьюитту отлично было видно все происходящее по ту сторону. В проходе стоял элегантно одетый темноволосый мужчина с густой бородой; свой портфель он поставил на полку перед собой. Хьюитт поднял руку, призывая к тишине. Посетитель заговорил неожиданно высоким голосом с легким акцентом:

— Мистер Диксон сейчас у себя?

— Он занят, — ответил один из чертежников, — очень важное дело. Боюсь, вам не удастся встретиться с ним сегодня днем. Могу я ему что-нибудь передать?

— Это два… второй раз, что я сегодня сюда прихожу. Лишь два часа назад мистер Диксон сам сказал мне зайти попозже. У меня к нему важное дело: очень превосходный паровой уплотнитель по низкой цене и лучший в своем роде на рынке. — Мужчина постучал по своему портфелю. — Мне только что пришел заказ от крупнейшей железнодорожной компании. Может я все-таки могу зайти к нему, хоть на секундочку? Я не стану его задерживать.

— Правда, боюсь, сегодня не получится. Сейчас он никого не принимает. Но если вы оставите свое имя…

— Мое имя Хантер. Но какое в этом дело? Он сам просить меня прийти сегодня попозже, и я прихожу, и он занят! Это очень жаль.

С этими словами посетитель взял свой портфель и трость и с негодованием вышел из офиса.

Хьюитт стоял без движения, внимательно уставившись в небольшой проем распахнутой дверцы.

— Вы вряд ли ожидали сегодня человека по имени Хантер да еще и с таким акцентом, не правда ли? — задумчиво заметил детектив. — Это не французский акцент и не немецкий. Но определенно иностранный. Полагаю, вы с ним не знакомы?

— Нет. Он наведался сюда в половине первого, прямо в тот момент, когда мы перевернули весь офис в поисках пропавших чертежей. Я сам был во внешнем офисе и попросил его зайти позже. Ко мне часто приходят подобные агенты и навязчиво предлагают всякие инженерные приспособления. Но что вы сейчас будете делать? Хотите увидеть моих ребят?

— Думаю, — сказал Хьюитт, поднимаясь, — думаю, я попрошу вас их опросить.

— Меня?

— Да, и у меня есть на то причина. Вы доверите мне ключ от приватной комнаты напротив? Я побуду там, пока вы говорите со своими работниками. Приведите их сюда и заприте дверь. За офисом я сам пригляжу через коридор. Попросите у каждого детальный отчет обо всех их действиях и передвижениях сегодня утром, и пусть вспомнят каждого посетителя, который наведывался к вам с начала этой недели. Я объясню вам все чуть позже. Через несколько минут приходите ко мне.

Хьюитт взял ключ и прошел через внешний офис в помещение напротив.

Через десять минут мистер Диксон, опросивший своих чертежников, пошел к детективу. Он застал Хьюитта стоящим перед столом, на котором лежало несколько рисунков на тонкой копировальной бумаге.

— Смотрите, мистер Диксон, — сказал Хьюитт, — не те ли это чертежи, о которых вы так беспокоились?

Инженер буквально подпрыгнул к столу с криком облегчения.

— О да, да! — воскликнул он, переворачивая листы. — Все на месте! Но где — как — получается, они все это время были здесь? Какой же я дурак!

Хьюитт покачал головой.

— Боюсь, вы не настолько удачливы, как думаете, мистер Диксон, — сказал он. — Чертежи, скорее всего, уже успели побывать за пределами этого здания. Не думайте об этом — я вам позже все объясню. Нельзя терять ни минуты. Скажите, сколько времени понадобится хорошему чертежнику, чтобы скопировать эти рисунки?

— Хороший чертеж можно будет сделать не меньше, чем за два-два с половиной дня усердной работы, — с нетерпением ответил Диксон.

— Ах! Это именно то, чего я боялся. Чертежи сфотографировали, мистер Диксон, и поэтому мы сейчас с вами в крайне затруднительном положении. Если бы кто-то их копировал обычным способом, у нас бы еще оставалась надежда найти эту копию. Но вот фотография — дело другое. Фотографию крайне легко размножить, и как только у вора появится первая проявленная пластинка, остановить его уже будет невозможно. Единственный шанс — заполучить негативы до того, как фото будут проявлены. Нужно действовать немедленно. И боюсь, — но только между нами, — что, возможно, мне даже придется очень явно переступить через закон. Видите ли, чтобы раздобыть негативы, скорее всего, придется ворваться к кому-то в дом. Это дело нельзя откладывать — никаких долгих ожиданий законных процедур, иначе дело пропало. Поэтому очень важен вопрос, есть ли у вас какие-либо средства правовой защиты.

— Мистер Хьюитт, я даю вам полное право поступать так, как вы считаете нужным. Не стоит и говорить, что вся моя жизнь сейчас зависит от вашего решения. Я гарантирую вашу неприкосновенность, что бы ни случилось. Но сделайте, я прошу вас, сделайте все, что возможно. Даже думать страшно о возможных последствиях!

— О хорошо, так я и поступлю, — с улыбкой сказал Хьюитт. — Последствия для меня, если мне поручено вломиться в чужой дом, не смягчит ни одна гарантия. Однако я сделаю все, что в моих силах, под эгидой патриотизма. Теперь мне хотелось бы поговорить с вашим копировальщиком Риттером. Он тут у нас главный предатель.

— Риттер? Но как?

— Пока что не утруждайте себя этим вопросом. Вы расстроены и взволнованы, так что на данный момент вам лучше не знать больше, чем нужно, — так, на всякий случай. С Риттером мне предстоит серьезная беседа. То, что мне не известно, я намерен узнать, — ему так будет полезнее, чем существовать в счастливом неведении о том, что я знаю. Но для начала спрячьте эти чертежи понадежнее.

Диксон сунул рисунки за книжный шкаф.

— Теперь, — продолжил Хьюитт, — зайдите к мистеру Уорсфолду и дайте ему какое-нибудь задание, чтобы он сидел во внутреннем офисе, и заодно попросите его послать сюда Риттера.

Мистер Диксон позвал главного чертежника и наказал ему привести в порядок все чертежи и ящики во внутреннем кабинете, а также позвать Риттера.

Вскоре Риттер зашел в приемную с видом учтивой внимательности. Это был одутловатый, болезненного вида молодой человек с очень маленькими глазками и широким подвижным ртом.

— Присаживайтесь, мистер Риттер, — строго сказал Хьюитт. — Нам с мистером Диксоном прекрасно известно обо всех ваших последних сделках с вашим другом мистером Хантером.

Риттер, до этого легко и расслабленно развалившийся в кресле, быстро выпрямился и побледнел.

— Вижу, вы удивлены; вам следует быть поаккуратнее в своих передвижениях вне работы, если не хотите, чтобы о ваших знакомствах кому-то стало известно. Думаю, чертежи, которые потерял мистер Диксон, сейчас находятся в руках у мистера Хантера, и потому я уверен, что именно вы их ему передали. Это, как вам прекрасно известно, самая настоящая кража, за которую законом налагается суровая ответственность.

Риттер окончательно потерял самообладание и умоляюще посмотрел на мистера Диксона.

— О сэр, — взмолился он, — все не так плохо, я вас уверяю. Признаюсь, меня обуяло искушение, и я спрятал чертежи. Но они все еще в офисе, и я могу отдать их вам прямо сейчас, — честно.

— Неужели? — продолжил Хьюитт. — В таком случае, вам лучше незамедлительно их вернуть. Просто пойдите и достаньте их. Мы не станем тревожить ваш тайник. Я только оставлю эту дверь открытой: прослежу, чтобы вы не заблудились, — ну, знаете… не перепутали лестницу со входом сюда.

Полностью разбитый, Риттер с поникшей головой поплелся в кабинет напротив. Вскоре он снова появился в дверях, еще более бледный и измученный, — если это, конечно, возможно. Он неуверенно смотрел вдоль коридора, будто готовясь в любой момент побежать, но Хьюитт подошел к двери и завел его в приемную.

— Даже не думайте больше нас обманывать, — еще суровее сказал детектив. — Чертежи пропали, и их украли именно вы. Вам это прекрасно известно. Теперь слушайте меня. Вы достаточно натворили, и мистеру Диксону впору прямо сейчас бы вызвать полицию, чтобы отвезти вас в тюрьму, где вам самое место. Но, к сожалению, ваш сообщник, выдающий себя за Хантера (но у которого помимо этого есть еще много имен — это я точно знаю) сейчас владеет ценнейшими чертежами, и нам в срочном порядке нужно их у него изъять. Так что, боюсь, нам придется сделать несколько приготовлений для поимки этого мерзавца — окружить его. Теперь возьмите вон ту ручку и бумагу и пишите своему сообщнику то, что я буду диктовать. Если что-то вызовет у вас затруднения, альтернатива вам известна.

Риттер дрожащими руками потянулся за ручкой.

— Обращайтесь к нему как обычно, — продолжил Хьюитт. — Затем пишите: «Планы изменились». Успеваете? «Планы изменились. Я буду здесь один в шесть часов. Пожалуйста, приходите, и без опозданий». Все записали? Прекрасно. Подпишите и положите в конверт. Он придет сюда, и мы покончим с этим. Все это время вы будете сидеть в офисе напротив.

Записку Мартин Хьюитт положил к себе в карман, не глядя. Однако когда Риттер вернулся во внутренний офис, детектив достал конверт и прочел адрес.

— Понятно, — заметил он, — все то же имя, Хантер. Улица Литтл-Картон, Вестминстер, — туда я и отправлюсь с этой запиской. Если этот человек явится сюда, вам лучше запереть его в кабинете с Риттером и послать за полицейским — по крайней мере это его испугает. Моей целью, естественно, является выманить этого прощелыгу, а затем, если возможно, проникнуть к нему в дом и украсть или уничтожить негативы, если они у него имеются. В любом случае, оставайтесь здесь до тех пор, пока я не вернусь. И не забудьте запереть копии.

* * *

Хьюитт вернулся около шести вечера, один, но с широкой улыбкой на лице, что было хорошим знаком.

— Для начала, мистер Диксон, — сказал он, усаживаясь в кресло в приёмной, — позвольте мне облегчить ваши страдания новостью о том, что сегодня мне необычайно везёт. На самом деле вам больше не о чем беспокоиться. Вот эти самые негативы. Они ещё не совсем высохли, когда я… ну, когда я что? — наверное надо сказать, украл их. В общем, они немного слиплись, и возможно пленка повреждена. Вас же это не очень огорчает?

С этими словами он положил на стол маленький газетный свёрток. Инженер поспешно разорвал бумагу и извлёк полдюжины стеклянных фотонегативов, — влажные и слипшиеся сторонами с желатиновой пленкой. Он поочерёдно расцепил все стеклышки и принялся внимательно рассматривать каждое на свету. Через некоторое время с громким вздохом облегчения мистер Диксон положил их в камин и присыпал тлеющими углями.

На несколько мгновений в комнате повисла тишина. Затем Диксон, усаживаясь в кресло, произнёс:

— Мистер Хьюитт, я не могу словами выразить свою благодарность. О том, что бы случилось, не справьтесь вы, я даже думать не хочу. Но что мне теперь делать с Риттером? Кстати, тот его сообщник так и не появился.

— Все верно, ведь я не отдал ему письмо. Достойный джентльмен сэкономил мне кучу проблем, убравшись с моего пути, — рассмеялся Хьюитт. — Боюсь, он сам себя подставил, взявшись за две кражи одновременно, и думаю, вы не сильно расстроитесь, когда узнаете, что его планы на вашу торпеду добавят ему приличный срок за кое-что ещё. Я расскажу вам все, что произошло.

Литтл-Картон, Вестминстер, оказалось очень захудалым местечком — одна из старых улиц, видавших лучшие дни. В каждом из домов живет много людей, — кстати, это действительно очень большие дома, — и у каждой входной двери весит по нескольку звонков (все снизу, прямо как органные регистры). Передняя половина цокольного этажа дома № 27 принадлежит цирюльнику, к нему я и зашел. «Не подскажете, — спросил я, — где я могу найти мистера Хантера?» Он недоверчиво на меня посмотрел, поэтому я продолжил: «Или его друга, мм, — не вспомню его имени. Приезжий джентльмен, темный, с пышной бородой».

Тут цирюльник сразу меня понял. «О, думаю, это Мирский, — сказал он. — Дайте-ка подумать… пару раз приходили письма к некому Хантеру, я их относил. Верхний этаж в задней части дома».

Это было замечательно. Я узнал еще одно прозвище «мистера Хантера». Итак, чтобы создать впечатление, что мне все о нем известно, я собирался наведаться к нему как к Мирскому, а уже затем отдать письмо на имя Хантера. Небольшой блеф в нужное время бесценен. Я поднялся на верхний этаж и попытался с ходу открыть дверь, но она оказалась заперта. Было слышно, как внутри кто-то возится, будто передвигают вещи, так что я постучался. Буквально через несколько мгновений дверь отворилась на фут, и из-за нее показался мистер Хантер — или Мирский, как вам будет угодно, — человек, под видом путешествующего продавца наведавшийся дважды сегодня к вам в офис. Одет он был по-домашнему и держал что-то под мышкой, предварительно укрыв это что-то попавшимся под руку носовым платком.

«Я по делу к мистеру Мирскому, — сказал я, — личное письмо..»

«О да, да, — быстро ответил он. — Знаю-знаю. Одну минуточку». — С этими словами он сбежал вниз по лестнице со свертком.

Это был прекрасный шанс. На мгновение я подумал, не побежать ли мне за ним на случай, если вдруг этот сверток оказался бы чем-то ценным. Но действовать надо было быстро, так что я решил все-таки пройти в дом. Я тихо зашел в открытую дверь и, обнаружив в замке ключ, запер ее изнутри. Это была довольно куцая комната с небольшой железной кроватью в одном углу и неаккуратной перегородкой в другом. За ней, как я и думал, оказалась темное помещение для проявления фотографий.

Там было достаточно светло из-за открытой двери, и я тут же прошел к сушке над раковиной. На ней лежало множество негативов, и я принялся спешно их разглядывать. На середине этого процесса вернулся наш друг Мирский и начал ломиться в дверь. Затем он начал звать.

В этот момент я как раз наткнулся на негативы, которые вы только что уничтожили. Видимо, он только-только их обработал, и они еще не успели высохнуть. Естественно, я взял их вместе со всеми остальными, что лежали рядом.

«Кто там, кто внутри? — с возмущением кричал Мирский с лестничной клетки. — Зачем вы так врываетесь в мой дом? Сейчас же откройте дверь, иначе я вызову полицию!»

Я не обращал на него никакого внимания. Я собрал весь комплект негативов с чертежами, но нисколько не был уверен, что он не сделал запасных копий, поэтому продолжил поиски на сушке. Больше ничего подобного там не было, так что я принялся переворачивать необработанные пластинки. Видите ли, было вполне возможно, что существует еще один комплект, пусть еще и не обработанный.

Мирский сменил тон. Закончив с криками и выламыванием двери, он принялся заглядывать в замочную скважину. Но поскольку я оставил там ключ, он ничего не смог увидеть. Тут наш друг начал быстро и ладно шептать на иностранном языке. Я не понял ни слова, но думаю, что это был русский. Что его заставило подумать, что я знаю русский, в тот момент я понять был не в силах. Но сейчас у меня есть догадка. А я все продолжал крушить пластинки. Я нашел еще несколько коробок (вероятно со свежими пластинками), но поскольку у меня не было никакой возможности узнать, были ли они новыми или просто не проявленными (но ведь был шанс, что хоть на нескольких из них хранились ваши чертежи), я вытащил их все на яркий свет и уничтожил каждую, не задумываясь о том, что на них было.

Мирский тем временем бросил попытку переговоров и тихо убрался. Возможно его совесть была недостаточно чиста, чтобы вызвать полицию, но в тот момент казалось вполне резонным, что он ушел именно за этим. Так что я поспешил закончить свое задание. Я нашел три темных слайда — части, которые удерживают пластинки в камере, — одна из которых была как раз вставлена в фотоаппарат. Я его открыл и расправился с пластинками внутри так же, как и со всеми остальными. Думаю, никто и никогда не учинял большей разрухи в фотостудии за десять минут, чем я.

Я испортил каждую пластинку, которую смог найти, а проявленные аккуратно сложил в карман, а когда заглянул в фарфоровую скважину для мытья под раковиной, увидел там еще один негатив, и тоже забрал с собой. На нем был изображен не ваш рисунок, но российская двадцатирублевая купюра!

Это было настоящим открытием. Единственной причиной, по которой кому-то может понадобиться фотографировать банкноты, — создание фальшивых денег. Эта находка меня порадовала не меньше ваших чертежей. Теперь уж он мог звать полицию сколько угодно — все стрелки я с легкостью перевел бы на него. Я начал рыскать повсюду в поисках еще чего-нибудь, относящегося к только что найденному негативу.

Среди моих находок оказались какие-то старые куски ткани (использованные при печати с пластинок) и в углу на полу, укрытый кучкой газет и прочего мусора, небольшой копировальный пресс. Рядом так же стояла тарелка с кислотой, но никаких следов напечатанных денег или проявленных пластинок. Я разглядывал негатив и красочный валик у себя в руках и вдруг заметил тень в окне. Я быстро поднял взгляд и увидел Мирского: он висел на каком-то карнизе сбоку от окна и пялился на меня глазами, полными осознания и ужаса.

Этот товарищ исчез из виду в мгновение ока. Чтобы пройти к окну, мне пришлось отодвинуть стол, и к тому времени, как я до него добрался, на улице уже не было ни слуху ни духу полноправного владельца этой комнаты. У меня нет никаких сомнений по поводу того, зачем он бегал вниз со свертком. Скорее всего он принял меня за другого и, зная, что должен был впустить гостя к себе, наскоро закидал копировальный пресс мусором, сложил все пластинки с негативами купюр и спрятал их где-нибудь внизу, чтобы его маленький секрет не раскрылся.

Очевидно, моим долгом было связаться с полицией. Так что с помощью моего друга цирюльника мы нашли посыльного, который помчался с запиской в Скотленд-Ярд. Конечно, я дождался приезда полиции, и пока они мчались на вызов, не терял времени даром и еще раз осмотрелся. Когда на место прибыл детектив, он тут же понял важность этого дела. Кажется, большое количество фальшивых российских купюр с недавнего времени было введено в оборот на Континенте, и были подозрения, что эти деньги прибыли из Лондона. Российское правительство отправляло срочные сообщения в местную полицию на этот счет.

Естественно, я ни словом не обмолвился о вашем деле. Правда, пока я беседовал с представителем Скотленд-Ярда, посыльный принес письмо, адресованное Мирскому. Письмо это вскроют и изучат уже компетентные лица, но я не без интереса успел заметить, что на конверте красовалась марка с изображением российского имперского оружия и подписью «Российское Посольство». Итак, зачем вдруг Мирскому понадобилось контактировать с российским посольством? Определенно не затем, чтобы рассказать властям о своем обширном и очень прибыльном бизнесе по производству фальшивых российских банкнот. А вероятнее всего затем, чтобы сообщить (возможно еще даже до того, как завладел вашими чертежами), что у него есть информация крайней важности, и пришедшее письмо было ответом. Далее, я считаю вполне возможным, что, когда я обратился к нему по его русскому имени и заговорил о «конфиденциальном письме», он тут же сделал вывод, что я являюсь посыльным из посольства и пришел с ответом на его письмо. Под это предположение отлично подходит тот факт, что он пытался вести со мной переговоры через замочную скважину на русском языке. И, конечно же, представитель российского посольства — самый последний человек на свете, которому наш товарищ захотел бы рассказать о своих печатных экспериментах. Ну, будь что будет, — закончил мысль Хьюитт, — ваши чертежи уже в безопасности, и как только Мирского поймают (что, я думаю, произойдет очень скоро, потому что он прячется по городу в домашней одежде и, скорее всего, не взял с собой никаких денег). Ему определенно подберут какое-нибудь новое прекрасное жилище в одной санкт-петербургских тюрем, или сибирских, или кто его еще знает. Так что ему достанется сполна.

— Да, но я все еще совершенно ничего не понимаю насчет чертежей. Каким таким образом их вынесли из кабинета, и как, черт возьми, вы их нашли?

— Ничего проще, и все же план был довольно искусен. Я вам расскажу, как я все это разгадал. Из вашего изначального описания ситуации многие люди посчитали бы, что произошло что-то невероятное. Никто не выходил из офисов, так же, как никто и не заходил, но все же рисунки исчезли. Но, в конце концов, невозможность есть невозможность, и поскольку у чертежей нет ног, чтобы сбежать, очевидно, кто-то «необъяснимым» образом взял их. Итак, если рисунки хранились в вашем внутреннем офисе, то единственными людьми, которые могли бы их взять, помимо вас, были двое ваших помощников, из чего становилось совершенно понятно, что по крайней мере один из них имеет к пропаже какое-то отношение. Вы рассказали мне, что Уорсфолд — превосходный и интеллигентный чертежник. Ну, если бы такой сообразительный и методичный человек задумал предательство, он смог бы запомнить и вынести ваши чертежи из стен офиса в собственной голове (по крайней мере, понемногу), не видя особой необходимости рисковать и красть целый комплект рисунков. А вот Риттер, по вашим, словам не из лучшей породы. «Не особо умен», — кажется, так вы сказали; просто копировальщик без фантазии. Вот он точно не смог бы удержать в своей голове множество сложных деталей, а находясь в подчиненном положении и под присмотром, совершенно невозможно перерисовать чертежи в офисе. С этого я и начал — с самой большой вероятности.

Осматривая ваши кабинеты, я оставил открытой стеклянную дверцу у ограждения, а также распахнул дверь во внутренний офис, чтобы иметь возможность наблюдать за всем происходящим, пусть я и не ожидал ничего особенного. Пока мы с вами беседовали, наш друг Мирский (или Хантер — как вам будет угодно) зашёл во внешний офис и тут же привлёк мое внимание. А сами вы не заметили ничего необычного?

— Нет, не могу сказать, чтобы мне что-то бросилось в глаза. Кажется, он вёл себя как все путешественники или агенты.

— А вот я заметил, что как только он вошёл, тут же поставил свою трость в подставку для зонтов около двери — по мне, так это самый необычный жест, которого можно ожидать от гостя, впервые оказавшегося в незнакомом месте. Это заставило меня к нему приглядеться. Далее я не без интереса заметил, что эта трость невероятно похожа (по виду и рисунку) на ту, которая уже стояла в этой подставке, — тоже весьма любопытное совпадение. Я внимательно наблюдал за обеими, и в конце концов был очень удивлен, когда увидел, как ваш гость совершенно спокойно взял из подставки другую трость — то есть не ту, с которой пришел, — и был таков. Я мог бы за ним проследовать, но решил, что найду гораздо больше, если останусь, — и оказался прав. Все дело было именно в трости, которую он с собой забрал. Я взял на себя смелость вызволить ее из Вестминстера, потому что, кажется, это собственность Риттера.

С этими словами Хьюитт достал трость. Это была самая обычная трость из толстого малаккского тростника с набалдашником из оленьего рога и серебряным обручем. Детектив погнул ее немного и повертел в руках, а затем положил на стол.

— Да, — ответил Диксон, — это тросить Риттера. Теперь, кажется, вспоминаю, что часто вижу ее в подставке для зонтов. Но каким…

— Один момент, мне нужно принести трость, которую оставил Мирский. — Хьюитт вышел в коридор.

Через несколько мгновений он вернулся, держа в руках еще одну трость, абсолютно идентичную первой.

— Ждал, когда ваши помощники уйдут во внутренний кабинет, чтобы ее взять. Я точно знал, что это не трость Уорсфолда, потому что в той же подставке стоял зонт с его инициалами на ручке. Глядите сюда.

Мартин Хьюитт ловким движением открутил набалдашник у трости. Сразу стало понятно, что это никакая не трость, а обычная труба из очень тонкого металла, раскрашенная под малакканский тростник.

— Было вполне очевидно, что это никакой не тростник, — она не гнулась. Внутри я и обнаружил ваши чертежи. Можно поместить невообразимое количество тонкой копировальной бумаги в маленький диаметр, если уметь плотно скручивать.

— Так что же… получается, именно так их вынесли и принесли обратно! — воскликнул инженер. Теперь мне все ясно. Но как им удалось уйти? Это все еще остается загадкой.

— Нисколько! Послушайте. Мирский заманивает Риттера, и они договариваются стащить ваши рисунки и сфотографировать. Риттеру поручается задание передать чертежи Мирскому, а тот обязуется вернуть их как можно скорее, чтобы никто не заметил пропажи. Риттер обыкновенно ходит вот с этой малаккской тростью, и пытливый ум Мирского сразу же предлагает замаскировать под неё трубу, в которой легко было бы пронести украденные рисунки. Этим утром Мирский приходит с настоящей тростью, а Риттер — с трубой. Ваш помощник не упустил своего шанса (возможно как раз когда вы отходили в эту приватную приемную, а Уорсфолд разговаривал с вами из коридора) и стащил чертежи, плотно свернул, засунул в трубу и аккуратно поставил ее обратно в подставку для зонтов. В половине первого, или когда он там говорил, Мирский появляется на сцене в первый раз с настоящей тростью и незаметно меняет ее на трубу. Так же он поступает и во второй раз, когда в офисе уже находимся мы с вами, — то есть приносит сфотографированные чертежи обратно.

— Да, но Мирский пришёл через полчаса после того, как они… Ах да, теперь понимаю. Какой же я дурак! Позабыл эту деталь. Когда я только заметил пропажу и в поисках рвал волосы на голове, мои чертежи преспокойно хранились в этой трубе прямо у меня под носом!

— Именно. И Мирский забрал их себе прямо у вас на глазах. Думаю, Риттер нехило испугался, когда понял, что пропажа рисунков вскрылась. Он наверняка рассчитывал, что вам они не понадобятся в течение нескольких часов.

— Как хорошо, что я решил написать заметку к одному из рисунков! Я с лёгкостью мог сделать это на чем угодно, и тогда вообще не узнал бы о пропаже!

— Да, это открытие ждать себя не заставило. Остальное, думаю, вполне ясно. Я принёс рисунки сюда, а муляж трости закрутил и поставил на место. Вы узнали свои чертежи и подтвердили, что весь комплект на месте. С этого момента курс моих дальнейших действий был определён, хотя со стороны это и казалось чем-то сложным. Я понимал, что вы очень разозлитесь на Риттера, и поскольку сам хотел с ним разобраться, то поначалу не рассказал вам обо всех своих движениях (лишь из страха, что в таком возмущенном и возбужденном состоянии вы можете случайно сделать что-то, что испортит мой изначальный план). Для Риттера же я притворился, что ничего не знаю ни о том, что чертежи вернулись на место, ни о том, как их украли, — то есть о единственных двух вещах, в которых я был абсолютно уверен. Но я решил притвориться, будто бы мне все известно о Мирском — или Хантере, — когда на самом деле я совершенно ничего не знал, разве что кроме того, что он, вероятно, носит не одно имя. И тут Риттер окончательно сдался. Когда ваш помощник понял, что деваться некуда, он решил выкрутиться ложным признанием. Будучи уверенным в том, что чертежи все ещё хранятся в трубе, он соврал, что их никто никуда не уносил, и сказал, что сейчас же их принесёт. Я отпустил Риттера за рисунками, и когда он вернулся, совершенно подавленный открытием, что чертежей и след простыл, ваш горе-помощник полностью попал в мои сети. Понимаете, если бы он знал, что все это время чертежи находились за вашим книжным шкафом, то стал бы елозить и божиться, что они там всегда и лежали, и вообще он к ним даже не прикасался. Нам бы не удалось в достаточной мере запугать его наказанием за кражу, потому что ситуация полностью перешла бы в ваши руки.

Но все сложилось отлично, и Риттер согласился перевести стрелки на своего сообщника: написал на конверте настоящий адрес Мирского, а также письмо, которое должно было отвлечь мошенника, пока я обкрадываю его жильё. В общем и целом, это дело прошло на ура.

— Это просто невероятно, я очень вам благодарен. Но что мне теперь делать с Риттером?

— Вот его трость — можете гнать его взашей с лестницы прямо ей, если вам того хочется. А вот эту трубу на вашем месте я бы оставил себе в качестве сувенира. Не думаю, что наш многоуважаемый Мирский явится за ней. Но Риттера определенно надо выставить за дверь — ну, или в окно, — и немедленно.

Мирского поймали, и после двух судебных заседаний отправили в тюрьму за подделку российских банкнот. Оказалось, что он писал в посольство, как и предполагал Хьюитт, чтобы передать некоторую ценную информацию, а то письмо, что пришло к нему домой во время визита Мартина, действительно оказалось ответом с просьбой описать все более детально. Именно эта ситуация и создала впечатление, будто Мирский писал в посольство, чтобы уведомить властей о своём фальшивомонетничестве. Действительные намерения у него были совершенно иными, но до них никто так и не смог догадаться.

* * *

— Интересно, — пару раз говорил мне Хьюитт, — а если бы я не обнаружил эту маленькую денежную фабрику Мирского, было бы это в целом лучше для российских властей? Торпеда Диксона ведь стоит намного дороже даже очень большого количества двадцатирублевых купюр.

V. ДЕЛО КАМНЯ КВИНТОНОВ

Хьюитт, ввиду важности своей профессии, относительно редко имел дело с представителями обычного криминального класса (под ними я подразумеваю воров). И все же никто лучше него не был подготовлен при необходимости дать этому классу достойный отпор. Каким-то чудесным образом, который мне так и не удалось постичь, Мартин всегда был в курсе самых свежих выражений непрестанно меняющегося сленга криминального сообщества, а так же хорошо ориентировался в новом воровском диалекте, основанном на цыганском языке. Настолько хорошо, что часто, когда какой-нибудь цыган начинал (как они обычно делают) притворяться, будто ничего не понимает и в жизни не слышал ни о каком цыганском языке, в итоге все равно во всем сознавался, потому что Хьюитт базарил лучше большинства цыганских чавов.

Благодаря близкому знакомству с этим миром, Хьюитт иногда был очень эффективен в решении воровских дел чрезвычайной важности. В деле драгоценного камня Квинтонов Хьюитт вступил в схватку с очень искусным грабителем.

Это дело наверняка будут помнить ещё долго. До свадьбы сэр Валентин Квинтон был беден, как мышь; за душой — только старое деревенское поместье. Но все изменила его женитьба на дочери богатого финансиста, и теперь поместье Квинтон живет с небывалым размахом. И это в самом деле было большой удачей, потому что экстравагантная леди Квинтон вполне могла отказаться выходить замуж с приданым.

Помимо всего прочего у хозяйки дома была целая коллекция ювелирных украшений, а венцом этой коллекции выступал огромный и очень редкий рубин (средняя стоимость которого составляет что-то около двадцати тысяч фунтов) Бирманского короля. Рубин этот был невероятного размера и цвета, и далеко не каждый бриллиант мог сравниться с ним по своей ценности. Этот великолепный камень (который, кстати, был превращён в кулон) был украден вместе с бусами, брошками, браслетами и серьгами (что составляло большую часть коллекции леди Квинтон). Это произошло в обычное время и обычным способом для хорошо спланированных ювелирных ограблений. Ранний вечер — время ужина, — вход через окно в комнату леди Квинтон, дверь заперта изнутри, и проволоки аккуратно разбросаны по земле под окном, чтобы не осталось следов.

Однако расследование, проведённое лондонскими детективами, обнаружило важнейшую зацепку. Оказалось, что в Редкот-Холле орудовал только один вор. Он в одиночку расстелил проволоки, открыл окно, запер дверь и подобрал код от сейфа. Очевидно, это была идеально спланированная кража.

Прошло несколько дней, полиция совершила множество арестов, но все они оказывались ошибочными, и за массовыми арестами следовали массовые освобождения. За обедом мы с Хьюиттом обсуждали это ограбление, и я спросил, обращались ли хозяева к нему за помощью.

— Нет, — ответил Хьюитт, — никаких запросов не поступало. Однако они предлагают огромное вознаграждение — в действительности очень приятная сумма. Из Редкот-Холла мне пришло лишь сообщение о количестве обещанных денег, и больше ничего. Возможно, они думают, что я возьмусь за это дело, как за халтурку, чтобы подзаработать, и очень ошибаются. Я не новичок, и приемлю только прямое обращение за помощью. У меня сейчас и так достаточно заказов, и совершенно нет времени, чтобы тратить его на погоню за сомнительной наградой.

Но ключ к разгадке дела о драгоценностях Квинтонов оказался намного ближе, чем мы тогда предполагали.

Мы обговорили ещё множество вещей, а затем решили прогуляться до дома. Немного поодаль Стрэнда, уже близко к нашей входной двери, мы наткнулись возбужденного ирландца — это определенно был ирландец, судя по внешнему виду и манере речи, — выливающего бесконечный поток жалоб на голову полицейского. Полицейский тем временем, казалось, совершенно не обращает внимания на нападки, и, еле сдерживая смех, советует мужчине спокойно пойти домой и больше не думать об этом. Мы прошли мимо и поднялись по лестнице. Мы очень оживленно беседовали, поэтому я позволил себе ненадолго задержаться у двери в офис Хьюитта, и пока мы разговаривали, по лестнице поднялся тот самый ирландец. Это был бедный, но здоровый парень, по всей видимости рабочий, одетый в «лучший», но уже ужасно выношенный костюм. Он все ещё был очень взбудоражен и, не переводя духа, выпалил:

— Кто из вас двоих, жентльмены, будет мистр Хьюитт, сэр?

— Это мистер Хьюитт, — сказал я. — Он вам нужен?

— Защщита, вот что мне нужно, сэр! Защщита! Я говорил с полиция, а они только смеются надо мной, клянусь! Пять дней я живу в Лондоне, и все они наполнены лишь борьбой, убийствами и внезапными смертями, каждый божий день! А полиция говорит, что я пьян!

Он так разъярённо размахивал руками и жестикулировал, что мне невольно пришла в голову мысль, что полиция, возможно, права.

— Да, сэр, говорят, что пьян, — продолжил он, — но клянусь, я уверен, они думают, что я сумасшедший. В то время как за мной следят, за мной ходят, и травят, и бьют, и крадут, и убивают, а за что, — упаси Боже, не знаю!

— И кто все это делает?

— Незнакомцы, сэр, — незнакомцы. Я сам тут чужой, и вот почему они до меня добрались, потому что я так похож на принца Уэльского или какую-то другую коронованную личность, и они хотят избавиться от меня. Сейчас они поджидать меня прямо на улице, нет никаких сомнений, но вот что они делают со мной, одному Богу известно. И полиция меня не слушает!

Тут я подумал, что это, должно быть, один из обычных случаев душевного расстройства, о которых каждый из нас хоть раз слышал, — страдалец уверен, что окружён врагами, и на хвосте у него шпионы. Скорее всего, это обычная галлюцинация безобидного лунатика.

— И что сделали эти люди? — спросил Хьюитт заинтересованным и в то же время крайне удивленным голосом. — Какие нападения они произвели и когда? И кто сказал вам идти сюда?

— О, кто сказал мне, не так ли? Никто иной, как этот полицейский, внизу на улице! Я все ему объяснил, а он грит: «Пойдите и проспитесь, — грит, — проспитесь хорошенько, и как только проснетесь, они все исчезнут». «Но они убьют меня», — грю. «О нет, — грит он и корчит улыбку, — о нет, не убьют. Расслабьтесь, дружище, идите домой!» «Расслабиться и идти домой! — грю. — Туда, где они в последний раз меня достали! Перевернули все вверх дном, а мне дали по голове, да так что я отлетел на целую милю. Расслабиться, грите, расслабиться, когда все демоны в этом проклятом месте каждую секунду норовят на меня напасть, покалечить, а потом мистическим образом исчезают? Расслабиться, да?» — грю. «Ну, дружище, — грит, — тут я вам не помощник. Но в этом доме наверху есть отделение, как раз занимающееся мистическим и необъяснимым. Там работает мистр Хьюитт, — грит, — он возглавляет это отделение, и как раз только что проходил. Зайдите, — грит, — к нему». Именно так мне и сказали, сэр!

Хьюитт улыбнулся.

— Замечательно, — сказал он. — Ну, рассказывайте тогда, что за необъяснимые приключения с вами происходят. Только не ораторствуйте, — добавил детектив, когда ирландец поднял вверх руки и широко открыт рот, приготовившись выливать поток жалоб. — Просто в нескольких словах, пожалуйста, что они с вами сделали.

— Ну хорошо, сэр. И дня не пробыл в Лондоне — и дня, сэр, и какая-то сволочь попыталась отравить мое питье. На следующий день какой-то мерзкий подонок злобно и намеренно толкнул меня с платформы прямо под поезд — я выжил только чудом! И даже доктор, который ощупывал мои конечности, попытался залезть в мой карман, я это точно знаю. В воскресенье в ночи кто-то с силой повалил меня на землю, скрутил и вывернул карманы моих штанов. И этим проклятым утром на рассвете меня избили до полусмерти и оставили, обездвиженного, в на улице, а потом принялись все-все крушить у меня дома. И это повод для полиции смеяться, да, сэр?

Если бы не Хьюитт, я бы приложил все усилия, чтобы успокоить этого человека и убедить его поехать домой. Такая возбужденная и спутанная речь, фантастическая история о заговоре и совершенно абсурдное упоминание о докторе, который пытался обчистить его карманы, полностью подтверждали мое первое впечатление о безумии этого человека. Но Хьюитт, как ни странно, весьма заинтересовался.

— Они что-то украли? — спросил он.

— Чертов дверной ключ, который они забрали и оставили в двери.

Хьюитт открыл дверь в свой офис.

— Входите, — сказал он, — и расскажите мне об этом поподробнее. — Вы тоже входите, Бретт.

Мы с ирландцем проследовали за Хьюиттом, и как только все зашли, он запер дверь, резко обернулся и строго воскликнул:

— Так значит, они все ещё у вас?

Он пронзительно посмотрел в глаза мужчины, но в них отражалось одно лишь удивление.

— У меня? — промямлил он. — Что у меня, сэр? Значит, вы, как и полиция, думаете, что мне все мерещится?

Хьюитт смягчил свой строгий взгляд.

— Садитесь! — сказал он.

— Ваши часы и деньги у вас, полагаю, раз вас никто не грабил?

— А, это? Будь я проклят, все вещи при мне! Но как долго… или моя собственная голова… в таком положении, я не могу ничего сказать.

— Итак, — сказал Хьюитт, — мне нужно полное, правдивое и точное описание вас и всех ваших действий на протяжении всей этой недели. Во-первых, ваше имя?

— Лими, сэр, мое имя Майкл Лими.

— Недавно приехали из Ирландии?

— Из Дублина в эту проклятую срéду, и еще эта дикая тряска в лодке… всю душу из меня вымотало.

— В поисках работы?

— Да, это моя цель, сэр, моя цель.

— Происходило ли что-то необычное до того, как начались все эти ваши неприятности, — здесь, в Лондоне, или на вашем пути сюда?

— Конешшно, — улыбнулся ирландец. — Часть пути я путешествовал первым классом по милости кондуктора, а перед сходом с поезда даже немножко подзаработал.

— Каким образом? Почему часть пути вы ехали первым классом?

— Мы остановились на одной станции после долгого переезда. Там я сошёл поразмять конечности и выпить чего-нибудь бодрящего. Я немножко задержался и запрыгнул в поезд, когда он уже тронулся. Прям напротив меня была открыта дверь в вагон первого класса, и тут выходит кондуктор и заталкивает меня туда. Там прям рядом сидел добрейший жентльмен и пялился на меня во все глаза, но мне было все рано, уж очень наглая у меня натура. Вместе мы ехали еще долго. После остановки на очередной станции они проверили билеты, и мы снова двинулись, а когда проехали мимо какой-то другой станции без остановки, этот жентльмен спрыгнул с места, тихо выругался и, глядя в окно, сказал: «Я думал, поезд останавливается здесь».

— Чалк-Фарм, — кивая, заметил Хьюитт.

— Его имя мне не известно, сэр, но он так и сказал. Он постоянно поглядывал на меня, а потом грит: «Не окажете ли мне услугу, добрый человек, за хорошую плату?». «С удовольствием, — грю, — такое дело мне по душе». «Тогда слушайте, — грит. — Мне, грит, надо было выйти на предыдущей станции по одному важному делу. Но мы проехали, так что теперь мне нужно послать телеграмму из Юстона. Вот сумка, — грит, — там много важных бумаг для моего адвоката — важных для меня, поймите, нельзя ими светить не пойми перед кем, — и надо, — грит, — чтоб их кто-то ему передал. Возьмите эту сумку, — грит, — и идите с ней прямо на Юстон и возьмите кэб. А мне надо задержаться на станции, чтобы отправить телеграмму. Выходите со станции, переходите дорогу и ждете пять минут по часам. Поняли? Пять минут и, возможно, я к вам присоединюсь. Если нет, то значит, меня неожиданно задержали, и вы один поедете прямо к моему адвокату. Вот его адрес, если разберете мой почерк», — грит он и сует мне бумажку. Дал мне полкроны на кэб, и я взял его сумку.

— Минутку — у вас осталась та бумажка с адресом?

— Нет, сэр. Потерял ее давеча, когда эти мерзавцы на меня напали. Но имя того адвоката — Холламс, великодушный жентльмен при деньгах.

— По какому адресу вас направили?

— Челси, Золото или что-то Золотое — знаю я это по ориентиру, который мне дали. Но номер вот позабыл.

Хьюитт повернулся лицом к двери в свой кабинет.

— Вероятно, это Голд-стрит, — сказал он, — и кажется, эта улица состоит в основном из частных домов. Вы ведь сможете узнать дом, если мы туда приедем?

— Думаю да, сэр. Я уже подумывал сам вернуться туда и рассказать мистеру Холламсу о своих неудачах, ведь он так добр.

— Теперь в точности перескажите мне все указания, которые дал вам мужчина в поезде, и расскажите все, что происходило позже.

— Он грит: «Проситесь к мистеру Холламсу и ни к кому другому. Скажите, что принесли блёстки от мистера У.»

Тут мне показалось, что в глазах Хьюитта промелькнула искорка, но больше он не подал никаких особенных знаков, и ирландец продолжил.

— «Блёстки?» — грю. — «Да, — грит, — блёстки. Мистер Холламс поймёт. Это наше шуточное слово для бумаг. Иногда они и вправду сверкают — когда способны заставить суд склониться в нашу пользу, — смеётся он. — Но не забудьте сказать, что блёстки от мистера У., — грит. — Так он поймёт, что вы тот самый посыльный, и щедро вознаградит. Передайте, если хотите, что мистер У. сказал, что вы за положенным. Поняли?». — «О да, — грю, — что я за положенным».

Вот так, сэр, я взял его сумку, вышел со станции, сел в кэб и сделал все, как было велено. Подождал пять минут, но он не пришёл, так что я сам поехал к мистеру Холлмасу, и он щедро меня вознаградил, сэр.

— Да, но перескажите мне в точности все, что он делал.

— «Мистр Холламс, сэр», — грю. «Кто вы?» — грит. «Мик Лими, сэр, — грю, — от мистра У. с блёстками». — «О, — грит, — тогда входите». Ну я вошёл. «Они тут, да?» — спросил он, забирая у меня сумку. «Тут, сэр, — грю, — и мистр У. просил передать, что я должен получить положенное». — «Получите, — грит. — Пять кусков хватит?»- «Пять чего, сэр?» — грю. «О, — грит, — видать вы у нас новичок. Пять фунтов — так понимаете?»

И, черт подери, я понял, и несказанно обрадовался возможности прийти туда, где готовы платить пять фунтов за передачу сумки. Так что когда он спросил, впервые ли я в Лондоне и собираюсь ли продолжать вести с ними дела, я ответил, что конечно, и вообще все, что угодно за такие суммы. «Отлично, — грит он. — Дайте мне знать, если будет что-то еще. Теперь вы знаете, где меня искать». И он мне дружески подмигнул. «О да, сэр, теперь знаю», — грю и кладу деньгу в карман, а потом подмигиваю в ответ. «У меня прекрасная семья, — грит он, — и я содержу их в достатке». И, клянусь, тут я подумал, что у его семьи действительно есть все, чего только желать можно, судя по тому, как щедро он вознаградил даже какого-то незнакомца. Потом он спросил, где я живу в Лондоне, а когда я сказал, что нигде, он рассказал о комнате на Масн-стрит, тут недалеко от Драри-Лейн, которую сдают люди, хорошо знакомые его семье, поэтому я тут же отправился туда и по сей день живу там, сэр.

Поначалу я совсем не понимал, почему Хьюитт так увлеченно слушал излияния ирландца, но последняя часть этого рассказа приоткрыла мне глаза. Было очень похоже, что Лими по простоте душевной оказался перевозчиком краденных драгоценностей. Я достаточно разбираюсь в воровском сленге, и точно знаю, что «блёстки» означают бриллианты и другие ювелирные украшения; а «положенное» — это термин, обозначающий плату, которую получает кто-либо, оказавший небольшую услугу вору, — например, перетащил добычу.

— Я так понял, все это произошло в среду, — сказал Хьюитт. — Теперь давайте поговорим о том, что было в четверг — отравление, усыпление, — ну или что там?

— Итак, сэр, я прогуливался, а к вечеру чего-то заплутал. Вдруг откуда ни возьмись незнакомец — бац, — и положь мне руку на плечо. «О, так это Мик! — грит. — Мик Лими!» — «Да, это я, — грю. — Но вас я не знаю». — «Да как же, не узнаешь меня? — грит. — Да что ты, мы ж однокашники». И тут он потащил меня в бар, и начал заказывать выпивку. «Не подашь огоньку?» — грит, и тут я отвернулся, но вдруг почему-то опять посмотрел в его сторону, а этот мерзавец сыплет мне какую-то порошковую дрянь прямо в стакан.

— И что вы сделали? — спросил Хьюитт.

— Я вмазал ему прямо в нос, сэр, но разве можно меня судить? Скотина такая, пытался отравить безобидного незнакомца. Да, я хорошенько ему вмазал и пошел домой.

— Что приключилось с вами потом?

— О, такая неприятность, которая могла бы стать для меня последней. В тот день я пошел в Кристал Пэлас немного развеяться и приобщиться к спорту, ведь в Лондоне я совсем новичок. Ехал я, значит, уже домой, а на станции целая толпа людей, — поезд запоздал. Стою я, значит, на самом краю в начале платформы, поезд уже на подходе, и тут какой-то невидимый душегуб со всей силы толкает меня в спину, и я приземляюсь прям между рельсами. Машинист по тормозам, половину тела накрыло, но на мне ни царапины, ведь я прям посередке лежу, носильщик меня, стало быть, вытащил, белый как смерть от ужаса, сэр, можете себе представить. Тут какой-то жентльмен кричит из толпы: «Я доктор!» И они ведут меня в зал ожидания, и он обследует меня, всех выпроводил, стало быть, оттуда. Ничего не сломано, и слава Богу! И пока этот докторишка мне зубы заговаривал, я почувствовал, как он залез рукой в мой карман. «Как это понимать, сэр? — грю. — Ищите чаевые таким воровским путем?» А он только смеется и грит: «Мне от вас ничего не нужно, дружище, и я просто ощупывал ваши ребра», хотя я прекрасно помню, что он это уже сделал под одеждой. Ну и я пошел домой.

— А в субботу что произошло?

— В субботу, сэр, они дали мне передохнуть, и я ослабил бдительность. Но вот тем же вечером в темном переулке двое негодяев схватили меня за шею со спины, чуть не придушили, повалили на землю, и обыскали все мои карманы меньше, чем за четверть минуты.

— Но, говорите, они ничего не взяли?

— Ничего, сэр. Но этим утром случилось самое ужасное. Прогуливался я, значит, весь измученный, по улице чуть поодаль Стрэнда, тут где-то, и вдруг мне на глаза попался этот доктор со станции Кристал Пэлас: смеется и зовет меня из-за двери. «Как ваше здоровье?» — грит. «Нормально, — грю. — Болит ток везде и весь в синяках», — грю. «Правда? — грит. — Идите-ка сюда». Ну я и пошел. Не успел моргнуть, как мне кто-то в спину — хрясь! — и я уже на земле без чувств, как труп. Потом ничего не помню, сэр, полчаса или час так провалялся, а потом встал и пошел к своей комнате. Мне поставили хороший фингал — видите, сэр? — и голова гудела и бешено кружилась. Вещи из моих карманов лежали на земле, когда я очнулся. Все, кроме ключа от моей двери. Стало быть, эти черти снова прошлись по всему моему добру, тем хуже для них.

— Вы ведь точно уверены, что все было на месте, кроме ключа? — спросил Хьюитт.

— Уверен, сэр? О, ну я все равно пошел домой, весь побитый и печальный, и по пути все думал, попаду ли я внутрь без ключа. Но прихожу я, значит, а там ключ в двери прям, — а в комнате! Вся мебель перевернута: кресло, стол, кровать, — все-все! Постель вывернута на пол, все вещи разбросаны, — такую разруху не каждый день увидишь. Тумбочка лежит на боку, значит, все ящики из нее вынуты, и все их содержимое тож на полу. Будто целая армия там потопталась, сэр!

— Но ничего не пропало?

— Ничего, сэр, насколько я мог увидеть. Но я не стал там оставаться. Пошел сразу же на улицу за полицией, и двое из них просто посмеялись надо мной — один за другим!

— А вам, конечно, было не до смеха. Теперь расскажите мне, есть ли у вас что-нибудь такое — документ какой-то или ценность, — чем, по вашему мнению, кто-либо хотел бы обладать?

— Ничего такого, сэр! К черту мне эти бумажки. Так же и с ценностями!

— Теперь постарайтесь вспомнить лицо человека, который пытался подсыпать порошок в ваш напиток, а также лицо доктора, осматривавшего вас на железнодорожной станции. Были ли они похожи друг на друга или, быть может, вы уже видели кого-то из них раньше в другом обличье?

Лими почесал лоб и задумался.

— Честно гря, — наконец сказал он, — они были немного похожи, правда один носил бороду, а у второго — только усы.

— Никто из них не был похож, к примеру, на мистера Холламса?

Лими вздрогнул.

— Клянусь, они оба были на него очень похожи! Да они точная его копия, если побреются. Потом, снова ненадолго замолчав, он вдруг добавил: — Святые угодники! Не это ли его семья, о которой он говорил?

Хьюитт рассмеялся.

— Может быть. Теперь поговорим о человеке, который попросил вас передать сумку. Это была старая сумка?

— Новехонькая кожаная коричневая сумка.

— Заперта?

— Не пробовал открывать, сэр. Не моего эт ума дело.

— Справедливо. Теперь перейдем к самому мистеру У. — Хьюитт несколько минут копался в своей папке, наконец вытащил оттуда фотографию и показал ее ирландцу.

— Он похож вот на этого человека? — спросил детектив.

— Да, да! Это он и есть! Он ваш друг, сэр?

— Нет, не совсем, — ответил Хьюитт, мрачно вздохнув. — Думается мне, что он один из членов той самой уважаемой семьи, о которой вам упомянул мистер Холламс. Теперь давайте поедем в Челси и посмотрим, сможете ли вы найти тот самый дом на Голд-стрит. Я пошлю за кэбом.

С этими словами детектив вышел в прихожую, и я последовал за ним.

— Что это было, Хьюитт? — спросил я. — Банда грабителей с украденным имуществом?

Хьюитт посмотрел мне в глаза и ответил:

— Это рубин семьи Квинтон!

— Что! Рубин? Получается, вы беретесь за это дело?

— Я должен. Это больше не спекуляция.

— И вы хотите найти его в доме Холламса в Челси? — спросил я.

— Нет, не хочу, потому что он находится не там — иначе зачем бы они пытались найти его у этого несчастного ирландца? Кто-то из банды Холламса оказался крысой, Холламс потерял след рубина и подозревает Лими в краже его из сумки.

— Тогда кто этот мистер У., портрет которого оказался у вас в офисе?

— Смотрите! Хьюитт перевернул небольшую стопку свежих газет, вытащил из нее одну и указал мне на конкретный абзац.

— Я запомнил это, потому что, скорее всего, они задержали настоящего соучастника, — сказал он.

Это была вечерняя газета за прошедший четверг, и запись в указанном абзаце была весьма коротка:

Мужчина по имени Уилкс, арестованный вчера на станции Юстон по подозрению в причастности к краже ювелирных украшений леди Квинтон, был отпущен за отсутствием веских доказательств его виновности.

— Как вам? — спросил Хьюитт. — Этот Уилкс хорошо знаком полиции, — один из самых искусных грабителей страны. Пока мне с ним «работать» еще не приходилось, но некоторое время назад мне удалось раздобыть его портрет — так, на всякий случай, — и сегодня он оказался как нельзя кстати.

И тут все встало на свои места. Получается, Уилкс со своей добычей ехал в город и рассчитывал выйти на Чалк-Фарм, чтобы обойти полицию, которая, вне всяких сомнений, уже поджидала на станции Юстон и высматривала подозрительных личностей, прибывающих из Рэдкота. Сделка с Лими была для него единственным шансом спасти свою шкуру. А эта строчка в газете прояснила, почему же Лими так и не дождался «мистера У.» и уехал в кэбе один.

— Что теперь? — спросил я.

— Отправлюсь на Голд-стрит и постараюсь найти все, что смогу, пока не объявится кэб.

Тут запахло особенно интересным приключением, поэтому я не удержался и спросил:

— Может быть, вам нужна какая-то помощь?

Хьюитт улыбнулся.

— Уверен, я и сам справлюсь, — ответил он.

— Может я тогда просто посмотрю? — сказал я. — Конечно, я не буду ни в коем случае вам мешать, и все это дело, чем бы оно ни завершилось, будет полностью на вашей репутации. Но очень уж мне любопытно.

— Тогда поехали, почему нет. Возьмем четырехколесный кеб, места там полно.

* * *

Голд-стрит оказалась весьма короткой улицей из частных домов приличных размеров и с полуразмытой претензией на аристократизм. Мы медленно проехались вдоль нее, быстро нашли дом, где нашему несчастному заплатили пять фунтов за доставку сумки. Наконец кэб остановился на углу, и Хьюитт написал короткую записку одному из детективов Скотленд-Ярда.

— Возьмите эту записку, — сказал он Лими, — и поезжайте в Скотленд-Ярд, а затем отправляйтесь домой. Кэбмену я сейчас заплачу за дорогу.

— Ну хорошо, сэр. И вы мне предоставите защщиту?

— О да! Оставайтесь дома до конца дня, и думаю, вас больше никогда не побеспокоят. Возможно, через пару дней мне будет, что вам рассказать. Если так, я пошлю за вами. Всего доброго.

Кэб тронулся, а мы с Хьюиттом пешком пошли по Голд-стрит.

— Думается мне, — сказал детектив, — что неплохо бы нам сейчас наведаться к мистеру Холламсу на пару слов. Через несколько часов до него доберется полиция, и дом будет тщательно осмотрен, если, конечно, они сразу прислушаются к моей записке.

— Вы его когда-нибудь видели?

— Нет, но вполне может быть, что я знаю его под другим именем. Уилкса я знаю по внешности, а вот он обо мне и не слышал.

— И что же мы скажем?

— Зависит от обстоятельств. Не могу предугадать нужное русло разговора, пока нам не откроют двери, а может и того позднее. В худшем случае, я могу сказать, что пришел рекомендовать Лими, который, как вы помните, ищет работу.

Но как оказалось, нам не суждено было было познакомиться с мистером Холламсом. Как только мы подошли к нужному дому, оттуда донесся дикий рев, и через несколько мгновений из дверей выбежал мужчина без шляпы с оторванным рукавом, подгоняемый двумя другими. Они так быстро неслись, что я едва заметил револьвер в руках одного из преследователей, которые, завидев нас на улице, замешкались, а затем быстро ретировались. Тут Хьюитт схватил меня за руку и крикнул:

— Вон тот, кто нам нужен! — и помчался за беглецом.

Мы повернули за угол и увидели в тридцати ярдах от нас этого человека, спокойно идущего и натягивающего оторванный рукав обратно на плечо, будто бы пытаясь скрыть прореху. Видимо он почувствовал, что ему уже ничего не грозит.

— Это Сим Уилкс, — на ходу объяснил Хьюитт, — тот самый «добрейший жентльмен», который нанял Лими перенести его сумку, а также человек, знающий, где находится пропавший рубин леди Квинтон, если я ошибаюсь не больше, чем обычно. Не смотрите на него слишком пристально, он может в любой момент обернуться. Скоро мы выйдем на более людную улицу, и я с ним немного пообщаюсь.

Но какое-то время этот человек держался пустынных задних улиц города. Однако вскоре он все же вышел на Бэкингем-Пэлас-Роуд и остановился напротив магазина шляп. Оглядев витрину и входную дверь, он пошел дальше по улице.

— Хороший знак! — сказал Хьюитт. — Значит, у него с собой нет денег, — тем проще для нас.

Пройдя еще немного, Уилкс подошел к небольшой толпе, собравшейся у уличной скрипачки. Хьюитт дотронулся до моей руки и жестом показал следовать за ним. Мы быстро прошли мимо нашего вора в противоположную от собравшихся сторону. Когда Уилкс вынырнул из толпы, мы вышли к нему на встречу.

— Ого, Сим! — крикнул Хьюитт, изобразив на лице радость. — Целый посык[3] не бачил твою чувырлу[4], уж думал, тебя бросили в торбу[5]. Где ж твоя штыма[6]?

Уилкс выглядел удивленным и подозрительным.

— Я вас не знаю, — сказал он. — Вы обознались.

Хьюитт рассмеялся.

— Я рад, что так, — сказал он. — Если уж ты не узнаешь, то уверен, что и краснопёрые[7] не узнают. Кажись, я неплохо замаскировал свою афишу[8] и свои ланцы[9]. Слушай: Я дам тебе новую штыму. Незнакомцы так не делают, а?

Уилкс все еще глядел с подозрением.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказал он. А затем, немного помолчав, добавил:

— Так кто вы?

Хьюитт подмигнул и скорчил рожу.

— Хуки! — сказал он. — Удачная охота[10], так что пока не стер бабки[11], я мистер Смит. А ты избавляешься от него.

— Я пас, — ответил Уилкс. — Пока не займешь мне кусок, — со смехом добавил он.

— По рукам, — ответил Хьюитт, засовывая руку в карман. — Я полон, дружище, и сегодня весь день это обмозговываю. Сейчас я на веселе и не удивлюсь, если приду домой бохарый[12]. Только кусок? Возьми два, если хочешь, — или три. У меня их еще много, мне хватит на пару дней. На.

Хьюитт моментально преобразился в хулигана. Он вытащил из кармана руку с горстью серебра, среди которого затесались шесть соверенов, и протянул ее Уилксу.

— Возьму три фунта, — решительно сказал Уилкс, — но разрази меня гром, если я тебя знаю. А кто твой дружок?

Хьюитт показал на меня пальцем, подмигнул вору и тихо сказал:

— Все в порядке. Он отдыхает. Ненавидит Манчестер, — и снова подмигнул.

Уилкс рассмеялся и закивал, а я понял, что Хьюитт очень лестно окрестил меня персоной, за которой «охотится» манчестерская полиция.

Мы пошли в кабак и выпили немного очень плохого виски с водой. Уилкс все еще с любопытством нас рассматривал, и снова и снова бросал подозрительный взгляд на Хьюитта. Но одолженные три фунта прибавили ему уверенности. Через какое-то время Хьюитт сказал:

— Что насчет нашего товарища с Голд-стрит? Имеешь с ним какие-то дела? Давно его видел?

Уилкс посмотрел вверх и покачал головой.

— Хорошая работка, — продолжил детектив. — Было бы неловко, если б ты был где-то там сегодня, это я те точно говорю.

— Почему?

— Не бери в голову, пока ты не в деле. Мне кое-что об этом известно. Я рад, что в последнее время не имел никаких дел с Голд-стрит, и все.

— Хочешь сказать, что краснопёрые положили на нее глаз?

Хьюитт осторожно посмотрел через плечо, а затем наклонился к Уилксу и сказал:

— Послушай: это мой тебе совет. Я все об этом знаю, — мне передал один легавый-стукач: к шести часам дом номер 8 на Голд-стрит вывернут наизнанку, как старую перчатку, и всех, кто там находится, — предложение он закончил, изображая застегивающиеся на руках наручники. — Более того, — продолжил Хьюитт, — им все известно о том, что здесь происходит, и тех, кто входил и выходил последние две луны[13], будут искать особенно тщательно — и найдут, так мне сказали.

Детектив напоказ вздрогнул, кивнул, подмигнул Уиксу и отпил виски. Помолчав немного, он снова заговорил:

— Так что я рад, что в последнее время ты туда не захаживал.

Уилкс посмотрел Хьюитту в глаза и спросил:

— Это точно?

— Точно? — с ударением повторил Хьюитт. — Сходи и сам посмотри, если не боишься попасть под раздачу. Лично я не собираюсь и близко подходить к дому номер 8 — это точно.

Уилкс заерзал, залпом допил свое виски и выразил желание уйти.

— Хорошо, если не хочешь выпить еще… — ответил Хьюитт. Но наш друг уже исчез.

— Отлично! — сказал Хьюитт, направляясь к двери, — он вдруг куда-то поспешил. Нужно держать его в поле зрения, но вам лучше взять кэб и ехать прямиком на станцию Юстон. Возьмите билеты до ближайшей к Рэдкоту станции — Кеддерби, кажется, — и посмотрите расписание поездов. Не светитесь особенно, и следите за входом. Если я прав, Уилкс уже очень скоро будет там, а за ним и я. Если я ошибаюсь, то вам просто не суждено будет увидеть конец этого веселья, вот и все.

И Хьюитт поспешил за Уилксом, а я взял кэб, как мне и было велено. До следующего поезда было чуть больше часа, и это время я потратил с максимально возможной пользой: очень внимательно следил за происходящим на площади. За пять минут до отправления поезда я уже начал смотреть, во сколько отъезжает следующий, но тут внезапно на привокзальную площадь ворвался кэб, из которого выскочил Хьюитт. Он вбежал в здание, отыскал меня и быстро завел за колонну. В этот момент на площадь прибыл еще один кэб.

— А вот и он, — сказал Хьюитт. — Я следовал за ним до самой Юстон-Роуд, а затем велел своему кэбмену припустить и обогнать его. Он успел сбрить усы, и я боялся, что вы его не узнаете, и по неосторожности засветитесь перед ним.

Из нашего убежища мы наблюдали, как Уилкс вбежал в кассы. Взглядом проводив его до платформы, мы вышли следом. Он времени даром не терял, но все же проследовал в вагон третьего класса с самого начала поезда.

— У нас три минуты, — сказал Хьюитт, — и нужно, чтобы он не заметил, как мы садимся в поезд. Наденьте эту кепку. К счастью, мы оба в твидовых костюмах.

Он купил пару твидовых кепок для игры в крикет, которые мы надели, оставив свои «котелки» в гардеробе. Хьюитт также надел очки с голубыми линзами, уверенно вышел на платформу и вошел в вагон первого класса. Я пошел за ним следом так близко, что человек, стоящий у головы поезда, если и мог меня увидеть, то только совсем мельком.

— Пока все нормально, — сказал Хьюитт, когда мы сели на свои места, и поезд тронулся. — Я должен держать ухо востро и не терять бдительности ни на одной остановке на случай, если наш друг неожиданно решит сойти.

— Я довольно долго ждал, — сказал я, — где вы были?

— Сначала он пошел в магазин и купил себе шляпу, в которой мы сейчас его видели. Затем какое-то время он обходил оживленные улицы и передвигался в основном по тихим закоулкам, в которых следовать за ним было весьма затруднительно, но потом он зашел в ателье и через четверть часа вышел оттуда с зашитым рукавом. Все это происходило на улице Вестминстер. Далее он свернул на Тотил-стрит, где забежал к цирюльнику. Я осторожно заглянул в окно, там была небольшая очередь, поэтому я быстренько заскочил в «оптику» и купил голубые очки, а потом еще в шляпную мастерскую, где захватил наши шляпы, — о чем сейчас жалею, потому что ваша оказалась слишком велика. Он пробыл у цирюльника достаточно долго, и вышел оттуда, как видите, уже без усов — хороший знак. Это действие как нельзя лучше подтвердило, что он прислушался к моим словам о полицейском штурме Голд-стрит, и поступил вполне правильно, потому что я сказал правду. Остальное вам известно. Он приехал в кэбе на станцию, так же как и я.

— А теперь, — сказал я, — после того, как вы нарекли меня манчестерским вором, насильно отняли мою шляпу в обмен на эту огромную кепку и увозите из Лондона без малейшего намека на то, когда я смогу вернуться обратно, может быть, вы мне все-таки объясните, что мы сейчас будем делать?

Хьюитт рассмеялся.

— Ну, вы сами изъявили желание присоединиться ко мне, — сказал он, — так что наслаждайтесь. На самом деле нет ничего труднее и скучнее в моей профессии, чем наблюдение и погоня. Часто это длится неделями. Когда мы сойдем с поезда, нам снова придется отправиться за Уилксом, и это будет происходить в самых неблагоприятных условиях — в сельской местности. Там зачастую просто невозможно никого преследовать, оставаясь незамеченным. И сейчас я иду на это только потому, что нет другого выхода, ведь мы гоняемся ни за чем иным, как за рубином Квинтонов. Уилкс спрятал камень, и без его помощи нам драгоценности никак не найти. Мы идем за ним, и он найдет их для нас.

— Должно быть, он спрятал рубин, чтобы не делить его с Холламсом?

— Конечно, и помог себе, отправив с сумкой к Холламсу несчастного Лими, переведя все подозрения на него. Путем многочисленных обысков Лими и места его обитания Холламс выяснил, что ошибся, и сегодня утром, по всей видимости, пытался «вытащить» рубин из Уилкса, запугивая его револьвером. Результат мы с вами видели своими глазами.

До станции Кеддерби ехать было около сорока миль. На каждой промежуточной станции Хьюитт очень внимательно следил за тем, чтобы Уилкс оставался в поезде.

— Боюсь только, — сказал детектив, — что на Кеддерби он может взять повозку. Выследить человека в сельской местности весьма непросто, но и преследовать какое-либо средство передвижения на другом незаметно невозможно. Но если он так умен, как я думаю, он этого делать не будет. В этих местах людей, нанимающих экипаж, замечают и помнят.

И он действительно не стал брать повозку. На Кеддерби Уилкс быстро сошел с поезда и поспешил покинуть станцию. Поезд простоял у платформы еще несколько минут, и вор улизнул со станции еще до того, как мы с Хьюиттом успели спуститься на перрон. Через железнодорожные пути за платформой мы наблюдали, как он бодро уходит вправо. Контроллер подтвердил наши догадки о том, что путь на Рэдкот лежит в этом направлении, в трех милях отсюда.

Я буду помнить эти три мили до самой смерти. Мне они показались тремястами. В тихой деревенской местности слышен каждый шаг, и на длинных отрезках дороги перед собой и за собой можно увидеть, как простирается добрая половина мили. Хьюитт был спокоен и терпелив, а вот на меня напала лихорадка беспокойства и волнения, а еще одышка и боль в спине. Поначалу дорога петляла, но после погоня продолжалась относительно легко. Мы ждали на одном повороте, пока Уилкс пройдет другой, а затем спешили по его следам, шагая по самым пыльным частям дороги или по траве, если она попадалась на пути, чтобы максимально заглушить звуки шагов.

В конце этих коротких перебежек мы посмотрели вперед и увидели длинный белый отрезок дороги, а на нем, в паре сотен ярдов от нас, — темная фигура Уилкса. Нельзя было дожидаться, когда он пройдет этот кусок дороги, потому что он в любой момент мог свернуть куда-то, и найти его было бы уже невозможно. Так что мы прыгнули в кусты и, наклонившись, тихонько поплелись следом по другой стороне дороги, то и дело по щиколотку погружаясь в глину. Нам постоянно приходилось останавливаться, чтобы прислушаться и выглянуть, и один раз, вытянувшись во весь рост, чтобы разглядеть вдали Уилкса, я чуть не поперхнулся, когда осознал, что тот смотрит прямо в мою сторону. Со скоростью молнии я нырнул обратно в куст, и к счастью, он меня не заметил и пошел дальше. Возможно, он услышал какой-то шум, но вместо того, чтобы посмотреть в сторону кустов, кинул взгляд вдоль дороги. Особенно тяжело было идти, когда начались холмы. Когда мы поднимались, приходилось практически ложиться наземь и ждать, пока Уилкс перейдет вершину, потому что сверху нас легко было заметить. Это попортило не только мою одежду и мое состояние, но и настроение. К счастью, нам не пришлось идти через крутые и высокие насыпи. Один раз нас чуть не выдал какой-то человек, крикнувший, чтобы мы убирались с его поля.

Наконец, невдалеке перед нашим взором предстала квадратная башня старой церкви, спрятавшаяся за густыми деревьями. Уилкс остановился напротив, нерешительно оглядел дорогу и пошел дальше. Мы перешли дорогу, нырнули в кусты с противоположной стороны и отправились следом. В четырехстах ярдах от нас начала виднеться деревня, и к ней Уилкс шел уже спокойным прогулочным шагом. Не дойдя до первых домов, он остановился и повернул обратно.

— Кладбище! — прошептал Хьюитт. — Пригнитесь пониже, дадим ему пройти.

Уилкс дошел до ворот кладбища и снова нерешительно огляделся. В этот момент кучка детей, игравших среди могил, смеясь и болтая, вышла из кладбищенских ворот, и Уилкс быстро ушел в противоположном направлении.

— Точно, это то самое место, — сказал Хьюитт. — Нам нужно тихонько туда пробраться, пока он достаточно далеко. Идем!

Мы осторожно перешли дорогу, прошли через ворота на кладбище, и Хьюитт снял с себя очки. Было уже почти восемь вечера, и солнце начало садиться. Уилкс снова подошел к воротам, но не вошел, потому что в этот раз мимо прошел рабочий. Через какое-то время он опять вернулся и зашел.

Трава у могил была высокая, а под деревьями уже сгустились сумерки. Мы с Хьюиттом, затаившиеся в нескольких ярдах друг от друга, чтобы не столкнуться и не попадать, если вдруг придется делать резкие движения, наблюдали за Уилксом из-за могильных плит. В меркнущем свете фигура нашего вора казалась большой и темной, и она тихонько кралась в длинной траве. По дороге задребезжала телега с фонарем, и Уилкс быстро упал на колени и прижался к земле, дожидаясь, пока она проедет. Затем, устало оглядевшись, он пошел прямо к плите, за которой прятался Хьюитт.

Я наблюдал, как темная фигура Хьюитта беззвучно качается по другую сторону камня. Уилкс прошел мимо и опустился у большой выцветшей плиты, покоившейся на кирпичном пьедестале примерно в фут высотой. Длинная трава густо облепила кирпичи. Уилкс просунул в нее свою руку и начал ощупывать поверхность пьедестала. Через несколько мгновений он вытащил длинный кирпич и положил его на плиту. Он снова просунул руку в траву и на этот раз извлек из своего тайника небольшой темный объект. В сгущающихся сумерках я увидел, как Хьюитт встал из-за плиты во весь рост и, вытянув вперед руку, бесшумно подошел к наклонившемуся Уилксу. Тот было собрался положить только что извлеченный из тайника темный объект себе в карман, но решил проверить себя и открыл что-то наподобие шкатулки, — будто бы хотел убедиться в сохранности ее содержимого. Последний лучик света, пробившийся через густую листву, упал прямо на блестящий объект внутри, и Хьюитт молниеносно протянул руку через плечо Уилкса и выхватил украшение.

Мужчина пронзительно вскрикнул одним из тех резких звуков, которые обычно издают внезапно потревоженные женщины. Он тут же повернулся и, как кошка, прыгнул на Хьюитта, но неожиданно для себя встретился с кулаком и отлетел назад, упав спиной на плиту. Тут уже я выпрыгнул из своего убежища и помог Хьюитту связать запястья вора носовым платком. Затем мы повели его, сопротивляющегося и бранящегося, в деревню.

Увидев знакомые лица, он просто вышел из себя, но затем успокоился и признался, что это была «очень чистая работа». Отыскать деревенского констебля оказалось весьма непросто, а сэр Валентин Квинтон ужинал не дома и смог прибыть только через час. Пока мы ждали, Уилкс становился все разговорчивее.

— Как думаете, сколько мне дадут? — спрашивал он.

— Без понятия, — отвечал Хьюитт. — А еще нас наверняка вызовут на допрос, так что, если будете много болтать, это может выйти вам боком.

— О, не волнуйтесь, — теперь уж мне точно все равно. Это справедливое задержание, и я получил по заслугам. Вы были очень добры, одолжив мне три куска. Никогда не думал, что красноперые так делают. Это усыпило мою бдительность. А насчет Голд-стрит, это была шутка?

— Нет, не шутка. По моим расчетам мистер Холламс уже должен быть за решеткой, — месть за вашу с ним небольшую размолвку сегодня днем.

— Что вам об этом известно? Ну, прямо скажу, накрыли вы меня знатно. Полагаю, вы все время следили за мной?

— Ну, да. Я все время был где-то рядом. Я сразу догадался, что вы захотите смыться из города, если Холламса возьмут, — Хьюитт похлопал себя по нагрудному карману, — и я прекрасно знал, что перво-наперво вы сделаете все, чтобы забрать это. Вы спрятали камень, потому что знали, что Холламс наверняка захочет вас обыскать, если у него вдруг появятся какие-то подозрения.

— Да, это правда. Двое парней однажды вечером порылись в моих карманах, и кто-то заходил ко мне домой. Но другого я и не ожидал, ведь Холламс — жадный свин. Как только ты попадаешь к нему под колпак, сразу лишаешься доброй половины своего улова, а если сливаешься, он тебя находит. Но это я отдавать ему не собирался. Полагаю, вы не ответите мне на вопрос, каким образом вы на нас вышли?

— Нет, — ответил Хьюитт.

* * *

Несмотря на нехватку нужных реквизитов, нам пришлось остаться в деревне на ночь. Поздних поездов в тот вечер не оказалось. Мы рассказали сэру Валентину историю об ирландце, чему он очень подивился.

— История Лими, конечно, звучала неправдоподобно, — сказал Хьюит, — но все его злоключения очень подозрительно указывали в одном направлении: определенные личности невероятно сильно желали получить то, что ожидали у него найти. Когда он рассказывал про свое приключение с сумкой, я тут же вспомнил про заметку в газете об аресте Уилкса и последующее его освобождение. Сказать, что такое совпадение было весьма любопытным, — ничего не сказать: та самая станция, на которой ожидали вора, и на следующий же день после ограбления. Кеддерби — одна из немногих станций на этом направлении, на которых не останавливаются поезда после того часа, когда была совершена кража, так что вернуться грабитель мог только на следующий день. Когда Лими узнал Уилкса на фото, мои подозрения усилились. Очевидно, он вез с собой награбленное добро. Беседа несчастного и невинного ирландца с Холламсом показала, — точнее, столь высокое вознаграждение в пять фунтов показало, — что привез он действительно что-то ценное. Холламс, очевидно, принял Лими за одного из криминальных дружков Уилкса, потому что тот употреблял воровские словечки а-ля «блёстки» и «положенное», и сказал (в терминах, которые Лими понять не смог), что любую добычу нужно в первую очередь нести ему самому, то есть Холламсу. И, конечно, было бы очень странно, если бы в этой сумке лежали не ценности из Рэдкот-Холла, потому что на тот момент никакая другая крупная кража не оглашалась.

Далее, среди украденных украшений лишь одно было выдающимся — знаменитый рубин. Вряд ли Холламс подвергал бы себя таким рискам, пытаясь отравить, побить, подкараулить бедолагу Лими и обыскать его жилище ради какого-то обычного украшения, — да на самом деле ради любого, кроме этого рубина. Так что на фоне всех этих событий у меня сформировалось очень сильное подозрение, что Холламс отчаянно ищет этот камень. У Лими его не было, в этом я не сомневался — его манера говорить, его история, да и вообще вся личность говорили о том, что этот человек к делу причастен лишь случайно. Тогда единственным возможным «владельцем» украшения оставался Уилкс, и у него определенно был соблазн прикарманить его себе, не делясь столь ценной добычей со своим лондонским боссом. Передача сумки ирландцу дала ему огромный шанс отвести от себя подозрения, и результат налицо. Самая отчаянная из атак Холламса на Лими, несомненно, была предпринята с целью убить или покалечить его на железнодорожной станции, чтобы получить возможность под видом доктора обыскать несчастного. В то время он, вероятно, был на грани отчаяния, потому что, не сомневаюсь, весь тот день ходил по пятам за Лими в попытках найти возможность добраться до его карманов.

Побег Уилкса от Холламса подтвердил мои предыдущие догадки. Холламс, наконец удостоверившийся, что у Лими желанного украшения нет, пришел к выводу, что Уилкс обводит его вокруг пальца и попытался шантажом выманить у сообщника камень при помощи второго негодяя и пистолета. Остальные мои действия вполне ясны. Я знал, что Уилкс не упустит возможности забрать камень, если узнает, что Холламс заперт в тюрьме. Я снабдил его несколькими фунтами и позволил вывести нас к своему тайнику, что он и сделал. Думаю, это все.

— Должно быть, он из моего дома прямиком отправился на кладбище, — заметил сэр Валентин, — чтобы спрятать награбленное. Это было действительно хладнокровно.

— Только твердая и холодная рука может в одиночку провернуть такую кражу, — ответил Хьюитт. — Думаю, что все его инструменты вместе с остальными украшениями были как раз в той сумке, которую перевозил Лими. Должно быть, это какой-то небольшой и аккуратный набор.

И это действительно оказалось так. Вернувшись в город на следующий день, мы убедились, что ту сумку вместе со всем ее содержимым (а также вместе со многими другими крадеными вещами) забрала полиция во время своего неожиданного визита в дом номер 8 на Голд-стрит.

Холламс с Уилксом по полной получили заслуженные сроки каторжных работ к невероятной радости Мика Лими. Кстати, сейчас я периодически вижу Лими, облаченного в благородную униформу и бдительно охраняющего вход в один известный лондонский ресторан. Больше он ни разу не получал пятифунтовых банкнот за перенос сумок, да и теперь знает Лондон достаточно хорошо, чтобы от кого-то этого ожидать.

VI. ТАЙНА КАМЕИ СТЕНУЭЯ

Прошло уже много лет с того дня, когда камея Стенуэя собрала вокруг себя много шума, и единственный человек, меньше всего желавший предавать реальные факты этого дела огласке, некоторое время назад умер, не оставив после себя ни родственников, ни каких-либо других представителей. Поэтому, думаю, никому не навредит, если подлинная история этого случая станет достоянием общественности. Наоборот, она лишь упрочит профессиональную репутацию Хьюитта, который, по предположениям многих, ничего не смог сделать, чтобы развеять эту тайну. В настоящее время знатоки древних предметов искусства часто задаются вопросом, увидит ли общество еще хоть когда-нибудь эту невероятную камею, так неожиданно обнаруженную и столь быстро украденную. Но теперь больше никому не придется задавать этот вопрос.

Эта камея, как можно узнать из многочисленных описаний и документов, опубликованных в то время, оценивалась экспертами как замечательно сохранившаяся. Это был трехслойный сардоникс — из тех редчайших агатовых камей, на которых художник смог полностью выразить себя в трех разных цветах камня: нижний слой — фон, а средний и верхний слои — рельефный рисунок. Это была настоящая гигантесса среди камей — целых семь с половиной на шесть дюймов. Сюжетом она походила на известную камею Гонзага, ныне принадлежащую российскому царю: мужская и женская головы с имперской символикой. Но только в этом случае она изображала Тиберия Клавдия и Мессалину. Эксперты склонялись к тому, что эта работа, вероятно, принадлежит Афиниону, известному резцу по драгоценным камням первого века нашей эры, чья самая знаменитая работа, дошедшая до наших дней, — небольшая камея с мифологическим сюжетом, в настоящее время хранящаяся в Ватикане.

Камея Стенуэя была обнаружена в малоизвестной итальянской деревушке одним из агентов-путешественников, ездящих по всей Европе в поисках ценного антиквариата и предметов искусства. Этот человек немедленно приехал в Лондон со своей находкой и продал ее мистеру Клариджу с улицы Сент-Джеймс — знаменитому коллекционеру и знатоку ценных вещей. Мистер Кларидж, разглядев важность и ценность находки, не упустил возможности рассказать о ней всем, и очень скоро камея Клавдия (как ее сначала называли) стала знаменита на весь мир не меньше любой другой древней драгоценности. Камею исследовали многие эксперты древнего искусства, и за ее покупку предлагались огромные деньги.

В конце концов украшение выкупил маркиз Стенуэй за пять тысяч долларов с целью выставить его в Британском Музее. Маркиз несколько дней подержал камею у себя дома, показывая ее друзьям, а затем вернул мистеру Клариджу, чтобы ее привели в порядок и выставили в качестве экспоната государственной коллекции. Через два дня кто-то ворвался к мистеру Клариджу в мастерскую и украл камею.

В общих чертах такова печально известная история камеи Стенуэя. Более детальные обстоятельства кражи были следующими: мистер Кларидж был последним, кто покинул мастерскую в тот вечер. Было около восьми часов, уже смеркалось, и он, как обычно, запер за собой боковую дверь. Его помощник, мистер Катлер, ушел часом ранее. После ухода мистера Клариджа все было в порядке, и полицейский на дежурстве прямо напротив мастерской, пожелавший мистеру Клариджу доброго вечера, не заметил ничего подозрительного за все время своего караула. Не заметили ничего так же и его сменщики, по очереди дежурившие всю ночь.

Однако утром помощник мистер Катлер, прибывший на работу первым (около девяти утра), сразу же заметил, что произошло что-то непредвиденное. Дверь, от которой у него имелся ключ, все еще была заперта, но вот пространство за магазинной стойкой явно носило следы проникновения: все вещи на личном столе мистера Клариджа были разбросаны и в беспорядке перемешаны, а дверь, выходящая на лестницу — выбита. Поднявшись по ступенькам, мистер Катлер обнаружил еще одну открытую дверь, ведущую в небольшую комнату. Эта дверь была открыта простым выкручиванием замка, находившегося с внутренней стороны. В потолке этой комнаты был люк, приоткрытый на семь-восемь дюймов с вырванной щеколдой. Очевидно, это и был путь вора или воров. Кто-то вошел через люк в крыше, открыл еще две двери и обшарил стол. Позднее мистер Катлер объяснил, что в тот момент у него не было точной мысли о том, что именно могли украсть, и что он не знал, где мистер Кларидж оставил камею предыдущим вечером, так как наводил порядок уже после ухода помощника.

Однако уже к десяти часам, когда прибыл мистер Кларидж, не оставалось никаких сомнений, что камея пропала. Владелец магазина, до глубины души потрясённый потерей, потерял способность строить связные предложения и все продолжал проклинать собственную рассеянность, позволившую ему оставить такую ценность в своём рабочем столе, а также свою усталость предыдущим вечером, которая затуманила его рассудок и не дала спрятать камею более надёжно.

Естественно, на место моментально прибыла полиция и провела все возможные расследования, а мистер Кларидж выставил объявление о награждении в пять сотен фунтов за находку украшения. Новость моментально разлетелась по всем утренним газетам, и уже к полудню всему миру было известно о необычайной краже камеи Стенуэя. Люди активно обсуждали варианты развязки этого дела, в действительности очень смутно себе представляя, что такое есть на самом деле сардониксовая камея.

Ближе к вечеру того же дня к Мартину Хьюитту пришёл лорд Стенуэй. Маркиз был высоким, хорошо сложённым и очень активным мужчиной, известным членом научных обществ и великим патроном искусства. Он буквально вбежал в приемную Хьюитта, и как только детектив предложил ему присесть, тут же перешёл к сути дела.

— Возможно, вы уже догадались, по какой причине я здесь, мистер Хьюитт, — вы же читали сегодняшние газеты? Так я и думал. Тогда не буду пересказывать то, что вы и так знаете. Моя камея пропала, и мне скорейшим образом надо ее вернуть. Конечно, полиция усиленно трудится у Клариджа, но мне этого не достаточно. Я сам провёл там сегодня несколько часов и не могу сказать, что им известно обо всем этом больше, чем мне. Полиция, естественно и весьма правильно (с их точки зрения), концентрируется в первую очередь на поимке преступника, отбрасывая поиск камеи на второй план. Но с моей точки зрения, главное в этом деле — отыскать свою собственность. Конечно я хочу, чтобы вора поймали, если это возможно, и чтобы он понёс заслуженное наказание. Но все же самое главное здесь — камея.

— Это, бесспорно, значительная потеря. Пять тысяч фунтов…

— О, вы меня неправильно поняли! Я жалею совсем не о потраченных деньгах. На самом деле, мне уже возместили ее стоимость. Кларидж поступил очень благородно, — даже больше, чем благородно. Вообще, узнал я об этой пропаже по пришедшему мне от него днём чеку на пять тысяч фунтов, к которому было приложено письмо со словами о том, что полное возмещение стоимости этой драгоценности — самое малое, что он может сделать, чтобы загладить свою «непростительную рассеянность». По закону, я не уверен, что могу что-то от него требовать, пока не докажу, что в действительности имело место вопиющее пренебрежение какой-либо защитой от кражи.

— Лорд Стенуэй, я правильно понимаю, — сказал Хьюитт, — что сама камея для вас намного важнее денег?

— Естественно. Иначе я бы ни за что не пожелал тратиться на нее. Цену на нее повесили колоссальную — возможно в несколько раз превышающую среднюю стоимость по рынку (даже для подобных ценностей), — но мне особенно хотелось, чтобы камея не покинула пределы нашей страны. Наши публичные коллекции не столь богаты на подобные экспонаты, как следовало бы. В общем, я очень рассчитывал на эту камею, так что отбросил все сомнения и закрыл глаза на лишнюю тысячу фунтов, прибавленную к ее цене. Так что теперь вы видите, что мне нужно не возмещение ее стоимости, — мне нужна она сама. На самом деле я сомневаюсь, что имею право забирать себе деньги, которые прислал Кларидж, ведь это происшествие в большей степени его несчастье, чем вина. Но пока я никому не скажу о том, что решил вернуть эту сумму. Пусть не расслабляются и лучше ищут.

— Именно. И правильно ли я понимаю, что вы хотите, чтобы я взялся за это дело как ваш представитель?

— Точно. Я хочу, если это возможно, чтобы вы расследовали это дело так, как вижу его я: ваша единственная цель — отыскать камею. Конечно, если у вас попутно получится вычислить и вора, будет еще лучше. В конце концов, может же быть такое, что искать одно из двух, значит искать и второе тоже?

— Не всегда. Но обычно, конечно, так оно и есть. Даже если они сейчас далеко друг от друга, они определенно когда-то были вместе, так что найти одно — это огромный шаг на пути к находке другого. Итак, для начала, есть ли у вас подозреваемые?

— Ну, полиция отвечает довольно скупо, но я думаю, что им просто нечего сказать. Кларидж не берётся никого подозревать, но думает, что кем бы ни был вор, он определенно наблюдал за ним весь прошлый вечер через заднее окно и точно видел, как Кларидж перед уходом спрятал камею в своём столе, потому что, по всей видимости, грабитель знал куда шёл. Но что-то мне подсказывает, что он склоняется подозревать одного из двух человек. Вы же понимаете, что такое ограбление в корне отличается от других. Никто бы не стал красть камею, чтобы продать, — уж слишком знаменитая это вещь. С таким же успехом кто-то может расхаживать по городу и предлагать купить лондонский Тауэр. Пересчитать тех, кто покупает подобные ценности можно по пальцам, и всем известны их имена. Никакой дилер к этой камее не притронулся бы. Не то что продать, — он даже показать бы ее никому не смог безнаказанно. Так что, вероятнее всего, кражу совершил человек, страстно желающий обладать этой вещицей из чистой любви — какой-нибудь коллекционер, готовый спрятать ее от всего мира и никому не рассказывать о своей прелести, всю жизнь живя с осознанием того, что об этой краже станет известно после его кончины. Если, конечно, ее не прихватил какой-то дурачок, не осознающий всей ценности камеи.

— Не похоже, — ответил Хьюитт. — Обычный вор, не осознающий ценности, не стал бы сразу идти за камеей, когда вокруг все уставлено другими вещами (для неопытного глаза очень даже стоящими).

— Справедливо. Но полиция склоняется к тому, что ограбление совершил обычный преступник — ну, знаете, следы на двери и полу и все прочее.

— Хорошо, а кто те двое, которые, по вашему мнению, попадают под подозрение мистера Клариджа?

— Конечно, я не могу утверждать, что он их подозревает, — мне так лишь показалось, по тону его голоса. Сам мистер Кларидж настаивает, что, по справедливости, не может никого подозревать. Один из этих двоих — Хан — путешествующий искатель ценностей, продавший мистеру Клариджу эту камею. Репутация этого человека не так уж безупречна: ни один дилер до конца ему не доверяет. Конечно, Кларидж не сказал, сколько заплатил ему за камею. Ох уж эти дилеры — всегда так скрытны, когда речь заходит об их доходах, которые, думается мне, исчисляются не менее, чем пятьюстами процентами сверх реальной стоимости вещей. Но, видимо, Хан выторговал себе цену повыше, судя по тому, какую сумму загнул Кларидж при продаже камеи. Хан должен был появиться на сегодняшней встрече, чтобы забрать свои деньги, но так и не пришёл, и, кажется, никому точно не известно, где он сейчас вообще находится.

— Понятно. А кто второй?

— Ну, мне бы не очень хотелось вообще упоминать его имя в подобном контексте, потому что это сущий джентльмен, по моему мнению не способный совершить что-либо хоть в какой-то степени постыдное. Правда, говорят, что у коллекционеров нет совести, а мистер Уоллет, вне всяких сомнений, самый ревностный коллекционер из всех ныне живущих. Он занимает комнаты на улице прямо за углом магазина Клариджа — при желании, он может заглянуть к Клариджу в задние окна. Уоллет несколько раз заходил посмотреть на камею до того, как я ее приобрёл, — видимо, действительно очень хотел забрать ее себе. После того, как я совершил покупку, он пару раз бросил несколько колких замечаний о том, что люди «вроде меня» портят рынок, отваливая такие экстравагантные суммы, а потом «с треском» теряют купленное.

Лорд Стенуэй ненадолго задумался, а затем продолжил:

— Не уверен, что с моей стороны правильно вообще упоминать мистера Уоллета в этой связи. Лично я абсолютно уверен, что он настолько же не способен на кражу, как и я сам. Так что я просто рассказываю вам все, что мне известно.

— Именно. В подобном деле никакая информация не может быть лишней. Никому не станет хуже, если я буду знать все о пятидесяти невинных людях, и это защитит меня от риска ничего не знать о настоящем воре. Итак, вы сказали, комнаты мистера Уоллета находятся рядом с магазином мистера Клариджа? Крыши этих двух зданий как-то связаны?

— Да, мне сказали, что по крышам довольно несложно добраться до обоих помещений.

— Замечательно! Теперь, лорд Стенуэй, если вам к настоящему моменту больше нечего мне рассказать, я бы хотел сейчас же отправиться и осмотреть то место.

— Конечно, все что угодно. Думаю, я поеду с вами. Мне не хочется сидеть сложа руки, хотя, думаю, здесь я вам не помощник. И да, кажется, я все рассказал.

— Теперь что касается помощника мистера Клариджа: вам что-нибудь о нем известно?

— Только то, что он всегда держался как адекватный и достойный человек. Даже можно сказать честный, иначе Кларидж не стал бы его держать при себе столько лет, — ведь при нем всегда столько ценных вещей. К тому же, у него есть собственные ключи от магазина, и даже если предположить, что вор именно он, то ему бы никак не понадобилось лезть через крышу для совершения этого преступления.

— Получается, — сказал Хьюитт, — что, кроме вас, напрямую с камеей связаны следующие люди: Мистер Кларидж, дилер; мистер Катлер, помощник мистера Клариджа; Хан, продавший камею Клариджу и мистер Уоллет, который о ней страстно мечтает. Это все?

— Все, что мне известно. Думаю, что и другие джентльмены о ней мечтают, но я их не знаю.

— Теперь обо всех этих людях по порядку. Личность мистера Клариджа даже не обсуждается, — с такой репутацией на кону, даже если бы он не отправил вам сразу эти пять тысяч фунтов — цена, как я понимаю, намного выше рыночной. Его помощник — уважаемый человек, против которого ничего сказать нельзя, и который ни за что не стал бы вламываться и грабить, прекрасно разбираясь в этом бизнесе и понимая, что эту вещь он просто так, без последствий, никогда продать не сможет. Хан — человек с тёмным прошлым, возможно достаточно умён, чтобы распорядиться такой добычей, — если ей, конечно, вообще можно распорядиться. К тому же Хан не явился сегодня к Клариджу, хотя у них была назначена встреча. И, наконец, мистер Уоллет — джентльмен с достойнейшей репутацией, но неисправимый коллекционер, который прилагал все усилия, чтобы воспрепятствовать вам в покупке камеи. К тому же, из своих окон он легко мог наблюдать за работой мистера Клариджа, а затем перебраться на крышу дилера. Если ни один из них не подойдёт, придётся смотреть туда, куда укажут обстоятельства.

Когда Хьюитт с лордом приехали, в магазине мистера Клариджа разбушевалась неприятная суета. Это было скучное старое строение, в окнах которого не виднелось ничего богаче пары странных голубых китайских ваз, нескольких старых серебряных пряжек или любопытного маленького кинжала. Девять из десяти человек прошли бы мимо, даже не взглянув, причём десятый из них обратил бы внимание только потому что знал бы, что это за место, и какие интересные предметы искусства проходили через него.

В тот день несколько зевак, прослышавших об ограблении, с интересом вглядывались во все, что можно было рассмотреть сквозь решётки на окнах. А внутри мистер Кларидж — бодрый маленький старичок — вел оживленную беседу с тучным полицейским инспектором в форме. В это время мистер Катлер, решивший примерить на себя роль детектива, упорно ползал по полу среди старого фарфора и поломанного оружия, тщетно надеясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которую мог оставить вор.

Мистер Кларидж с нетерпением вышел к нам навстречу.

— Рад вам сообщить, лорд Стенуэй, что с момента вашего отъезда нам удалось найти кожаную шкатулку.

— Конечно, пустую?

— К несчастью, да. Скорее всего, вор просто решил ее бросить за дымовую трубу на крыше, когда убегал, потому что полиция обнаружила коробку именно там. Но это, конечно же, зацепка.

— В таком случае, пусть этот джентльмен выскажет свое мнение на этот счет, — сказал лорд Стенуэй, поворачиваясь к Хьюитту. — Это, мистер Кларидж, — мистер Мартин Хьюитт, любезно согласившийся приехать со мной сюда по первой же просьбе. С полицией с одной стороны и мистером Хьюиттом с другой мы определенно отыщем камею, если это вообще возможно.

Мистер Кларидж внимательно посмотрел на Хьюитта через очки и кивнул.

— Я очень рад, что мистер Хьюитт здесь, — сказал он. — В самом деле я уже решил отпустить полицию до завтра, а там, если бы они ничего не смогли найти, сам обратился бы к мистеру Хьюитту.

Хьюитт кивнул в ответ, а затем спросил:

— Позволите взглянуть на повреждения? Надеюсь, что вы ничего не перемещали.

— Ни к чему даже не прикасались. Работайте так, как считаете нужным. Не стоит и говорить, что все, находящееся здесь, в вашем полном распоряжении. Обо всех последствиях вам, наверное, уже известно?

— В общих чертах да. Полагаю, я не ошибусь, если скажу, что в этом доме не проживает никакой ключник?

— Нет, — ответил Кларидж, — я его у себя не держу. Был у меня один, так он то и дело закладывал мои вещи по вечерам, а второй вообще постоянно бил самый ценный китайский фарфор, и ни с одним из них я не мог со спокойной душой жить, пока они не были под присмотром. Так что я решил больше никаких ключников не нанимать. Я не очень боялся идти на этот шаг, потому что прямо напротив постоянно дежурит полицейский.

— Могу я взглянуть на взломанный стол?

Мистер Кларидж проводил детектива за стойку. Это был самый настоящий рабочий стол с приподнятым верхом и на замке. Верхняя часть стола была грубо выломана каким-то инструментом, втиснутым снизу и использованным в качестве рычага, так что задвижка была вырвана с корнем. Хьюитт осмотрел поврежденные части и отметины от самодельного рычага, а затем выглянул в заднее окно.

— Тут несколько окон, — заметил он, — через которые можно запросто наблюдать за всем происходящим в помещении. Знаете ли вы кого-нибудь, кто живет там?

— Пара-тройка человек мне знакомы, — ответил мистер Кларидж, — но есть еще два окна — вон та пара, что практически перед нами, — которые относятся к офису, сдаваемому в аренду. Любой человек может зайти туда и понаблюдать за нами.

— А крыши над какими-либо из этих окон каким-то образом соединяются с вашей?

— Ни одна из тех, что прямо напротив. Вон те, что левее, да. Вдоль труб можно относительно легко сюда добраться.

— И чьи же это окна?

Мистер Кларидж засомневался.

— Ну, — сказал он, — они принадлежат мистеру Уоллету, одному из моих любимых клиентов. Но он настоящий джентльмен, и — ну… Я уверен, что подозревать его — полный абсурд.

— В подобных делах, — ответил Хьюитт, — на самое невозможное надо обращать больше всего внимания. Кто-то — мистер ли Уоллет или кто-то другой — мог наблюдать за этим помещением из тех окон и так же мог добраться сюда через вон то окно. Так что мистера Уоллета сбрасывать со счетов нельзя. А к кому-нибудь из ваших соседей никто этой ночью не вламывался? Я хочу сказать, что незнакомцы, жаждавшие добраться до вашего люка, скорее всего, сначала должны были проникнуть в какой-нибудь другой дом поблизости, чтобы добраться до вашей крыши.

— Нет, — ответил мистер Кларидж, — ничего подобного не происходило. Это была первая вещь, которую проверила полиция.

Хьюитт осмотрел сломанную дверь, а затем поднялся наверх вместе с остальными. На осмотр выкорчеванного замка в люке много времени не понадобилось. В комнате прямо под люком стоял пыльный стол, на котором стоял стул, а по другую сторону этого стола сидел детектив-инспектор Пламмер, с которым Хьюитт был очень хорошо знаком, и который поздоровался с Мартином, а затем продолжил заполнять бумажки.

— Я правильно понимаю, что стул и стол стоят в том виде, в каком они были обнаружены? — спросил Хьюитт.

— Да, — ответил мистер Кларидж, — воры, видимо, проникли сюда как раз через люк и, чтобы выбраться обратно, им понадобилось соорудить вот это.

Хьюитт выбрался через люк на крышу, чтобы осмотреть все сверху. Дверца висела на длинных амбарных шарнирах и была взломана аналогично рабочему столу на нижнем этаже. Фомку поместили между рамой и дверцей близко к засову и с корнем вырвали замок.

Закончив с протоколом, инспектор Пламмер вскарабкался на крышу к Хьюитту, и они вдвоем прошли к месту, где была найдена кожаная шкатулка. Пламмер извлек из кармана пальто находку и передал ее на изучение второму детективу.

— Не вижу ничего особенного, — сказал Хьюитт. — А вы?

— По крайней мере она показывает, в какую сторону они ушли.

— Ну, да, — ответил Хьюитт, — если мы пройдем по этому пути, то окажемся на крыше мистера Уоллета и у его люка, не так ли!

Инспектор поджал губы, улыбнулся и пожал плечами.

— Ну, времени мы даром не теряли и уже это выяснили, — сказал он.

— Конечно. И, как вы говорите, я не думаю, что эта шкатулка нам очень полезна. Она почти новая, и на ней ни царапины. С этими словами Хьюитт вернул коробочку инспектору.

— Итак, — сказал Пламмер, положив шкатулку обратно в карман, — ваше мнение?

— Весьма непростой случай.

— Да, это так. Только между нами: у меня тут за всем очень внимательно следят, — Пламмер кивнул в сторону комнат мистера Уоллета, — потому что это не обычное ограбление. Есть только два возможных мотива: продажа камеи или присвоение ее себе. Как вы и сами знаете, возможность продажи исключена: кто приобретёт драгоценность, тот сразу же сдаст вора. Никто и ни за что не захочет держать у себя эту вещь. Так что, вероятнее всего, камею украл какой-нибудь сумасшедший коллекционер, — и инспектор снова кивнул в сторону комнат мистера Уоллета. — Сопоставьте это с другими обстоятельствами, — добавил он, — и, уверен, вы согласитесь, что в этом направлении можно смело копать. Конечно, все остальное — выламывание замка и прочее — выглядит как обычное ограбление, но вполне возможно, что человек, страстно желавший эту камею, мог просто нанять кого-то для грязной работы.

— Да, такое возможно.

— Вам что-нибудь известно об этом агенте Хане? — после недолгой паузы спросил Пламмер.

— Нет. Вы его еще не нашли?

— Нет, но я как раз сейчас этим занимаюсь. Я выяснил, что он был на Чаринг-Кросс пару дней назад, покупал билет на Континент. Это и тот факт, что он не объявился сегодня, подтверждают, что и его из виду терять не стоит, пока есть такая возможность. Он не из тех людей, которые отказываются от шанса потратить немного денег.

Детективы вернулись в дом.

— Итак, — сказал лорд Стенуэй, — каковы результаты консультации? Мы здесь очень терпеливо ждали, пока вы, двое умных людей, обсуждали все это дело на крыше.

На стене прямо под люком висела очень пыльная старая высокая шляпа. Хьюитт снял ее с крючка, внимательно осмотрел и ощупал подкладку. — Это одна из ваших ценных антикварных вещей? — спросил он с улыбкой, обращаясь к мистеру Клариджу.

— Это всего лишь старая шляпа, которую я держу тут на случай плохой погоды, — ответил мистер Кларидж, очень удивившись подобному вопросу. — Я не прикасался к ней больше года.

— О, значит ее оставил не ваш непрошеный гость прошлой ночью, — сказал Хьюитт, вешая шляпу на место. — Вчера вы ушли отсюда в восемь вечера?

— Ровно в восемь.

— Именно. Я бы еще взглянул на комнату, что находится напротив на лестничной клетке, если вы не против.

— Конечно, если желаете, — ответил Кларидж, — но только туда воры не заходили, — там все так же, как и было оставлено. Это просто кладовка для всякого хлама, — закончил он, открывая дверь.

На полу комнаты действительно был разбросан всякий мусор вперемежку со сломанными шкатулками и подобными вещицами. Хьюитт поднял крышку одной из самых новых на вид коробочек и отыскал на ней бирку с адресом. Затем он повернулся к старой и ржавой железной коробке у стены. — Я хотел бы посмотреть, что за ней, — сказал он, пытаясь сдвинуть коробку с места. — Она тяжелая и грязная. Есть в доме какой-нибудь лом или что-то похожее?

Мистер Кларидж покачал головой.

— Таких вещей не держим, — сказал он.

— Забудьте, — ответил Хьюитт, — в другой раз подвинем, но думаю, что в этом уже нет большого смысла. Сейчас я, пожалуй, наведаюсь в полицейский участок, чтобы побеседовать с констеблями, дежурившими в ночь ограбления. Лорд Стенуэй, думаю, я увидел здесь все, что хотел.

— Полагаю, — спросил мистера Кларидж, — еще слишком рано спрашивать о том, сформулировали ли вы уже какую-нибудь теорию?

— Ну, да, пока рановато, — ответил Хьюитт. — Возможно мне удастся вас удивить буквально через пару часов. Но ничего не могу обещать. Кстати, — внезапно добавил он, — вы уверены, что люк этой ночью был заперт?

— Конечно, — с улыбкой ответил мистер Кларидж. — Иначе как бы выломали замок? На самом деле, по-моему, этот люк никто не трогал уже несколько месяцев. Мистер Катлер, а вы помните, когда мы в последний раз открывали люк?

Мистер Катлер покачал головой.

— Не менее шести месяцев назад, — сказал он.

— О, прекрасно. Но это не очень важно, — ответил Хьюитт.

Как только все спустились, во входную дверь магазина влетел краснолицый старый джентльмен, споткнулся о подставку для зонтов, стоявшую в темном углу, и пнул ее от себя на ярда на три.

— Какого черта вы имеете в виду, — рявкнул он на мистера Клариджа, — присылая полицейских шнырять по моим комнатам и задавать вопросы моей прислуге? Что вы хотите этим сказать, сэр? Обращаетесь со мной, как с вором? Джентльмен уже не может спокойно прийти в это место, чтобы посмотреть на вещь, и не стать при этом объектом для подозрений в ее краже, когда она исчезает по вине вашей проклятой рассеянности? Я обязательно обращусь к своему адвокату, сэр, и узнаю, какого рода защиту я могу получить в подобном случае. И если я еще раз увижу одного из ваших шпионов на своей лестнице или на крыше, я… я… я пристрелю его!

— О, мистер Уоллет, — начал было смущенный мистер Кларидж, но злой старик и слышать ничего не хотел.

— Не нужно со мной говорить, сэр. Будете разговаривать с моим адвокатом. И правильно ли я понимаю, лорд, — продолжил он, обращаясь к лорду Стенуэю, — что все это безобразие происходит с вашего позволения?

— Все, что делается, — ответил лорд Стенуэй, — делается полицией под их собственной ответственностью и совершенно без каких-либо побуждений со стороны мистера Клариджа, а уж тем более — с моей. Лично мое мнение (которое, уверен, полностью совпадает с мнением мистера Клариджа) состоит в том, что подозревать вас в какой-либо причастности к этому ничтожному делу по меньшей мере нелепо. И если вы спокойно рассудите…

— Спокойно рассужу? Поставьте себя на мое место, лорд Стенуэй. Я не собираюсь спокойно рассуждать. Нет, нет и еще раз нет. Еще хоть раз увижу кого-то на своей крыше, и ему конец! — С этими словами мистер Уоллет стрелой вылетел из магазина.

— Мистер Уоллет недоволен, — с улыбкой заметил Хьюитт. — Думаю, что у Пламмера есть неуклюжий помощник.

Мистер Кларидж ничего не ответил, но выглядел угрюмо, потому что мистер Уоллет был его любимым покупателем.

Лорд Стенуэй с Хьюиттом неспешно шагали по улице, и детектив упорно смотрел в ноги, погрузившись в мысли. Пару раз лорд поглядывал на своего компаньона, но не решался его тревожить. Однако через некоторое время он все же заговорил:

— По крайней мере, мистер Хьюитт, вы заметили что-то, что навело вас на мысль. Это что-то похоже на улику?

Хьюитт моментально вынырнул из раздумий.

— Улику? — повторил он. — Да это дело кишит уликами. Меня удивляет лишь то, что обычно сообразительный Пламмер не видит ни одной из них. Боюсь, он не в духе. Но это дело определенно незаурядное.

— В каком именно смысле незаурядное?

— С точки зрения мотива. Может показаться, как мне только что на крыше сообщил Пламмер, что для подобного ограбления может существовать только два мотива. Либо человек, взявший на себя риск ворваться к Клариджу, очень хотел продать камею по хорошей цене, либо страстно желал ей обладать, как ценитель подобных вещей. Но на самом деле ни одна из этих причин не является мотивом преступления.

— Возможно, грабитель думает, что может заработать на выкупе?

— Нет. И это не зависть и не злоба и ничего в этом духе. Думаю, мне известен мотив, — но для начала нужно поймать Хана. Мне нужно побыть одному примерно полчаса, чтобы расставить все в голове по полочкам.

— И все же, помимо ваших профессиональных тонкостей, — которые, признаюсь, я постичь не в силах, — я бы хотел узнать, сможете ли вы вернуть камею?

— Вот этого, — сказал Хьюитт, остановившись на углу улицы, — боюсь, я сделать не в состоянии, — как и никто другой. Но я уверен, что вычислил вора.

— Тогда это определенно выведет нас на камею?

— Может быть. Но так же возможно, что к вечеру вам не захочется ее возвращать.

Лорд Стенуэй посмотрел на детектива с изумлением.

— Не захочется возвращать! — воскликнул он. — О нет, конечно я захочу ее вернуть. Совершенно вас не понимаю… вы говорите загадками. Кто же тот вор, о котором вы говорите?

— Думаю, лорд Стенуэй, — сказал Хьюитт, — что во избежание ошибок, мне лучше никому ничего не рассказывать до тех пор, пока я не завершу всех своих планов. Это весьма необычный случай, и совершенно иного рода, чем можно поначалу подумать, так что мне нужно все очень хорошо проработать, чтобы не допустить роковую ошибку. Однако я не очень боюсь ошибиться и надеюсь, что через несколько часов я буду ждать вас с новостями на площади Пикадилли. Мне нужно только поговорить с полицейскими.

— Конечно, приходите когда вам будет угодно. Но почему полицейские? Они же уже уверенно заявили, что не видели ничего подозрительного ни в доме, ни рядом с ним.

— А я и не стану спрашивать у них ничего о доме, — ответил Хьюитт. — Мы просто побеседуем — о погоде.

И, кивнув на прощанье с улыбкой, детектив удалился, оставляя позади сбитого с толку лорда Стенуэя. А маркиз стоял и смотрел вслед, смутно в душе ощущая, что этот особенный детектив делает из него дурака.

* * *

Через пару часов Хьюитт уже снова был в магазине у мистера Клариджа.

— Мистер Кларидж, — сказал он, — мне нужно задать вам несколько вопросов лично. Можем ли мы пройти в ваш кабинет?

И мужчины тут же отправились туда, придвинули кресло к окну, и Хьюитт сел спиной к свету. Дилер закрыл дверь и сел напротив, ослеплённый солнцем.

— Мистер Кларидж, — медленно произнёс Хьюитт, — когда вы впервые обнаружили, что камея лорда Стенуэя — подделка?

Кларидж буквально подпрыгнул на месте. Лицо его побелело, как простыня, и, запинаясь, он выдавил из себя слова:

— Что… что… что вы имеете в виду? Подделка? Хотите сказать, что я торгую подделками? Подделка? Это была не подделка!

— Тогда, — продолжил Хьюитт тем же уверенным голосом, смотря допрашиваемому прямо в глаза, — если бы это была не подделка, зачем стали бы вы ее уничтожать и ломать свои люк и стол, чтобы сымитировать ограбление?

Пот градом катился по лицу мистера Клариджа, мужчина начал задыхаться. Но он изо всех сил старался держать себя в руках и, наконец, хрипло произнёс:

— Уничтожать? Что… да как… да я не… Ничего я не уничтожал!

— Ну выбросили в реку, — все это нюансы.

— Нет, нет! Это ложь! Кто вам такое сказал? Убирайтесь! Вы меня оскорбляете! Кларидж уже почти кричал.

— Ну, ну, мистер Кларидж, — мягко сказал Хьюитт, — не нервничайте вы так и не пытайтесь меня обмануть, у вас все равно ничего не выйдет. Мне известен каждый ваш шаг после ухода отсюда вчерашним вечером — каждый.

Кларидж отчаянно жестикулировал. Пару раз он было хотел что-то возразить, но не осмеливался, и в конце концов сдался.

— Не разоблачайте меня, мистер Хьюитт! — взмолился он. — Прошу, не разоблачайте! Я не причинил вреда никому, кроме самого себя. Я вернул лорду Стенуэю все до последнего пенни. Я честно не знал, что это подделка, пока не начал ее чистить. Я старый человек, мистер Хьюитт, и до последних событий моя репутация была безупречна. Прошу, не выдавайте меня.

Хьюитт смягчился.

— Не волнуйтесь почем зря, — сказал он. — Вижу, у вас на полке графин, — давайте я вам налью немного бренди с водой. Ну же, в этом нет ничего криминального. Человек вполне имеет право выламывать свои собственные замки, когда ему угодно. Конечно, в этом деле я выступаю на стороне лорда Стенуэя и должен сообщить ему все, как есть. Но лорд Стенуэй — настоящий джентльмен и, смею предполагать, не станет предпринимать никаких опрометчивых решений, если вы будете с ним откровенны. Давайте с вами обговорим это дело. Расскажите мне все.

— Эта свинья Хан обманул меня с самого начала, — сказал Кларидж. — Я никогда до этого не ошибался в камеях и даже не думал, что бывают настолько искусные подделки. Я очень внимательно ее изучил и был полностью удовлетворён каждой деталью, а после меня ее оценивали ещё многие эксперты, но и они попались на эту удочку. Я был уверен, что купил одну из лучших, если не самую лучшую из всех существующих ныне камей. И это убеждение теплилось в моей груди до самого позавчерашнего вечера, когда лорд Стенуэй отдал мне ее на чистку. В процессе работы я увидел, что это не более, чем очень продуманная фальшивка. Она была вырезана из обычного трехслойного стекла. Но это стекло было обработано невиданным образом: поверхность так тщательно замаскирована, что без чистки невозможно было различить настоящий материал. В последней четверти прошлого века уже создавались чудесные стеклянные имитации камей и продавались по очень неплохим ценам, но эта — это высшее мастерство, до которого всем предыдущим очень далеко.

Меня охватили удивление и ужас. Я отложил эту вещь и пошёл домой. Всю ночь я не мог заснуть, все метался в размышлениях о том, как поступить. Позволить камее попасть к кому-то в руки было невозможно. Рано или поздно подделку бы обнаружили, и моя репутация, — к слову, самая высокая среди всех других в этом бизнесе, создаваемая на протяжении вот уже практически пятидесяти лет честного труда и справедливых оценок, — этой безупречной репутации пришёл бы конец. Но даже если отбросить это в сторону, то тот факт, что я взял у лорда Стенуэя пять тысяч фунтов за кусок стекла, окончательно бы меня уничтожил. Так что вернуть деньги было уже вопросом чести. Но как? Новость о камее Стенуэя уже разлетелась по всему свету, и признание в том, что все это оживление было создано на пустом месте, вдребезги разбило бы все мое дело, всю уверенность — прошлую, настоящую и будущую — во мне как в профессионале. Оба этих пути сулили мне крах. Даже если бы я во всем признался лорду Стенуэю лично, вернул ему деньги и уничтожил камею, что тогда? Неожиданное исчезновение такой ценности не смогло бы остаться незамеченным. Она предназначалась в подарок Британскому музею, и если бы камея так и не появилась в его коллекции, и никаких новостей по этому поводу не оглашалось, то люди моментально бы обо всем догадались. Признание в том, что меня обманули, ничем бы не помогло. Моя работа заключается в том, чтобы вычислять обман. И дать людям знать, что мой самый дорогой лот — подделка, значит признать, что я жулик, или — и того хуже — просто дурак. Моя гордость, моя репутация знатока антиквариата, — все то, что так близко моему сердцу, — будет самым унизительным образом втоптано в грязь. И что я мог сделать? Все уловки и ухищрения были бессмысленны, кроме… кроме одной. Признаюсь, я не был честен, но! Мистер Хьюитт, умерьте свой гнев, и помните, что я никому не причинил вреда. Не важно, кто может попасть под подозрение, потому что нет ни одного свидетельства, которое сможет хоть как-то их опорочить. Весь следующий день — то есть, вчера, — я взволнованно и осторожно вынашивал в своей голове план, — обман (боюсь, именно так вы его назовете), который вы каким-то непостижимым образом раскрыли. Это казалось единственным выходом — действительно, а что еще мне оставалось делать? Все остальное вы и сами знаете. Сейчас мне остается только уповать на вашу благосклонность и умение ладить с людьми, которое поможет вам убедить лорда Стенуэя не подвергать меня позорному разоблачению. Я сделаю все, что угодно, — заплачу сколько угодно… только не разоблачение! В моем возрасте… в моем положении…

— Ну, — задумчиво ответил Хьюитт, — нет никаких сомнений, что лорд Стенуэй оценит эту ситуацию самым адекватным образом, и, конечно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить вас от возможных последствий. Но не стоит забывать, что кое-какой вред вы все же причинили: вы навели подозрения как минимум на одного честного человека. Но что касается профессиональной репутации, у меня самого такая имеется. Помогая вам избежать краха, я подвергну сомнению свой собственный профессионализм.

— Но бывают же разные дела, мистер Хьюитт. Сами рассудите. Никто не ожидает от вас — это совершенно невозможно — всегда с успехом раскрывать дела. И совсем не много людей вообще знают о том, что вы принимали участие в этом расследовании. Тогда как ваши другие видные успехи…

— Ну-ну-ну, поглядим. Единственное, чего я не знаю, — это вылезли ли вы из окна, чтобы выломать замок на люке или же поднялись через люк на крышу и с помощью лески закрыли щеколду.

— Окна в доступности там нет. Так что, как вы правильно догадались, я использовал леску. Боюсь, моя маленькая хитрость для вас ясна, как день. Я часами обдумывал вопрос с люком: как его взломать, чтобы создать убедительное впечатление и, в особенности, как закрыть щеколду изнутри после того, как я вылезу на крышу. Я думал, что мой план идеален. Каким образом вы его раскрыли — это уже за рамками моего понимания. Для начала, как вам вообще удалось узнать, что камея была подделкой? Вы когда-нибудь ее видели?

— Никогда. А даже если бы и видел, то таким образом не смог бы сделать никаких выводов, ведь я не знаток. На самом деле я не знал наверняка, что камея была подделкой. Но зато я знал, что в магазин вломились именно вы. Свои выводы я делал, исходя из этого факта. Немного раздумий, и вполне подходящее предположение, что камея ненастоящая. Теория о какой-то дополнительной прибыли была исключена. Уж кому-кому, а вам бы ни за что не удалось перепродать камею Стенуэя, и, к тому же, вы вернули лорду его деньги. Мне было достаточно известно о вашей репутации, чтобы быть уверенным, что вы никогда не учините скандал с невероятной кражей ради того, чтобы оставить камею себе, — ведь вы могли с самого начала ее никому не отдавать, без каких-либо проблем и лишних тайн. Следовательно, мне нужно было найти другой мотив, и вторая идея также показалась невозможной. Зачем бы вам организовывать столько неприятностей да еще и терять пять тысяч фунтов? С этого вы ничего не заработали. Так что, вероятно, вам нужно было что-то сохранить… к примеру, свою профессиональную репутацию. Если рассматривать этот вопрос с такой точки зрения, то становится очевидно, что вы утаиваете эту камею. Потому что, снова оказавшись у вас в руках, она больше не увидела свет. А вот эта мысль уже моментально развеяла всю загадку: после продажи вы обнаружили, что камея не подлинная.

— Да, да, понимаю. Но вы сказали, что начали свои размышления с того, что я сам проник в свой магазин. Как вы это узнали? Даже представить себе не могу ни одной улики…

— Мой дорогой сэр, вы оставили улики повсюду. Во-первых, меня очень заинтересовал тот факт, что вы выслали чек на пять тысяч фунтов лорду Стенуэю всего лишь через час после того, как обнаружили пропажу. Это выглядело так, будто бы вы были абсолютно уверены, что камею уже не вернуть, и пытались как можно скорее отвести от себя подозрения. Конечно, опираясь на свои знания об этом деле в тот момент, я понимал, что вы — самый маловероятный подозреваемый, а ваше желание сразу же возместить лорду убыток — благороднейший поступок, который можно совершить в подобной ситуации. Но этот момент прочно врезался в мою память.

Когда я пришел сюда, мне в глаза бросились десятки подозрительных деталей, но заключающей из них оказалась та старая шляпа, что висела прямо под люком.

— Но я к ней не прикасался. Уверяю вас, мистер Хьюитт, я и пальцем не трогал эту шляпу. Много месяцев она висела…

— Конечно. Если бы вы ее трогали, возможно, мне бы так и не удалось сделать никаких выводов. Но к шляпе мы вернемся чуть позже. Это была не первая вещь, привлекшая мое внимание. Первое, на что упал мой взгляд, — люк в крыше. Подумайте сами: Дверца самым ненадежным образом крепится на внешних шарнирах. У вора был лом, потому что им он отломал щеколду. Но почему бы ему было просто не снять дверцу с шарниров вместо того, чтобы шумно и долго возиться с замком, который был с корнем выдран из места крепления? И если там орудовал незнакомец, то каким образом он смог сразу и безошибочно определить местоположение щеколды? На раме я нашел лишь одну отметину, и она приходилась именно на то место, где висел замок.

Далее я заметил кожаную шкатулку. Ее не выкидывали, потому что на поверхности не было ни одного следа падения. Значит, коробочку аккуратно положили в то место, где ее обнаружила полиция. Однако все эти вещи оказались не такими важными по сравнению со шляпой. Как вы и сами знаете, этот головной убор был покрыт толстым слоем пыли, которая скапливалась на нем не один месяц. Но вот на верхней ее части, которая выпирает прямо в сторону люка, я нашел несколько следов от капель дождя. И тут все встало на свои места. Это были свежие следы, потому что над ними еще не успела собраться новая грязь. Они как раз упали и растворили под собой полоски пыли. Но вот только после продолжительного ливня, с семи часов прошлого вечера никакого дождя не было. А по вашему собственному заявлению в это время вы находились в магазине. Вы ушли в восемь, а дождь прекратился в десять или пятнадцать минут восьмого. Люк, как вы мне сказали, не открывался уже много месяцев. Все сразу стало ясно. Вы, или кто-то другой, кто находился в магазине в одно время с вами, открыл люк во время дождя. Я особо не разглагольствовал и после завершения осмотра вашего магазина сразу же отправился в полицейский участок. Там я окончательно убедился, что в ту ночь дождя не было, — в этом меня заверили полицейские, дежурившие в то время прямо напротив. — Теперь я знал все.

Еще одно обстоятельство отлично подтверждало остальные. На кожаной шкатулке не было следов дождя. Ее положили на крышу уже потом, когда распогодилось. Очень плохая идея, смею вас заверить, потому что ни один вор на свете не станет выбрасывать такую полезную вещь, ведь коробка защищает добычу от повреждений, и уж тем более не станет оставлять какую-либо серьезную улику на своем пути. Так же я заметил в вашей кладовке множество упаковочных шкатулок, одна из которых была датирована двумя днями ранее, и которую открывали железной фомкой. Но когда я под каким-то предлогом попросил у вас лом, вы сказали, что таких вещей у себя не держите. Значит, вы просто не хотели, чтобы у меня была возможность сравнить следы от него с отметинами на столе и раме люка. Думаю, это все.

Мистер Кларидж с грустным видом потупился в пол.

— Боюсь, — сказал он, — что я примерил на себя не подходящую роль, когда решил своим умом провести такого человека, как вы. Я думал, что в моем плане нет ни единой уязвимости, но вы сразу прошлись по всем допущенным ошибкам. И почему я даже не задумался об этих каплях дождя?

— Ну что ж вы опять, — улыбаясь, сказал Хьюитт, — звучит не как раскаяние. Сейчас я собираюсь идти к лорду Стенуэю. На вашем месте я бы как-то извинился перед мистером Уоллетом.

Лорд Стенуэй, после нескольких часов размышлений пришедший к выводу о том, что человек, которого он нанял раскрыть это дело, оказался не совсем в своем уме, воспринял историю Хьюитта с вполне понятным изумлением. Некоторое время он пребывал в очень серьезных сомнениях насчет публичного заявления об исходе дела о пропаже камеи, но в конце концов детективу удалось убедить его дать ажиотажу поутихнуть и попытаться забыть обо всем этом, чему в особенности поспособствовало заявление мистера Уоллета о том, что он полностью принял извинения мистера Клариджа.

Что же касается несостоявшегося «грабителя», он понес достаточное наказание в виде потери большой суммы денег и личного унижения за свою эскападу. Но самый тяжелый удар, который ему пришлось пережить, прилетел через два дня после всех событий, когда с широкой улыбкой на лице в его офис явился Хан и потребовал обещанную по договору плату. Агент объяснил, что ему внезапно понадобилось уехать ровно в тот день, когда была назначена их с дилером встреча, и выразил сожаление о том, что своим отсутствием доставил какие-либо неудобства. Ему было невероятно жаль «украденную» камею, но «бижнесс ешть бижнесс», и чек на согласованную сумму никто не отменял. И несчастному Клариджу пришлось выплатить все до пенни, зная, что тот его надул, но не имея никакой возможности ему об этом сказать.

Объявление о вознаграждении за найденную камею еще долго висело в разных изданиях. На самом деле оно официально не было снято даже еще какое-то время после смерти Клариджа. И несколько интеллигентных газет еще много дней упивались тем фактом, что какое-то простое ограбление в пух и прах разгромило знаменитый ум мистера Мартина Хьюитта, известного частного детектива.

VII. ЧЕРЕПАШЬЕ ДЕЛО

Очень часто Хьюитт был так заинтересован каким-то особенно необычным делом, что едва сдерживал себя, чтобы не бросить все остальные заказы, пусть с точки зрения дохода оно ему практически ничего не сулило. Как правило, детектив умел расставлять приоритеты и противостоять подобным желаниям, но было одно дело, которому он отдал себя полностью. Это был определенно невероятно странный случай — одно из тех дел, которые периодически выходят в свет, но обычно остаются не оглашенными для обычной публики. Сталкиваясь с подобным, волей-неволей начинаешь думать, что эксцентричные выдумки лондонских происшествий мистера Р. Л. Стивенсона в «Новой Тысяче и одной ночи» не такие уж и экстравагантные. «Нет ничего в принципе возможного в этом мире, — часто говорил мне Хьюитт, — что бы не происходило или ещё не произошло в Лондоне». И, конечно, у меня не было причин с ним не согласиться.

Случай, о котором я рассказываю, произошёл за некоторое время до нашего с детективом знакомства — а 1878 году. Утром, как обычно, он пришёл в офис поискать какую-то информацию насчёт одного из своих скучных и зачастую трудных дел, которые, вероятно, составляли основу всей его практики. Но там Хьюитта уже ждало известие о таинственном убийстве, произошедшем в другой части этого же здания днём ранее. Из-за неясных обстоятельств произошедшего в утренних газетах, которые по воле случая детектив не читал, промелькнуло лишь туманное описание этого дела.

Здание находилось на новой линии частично перестроенной улицы у национальной галереи. Весь ряд домов был построен одним спекулянтом для сдачи квартир, комнат и офисов (на первых этажах). Комнаты расходились очень хорошо и, как правило, подходящим жильцам. Самым неприятным из арендаторов оказался мистер Рамо, темнокожий джентльмен, холостяк, занявший три комнаты на верхнем этаже именно того здания, которое посещал Хьюитт. Арендные платы он производил всегда вовремя, но вот на его поведение поступали бесчисленные жалобы от соседей. Он дико напивался и начинал выть и кричать на неизвестных языках. Он засыпал прямо на лестнице, и леди боялись там проходить. Твёрдый мусор он рассыпал по общим ступенькам и коридорам, кидался им в пекарей и почтальонов, а над посыльными играл такие подлые и зверские шутки, что они, порой, заканчивались вызовом в полицейский участок. Какое-то время ему очень нравилось съезжать по перилам лестницы с криками: «Хо-хо! О да!». Но поскольку он был взрослым и тяжёлым мужчиной, а перила предназначались для совершенно других целей, очень скоро его в строгой форме попросили прекратить это ребячество. У него было полно денег, но, несмотря не это, складывалось ощущение, что он слишком легкомыслен и дик, чтобы жить среди обычных, тихих людей.

Сколько ещё хозяин дома собирался терпеть эти выходки, по словам информатора Хьюитта, оставалось загадкой, потому что в субботу днём вопрос о нежелательном арендаторе решился сам собой. Рамо был убит в своей комнате, а тело самым непостижимым образом было тайно вынесено из дома.

Сильнейшее подозрение пало на разнорабочего, который копал и таскал уголь, мыл окна и рубил дрова для нескольких домов на этой улице и который внезапно уехал в ту же субботу. На самом деле убийство было совершено ножом этого человека, а сам он не раз угрожал Рамо расправой, когда тот в своей излюбленной зверской манере над ним подшучивал. Подозреваемый был французом по имени Виктор Гужон, потерявшим работу часовщика из-за травмы правой руки. Он как мог зарабатывал себе на жизнь, выполняя разную грязную работу.

Это был маленький, слабый и не особо примечательный человек, и беспрестанные издевки большого негра просто сводили его с ума. Очень часто, вдоволь натешившись страданиями Гужона, Рамо небрежно кидано ему шиллинг, и хотя маленький француз очень нуждался в деньгах, он, разрываясь от ярости, всегда швырял подачку прямо в лицо мучителю.

— Свинья! Отребье! — кричал он. — Грязая африканская свинья! Отнеси этот шиллинг туда, откуда его украл! Voleur[14]. Свин!

На цокольном этаже дома жила черепаха, которую Гужон взял себе в качестве домашнего животного, и которую негр иногда использовал в качестве метательного снаряда, запуская несчастное существо прямо в голову французу. В один из таких случаев черепаха так сильно врезалась в стену, что у неё раскололся панцирь, и ослеплённый яростью Гужон набросился на своего мучителя с лопатой. Эти истории — лишь малая часть из всех стычек между Рамо и разнорабочим, но они прекрасно иллюстрируют их взаимоотношения.

После общения со своим родственником из Франции, предлагавшим работу, Гужон уволился и решил уезжать как раз в тот день, когда было совершено преступление. Около трёх часов пополудни горничная, продвигавшаяся в сторону комнат Рамо, встретилась с уходящим Гужоном. Гужон попрощался с ней и, указывая в направлении комнат Рамо, торжествующе произнёс: «Больше никаких чёрных свиней в моей жизни. Черт! С меня довольно! Больше он никогда не будет меня tracasser[15]». И ушёл.

Девушка прошла к входной двери Рамо и постучала, но никто ей не ответил. Решив, что жильца нет дома, она уже потянулась за своими ключами, но вдруг обнаружила, что дверь не заперта. Она прошла в гостиную, где наткнулась на бездыханное тело. Рамо лежал на диване лицом к потолку, а голова его свисала практически до самого пола. В черепе негра зияла чудовищная рана, из которой рекой текла кровь.

Горничная упала в обморок и не приходила в себя около десяти минут. Наконец очнувшись, девушка в ужасе выползла из комнаты, мигом примчалась к ключнице и вне себя от пережитого шока принялась кричать: «Убийство!», а затем впала в дикую истерику, после которой не могла успокоиться ещё добрых три четверти часа. Окончательно придя в себя, она рассказала свою историю. Ключница позвала привратника, и они вместе отправились в комнаты Рамо.

По полу растеклась лужа крови, и мясницкий топор, которым, очевидно, и был нанесён смертельный удар, стоял, прислонённый к каминной решетке. Только вот тело исчезло! Комнаты сразу же обыскали, но так ничего и не обнаружили. Просто вынести тело из дома никто не мог, потому как привратник сразу бы заметил человека, пытающегося пройти с необычным грузом. И все же нигде в доме мертвеца не было.

К понедельнику, когда Хьюитту обо всем этом рассказали, комнаты Рамо все ещё были оцеплены полицией. Это дело взял на себя инспектор Неттингс, и поскольку он был знакомым Хьюитта и как раз присутствовал в комнатах наверху, детектив поднялся поговорить.

Неттингс был очень рад видеть Хьюитта и пригласил его пройти и осмотреть комнаты.

— Возможно, вы заметите что-то, что мы проглядели, — сказал он. — Хотя это не тот случай, в котором могут возникнуть особенные сомнения.

— Думаете, это Гужон?

— Думаю? О да! Посмотрите сами! Прибыв сюда в субботу, мы нашли эту бумажку с булавкой на полу. Мы показали их горничной, и она вспомнила, — бедняжка пребывала в слишком расстроенных чувствах, чтобы сразу об этом подумать, — что эта бумажка лежала на груди убитого, — очевидно, приколотая. Должно быть, она отлетела, когда кто-то уносил тело. Очевидно, это полоумная месть Гужона. Прочтите сами — вы же знаете французский?

Бумажка оказалась половинкой писчей бумаги, на которой нетвердой рукой красными чернилами было выведено:

puni par un vengeur de la tortue.

— «Puni par un vengeur de la tortue», — мелодично проговорил Хьюитт, — «Наказан мстителем черепахи». Звучит странно.

— Да, весьма. Но посыл вам понятен. Вам уже рассказали, как Рамо обращался с черепахой Гужона?

— Да, это упоминалось вместе с его остальными злыми шутками. Но это слишком тяжёлая месть за такое, а уж заявление о ней — страннее не придумаешь.

— О, да он сумасшедший, — его окончательно довели бесконечные издевки Рамо, — ответил Неттингс. — В любом случае это явное указание — все равно, что он поставил бы свою подпись. К тому же записка на его родном языке — на французском. А ещё тут его нож.

— Кстати о подписях, — подметил Хьюитт, — вы же уже сравнили почерк на этой записке с почерком Гужона?

— Я думал об этом, но, кажется, у них нет никаких образцов его письма. Да и в любом случае, это не так важно. Этого «мстителя черепахи» на родном языке достаточно. К тому же почерк очень легко подделать.

— Вы нашли Гужона?

— Честно — нет. Не нашли. С этим у нас некоторые затруднения. Но думаю, что к завтрашнему дню мы до него доберёмся. А вот и мистер Стайлс, хозяин дома.

Мистер Стайлс был высохшим, ворчливым маленьким человеком со странной привычкой дергать бровями во время разговора. Говорил он короткими, отрывистыми фразами.

— Какие новости, а, инспектор? Ну? Ну? Больше ничего не нашли, а? Кошмарное событие в моем доме — кошмарное! А кто ваш друг?

Неттингс представил Хьюитта.

— Ужасное происшествие, а, мистер Хьюитт? Чудовищно! Вот что бывает, когда имеешь дело с этими кровожадными иностранцами, а? Новый дом, и все — впечатление напрочь испорчено. Теперь уж никто не захочет тут жить, а? Один из жильцов — шумный негр — убит моим собственным слугой — ужасно! Вы же уже сформулировали какую-то теорию, да?

— Сформулировал бы, если бы был лучше ознакомлен с делом.

— Да, да, — то же мнение, что и у инспектора, а? Я имею в виду, ваше собственное?

Старик буквально впился глазами в лицо Хьюитта.

— Если вы хотите, чтобы я рассмотрел дело… — начал Хьюитт.

— Да? О, рассмотрите! Нанять я вас не могу, сами понимаете, — это уж дело полиции. Совершено преступление. Полиция отлично справляется, кажется. Уверен, это Гужон. Но можете осмотреться, если хотите. Если найдёте что-нибудь, что затрагивает мои интересы, скажите мне — возможно, я вас найму, а? А? Доброго дня.

С этими словами хозяин дома поспешно удалился, и инспектор рассмеялся.

— Любит знать, за что платит, этот мистер Стайлс, — сказал он.

После всего произошедшего первым импульсом Хьюитта было сейчас же убраться оттуда подальше. Но, тем не менее, интерес к этому делу не убавился, и детектив был настроен как минимум осмотреть комнаты убитого, к чему тотчас же и приступил. По одну сторону от коридора располагалась ванная, оборудованная полноценной купальней, которую Хьюитт изучил особенно внимательно. Затем он позвал ключницу и попросил рассказать об одежде и постельном белье Рамо. Ключница не имела никакого представления о количестве этих вещей. Как и все чернокожие, он любил покрасоваться, поэтому постоянно покупал себе новую одежду, которая действительно устилала собой каждый уголок спальни. Однако когда Хьюитт начал расспрашивать про каждую вещь в отдельности, ключница вспомнила про тяжелое черное пальто, которое Рамо надевал очень редко — только в самую холодную погоду.

— После того, как обнаружили тело, — спросил Хьюитт, — в доме не находился никто посторонний? И если да, то нес ли он с собой что-нибудь?

— Нет, сэр, — ответила ключница. — Насчет этого всех особенно допрашивали. Конечно, после того, как мы узнали, что тело пропало, никто никого не видел, иначе его бы остановили. Но привратник с уверенностью говорит, что примерно за полчаса до этого момента (как раз то время, когда горничная увидела тело и упала в обморок) никто из незнакомцев не заходил в этот дом.

В этот момент в комнате появился клерк из офиса хозяина дома с запиской для Неттингса.

— Ага, — сказал инспектор Хьюитту, — наконец-то они нашли образец почерка Гужона, — можете взглянуть. Мне он не нужен — я не графолог, да и в любом случае это дело для меня ясно, как Божий день.

Хьюитт взял в руки записку.

— Это, — сказал он, — совсем не тот почерк, что мы видели. Записка красными чернилами о мстителе черепахи написана грубыми, большими и неуклюжими буквами, будто ее автор впервые в жизни держит перо. А вот эта бумага исписана маленькими и аккуратными буквами, разве что немного неравномерными, — вероятно, результат травмы руки.

— Это ничего не значит, — настаивал Неттингс. — Улики из исписанных вручную бумаг, как правило, совершенно бесполезны. Что может быть проще, чем исказить или скопировать почерк. К тому же, если Гужон такой прекрасный каллиграф, то изменить стиль написания для него проще простого. Теперь сами скажите, разве может такая мелочь, как почерк, перекрыть собой «мстителя черепахи» — практически, письменное признание, — не говоря уже о ноже и словах, которые француз сказал горничной перед уходом?

— Ну, — сказал Хьюитт, — возможно, нет. Поглядим. А пока, — продолжил он, обращаясь к клерку домовладельца, — не будете ли вы так добры ответить мне на несколько вопросов. Во-первых, расскажите мне о характере Гужона.

— Насколько мне известно, у него превосходный характер. К нам ни разу не поступило ни одной жалобы на него, за исключением мелких неприятностей из-за невнимательности — оставлял, бывало, угольную пыль на лестнице, в которой пачкались жильцы, терял лопаты, и все в этом духе. Он определенно был немного рассеянным, но, насколько могу судить, весьма достойным человеком. Никто и никогда бы не подумал, что он может совершить убийство из-за черепахи, пусть он и был к ней очень привязан.

— Черепаха сейчас мертва, я правильно понимаю?

— Да.

— В этом доме есть лифт?

— Только для мешков с углем и тяжелых посылок. Гужон периодически им пользовался, когда таскал вещи по работе. Лифт спускается до цокольного этажа.

— А под домом хранится уголь?

— Нет. Хранилище для всей линии находится под двумя соседними домами — цокольные этажи сообщаются друг с другом.

— Вам известно другое имя Рамо?

— Он подписывал договор аренды именем Сезар Рамо.

— Он когда-либо упоминал о своих родственниках?

— Нет. Однажды, напившись, он бормотал что-то, но, конечно же, все это была полная чушь. Кто-то сказал ему вести себя потише — это был поистине зверский арендатор, — и Рамо ответил, что в этом доме лучший — он, а его брат — премьер министр, — и так далее. Просто пьяные речи! Никогда не слышал ничего внятного о его родственниках. О его связях совершенно ничего не известно. К нам он попал по совету банкира.

— Благодарю. Думаю, это все, что я хотел спросить. А вы примите к сведению, — продолжил Хьюитт, обращаясь к Неттингсу, — что все чернила в этих комнатах сиреневые и ароматные, а вся бумага — крашеная и так же с ароматом, да ещё и с монограммой — сразу видно, что здесь живет негр при деньгах. А записка, прикреплённая к груди Рамо, написана красными чернилами на каком-то засаленном обрывке бумаги, следовательно, ее сделали где-то в другом месте и принесли сюда. Вывод: все это было спланировано заранее.

— Да, да. Но вы хоть на дюйм приблизились к правде с этими своими спекуляциями? Неужели вам известно обо всем больше, чем мне?

— Возможно, нет, — ответил Хьюитт. — Я не заявляю во всеуслышание о том, что знаю, кто приступник. Это делаете вы. В настоящий момент в этом я вам уступаю. Но вы не предложили ни одной теории о том, кто вынес тело Рамо, — а вот это уже мне, пожалуй, известно.

— Ну и кто же?

— Ну же, попробуйте догадаться сами. Это не Гужон — вот вам подсказка. Но это был человек, хорошо известный вам в рамках этого дела. Сегодня вы не единожды упоминали его имя.

Неттингс смотрел на детектива пустым взглядом.

— Совершенно вас не понимаю, — сказал он. — Но, конечно же, вы имеете в виду, что человек-загадка, который убрал тело, совершил убийство?

— Нет. Никто не может быть невиннее его в этом вопросе.

— Ну, — отступаясь, заключил Неттингс, — боюсь, кто-то из нас сегодня плохо соображает. Что будете делать?

— Поговорю с человеком, который убрал тело, — ответил Хьюитт с улыбкой.

— Но, ради Бога, зачем? Зачем возиться с человеком, если он не преступник?

— Не думайте об этом. Просто есть вероятность, что именно этот человек окажется самым ценным свидетелем.

— Вы хотите сказать, что он видел преступление?

— Весьма вероятно.

— Ладно, не буду больше приставать. Нужно задержать Гужона — вот это дело по мне, все просто и понятно. Я предпочитаю работать с самым «сердцем» дела — с самим убийством, — когда на руках имеются такие очевидные доказательства.

— Возможно, я тоже эти займусь, — сказал Хьюитт, — и, если хотите, могу сказать, что я собираюсь делать в первую очередь.

— Что же?

— Хорошенько изучу карту Вест-Индии, и советую вам тоже этим заняться. Доброго дня.

Неттингс проводил Хьюитта взглядом и после ухода детектива ещё несколько минут пялился в пустой коридор. Затем он сказал клерку:

— О чем он говорит?

— Не знаю, — ответил тот. — Не смог уловить мысль.

— Не думаю, что она вообще есть, — заявил Неттингс. Он просто нас разыгрывает.

* * *

Неттингс действовал лучше чем соображал, и уже через два часа после их с Хьюиттом беседы Гужона поймали и отвезли на Боу-стрит. Француза остановили утром в Ньюхэвене, когда он собирался ехать в Дьеп, и отправили обратно в Лондон. Но Неттингс встал в тупик.

Ближе к вечеру он наведался к Хьюитту, чтобы все рассказать.

— Мы взяли Гужона, — печально сказал он, — но есть проблема. Нашлись двое друзей, готовых поклясться, что у него есть алиби. В субботу в половине второго Рамо видели живым, а девушка обнаружила его тело около трёх часов дня. Друзья Гужона утверждают, что с часу до четырёх он постоянно был с ними, и один раз отлучился на пять минут — как раз, когда его встретила горничная, — чтобы отдать ключнице ключ или что-то такое, ведь он собирался уезжать навсегда. Они ждали Гужона на лестничной клетке этажом ниже и слышали, как он с ней разговаривал, а затем проводили его взглядом до комнаты ключницы, и вся лестница была в поле их зрения. Эти ребята работают где-то рядом и хорошо себя зарекомендовали. Но, возможно, нам удастся узнать о них что-то неблагородное. Кажется, они выпивали с Гужоном под предлогом «проводов».

— Так, — сказал Хьюитт, — не думаю, что вам стоит утруждать себя поиском компромата на этих людей. Скорее всего, они говорят правду. Давайте начистоту. Вы пришли сюда за подсказкой, не так ли?

— Ну, только если можете мне по-дружески намекнуть, хотя, в конце концов, я могу быть прав. И все же, я хочу, чтобы мне объяснили, что вы имели в виду этим своим изучением карты и прочими загадками. Ох, учусь собственному делу после стольких лет работы! Но, возможно, я этого заслуживаю.

— Послушайте, — сказал Хьюитт, — вы помните, на какую карту я обратил ваше внимание?

— На карту Вест-Индии.

— Верно! И у вас как раз сейчас есть шанс этим заняться. С этими словами Хьюитт снял с книжной полки атлас. — Итак, смотрите сюда: самый большой остров из здесь представленных — Гаити. Вам должно быть прекрасно известно, что западная часть этого острова населена чёрными, и что вся территория находится в очень запущенном состоянии с нелепыми намеками на цивилизацию. Там постоянно происходят революции. Республики Южной Америки по сравнению с Гаити — мирные и процветающие государства. Страна находится в ужасном состоянии — советую вам почитать об этом у сэра Спенсера Сент-Джона. Президент за президентом пробиваются к власти самыми жестокими путями, учиняя страшную разруху, сотнями убивая своих оппонентов и прибирая к рукам их собственность, и представители президентской свиты ничем не лучше самого главы государства. Под руководством этих негодяев гибнут целые семьи — мужчины, женщины, дети, — а, как следствие, страна наполняется самыми отпетыми людьми, не прекращающими крысиную борьбу за власть. Возможно, худшим из этих президентов был печально известный Доминге, свергнутый в результате восстания (рано или поздно каждого из них ожидает эта участь) и вынужденный покинуть страну. Доминге с племянниками, один из которых занимал пост премьер министра, пользуясь властью, учиняли неисчислимые кровавые расправы, поэтому многие участники оппозиции начали готовить месть на маленьком острове к северу от Гаити. Но их нашли и практически всех уничтожили. Сейчас, я покажу вам этот остров на карте. Как он называется?

— Тортуга.

— Правильно. Однако «Tortuga» — это испанское название. Гаитяне же говорят на французском — креольском французском. А вот это французский атлас: смотрите, как этот остров называется тут.

— «La Tortue!»

— «La Tortue» — это черепаха. То же самое значит и «Tortuga» в испанском. Но на Гаити этот остров все называют «La Tortue». Теперь вы видите отсылку в той записке, которая была прикреплена к груди Рамо?

— Наказан мстителем черепахи — de La Tortue — то есть с острова черепах, — о, теперь все понятно. Видимо, убитый был как-то связан с той резней, и кто-то с острова решил его покарать. Это просто невероятно.

— А теперь слушайте. Имя племянника Доминге — того самого премьер министра — Септимус Рамо.

— А это был Сезар Рамо — вероятно, брат. Понимаю. Ну, это уже совсем другое дело.

— Родственные связи не исключены. Теперь вы понимаете, почему я до последнего сомневался в виновности Гужона.

— Конечно, конечно! И теперь, полагаю, мне нужно найти этого негра — парня, написавшего записку. Было бы здорово, если бы он писал поразборчивее. Если бы только название острова было написано с заглавной буквы, я бы точно обратил на него внимание вместо того, чтобы рубить с плеча и думать, что это отсылка к несчастной черепахе с цокольного этажа. Ну, я повел себя глупо, но теперь-то я точно доберусь до этого негра.

— А я, как уже говорил, — сказал Хьюитт, — доберусь до человека, который унес тело Рамо. Я бы начал прямо сейчас, но у меня есть еще несколько планов на день.

— Вы сказали, что, вероятно, он видел преступление. Как вы это поняли?

Хьюитт улыбнулся.

— Пусть это пока побудет моим секретом, — сказал он. — Скоро вы все узнаете.

— Хорошо, — смиренно произнес Неттингс. — Думаю, не стоит вам докучать, если вы все равно не собираетесь мне всего рассказывать. И все же, в этом деле я чувствую себя полным дураком и не вижу ничего дальше, чем вы мне указываете.

С этими словами инспектор Неттингс отправился на поиски негра-убийцы. Оставшись один, Мартин Хьюитт от души рассмеялся и похлопал себя по бедру.

* * *

В конце улицы, на которой стоял дом мистера Стайлса, находились стоянка экипажей и загон, к которым неспешно подошел незнакомец и окликнул извозчиков. Кто угодно сразу принял бы прохожего за кэбмена в отпуске. Край шляпы, высоко повязанный шейный платок, огромные пуговицы на пальто и, самая главная отличительная особенность этих людей, — походка вразвалочку и мятые брюки.

— Кууу! — дружелюбно воскликнул он, сопроводив свое приветствие кивком, характерным исключительно для извозчиков. — Я ищу тут одного проходимца. Мне сказали, что кто-то из местных ребят видел его в прошлую субботу, и мне надо знать, куда он пошел. Пока не смог раздобыть его адрес. Сказали, взял кэб сразу после наступления темноты. Высоченный парень, укутанный в длинное черное пальто. Кто-нибудь из вас его видел?

Извозчики переглянулись и покачали головами. Оказалось, что никого из них не было на этой стоянке в то время. Но один из них вдруг сказал:

— Погодите, — бьюсь об заклад, его отвозил Билл Стеммерс. Йорки уже собирался, но этому парню нужна была пролетка, так что его повез Билл. Здоровенный парниша в черном пальто с поднятым воротничком и сильно укутан. Шляпу натянул прям на нос и сильно спешил. Запрыгнул еще в пролетку, как куница.

— А лица не разглядели?

— Нет, не смог — слишком уж закутался. Сложно сказать, было ли у него вообще лицо.

— А рука у него была перевязана?

— Ай, да вроде того. Одна рука была спрятана под пальто, как будто бы и перевязанная.

— Значит он. Кто-нибудь скажет, где мне найти Билла Стеммерса? Он-то мне и расскажет, куда девался мой дорогой мошенник.

Получив всю нужную информацию, Мартин Хьюитт, к случаю притворившийся отдыхающим кэбменом, отправился на поиски Билла Стеммерса. Уважаемый старик в деталях описал детективу то место в Ист-Энде, куда он отвез укутанного клиента в субботу, после чего Хьюитт пустился в поиски, продлившиеся практически двадцать часов.

* * *

Около трех часов дня во вторник, когда Неттингс уже выходил из дверей полицейского участка Боу-стрит, туда подъехал Хьюитт на извозчичьей карете. В экипаже, скорчившись, сидел еще какой-то человек, но, оставив его, Хьюитт поспешил в участок и поздоровался с Неттингсом.

— Ну, — сказал детектив, — уже нашли убийцу Рамо?

— Нет, — взвыл Неттингс. — Правда… ладно, Гужон все еще под стражей, и я думал, может ему что-то известно…

— Фу, нонсенс! — ответил Хьюитт. — Лучше отпустите его. Зато у меня кое-кто есть. — рассмеялся Хьюитт и похлопал инспектора по плечу. — Я нашел человека, который утащил тело Рамо!

— Черт возьми! Где? Приведите его. Мы должны…

— О, не торопитесь. Он не сбежит. С этит словами Хьюитт прошел к кэбу, вывел оттуда своего узника, который, натянув шляпу до самого подбородка, на цыпочках поторопился в участок. Одна рука его была прижата к груди под длинным пальто, а из-под шляпы выбивался кусочек белой повязки. Подняв голову, узник обнажил черное лицо.

— Инспектор Неттингс, — торжественно произнес Хьюитт, — позвольте представить вам мистера Сезара Рамо!

Неттингс поперхнулся.

— Что! — воскликнул он, снова обретя дар речи. — Что! Вы… Вы — Рамо?

Негр беспокойно огляделся и отпрянул от двери.

— Да, — сказал он, — но прошу, не так громко, пожалуйста. Они могут быть близко, мне очень страшно.

— Вы же подтвердите, — спросил Хьюитт со злобным смешком, — не только то, что в прошедшую субботу вас не убивал Виктор Гужон, но и что на самом деле вас вообще никто не убивал? А еще то, что вы унесли из комнат собственное тело самым обычным образом — на своих ногах.

— Да, да, — ответил Рамо, дико оглядываясь. — А эта комната… она же… она же не общественная? Меня не должны видеть.

— Нонсенс! — раздраженно ответил Хьюитт. — Вы преувеличиваете опасность, а еще степень важности собственной персоны и способности ваших врагов. Вы в безопасности.

— Тогда, полагаю, — начал медленно произносить Неттингс, постепенно осознавая произошедшее, — полагаю… о, черт, да вы, должно быть, встали, когда эта глупая девчонка закричала и упала в обморок, и просто ушли. Говорят, что нет ничего прочнее черепа негра, и ваш определенно сделал из меня полного идиота. Но тогда получается, что кто-то все-таки вас ударил по голове. Кто?

— Враги — мои злейшие враги. Политические враги. Я большой человек, — тут в голосе Рамо нотки страха сменились тщеславием, — важный человек в своей стране. У них там целые секретные сообщества, организованные специально, чтобы убить меня — меня и моих друзей. И один из врагов просто приходит ко мне домой и делает со мной это — раз, два, — говорил негр, показывая на свое запястье и голову, — топором мясника.

Рамо рассказал Неттингсу все о нападении. Негр, которого Сезар пару раз замечал рядом с домом внезапно вломился к нему в комнаты и нанес два разъяренных удара ножом. Первый удар пришелся на запястье и серьезно его повредил, а второй раз вредитель попал прямо в голову. Очевидно, нападавший сразу же скрылся с места преступления, оставляя Рамо умирать. Но, как оказалось, жертву просто парализовало шоком, и, благодаря несокрушимой прочности черепа темнокожего человека и неточному удару ножа, на голове у несчастного лишь открылась глубокая кожная рана, а кость осталась цела. Некоторое время Рамо лежал без чувств, и, вероятно, пришел в себя во время визита горничной. Объятый ужасом осознания, что враги его обнаружили, единственное, о чем он мог думать, — поскорее убраться и спрятаться. Он наскоро промыл и перевязал раны, укутался с ног до головы в самое длинное и большое пальто и, чтобы избежать лишних глаз, спустился на цокольный этаж в грузовом лифте. Рамо просидел на нижнем этаже одного из сообщающихся домов до наступления темноты, а затем уехал в кэбе искать новое убежище в Ист-Энде. Он с собой не взял почти никаких денег, и именно этим аргументом воспользовался Хьюитт, чтобы выманить найденного беглеца из его убежища, ведь тот не мог даже притронуться к большим суммам на своем банковском счете до тех пор, пока числится мертвым. С большим трудом и исключительно после обещания получить защиту со стороны полиции «важный человек» наконец согласился объявиться, забрать свое имущество и затем уже прятаться, где ему будет угодно.

Неттингс с Хьюиттом вдвоем отошли на пару минут пообщаться, оставляя несчастного Рамо в окружении полицейских.

— Ну, мистер Хьюитт, — сказал инспектор, — это дело для меня — болезненное поражение. Я был слеп, как летучая мышь, хотя все эти факты были прямо перед моим носом. И все же я никак не могу понять, от чего вы оттолкнулись с самого начала. Что вас зацепило?

— Ну, с самого начала мне показался весьма странным тот факт, что тело кто-то забрал после того, как к нему была прикреплена записка. Зачем убийце оставлять сообщение, если он все равно собирается уносить тело? Кто тогда прочтет его и узнает природу мести? Очевидный вывод: человек, унесший тело, не убийца. Но после обследования комнат я пришел к заключению, что это, возможно, было совсем не убийство. Тому было полно подтверждений, и я очень удивлен, что вы их не заметили. Во-первых, несмотря на море крови на полу в том месте, где Рамо увидела горничная, больше красных следов нигде не было. А если бы тело перетаскивали или переносили, то кровь размазалась бы (или накапала) и образовала на полу дорожку. Отсутствие этих очевидных вещей было подсказкой к тому, что жертва вполне могла прийти в себя, перевязать раны и уйти. Я тут же вспомнил, что Рамо — молодой негр, а головы чернокожих практически непрошибаемые. Далее, если бы тело выволокли наружу — а такого тяжелого человека иначе не переместить, — то наверняка на коврах остались бы какие-то следы, но ничего подобного не было. Но помимо всего прочего обнаружился еще тот факт, что среди вещей жертвы не оказалось длинного черного пальто, а ключница отчетливо помнила, что у Рамо такое имелось. Я предположил, что он вполне мог облачиться в это пальто в целях маскировки. Зачем ему нужно было маскироваться, как вы сейчас сами поймете, было очевидно. В ванной не осталось полотенец. Вывод: использовались для перевязки. Все факты указывали на то, что единственным человеком, ответственным за перемещение Рамо, был сам Рамо. Но тогда почему он спешно и тайно ушел, не пожаловавшись, и решил спрятаться? Какие причины так поступать, если на него напал Гужон? Никаких. Гужон собирался во Францию. Очевидно, Рамо боялся очередной атаки от какого-то беспощадного врага, которого всеми силами пытался избежать, — того, на которого боялся писать официальную жалобу, или от которого нет защиты. Это сразу же навело меня на мысли о записке на полу. Будь это делом рук Гужона и явной отсылкой к его черепахе, то зачем ему было утруждаться подменой своего почерка? Он бы и так себя полностью выдал одним лишь упоминанием о черепахе. И если француз не мог избежать тряски во время письма своим обычным, мелким почерком, то как бы ему удалось это сделать при написании больших, неуклюжих и медленно выведенных букв? Нет, записка была написана не Гужоном.

— Что касается смысла написанной фразы, — вставил Неттингс, — я уже говорил вам, как допустил такую ошибку. Я воспринял слова буквально, ведь они так подходили под ситуацию, и не стал даже пытаться посмотреть на них под другим углом. Все остальное — свидетельства того, что Рамо сам ушел… Ну, обычно я не упускаю из виду такие очевидные вещи. Но так же я никогда и не мог подумать о том, чтобы жертва тихонько ушла и не вернулась, будто сама в чем-то виновата. Все эта пресловутая стереотипность мышления.

— Итак, — ответил Хьюитт, — кажется мне, что вы просто были «не в форме», как любят говорить некоторые. У всех бывают такие дни, нельзя же постоянно блистать. Но вернемся к делу. Полагаться на наличие ножа было бы очень неблагонадежно, особенно в свете того факта, что Гужон обычно очень рассеянный — теряет лопаты и оставляет угольную пыль не лестнице. Так же наш французский рабочий вполне мог оставить где-то свой нож, и обнаруживший инструмент преступник рассчитал все свои шансы и преимущества от использования оружия, принадлежащего кому-то из обитателей дома, ведь так очень легко можно было отвести подозрения. Кстати, очень вероятно, что человек, напавший на Рамо, спустился в грузовом лифте и по сообщающимся цокольным этажам вышел незамеченным из какого-то другого дома, прямо как позднее это сделал сам несчастный Рамо. Правда, это всего лишь предположение. Несостоявшийся убийца хорошо подготовился к преступлению: заранее написал записку со словами о мести, которая подчеркивала его гордость за расправу над врагом, притаившимся в таком далеком от дома месте, — хотя, думается мне, что этот негодяй оказался в Англии по случайности, потому что гаитяне не особенно энергичный народ. Что касается отсутствия заглавных букв в названии острова «La Tortue», я с самого начала заметил, что все предложение так же начиналось с маленькой буквы. Очевидно, что автор записки был неграмотным человеком и вполне мог допустить несколько однотипных ошибок подряд.

Все и каждый начали самоуверенно заявлять, что во всем виновен Гужон. Все также настаивали, что тело унесли, — это, конечно, было правдой, но не такой, которую подразумевали настаивающие, — так что я не стал утруждать себя спором или говорить что-то о своей догадке о том, кто же действительно вынес тело. И по правде говоря я был немного задет обращением мистера Стайлса, но меня слишком заинтересовало это дело, чтобы полностью делиться с кем-то своими теориями.

Оставшаяся часть работы была не так уж и тяжела. Я нашёл кэбмена, который увёз Рамо, — всегда проще договориться с извозчиками, если притвориться одним из них, особенно если вы гоняетесь за жуликом, — и от него узнал, что Рамо, скорее всего, находится в Ист-Энде. Начал я, кстати, издалека. Описывая искомого человека, упомянул про поврежденную руку или запястье, — и догадка оказалась верной. Видите ли, при нападении с ножом обычно наносят не один удар, и поскольку у жертвы заметили единственную рану на голове, оставалось весьма вероятным, что другой удар пришёлся куда-то ещё — скорее всего на руку, потому что именно ей обычно прикрываются в попытках защитить голову. В Лаймхаус я узнал, что Рамо обращался к доктору за перевязкой головы и руки. А большого испуганного негра в длинном чёрном пальто, с разбитой головой и перебинтованной рукой в небольшом районе не так уж сложно отыскать. Как я привёл его сюда, вы уже знаете. Думаю, он немного испугался, узнав, как просто мне удалось его выследить. А ещё я намекнул, что другие могут сделать это точно так же. Он жутко напуган. Кажется, он потерял веру в Лондон как в надёжное убежище.

* * *

Нападавшего найти так и не удалось — в основном из-за того, что Рамо не смог дать его полное описание, а ещё весьма быстро собрался и уехал из страны. По правде говоря, он был очень рад, что отделался лишь проломленной головой. Маленький Гужон устроил настоящий разгром за из-за своего задержания и перед тем, как навсегда уехать во Францию, стребовал с Рамо двадцать фунтов в качестве моральной компенсации вместо того, чтобы затевать официальные разбирательства со своим старым мучителем. Так что, в целом, Гужон оказался единственным человеком, извлекшим очевидную пользу из этой черепашьей тайны.

© Перевод. С.Хачатурян, 2017

© Оформление. А.Кузнецов, 2015

Примечания

1

Пейсмейкер — бегун, задающий темп в забегах.

2

Да свершится правосудие (лат.). — Прим. книгодела.

3

Год.

4

Тебя не видел.

5

Посадили в тюрьму.

6

Шляпа.

7

Полиция.

8

Лицо.

9

Одежда.

10

Ограбление.

11

Потратил деньги.

12

Пьяный.

13

Два месяца.

14

Вор.

15

Беспокоить.

Content

Артур Моррисон
Сыщик Мартин Хьюитт

От редакции

I. КРАЖА В ЛЕНТОН-КРОФТЕ

II. ПРОПАЖА СЭММИ КРОКЕТТА

III. СЛУЧАЙ МИСТЕРА ФОГАТТА

IV. СЛУЧАЙ ТОРПЕДЫ ДИКСОНА

V. ДЕЛО КАМНЯ КВИНТОНОВ

VI. ТАЙНА КАМЕИ СТЕНУЭЯ

VII. ЧЕРЕПАШЬЕ ДЕЛО

Примечания