Григоров Александр Николаевич

Знать

К области мысли относится все то, что должно быть выражено в слове.

Аристотель, «Поэтика»

Часть первая. «Бюджет отупения»

Глава 1

На площадке перед подъездом двое несли пустоту.

— Стой, скобки тебе в каждый абзац! — скомандовал тот, который пониже. Он нес сзади. — Как двери открывать будешь, руки-то заняты?

Второй носильщик, с выдающимся животом, остановился и посмотрел через плечо.

— Ага, поставить надо, открыть подъезд, а потом заносить.

— Как ты поставишь гроб на ступени? Сначала нужно под дверь кирпич.

Толстяк развел руками за спиной, от чего воображаемый груз упал. Первый носильщик от этого расстроился и тоже отпустил свою часть пустоты. Оба глубоко вдохнули аромат майского вечера — липа, акация, сирень. И запах жареных котлет, вырвавшийся из открытого кухонного окна на третьем этаже.

— Еще раз?

— Давай.

Тот, который ниже, — в спортивной майке, капри и сандалиях. Осанкой и плавностью движений он походил на благородного офицера из старинных романов, если бы не рост. Положение могли бы спасти тонкие усики и баки, но лицо было чистым, и на нем лежали складки — возле глаз и вокруг рта.

Толстяк, вдобавок к животу, имел лысину, а при ходьбе словно перекатывался с ноги на ногу. Постоянно вытирал платком лоб, виски и шею. Льняная рубашка и коттоновые брюки в районе локтей и коленей были мокрыми. Ступни загорели по контуру лямок на шлепанцах.

С лавочки за ними наблюдал здоровый детина в наушниках. То и дело подносил ко рту бутылку, но пиво в ней давно закончилось, поэтому движение носило ритуальный характер. Мельтешение носильщиков совершенно не волновало детину. Он сидел с каменным лицом, изредка протирая глаза.

После очередной неудачной репетиции грузчики сели на противоположную лавочку — перевести дыхание.

— Чего он уставился? — Толстяк мотнул головой в сторону детины.

— Не обращай внимания. Это мой сосед Алик. Работает сутки-трое. Вчера у него начались «трое». Видишь, готовый полностью.

— Слушай, Рёшик, я, когда сюда шел, он и еще двое пили из пузырька возле погребов.

— Боярышник. — Невысокий посмотрел исподлобья на Алика, качающего головой в наушниках. Закурил и громко произнес: — Достали люмпены. Поубивал бы.

Из-за дальнего угла дома выехал фургон. Осторожно, будто переступая через ямы в асфальте, направился в сторону подъезда. Носильщики подошли к дороге.

— Надо было все-таки нанять грузчиков, — глядя на фургон, сказал толстый.

— Справимся.

Водитель в серой майке, не скрывающей седых волос на груди, залез в кузов и помог спустить груз. На тротуар его втащили толстый и маленький. Нескольких метров им хватило, чтобы устать — ношу поставили на лавку.

— Тяжелый подарок получился, спасибо Лёнчик. Только на кой он мне?

— После ремонта новый купили, на даче есть один. А у тебя книги на полу стоят.

Отдышались.

— Опять этот, в наушниках, смотрит.

— Ему наверняка блатняк по мозгам долбит, гляди: глаза выкатил. Иди, дверь открывай.

Сосед Алик еще раз приложился к пивной таре и поправил наушники. Они не звучали — сел аккумулятор. Алик наблюдал за потугами интеллигентиков, несущих книжный шкаф, и внимательно слушал, о чем говорят.

Вечер переставал быть томным.

Когда Рёшик и Лёнчик подтащили шкаф к открытой двери, проход загородил пожилой мужчина, забежавший со спины.

— Вы в лифте это повезете? — спросил он. — Смотрите, кнопки не поломайте. У нас многострадальный лифт: то стенки поцарапают, то нужду справят. — Пожилой кивнул в сторону Алика. — Эти вот деятели и мочатся. А я побежал, мне надо быстро. Лифт вам спущу. У вас книжный шкаф, надо же… Редкое приобретение по нашим временам.

Носильщики кряхтели от тяжести, но слушали. Пожилой сосед говорил с такими интонациями, что улыбка сама ползла на лицо. И вроде бы о серьезных вещах разговор, а смешно — и все тут.

С передышкой добрались до лифта. Поставили шкаф на пол, нажали кнопку вызова.

— А войдет?

— Должен. Я мерил. Чуть наклонить надо, чтобы гипотенуза получилась.

Лифт не ехал.

— Поднимусь, нажму на втором, — предложил Рёшик.

Он сделал несколько шагов по лестнице и остановился, услышав голос.

— Помогите! — донеслось из шахты. По звуку — кабина остановилась между вторым и третьим этажами. — Кнопка не работает, мобильный не ловит. Вызовите кто-нибудь горлифт!

— Без проблем! — прокричал в закрытые створки Лёнчик. — Говорите номер.

В шахте помолчали.

— Не знаю! — ответил застрявший. — Я никогда не вызывал. У жены спросите, я в сто второй живу. И побыстрее, пожалуйста, очень хочется в туалет!

Рёшик и Лёнчик смотрели друг на друга в полутьме подъезда — наступили ранние сумерки, лампочка на первом этаже не горела. В тишине оба почувствовали присутствие третьего. Обернулись в сторону лестницы, ведущей к двери подъезда, и увидели силуэт. Он качнул головой, приложился к пустой бутылке и зашлепал вниз.

— Где сто вторая? — спросил Лёнчик.

— На седьмом, кажется.

— Пойдем?

— Ты иди. У меня другая идея.

В горлифте сказали, что заявка — на очереди, бригада будет в течение часа. За это время Рёшик сделал Алику предложение, от которого тот не смог отказаться. Через десять минут Алик и его товарищ Валера, мужик такого же алкоголического вида, но худой и длинный, явились к подъезду с лямками для переноса мебели. Минут за пятнадцать подняли шкаф на девятый этаж, получили за работу на литр водки и взяли в соседнем доме трехлитровую банку самогона. Позвав третьим знакомого ханыгу, спрятались за гаражами.

Рёшик и Лёнчик тоже пошли за выпивкой — отпраздновать обновку первого и завершение ремонта у второго. Спускались пешком, на седьмом этаже увидели, как грузная женщина елозит тряпкой по полу лифта, а пожилой интеллигент держит двери.

— Может, это ты все время и гадил? — хрипя, шутила она.

— Галя, честное слово, это форс-мажор…

На обратном пути в лифте было чисто и сухо, а на душе у Рёшика и Лёнчика — спокойно: тяжелый день позади, можно расслабиться.

По традиции обосновались на кухне. Включили телевизор (итальянский чемпионат по футболу — то, что нужно), собрали на стол, закурили. Сквозняк выносил дым в распахнутое окно, смешивая табачный выхлоп с майскими ароматами. Спальные районы города Харитонова третий день дышали такой смесью и ждали, когда липкая жара сменится ливнем.

Выпили по первой.

— «Кьево» выигрывает у «Милана», вот это да, — заметил Рёшик, жуя бутерброд.

— Пока перерыв, я переключу?

Хозяин кивнул, Лёнчик взял пульт. Как полагается пятничным вечером, ничего интересного не показывали. Устав от бессмысленной смены картинок, решили выпить по второй. На экране случайно остались вечерние новости с сюжетом из Верховного Собрания.

— Главным вопросом повестки дня, — вещала журналистка, — стало обсуждение запланированной на осень реформы науки и образования. Впрочем, как такового обсуждения не было. Народные избранники большинством голосов приняли за основу и в целом законопроект «Левой партии», который представил Карп Несусвет.

Далее пошло видео с закадровым текстом, после — разбитое на несколько частей выступление с трибуны избранника Несусвета.

— Страна находится в тяжелом экономическом положении. Требуются непопулярные меры. Время сладких обещаний прошло, нужно беспокоиться о будущем. Потомки скажут нам спасибо за реформу, которую я предлагаю.

Несусвет был типичным представителем власти — дорогой костюм, лощеное лицо, уверенный взгляд. Говорил скорее эмоционально, нежели грамотно. Это нравится электорату.

— Повышение тарифов, акцизов и сборов дали результаты, но их недостаточно. Я настаиваю — в новом бюджете нужно сократить затраты на науку, культуру, образование и медицину. Как ни больно говорить, но затянув пояса сегодня, мы протянем их завтра.

Аплодисменты зала смикшировались в очередной закадр журналиста. Бодрым голосом он добавил, что провластное большинство также проголосовало за продление контракта с соседней страной о поставке углеводородов по льготным ценам. Но главным пунктом повестки дня все-таки была несусветовская реформа.

— Число детей, занимающихся в кружках, сокращается, — продолжил избранник. — Так зачем держать количество преподавателей, равное количеству учеников? За последние пять месяцев наши фундаментальные ученые не разработали ни одного промышленного изобретения. Получается, они попусту тратят государственные ресурсы, утоляя собственную жажду знаний?

Комментарий видного отечественного ученого: местная наука утратила эффективность, лечить болезнь нужно оперативным путем. Европейские страны давно работают по другой системе и вот вам результаты. «Свидетельством тому — и мои скромные изыскания в Оксфорде…».

— Под сокращение в первую очередь попадут те, кто, извините за прямоту, работает головой. — Снова Несусвет. — Голову мы оставляем, а значит, сокращенный может работать дальше. О тех, кто кроме своего дела не знает ничего. Здесь просто: зачем платить ограниченным людям? Пусть осваивают востребованные специальности. В конце концов, библиотекарь вполне может работать менеджером. Научному сотруднику ничего не стоит пойти в бухгалтеры. Это не мешки таскать, что, кстати, тоже предлагается в качестве вакансии.

Закончил бодрый журналист так: план реформ — долговременный и предусматривает оптимизацию всех отраслей экономики в сторону снижения, то есть вверх. Инициативу нужно согласовать с народом, ведь избранники — за прозрачность процесса и готовы лично возглавить разъяснительную работу на местах. Сам Несусвет с этой целью в скором времени отправиться в родной Харитонов, откуда избирался по мажоритарному округу.

Некоторое время Рёшик и Лёнчик смотрели в экран, как завороженные, и даже выпили, не чокаясь. Но разум взял свое.

— Переключи, а? — попросил Рёшик, размахивая огурцом. — Второй тайм начался.

Лёнчик повиновался, но не сразу — на несколько секунд оставил новости, дослушивая.

Под окнами грянули песню. Родилась она из нестройного пьяного гула, который до того шел фоном и вплетался в ночной воздух, уже сдобренный алкогольными парами и табачным перегаром. Это Алик сотоварищи расположился на лавочке. Когда все было выпито, их накрыл припадок меломании.

Из телевизора поддержали почин веронские фанаты — «Кьево» забил «Милану» второй.

— Этот Несусвет, кстати, правильно говорил… — Лёнчик подошел к окну и посмотрел вниз.

— Надо было поставить, что обе забьют, двойной коэффициент давали, — ответил Рёшик, не слушая. Потом спохватился. — Правильно?! Это о чем же? «Давайте задушим интеллигенцию во благо пролетариата»?

— Он так не говорил.

— Именно так и говорил. Просто на своем языке, тебе с него нужен перевод. Так вот, сказал он буквально вот что: заберем деньги у умников и отдадим работягам, потому что вы, очкарики, задаете вопросы, а они доятся молча.

— Ну ты загнул…

— Нисколько. Один баран бодается, стадо идет на убой смирно.

— А ты, значит, пастух?

— Нет, такой же баран, как и они. — Рёшик махнул рукой в сторону окна. — Правда, грамотный. А пастухом себя мнит этот самый… Несусвет. И ведет он отару на живодерню.

— Ну так пободайся с ним!

Рёшик сделал вид, что не услышал. Непонятно зачем поставил чайник, выбросил в мусорное ведро банку из-под шпрот. Лёнчик следил за другом, ожидая ответа, а не дождавшись, перефразировал:

— Ладно, с ним не можешь. Вот с этими, на лавочке, разберись!

Мерный кухонный шумок взорвался звоном разбитой чашки. Глядя на нее, горемыку, лежащую в мойке, Рёшик сжал кулак. Обернулся, зло посмотрел на Лёню и молча вышел из квартиры, чуть покопавшись в прихожей.

Ленчик бросился вслед, но у двери передумал и вернулся на кухню. Стал у окна, глядя на лавочку. Спустя минуту из-под козырька появился Рёшик и направился к трем мужикам, которые разговаривали, перекрикивая играющую из телефона музыку.

За несколько метров от двери до лавочки в голове Рёшика пронесся табун мыслей.

«И что я им скажу? Убирайтесь или я вам устрою? А что устрою? Какой вообще смысл в этой браваде? В лучшем случае — пошлют, в худшем — накостыляют… Вот если бы я мог объясняться на их языке, силой, тогда — другое дело. Но сейчас я не справлюсь против трех жлобов, а и мог бы — не стал. Этим мы отличаемся от них. Наша сила — в физической слабости. Мы сильны умом, но им в драке не победишь.

Господи, да мы одинаково пьяные…»

Еще можно было сделать вид, что он подошел по ошибке. Но Рёшик предпочел быструю смерть долгим угрызениям. Иррациональный выбор сделали совместно — благородство и алкоголь.

— И снова здравствуйте, — сказал Рёшик, приподнимая воображаемую шляпу. — Есть дело.

Алик, Валера и третий собутыльник, больше двоих вместе взятых, обратились во внимание.

— Значит так, условие задачи вам в сборник. Час ночи, спящий двор и трое орущих алкашей. Подчеркните лишнее.

Третий молча встал.

— Чё?

В этом вопросе содержалась вселенская обида. Трое благородных идальго удачно завершили день находкой спиртного, вкусили от него и беседуют без рукоприкладства.

Рёшик инстинктивно сделал полшага назад, но вернулся на прежнее место.

— Говорю, вы мешаете людям отдыхать.

С лавочки поднялись Алик и Валера. Просто встали, не изменившись в лице и, быть может, не имея в мыслях ничего плохого. Но Рёшику стало страшно. Вот сейчас они изобьют его до инвалидности, и все в мире останется, как прежде. Только дерзкий смельчак будет коротать век в кресле-каталке, а о его подвиге никто не узнает.

Впрочем, нет.

Вон, из окна третьего этажа подсматривает соседка; на балконе пятого огонек сигареты; из кухни на седьмом кто-то высовывается; Ленчик наверняка смотрит в ожидании своей правоты. А главное — сам Рёшик давно хотел проверить себя в подобной ситуации.

— Значит так, — он провел взглядом по троице и остановился на безымянном громиле. — Ты, значит, главный?

Алик и Валера переглянулись, посмотрели на третьего. Кто главный, им не приходило в голову выяснять. Зато громила сделал шаг вперед и распрвил плечи.

— Н-ну.

— Отскочим — побормочим?

Рёшик развернулся на пятке и пошел в сторону затерявшейся среди деревьев детской площадки. Здоровяк ухмыльнулся, размял шею и нетвердой походкой запетлял следом. Оба скрылись в сумраке, тут же погасли фонари, которые оставляли призрачную надежду соседям увидеть происходящее.

Остановились возле вкопанных покрышек.

— Значит так, — прошептал Рёшик. — Я тебе сейчас дам.

Полушепот и тон, которым было сказано, насторожил громилу. «Вдруг этот додик притворяется, а на самом деле возьмет сейчас и уложит лицом в обоссаный песок? Как потом пацанам в глаза смотреть?»

Громила принял подобие боевой стойки и, насколько позволил организм, сделал несколько предупредительных махов рукой.

— Ну, давай…

Рёшик поморщился, как бы отражая вымышленные удары.

— Ты не понял. Я дам тебе полтинник, и вы исчезнете с лавочки.

Они смотрели друг на друга, пока до громилы не дошел смысл сказанного. Потом оба улыбнулись. Рёшик протянул мятую купюру. Противник подержал бумажку над головой на вытянутой руке, будто хотел рассмотреть водяные знаки. Но в темноте на таком расстоянии и купюру-то видно было с трудом. Тем не менее, громила остался доволен.

Первым к подъезду вышел Рёшик и спокойно подошел к двери. Из тени детской площадки донесся голос здоровяка:

— Мужики, уходим!

Ничего не понявшие мужики медлили, но, в конце концов, встали с лавочки и побрели в ночь. На правах победителя Рёшик задержался перед подъездом, якобы высматривая, не оставил ли враг после себя мусор. Как бы невзначай скользнул взглядом по окнам — только старушечье лицо в проеме на третьем. Нарочито медленно триумфатор подошел в подъезд.

На пороге квартиры его встретил растерянный Ленчик. Прошли на кухню, махнули по стопочке, отдышались. Телевизор показывал канал «Оупенинг», шла передача про индийских обезьян: два самца сошлись в бою за альфа-статус.

— Слушай, ну ты молодец… не ожидал, если честно. Извини, был неправ. Ты что, боксом раньше занимался? Или борьбой?

— Без драки обошлось, — отмахнулся Рёшик, — внушил человеческим языком.

— Все равно — не побоялся, весь подъезд «спасибо» сказать должен.

Рёшик сделал неопределенный жест, мол, чего там, и предложил выпить очередную. Ленчик сообщил, что ему пора — жена звонила, интересовалась. Очередная рюмка стала стременной.

От предложения проводить его до остановки Леня отказался. На прощание крепко пожал руку, хотел что-то сказать, но передумал. Уехал в чисто вымытом лифте.

Вернувшись на кухню, Рёшик переключил канал и попал на послематчевую студию, в которой эксперты (бывший футболист и упитанный спортивный аналитик) обсуждали результат игры. «Кьево» победил 2:1.

Рёшик поджег сигарету и высунулся в окно. Где-то вдалеке ночь кричала молодыми голосами, двор отвечал тишиной; свежесть наполняла легкие вслед за табачным дымом, и так они менялись поочередно.

Вроде бы, день закончился хорошо, но в душе у Рёшика поселилась неопознанная тревога. Он зашел в комнату, оценил груду книг на полу, новый шкаф — уместится ли все? — и с такими мыслями лег спать.

Как вернулся домой сосед Алик, не слышал никто.

Глава 2

Меня зовут Мирослав Огнен, и я ― английский ученый. Здесь, в уютном двухэтажном Абингдоне, я провожу последние эксперименты, подтверждающие теорию вербального воздействия.

Сегодня, семнадцатого мая, мы работали на «полигоне». Участвовали Крейг Пугало и Косой Марти. Эти заключенные тюрьмы графства Оксфордшир показали приличные результаты. Исследования подходят к концу, скоро я опубликую научную работу.

Идея пришла, когда я учился в магистратуре Оксфордского университета. Разрабатывая методику снижения шума тормозного привода автомобилей, я задумался: почему шум вреден для человека? Всю эту муть относительно экологии вынес за скобки. Пришел к тому, что воздействие на мозг через барабанные перепонки ― вершина айсберга. Рассчитав составляющие шума в полосах частот и определив характеристики по закону Вебера-Фехнера, я увидел странную закономерность: больше всего человека раздражают высокие частоты, но вреднее для здоровья ― низкие. Абсолютные цифры звукового давления объективной картины не дают.

Помог случай.

В лаборатории я записывал на микрофон рычание автобусного мотора, водруженного на учебный стенд. Не услышал, как вошел охранник. Время было позднее, и старина Ол вознамерился прогнать меня домой. Я не обращал внимания, пока Ол не похлопал меня по плечу. Ох, и испугался я тогда, если честно.

На следующий день разбирал записи и обнаружил в звуковом файле голос сторожа, который крыл меня по-черному на фоне гула двигателя. После первых слов я думал выложить запись в блог, но вовремя понял, что это ― дурацкая шутка, а шутки я не люблю.

В конце первой фразы меня стошнило, на второй ― заболела голова, а в конце я попросту упал. Меня так не мутузили с тех пор, как я играл в регби за университетскую команду. Никогда бы не поверил, что человека ростом два метра и весом под сто кило можно свалить одним звуком. Во всяком случае, тогда я об этом точно не думал.

С тех пор я занялся словесным воздействием. Благо, и магистерская работа, и личные изыскания были связаны с акустикой. Со временем стал доктором философии, но успехи на основном поприще меня интересовали мало, потому что относились к изученной области науки.

Я долго экспериментировал и пришел к оптимальному сочетанию шума и брани. В качестве фона самым сильным эффектом обладали прения в парламенте, гул трибун на стадионе и вой полицейской сирены. Сигналы пожарной машины и «скорой помощи» по отдельности давали хорошую мощность, но в сочетании с руганью били слабо. Словесная поддержка тоже оказалась разной по воздействию. Подростковый клекот и женское сквернословие снижали звуковое давление. Максимум давали рабочие железнодорожной станции, спортивные тренеры и преподаватели колледжей. Последних удавалось записать нечасто, зато их слова усиливали практически все частоты шумов.

Поначалу думал ― свихнусь. Со временем слух, а за ним и весь организм, приноровился к матерщине, и никакого дискомфорта я не ощущал. Разве что понизился аппетит.

На основе исследований я разработал прибор, который назвал «форсаунд». Как сейчас помню, это случилось на Рождество. С помощью форсаунда я определяю, какой ущерб здоровью среднестатистического человека наносит фраза или шумовой фон. Прибор записывает сигнал, подставляет оптимальный звук, и выдает урон в условных единицах ― от одного до десяти. Максимальную отметку я зафиксировал быстро, на конференции по квантовой физике, точнее ― на банкете.

Квантовая теория ― мой любимый раздел, на первых курсах университета я увлекался трудами Эйнштейна и Планка, и тем шлейфом, который тянулся от их открытий. Увы, собственное изобретение занимало все свободное время и не позволяло перелистывать работы классиков-антагонистов.

Очень сложно было подвести теоретическую базу под практику боевой филологии. Для общего описания годился старый добрый закон Вебера-Фехнера, но в моем случае психофизиологическое воздействие работало индивидуально. Я составил таблицу констант в зависимости от смысла бранных слов. Что интересно, сформулированные в виде вопроса фразы имели более агрессивное воздействие, будто служили мечом нападающему. А ответы походили на оборонительное оружие, вроде щита.

Придумать путеводную теорию мне вновь помогла подсказка Ее Величества Судьбы. По-моему, ее давно пора короновать на британский трон, раз уж монархии не избежать.

Как-то занесло меня на лекцию к бывшему однокашнику Чету Шемингу. Мы собирались пропустить по рюмочке после занятий, я освободился раньше и заглянул к нему в аудиторию. Чет, как всегда, неотразим: костюм с серебристым отливом, яркий галстук, одеколон с пикантным, немного женским запахом. Сдувая пыль с наманикюренных пальцев и поправляя безупречную прическу, он рассказывал студентам о квантах-переносчиках ― такие мнимые элементарные частицы, которые якобы дают сигналы электронам и протонам о том, как себя вести. Поскольку настоящий ученый понимает, что квантовую физику полностью постичь в ближайшем будущем не удастся, Чет то и дело возвращался к основам теории.

— Есть четыре типа взаимодействия: гравитационное, электромагнитное, сильное и слабое. — Те, кто не усвоил материал, выдали себя с головой — записывали элементарные постулаты. — С первым понятно, оно описывается законом тяготения. Со вторым тоже просто — работают заряженные частицы. Сильное взаимодействие прячется в атомных ядрах, и увидеть его тяжело. Еще сложнее отследить слабое взаимодействие, ответственное за бета-распад ядра. Слабое, потому что оно менее интенсивно, чем электромагнитное и сильное. Но слабое гораздо сильнее гравитации. Задача единой теории поля — объединить четыре взаимодействия. Собственно, есть мнение, что природа умна, и давно выполнила эту задачу. Но не написала правильный ответ на последней странице. Придется самим шевелить мозгами.

Я подумал: если каждый человек реагирует на шум по-разному, то почему не предположить, что нейронам мозга тоже дает команду некий квант информации? Назовем его инфон. Тогда нужно признать, что у слов есть молекулярная структура. Почему нет? Морфемы и фонемы ― чем вам не электроны и протоны, образующие атом-лексему?

Шемингу мысль показалась бредовой, он назвал меня типичным «британским ученым». А ребята из научного центра «Кулхэм» при Управлении по атомной энергии пришли в восторг от доклада. И предложили работу ― вместе с техническими условиями и неплохой зарплатой.

Скажу без скромности ― мои измышления наделали много шума. Жаль, его нельзя записать на микрофон. Дьявол, дешевый каламбур. Физики ухватились за новость, как за спасательный круг, на котором можно выплыть к новым берегам «теории всего».

Переезжать мне не пришлось ― восемь миль от Оксфорда до Абингдона и обратно я легко покрывал на старом «ягуаре». Правда, пришлось часто мотаться в Лондон, это приличный крюк. Дело в том, что мне предложили стать внештатным сотрудником сети телевизионных каналов «Оупенинг». Во время анонсов передач с низким рейтингом они запустили в эфир разработанные мною шумовые фоны ― безобидные, на пороге чувствительности. Для привлечения зрителей. А с моей стороны это была чудесная возможность пополнить статистические данные и получить дополнительные деньги.

Поначалу не происходило ничего, и начальник департамента спецпроектов Браун Хартсон предупредил, что сотрудничество на грани разрыва. Но дальше события развернулись в мою пользу. Сначала в ветках форума, посвященных «зафоненным» передачам, появились сумасшедшие, которые громили авторов программ с маниакальной безнаказанностью, какая только может быть в интернете. Это означало, что передачи смотрят, их готовы обсуждать. Затем официальные рейтинги показали увеличение аудитории ― в доле и абсолюте. На форум стали заходить адекватные зрители, по почте слали хвалебные отзывы от специалистов. Ничего в творческом и техническом процессе производства программ не менялось ― таково условие канала, поддержанное мною ради чистоты эксперимента. Другими словами, мы воздействовали на зрителя с помощью инфополя.

Естественно, мне звонили из Центра правительственной связи и Министерства обороны. Намекали: в случае подтверждения данных меня ждут перспективы на государственной службе ― собственная лаборатория, страховка и налоговые льготы.

Звучит заманчиво, но мне хватит и докторской степени. А насчет денег пусть заботится Нобелевский комитет.

Глава 3

За городом дорога превратилась в трассу и змеей поползла из Столицы в Харитонов.

— За сколько доедем? ― спросил Несусвет водителя. Это игра такая, кто точнее угадает.

― Дорога сухая, часа за три справимся, думаю.

― А я говорю: три с половиной.

Водитель покосился на шефа ― обижаете, мол.

― Хочу к «Трем Кумушкам» заехать по дороге. ― Несусвет подмигнул. ― Борщечка ихнего врезать. Изголодался что-то на столичных харчах.

Карп Наумович часто бравировал аппетитом. Приближенные знали о его желудочной болезни и подыгрывали. На самом деле в «Кумушках» он закажет кефир и галеты, обратив прежнее кулинарное бахвальство в шутку. Впрочем, во всем, что не касается еды, у Несусвета аппетит был будь здоров.

Расслабившись, водитель поддержал игру, по правилам:

― С вашими возможностями, Карп Наумыч, мы и за два часа можем долететь. А насчет голода потерпите, домчим к «Кумушкам» мигом!

С голодом у Карпа Несусвета водились давние счеты…

…Он родился в райцентре, в семье мелкого чиновника местного совета. Главный поворот в судьбе Карпа произошел в восемь лет. Он опаздывал к первому уроку и срезал путь через лесопосадку, там его остановили старшеклассники, заставили вывернуть карманы и показать, что в портфеле. Учебниками побрезговали, а деньги на завтрак отобрали. Взяли и бутерброды, которые, по наставлению мамы, надлежало скушать после второго урока. Отпустили мальца, дав «леща», бутербродами закусили портвейн. Нельзя сказать, что в детстве Карп голодал. Но тот факт, что иногда нужно терпеть без еды, отпечатался в сознании навсегда.

В Несусвете появился Голод, утолить который он со временем не смог…

…Они проехали километров тридцать, и на обочинах появились билборды ― с равными интервалами между столбами, вереница уходила к горизонту. Автомобиль двигался между ними, как читатель, идущий от строки к строке, от эпиграфа к эпилогу.

― Тебе эти столбы мешают? ― Несусвет хлопнул водителя по плечу.

― Нет, Карп Наумович, я привычный, не отвлекаюсь.

― А то, если мешают, я бы убрал…

Глядя на улетающие по правой стороне плакаты, у Несусвета созрела идея. Что, если использовать рекламные площади в социальных целях? Например, сообщать гражданам не о скидках и акциях, а о законодательных инициативах. Отдельной серией ― борды с ведущими политиками и яркими фактами их биографии. Мы ведь так плохо знакомы, пусть одни и доверили другими самое святое ― Конституцию.

О самом же Карпе Наумовиче там можно было бы написать вот что…

…По окончании школы он уехал в Харитонов — учиться на экономиста. И быстро понял: тягомотное обучение — не для него. Пока однокашники думали, как скоротать пять лет без напряга, выбирая между художественной самодеятельностью, стройотрядом и торговлей на вещевом рынке, Карпундель наметил самый безотказный вариант — профсоюзная линия.

На пятом курсе Несусвета, бессменного председателя Студенческого собрания, позвали товарищи по преддипломной практике торговать бензином с автоцистерны. И вновь проснулся Голод — приглушенный мясными нарезками, которые подавали на ректорских планерках.

После университета Карп пошел по распределению на завод. Но пробыл там недолго, а в цех вообще не заходил. Относил зарплату председателю профкома — тот покрывал вечно отсутствующего инженера. Вскоре топливный бизнес настолько завертел Карпа, что он наплевал на официальное трудоустройство. Выкупил дело у компаньонов и вывел компанию по переработке, транспортировке и продаже топлива в число самых интересных контор для национальной службы безопасности.

После первого допроса стало ясно: либо Несусвет вливается в корпорацию под прикрытием и теряет часть доходов, либо его самого теряют в лесу. Самосохранение потеснило Голод. Карп стал механизмом огромной топливной машины, прокачивающей углеводороды с востока на запад. Все, что прилипало к трубам, шло в доход корпорации, а поскольку протяженность магистрали составляла тысячи километров, прилипало достаточно. Но высокие хозяева не учли бешеной энергии Несусвета. Помноженная на Голод, она дала замыкание средств в финансовой структуре Карпа. Маленькая деталь механизма стала незаменимой. Карп Наумович всплыл во главе концерна и оттуда по течению направился в политику.

Слуги народа мигом признали в Несусвете своего. Он говорил то, что хотели слышать другие, и делал так, как хотел сам. Такая политическая платформа привела в правящую партию «Левый выбор». Политический век слишком короток, чтобы разменивать его на честь и откровенность. Да, Карп Наумович часто врал, но искренне полагал, что обманывает народ в его же благо. Только изваляв пилюлю в сладком можно давать ее больному. Иначе — выплюнет. Несусвет верил, что причиняет боль, которая ведет к здоровью. И получает за нелегкую работу долю малую — не без того. А как иначе содержать резиденцию в Столице, особняк в Харитонове, исполнять прихоти жены и оплачивать учебу дочки в Англии?..

…Голод подбрасывал другие повседневные задачи. Как, например, та, что ждет Несусвета в родном Харитонове. Реформа науки и образования — чепуха, сделаем. Контракт с соседями о прокачке нефти и газа — почти в кармане. Это даже не настоящее время, прошедшее. Думать нужно о будущем, и здесь — проблема. Впрочем, она лишь может возникнуть. На то государству верные слуги — стоять на страже интересов Родины, олицетворяемой Руководителем.

— Это за кем они так спешат? — удивился водитель, пропуская патрульную машину дорожной варты с проблесковым маячком.

На подъезде к «Кумушкам» вартовые догнали нарушителя. Несусвет приказал остановиться рядом с задержанным авто, водитель которого стоял, положив руки на капот. В заднем окне мелькнуло и спряталось перепуганное детское лицо.

— Здравия желаю, сержант, — поприветствовал вартового Карп, — ну кого поймали?

На языке Верховного Собрания это называлось «выйти в народ». Не все депутаты жаловали такой метод общения — ходили, в основном, перед выборами. А Несусвету нравилось быть среди простых людей — чем ниже спускаешься, тем ощутимее исходная высота.

— Вы кто? — не отводя глаз от задержанного, спросил вартовой.

Несусвет как бы невзначай поправил значок избранника на груди, но сообразил, что сержант не смотрит в его сторону, и представился вслух.

— Да вот, нарушитель… — сержант теперь изучал документы, которые извлек у задержанного второй патрульный, в звании рядового. — Разворот через двойную сплошную на скоростном участке…

Из заднего окна высунулась девочка лет пяти и прокричала сержанту:

— Мы забыли Фридриха Карловича! И хотели вернуться быстро, чтобы его не украли!

Задержанный — брюнет под сорок, предприниматель средней руки — поднял голову и посмотрел на Несусвета.

— Это мамин подарок, плюшевый пингвин. Забыла его у «Кумушек».

Карп Наумович рукой отстранил вартового и подошел к машине. Девочка закрыла стекло и смотрела сквозь него, как затравленный зверек. Несусвет сделал кистью руки крутящее движение. Окно приоткрылось.

— Мамин подарок… — он всматривался в салон. — А где же мама?

Вслед за незнакомым дядей девочка тоже посмотрела на переднее пассажирское сидение. Вдруг там действительно кто-то сидит? Но в машине больше никого не было.

— Мамы у нас нет, — ответила девочка. И, не дожидаясь очевидного вопроса, уточнила сама: — Так получилось…

Стекло поползло вверх и вошло в уплотнитель. Несусвет поднял голову, увидел серо-белые облака в лазурном небе и глубоко вдохнул. Что делать мне, господи, с этой паствой? Пингвинов они теряют и разворачиваются, где ни попадя.

— Щитовидка у мамы была, за полгода сгорел человек, — шепотом отозвался задержанный. Потом — громче: — Командир, я согласен, нарушил, готов искупить. Только права оставь, а?

Несусвет показал вартовому на запястье и кивнул в сторону брюнета.

— Так не положено ведь… понимаю, избранник, но у меня свое начальство.

Сержант не успел договорить, когда Карп Наумович резким движением схватил его пальцами за нос и притянул на уровень своих глаз:

— А то, как ты взятки собираешь, ты тоже докладываешь начальству? Или на месте решаешь? Давай, вывернем твои карманы, как думаешь, найдем что-нибудь интересное или там одни квитанции?

Задержанный отступил, разминая кисти рук, и поторопился за руль. Рядовой сначала порывался помочь старшему по званию, отложив протокол, но вовремя сообразил: и товарищу не поможет, и себе навредит. Детское личико теперь возникло за лобовым стеклом, ниже «дворников».

— Пусть хотя бы штраф… — просипел вартовой.

— Я заплачу, — ответил Карп Наумович.

Он отпустил сержанта, полез во внутренний карман пиджака, достал визитку. Вручил, как ценную награду. А задержанному показал глазами: езжай, пока я не передумал.

Впрочем, когда тот выехал на трассу и остановился, пропуская попутные машины, Несусвет вразвалку подошел к открытому со стороны водителя окну и сказал:

— Только не подумай, что я повелся на туфту с игрушечным пингвином. Просто знай, что помог тебе случайно и не из жалости.

— Спасибо, понял. — Он протянул было руку для пожатия и остановился на половине движения. — Но мы действительно забыли у «Кумушек» Фридриха Карловича.

Несусвет подумал, что это можно проверить, но только хмыкнул в ответ, взял брюнета ладонью за лицо и заставил пригнуться. Так стало видно девочку на пассажирском месте.

— И как же ты, деточка, забыла такой ценный подарок?

Она уперла взгляд в крышку бардачка, губы ее дрогнули, ответ прозвучал в пол:

— Мы с папой проголодались, а там борщ такой вкусный был… я пошла просить у тети повара рецепт, переписала и так обрадовалась, что сварю папе такой же борщ, как варила мама… думала, что Фридрих Карлович в рюкзаке…

Замахав руками на бессвязное бормотание, Карп Наумович, наконец, отпустил пару бедолаг. Развернулся к своей машине и на ходу показал водителю: «Заводи!». Сел и отвернулся к окну: вартовые заняли исходное положение на обочине — приготовили «пушку» для фиксации скорости.

— Мать померла, а дочка борщ жрет, — буркнул Несусвет в пространство. — И вот из такого народа господь сподобил избираться! Ну почему одним Швейцария, Англия, Германия… Ведь это же наверняка до рождения решается, иначе почему они — там, а мы — здесь?

Водитель молча тронул авто и выехал на трассу.

— Гони прямо в Харитонов, — приказал шеф, — на хрен этих «Кумушек».

Глава 4

На окраине города стоит дитя — воплощенный в камне плод соития человека с наукой. Одна нога из стекла и бетона тянется вдоль дороги, вторая — по щиколотку в мягком лесу. Руками-пристройками ребенок упирается в землю, боясь упасть на спину. Голова, увенчанная антеннами, смотрит в прозрачное небо, вентканалы вдыхают нагретый майский воздух. Через занавешенные жалюзи он попадает в бегущую по сосудам-коридорам кровь, где им питаются сотни телец.

Вокруг стоят игрушечные домики с маленькими обитателями. Кажется, ребенок вот-вот схватит пятиэтажную коробочку и перевернет из любопытства — как смешные букашки мечутся.

Но ребенок не ломает игрушки, потому что без них перестанет существовать. А домики без ребенка легко обойдутся.

Зовут ребенка ИНЯД, полное имя — Харитоновский институт теоретической и экспериментальной ядерной физики. Детище времен расцвета науки и беспорядочных связей ученых всего мира.

Сейчас оно, как и все дети, сидит на шее у родителей. Зарабатывать не научилось, ест, как взрослый. Вкладывать деньги в детей выгодно — проценты поспевают нескоро, зато наверняка.

Возьмем, к примеру, заместителя директора ИНЯДа по науке Варгашкина Кирилла Денисовича. Его отец, председатель профкома плиточного завода, ничего не жалел для сына. В детстве Кирилл учился плохо, но заводские маляры, штукатуры и плиточники каждые полгода облагораживали помещения школы, поэтому Кирюша заканчивал четверти без двоек. Отцовских сбережений хватило на четыре года электромеханического техникума, куда Варгашкин-младший поступил из лени — техникум находился через дорогу от дома. Последнее, что Кирилл выжал из родителей — квартира в новостройке. На этом вклады в развитие сына закончились. Новому времени понадобились новые профорги, а Денис Варгашкин был человеком старой закалки и быстро сломался в борьбе за место под кабинетной лампой.

Кириллу перемены пришлись по душе. Он устроился электриком в строительно-ремонтную бригаду, которую вскоре возглавил. В один прекрасный день (это не фигура речи, день и вправду был ничего себе) бригада Варгашкина получила заказ на ремонт системы энергосбережения. Деньги тогда имели ценность до утра, пока в валютных пунктах не изменились котировки. Обычно прижимистый и недобросовестный Кирилл Денисович выполнил работу в срок и качественно. Более того — себе взял по минимуму. Затем его бригада выполнила капитальный ремонт целого корпуса, благоустройство территории и ремонт фасада. Откуда у Варгашкина связи, материалы и рабочие, директор института не интересовался. Но то, что такой человек нужен в период безденежья, сомнений не возникало. Нужно было использовать талант коммерческого хищника. Свободной оказалась вакансия зама по науке — на такие деньги никто не шел. Кирилл Денисович к науке отношения не имел, но согласился.

И вот Варгашкин в добротном вельветовом костюме сидит у директора ИНЯДа и подсчитывает прибыль. Только гений мог предположить, что сдача котельной под склад дешевой одежды выйдет в плюс. Варгашкин возвращал вложенные в него деньги. Но родители — царствие им небесное — уже не радовались успехам сына.

Самой заветной мечтой Кирилла Денисовича оставалось место директора торгово-развлекательного центра или простого супермаркета.

— Итого — почти сто тысяч за май, — процыкал Варгашкин. «Двадцать» у него звучало, как «дзвадзать», а «тысяч» — как «тсысяч». — Предлагаю пятьдесят передать на ваше усмотрение, а пятьдесят — на подготовительные работы к зиме. Подрядчиков я нашел.

Директора ИНЯДа зовут Николай Вальтерович Бронский. Он руководил институтом, когда Варгашкин еще доил родителей на поход с девушкой в кафе. У Николая Вальтеровича тоже были своеобразные отношения с деньгами.

Они не любили друг друга.

Отец Николаса тоже не жалел денег на сына — жалеть было нечего. Беглый немецкий заключенный отсидел за укрывательство врагов Рейха на Родине и практически за то же — в стране-освободительнице. После амнистии работал часовщиком в доме быта. Немецкая порядочность не позволяла работать плохо, а постановка на учет в милиции — воровать. В школу Вальтер давал сыну бутерброды с морковкой. Маму Николас не помнил — она родила его, когда отец досиживал срок, и ушла к какому-то военному. Что такое деньги, мальчик не знал до поступления на физический факультет университета — там получал повышенную стипендию. Но слишком хорошо знал, что такое работа — без нее человек не стоит бутерброда с морковкой. Одновременно со степенью кандидата технических наук, Николай получил комнату в общежитии. Отец к тому времени умер, угол в коммунальной квартире отдали соседской семье. Пролетарии оказались государству ближе, чем сын бывшего врага народа, да еще и интеллигент.

Общежитие мешало заниматься, подсовывая соблазны, как умелый фокусник. Но девушки, вино и карты не давали такого наслаждения, как госпожа Физика. С ней Коля и повенчался.

Молодость Бронского выпала на счастливое время развития квантовой теории. ИНЯД считался святыней. На поклонение в загородный корпус приезжали ведущие ученые, правда, из стран очень ближнего и оттого дружественного зарубежья. Бронскому посчастливилось работать со светилами, потому он сам стал значимой фигурой в «квантовом» сообществе.

Когда настали трудные времена, кандидатур на место директора института, кроме Бронского, не нашлось. Все разъехались по планете, не желая прозябать в холодных квартирах на мизерную зарплату. Должность не испугала, к тому же Николай по-прежнему занимался разработкой управляемого термоядерного процесса. Под испытания выделил сам себе лабораторию в подвале. Казалось бы — мечта идиота, но появились вездесущие и неумолимые враги — планы, отчеты, протоколы и прочая канцелярская нечисть. Она уничтожалась не святой водой — только личной подписью. Битву с макулатурой Николай Вальтерович всякий раз откладывал, но под натиском бухгалтерии все-таки выходил на ристалище с пером в одной руке и печатью в другой.

«Я — неправильный немец, — шутил он сам о себе, — не люблю порядок. Да и может ли быть правильным немец в неправильной стране?».

— Вот что, mein Freund, — ответил Бронский Варгашкину, добивая стопку приказов, — с этими деньгами мы поступим иначе.

«Этого следовало ожидать, — подумал зам по науке. — Интересно, что он предложит сделать с денежной массой, которая ни к чему, кроме деления, не приспособлена?»

— Давай-ка ты проведи их по бухгалтерии как внебюджетные средства, мы выплатим зарплату за апрель, а когда из казначейства дойдут деньги, мы то, что останется, перераспределим на хозяйственные нужды.

Кирилл Денисович затосковал. «Ни черта там не останется. Хорошо, что додумался десятку взять у арендаторов наличными, а то этот жрец и ее бросил бы на алтарь науки».

— Но главбух свела баланс, сейчас — середина июня… Мы под угрозой закрытия, идет реформа, любая проверка только усугубит…

Бронский умертвил последнюю бумажку и с видом победителя выскочил из-за стола.

— Суть вы поняли, в деталях — разберетесь.

Он рывком достал из шкафа белый халат, надел поверх тусклой рубашки и застегнул. Сбил с серых брюк кабинетную пыль, в предвкушении любимого дела пошевелил в сандалиях большими пальцами, схватил папку с расчетами и устремился к двери.

— Все равно акт нужно подписать, — прокричал Варгашкин вслед.

— Обязательно, Kollege, — донеслось из коридора. — Только завтра.

Ох уж эти ученые. А ведь должны быть, по идее, материалистами.

Николай Вальтерович шел в лабораторию, где его ждала любимая работа. Он был на пороге открытия, которое разом двинет науку намного вперед.

Глава 5

Рёшик проснулся от звука телевизора из кухни и несколько минут лежал неподвижно, соединяя себя-спящего и себя-реального под одной оболочкой. Первые шаги нового дня дались тяжело. Сначала на кухню — кофе и сигарета. Но только после кусочка хлеба или печенья, натощак — ни-ни. Как жаль — все, что нравится, обязательно вредно. А противная овсянка полезна неимоверно.

Кстати, о ней — где-то оставалась, зараза, в шкафчике.

По «Оупенингу» показывают природу северного Кипра, до того обворожительную, что турки с греками не могут решить, кому беречь ее.

Обычный утренний моцион — новости в интернете освежают, как зарядка. Открываешь набор страниц — раз-два! — присел, встал. Руки вверх, в стороны — прошелся по ссылкам — три-четыре. Оставил комментарий, добавил мнение — вдох-выдох — почитал форум, скачал альбом. Просмотрел обзор матчей, проверил почту — закончили упражнение.

У подъезда — снова один из троицы, с которой у Рёшика месяц назад вышла история. Они клянчат деньги по очереди, угрожая вечером устроить концерт под окнами. И пару раз сдержали обещание, а жильцы подъезда уполномочили Рёшика, как штатного героя, уладить конфликт. Отказаться не позволили гордость и трусость — вечные спутники интеллигенции. Они изрядно продырявили и без того худой бюджет, но положение обязывало и рыцарь исправно расплачивался с драконом.

— Слышь, управдом, подкинь десяточку.

— Вечером, с зарплаты.

— Ну давай, чтоб спалось лучше…

Не по-летнему холодный июнь подарил еще один пасмурный день — ветер и обложные серые тучи грозили дождем.

Чтобы сбежать из гнусной реальности, динамики — в уши, аудиокнига: глава третья, часть пятая, дорожка шестьдесят восьмая. Девятнадцать минут — как раз на дорогу до метро.

Воспроизведение.

Слова идут шагом, сливаются в фразы, ноги набирают скорость. Строчки отталкивают от земли и несут по треснувшему асфальту. Еще абзац, и бежишь не трусцой, а на результат — голова смотрит вперед, корпус и толчковая нога образуют линию. Руки делают экономные движения в одной плоскости, голос диктора задает темп, как водитель ритма, и летишь — над зеленой аллеей, скрывающей облетевшую молодость домов; над будничными заботами прохожих; над скорлупками автомобилей, чьи владельцы думают, что свободны в передвижении — до первого затора. Настоящая свобода — в умном тексте, новом знании и силе, которая наливает всего целиком. Так, что непонятно, где тело, где душа, а где произведение, звучащее в голове.

У входа в метро Рёшик отдышался. Показалось, что получил заряд бодрости, устал немного, но не вспотел. Будто бежал внутри себя, и все выделения остались там, явив удовольствие в самом приглядном виде.

Рёшик казался себе чемпионом мира по придуманному им самим виду спорта. Сторонний наблюдатель видел невысокого роста мужчину с прыгающей походкой, выпяченной грудью и сумасшедшей улыбкой. Если бы говорил вслух, — вообще городской сумасшедший. А так — обычный интеллигент, радующийся собственным мыслям. Короче, небольшая разница.

В метро он спрятал телефон и достал электронную книгу. Слушать музыку было совершенно невозможно из-за шума, а почитать — самое оно. При скромных финансовых возможностях, на гаджеты Рёшик не скупился, поскольку пищу для ума ставил в один ряд с обычной едой. К концу месяца часто так и выходило: питался исключительно фактами.

Выйдя из метро, он увидел, что площадь заполнена людьми. На шквальном ветру, под вспышками далеких молний, собравшиеся держали самодельные плакаты и нестройно выкрикивали лозунги. Временами напоминало блеяние в загоне. Вартовые скучали в оцеплении, ожидая, когда пойдет дождь и разгонит живую массу. До силового вмешательства вряд ли дойдет — интеллигенцию припугни, она сама разбежится.

Что есть ум человеческий против резиновой дубинки?

Глядя в глаза митингующим, Рёшик чувствовал, что эти люди близки ему. На лице каждого читалось отчаяние, но даже оно не скрывало главную особенность мыслящего человека — пытливость. Стоя на кривой брусчатке, люди искренне желали знать, что будет с ними дальше.

«Лучше работать». Да они это всю жизнь делали, терпя издевательские зарплаты, хамство чиновников и укоризненные взгляды родных: «Ты же мужик! Ни гвоздя вбить, ни денег принести!». А что делать, если умственный труд ценится дешевле рабской похлебки? После смерти вряд ли спросят, сколько мы заработали. Спросят — как.

«Лучше работать». Но именно работать, а не пить чай целыми днями. Дескать, да, получаю мало, зато и не делаю ничего. Наверняка такие тоже стоят в протестующей толпе. Быть может, даже кричат громче всех, потому что больше всех теряют. Они не хотят учится, но хотят упиваться положением оскорбленного. И они — тоже интеллигенты, дефис им в междометие.

По образованию Рёшик Пользун — педагог-филолог. Мамина прихоть, случившаяся после категорического отказа сына поступать в военную академию. Отец происходил из офицерской семьи и от души желал отпрыску такой же беззаботной жизни: учеба, распределение, скитание по баракам и пенсия, прожить на которую можно лишь в деревне, где есть подсобное хозяйство. Родители там и жили, а Рёшик поехал в город. Мальчиков на филфак брали охотно, конкурс — меньше человека на место.

Однокурсники шутили: Пользун и есть тот самый «меньше человека».

После окончания университета и пяти лет мытарств по средствам массовой информации, Рёшик очутился в медиа-холдинге «Клик» на должности архивариуса. Сидел в каморке, которой не хватало пары квадратных метров, чтобы называться уютной. Собирал в локальной сети сюжеты теленовостей компании «Клип», авторские программы и передачи прямого эфира, плюс — номера еженедельной газеты «Клич». Еще холдингу принадлежала радиостанция «Клин FM», но там ставили готовые списки песен и программ.

Не о такой работе мечтал Пользун в часы студенческих грез. Низкое положение в корпоративной иерархии и как следствие — небольшая зарплата, удручали благородную сущность Рёшика Владимировича. С другой стороны — он постоянно находился в информационном поле, что дороже благ земных и небесных. А если учесть бесплатный интернет, картина вырисовывалась не такой и мрачной.

«Лучше работать». Рёшик нехотя направился к офису. Все-таки забастовкой горю не поможешь. Им нужно искать новые занятия, как-то устраиваться, переступать через мораль и выживать. В конце концов, сейчас возможностей больше, необязательно идти на рынок или делать за неучей курсовые проекты. Есть парковки, сетевой маркетинг… интернет, наконец, перепись новостей с разных языков. По десятке за тысячу знаков.

Жизнь, ноль ей в окончание, похожа на вырванные из книги страницы — мысли любопытные, но о чем?..

Придя на работу, Рёшик первым делом включил компьютер. Он «завелся» в безопасном режиме ― опять барахлил жесткий диск. Рёшик позвонил системному администратору, наболтал в чашку кофейного порошка и пошел в курилку — единственное место, где обсуждались действительно главные новости. То, что попадало в газету и телевыпуски, — выпотрошенный труп, чучело правды.

Некурящих в курилке тоже хватало: болтовня ― тоже вредная привычка, проявлять ее нужно в строго отведенных местах.

Рёшик расположился у стены и втянулся в обсуждение. Мимо прошла ведущая новостей Фира Потемкина — красавица и звезда экрана. Короткая прическа, черные крашеные волосы, точеная фигура и выглядывающая из-за лямки сарафана татуировка очаровывали с первого взгляда. Старшие сотрудники понимали, что с Фирой у них шансов нет — пылкая юность позади, обеспеченная старость не грозит. Рёшик недавно перебрался во вторую категорию, хотя и раньше понимал: из рыцарских данных у него только дедовская сабля, и та — в деревне.

Курилка выполнила команду «равняйсь!», провожая Потемкину взглядами. В противовес мужской мечте, с другой стороны коридора к лестнице направилась Яся Звонова — журналист интернет-портала, хрупкая девушка со светлыми волосами, всклокоченными по молодежной моде. В портале начинали все творцы холдинга — считалось, что виртуальные ошибки не так страшны, как опечатки на бумаге и оговорки в эфире.

— Игорь, вы обещали вчерашнюю подборку. Сбросьте, пожалуйста, — прозвучал ее тихий тоненький голос.

Это она Рёшику.

Компания посмотрела на Пользуна. Разговор одного неприметного человека с другим оказался примечательным. Впрочем, разговора не получилось — Рёшик буркнул в ответ что-то вроде: «Не извольте сомневаться».

Яся с достоинством выдержала внимание и ушла. Рёшик тоже развернулся, но путь преградил заместитель директора Дима Стукалин. Вообще-то — Дмитрий Владиславович. Ставленник влиятельного родственника из столичных министерских кругов, он отвечал за смысловое наполнение продукции «Клика». С чувством ответственности «Стукала» взвалил на упитанное брюшко всю работу — от обязанностей главного редактора до режиссерства. Он с легкостью открывал любую компьютерную программу и работал в ней. Результат был неизменно одинаковым — верстальщики переделывали колонки, монтажеры пересчитывали проекты. Макеты и «фабрику новостей» он читал по диагонали, полагаясь на опыт и порядочность журналистов. С опытом проблем не было, с порядочностью ― сложнее (ах, интриги!), с грамотностью… В погоне за горячими фактами, проталкиванием сюжетов, желанием дать материал раньше конкурентов, о таких мелочах, как правописание, думать недосуг.

На памяти Рёшика скандал вспыхнул только раз, когда при перечислении регалий одного известного политика вместо «заслуженный деятель» напечатали «засуженный». Ситуация вышла тем более пикантной, что торопыга-автор оказался не далек от истины.

Все, что попадало в архив, Рёшик корректировал на свой страх и риск, чтобы в анналах остались тексты, за которые самому не стыдно.

Дима шел мимо курилки в недобрый час ― кто-то рассказал анекдот. Как все серьезные люди, Стукала решил, что смеются над ним.

― Что, заняться нечем? ― хрестоматийно начал он. ― Всех жду с объяснительными!

Отдавая дань традиции, подчиненные потупили взоры. Рёшик заметил распечатку полосы, которую Дима держал в свободной от размахивания руке.

― Нельзя знать заранее о готовящихся провокациях, ― прервал его Рёшик.

Курилка замерла ― дым плыл, обволакивая изумленные фигуры.

― Ты что, Ползун, куришь? ― спросил Дима. Он нарочно выбрасывал мягкий знак из фамилии Рёшика. ― Какие еще провокации?

Коллеги заулыбались ― незримый кукловод растягивал губы нитями.

― У вас в распечатке написано, там, где врезка: «Городская милиция заранее знала о готовящихся провокациях». ― Тихо повторил Рёшик. ― Либо милиция знает, либо провокации ― «готовившиеся». А вообще предложение нужно построить по-другому.

В следующую минуту Рёшик услышал, что он, оказывается, никчемное ничтожество (избыточное выражение), пыль архивная, слова ему вообще никто не давал и не даст никогда, потому что в работе средств массовой информации он ничего не понимает в силу ограниченных умственных способностей.

― Еще вопросы есть?! ― рявкнул Стукала.

Только Рёшик подумал, что вопросов у него нет, как к месту разговора подошли Фира и Яся. Подступивший к горлу комок покатился обратно, и страх исчез. Пользун расправил плечи и перенес центр тяжести на левую ногу, а правым носком стал стучать ровный ритм.

― Вопросов нет, ― сказал Рёшик, ― есть предложение. Попался мне вчера на глаза проморолик, с видами города. Там девушка сверяется с циферблатом, который висит на стене университета, и крутит стрелки своих часов. Предлагаю переделать видеоряд, поскольку на означенном циферблате показывается атмосферное давление.

― В смысле?

― Это барометр. Часы ― дальше, они в кадр не попали.

Съемку режиссировал лично Дмитрий Владиславович.

― Умный, да? ― Стукалин перешел на интонацию вартового. ― Тогда ищи другую работу.

Внутри Рёшика взорвалась бомба, таймер которой тикал с утра.

Глава 6

Харитоновский медиа-холдинг «Клик» Несусвет купил перед выборами. Дело оказалось убыточным, но были в нем два приятных момента — безграничная самореклама (Карп Наумович с детства мечтал «попасть в телевизор») и симпатичные журналистки. Позже холдинг выплыл на самоокупаемость и перестал считаться обузой.

Несусвету льстила роль мецената: не для себя старается — для людей.

В его кругу считалось престижным покупать прессу и смотреть ее за утренним кофе.

Авторитет Карпа Наумовича в Харитонове зиждился вовсе не на бизнесе и депутатском удостоверении. Таковых атрибутов недостаточно, чтобы силовые структуры подчинялись, а городские власти выделили кабинет в Управе. Несусвет занимал неофициальный пост смотрящего. В развитой стране его можно было бы сравнить с должностью представителя президента. Но в данном случае никакие правовые рычаги наместник не крутил. Он имел негласное право сразу откручивать головы. Или докладывал в Столицу, откуда поступал приказ об откручивании уже на законных основаниях.

Рабочий день начался для Карпа Наумовича с разговора по телефону. Набирал он.

— Слушаю, — ответил Верховный Руководитель, когда секретарь перевел звонок.

— Здравствуйте, это Несусвет. Покорнейше прошу прощения, что отвлекаю. Я по поводу договора о поставках углеводородов…

— Да, помню. Но у тебя, кажется, была проблема?

— Я работаю над этим.

— Ученые — люди дотошные.

— Я проконсультировался со специалистами. Они говорят, что атомная энергия если и заменит тепловую, то не в нашей жизни.

В трубке замолчали.

— Кто знает, сколько нам отмерено, Карп, кто знает. Если Бронский придумал свою установку в нашей жизни, где гарантия, что он не придумает что-нибудь еще?

— Придумывать он может что угодно. Главное — реализовать. А этого мы ему не позволим.

— Поэтому мозги и бегут от нас за границу.

— Пусть бегут. Пока придумают, пока воплотят — сколько времени пройдет? Европейцы прижимистые… А для нашей схемы нужен год от силы.

На том конце задумались, и Несусвет бросил на воображаемый стол козырь.

— К тому же, схема весьма занимательная, — зашептал он. — Будет интересно всем — продавцам, покупателям и, конечно, государству. В вашем лице. Цифры уточню при встрече. Мне нужно принципиальное «добро», много работы по документам. А успеть нужно к Новому году.

— Если выгодно государству, то приступай. Для народа стараемся.

— Мы же его наемные рабочие, солдаты на вахте благополучия.

— Не мели чушь, Карп. А то я возьмусь за твое благополучие.

Несусвет с натугой хихикнул.

— Понял, господин Верховный Руководитель. Так я начну готовить бумаги?

— Начинай, начинай.

Раздались короткие гудки.

Несусвет отхлебнул остывшего чаю, сладко потянулся и подошел к окну. Оттуда смотрело хмурое июньское утро. Вдруг из-за тучи выглянул луч солнца, будто помахал золотистой рукой. Несусвет махнул в ответ. Сомнений в том, что солнце светит именно для него, не было.

В дверь осторожно постучали. Появился, как прозрачный предмет в воде, помощник Несусвета — Гоша Смык. По его подобострастной улыбке шеф догадался: что-то произошло.

Карп и Гоша познакомились в изоляторе временного содержания. Первый досиживал последние дни, дело шло к закрытию. Готовился к новым свершениям по нагреву населения. А второго упекли за кражу — третью в карьере. Гоша был настолько неудачливым вором, что после каждого дела неизменно попадался, не успев вкусить плодов. Фанатичная вера в свое дело и детская непосредственность при подходе к нему расположили Несусвета к сокамернику. После освобождения он подсуетился и выкупил Гошу на этапе предварительного следствия.

Смык обладал еще одним завидным качеством. При выдающейся внешности, на которой отпечаталось трудное детство и бесшабашное отрочество, Гошу не замечали. Он передвигался настолько быстро, что казалось, распадается на атомы в одном месте и восстает в другом. Увы, оперуполномоченные не разбирались в квантовой физике. Им просто везло ловить совокупность элементарных частиц, из которых состоит Смык.

— Карп Наумович, на площади возле Регуправы люди. Уволенные по реформе.

Несусвет выпрямился, маршальским жестом поднес ко рту стакан и изрек:

— На площади? Разберусь лично!

С прекрасным настроением и жаждой деятельности в дряблой груди, Карп Наумович проследовал на стоянку спецтранспорта.

За окном тучи скрыли солнце, мелькнула ветвистая молния.

Впервые за много лет в начале рабочего дня Рёшику было нечего делать.

Он вышел на улицу и закурил, разглядывая флаги на крыше противоположного здания — единственной пятизвездочной гостиницы Харитонова. Вот они развеваются на ветру, свободные, яркие, но при этом имеющие практическое назначение. А он, Рёшик, отныне свободен, и скован свободой крепче кандалов.

Вообще ― что это за имя? По паспорту он Игорь Владимирович. Как приклеилось с детства мамино «Рёшик», так и тянется. Даже малознакомые так называют. Есть люди, имя которых написано на лице. Викторы, которых иначе, как Витьком не назовешь. А есть Вити, Викторы Петровичи, Витюшки и почему-то Виталии. Одни ― Вованы (понятно при первом рукопожатии), другие ― Володи, что тоже ясно сходу. Алексы-Леши, Шурики-Саши, Владики-Славы… А он, значит, Рёшик. Абзац. Уменьшительный суффикс в имя собственное.

Ноги сами принесли на площадь. Еще час назад Рёшик даже не представлял себя в рядах протестующих, а теперь почувствовал право быть с ними. Они ничего не скандировали, разговаривали между собой спокойно, держали плакаты с надписями и рисунками: «Изнасилование в неестественной ре-форме», «Хочешь похудеть? Спроси правительство как», «Порезанный бюджет отупения». Последняя надпись значилась под картинкой, на которой карикатурный гопник угрожает такому же карикатурному интеллигенту — ножницами.

— Можно здесь постоять? — спросил Рёшик у мужчины в пиджаке, испачканном мелом.

Тот оценил новичка взглядом и поджал губы.

— Вас по реформе уволили?

— Нет, просто так. В смысле, я перечил начальнику. То есть, сказали написать «по собственному»…

— Тогда вам, наверное, на другой митинг. Здесь — все по реформе.

— Да пусть стоит, — вмешался не по погоде тепло одетый старичок. — Все мы одинаковые.

— Это что же, — продолжил меловой рукав, — допустим, выгнали за пьянство, по статье, а он — к нам? Дискредитация получается…

— Получается, нас на одного больше стало.

— Но ведь он постоит-постоит и уйдет. А нам нужно — до конца!

— А что, по-вашему, значит «до конца»? До смерти? Тогда зачем вам справедливость, если вы ее не увидите?

— Другие увидят. Пусть не сейчас, пусть потом…

В небе громыхнуло. Как по сигналу, вартовые сплелись локтями, образуя цепь. В передних рядах, ближе к региональной управе, началось шевеление.

Ближайший к спорщикам лейтенант сказал в пространство:

— Сейчас влупит дождь, и все вы разбежитесь. Как всегда.

Самые пытливые, в том числе и Рёшик, проталкивались на шум. Когда добрались до первой шеренги, которая стояла лицом к фасаду Региональной Управы, на импровизированной трибуне (стул они поставили, что ли?) замаячила бочкообразная фигура Несусвета. Интеллигенты брали его в кольцо…

…Смык расталкивал людей от шефа. В небе сверкала молния, спустя секунды после вспышек доносились раскаты грома. Вартовые загораживали Карпа Наумовича, ожидая команды на разгон.

Рёшик поймал себя на мысли, что это происходит не с ним. Какой-то воображаемый человек стоит на площади в предчувствии дождя и града дубинок, а настоящий Пользун сидит на работе, пьет чай и разбирает незатейливые опусы журналистов.

Сквозь толпу протиснулась Яся с фотоаппаратом на шее и диктофоном в руке. Видать, подняли по тревоге — иди, снимай, как шеф силой убеждения и авторитетом разгоняет митинг.

Дорвавшаяся до виновника реформы толпа вышла на пик волнения.

— Что же вы делаете с наукой?

— Верните библиотекарям работу!

— Когда вы нажретесь?!

Несусвет разводил короткими толстыми руками, несколько раз начинал речь, но слушать его не собирались. Нужны были четкие ответы. Мегафон в руке Карпа Наумовича то и дело пищал.

— В целях оптимизации… — вскрикивал Карп, — если не сделать сейчас… откуда оно возьмется? Будете расплачиваться позже… Всем найдем работу.

Задние ряды давили, все хотели поучаствовать в живом общении с народным избранником.

— Себя начните оптимизировать! — басил усатый в темно-синем поношенном плаще. — Сами проворовались, а мы виноваты!

— Это дело не одного дня. Предшественники оставили нам одни проблемы.

— Чего ты шел во власть, если не знаешь других способов решения проблем, кроме как доить народ?

— Потерпите, все образуется. Если вы — настоящие специалисты, обязательно найдете себя. Еще год-два, система заработает…

— А ты поживи год-два на нашу зарплату, посмотрим, как ты образуешься.

— У меня зарплата самая обычная, я декларацию подавал.

— Видели мы декларации. Что-то ваши доходы с довольными рожами вашими не совпадают.

— Не толкайтесь я вам хочу объяснить…

Задние поднажали. Людская волна повалила Гошу и Несусвета на брусчатку. Закрыв лицо руками, Смык заорал:

— Варта!!!

Толстый полковник рявкнул в рацию. Командиры подразделений гаркнули на подчиненных. Бойцы сорвались с мест и шеренгой вошли в толпу, утюжа ее, как скалка тесто. В отместку кто-то из безработных пнул стоящего на четвереньках Несусвета. Гоша двинул обидчику кулаком в лицо.

Началась потасовка.

Вартовые теснили интеллигентов, охаживая дубинками. Первый ряд развернулся, чтобы бежать, но уперся в стоящую толпу. По спинам била варта, в грудь толкали свои. Раздались вопли, на кого-то наступили. Попавшие в буферную зону молотили руками во все стороны.

Ливень ударил по площади огромными каплями.

Истоптанный и побитый, Рёшик лежал на брусчатке. Рядом — еще с десяток пострадавших. К ним шли вартовые с наручниками, а коллеги цепью двинулись дальше. Законопослушному Пользуну очень не хотелось попадать в участок. Повесят на тебя черт знает что, доказывай потом, что не террорист или наркоман. Или и то, и другое.

Сзади схватили под локти, поставили на ноги и потянули голову назад, за волосы. Рёшик взвыл от боли, чувствуя, как изнутри поднимается волна, которая несет в мутной воде бессилие, обиду и злость. Когда вал прикатился к горлу, сам не понимая как, вырвался от вартовых:

— За что???

— Это запрещенный митинг! Ты стоял! — ответил, надвигаясь, вартовой.

— И буду стоять! На своем! Ум крепче мышц!

— Cейчас проверим. Какие мышцы — на руках или ногах? — Вартовой замахнулся.

Рёшик поднял мегафон, выкрикнул в него:

— Самая сильная мышца человека — это язык!

И оказался в центре невидимого взрыва.

Вартовых, Гошу и Несусвета разбросало на десятки метров, Рёшик оказался свободен. Рядом лежала Звонова. Она открыла глаза, потерла виски, проверила фотоаппарат. Задело кое-кого из интеллигентов, но большинство осталось на ногах. Оценив обстоятельства, митингующие бросились наутек, спотыкаясь о лежащих вартовых и переступая через своих. Человеческие ручейки потекли с площади, как дождевая вода в канализацию, оставляя за собой камень в грязных разводах.

Придя в сознание, Несусвет увидел очумевшего Рёшика с мегафоном и толкнул в бок лежащего по соседству Смыка.

— Провокатор! — захрипел Карп Наумович, изображая пантомиму «мегафон». — Держите!

Пользун не стал дожидаться, пока Гоша поднимет вартовых — бросил мегафон, выбежал с площади и нырнул в примыкающую улочку. Шлепая по лужам, чувствовал себя свободно, как при чтении остросюжетной книги, в которой нет смысла возвращаться к прочитанным страницам.

По дороге домой Рёшик унял волнение и прикидывал, как проведет остаток внезапного выходного. Но планы нарушились сразу. У подъезда ждала троица в полном составе, несмотря на рабочий день. Как по команде встали с лавочки и подошли к двери, перекрыв подход.

— Рано ты сегодня, командир, это хорошо, — сказал большой. — Пацаны с утра на взводе, поправиться надо.

Успокоившийся было душевный шторм снова накатил на Рёшика. Да что это такое, в конце концов?! Одни крутят руки в буквальном смысле — за то, что стоишь на площади, другие выкручивают фигурально — за однажды проявленную доброту. Он снова поймал настроение праведного гнева и пошел на троих.

— Ну давайте, поправимся…

Время замедлилось, воздух превратился в желе, слова отдавались в ушах низким тоном с отголоском эха.

— В байте — восемь бит, — сказал Рёшик большому. Тот округлил глаза, согнулся и упал, держась за промежность.

Алик и Валера подошли ближе, сочувствуя пострадавшему. Тот катался по асфальту на спине и скулил так, что кошки разбежались по кустам. Из окна на третьем этаже высунулась старушечья голова: козырек над подъездом закрывал обзор.

С трудом усадили битого на лавку, налили полстакана из баклажки. Он махнул, закрыв глаза, и только после этого ожил. Все это время Рёшик оставался на прежнем расстоянии — метров пять от троицы, как вкопанный. Большой поднял на обидчика взгляд и констатировал:

— Это, брат, телесные повреждения. — Гримаса боли, потушенная второй порцией из баклажки. — За это, брат, полтинником не отделаешься.

Все трое с прищуром посмотрели на Рёшика.

— Сотня с тебя, начальник!

Рёшик хмыкнул, вскинул голову и с видом победителя прошествовал в подъезд.

А через пять минут вынес пострадавшему мятую сотню.

Глава 7

— Здравствуйте, Николай Вальтерович.

Практикант Боря Стебня свернул окно с игрушкой и преданно посмотрел на начальника.

— Guten вечер, Борис. А идите-ка вы домой, сегодня ― короткий день.

Бронский подошел к монитору, Боря поспешил закрыть игру, но не успел.

— Николай Вальтерович, я хотел спросить. Насчет изобретения. Мне отчет по практике писать, а я ничего не понял в вашей разработке.

— Писать… Опять — «писать». Не в этом дело. Писать можно что угодно, вашими отчетами на кафедре стол по праздникам застилают, — голос Бронского звучал из-за сейфа. — Ядерный распад устроить легко, а над синтезом физики бьются, как протоны и ионы в ускорителе. Потому, что созидать сложнее, чем разрушать.

Щелкнули тумблеры, камера на столе загудела.

Аппаратуру для ядерных испытаний Борис представлял себе как дорогой автомобиль ― большой, хромированный, с современным дизайном. Камера Бронского напоминала огромную кастрюлю для выварки белья ― покрытую темно-зеленым лаком и местами ржавую. К ней тянулся ворох проводов. Бронский легко находил нужную жилу в электрическом организме, если вдруг возникала надобность. Из кастрюли торчала металлическая ручка, в которой тоже жил кабель, соединенный со старым компьютером без операционной системы. Результаты выводились на слеповатый черно-белый монитор. По экрану бежали цифры и буквы, сплетенные в коды. Иногда профессор переписывал столбики данных в амбарную тетрадь.

Такой картинке не место в глянцевом журнале.

Бронскому обстановка лаборатории нравилась — в спертом подвальном воздухе витал дух чистой науки. Иногда он попахивал луком и вареной колбасой. Запах крепкого чая возвращал атмосфере элементарные частицы романтики.

― Перед вами ― реактор управляемого термоядерного синтеза, ― объявил Бронский и сделал театральный жест в сторону кастрюли. ― Вернее ― демонстрационная установка. Внутри находится тороидальная камера. Вы знаете, в чем суть управляемого термоядерного синтеза?

Стебня приосанился, как будто его внешний вид влиял на ответ.

― При соударении двух частиц образуется третья, с выделением энергии. Причем, в качестве рабочего вещества используются не радиоактивные элементы.

― Exakt. Энергии ― вагон, расходный материал ― дармовой водород. Что еще надо?

Борис замахал ладонью ― на такой чепухе не поймаете:

― Горение плазмы нужно держать равномерным, а не взрывным. Нам приводили пример: в топку паровоза бросают гранаты; они должны быть или очень маленькими, чтобы загружать лопатами, или одна граната должна взрываться долго.

Бронский усмехнулся. Этот пример придумал он, в бытность лаборантом.

― И все пошли по второму пути, ― завершил он ответ, как бы про себя. На секунду углубился в раздумья, потом очнулся: ― Ну и что там с гранатой?

― С плазмой? Висит в вакууме и горит в магнитных ловушках. Затраты окупает, но город не обогреешь. А если коснется стенок камеры, то обогреет половину материка.

― Неплохо излагаете. Вы наговорили треть своего отчета. ― Бронский взглянул на черно-белый монитор. ― Давайте думать, что мешает отапливать без разрушений.

― Получается, мешает природа. В ней не бывает идеального вакуума при идеальном магнитном поле. Плазму нужно подпитывать топливом и корректировать поля, чтобы она находилась в центре тороидальной ловушки.

― Mein kleiner студент, природа не умеет мешать. Наоборот, она дает уйму намеков и подсказок — только записывай и патентуй. Люди крайне невнимательны, оттого и далеки от законов эволюции, коими, в сущности, и есть законы физики.

― А как же сила трения? Если бы не она, у нас давно был бы вечный двигатель.

― И мир превратился бы в один большой травмпункт. Ходить-то как прикажете?

Николай Вальтерович сделал разбег в два шага и проехался подошвами по кафелю.

― Природа противится только человеческой глупости, ― продолжил профессор, ― и то ― в известных пределах. А верное решение — поощряет. Правда, добиться ее благосклонности тяжело ― требуется жизнь, иногда не одна. Миллиарды циклов маятника. Genau. Именно маятника.

Оба помолчали в знак уважения к вечности.

― Так в отчете не напишешь, ― сказал Борис, ― мне бы конкретику.

Бронский сел на лабораторный стол и поболтал ногами.

― Ну, записывайте. «Для управляемого термоядерного синтеза профессор Бронский предлагает использовать реакцию дейтерия с литием-шесть».

Снова повисла тишина. Стебня дописал фразу и приготовился стенографировать дальше. Удобно, когда диктуют ― строчи, не задумываясь.

Но профессор рассматривал магнитную камеру и говорить не собирался. Пробовал соединения проводов, гладил корпус монитора и постукивал костяшками по цилиндру. Будто уговаривал работать без капризов.

― Все?

Обхватив камеру ладонями, Бронский стоял неподвижно.

― Нет, конечно. Насчет малого сечения реакции напишите от себя. Это вопрос химии, и вопрос не принципиальный. Вот и еще треть отчета. Суть вы поняли, в деталях разберетесь.

Так бы и раньше: это ― первая часть, это ― вторая. А то сиди, голову ломай. Подставил абзацы из учебников и монографий — отчет готов.

― Значит, в третьей части главное ― как заставить плазму не касаться стенок?

― Совершенно верно! ― Бронский всплеснул руками, будто собеседник проявил чудеса смекалки. ― Но главную часть изложите, когда убедитесь на практике в работе камеры. Обещаю, что предоставлю ее в полное распоряжение. Последнюю необходимую деталь привезут скоро, а пока ― изучайте устройство аппарата.

Елки-палки, о камере в литературе — ноль, это изобретение Бронский еще не патентовал. Кое-что в архиве ИНЯДа есть — доклады, статьи, — но секрет управления плазмой профессор вряд ли раскрывал до испытаний.

Фактически самому изобретать чудо-ловушку!

Стебня застыл на полдороги к выходу. Обернулся и круглыми глазами посмотрел на Бронского. Тот по-прежнему сидел на столе, болтая ногами, и поправлял соединение камеры с пультом управления. В лаборатории Николай Вальтерович не боялся быть смешным. Условности здесь не действуют, как мобильный сигнал в бункере.

— Подождите, — сказал Стебня, переобуваясь. — Вы намекаете, что через несколько дней вы покажете, как сделать термоядерный синтез управляемым?

Профессор развел руками: что поделать? Боря застыл, пораженный. Господи, он тут про какие-то отчеты, когда на его глазах произойдет такое!

— Но это — революция в ядерной физике!

Только сейчас, стоя в одном кроссовке, Борис осознал, что находится на расстоянии пяти метров от мировой славы.

— Это, в конце концов, — он перешел на шепот, — огромные деньги!

Бронский рассмеялся — открыто, как смеются над удачным розыгрышем.

— Прежде всего, Борис, это — очень хороший отчет по летней практике.

Глава 8

Получив зарплату за половину июня, Рёшик вернулся домой. Когда будут следующие деньги и откуда, не знал. Хорошо, за интернет и телевизор заплатил в начале месяца.

Наскоро пообедал и уселся за монитор — искать работу. Времени полно, рассматриваются все варианты. Но интересные предложения не попадались: между беззаботным, но нестабильным фрилансом и высокооплачиваемым рабством — ничего среднего.

Пользун собрался выключать компьютер — по «Оупенингу» начиналась очередная серия «Науки будущего», — как вдруг заметил в социальной сети обращение: «Все, кто был вчера на площади, собираемся в 20.00 у детского дворца в парке Победы».

От дома Рёшика до места встречи — пять трамвайных остановок.

С одной стороны, делать нечего, почему бы не пообщаться с коллегами по несчастью? С другой — призыв напоминал провокацию. Ясно, что на площадь интеллигенция больше не придет, значит, нужно собрать ее в другом месте. Чтобы накрыть разом.

Сообщение в сети было перепостом и появилось со ссылкой на Звонову. Факт личного знакомства притупил чувство страха, как будто реальный человек не может врать…

…Парк Победы правильнее называть пустырем. От этого унизительного имени спасают деревья, посаженные в стороне от детского дворца. По одной стороне единственной аллеи — старые детские аттракционы, перевезенные из центрального парка. Здесь дослуживают, на радость неприхотливым детишкам с окраины. К сумеркам они расходятся, ведомые за ручку родителями, лишь самые настойчивые докатываются, допрыгивают и докручиваются — последний раз, а потом сразу домой, честно-честно!

Рёшик заметил собрание на боковой дорожке, слева от аллеи. Летняя площадка кафе и две стоящие рядом лавки, а на них и вокруг — люди интеллигентного вида, человек двадцать: беседуют группками, под кофе, пиво или сигарету. Обычные посиделки местных, почти стариковские, только без баяна. Весело, но без свинства.

Соседа с седьмого этажа Рёшик заметил сразу. После случая в лифте они не встречались, да и перед тем здоровались через раз. Но среди чужих знакомое лицо вселяло уверенность. Тем более, что держался сосед в компании раскованно и тоже заметил Рёшика, позвав жестом.

— А это Игорь, кажется, гроза дворовых алкоголиков. Что, тоже с работы поперли?

— Поперли. — Рёшик улыбнулся.

— И меня вот сегодня!

Вокруг почему-то рассмеялись — все, включая самого уволенного, хотя смешного было не больше, чем в некрологе.

Сосед был в футболке с рекламной надписью на спине. Такие выдают бесплатно волонтерам, одежда из гуманитарной помощи. Звали соседа Аркадий Филиппович Дюжик, до реформы служил в харитоновском отделении государственного центра социологических исследований.

— Один я и двадцать женщин старшего бальзаковского возраста! Представляете, каково приходилось восьмого марта?! — рассказывал Дюжик, и все почему-то опять смеялись.

Женат, сын окончил институт и уехал в Англию, от него, собственно, и футболка. Жизнь катилась на нейтральной скорости, и вдруг — реформа. Хорошо, жену оставили на месте, она — методист в отделе народного образования Региональной Управы. Но, говорят, и до них скоро доберутся — голодная змея облизывается на свой хвост.

— Аркадий Филиппович, как ты жил на одну зарплату? — спрашивали Дюжика.

— Я на две жил — свою и женину, — отшучивался он, и вопросы снова тонули в хохоте.

Несмотря на увольнение, Дюжик поддерживал реформу Несусвета. Понимал, что «там все равно украдут», но добавлял:

— Засиделись мы на месте. Движение — это хорошо.

Окружающие чуть не рыдали от смеха, а Дюжик по-прежнему оставался серьезным.

Через час народу на боковой аллее стало около сотни. По такому случаю кафешка продлила рабочий день. Нашлись дополнительные столы и стулья, пиво не успевали выносить, с обратной стороны киоска жарились шашлыки.

Интеллигенция не желала бунтовать на голодный желудок.

Вдали, по обе стороны проспекта, зажглись фонари. До парка доходил их чахлый отблеск, который не разгонял тьму, но умолял поступиться. Собрание под сенью лип и каштанов превратилась в тайную сходку.

Заговорщики успели перезнакомиться и пришли к выводу, что нужно бороться. Как — пошли разногласия. Домоседы, не собиравшиеся выпрашивать на площади подачки, предлагали митинговать; те, кто без юридического образования, настаивали на войне в судах; щуплые, близорукие и хромые уверяли, что лучший способ — боевые действия в прямом смысле, с оружием в руках.

Рёшик слушал эту болтовню, покуривая возле дерева и листая новости на планшете. С ним он не расставался никогда, используя как книгу, плейер или браузер — в зависимости от обстоятельств. В кафе был вай-фай — какая революция без него?

Когда спор достиг вершины кретинзма, взойдя на которую сторонний слушатель больше не может молчать, Пользун оторвался от планшета и произнес громко, но без крика:

— Нужно найти равнодействующую силу — между ножом и транспарантом.

Как ни странно, в общем гомоне его услышали. Некоторое время собрание молча переваривало предложение, а потом сорвалось:

— Пока будем искать, переловят.

— Как они с нами, так и мы!

— Если бы такая сила была, он ней бы знали.

— Да в каком направлении искать?

— Чепуха. Не впервой нас дурят. Давайте расходиться!

— Правильно, права будем отстаивать с утра, сейчас спать пора!

Рёшик пожал плечами и закурил следующую. В парке стало темно, а на боковой аллее темнота приобрела зловещие оттенки. По проспекту проехала патрульная машина, скользнула лучом фонаря по деревьям. Заговорщики прекратили ругаться и проводили автомобиль взглядами.

Прохладную тишину спального района разорвали крики. Из-за угла детского дворца к месту собрания бегом возвращались первые ушедшие.

— Там два автобуса! — сквозь одышку объяснил Дюжик. — Они из автобусов выходят!

— Кто? — спросили из кафе. — Варта?

— Какая там варта!

По аллее в сторону интеллигентов шли люди в спортивных костюмах и комуфляже. В руках — палки, цепи, арматура. Свет от придорожных фонарей был фоном для могучих силуэтов, которые двигались, твердо печатая шаг по нагретому за день асфальту.

За минуту от сборища смелых говорунов осталась кучка.

Впереди дворовой когорты шел молодой человек в «удобной» одежде с тремя полосками на штанах и мастерке. Не примечательный, встреться он на улице. Взгляд — с налетом равнодушия, будто идет паренек, а может и не идти. Из всей внешности в активной фазе только прическа-ежик: торчащая и целеустремленная.

Сошлись возле фонарного столба, который светом чахлой лампы делал темноту нарочитой, противной.

— Кто у вас главный? — спросил вожачок сдавленным голосом.

Рёшик бросил окурок в урну, передал планшет испуганной официантке и вышел вперед.

— Ну я.

Они смотрели враг на врага — взращенный улицей пацан и «книжный мальчик». За спиной одного — вооруженные отморозки, за другим стоят близорукие умники.

— Че делаете? — поинтересовался вожачок.

— В шахматы играем, — спокойно ответил Рёшик.

— Ты за чушка меня держишь? — Вожачок подошел ближе. — Покажи, где тут шахматы?

Рёшик не сдвинулся с места, преодолевая отчетливое желание развернуться и побежать. Но с каждой секундой этот порыв уходил в прошлое. Его выталкивала новая волна, пришедшая из глубины на площадном митинге, а теперь ставшая в девятый вал.

— В шахматы можно играть вслепую, — произнес Рёшик, не отводя глаз.

В груди завертелся воздух, пальцы рук онемели. Неведомая сила закипала, выпуская пар. Вожачок почувствовал неладное и сделал шаг назад.

— Ты не умничай тут, — он ткнул Рёшика кулаком в грудь.

Пользун посмотрел на татуированную руку подростка, поднял взгляд и сказал:

— Ареал обитания гамадрилов — Аравийский полуостров, Египет и Судан.

Одновременно Рёшик взялся за упертую ему в грудь руку, с легкостью завел ее за спину вожачку и толкнул подошвой в зад. О гамадрилах буквально утром показывали передачу по «Оупенинг-природа».

Со стороны казалось, что вожак вывернулся сам и, не удержав равновесия, рухнул в кучу мусора. Интеллигент стоял смирно и наблюдал за телодвижениями противника.

— Наших бьют!!! — заорал детский голос.

Уличные бойцы смели интеллигентов первой атакой. На ногах устояли немногие даже из тех, кто по нелепой случайности имел понятие о рукопашном бое. Рёшик уворачивался, как мог, но в конце концов и его уложили. Он вскочил и почувствовал боль в правом плече — наружу торчал металлический прут. Вырвал его.

Дюжик лежал на животе, обхватив голову руками. Часть нападающих убежала вглубь парка — за дезертирами. Вожачок вцепился в достаточно крепкого на вид очкарика, с помощью двух бойцов завалил его и бил ногами.

— Южный Крест — самое маленькое созвездие!

Внутренняя волна нашептала Рёшику: нужно говорить, первое, что придет в голову. «Придет нужное, я позабочусь. Главное — не бойся. Теперь не нужно бояться».

Трое молодчиков разлетелись от Рёшика. Он поднялся и левой рукой взял брошенную палку.

— В Древней Индии наказывали уродованием ушей!

Одним движением Пользун прошелся по трем спинам, которые согнулись над очкариком.

Гопники приготовились к повторной атаке. Их оставалось вдвое больше. Десять заговорщиков жались друг к другу в кольце врагов.

Помощи ждать неоткуда.

— Давайте их засунем в автобус, разденем и отвезем на площадь, — предложил вожачок. — Пусть люди посмеются над идиотами.

Армия одобрила план утробным хохотом. Вытащили одного, взяли за руки-ноги и начали стягивать штаны. Тот орал и вырывался, чем раззадорил мучителей.

Спустя минуту под чахлой струйкой фонарного света жался от холода щупленький интеллигент «за тридцать».

Когда на заклание потащили второго, только освобожденный очкарик рванул вперед, чтобы отбить жертву, но сам попался — его прижали к асфальту и стали раздевать.

— Говорите! — отчаянно скомандовал Рёшик. — Умное что-нибудь! Вы же только на это и способны, гравюру вам в форзац!

Трясущийся от страха Дюжик убрал ладони от глаз и закричал так, что в будке кафе зазвенели стекла:

— Я никогда нарочно не мочился в лифте!

На него посмотрели с нескрываемым интересом. Не отводя взгляда от нападающих, Рёшик процедил через стиснутые зубы:

— Бог простит вам все за эту исповедь. Но заканчивать жизнь такими словами — глупо, Аркадий Филиппович. Попробуйте что-нибудь фундаментальное.

Друзья и враги улыбались. Это звучало диссонансом в аранжировке противостояния. Дюжик озирался, как скрипач-самоучка при настройке инструмента в проффесиональном оркестре. Настроившись, Аркадий Филиппович выдал:

— Норма площади на одного человека — двадцать три квадратных метра!

К нему кинулись двое, ударились о незримую преграду и отлетели. Заговорщики увидели фиолетово-синий купол, который накрыл их, защищая от банды. Внутри остался раздетый интеллигент, очкарик и вожачок. Он попытался вырваться за пределы купола, но тоже наткнулся на невидимую стену.

— Отвертку изобрели раньше, чем шуруп, — спокойно сказал Рёшик и уложил вожачка.

По ту сторону купола перестали колотить по прозрачной стенке и замолчали.

— Вызывайте «скорую», — сказал Рёшик натянувшему брюки очкарику.

Вожачок заворочался на земле, но Пользун наступил ему ботинком на шею.

— А вы, герои, бегом по автобусам и марш туда, откуда приехали. — Рёшик подошел вплотную к барьеру. — Поиграли, и хватит. Видите, до чего человека довели? — Он показал на изумленного Дюжика. — В таком состоянии он может разложить вас на атомы.

Аркадий Филиппович кивнул, хотя вряд ли понял смысл сказанного.

Услышав очередное мудреное слово (догадаться, что беда исходит от слов, у гостей ума хватило), они попятились к проспекту. Без главаря бравые бойцы превратились в стадо.

Пока противники уходили, Рёшик выкрикивал вслед теоремы из геометрии. Сколько продержится купол — неизвестно.

Выходить за него оказалось можно.

Связанного вожачка сдали охранникам парка, которые смело наблюдали за происходящим из-под карусели. Подъехала «скорая помощь», потом еще одна — врачи занимались ранеными. Нападавших след простыл, автобусы исчезли.

Последними к каретам «скорой» подошли Пользун и очкарик. Аркадий Филиппович сидел на подножке и рассказывал о драке — врачи и водитель посмеивались.

— …как в анекдоте — гопник ночью останавливает интеллигента и спрашивает: «Слышь, чувачок, смысл жизни есть? А если найду?».

У Рёшика кровоточило плечо, он попросил перевязку, но пострадавших хватало — пришлось стать в очередь.

— Меня зовут Володя Истомин, — сказал очкарик-крепыш, — я врач, дерматолог. Ты потерпи — промоют, залатают. Подними руку… нормально, мышцу не задело. Кожа — самый большой человеческий орган.

Он вспомнил несколько историй из практики, веселых и познавательных. В компании коллег эти басни шли на ура, но Рёшик не слушал доктора, а прислонившись здоровым плечом к машине, глядел во мрак. Оттуда виднелся тусклый фонарь, возле которого недавно спорили о высоком. Над усеянным ямами проспектом лампы светили в два ряда, как бы подсказывая: именно этой, разбитой дорогой нужно идти.

— …и тогда он говорит: «Мочки ушей растут всю жизнь». Я думал, шутит, оказалось — правда, — закончил Володя очередной анекдот из интерновского прошлого.

Подошла очередь Рёшика. Ежась, он снял футболку. Закрыл глаза, чтобы не смотреть на рану и на то, что врачи собирались делать.

— Ну и что тут промывать? — спросила дама в белом халате, щупая морщинистыми пальцами плечо Рёшика.

Он открыл глаза, покосился вниз и направо — на ключице круглел аккуратный белый шрам.

— Молодой человек, не задерживайте.

Бригады «скорой» уехали, оставив в ночном воздухе смесь запахов бензина и йода. Володя осмотрел плечо и подтвердил — рана затянулась.

Но как?!

— Подожди, — сказал Пользун, — что ты мне рассказывал, пока мы стояли у машины?

— Случаи разные. Медицинские.

— А повтори, коротко.

Истомин повторил.

— Про кожу я знал, — сказал Рёшик по пути к Володиному автомобилю. — Про мочки — тоже. Желудочный сок растворяет монеты — слышал. Тело состоит из десяти триллионов клеток — знаю. А вот то, что женщины моргают в два раза чаще, чем мужчины, — запомню.

Пользун сел на переднее пассажирское сидение, сзади охая расположился Дюжик.

— Тоже мне новость. — Истомин включил первую передачу. — То, что я тебе рассказывал, знает каждый выпускник мединститута.

— Возможно, — отозвался Рёшик, разминая плечо. — Но не каждый врач умеет зарастить колотую рану. И не каждый социолог может установить защитный барьер.

Некоторое время ехали молча, просеивая через себя новые сведения. Первым очнулся Аркадий Филиппович:

— Игорь, ты хочешь сказать, что мы с Володей — особенные?

Рёшик спросил разрешения закурить.

— Уверен, что особенных больше. Собрать бы их в одно время в одном месте и шарахнуть по мрази от души. — Он прочертил огоньком сигареты косой след.

Дюжик закрылся рукой, будто замахивались на него. Истомин прищурился и забарабанил ладонями по рулю. Пользун выбросил окурок, разрезав огоньком темноту.

Игоря привезли к подъезду. На лавочке дожидались трое.

— Как думаете, они знают дату рождения Пушкина? — спросил Рёшик.

— Только если это фамилия собутыльника, — ответил Истомин. — Рёшик, тебе помочь?

— Не надо. — Пользун вышел из машины. — Справлюсь.

Дюжик и Истомин из машины наблюдали, как трое обступили Игоря. Через закрытое стекло было слышно не очень, но поняли, что речь о деньгах — Рёшик отказался платить. Потом фраза — и трое лежат пластом.

— Выходите, Аркадий Филиппович, путь свободен, — сказал Пользун, открывая пассажирскую дверь.

Зашли в подъезд, вызвали лифт.

— Все-таки не помнят дня рождения?

Рёшик помотал головой:

— Одного Пушкина на троих хватило.

Створки раскрылись, на полу кабины блестела вонючая лужа. Дюжик развел руками, а потом правую приложил к сердцу.

Глава 9

Сквозняк смахнул пыль с экспонатов.

— Проходите, Георгий Петрович, в нашу святая святых.

Варгашкин чуть наклонился, делая приглашающий жест. Гоша Смык сунул руки в карманы и, насвистывая, проник в комнату, где располагался музей ИНЯДа.

По периметру стояли шкафы со стеклянными дверцами и витрины, за которыми томились причудливые творения ученых. Модели и механизмы жили, как заключенные в общей камере: места мало, салаги прибывают. Приходится отбивать нары у слабых. Гипсовый бюст старика завалился на проволочный куб с шариками по углам. Стенд с фотографиями норовит стукнуть стоящую под ним стеклянную посудину. Из полураскрытой дверцы рвутся на волю зашнурованные папки.

На пыльном столе в середине комнаты зияют круги — большой и два поменьше. Так выглядят знаки, оставленные инопланетянами американским фермерам.

— Ох, извините, — пробормотал Варгашкин и принялся вытирать пыль попавшимся под руку вымпелом. На весь стол терпения не хватило. — Это, наверное, к сторожу товарищ заходил. Ну я ему покажу ночные застолья…

Гоша в ответ хмыкнул и вихрем облетел стол, рассматривая экспонаты. Руки просились потрогать забавные штучки, но Смык сдерживался. Когда увидел древнюю динамо-машину, все-таки не выдержал и стал крутить ручку.

Высокий гость пожаловал в институт внезапно, цель визита неизвестна, чем дело кончится — непонятно. Варгашкину оставалось наблюдать с глупой улыбкой, не смея возражать.

Диск раскрутился на полную, в рогатке динамо-машины проскочила искра. Смык отпрянул, Кирилл Денисович дернулся.

— А это что за байда? — Гоша показал на подвешенные к одной перекладине шарики. Не дожидаясь ответа, схватил два из них и начал перекатывать в ладони. — Для успокоения нервов?

Заместитель по науке сам не знал, что это. Мог бы восстановить название по инвентарному номеру, но такой целью не задавался. От физики он был далек, узнавать ближе не хотел. И так забот хватает.

— В какой-то степени, — Варгашкин держал улыбку. Дескать, это совершенно другое, но для вас пусть будет тем, чем хотите. — Успокоитель нервов.

Прикосновение к науке произвело на Смыка впечатление. Люди бились веками над загадками природы, а он легко трогает удивительные изобретения. Следующей жертвой пал динамометр. Им Гоша подцепил портрет «длинноносого фраера» (Роберта Гука) и раскачивал, следя за пружиной.

Веревка оборвалась, рамка со стеклом упала на пол и разбилась.

Смык и глазом не повел — перетек к следующему прибору. Кирилл Денисович дернул плечами. А про себя подумал, что этот хлам давно пора вынести. Освободится замечательное помещение под аренду.

Гоша успокоился после того, как прослушал все резонаторы Гельмгольца. Сел за стол, забросил на него ноги и с жадностью ребенка, которого пустили в магазин игрушек, окинул взглядом музей.

— Я к тебе по делу.

Варгашкин исчез и вскоре вернулся с бутылкой коньяка и тарелкой, на которой сбились в кучу бутерброды. Посетители музея расположились за столом, оставив четыре круга в пыли.

— Хочешь стать директором? — спросил Смык, разливая по первой.

Кирилл давно представлял, как под его руководством пойдут дела у ИНЯДа: на первом этаже — магазины, на втором — ресторан (лабораторию термодинамики можно переделать в кухню), остальное — офисы. Сам Варгашкин сидит в кабинете и каждый день считает выручку.

Если бы не ученые, в институте ядерной физики было бы просто замечательно.

А вдруг — провокация? Плавали, знаем.

— Плох тот солдат… — начал Кирилл, но Смык остановил его жестом.

— Давай без лажи.

Выпили и закусили.

— У вас тут презентация нового прибора намечается, — Гоша провел пальцем по столу. Получилась дорожка. — Так вот, надо, чтобы она не состоялась.

Вторая дорожка пересекла первую, получился крест.

— Понимаете, — Кирилл поерзал на трескучем стуле, — сейчас бюджетным организациям тяжело. Финансирование урезают, институты закрывают. Если честно, мы рассчитываем на этот эксперимент в плане перспектив на будущий год. Надеемся на поддержку государства.

Размер поддержки Кирилл приблизительно понимал. Бронский — мужик неглупый, годы на чепуху не тратил бы. Значит, его изобретение — нечто из ряда вон. Под него в Столице можно выбить приличные деньги.

— Ты не понял, — Смык опять остановил Варгашкина на полуслове. — Вашему институту по-любому конец. В новом бюджете вас нет и не будет. Сокращение затрат, экономия средств, прочая белиберда. Поэтому я тебя спрашиваю: хочешь быть директором торгового центра, который построят на месте этой халабуды?

Воплощалась сокровенная мысль, и самому не нужно напрягаться. Разве что малость — зачем-то этот уголовник пришел же сюда?

— Что я должен сделать? — спросил Варгашкин и откусил бутерброд.

— Ты совсем отупел от мелкого воровства, Кирилл Денисович. Вон, какую рожу довольную состроил. Говорю же — эксперимент не должен состояться. Бронского министерство уволит, институт закроют, приедут экскаваторы.

Чокнулись стаканами, выдохнули и проглотили.

— Это понятно, — с раздражением ответил Кирилл. Тоже мне моралист — «отупел от мелкого воровства»! — Чем именно я могу помешать?

— Тебе виднее, ты же здесь работаешь. Проводок какой перережь или гайку открути — я не знаю вашей физики.

«Я тоже не знаю», — хотел ответить Варгашкин. Заминки хватило, чтобы Гоша понял мысль — в его работе психология важнее ловкости рук. Во всяком случае, убеждения Смыка позволяли честно смотреть человеку в глаза и одновременно чистить его карманы.

— Ладно, — сжалился Гоша, — я сам все сделаю. Но твоя помощь все равно понадобится. Нужно, чтобы сегодня к вашему сторожу снова пришел друг, и они просидели вот за этим столом всю ночь. И еще — форточку в лаборатории Бронского открой.

Еще час экспонаты музея наблюдали, как двое далеких от науки людей выпивали. Святотатство, повторенное многократно, превращается в обряд. Предметы научной старины повидали и не такие глумления, потому взирали на пустеющую бутылку со спокойствием. Только старинный барометр чуть скрипнул стрелкой и передвинул ее в сторону бури.

Хотя на самом деле было ясно.

Ближе к вечеру Карп Наумович осчастливил присутствием коллектив «Клика». Не расспрашивал о делах, поскольку пребывал в хорошем настроении и собирался в театр.

Фира ждала в машине.

— Привет, звезда, — сказал Карп Наумович, подвигая Фиру к окну. — Скучала?

— Очень, — соврала Фира и поцеловала Несусвета в обвислую щеку.

Потемкина с присущим целеустремленным женщинам терпением выполняла ритуал. Сначала Карп повезет ее в театр, потом — в ресторан, затем — в шикарную гостиницу. Она будет улыбаться, держать его руку и стонать в постели.

Хорошо, что недолго.

Вечер позора гарантировал безбедное существование. Ей нравилось быть шикарной.

— А что это за букет? — опомнился Карп, когда отъехали со стоянки.

Черт, надо было оставить в кабинете. Задумалась, размечталась…

— Поклонник передал через охрану. Не представился.

Несусвет приказал остановить. Вырвал букет, открыл окно и швырнул цветы под ноги прохожим. Когда ехали мимо рынка, отправил водителя, и тот вернулся с охапкой роз.

— Я — твой единственный поклонник, — сказал Карп, хватая Фиру за талию.

Он прицелился губами и даровал поцелуй. Она ответила, победив тошноту.

Места в театральной ложе, которую они заняли, можно было бы назвать дорогими, но те, кто на них восседал, никогда не платили.

После увертюры Несусвет задремал, потом просыпался от звонков телефона и разговаривал, отмахиваясь на косые взгляды из зала. Однажды к нему подошла администратор и сделала замечание. Ответная брань перекрыла литавры.

К концу представления звук Карпового звонка влился в музыкальную ткань произведения. Во время последнего перерыва дирижер взмахнул рукой, и музыканты заиграли мелодию рингтона. Карп проснулся и заорал в пустую трубку на потеху залу. Поняв подвох, уволок спутницу в холл, откуда долго доносились проклятия.

— Я вам покажу реформу культуры — в переходах пиликать будете!

В холле ожидал Смык. Он переминался и постоянно вытирал руки какой-то ветхой тряпицей. Увидев босса, кивнул и показал пальцами «ок».

Пока шли к машине, Несусвет и Фира сначала услышали скрипку, а потом рассмотрели уличного музыканта. На тротуаре лежал чехол, в котором томились несколько монет и две мелкие купюры. Пожилой скрипач старательно выводил мелодию, борясь с дрожью в пальцах. Она спихивала тему в сторону, как неумелый возница — телегу.

— Хочешь играть там? — Несусвет показал на оперный театр. — Я посодействую!

Скрипач помотал головой, не отрываясь от игры.

— А чем вообще помочь тебе, творческая личность?

Кивок на чехол.

Несусвет пошарил по карманам и извлек аккуратно сложенную вдвое пятисотку. Присев, осторожно положил ее в чехол и придавил монетой.

— Вот так они во всем, — рассуждал Карп Наумович, ведя Киру к авто, — никакой перспективы, только сиюмнутные потребности.

Смык остался выпивать в буфете. Оттуда направился в сауну, где пели те же оперные солисты, но за совершенно другие деньги для другой публики. Восторг вызывало уже то, что потный человек во фраке старался перед голыми слушателями.

Говорят, предназначение высокого искусства — в игре на душевных струнах. Но извлечь ноты из поломанного инструмента не может и великий мастер. Такой хлам отдают даром — за вынос из дома.

Варгашкин позвонил Бронскому в два ночи и сообщил, что лаборатория сгорела. Сам Кирилл Денисович на месте, там работают специалисты варты, по предварительной версии — в форточку бросили бутылку с зажигательной смесью. Сторож никого не видел, никто не пострадал. Открыто уголовное дело по факту.

Ждать до утра Николай Вальтерович не смог — вызвал такси и примчался в институт. Прорвался через оцепление перед входом, уговорил вартовых в коридоре, пригрозил экспертам, закрывшим лабораторию. Свет включили от переноски, и Бронский увидел последствия. Это напоминало фотографию ночных очертаний города: черные силуэты, тлеющие огоньки, дымка на фоне заката. Не город — целый мир, в котором профессор жил долгие годы, ушел во тьму. Посреди мироздания площадью восемь на восемь метров, чернел стол, на котором мертвым всадником высилась демонстративная установка.

Профессор подошел к детищу, положил руку, провел сверху вниз. Посмотрел на черную ладонь и сжал ее в кулак.

— Завтра здесь все будет чисто, — пролепетал сзади Варгашкин. — Не беспокойтесь, Николай Вальтерович, наведем полный порядок.

Еще бы. Помещение арендатору нужно показывать в приглядном виде. Продуктовые оптовики давно телефон оборвали насчет склада. А в подвале как раз подходящая температура.

Бронский посмотрел на потолок, потом прошел взглядом по стенам и полу.

— Такого порядка, как сейчас, здесь не было с момента основания, — неровным голосом ответил он.

Улыбка пострадавшего разрядила обстановку.

«Ну берегись, Кирилл Денисович. Загоню я тебя в угол, kleine Ratte!».

Глава 10

Меня зовут Мирослав Огнен, и я называю звуковую лабораторию полигоном. Здесь нет окопов, мишеней и накрытого маскировкой блиндажа. Есть наушники, студийные микрофоны и двадцать колонок — по двум противоположным стенам. Я обычно сижу за пультом и держу руку на ползунке уровня звука, чтобы убрать его, если оружие пойдет вразнос.

Никаких окон — мешают шумоизоляции. Я жалею о них ранней осенью, когда пейзаж в парке «Кулхэма» прекрасен, как Стандартная Теория, и сейчас, летом, когда кондиционеры не справляются с духотой.

Тем утром я сидел в лаборатории, слушал классический джаз и не думал о погоде. Представлял, что на улице светит майское солнце, а от Темзы тянется приятная прохлада.

Проверил оборудование, включил вытяжку и в ожидании гостей пил чай.

Сначала сержант привел Крейга Пугало и Косого Марти — мое пристрелянное оружие. Бывалые вояки рассказывали, что любимые винтовки стреляют точно, даже когда дрожит рука. Дескать, за время знакомства у человека и оружия появляется родственная связь. Так вот, у меня с Крейгом и Марти была похожая ситуация. Стоило спустить курок, они сами находили цель и расходовали нужное количество припасов. Мазали, конечно, но в пределах погрешности.

На результатах этих парней строилась теория боевой филологии.

В тот день я особенно рассчитывал на точность.

Комиссия зашла ровно в десять. Куратор представил нас и откланялся. Проверяющие сели, достали ручки, блокноты и застыли в ожидании. Честное слово, они сидели, как в зрительном зале, не подозревая, что играют роль мишеней. Неужели в министерстве не предупредили?

Дама лет пятидесяти, специалист финансового департамента, в деловом костюме и очках, все время поправляла юбку. Я вспомнил о стоящих у микрофонов ребятах — им, пожалуй, все равно, сколько лет женщине. Но тюремное воздержание стирает сексуальные условности. И все равно: бояться ей стоило не того.

Прыщавый молодой человек уткнулся в наладонник и не обращал внимания на обстановку. Аспирант из Оксфорда, наверняка прислан вместо научного руководителя, чтобы оценить изобретение свежим взглядом.

По другую руку от дамы щурился и чесался за ухом старик — глава комиссии, профессор, член Лондонского Королевского Общества. Изначально на место корифея обещали Чета Шеминга. Возможно, в Управлении науки и технологий узнали о нашей дружбе и решили не искушать обоих.

— Мистер Шеминг не смог прийти, — громко сказал старик, — он улетел утренним рейсом на конференцию в Сакраменто.

— Рад видеть вас на его месте, сэр, — я поклонился, чем вызвал почтительный кивок в ответ.

Музыка в колонках стихла, динамики подрагивали еле заметным фоном. Сидящий в углу сержант отложил газету. Он часто сторожил подопечных в лаборатории и знал о главном правиле эксперимента — молчать.

— Если все готовы, начнем. — Я говорил стоя, как конферансье перед публикой. — Достопочтенные члены комиссии, обратите внимание на спинки ваших стульев. Там висят наушники — пожалуйста, повесьте их на шею. Если почувствуете боль или недомогание, немедленно закройте уши.

Я сделал жест, как бы приглашая Крейга и Марти на сцену. Без аплодисментов отошел к стене и еще раз осмотрел помещение — ни дать ни взять подпольный концерт. Сел за пульт, вывел ползунки микрофонов на «шестерку». Гряда динамиков отозвалась тихим фоном — я запустил магазинный гул в Сохо. Махнул ребятам — «давайте!».

Они начали нерешительно, стесняясь посторонних. Форсаунд колебался между двойкой и тройкой. При подготовке арестанты брали с места в карьер, накрывая выражениями на самом взлете эксперимента. Ничего, разойдутся. За несколько минут до начала, пока сержант ходил в туалет, я дал парням хлебнуть из карманной фляжки. Говорят, артисты поступают так же.

— Это не сборная по футболу, а стадо кашмирских коз, — начал Крейг. — Вы посмотрите, кто играет за Англию — ни одного белого!

— Все из-за shitty правительства, — поддержал Косой, — таких слюнтяев, как наш премьер-министр, я не видел даже в младших классах школы. А у нас, поверь, учились полные dorks.

Я пустил фоном уличные звуки Ист Сайда. Для продолжения — самое то.

— Иммигрантов вообще нельзя выпускать за пределы фермерских полей. Американцы дали волю приезжим, и смотри, что получилось: была великая страна, а сейчас они ищут дружбы у русских. Завтра, глядишь, к кубинцам на поклон прибегут.

Члены комиссии реагировали слабо. Аспирант не отвлекался от телефона, Мисс Финансы терзала пудреницу и поправляла юбку.

— Я видел парней, которые собирают клубнику в Вест Малинге. У них мозгов столько же, сколько у клубники. Этих crappers нужно паковать в «Хитроу» и багажом отправлять на восток.

Я вывел на пульте звуковую подборку телевизионных новостей. По теории — вызывает вторую степень раздражения. Студент и финансовая дама скривились, черкая в блокнотах. А старик смотрел перед собой и, казалось, не замечал ничего.

Через пару минут Пугало и Марти разошлись по полной. Досталось наглым шотландцам, всему Кабинету министров, продажным полицейским и журналистам. Крейг отдельно прошелся по футбольным судьям, а Косой послал весь футбол к матери, утверждая, что от регби проблем куда меньше.

— Вонючие jimmies!

— Screwed черти!

— Да ты смотри, Крейг, этот arsehole, — Марти показал на аспиранта, — похож на француза.

Юноша дернулся и вжал голову в плечи. Он и вправду походил на лягушатника — темноволосый и кучерявый, с горбинкой на носу.

— А как тебе эта крыса, которая мнит себя первой леди графства? — Пугало подмигнул финансистке. — Сидит, небось, целыми днями в кабинете на Сити Роад и получает в месяц, как я за пять лет. Калоша!

Оба рассмеялись: гнусно, как умеют портовые шлюхи и ведущие юмористических шоу.

Если бы не косметика, на даме не осталось бы лица.

Пришлось сменить фоновую тему на шум детской площадки. Женщине будет легче воспринимать, а мужчины потерпят, если что.

Сержант сидел в наушниках и читал газету, поглядывая исподлобья.

Председатель комиссии молча смотрел то на ораторов, то на коллег.

Вдруг Крейг и Марти взяли паузу, а потом выпалили в две глотки:

— Какого хрена уставились?! Pridurki!

Прыщавый полез за наушниками, не дотянулся и сделал кувырок через спинку стула. Финансовая дама схватилась одной рукой за горло, другой — за сердце. Тут же обеими руками ухватила полы юбки. Потом закричала, прикрыв уши ладонями.

Форсаунд остановился на десятке — шкала закончилась.

Я убрал общий уровень в ноль. В лаборатории стало тихо, как на душе у порядочного налогоплательщика. Внутри пронеслась мысль о полном успехе — члены комиссии испытали словесное воздействие на себе. И это мои парни еще не добрались до евреев, вот где боевые показатели действительно зашкаливают.

Только я собрался произнести заключительную речь, как поднялся старик. Он одернул пиджак, откашлялся и сказал так, будто я стоял на расстоянии километра от него:

— Я прошу прощения, а можно повторить? У меня, знаете ли, слуховой аппарат, контакты отходят.

Он снова почесал себя за ухом, и я заметил, как оттуда за воротник пиджака вьется тонкий шнур.

— Что именно повторить? — спросил я.

— Все с начала.

Крейг и Марти переглянулись. Они больше не выглядели самоуверенными бойцами, способными сражать острым словом. Сержант крякнул и с раздражением зашуршал газетой. Двое из комиссии замотали головами.

Я коротко поклонился.

— Не могу отказать высокой комиссии, поскольку заинтересован в положительном отзыве. Но предупреждаю — доза отрицательной информации сверх нормы вредна.

— Прошу прощения, — прокряхтел старик, — но я настаиваю.

Дама и юноша потупили взгляды, а я был уверен в успехе. И парням лишнее время на свободе, пусть под присмотром, в радость.

Я опять вышел на авансцену, коротко сказал о сути проекта и дал знак Крейгу и Марти.

Они пошли на второй круг. Теперь — смелее, с логическими паузами и смысловыми ударениями. Один бог знает, как долго я с ними бился над техникой боевого слова. Результат мне нравился больше с каждой минутой. Но когда я посмотрел на комиссию, меня прошиб пот.

Финансистка и аспирант сидели спокойно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Не дождавшись прежней боли, застрочили в блокнотах, на лицах появились улыбки.

Старик тоже сидел без напряжения и слушал с интересом, будто ему рассказывали занимательную байку, которую следует запомнить и пересказать друзьям по клубу.

После синхронного вопля: «Какого хрена уставились?!», комиссия подождала с полминуты. Программа эксперимента закончилась, по моим расчетам, такого количества фраз достаточно, чтобы понять суть изобретения.

Форсаунд показал стабильную «девятку», в тишине стрелка сполза до «тройки», потом упала до ноля.

Я сдвинул вниз ползунки на пульте.

Комиссия встала.

— Pridurki — это по-русски? — спросил старик. — Нам нужна комната для обсуждения. И, если можно, чай…

…Они совещались три часа. Вызывали Крейга и Мартина по одному и вместе, просили показать теоретические расчеты с результатами исследований. Я ломал голову над тем, почему эксперимент провалился. Мысль, которая засела в голову после нулевой реакции на повторное словоизвержение, ползла, как метастаза.

И до меня дошло.

Господи, как я не догадался раньше?! Ведь меня тоже не брала ругань подопытных, и я списывал это на привыкание. В нем как раз и дело! Какой идиот! Завтра в газетах появятся заголовки, вроде «Британские ученые не смогли доказать, что словом можно ранить». «И потратили на это сотни тысяч фунтов», — добавят про себя налогоплательщики.

Я не дождался решения, уехал домой. Вокруг буйствовало лето, расцветая новыми картинками на билбордах и рекламой по радио. В поисках музыки я лавировал по частотам. Но в песнях звучали слова, а с ними я не желал больше иметь ничего общего.

Вечером позвонил куратор и сказал, что комиссия зарубила проект. Говорил деликатно, просил сдать аппаратуру по описи. Чуть не стихами намекнул, что неплохо бы освободить лабораторию до выходных. Потом начнутся каникулы, помочь с выносом будет некому. Было приятно сотрудничать.

Я хотел посмеяться над собой и взбодриться. Вроде, сильные люди обладают таким талантом. Но я до боли в пояснице ненавижу юмор.

Наутро пришлось плестись в «Кулхэм», забирать личные вещи и готовить «обходные» документы. На автостоянке встретил бывшего куратора, он сообщил, что в моей комнате сидит глава новой лаборатории — по разработке методов снижения дискомфорта при квантовом удалении волос.

Очень актуальная, между прочим, тема. Как для британских ученых.

С комом в горле я зашел в здание, поднялся на этаж и остановился перед дверью.

Все было зря. Я растратил жизнь на ерунду. Так новенькую пятерку меняют на фунтовые монеты. Сумма та же, но гораздо тяжелее.

Взялся за ручку и открыл дверь.

На моем месте сидел Чет Шеминг.

Быстро же он вернулся из Сакраменто. Если вообще туда летал.

Шмуцтитул

— Как это у тебя происходит? — спросил Лёнчик, выпуская дым в потолок. Дома он не курил, а в гостях предавался вольнице.

— Да как… скажу что-нибудь, и человек лежит. Будто я его ударил.

— А о том, чтобы ударить, думаешь?

Рёшик вспоминал. Словесная сила проявлялась, когда он раздражался, а собеседник казался противным. В такие моменты жалеешь, что в тебе метр шестьдесят роста.

— Как тебе сказать, — протянул он, — я хочу не то чтобы ударить, а увидеть, что человек признал мою правоту. Потому, что я умнее.

Он спохватился, посмотрел на часы и переключил телевизор на футбол.

— «Кьево» выигрывает, надо же. — Сменить тему не получилось, и Рёшик продолжил: — Ощущение, что ты — здоровый до неимоверности, подходишь к прохожему и просишь закурить. Его и бить не надо, но чувствуешь, что если он дернется, ты ему насуешь полную котомку.

Посидели, помолчали, выпили.

— А после каких слов обычно падают?

— По-разному. Я вот что заметил: последняя моя фраза перед этим… ладно, ударом… несет в себе какую-то аксиому. Знание какое-то общеизвестное. Правило орфографии, закон физики, факт из истории. Сказал — и абзац в страницу.

Водитель маршрутки выпал из двери, услышав, что восемьдесят процентов информации человек получает зрительно. Хорошо ― машина стояла. Хамоватый кассир потеряла сознание от слова «дифференциация». Подростков, которые матерились в вагоне, разметала по сидениям цитата из Федора Достоевского. Травмировал психотерапевта (ушиб мягких тканей от факта из биографии Николы Макиавелли).

Рёшик напоминал обезьяну с гранатой.

Радость общения, которой природа наградила человека, для Пользуна превратилась в муку. Он чувствовал себя подпольным миллионером — обладателем пагубного сокровища.

— Слушай, а ты уверен, что говорил банальные истины? В интегральное вычисление или в доказательство теоремы Ферма не лез?

— Какой там! Разве неизвестно, что слова «ложить» не существует?

Лёнчик цокнул языком и помахал указательным пальцем.

— То-то и оно, что не всем. У меня работает водитель, он тиражи развозит, мудрейший человек. Машину знает лучше любого генерального конструктора — где стучит, что подтянуть, как починить. Но не в курсе, что такое возвратно-поступательное движение. Ему это не нужно, он обходится практикой, и плевать хотел на теорию. А на то, как правильно пишется «возвратно-поступательное движение», ему вообще так плевать — утонуть можно.

— Дело — в разности знаний?

— Нужен эксперимент. Скажи мне что-нибудь из химии. Но перед этим — разозлись.

— Я не умею — просто так. — Рёшик поморщился и махнул рукой.

— А если не просто так, а за деньги? Сотни хватит?

— Ты о чем?

— Тебя разве не трогает, что я учился на тройки, а ты был отличником, и теперь я зарабатываю гораздо больше?

— Не трогает.

— У меня есть жена, а у тебя с бабами не очень. Может, у тебя еще никого не было?

— Сегодня — еще не было.

— Как это будет по-научному? Омега-самец?

— Сцилла и Харибда самец.

— Во! Потому что женщины любят или богатых, или остроумных. А ты — ни там, ни там, Игорь. Ты неудачник.

— Самая низкая температура химической реакции — минус двести шестьдесят девять градусов по Цельсию.

Одновременно Рёшик представил, что легонько ткнул Леню кулаком в грудь. Так делают старые знакомые, которые случайно встретились на улице.

Вытянув руки и ноги, гость полетел в дверной проем, на миг застыл в воздухе, открыл спиной дверь в коридор и кувыркнулся через голову.

— Эй, — Рёшик потрогал Леню за плечо, — вставай.

Лёня прохрипел и оторвал голову от ковровой дорожки. На щеке остались царапины.

— Эксперимент удался, — объявил он и перевернулся на бок.

Через силу стал на колени и с помощью Рёшика поднялся.

Снова сели за стол, налили по одной и запили остывшим чаем. Рёшик пересказал ощущения, возникшие вместе с «атакующей» фразой.

Лёнчик налил себе еще, выпил и закашлялся.

— Ты слышал выражение «Знание — сила»? Так вот, ты… точнее — мы несколько минут назад доказали, что это — не фигура речи, а реальная возможность человеческого организма.

Молча посмотрели друг на друга.

— Конкретно — моего организма?

— Вот это — вопрос.

Фраза почему-то расстроила Ленчика, он задумался и далее молчал. В тишине досмотрели новости футбола («Кьево» опять выиграл), и Лёнька засобирался домой. Надулся, отвечал односложно, забыл дать на прощание руку.

Рёшик открыл входную дверь, через которую полез запах куриного бульона — приспичило кому-то варить на ночь глядя. В животе бурчало — горячего Рёшик не ел неделю как.

Уходя, Лёня повернулся, достал из кармана мятую сотню, положил на ступеньки. Развел руки в стороны и потопал вниз — лифт сломался, двери хлопали вхолостую где-то наверху.

Рёшик хотел крикнуть возражение вслед, но на всякий случай осекся.

Из соседней двери вышел Алик:

— Привет! Не одолжишь, случайно…

Взгляд его поймал лежащую сотню, разум завис.

Часть вторая. «Знание — сила»

Глава 1

Вечером встретились у дальнего от площади выхода из метро.

Августовская жара неделю как спала, первые пожелтевшие листья метались в воздухе предвестниками осени.

Мимо шли молодые люди и нарочито ругались в пространство, показывая взрослость и независимость. Для них по случаю Дня Знаний власти устроили праздник, который венчал концерт «звезд» эстрады. Таких же интеллектуально развитых, как и слушатели.

Для заговорщиков большое скопление людей было кстати. Прямая трансляция по «Клику» — тем более. В кои-то веки мощность чиновничьего и медийного аппарата сработает не только для отмывания денег.

К Пользуну и Дюжику подошел Истомин, не отнимая телефон от уха. Когда договорил, громко выдохнул и нажал новый вызов.

— Моих не будет, — сказал он, ожидая ответа в трубке. — Кто-то испугался, кто-то передумал, кого-то отговорили. В общем, человек пять от силы соберется.

— От силы? — повторил Рёшик, ставя закладку в электронной книге, — неплохой каламбур.

— По-моему, не смешно, — вмешался Дюжик, — может, отменим акцию? Из моих подтвердили участие трое. Не считая собаки.

Аркадий Филиппович имел в виду, что один из защитников собирался прийти с собакой, вырвавшись из дому под видом выгула.

Посмеялись.

Рёшик поднял глаза в темное небо. Срывался дождик. Луна выглядывала из-за облаков, играя в прятки с романтиками и астрономами.

— Штурмовиков тоже не ахти, — сказал он, кивая в сторону мерзнущих интеллигентов. — Десяток, и нас трое — мало для войны, но для сражения — хватит.

— Одно дело от гопников отмахиваться, другое — тягаться с вартой. — Дюжик осмотрелся. — Людей можно понять: лучше синица в руках, чем тебя схватят за участие в перевороте и посадят на пяток лет.

— А чем лучше эта синица? Ну скажите? Ведь она — не в руках, она — в клетке. И вообще, сегодня День Знаний, к молодежи обращаются все харитоновские организации, чем мы хуже?

— Нас не приглашали, — заметил Истомин.

— И что? От этого мы потеряли право говорить?

— Незваный гость…

— А я не считаю себя гостем в родном городе. В конце концов, у них будет концерт, и я выступлю с номером самодеятельности.

— Ты споешь? — поинтересовался Дюжик.

— Скорее, это будет оригинальный жанр — фокусы, иллюзии.

— Иллюзии, — повторил Истомин. — Я в самодеятельности участвовал, но на сцену меня не пускали. Рёшик, ты похож на пьяного в караоке-баре.

— Нет, не похож. Я не фальшивлю. Вы же умные люди…

— Умный — не обязательно смелый, — заметил Дюжик. — Жена считает, что глупо в мои годы играться в робинов гудов. Говорит, мне до пенсии осталось меньше, чем площадь кухни.

Володя и Рёшик невольно улыбнулись.

— Нет, правда, Игорек, давай отложим. Проведем разъяснительную работу, соберем верных людей. По сути, ты правильно сказал. Просто нужно время, чтобы дошло. Мы ведь как — желудком думаем. Всех сократят, народ поголодает, бабы сами мужиков к нам отправят.

— Когда проголодаются, тем более не пойдут, — отрезал Рёшик. — Голодными и напуганными легче управлять. — Он поднял воротник светло-серой куртки военного кроя и пошел к штурмовикам. — Никого не держу. Бесконечность вам в знаменатель!

Пятеро штурмовиков пришли, чтобы лично сказать: они не в деле. С оставшимися пятью Пользун пошел на площадь. Там проверяли звук в ожидании высоких гостей.

Сцену и подходы по периметру оцепили вартовые. Рёшик равномерно расставил людей перед оцеплением и попросил обеспечить отход. Показал капитану варты удостоверение прессы — осталось после увольнения.

— По одному удостоверению я вас за оцепление не пущу.

— Мне в туалет нужно. — Рёшик показал рукой на синие кабинки возле металлических конструкций, образующих сцену. — Не гадить же в подворотне?

Огромная толпа и ничтожно малое количество биотуалетов — реальность любого праздника. Капитан знал это не хуже Рёшика.

Зазвучали фанфары, на сцену вышел ведущий и объявил, что слово предоставляется народному избраннику, представляющему в Столице Харитонов, Несусвету Карпу Наумовичу.

Молодежь ответила вялым гамом.

На ступеньках к сцене Рёшика остановил тип в штатском.

— Виноград взрывается в микроволновой печи, — сказал Пользун, нанеся удар под дых. Охранник стоял, как ни в чем не бывало.

Неужели знает?

— В Греции по понедельникам запрещена охота. — Еще один удар.

Через секунду штатский содрогнулся дважды и скатился вниз. Двумя легкими знаниями Рёшик расчистил путь от мордоворотов в костюмах без галстуков и оказался возле задника сцены. Несусвет заканчивал речь, Рёшик выжидал момент, чтобы вклиниться перед выступлением музыкальной группы. Иначе шансов нет.

Он осторожно пробирался вдоль колонок. Сзади ударили по ногам, он упал. Руки завели за спину, голову подняли за волосы.

— Попался, умник, — пропыхтел скрипучий голос. — Не дергайся, хуже будет.

Хуже было некуда, поэтому Пользун решился на контратаку.

— На холоде песочные часы идут быстрее.

Голову задрали до неимоверной боли, и последнее слово Рёшик договорил про себя. Лягнув противника пяткой, улучил миг и произнес:

— В гавайском алфавите двенадцать букв!

Перевернулся и увидел ошалелое лицо Гоши Смыка. Он держался за пах, глотал воздух, а потом завалился.

Несусвет закончил вещать, до микрофона оставалось несколько метров. Но борьбу в углу сцены заметили. К месту схватки неспешно пробирались охранники и вартовые. Пользун подпустил их. Как назло, режиссер включил музыку. Не слыша самого себя, Рёшик прокричал — без эффекта. Тогда он рванул к микрофону, возле которого ведущий правил текст на планшете.

В динамиках раздался треск. Режиссер отреагировал на нового спикера и убрал музыку. Наверняка в программе произошли изменения, и слово взял незапланированный гость. Никого другого на сцене быть не могло.

— Фагот делается из клена! — прокричал Рёшик. Преследователи по инерции приблизились на шаг и отлетели, брошенные невидимой волной.

Смык прикрыл Несусвета собой. Всех, кто был на сцене, разметало по сторонам. Досталось и первым рядам зрителей — задним показалось, что давят передние, передние подумали, что придавила варта. Пользун постучал по микрофону и откашлялся. Гоша рвался схватить его, но Карп Наумович жестом показал — не надо.

— Друзья и коллеги по умственному труду, — начал Рёшик. На него смотрели тысячи людей на площади и гораздо больше телезрителей. — Мы хотим жить лучше, но ничего для этого не делаем. Нас прессуют, как макулатуру, а мы терпим и умоляем подтираться нами. Это время закончилось. Теперь «умный» значит «сильный». Интеллигенция не нужна государству, она слишком умна. Потому что в школе вы учились лучше, чем они, — Рёшик показал на Несусвета, — и потому что ум не купишь! Отныне в городе действует повстанческая армия интеллигентов, вы должны об этом…

Микрофон выключился. Кто-то из толпы гаркнул молодым задорным голосом:

— …знать!

— Знать, — повторил Рёшик в оживший микрофон. — Именно! Знать!

Пользуна заглушил гитарный риф, который вырвался из динамика. Затем постучал барабан, серией нот ухнула бас-гитара. Группа дала сигнал, что готова к выступлению.

— Давай концерт, — вопили снизу.

— Эй ты, знать, заканчивай!

— Уберите клоуна!

От задника подбирались вартовые. Под помостом тоже выстроились люди в сером, перекрывая пути к отступлению. Сбоку усмехались Несусвет и Смык. С другой стороны разминал плечи штатский. Пользун хотел сказать, но линию переключили на вокалиста.

В гуще зрителей мелькнула синяя вспышка. Превратилась в защитный купол. Он перемещался ближе к сцене. Музыканты заметили его, восприняли как сигнал к началу и заиграли вступление. Толпа взревела.

Защитная полусфера приблизилась, Пользун рассмотрел в центре свечения Дюжика. Невидимый вартовым барьер растолкал их, освободив пятачок перед помостом. Рёшик прыгнул.

— Чем ты их отпугнул? — спросил он, копаясь во внутреннем кармане шинели.

— Пока шел к сцене, рассказывал параграфы КЗОТа, — ответил Аркадий Филиппович.

Штурмовики пробили брешь в оцеплении и дали уйти беглецам.

Купол продержался до выхода из метро, потом замерцал и погас. Погоня продиралась через толпу, мелькая фуражками, бунтари прибавили ходу. Борясь с одышкой, Дюжик забубнил КЗОТовскую тарабарщину.

Рёшик на ходу достал из внутреннего кармана электронную книгу и с отвращением посмотрел на разбитый экран. Повертел в руках, как бы надеясь, что поломка просто показалась, но гибель элбука была реальностью.

Метнул ридер в урну. На душе стало тяжело: погибший был достоин пышных похорон.

— Куда бежим?

— До горпарка. Там Истомин стоит под парами.

— Не бросил все-таки.

— В данном случае правильно говорить «не кинул».

На смех не хватало сил.

На подходе к парку Рёшик оглянулся и увидел, что их с Аркадием Филипповичем преследует лишь один человек.

Шлепая по асфальту мокрыми ботинками и поправляя норовящий слететь с плеча фотоаппарат, за ними гналась Звонова.

Истомин мигнул фарами и подъехал к тротуару.

— Подождите, я с вами! — кричала Яся.

— Нельзя! — огрызнулся из открытого окна Рёшик, ожидая, пока Аркадий Филиппович справится с дверью.

— Они вас перехватят в Сокольниках, у них есть номер, я слышала, они по рации говорили!

Дюжик наконец уселся на переднее сидение и захлопнул дверь. Машина сорвалась с места в сторону Сокольников, но через несколько метров затормозила. Задняя дверь открылась.

— Бегом! — скомандовал Рёшик, и Яся действительно побежала к авто.

Машина развернулась и помчала к Студенческому спуску.

— Ну и чего ты добился сегодняшним выступлением? Оно мало чем отличалось от речей депутатов: есть плохие люди, а мы — хорошие.

— Чего добился — в понедельник увидишь.

Карп Наумович уронил сухарик в чай и окончательно рассвирепел. Осмотрел кабинет, желая криком сорвать злость, но перед ним сидел один Смык — покорный и для распекания неинтересный.

С досады Несусвет устроил выговор секретарше по громкой связи — за остывший чай.

— Нет, как это у них получается? — размышлял вслух Несусвет. — Гипноз какой-то?

Секретарша принесла горячий чай с баранками. Карп Наумович посмотрел на чашку и отвернулся в унынии.

— Да что там гадать, Карп Наумович, пересажать их, и шабаш! — В запале чувств Гоша ухватил из блюдца баранку, смял ее ладонью и сунул в рот. С утра ничего не ел, а за окном ночь.

— Дурак ты, Гога! Был дураком и останешься! За что сажать-то? Они пальцем никого не трогают. За хулиганство на пятнадцать суток — пожалуйста, это в Конституции можно прописать: «Каждый гражданин имеет право на пятнадцать суток». А дальше что? Через две недели этот бунтарь выйдет уже не хулиганом, а святым — узник совести, жертва режима. И тогда они нам проблемы устроят почище любого гипноза.

Гоша развел руками — оно-то так, но без посадки никак нельзя.

— И что делать будем? — сказал он и проглотил баранку. — Все равно их нужно изучить, принять меры?

Несусвет отхлебнул чаю и полез широкой пятерней за баранками.

— Изучить, говоришь? — Он достал из чашки мокрый, съеженный бублик и сунул в рот. — Чтобы принять меры, говоришь? А что — идея! Научный подход к заговорщикам! Под такое дело из бюджета никаких денег не жалко.

Оба улыбнулись и чокнулись издалека чашками.

— Да кто за такое возьмется? — внезапно сообразил Гоша и перестал улыбаться. — Они же делают все невидимо?

— Дурак ты опять, если не понял. Правильно, невидимо. А у нас есть знакомый, который всю жизнь занимается тем, что не видно.

Смык посмотрел сначала с непониманием, а потом скумекал, о ком говорил хозяин.

Выпили на воображаемый брудершафт и рассмеялись в голос.

Бронский слушал Варгашкина, упершись подбородком в столешницу, обхватив голову руками. В кабинете директора стоял кислый запах дыма. А в первом ящике стола лежала фляга с коньяком — осталось на донышке.

— В лаборатории ядерных процессов ставим еще десять компьютеров и открываем интернет-клуб, — прочитал Варгашкин запись в ежедневнике. — В нашем районе молодежи много, будут ходить. Если что, снизим цену.

Глаза Бронского закрылись, что можно было считать положительной реакцией. Вдохновленный зам по науке продолжил:

— Оборудование в отделе ионно-плазменных технологий относительно новое, его трогать нет смысла, — Кирилл Денисович сказал по-деловому: «Трогатсь». — Его нужно попросту продать. Год-два, и та же магнетронная установка превратится в металлолом. У меня есть клиент с предварительной готовностью купить.

Варгашкин достал пухлую папку, открыл ее и чихнул, поднимая облачко пыли. Бронский оценил размер папки и уронил голову на стол.

— Теперь по отделу ускорительных технологий, — зам полистал страницы. — Циклотрон «У-150М» работает с середины прошлого века, устарел морально и физически, занимает большую площадь. На ней прекрасно разместится боулинг-клуб. Нужно разрешение районной власти, я договорюсь, это недолго.

Бронский открыл глаза и, не поднимая головы, спросил без эмоций:

— А где мы будем ускорять частицы?

Варгашкин закрыл папку и заговорил тоном родителя, объясняющего ребенку, почему сладкое вредно:

— Николай Вальтерович, нам сейчас не до частиц. Вы видите, что в стране происходит — оптимизация. Бюджет на науку и культуру урезают, институты закрывают. У нас есть возможность не жить, но хотя бы существовать за счет арендаторов. Но чтобы их пустить в ИНЯД, нужно освободить часть помещений.

— Что же останется?

— Четвертый-пятый этажи. Бухгалтерия, юрист, АХЧ, отдел кадров. Ну и мы с вами.

— А как же наука?

Варгашкин вздохнул и перешел на более слащавый тон, для совсем маленьких:

— Наука закончилась, Николай Вальтерович. Остается коммерция. Давайте скажем честно: что наш институт может предложить в качестве товара? Фундаментальные исследования? Теоретические расчеты? Гипотезы? Их на хлеб не намажешь и налоги ими не заплатишь. Даже если захотим сэкономить путем сокращения сотрудников, то, в первую очередь, уволим именно научный сектор. Потому что без исследовательского реактора институт работать может, а без бухгалтера — нет.

— Какой бред… — Бронский откинулся на спинку стула и потер виски. — В голове не укладывается. Институт ядерной физики — без ядерной физики.

— Почему же, — Варгашкин показал ладонью знак «стоп». — Вашу лабораторию мы оставим. Обязательно оставим. Занимайтесь своим тока… маком на здоровье.

«И никуда не лезьте», — про себя добавил профессор.

Ему предлагают взятку — возможность заниматься наукой в обмен на покладистость. Но разве можно назвать Физикой исследования в бильярдном зале или опыты на рулетке? Это все равно, что заниматься любовью на потолке. Глупо и чертовски неудобно. Впрочем, нынче такое время, не до любви.

— …или возьмем лабораторию проблем ядерной энергетики. — Пока директор размышлял, Варгашкин не унимался. — Там же полная стерильность! Да еще и на первом этаже. Лучшего места для аптеки не придумаешь!

— Mein Gott!

Призраки катастрофы окружили Бронского и тычут копьями со всех сторон. Хочется лечь на землю, закрыться руками и тихо погибнуть. Но за ним — огромный институт со славной историей. Полтысячи сотрудников, которые посвятили жизнь науке. Имеет ли право командир сдаваться в плен, если знает, что солдат ждет верная гибель? Или все не так страшно? Кандидаты наук и доктора в состоянии торговать лекарствами и запускать компьютерные игры. Тот же Стебня — прекрасный образец ученого будущего. Приспособятся, перетопчутся, освоятся. В конце концов, бильярд похож на прибор, в котором соударяются частицы.

Угадав колебания директора, Варгашкин пошел в атаку:

— Николай Вальтерович, дождемся лучших времен — вернемся к науке. Нам бы выжить. Если вы принципиально согласны, я подготовлю документы.

Из оцепления вырвался самый страшный призрак с липкими перепончатыми лапами. В одной он держал папку с документами и прикрывался ею, как щитом. В другой — сжимал огромную печать, которой размахивал, целясь в беззащитного профессора.

Бронский представил кипу бумаг, часы, проведенные в чтении, и ретировался с поля боя. В кабинете остался один Варгашкин.

— Куда вы?! Нужно решить…

Чудовища отстали от Бронского возле лифта. Сзади доносилось чавканье челюстей и звон оружейного металла, но рыцарь скакал в сторону лаборатории. Там его не достать.

Призраки повертелись возле канцелярии и спрятались в засаленные гроссбухи, грозя вернуться при первой возможности.

Меня зовут Мирослав Огнен, и мне протянул руку начальник департамента спецпроектов телеканала «Оупенинг» Браун Хартсон. Без эмоций предложил чай.

— Вам с сахаром?

— Упаси бог. Сахар убивает вкус.

— Как шум убивает слово? — Начальник подмигнул.

Дескать, знает, чем я занимаюсь.

— Попадаются слова, звучащие громче шума, — ответил я скороговоркой.

— В таком случае уверяю вас — чаю, который готовит моя помощница, сахар не помешает. И молоко тоже.

Девушка внесла поднос. Чай действительно оказался выше похвал. Все шло к тому, что меня ждут неприятные новости — зачем иначе ублажать подчиненного с утра пораньше?

В черном деловом костюме с тонкими белыми полосками Хартсон выглядел безупречно. Как, наверняка, и накануне вечером. Кажется, такие люди вообще не спят — всегда бодры и готовы к верным решениям. Это мне после вчерашнего звонка пришлось всю ночь мучиться в догадках — о чем пойдет разговор. Спецначальник знал о нем давно. Это меня с утра одолевали сомнения — ехать или нет. А он решительно чистил зубы после безупречного по калорийности завтрака. Это я засыпал за рулем по пути в Лондон, в то время как мистер Хартсон не спеша пробирался по столичным заторам. И все затем, чтобы убивать посетителей безупречностью — в одежде, поведении, интонациях.

— Не буду скрывать, мистер Огнен, выводы комиссии относительно боевой филологии нанесли урон не только вашей репутации. Они ударили по нашим рейтингам.

— А уровень комиссии вы под сомнение не ставите?

Хартсон цокнул языком и замахал руками в мою сторону.

— Не я — совет директоров. Мой удел — административная деятельность; в науке я, честно говоря, не дока. Спросили, кому я платил гонорары, пришлось ответить: тому самому Мирославу Огнену, который провалил эксперимент.

— Боевая филология — новинка, ее не знают ученые из смежных отраслей.

— О, предупредите Управление по науке и технологиям, они до сих пор не в курсе!

Тоже мне шутник.

— Я знаю причину провала и работаю над новой теорией. Поверьте, скоро я дам результат.

— Без лаборатории и правительственных грантов? Очень смешно.

Да уж, юмор.

— Где вы сейчас работаете? — продолжил шеф спецпроектов.

— Только у вас.

— Как думаете, надолго?

Мне надоела пьеса, в которой один герой знает реплики, а второй постоянно импровизирует.

— Скажите прямо.

Он перестал кривляться и стал до жалости серьезным, как диктор новостей.

— Есть задание посложнее, чем записи на форуме канала.

Я приготовился пройти поворот судьбы. Внутренне сгруппировался в ожидании того, что меня сначала занесет, а потом выбросит. Правила езды на колесах Фортуны я знал посредственно.

— У нас неприятности, мистер Огнен. — Начальник прошелся по кабинету, почесывая левую руку. Не удивлюсь, если у него там антиникотиновый пластырь. — На прошлое Рождество мы запустили в космос тестовый спутник. Он отправил на Землю странный сигнал. Как будто в двухзначный код к единицам и нолям кто-то добавил третье значение.

— Господи.

— Я бы не был столь категоричен. Может, он, может — влияние ноосферы, может — знак от разумной цивилизации. Мы не одиноки во Вселенной, откуда-то же к нам спускают авторов комедийных сериалов?

Меня передернуло — тоже иногда задумывался об их неземном происхождении.

— Первый сбой случился двадцать пятого декабря. Мы посчитали, что это помехи и транслировали обычный сигнал параллельно с необычным. Возможно, это привело к определенным последствиям.

Хартсон полистал ежедневник, нашел нужную запись и некоторое время качал головой, не отводя глаз от страницы.

— Мы проверили контрольные данные и выяснили: в момент сбоя искаженный сигнал, кроме нашего спутника, попал в три точки планеты. До вчерашнего дня по трем телевизорам транслировались наши передачи с «вау-сигналом». Вот координаты.

Из принтера вылез лист с картой. Первая точка — Верона, вторая — поселение между Северным и Южным Кипром. Третье место находится так далеко на востоке Европы, что Европой почти не считается.

— Думали замять, журналисты ничего не знают. Поручили техникам собрать сведения о передатчиках, транслирующих сигнал в эти три точки. Данные оказались… неожиданными.

Сказал так, будто подробности знать необязательно, и мое мнение никого не интересует.

— Командировочные и представительские оплатим. Получите гонорар и бонус в случае успешного расследования. В противном случае я не смогу доказать руководству вашу полезность для «Оупенинга».

Вот как выглядит предложение, от которого невозможно отказаться.

— Если не секрет, почему вы решили доверить дело мне?

— Секрет. Но вам скажу. Вся штука как раз в полученных нами фактах. Во-первых, повторюсь, они странны. А более странного занятия, чем ваше, на канале ни у кого нет. Во-вторых, все три случая имеют некий информационный подтекст, сродни того, которым вы занимаетесь в «Кулхэме». Простите, занимались. В-третьих, вам нет смысла болтать, иначе к ярлыку британского ученого добавится приставка «тот самый». А репутация в Англии стоит дороже недвижимости. Если репутация недвижима, разумеется.

Дешевый каламбурист.

— Раз уж мы секретничаем, — я допил чай и поставил чашку ровно на кружочек в середине блюдца, — откуда вы получили сведения из этих точек. Разведка?

Он тоже поставил чашку.

— Допустим. Вам-то что?

— Почему бы им самим не заняться этими странностями?

Шеф привстал и посмотрел хрестоматийным взглядом, каким руководители показывают подчиненному его место.

— Я что-то не пойму, Мирослав, — переход на имя — тоже оружие из арсенала топ-менеджеров. — Вам не нужны деньги? Так чего вы открещиваетесь от работы? Не самой пыльной, заметьте.

— Хочу разобраться. Секретное задание поручают не разведчику, а проштрафившемуся ученому. Что-то здесь не так.

— Спецслужбы занимаются серьезными делами. А здесь непонятно — серьезное дело или беспочвенные опасения. Руководители канала, сами знаете, из правительства. Контрольный пакет «Оупенинга» принадлежит государству. Собственно, из ваших отчетов мы выясним, стоит ли волноваться. Политика начинается ровно там, где заканчивается наука.

Я встал с дивана, забрал флеш-карту с информацией и пожал Хартсону руку.

— Умеете вы подсластить пилюлю.

— Пилюля — не чай, сахар ее вкуса не портит.

И улыбнулся, показав безупречные зубы.

Глава 2

Третью неделю уволенные по реформе интеллигенты собирались за чертой города, на старом стадионе возле ИНЯДа. Вход давно не охранялся, трибуны покосились, траву вытоптали собаки и их хозяева. Место глухое, о времени сборов сообщали через своих. Первые пришли после случая на площади, в понедельник.

С каждым днем желающих проверить силу становилось больше. Когда отряд разросся до трехсот человек, Рёшик разделил личный состав на взводы по типу силы и назначил командиров. Напоминало одновременно слет «ролевиков», фестиваль самодеятельной песни и секту.

Люди стоят друг напротив друга, шепчут заклинания, ни с чего падают и встают.

«Праведный гнев и слово» — так Пользун определил для себя первичные условия силы. Теоретические разработки он совмещал с практикой. Начал на следующий день после сторублевого разговора с Ленчиком на кухне. Оставалось понять, каким должно быть слово для боевого эффекта. И способно ли оно задействовать реальное оружие. Ощущение, что цель близка, становилось явным, но поймать нужную мысль не получалось.

Открытия происходили случайно.

— Уважаемый! Да, вы, в машине! Сделайте, пожалуйста, музыку тише! Час ночи!

— Исчезни, баран. Не мешай отдыхать!

— Отдыхай так, чтобы я на девятом этаже не напрягался!

— Честное слово — заколебал-на. Жди, я поднимаюсь!

— Порог чувствительности уха составляет сто тридцать децибелов!

Поросший щетиной горец не успел выйти из машины: защемило дверью. Потом — еще раз, сильнее. После третьего удара абрек выключил магнитолу. Задрав голову и глядя на окно, в котором виднелся скандальный жилец, любитель лезгинки уехал прочь.

Злоба с одной стороны и незнание — с другой: так рождается сила. Когда Рёшик произносит вслух то, чего не знает противник, судьба поединка предрешена. Легкое раздражение — пощечина. Ненависть — удар наотмашь.

Рёшик гонял по ночам орущую шпану, урезонивал автолюбителей, которые ставили машины на детских площадках, отучил таксистов материться на остановке. Хватило набора школьных знаний, университетскую программу пускал в ход изредка, эстетики ради.

Проявилась еще одна важная особенность: кто знал то, о чем говорил Рёшик, в качестве противника не попадался.

Животных сила не замечала — Пользун проверял на собаках, котах и хомяке. Хотел сходить в дельфинарий, но вспомнил, что дельфины общаются на ультразвуке.

Со всей осторожностью Рёшик опробовал силу на гуляющих во дворе дошкольниках. Результат — ноль. Из этого сделал вывод: сила действует на людей, которые по умственному развитию могли бы знать то, о чем он говорит.

Ясно, что такие опыты не были научными, как минимум из-за ненаучности самого существования силы. Пользуну пришлось жить с новым качеством и обрисовывать его практические возможности.

Набор в добровольческую армию знати ускорил изучение силы посредствам тренировок.

Ослепительное утреннее солнце и прохладный октябрьский воздух создали неповторимый осенний контраст — глаз радуется, тело мерзнет. Разноцветные мокрые листья впечатались во влажную землю и безвольными тряпицами ждут заморозка.

На манекены сила не действует, поэтому тренировались парами. Иногда в лесополосе отлавливали алкоголиков и провоцировали местную шпану, но затащить их на стадион во второй раз не получалось — те быстро сообразили, что к чему, и впредь на глаза не попадались. Как всегда против скопления народа восстали пенсионеры. Однако и им хватило ума сопоставить факт появления людей на стадионе и спокойствие на улицах.

— У Юпитера шестьдесят два спутника. — Подсечка, удержание.

— Самая древняя буква — «о». — Картонный нож врезается в грудь.

— Тополиный пух появляется только у женских особей.

Удар летит мимо, противник знает о тополе. Ставит блок и контратакует:

— Тополь меняет пол!

Чтобы войти в состояние злобы достаточно обычной общефизической разминки и чтения новостей перед строем. Тело отзывается одной силой, голова — другой. Легкая пикировка с партнером, и боевые кондиции на пике.

Рядом тренируются новички, они еще не усвоили тонкостей применения силы.

— Температура ада — семьсот восемнадцать градусов по Цельсию!

Ничего не происходит, недостоверный факт.

Штурмовикам особенно сложно — запас знаний тает постоянно. Партнеры меняются, но их не так много, за день все узнают новое и расходятся освежать в памяти то, что завтра пригодится на тренировке. С другой стороны, ребята прокачивают память — враги знают меньше.

— Почувствуйте себя электроном, входящим в поток. — Рёшик ходил между группами. На зиму он купил в секонд-хенде пальто, похожее на армейскую шинель, и выглядел в нем, как главнокомандующий партизанского отряда. Электронный планшет, купленный на последнюю зарплату, добавлял статуса. — Знания — не бесполезные файлы, а энергия, которая высвобождается, когда вы произносите фразу. Кстати, в фехтовании комбинации тоже называются фразами. Чем она короче, тем мощнее выброс. А вы делаете движение — атакующее, защитное, целебное — в зависимости от способностей.

Сам он научился бить, почти не входя в ненависть, усилием воли.

— Вы знаете, что в Древней Греции беглых рабов клеймили буквой «F»? — небрежно бросает Рёшик оппоненту весом за сто килограммов. Вопрос всегда надежней в бою. Оппонент падает в грязь, но поднимается. — «F» значит «феутикос», «беглый». — Противник в нокауте.

За тот месяц, когда заговорщики оттачивали мастерство, Рёшик занимался и теорией силы. Ею обладают почти все люди, работающие умом, но степень использования разнится. Кто-то в состоянии свалить тяжеловеса, кому-то не хватает силы на щелчок по лбу. Защитники выставляют барьер, как для одного человека, так и для полусотни. Истомин зарастил Рёшику плечо, а интерны, которых уволили из районной больницы, не справлялись с легкими ушибами. Одни неудачники уходили, другие оставались, веря, что со временем разовьют интеллектуальные мышцы.

Пользун беглых не возвращал, а желающих обучал жестко, чтобы дошла самая суть силы, спираль ей в ДНК. Приходили не только пострадавшие от реформы, но и люди со стороны — родственники, знакомые, которые случайно узнали о чудесных возможностях знаний. Бойцов из них, как правило, не получалось, но и прогонять не спешили — каждый был на счету. К тому же Рёшик чувствовал, что помимо трех известных вариантов использования силы, обязательно найдутся другие.

— Игорь, смотри, кого я тебе привел, — сказал Дюжик, держа за руку пожилого мужчину с седой бородой и длинными пепельными волосами, рвущимися из-под красной банданы. За спиной у хиппи висела гитара. — Это Серега Белый, бывший руководитель ВИА в детском дворце.

Белый улыбнулся мило и непосредственно.

— Давай, Белый, покажи им.

Он сел на осколок бетона, когда-то державший лавочку, и заиграл популярный мотив. Рёшик, Володя и Аркадий Филиппович слушали, не ощущая ничего. Хипарь дождался момента, когда они приуныли, и заиграл блюзовую композицию, возможно, собственного сочинения. Музыка разлилась, как кисель по столу, и Рёшик в определенный момент почувствовал, что он — муха в этом киселе. Двигаться не получалось, думать о чем-то, кроме мелодии — тоже. Пользун с трудом покосился на Истомина и Дюжика — те пребывали в похожем состоянии.

Мы вышли из дома, светила луна

На кладбище пел соловей

Из нашего дома дорога видна

И вот мы уходим по ней

В траве скрежетали зубами сверчки

Царила кромешная жуть

Но мы, докурив, загасили бычки

И в дальний отправились путь

Далекие страны стучат в барабаны

Поют и на звезды глядят

Прощайте, прощайте, кукуйте, икайте

Уж мы не вернемся назад

Когда Белый закончил, воздух потерял плотность. Руки и ноги освободились от таинственных оков и двигались, как онемевшие.

— Такой человек пригодится, — сказал Рёшик и пожал Белому руку. — Добро пожаловать в воинствующие интеллигенты!

Когда командиры отошли, вокруг Белого образовался круг любителей послушать и подпеть. В занятиях объявили перерыв.

— Название какое-то корявое, — рассуждал Истомин, пока шли в киоск за кофе. — Интеллигентское войско — длинно и эклектично.

— Может, есть такой человек, который придумает название? Вообще нужен креативщик. Или пресс-атташе, чтобы популяризировать наши идеи.

— Что вы, Аркадий Филиппович, — засмеялся Рёшик, — мы и так прячемся, как можем, собрания назначаем почти телепатически. А вы хотите, чтобы нас арестовали и отправили туда, где мы и покамлать не успеем.

— Сидеть в засаде вечно нельзя. Мы многое можем и умеем, если умные люди услышат, что знания — реальная сила, нашего отряда пребудет многократно!

Из уст Дюжика речь о наступлении звучала так, будто аптекарь грозится набить рожу кузнецу за поцелуй руки своей супруги.

— Согласен, — поддержал Володя, — нужна демонстрация силы. Отсиживаться долго нельзя, правда. Люди и так без работы; еще месяц, ну максимум — до Нового года потерпят, и разбегутся. Жить-то надо.

Рёшику показалось, что он попал в антимир, в котором он и друзья поменялись телами. Причем, оба поместились в него и разговаривают с собой месячной давности.

Скинулись на три стаканчика кофе.

— У меня пока концы с концами сходятся, — поддержал Истомин. — Но рано или поздно в налоговой узнают, чем я занимаюсь. Отберут лицензию, останется только минимальная зарплата в поликлинике… нужно бить на опережение. Если не мы их, то они нас раздавят. У них варта, прокуратура, суды… А сейчас у нас преимущество — они не знают, что мы — сила. И если шарахнуть, как следует…

Рёшик поднял руку и внимательно посмотрел через дорогу.

— Похоже, уже знают.

У входа на стадион остановились спецавтобусы, из которых выходили вартовые. Пользун побежал к дороге, но Истомин и Дюжик догнали его и схватили за плечи.

— Ты здесь нужен.

— Чем ты поможешь?

Заговорщиков накрыли. Кто-то попытался использовать силу, но неумело. Вартовые скрутили десяток интеллигентов, остальные сбежали через дырку в сетчатом заборе.

— Наконец-то вы проснулись, — сказал Рёшик, наблюдая за отъезжающими машинами и говоря тол ли им вслед, то ли паре друзей. — С чего начнем?

Он допил кофе, сделал последнюю затяжку и выбросил окурок в урну. Промахнулся — огонек скользнул по ободу и упал на землю.

— Я очень извиняюсь, — произнес мягкий сочный голос, — но курение в общественных местах у нас запрещено. Статья сто семьдесят пятая административного кодекса.

Говорил пожилой мужчина в ярком пальто, цвета яичного желтка, костюме-тройке и начищенных до блеска туфлях. На голове — шляпа, в одной руке — старомодный саквояж, в другой — длинный зонт.

— Но раз вы уже покурили, — продолжал бдительный гражданин, — то будьте любезны, хотя бы не сорите.

Он кивком показал на дымящийся окурок.

Рёшик подошел к урне, затоптал чинарик и отфутболил его подальше.

— Нет, я все-таки еще раз извиняюсь. Если вас не затруднит, положите окурок именно в урну.

— Я тоже извиняюсь, — с запалом ответил Рёшик, — но это никакое не общественное место! Окурок я потушил, от него ничего не загорится.

Бдительный гражданин поставил саквояж на пенек, прислонил трость и перевел дыхание.

— Молодой человек, вы стоите рядом с киоском. Киоск — рядом с автобусной остановкой. Куда вам искать место еще общественней? — Престарелый франт говорил медленно, ввинчивая каждое слово в слушателей, как саморез в дерево. — А это влечет предупреждение или наложение штрафа от одного до пяти не облагаемых налогом минимумов доходов граждан. Я вас именно что предупредил. Или вам как раз нужно, чтобы непременно оштрафовать?

Пока гражданин вещал въедливым голосом, Пользун, Дюжик и Истомин не заметили, как пошли искать окурок, нашли его и выбросили в урну.

Очнулись, когда в поучениях франта наступила пауза.

— Ух ты, — выдохнул Володя, — ловко вы нас «нагнули».

— Позвольте представиться. — Гражданин приподнял шляпу. — Раскин Борис Менделевич, адвокат. Правда, после реформы уволен из государственной конторы, но я юрист не по трудовой книжке, а по состоянию души.

Он поднял с пня саквояж и взял трость.

— Я сегодня был на вашем занятии в первый раз. И мне кажется, у меня немного получается. Как вы это называете — сила знания?

Трое одновременно кивнули.

— Вы меня опять простите, но я случайно подслушал ваш разговор о том, что пора атаковать. — Раскин состроил мину. — Чушь собачья.

Истомин и Дюжик переглянулись. Рёшик достал сигарету, хотел прикурить, но одумался и спрятал обратно в пачку.

— А что же делать? — спросил он, теребя отворот шинели.

Адвокат выпятил грудь и ткнул тростью в невидимого противника.

— Мы будем защищаться на вражеской территории!

Днем в отделении варты Столичного района относительно спокойно.

Разгребли ночные подвиги, приготовились к вечернему приему героев. На этом фоне доставка десяти мужчин (трезвых) стала событием для личного состава. Задержанных определили в камеру, и скоро сержанты потеряли к ним интерес. Как и к тем пятрым, которых доставили на день знаний почему-то в Столичный.

А после обеда жизнь вообще казалась раем, если бы не сквозняки.

Начальник отделения майор Буркун успел разделаться с жениными котлетами ровно в тот момент, когда в дверь постучали. Кого черт принес в перерыв? Либо что-то срочное, либо дежурный получит в лоб. Буркун с грацией бегемота смахнул крошки, допил чай и скомандовал:

— Войдите!

— Здравствуйте и приятного вам бывшего аппетита, господин майор — произнесли из приоткрытой двери.

В кабинет вошел молодящийся мужчина старше средних лет в сером костюме с широким галстуком. Костюм старого покроя смотрелся весьма ново, как и его обладатель. Гость подошел к столу, поставил саквояж и поклонился.

— Меня зовут Раскин Борис Менделевич, я — адвокат.

— Очень приятно, — соврал Буркун и вытер руку о китель, чтобы подать ее гостю.

— Господин майор, я по поводу задержанных сегодня утром возле ИНЯДа.

На краю стола Буркун заметил недоеденный огурец и стал, как ему казалось, незаметно подбираться к нему левой рукой. Поскольку форточку майор не открыл, боясь сквозняка, в комнате стоял плотный запах еды. Такой приятный на домашней кухне, в служебном помещении он казался совершенно чужим.

— Понимаете, какая история, — продолжил Раскин, — согласно части второй статьи пятой Закона о варте, при задержании ваши сотрудники должны были представиться и предъявить служебные удостоверения. Я находился рядом и ничего похожего не заметил.

Буркун заерзал в кресле и, наконец, дотянулся до огуречного огрызка.

— Так вы их адвокат? Дело в том, что задержание санкционировали сверху, — майор показал пальцем на потрескавшийся, в разводах потолок. — И задерживали не мои подчиненные, а городской ВОН. Для установления личности.

— Допустим. Но даже в таком случае вы должны составить протокол…

— Протокол есть! — выкрикнул майор. От резкого движения пойманный с поличным огурец выскользнул и упал на пол.

— Не сомневаюсь. А как насчет уведомления родственников и обеспечении связи с адвокатом? Согласно части третьей статьи двадцать девятой Конституции.

Отъехав на кресле в сторону, Буркун дотянулся ногой до огурца и потянул его к себе.

— Но вы как-то об этом узнали? — спросил майор.

— Чистая случайность. Говорю же, присутствовал при задержании, отследил, куда отвезли.

— Да, мы не сообщали. — Буркун вскинул голову. А что сделает потертый старикашка целому майору? — Не успели еще!

— Тогда отпустите их.

Сказано было так просто, будто начальник райотдела торговал семечками, а задержанных охранял в свободное время.

— Невозможно, — ответил Буркун с улыбкой. Он поймал огурец подошвой и готовился раздавить сволочь. — Если откровенно, у меня приказ — держать их до особого распоряжения. А новеньких я могу мурыжить трое суток…

— Вот их паспорта. Устанавливайте личности и отпускайте. Или предъявляйте обвинения.

Буркуну показалось, что ему на шею надели невидимый поводок и тянут, как шкодливую собаку. Он упирается, но понимает — хозяин прав.

От отчаяния майор топнул ногой, огурец выскользнул из-под ботинка и отлетел в дальний угол кабинета.

— Выходит, — сказал Раскин, — за что задержали, не знаете, обвинений нет, а документы как раз есть. Надо отпускать, господин майор, руководствуясь статьей сто шестой УПК.

Поводок сдавил шею — Буркуну показалось, что хрустнули позвонки. Он встал, прошел мимо ненавистного огурца, резко глянув в его сторону, и предложил Раскину выйти. После майор никак не мог вспомнить, какого лешего он приказал сержанту выпустить задержанных из камеры и препроводить к выходу. Зачем отдал протоколы? Помнил только милое лицо адвоката, трясущего в благодарности руку, и его странную фразу: «На звонки в течение часа не отвечать, самому никуда не звонить».

А сержант прекрасно помнил, как майор Буркун отдал деду честь, развернулся на каблуках и четким строевым шагом направился к себе в кабинет. И еще запомнил невысокого человека в светло-зеленом пальто наподобие шинели. В руках — какой-то электронный прибор, планшет что ли. Человек ожидал на выходе.

Освобожденных заговорщиков усадили в арендованный микроавтобус и повезли по домам. Раскин и Пользун уселись на заднее сиденье машины Истомина.

— Володя, я вас попрошу быстрее, — подгонял Борис Менделевич, — у нас в запасе четверть часа максимум. Потом такое начнется…

— Вы же сказали ему, чтобы не звонил?

Раскин поморщился и развел руками, стукнув тростью по боковому стеклу.

— Чистый блеф. По закону он может звонить когда и кому угодно. Моя сила действует в правовом поле, а не в огуречном.

Через пятнадцать минут они, вместе с другими командирами интеллигентов, сидели в штаб-квартире, под которую Рёшик отдал свою однушку.

К тому времени майор Буркун выслушал по телефону от начальника ГУВД все, чего не знал о себе с начала карьеры. В расстроенных чувствах съел запасной бутерброд и все-таки разделался с беглым огурцом, раздавив его подошвой.

Водитель маршрутки месяц назад работал старшим научным сотрудником. Участник заговорщицких посиделок, он согласился помочь товарищам и снялся с линии на час.

Как только хлопнула дверь, и машина тронулась, в салоне окончательно почувствовали свободу. Завязался веселый разговор — легко шутить над опасностью, когда она позади.

— Здорово он козырял нашему старикану!

— И вытянулся! Во фрунт!

— Вот это талант у человека.

— Рёшик говорит, у всех есть талант.

— А где будет Рёшик, когда тебя заметут по-тихому?

— А за что меня мести?

— Придумают. Короче, мужики, я пас. В эти интеллектуальные игры больше не играю.

— Что, испугал «обезьянник»? Ну и вали, нам такие герои не нужны.

— Посмотрю, что сам запоешь, когда они за семью возьмутся.

Все замолчали. В мыслях о близких людях, которые натерпелись от принципиальности отцов семейства, лихость потерялась.

Поникших бунтарей вывела из ступора внезапная находка — тощий юноша в узких, висящих между ног джинсах, широкой оранжевой куртке и ботинках-кедах на толстой подошве. На плече у непрошеного попутчика висел рюкзак. Парень сначала смеялся вместе со всеми, а потом задумчиво уставился в окно.

— Але, молодой человек, ты откуда?

— Откуда и вы, — ответил тинэйджер ломающимся голосом, — из отделения. Смылся под шум загрузки, пока майор мышкой щелкал, а сержант протоколы искал. Знатно ваш дядька им голову задурил.

— Ребята, может, вернем мальца? Как-то неправильно получается.

— Чего тут неправильного, — обиделся юноша, — вы сами считай что сбежали.

— Слушай, пацан, ты вообще кто?

— Ростислав. А вы кто?

— Дед Пихто!

Шутник согнулся пополам от боли и кувыркнулся вперед.

Ростислав отвернулся и стал смотреть на мелькающие панельные дома.

Глава 3

После взрыва и пожара лаборатория профессора Бронского выглядела, как Гоморра — выжженная, но очищенная от грехов. Такого порядка в ней не водилось с момента постройки ИНЯДа. Капитальный ремонт профессор отложил, чтобы не отвлекаться от сборки новой модели реактора. Сделали косметический. Нет худа без добра — вместо древнего компьютера поставили мощную машину, детали кастрюльного корпуса сияли заводским блеском, провода еще не собрали пыль и пахли обмоткой.

Николай Вальтерович работал дни и ночи, хотел успеть к дате презентации. Спустя месяцы ожидания, наконец, привезли «сердце» установки — магнетик из сверхпроводящих молекулярных кластеров. Композитный металл на основе ртути обеспечит обратную связь от плазмы к реактору, что и будет предтечей управляемого термоядерного синтеза.

— Schöner, — шептал Бронский, гладя на кусок трубы диаметром в обхват.

Бронский собирал детище подобно художнику, который грунтует холст, делает набросок и подбирает краски. Нежное прикосновение кисти, и основа реактора появилась на столе из небытия. Точным движением стал на место корпус. Его волшебство — огромная магнитная проницаемость, меняющаяся от температуры: чем она выше, тем больше поле. Потому плазма не выйдет из равновесия.

Новые детали Бронский привез из Столицы буквально на себе. Магнетик делали на заводе в соседней стране. Перевезти его через границу оказалось дольше, чем изготовить. Декларации, накладные, пропуски — проклятые бумаги.

Последний штрих — подключение установки к компьютеру.

Бронский отошел к окну и посмотрел на картину. Пусть акварель подсохнет, тогда оформим шедевр и — на презентацию.

Оглядывая свое творение, профессор не удержался от соблазна проверить его в действии.

Дрожащими руками включил питание и запустил в щадящем режиме, для прогрева. Затаив дыхание, откачал из цилиндра воздух и пустил аргон.

Аппарат гудел, вибрировал, но работал в штатном режиме. Николай Вальтерович положил ладонь на стенку корпуса и почувствовал себя будущим отцом, который гладит живот супруги.

На участках экрана появились расчерченные зоны со столбиками цифр и двумя графиками интенсивности пучков. Цифры-отметки о состоянии магнитов менялись, мигания напоминали цыганский танец: движения хаотичные, но вместе сливаются в осмысленную постановку. Бронский засмотрелся в монитор, забыв обо всем на свете, что тоже входит в замысел цыганских представлений.

Команда с клавиатуры — плазма вышла из состояния покоя. Танец превратился в безумную пляску, где нет места эстетике. Числа бились в конвульсиях и рвались из ненавистной ловушки.

Кривая интенсивности ползет почти горизонтально, с легким уклоном вниз. Со временем пучок расшатывается — трется о коллиматоры и попадает в резонансы. Привет от закона сохранения энергии.

Наступил самый ответственный момент. Если расчеты подвели или производитель нановещества не выдержал технологию… во второй раз лже-изобретателю вряд ли поверят.

Бронский больше не командовал процессом извне. Настало время показать себя материалу, из которого сделан цилиндр.

Прошло несколько минут.

Танцующие показатели приблизились к критической отметке, грозя в порыве вдохновения пожертвовать собой ради освобождения плазмы. Линия графика скакнула, но продолжила движение слева направо.

Враждебность ионов сменилась покладистостью, они отпрянули от цилиндра и стали в прежний хоровод, под твердую руку незримого режиссера. Пошалили детки и — обратно в строй. Материал стенок восстановил равновесие плазмы магнитными колебаниями.

Профессор пустился по лаборатории в пляс — благо, радио играло нечто популярно-танцевальное. Как раз для сошедшего с ума от счастья.

— Glorie Gott! — прокричал Бронский в вечернюю тишь. — Суть ясна, с деталями разобрались!

Ночевавшие у полуподвального окна собаки ответили ленивым лаем.

Запершийся в музее ИНЯДа сторож переглянулся с собутыльником и поставил стакан на стол, образовав в пыли ровный круг.

Накануне презентации Николай Вальтерович шутил, насвистывал, рассказывал истории, крутясь вокруг камеры. Боря Стебня слушал в пол-уха и улыбался невпопад. Его больше занимала игра, которая недавно появилась в сети. Боря ждал, пока скопируется загрузочный файл, с нетерпением постукивая ботинком по полу.

Бронский гонял аппарат в тестовых режимах. Корпус работал отлично, при пиковых нагрузках не давал ионам приблизиться к стенкам.

— Похоже на правду, — припевал Бронский и сверялся со справочником.

Боря отдавал себе отчет, что присутствует при великом событии.

Файл скопировался, пошла установка.

Пока камера «остывала», профессор переоделся и, пританцовывая, собрал записи в портфель. Хотел выключить компьютер, но передумал.

— Боря, я могу попросить вас о помощи? — Стебня оторвался от монитора, на котором светилась полоса установки. — Раз вы трудитесь над отчетом, — Бронский подмигнул, — то наверняка задержитесь на часик-другой.

Стебня дернул «мышь» и переключился на документ с отчетом. Он висел в фоновом режиме, чтобы появиться в нужный момент.

— Sei gut, — кивнул Бронский, обойдя монитор с тыльной стороны, — минут через сорок-пятьдесят выключите, пожалуйста, мою машину. Мне интересны процессы взаимодействия поля с частицами при затухании. Завтра просмотрю статистику.

— Конечно, Николай Вальтерович. Просто выключить?

— Да. Сканнер работает постоянно, в углу появится надпись «камера отключена».

— Ясно, — сказал Стебня и снова посмотрел на полосу загрузки.

Бронский вышел, допевая мелодию в унисон с динамиком.

Через десять минут Боря на всякий случай выглянул в коридор — бывало, профессор возвращался, потому что забывал вещи или бумаги. Но в тот раз Бронский был предельно собран, несмотря на кажущуюся беззаботность.

Дело подошло к шести часам, лишних звуков в институте стало меньше.

Когда Боря вернулся к столу, его ожидала неприятность — на отметке в девяносто процентов компьютер завис. Стрелка курсора не оживала, комбинации клавиш не помогали. Пришлось перегружать вручную.

Так повторялось еще три раза, и Стебня почти разуверился в установке файла.

Купить бы лицензионную версию, но не факт, что она без «дырок». И играть хочется прямо сейчас. Наверное, «железо» слабое, не тянет. После пожара поставили новый компьютер, а начинка досталась из списанных. Кто будет собирать мощную машину практиканту, которому нужен текстовый редактор и калькулятор?

Вот профессору на его токамак конфигурацию поставили — зашибись.

Еще не понимая зачем, Боря достал флешку и переписал на нее установочный файл. Мысль о том, чтобы попробовать игру на профессорской машине, добралась до мозга несколько позже. И тут же срикошетила от факта, что на компьютере Бронского стоит другая операционная система — специально разработанная. Впрочем, подключение к институтской локальной сети есть.

Это напомнило Боре еще один способ решения. Он пошел в вычислительный центр — там наверняка найдется машина с бытовой «осью». Дежурил однокашник, которому Боря предложил поменяться. Сегодня все равно сидеть, профессор нагрузил работой, а ты потом подежуришь. Однокашник согласился — Боря «менялся» не первый раз и часто забывал вернуть очередь.

Стебня создал папку, скопировал файл и дважды кликнул. Полоса установки поползла по экрану быстрее, чем на лабораторном компьютере, что предвещало счастливый вечер.

Ботинок снова застучал по полу — в такт песенке.

На девяноста процентах линия замерла. Боря попытался завершить процесс — курсор подергался и замер.

— Все равно перегружать надо, — убедил сам себя Боря и нажал кнопку на корпусе.

Машина перегрузилась, антивирус сообщил, что найдены подозрительные файлы, которые невозможно удалить. Стебня махнул рукой: какие там вирусы, если вечер пропал даром!

Удалил установочный файл, громко стукнув по клавише.

Проигнорировал предупреждение о том, что один из профилей сети использует закрываемый процесс, и выключил компьютер. Вернувшись в лабораторию, потушил машину Бронского — там завершение работы делалось с клавиатуры. На экране замерли графики, видимо, все досчиталось.

С утра в ИНЯДе чувствовалась торжественная обстановка. У входа стояли сверкающие на августовском солнце иномарки, по институту расхаживали гости в дорогих костюмах, Бронский чинно вел экскурсию. Сотрудники сновали, как рабочие сцены перед театральной премьерой — одеты скромно, на лицах — причастность к большому делу.

В лабораторию пришли около полудня, предварительно закусив в столовой бутербродами и кофе. Расширенный фуршет намечался после демонстрации.

Посмотреть на модель аппарата УТС остались избранные. Дама средних лет — представитель европейского фонда развития атомной энергетики; ведущий специалист ИТЭР; трое ученых из ближнего зарубежья; директор завода-изготовителя корпуса; Варгашкин, заместитель по науке, и Смык — от Региональной Управы.

За своим компьютером сидел, согнувшись в три погибели, Боря Стебня. Его представили как ученика профессора. Избыток людей в лаборатории смутил Борю — ни поиграть, ни посмотреть прохождение на форуме.

Аскетическая обстановка не удивила коллег-физиков — они сами работали в не слишком комфортных условиях. Европейцы поразились отсутствию комнаты отдыха и элементарного кофейного автомата, но в целом поддержали Бронского в стремлении тратиться исключительно на науку. Варгашкин проблеял что-то насчет шариков, которыми не мешало бы украсить помещение, но Николай Вальтерович реплику гостям не перевел.

Гоша стоял под упертым в потолок окном, сливаясь с тенью от рамы.

— Начнем! — сказал Бронский после вступления, которое Стебня слово в слово слышал, когда шеф разъяснял суть управляемого термоядерного процесса.

Пока включался компьютер, прогревалась установка и отлаживалась связь аппарата с программным обеспечением, гости успели заскучать. Паузу, как мог, заполнял Варгашкин. Рассказывал анекдоты и смешные случаи из институтской жизни. Английского он не знал, поэтому смеялся сам, иностранцы поддерживали его вежливыми улыбками.

Итак, все готово к началу показательного эксперимента. Бронский запускает программу, вводит пароль и дает старт. На мониторе — столбики показаний тока на коллиматорах и данные о положении пучка относительно центра трубы. Когда вместо аргона внутри будут литий-шесть и дейтерий, высвободится искомая энергия. А пока важно, чтобы стенки отталкивали ионы плазмы магнитным полем.

Координаты пучка приближаются к внутренней поверхности корпуса. Момент истины.

Тишина в лаборатории — эталон молчания.

Взгляды гостей устремлены на экран. Даже Боря протиснулся через спины и присел — снизу лучше видно.

Бронского бьет мелкая дрожь, по телу течет пот.

Сейчас!

Монитор гаснет.

Системный динамик кричит.

Появляется заставка ролевой игры.

Снова темень на экране.

Графики ползут на нуле.

Хлопок.

Лязг.

Дым вырывается из камеры.

Варгашкин падает на пол, Смык отворачивается. Гости стоят, глядя в монитор.

Кашель сражает всех. По щекам текут слезы от едкого дыма. И только Бронский плачет по другой причине.

Гоша открывает окно и гонит воздух ладонями. Становится легче дышать.

— Жаль, — говорит представительница фонда. — Заявка была многообещающая.

— Крепитесь, коллега, — поддерживают гости из ближнего зарубежья.

— Во рвануло! — изумляется Варгашкин. — Это что, ядерный взрыв?

Ученые смеются — больше от осознания, что пронесло.

— Можно сделать еще один корпус, — предлагает директор завода. — Но стоить будет дороже — материалы поднялись.

— Вряд ли, — подает голос Смык. — Финансирование института сокращается. А после Нового года лафа вообще закончится.

Николай Вальтерович смотрит неосмысленным взглядом и разводит руками.

— Als derart kann sein, — шепчет он. — Как такое может быть?!

Боря прячется за монитор. На следующей неделе практика заканчивается, и «ученик профессора» исчезнет. Раз эксперимент не удался, последнюю главу отчета писать не надо.

Гости ушли — фуршет никто не отменял, а инцидент в лаборатории прибавил аппетита. К ним примкнул проголодавшийся Стебня. Гоша проскочил к выходу тенью. Заводя машину и разворачиваясь, позвонил Несусвету — доложить, что все прошло здорово и без их вмешательства.

Бронский остался наедине со сгоревшим прибором. Гладил почерневший бок корпуса и причитал на смеси двух языков. Хотелось спросить у бога, за что такая несправедливость, но в бога Бронский не верил.

Он верил Физике. А она бросила ему под ноги обручальное кольцо.

Капризная девица.

Несусвет сидел в кабинете и жевал орешки, запивая чаем. Дилинькнул телефон, подстаканник звякнул в ответ. Карп Наумович увидел номер и поперхнулся кешью. Нажал прием, долго кашлял в трубку.

— По спине похлопать, дорогой? — с акцентом спросили на том конце.

— Не надо, Назир, — сдавленным голосом ответил Несусвет. — Здравствуй.

— Привет, привет. — Молчание. — Какие новости?

Карп Наумович выпрямил спину, будто солдат перед генералом.

— Как я и гарантировал, эксперимент провалился. Нашим договоренностям ничего не мешает — ни в настоящем, ни в будущем.

— Даже теоретически? Физика ведь теоретическая наука, да?

— И практически тоже. В смысле, теорией некому будет заниматься.

На том конце помолчали.

— Дурак ты, Карп, я пошутить хотел.

— Хе-хе, — с запозданием ответил Несусвет.

Скрип, помехи, дыхание в трубке.

— Ладно, работаем по схеме, — скомандовал голос.

Короткие гудки.

Несусвет выдохнул и сунул в рот орехи.

Глава 4

Наутро после Дня Знаний Верховное Собрание приняло, а Руководитель подписал второй этап реформы. На местах осталась четвертая часть научных сотрудников, социальных работников, врачей и преподавателей. Варта, суды и госслужащие получили прибавку к жалованию. Государство качало мускулы и берегло спинной мозг, пожертвовав головой и сердцем.

Центральную власть беспокоил Харитонов.

Новости поступали странные. Журналисты отмечали, что после второго этапа реформы интеллигенция организовала нечто вроде добровольческого движения. На середину сентября, по неподтвержденным данным, численность знати составляла около ста человек. К началу октября — более тысячи.

В квартире Рёшика заседал штаб. Кроме лидера (и командира штурмового отряда) присутствовали: командир защитников Дюжик, начмед Владимир и капеллан Раскин. Это он сам себя так называл. Звоновой определили гражданскую должность — пресс-атташе. Она резала бутерброды и подносила чай.

В октябре появились ячейки знати в районах города. Со свойственной только им непосредственностью интеллигенты занимали опустевшие комнаты во дворцах детского творчества и полуподвалы, где недавно работали клубы по месту жительства. Раскин доказал городским властям в суде, что знать использует площади по назначению — обучает людей.

Первое время желающие приходили десятками. Когда выяснилось, что берут только тех, у кого есть дар, поток уменьшился. Рёшика выбрали главой движения, Истомина и Дюжика — заместителями. Раскин от постов отказался, но помогал охотно. Также выбрали районных командиров, те назначали замов по штурму, защите и исцелению. Эти качества раскрывались чаще всего, потому составляли основную ударную силу знати.

Впрочем, ударить знатоки никого не решались, кроме своих, на тренировках. Иногда, в пылу спора, дело доходило до настоящей рукопашной. Со стороны выглядело смешно: дали по пощечине и разошлись с разбитыми очками.

Находились единичные таланты, вроде того же Бориса Менделевича и Ростика. Таких людей Пользун держал подле, определив в особый отряд. Выдвигалась теория, что бездарных интеллигентов не бывает, просто знать пока не научилась раскрывать все уникальные способности.

На энтузиазме прожили до середины ноября. Развитие требовало денег, постоянных доходов не было. Поддерживали толстосумы, сочувствующие оппозиции, но боящиеся выражать мнение открыто. Помощь эта приходила нерегулярно и в малых объемах.

К тому же наступили заморозки, и именно в этот момент городская власть опечатала помещения, в которых собиралась знать.

— Здание в центре города, достроенное, пустующее, — объявил Рёшик, водя пальцем по разложенной на столе карте. — Принадлежит бизнесмену, поссорившемуся с Несусветом. Службы подключены, но в эксплуатацию здание не введено — отсутствует решение инспекции по строительству и архитектуре, которую суд обязал дать «добро». То бланков нет, то председатель в отпуске, то секретарь на больничном. Исполнительная служба оказалась бессильна.

— Занять будет непросто, — предположил Истомин. — На входе — охрана. Кто-то очень большой претендует на пустое здание в центре города.

— А я вот думаю, чем аренду платить? И за коммунальные услуги, — сказал Дюжик.

Игорь убрал руку с карты и полистал планшет.

— Ничего мы платить не будем. — Рёшик поймал на себе удивленные взгляды. — Что скажете, Борис Менделевич?

Адвокат прихлебнул из чашки, встал и заложив руки за спину прошелся по комнате.

— Скажу я вот что, — «ч» он произнес твердо, чеканя звук. — С точки зрения закона, все действительно просто. Частная собственность, хозяин не против, мнение городских властей не волнует. Если по документам канализация не подключена, то дерьмо в ней не течет, платить не за что. Это я докажу любому судье без применения силы. А с ней докажу еще, что общественная организация берется содержать здание, пока не закончатся послесудебные процедуры.

Особенное впечатление речь произвела на Дюжика, который и подумать не мог, что с коммунальными службами, городскими властями и судами можно вести себя так запросто. Истомин принял выступление Бориса Менделевича как должное, а Рёшик ткнул пальцем в карту.

— Осталось назначить день захвата, и все.

— Нет, не все, — отозвался Раскин. — Начну издалека. В Америке наш трюк с освобождением из РОВД не прошел бы. Они не только хорошо знают законы, но и выполняют их. Не к чему подкопаться, нет лазейки для моих возможностей.

— Но мы-то, слава богу, не в Америке.

— Именно поэтому нам приходится действовать босяцкими методами.

— Против нас тоже действуют бандитскими методами.

— Это вы правы, Игорь. Но знаете, чем отличается босяк от бандита? Отсутствием опыта.

— Закон на нашей стороне, вы же подтвердили.

— Наш закон, дорогой мой Игорь. А нормальный закон — такая скользкая штука, что поставить его на какую-то сторону невозможно — скатывается. Ну чего вы лезете в это здание? Подберем что-нибудь скромнее. В том же ИНЯДе, там сдают, я знаю.

— Хорошо, оставим закон. Мы поступаем по справедливости.

— И у справедливости есть свои законы. Только решение выносит другой суд.

— Верховный? — вмешался Дюжик.

— Высший, — поправил Раскин. — Который взяток не берет.

— Разве есть такие суды? — усомнился Истомин.

— А как же. Лучшие адвокаты, честнейшие судьи, справедливые прокуроры.

— При всем уважении, Борис Менделевич, это вы загнули. А офис в центре нам нужен. Это статус, престиж организации.

Все покивали, а Раскин замолчал, глотая чай и закусывая печеньем.

Выехали в половину седьмого на двух старых микроавтобусах, подаренных частной организацией. Видать, списали машины, а по документам провели как благотворительность.

Остановились за сотню метров до здания, в тихом дворе. Рёшик с десятью штурмовиками пошел вперед, чуть позади спотыкаясь вышагивал Дюжик, за ним — пятеро защитников. Замыкал шествие Истомин и два врача. Ростик плелся в самом хвосте — приказали держаться подальше от неприятностей.

А они, безусловно, находились в авангарде.

Прошли через ворота декоративного забора и остановились возле вертушки.

— Что нужно, молодые люди? — спросил пожилой охранник, из отставных военных.

— Здравствуйте. — Рёшик вышел вперед. — Мы — общественная организация «Знать», будем здесь жить.

— Шли бы вы, ребята, подальше. Объект закрыт.

— Разве дано вам закрыть то, что не вы открывали? — процедил Рёшик. — Только природа умеет скрывать ответы на свои загадки, и только разумным доступен путь к этим ответам. На график какой функции похожи провисающие провода?

Охранник стоял, как истукан, обомлев.

— «Е» в степени «икс», дядя. — Рёшик поцокал языком. — Видите — я разумный. А вы — нет. И что вы можете от меня скрыть, если знаете меньше?

Подождал, пока охранник придет в себя, и закончил:

— Так что впускайте, дядя, в новый офис хочется.

— Хочется им… дома от своей бабы хоти, а здесь — коммунальный объект!

Охранник сильно закашлялся, перед ним появился Ростик.

— Вы, пожалуйста, не врите, у меня на ложь чутье. Здание находится в частной собственности.

Новый приступ кашля поставил на колени. Служивый завертелся, полез в кобуру. Из-за спины Пользуна вырвался молодой штурмовик и закричал:

— Гранит проводит звук…

Рёшик схватил выскочку — одной рукой зажал шею, другой — рот.

— Уважаемый, — продолжил Рёшик, — либо вы внезапно совершите скачок в эволюции, либо мы зайдем без вашего разрешения.

Охранник включил рацию и заполз в комнату, откуда донеслись хрипы динамика и короткие фразы. Рёшик рассчитал верно — через пару минут у входа появился наряд во главе с пузатым прапорщиком. Молодцы имели грозный вид и ухмылялись в предчувствии легкой работы. Пятеро вооруженных людей на своей территории, в своем праве, против кучки интеллигентов — исход противостояния читался на лицах.

— Бегом отсюда, очкарики, — пригрозил майор.

— Это вам не интре… интригалы! — развил мысль румяный молодец с крошками в щетине.

Стороны смотрели друг на друга, разделенные проходной вертушкой.

— Пора. — Рёшик отпустил штурмовика, которого держал в борцовских объятиях.

Обескураженный дерзким обращением, а затем — неожиданной свободой, парень выпалил:

— В Англии должность Лорда Казначейства занимает премьер-министр!

Пузатый завалился на подчиненных.

— В Швейцарии нет орденов — для равенства граждан, — крикнул следом Дюжик, и знать погрузилась в светло-фиолетовое защитное свечение.

Справились быстро и почти без потерь. Выскочка получил удар в нос и был направлен в автобус к врачу, охранников оглушили высшей математикой. Последним отключился румяный молодец — Рёшик ему объяснил, как правильно произносится и пишется слово «интеграл».

— Интересно, зачем в пустом здании тревожная кнопка? — проговорил вслух, но вроде как сам себе Истомин.

Пока знатоки осматривали помещения, Пользун заскочил в каморку охранников и нашел в компьютере видеозапись последних десяти минут. Камера без звука показывала: люди в форме пытаются пройти через вертушку, но не могут — упираются в невидимую стену. Знатоки что-то выкрикивают служивым, отчего те падают.

Рёшик стер запись.

Группа захвата приехала одновременно с такси, в котором сидел Раскин. Вартовые спецназовцы стали на позиции возле входа, ожидая приказа. Некто в маске, поджарый, вылез из автобуса последним.

— Это вы здесь будете нарушать спокойствие района? — спросили у него из-за спины.

Поджарый повернулся и увидел старомодного господина с тростью в руке.

— Дед, проходи, не твоего ума дело.

— Нет, мне, как гражданину, все-таки хотелось бы знать, что за шорох происходит в родном городе?

Достали престарелые обыватели, работать мешают. Но не бить же?

— Дедуль, я — майор варты, тут бандиты захватили дом. Сейчас освобождать будем. Возможно, со стрельбой.

— Иди ты! Вот уж ни за что не пропущу. И что, вот так взяли и захватили, без причины, без документов?..

У майора под маской задергалось левое веко, а вдоль позвоночника похолодело. Мандраж перед операцией — дело обычное, но сейчас он переростал в панику.

— У них, в-вроде, документ есть. К-копия. Нужен оригинал.

Незримая сила бросила вартового на автобус, из которого он только вышел. Будто майор — песчинка на ураганном ветру. Он встал и покачиваясь заковылял в сторону входной двери, облепленной подчиненными в полной боевой готовности.

— Оригинал — вот! — Раскин помахал в спину майору бумагой.

Через минуту тяжелой одышки майор скомандовал:

— Уходим!

— Вы же хоть почитайте, — донеслось ему вслед.

Когда вартовые погрузились и уехали, на входной вертушке появились новые охранники — щуплые телосложением, но очень грозные на вид.

— Не стоит влезать в такие акции без подробного плана, — сетовал Истомин неделю спустя.

Они расположились в просторной комнате на втором этаже — голые стены, коробки от стройматериалов вместо стульев.

Поскольку здание в эксплуатацию не ввели, часть арендаторов расторгла договор из-за повышения платы задним числом. Денег на отделочные работы не хватило. Из-за проволочек инспекции не подавалось тепло. Зато было электричество, вода и канализация, хотя по документам их быть не должно. Умельцы организовали новую проводку, подключили обогреватели и бойлеры. Бытовую и компьютерную технику приносили из дому, немного помогли меценаты, — сняв благотворительный акт на телекамеры и получив порцию пиара.

Муниципальная Управа подала иск о самозахвате, но отвести проблему Борису Менделевичу не составило труда — в договорах и актах нашлось столько дыр, что сетка футбольных ворот по сравнению с ними — цельный материал. Главный аргумент — здание строилось на частные деньги. Затем чиновники пытались тайно отключить офис от воды и света. Пришлось отвечать симметрично — охрана у подстанции во дворе, в составе защитника и штурмовика.

— Согласен, поступили авантюрно, но только так творятся великие произведения. — Рёшик сделал несколько дириижерских движений в такт воображаемой музыке. — Лихо ведь получилось? Как в кино!

— В кино все понарошку, — вмешался Дюжик. Ему не хватило воды, он вытряхивал из электрочайника капли. — А ганорары настоящие. Может, поговорим со спонсорами?

Последнюю фразу он произнес интонацией гопника. Бросив новую тему для обсуждения, ушел за водой. За спиной хохотали, а он все не мог понять — отчего.

— Говорили уже. — Пользун отмахнулся. — До Нового года протянем, а там они будут пересматривать бюджеты. Намекают, что ничего не обломится. Опять-таки, чего в нас вкладывать, если мы ничего не делаем.

Раскин покашлял в кулак. Это значило: буду говорить.

— По-вашему, мы должны оттанцевать деньги?

Рёшик закатил глаза и выключил планшет. Встал, прошелся по комнате — сперва спокойно, потом вприпрыжку.

— У всех светил были спонсоры, иначе не видать бы нам картин да Винчи, вальсов Шуберта и пьес Гоголя. Творить нужно для себя, а люди с деньгами найдутся. — Рёшик остановился у окна, пританцовывая. — Наша работа — искусство. Мы рисуем новый мир, придумываем его звуки, солим по вкусу. Он получится на славу, а мы поделимся им со всеми.

— Может не хватить, — риторически заметил Истомин, опустив голову.

Рёшик хлебнул чаю и откинулся на спинку пластмассового стула, подаренного директором соседнего кафе в обмен на обещание больше никогда не заседать в его помещении. Закрыл глаза, перебирая в голове комбинации. Умным и смелым людям тоже нужны деньги — обычные, бумажные, на которых никакой полезной информации, кроме номинала.

— Игорь, к вам директор института ядерной физики, — сказал Дюжик, вернувшись из коридора с чайником.

— Господин Бронский? Я слышал о нем. Но ИНЯД, вроде бы, реформой не задело.

Аркадий Филиппович высунулся в коридор, что-то показал рукой и закрыл дверь. Подошел к столу и шепотом произнес:

— Задело. Бронского уволили.

Глава 5

Бронский не любил ноябрь. Но уважал — за суровую осеннюю красоту, обнаженные деревья и первые морозы. Глядя из кабинета на улицу, наслаждался пасмурной эстетикой, окаймленной подтеками на стекле. Очень домашний месяц: на свежем воздухе долго не погуляешь, у пивного ларька не задержишься, после работы — греться у семейного очага. Если есть возле чего греться.

Новый год скоро, опять же — его-то как раз Бронский любил с детства, когда папа покупал неизвестно на какие деньги красную икру и кропил ею бутерброды с маслом.

Чем ближе конец года, тем больше бумаг скапливалось на столе. За это Бронский проклинал судьбу, с остервенением рвал уголки ежедневника с цифрами «одиннадцать» и «двенадцать», мысленно просил прощения и немедленно получал его в виде пейзажа за окном.

Бронский вернулся от окна за стол, посмотрел на стопку приказов-отчетов-писем, взял в правую руку перо, в левую — печать. Кайло и лопата.

— А он на месте!

Дверь распахнулась. В первую секунду Бронский хотел узнать, кто там такой наглый. Во вторую — знать никого не захотел.

Вошли Варгашкин, Смык и Несусвет собственной персоной. Кирилл Денисович суетился так, будто он в кабинете хозяин. Гоша проскользнул через проем и принюхался, как собака в новом помещении. Последним царственной походкой вплыл Несусвет, сбрасывая на ходу плащ. Смык оказался рядом, принял одежду и пристроил на вешалку, — та перекосилась, грозя упасть.

Расселись вокруг стола, через минуту буфетчица принесла закуски. Карп Наумович кивнул Смыку, тот извлек из пакета красивую бутылку «чего-то дорогого».

— Профессор, у нас к вам дело, — пробухтел Несусвет вместо «здравствуйте». — Но дело, скорее, дружеское, неофициальное, поэтому решили вот так…

Гоша налил коньяк по столовским стаканам и передал один Бронскому.

— Чем обязан? — спросил директор, пригубив. От бутерброда с икрой отказался — не Новый год.

Несусвет посмотрел на Смыка. Гоша прокашлялся, потратил несколько секунд на подбор правильных слов и начал:

— Короче, тема такая. В городе собрались ботаны и беспределят. Предъявы кидают ненужные, мочат нормальных людей… и так, что ничего не сделаешь, они типа отбиваются ловко.

Терпение Несусвета оборвалось, он ударил ладонью по столу. Смык замолчал, виновато глядя на шефа. Карп Наумович взял на себя труд продолжить:

— В городе орудует группировка, которая называет себя «знать». В ней состоят интеллигентные с виду люди, а на самом деле — преступники. Настолько безнаказанные, что с юридической точки зрения не подкопаешься. Вы знаете, как у нас работает правовая система…

— Я что-то слышал о них, — ответил Бронский, — но не подозревал, что это преступники.

— О, поверьте! И мы с ними справимся. Но как скоро — зависит от вас.

Бронский вскинул брови.

— Да, не удивляйтесь, — продолжил Несусвет, — необходимы ваши знания, профессор.

Последний раз такие слова Николай Вальтерович слышал лет двадцать назад. Правда, тогда вместо «профессор» его называли «кандидат наук».

— И чем, по-вашему, я могу помочь?

Несусвет пересказал то, с чем пришлось иметь дело властям в последнее время: способность знати атаковать, не трогая противника, защищаться в бою и судах, лечиться без медикаментов. Иногда вставлял слово Смык, как участник некоторых схваток. Даже Варгашкин высказывал предположения, стараясь не сидеть болваном.

— Очень интересно, — произнес Бронский через пелену задумчивости, когда гости закончили. — Но я по-прежнему не понимаю, в чем состоит просьба.

— Да етить твою, — взорвался Смык, за что получил по плечу от Несусвета.

— Обращаясь к вам, — учтиво продолжил Карп Наумович, — мы рассуждали таким образом. Умения знати можно увидеть, но невозможно понять. Они пользуются какой-то невидимой силой. А кто, как не вы, лучше всех в Харитонове разбирается в невидимых силах? Нужен научный подход в изучении вопроса, и вы — единственная кандидатура. Мы же с вами материалисты, — Несусвет подмигнул, — не верим в чертовщину и прочее колдовство!

Бронский хотел объяснить, что невидимые силы, о которых они говорят, это взаимодействия элементарных частиц. Что ядерная физика не имеет ни малейшего отношения к психологии, этике и юриспруденции. Что это действительно в каком-то смысле чертовщина. Ученые шутят: кто думает, что разобрался в ядерной физике, тот сумасшедший.

— В колдовство я и правда не верю, — ответил он, — но для построения математической модели понадобится информация, узнать которую можно только у самой этой, как ее… знати.

— Так правильно, манать ее в пень, — сорвался Гоша.

— Мы и об этом подумали, — перебил Несусвет, нажимая подошвой на ботинок Смыка, — вам нужно стать членом знати.

Возникла пауза, в которую мгновенно влез Варгашкин:

— Так они же принимают только тех, кого уволили?

Несусвет развел руками, а Смык ткнул пальцем в сторону Кирилла Денисовича, но от комментария воздержался.

— И это в наших силах, — сказал Карп Наумович, — мы увольняем профессора — фиктивно. Правда, в трудовой книжке печать придется поставить для достоверности. А потом, когда он найдет противодействие хулиганам, мы вернем его на прежнюю должность.

— И как долго я буду… в увольнении?

— А это напрямую от вас зависит, уважаемый профессор. Как справитесь, так и милости просим. Пока ваше место займет… да хотя бы Варгашкин. Он — зам по науке, думаю, справится.

Кирилл Денисович менялся в лице на протяжении тирады. В конце просветлел и расправил плечи, примеряя их к ширине директорского кресла.

— Но я не могу, у меня работа. — Губы Бронского задрожали.

— Та какая на хрен…

— Николай Вальтерович, не валяйте дурака, — сказал Несусвет, потирая руки. — Вы прекрасно понимаете, что будущее вашей работы, как и всего института, после Нового года видится туманным. Но не всем. Я, например, отчетливо вижу: ваше учреждение устарело. Город идет в ногу со временем, а вы плететесь в хвосте, как новобранец с размотанной портянкой. — При этих словах Смык гыгыкнул. — Предлагаю вам временно уйти в обмен на жизнь ИНЯДа — с финансирования мы его не снимем. Чем быстрее разберетесь и предоставите противоядие, тем вероятней, что институт будет работать. Под вашим руководством.

У Варгашкина чуть голова не отвалилась, он кивал каждому слову.

— Это чистой воды профанация, я не специалист…

— Ядерную физику еще в прошлом веке считали профанацией. А сейчас вы — профессор от этой лженауки, — продолжил Несусвет. — Кто знает, может, у вас появился шанс стать первооткрывателем нового учения?

— Причем здесь наука?! — вспыхнул Бронский. — Мистика!

— Хорош ломаться, как девочка при виде сотни, — снова ворвался Смык. Теперь Несусвет его не останавливал. — Твои ядра — вот колдовство. А эти черти реально прессуют, без мистики, чисто по роже. Давай, изучай свою теорию, практику, я не знаю, что там. Есть кулак, есть челюсть — значит, можно скумекать, как увернуться.

— Импульс, — ответил Бронский.

— Че? — переспросил Гоша.

— Удар кулаком в челюсть — это импульс.

— Ну да, — согласился Смык, быстро сел и замолчал, будто испугался пролетевшего призрака.

Николай Вальтерович мысленно провел несусветовскому холую апперкот. А ведь действительно, неплохо бы владеть силой знаний. Как у ребят так получается? Интересно.

— Хорошо, — сказал Бронский и мужественным движением взял со стола ручку. — Я напишу по собственному желанию. Но есть дополнительное условие: город выделит деньги на новую модель токамака.

— Вот это — конструктивный диалог, — согласился Несусвет, — вот это мы договорились. Первый транш на закупку оборудования получите утром.

— И главное, — отчеканил профессор, косясь на печать с деревянной ручкой, — мы подпишем договор, в котором вы подтвердите финансовые обязательства.

— По рукам. — Несусвет встал и протянул профессору холеную, с наманикюренными ногтями пятерню.

Он улыбался — господи, бумажка нужна, пара пустяков. А Кирилл Денисович напрягся: «Чтобы Бронский сам себе добавил бумажной работы? Что-то не так».

Толстенький смешной человек в очках пригласил Бронского пройти в комнату, и Николай Вальтерович зашел. Помимо означенного толстячка, присутствовали двое — широкоплечий мужик, от которого исходило ощущение надежности, и невысокого роста худосочный молодой человек в затертых джинсах, кофте с воротником и берцах. На спинке стула висело пальто, цветом и покроем похожее на шинель.

— Gutten Tag, меня зовут Николай Бронский — профессор, бывший директор ИНЯДа.

— Приятно познакомиться, — ответил молодой человек, — Игорь Пользун, избранный глава знати. Это — мои друзья и помощники. Да вы снимайте куртку, проходите.

Широкоплечий и толстячок пожали Бронскому руку. То же сделал Пользун.

— С какой целью к нам? — спросил Игорь, — чаю не хотите?

— Не откажусь. Danke.

Профессор долго тарахтел ложкой, хотя сахар в чашку не клал.

— Я хочу вступить в вашу организацию, — наконец произнес он.

— Для нас это почетно. Но, позвольте узнать, с какой целью? Как правило, к нам обращаются люди, которым терять нечего — уволенные интеллигенты или эрудированные люди, которым тесно в умственных рамках нашей страны. Ими движет чувство обиды или мести. Согласен, не самые лучшие позывы, но мы направляем негативную энергию на благо обществу. Вы же — человек высокого авторитета в науке и после увольнения вряд ли задержитесь здесь, европейские центры с руками оторвут.

Бронский подавился печеньем и закашлялся. Стоящий позади Истомин метко похлопал гостя по спине. Профессор сделал глоток и сцепил ладони. Покрутил большими пальцами, отдуваясь, как спринтер перед забегом.

— Я вам врать не буду, — с трудом начал Бронский. — Но прошу вас, Игорь, выслушайте меня наедине.

Истомин вскинул брови, Дюжик сказал: «Во как!». Оба ждали решения Пользуна и выходить не собирались.

— У меня нет секретов от соратников, — сказал Рёшик, глядя в глаза Бронскому.

— Я не сомневался. Но, поверьте, дело настолько личное, что знать… боже, в вашем случае звучит двояко… но знать его должны только вы. Иначе не получится. — Бронский достал платок и коротко высморкался. — Впрочем, вы сами решите, обнародовать мою просьбу или нет.

Будто нарочно Истомин с Дюжиком и профессор оказались по разные стороны стола. Рёшику предстоял выбор: довериться уважаемому, но непроверенному человеку или показать солидарность с единомышленниками.

— Ребята, выйдите, пожалуйста.

Володя и Аркадий Филиппович, помешкав секунду, вышли. Истомин смотрел на профессора через плечо, а Дюжик у двери спросил:

— Может, Ростислава позвать?

— Не стоит, — ответил Пользун.

Врать Бронский мог и в присутствии свидетелей. От конфиденциального разговора Рёшик ждал не столько подвоха, сколько предложений разной степени подлости. Начиная с суммы, за которую он готов продать бренд, заканчивая угрозами физического устранения.

Получилось интересней.

Когда в комнату без стука ворвалась группа знати, Рёшик и Бронский рисовали на листочке и оживленно спорили. При виде вошедших Пользун убрал бумагу в стол и сложил руки домиком. Бронский отсел на одно место дальше от предводителя.

Дюжик и Истомин говорили наперебой, потрясая в воздухе бумагами. Чуть в стороне стоял Ростислав и показывал всем видом, что его опять оторвали от любимого компьютера для непонятных и мелких целей.

— Да мы такого наворотим! — гремел Володя.

— Если подтвердится, — уточнял Дюжик. — Ростислав не уверен.

— Да там проверять все сто раз надо, я случайно наткнулся… — оправдывался Ростик.

При осмотре коммуникаций знатоки нашли в подвале аккуратно сложенные коробки с бумагами. Подумали, что макулатура или оборотки для черновиков. Но рассмотрели банковские реквизиты и хотели отнести находку Рёшику, только тот был занят с посетителем.

— Вот зачем им нужна была охрана в пустом здании. — Пользун отложил исчерканную бумагу в сторону. — И что случилось с этими бумагами?

Ростислав поставил на стол ноутбук и открыл его.

— Только этот пусть теперь выйдет. — Истомин указал на Бронского. Профессор засобирался, протянул Рёшику руку на прощание.

— Николай Вальтерович — член нашего общества. Занесите его, пожалуйста, в реестр центрального отделения знати.

Профессор оказался под перекрестным огнем взглядов. Ссутулился, поник, уставился в пол. Рёшик, наоборот, смотрел на присутствующих прямо.

— Как знаешь, Игорь, — прошипел Истомин. — Ты — командир, за все отвечаешь, помни об этом, когда повезут в кутузку.

— Не сгущайте, Володя, — поправил Дюжик. — У нас нет поводов не доверять Игорю Владимировичу. Но лично я тоже против закулисных решений.

Чем серьезней говорил Аркадий Филиппович, тем умилительней он выглядел. Знатоки к этому привыкли, а Бронский не удержался от улыбки.

Пользун подошел к командирам, стал между ними и положил руки на плечи.

— Честное слово, мужики, так надо.

Дюжик несколько раз кивнул и положил свою руку на плечо предводителю. Истомин украдкой посмотрел на Ростика и повторил жест Аркадия Филипповича.

— Ну вот и здорово. А теперь все-таки расскажите по-человечески — что произошло?

До попадания в знать Ростик работал системным администратором на фрилансе. Баллов на поступление в институт не хватило, а родителям (они живут в области) сказал, что поступил, вот и надо как-то выживать в большом городе. По большей части настраивал корпоративные сети и устанавливал бухгалтерский софт. Поднатаскался в расчетах и процессе перевода денег. За полгода насмотрелся финансовых бланков, но когда увидел найденные в подвале бумаги, было Ростику видение.

— Я увидел истинную суть документов — схему отмывания денег. Будто читал между строк: поверх напечатанного текста, всплывал другой, описывающий действия по переводу денег. С блок-схемами и графиками, они проявлялись, как на стереокартинке, если правильно сфокусировать взгляд.

— Но это — не доказательство, — уточнил Дюжик. — С этим в суд не обратишься.

— Зачем это вы в суд собрались: Аркадий Филиппович? Не за справедливостью, случайно? — спросил Рёшик. — Такую информацию можно использовать куда эффективнее. Это же знания! Компромат, шантаж, боевое воздествие.

— Мрачные краски вы, Игорь, выбрали для нашего произведения. Мне казалось, нужно рисовать в светлых тонах.

— У шедевра нет методики изготовления.

Щелкающий по клавишам Ростик прервал разговор:

— Есть вариант поинтересней шантажа. — Он взял несколько бумаг, выбрал одну и сверился с монитором. — Я могу вернуть отмытые деньги. На любой банковский счет.

Все замолчали, каждый по-своему оценивая перспективы известия. Жизнь научила Рёшика не радоваться преждевременно, но он не сдержался. Поджал губы, рубанул ладонью воздух и коротко выкрикнул: «Да!».

— Как у тебя это получается, Ростислав, расскажешь потом, — сказал Пользун, справившись с эмоциями. — Пока — давай проверим.

На банковском счету знати оставались десять тысяч — проверили по сети.

Включив на ноутбуке бухгалтерскую программу, Ростик водил пальцем по бумагам, проводя незримые линии. Потом вбил данные в компьютер. Потом — опять шаманил над бумажными счетами. И снова шуршал клавиатурой. В какой-то момент палец его замер.

— Посмотрим, — сказал Ростислав, нажав «энтер».

Проверили.

На счету оказалось триста пятьдесят семь тысяч с копейками.

Находящиеся в комнате поздравляли друг друга, как футболисты после забитого гола. Даже Ростик пару раз «дал пять» старшим коллегам.

— Это открывает перспективы, — резюмировал Пользун.

Профессор Бронский в праздновании не участвовал. Воспользовался суматохой, забрал плащ и тихо покинул головной офис знати.

Глава 6

Меня зовут Мирослав Огнен, и я приехал в Верону. Как найти человека, который смотрел канал «Оупенинг» второго мая около десяти вечера, в городе с населением четверть миллиона?

По прибытию я поселился в скромной гостинице на Коллоннело Гальяни и около недели бродил по историческому центру. Здесь когда-то ходили варвары и византийцы. На Пьяцца Бра зашел в амфитеатр, где раньше бились гладиаторы, а сейчас ставят оперу. За две тысячи лет зрительские вкусы поменялись, но людей все равно тянет слушать музыку там, где лилась кровь. Был в старом замке, гулял между арками Скалигеров, ходил в лапидарий Маффеи. Отказывался понимать, зачем я здесь, если не для наслаждения красотой.

Но Браун Хартсон каждый день окунал в реальность, как на пытках притапливают подследственных. Требовал ежедневных отчетов: что пишет пресса, что из этого я выбрал, чем завершилась проверка. Глядя с моста на стены замка и темную воду реки Адидже, тонуть в электронной переписке не хотелось.

Я совершенно не знал, кого и как искать. Утром выходил в кафе на Пьяцетта, покупал газеты и просматривал за чашкой кофе. Потом открывал ноутбук и изучал местные новости. Итальянский я знаю в пределах университетского факультатива, и если появлялось что-то из ряда вон, пользовался онлайн-переводчиком.

Отчеты не несли информации, честнее было бы отправлять пустые страницы.

Так шло до сезона дождей. Срок проживания в гостинице заканчивался, и «Оупенинг» намекнул, что продлевать его не будет. Две недели в Вероне — вечность, но и после нее есть жизнь. В моем случае — безрадостная.

Глядя на косые черточки, пронизывающие воздух между домами, я размышлял, что в такую погоду Джульетта не вышла бы к Ромео. Мысль развеселила, я взял газету, и прочитал первую попавшую статью вслух, подражая высокому стилю Шекспира. Получилось смешно, хотя похоже на номер дешевого комика.

Вторая статья оказалась такой скучной, стилизация не спасла. Хотел бросить клоунаду и взял наудачу «La Gazzetta dello Sport». В заметке говорилось о некоем Федели Традито, 81 год, болельщике футбольного клуба «Кьево». Старик поставил в букмекерской конторе на победу родной команды в матче против «Милана» все свои деньги и выиграл круглую сумму. В колонку поместился портрет везунчика — седовласого небритого деда с застенчивой улыбкой.

Я читал о футболе шекспировскими интонациями и представлял, за какую бы команду болел сэр Вильям, будь в его время английская премьер-лига. За «Бирмингем», наверное, — все-таки он тяготел к трагедиям.

В комнате раздался писк. Я не сразу сообразил откуда, пока не разобрал — пищит чемодан. Открыв его, обнаружил, что стрелка форсаунда уперлась в правый конец шкалы.

Раньше я использовал прибор только для исчисления «ругательного шума» и как относиться к реакции на чтение статьи, не знал. Но выбора не оставалось — восприняв показания как знак свыше, отправил Хартсону ссылку на новость о болельщике.

Через минуту раздался телефонный звонок.

— Мистер Огнен, срочно разрабатывайте эту тему!

— То есть, поиск не продолжать?

— Вы — болван, Огнен, если до сих пор сидите на месте.

Положил трубку. Он знал больше меня, и снова не посчитал нужным что-либо объяснять.

В редакции газеты мне дали адрес Федели Традито. Я отправился на северо-запад Вероны, где над рекой возвышался старинный район — Кьево. Традито жил рядом со стадионом «Марк Антонио Бентегоди», в трехэтажном доме на улице Сансовино.

Маленькая квартира напомнила запасник музея. Фотографии, вымпелы, флаги, значки, календари — все о футбольном «Кьево». Хозяин содержал экспонаты в чистоте и порядке, а на кухне царил полный кавардак.

— Я расскажу все. Кто знает, будет ли еще возможность? — сказал он на ломаном английском и усадил меня за альбом с пожелтевшими фотокарточками, на которых бежали, стояли и прыгали черно-белые футболисты.

Хозяин вернулся из кухни с парой чашек кофе, потом принес тарелку с круасанами, закурил и указал пальцем на фото в альбоме:

— Это первый матч во втором федеральном дивизионе, после войны. На новое поле сбрасывались всем миром. Я отдал последнее, молодой был, думал — заработаю еще. А через неделю умерла мать — не на что было хоронить…

Он знал английский, как я — итальянский. По ходу рассказа мы поправляли друг друга. Из разговора выходило вот что.

Федели Традито остался сиротой в восемнадцать — отец погиб на войне, мать умерла от язвы. Постоянной работы не было — стройка, фабрика, рыбная ловля на Гарде. Как и все юноши, Феделито играл во дворе в футбол и даже попал на просмотр во второй состав «Кьево», но тренерам не приглянулся. Зато никто не запретил ходить на матчи любимой команды.

За «летающих ослов» играли многие знакомые Традито — в команде были только местные футболисты. Она вышла в первый дивизион, и Федели считал успех своим. Отпрашивался с работы, ездил в другие города с фанатской группой. Переживал, когда «Кьево» чуть не вылетел из первого дивизиона, жал руку игроку из высшей лиги, который впервые приехал играть за «бело-голубых». Вскоре сменились цвета команды — на желто-синие, в тон флага Вероны. Рядом с церковным приходом затеялись строить новое поле, и Федели стал добровольцем.

Когда строители взялись за трибуну, на ногу Традито упала лавка — оборвался канат на подъемнике. Об игре в футбол пришлось забыть. А потом пришлось забыть и о работе — кости срослись плохо.

За реорганизацией чемпионата Италии он наблюдал, лежа в кровати — безработный, голодный калека. Пока «Кьево» болтался в первенстве второй категории, Традито держался. Выход «ослов» в первую категорию поставил тридцатилетнего фаната на ноги. Но через три года он опять слег — совпало с последним местом. Друзья по возможности поддерживали, однако этого не хватало для лечения. Федели по-прежнему ходил на стадион и ездил за командой, преодолевая боль в ноге и стыд за одолженные деньги.

Со временм Федели превратился в настоящего лидера — «Дожа» — болельщиков.

Осенью 1966-го года наводнение уничтожило поле, а клуб загремел на последнее место. Врачи предложили Традито отнять ногу, чтобы сделать боли терпимыми. Он отказался, страдал два года и готовился отдать богу душу, после того, как «Кьево» оказался на грани банкротства. Спас выход в лигу промоционе и подарок друзей — первый в истории клуба сезонный абонемент.

После выхода в серию «Д» президент открыл вакансию на место пресс-офицера. Так у Традито появился второй шанс совместить приятное с полезным. Кроме него, претендовали два молодых журналиста, которые видели футбол только по телевизору, зато умели писать и говорить. Президент «Кьево» принял Федели последним, скорее из уважения. Но из кабинета Дож вышел с контрактом в кармане — знания истории клуба взяло верх.

Складно излагать мысли Традито научился позже, связей с болельщиками и безответной любви к «желто-синим» не растерял. На выезды его брали бесплатно, надбавок он не просил. Идеальный работник для любой конторы.

Вместе с клубом Федели пережил получение профессионального статуса, прорыв в лигу «С-2», потом — в «С-1». Вышел на пенсию, но остался работать, когда «Кьево» взлетел в серию «Б». А семидесятилетие отпраздновать забыл — команда стала участником высшего дивизиона. Половина города неделю отмечала по-настоящему историческое событие!

Вторая половина, болеющая за «Эллас Верону», закрывала окна, чтобы не слышать воплей соперников, с которыми они делят стадион.

«Кьево» поднимался и падал от еврокубков до зоны вылета, подтверждая название. Берег Адиджи в районе Кьево — подъем, если идешь от реки; и спуск, если к ней бежишь.

В катании на горках судьбы Традито по прозвищу «Дож» перемахнул черту в восемьдесят лет. Увидев, как команда заняла четвертое место в элите, решил, что на этом пора остановиться. Хватит коптить воздух, на глазах прошла целая эпоха — от любительского клуба до призеров серии «А». Большего хотеть нельзя.

Как в воду глядел. «Кьево» скатился на восемнадцатое место и стоял в шаге от понижения в классе. До конца чемпионата оставались три игры. Традито не хотел, чтобы его жизнь закончилась во втором дивизионе.

Пошел дождь, в комнате стемнело. Старик подошел к окну и долго смотрел на улицу Дон Луиджи Штурцо, упирающуюся в стадион.

— Утром в день игры против «Милана» я попросил президента о встрече с командой. Они приехали на «Бентегоди» за два часа до игры — опробовать поле и размяться. Меня пустили в раздевалку — святое место, куда посторонним вход запрещен. Это похоже на то, когда семья собирается за ужином. — Федели вернулся за стол. — Мне дали десять минут, за это время я рассказал им о жизни маленького человека по фамилии Традито, который болеет за маленький футбольный клуб. А еще — о том, что преданность может сделать и клуб, и человека большими. И что за те деньги, которые сейчас получают футболисты, раньше вся команда жила год, а то и больше. Напоследок я показал им вот это. — Дож протянул древнюю фотокарточку. — На ней — первая послевоенная команда и болельщики. Только посмотрите, какие мы молодые, тощие, голодные, уморенные работой. И как нам здорово, потому что мы вместе. Ради этого стоит жить, играть в футбол и смотреть его.

Традито накапал в стакан лекарство, быстро запил вином — из горлышка.

— Я поставил все свои сбережения, пятьдесят тысяч, на победу «Кьево» над «Миланом». Ответ был пять к одному. Не знаю, каким образом, но эти заплывшие жиром денежные мешки играли, как черти, которых на девяносто минут выпустили из ада. Мы выиграли один-ноль, после матча меня обнимали, я долго приходил в себя и на радостях брякнул журналистам, что полтинник оставлю себе, а двести тысяч перечислю детской академии.

Он щелкнул пультом. Включился канал «Оупенинг».

— Извините, сейчас начнутся «Судьи истории».

Я выключил диктофон и собрался уходить.

— А вы часто смотрите этот канал?

— Больше смотреть-то нечего.

Получив в подарок набор карточек с автографами футболистов «Кьево» — подлинными росписями, не полиграфическими картинками! — я попрощался. Как раз в это время во двор подъехали карабинеры — один в штатском, другой в форме сержанта.

Они вывели Традито и усадили в машину.

Дож скончался в больнице от сердечного приступа, который наступил во время допроса. Полиция вменила ему участие в отмывании денег. Дескать, ставил не свои пятьдесят тысяч, а клубные. Никто из собравшихся на похоронах не верил, но напуганная делами о коррупции прокуратура такие случаи отрабатывала с особым тщанием. А Дож не смог вынести позора.

Я выпросил у Хартсона два дня в Вероне, чтобы посмотреть матч «Кьево» — «Палермо». Гости боролись за зону УЕФА, хозяевам достаточно было ничьей, чтобы остаться в серии «А».

После игры спустился к газону и почувствовал ни с чем не сравнимый запах свежей травы и влажной земли, перекопанной шипами. Наверное, так пахнет поле битвы. Федели по прозвищу «Дож» всю жизнь находился на передней линии футбольного фронта, а умер от ядовитой стрелы. Честное слово, он достоин того, чтобы снять о нем фильм и показать по «Оупенингу». Нужно подать идею. Поле тебе пухом, Феделито.

«Оупенинг», форсаунд, поле…

Неужели так может быть?!

Я бежал в гостиницу, проклиная себя словами, на которые вряд ли сподобились бы Крейг и Марти. Мне срочно нужно ехать в следующую точку, пришедшая мысль должна подтвердиться. На ходу позвонил Хартсону, доложил последние сведения и запросил сумму на перелет.

Из всех уголков района Кьево доносились песни «желто-синих». Матч закончился со счетом 1:1. В многотысячном хоре не было слышно одного хриплого старческого голоса.

Он вылетел из состава по уважительной причине.

Глава 7

Несусвет сидел в своем кабинете и считал деньги. По старинке, слюнявя палец и перелистывая купюры. Один из врачей предположил, что гастрит у Карпа Наумовича появился из-за денежной грязи. Больной не поверил — разве могут деньги отравить? И обратился к другому доктору, который выглядел солидней и просил меньше.

Счетным машинкам Несусвет не доверял. Засовывал пачки в лоток, смотрел на цифру и пересчитывал вручную. Нельзя полагаться на машину в таком душевном вопросе, как подсчет.

На столе перед Карпом Наумовичем стоял стакан чая и нетронутая тарелка с манной кашей. До еды ли, если баланс не сходится?

— Это черт знает что! — Несусвет сплюнул в тарелку и отодвинул ее на край стола.

Чтобы успокоиться, перешел к изучению безналичных денег — ведомости, акты приема-сдачи, банковские переводы. Вооружился калькулятором с большими кнопками, надел очки, взял бумагу. Что-то напевал про себя, притоптывал итальянским ботинком, который видел асфальт только на пути от дверей Управы до автомобиля.

Ритм замедлился, ручка упала на стол, очки слезли на нос. Карп Наумович опять плюнул туда, где раньше стояла тарелка. Слюна разлетелась липкой амебой по шпону цвета «темный орех». Стер рукавом плевок, зацепил тарелку и опрокинул на пол.

Как по сигналу, в кабинет вошел Смык. Положил на стол папку с торчащими корешками и выложил из пакета пачки денег.

— Это от вокзальной братвы. Все точно.

Карп Наумович почувствовал голод. Захотелось съесть огромную жирную отбивную с соусом и запить ледяной водкой с томатным соком. От мысли о манной каше тошнило.

— Точно? — Несусвет встал, сгреб пачки и документы. — Это называется точно?! — Он запустил охапкой в Гошу.

Снаряды прошли сквозь. Одухотворенное сбором дани лицо приобрело то же выражение, что у начальника.

Гоша свернул бумаги на стол. Несусвет успокоился и махнул рукой, как бы извиняясь за слабость. Смык в ответ пожал плечами.

— Смотри. — Карп Наумович склонился над столом. Гоша стал рядом. — Почти по всем откатам — недостача. Строители — минус, транспорт — минус, налоговая — большой минус. Но что главное. Обязательные деньги, те, которые для государства, на счета казначейства пришли. То, что идет налево — с отправителя снято, до получателя не дошло. Исчезло по дороге. Я бы понял, если это наличные; по ним, кстати, отдельный разговор. Но как испарился безнал?

Из стопки счетов и договоров Смык взял две бумажки, провел по ним ладонью, приложил одну к другой. Посмотрел на расстоянии вытянутой руки.

— А мне завтра нужно отвозить Верховному его часть, — пожаловался Несусвет. — На ближайшее время я отбрехался — до и после Нового года банки тормошить бесполезно. Но принципиально вопрос не решен… Что посоветуешь?

Ничего посоветовать Смык не мог в принципе, хотя бы потому, что не был в курсе откатов наверх и тонкостей их передачи.

— Может, свои доложить? — произнес Гоша с осторожностью.

Не разгибая спины, Карп Наумович со свистом выпустил воздух через сомкнутые губы и уставился в бронированное окно. Просматривались нагие деревья, прикрытые полосками снега, как чернокожие стриптизерши белыми стрингами.

— Думай, что говоришь, — прохрипел Несусвет.

На что сообразительный парень Гоша, но беспросветная его тупость в финансовых вопросах подчас удручала. «Свои доложить»! А подопечные бизнесмены на кой? А государственный бюджет? Эдак по миру пойдешь, если свои в недостачу класть.

По затянувшейся паузе Смык догадался, что брякнул несуразицу.

— Еще вариант, — протараторил Гоша, — вот эти махинации с цифрами, не знать ли вертит?

— Ну ты их совсем переоцениваешь. Кучка интеллигентов под предводительством гипнотизера. Как бишь его? Ползуна. Мозги заморочить такому же сброду, как они сами, могут. Но развернуть финансовые потоки вспять, как сибирские реки… нет, не верю. Кишка тонка.

Откликом послужило урчание кишечника. Несусвет хотел разогнуть спину, но не смог. В таком положении пошел к двери в личный туалет, расположенной в другом конце кабинета.

— Хотя, не будем снимать подозрений. Во всяком случае, до того, как отчитается Бронский.

Договаривал Несусвет из-за закрытой двери, на фоне грохота ободка и лязга пряжки.

— Есть один проверенный способ, — ответил Смык разложенным на столе документам. Что-то неуловимое смущало в них. — Называется «подстава».

Одобрением был гул сливного бачка.

Последние метры до здания Управы Бронский прошел медленно. Хотел развернуться и убежать. Потом думал сослаться на болезнь — вот же, и вправду сердце дергает. Да нет, не дергает — от волнения, наверное, колотится.

Не каждый день совершаешь предательство.

У него нет объяснений, откуда у знатоков сила. Но есть информация о захвате ИНЯДа.

На проходной проверили документы и пустили.

Идя по скользким ступеням, Николай Вальтерович думал, что еще не поздно уйти, потом позвонить и отказаться. Какой он шпион? Всю жизнь имел дело с формулами, которые не обманешь; скорее — они тебя. А тут решается судьба людей, это вам не термоядерный процесс запустить. Впрочем, и он влияет на судьбы… тьфу ты, с ума сойти можно.

Не для себя, для науки стараюсь, чтобы сделать ускоритель и показать, что он работает. Стоит ли открытие сделки с совестью? Гадко, противно. И мысли лезут отвратительные. И кабинет уже вот, за углом.

Снова показав документы дежурному, Бронский понял, что дороги назад нет. Его отметили в книге, он расписался. Давно расписался в беспомощности перед мерзостью, его окружающей.

В груди ожил холод. Полз по телу, заставляя дрожать руки и колени. Так страшно профессору было только раз — перед вступительными экзаменами в университет.

— А, уважаемый Николай Вальтерович! Заходите, пожалуйста! Чай, кофе? — Несусвет вышел из-за стола навстречу. Проходя, зацепил стакан с чаем, тот подрожал на месте и успокоился, передумав падать. — Присаживайтесь, не стесняйтесь.

— Я ненадолго, — пробормотал профессор.

— Будет вам. — Без всякого приказа в дверях появилась секретарь с подносом. — Чай с медом попробуйте. Зимой в качестве профилактики — самое оно.

Несусвет и сам с аппетитом посмотрел на блюдце, но проклятый желудок отозвался предупредительным спазмом.

— Знать научилась снимать безналичные деньги. Только с откатов. И они собираются брать ИНЯД, — скороговоркой произнес Бронский. — Я должен договориться с охраной и пустить их. На случай приезда варты — вот их список боевых и защитных фраз.

Протянул сложенный вчетверо листок. Несусвет пробежал по нему глазами и поджал губы.

— Да? — сказал Карп Наумович сам себе. — Ишь: куда намылились… Зачем им ИНЯД? Да вы кушайте мед, Николай Вальтерович, сам собирал.

Мед Несусвет действительно собирал — смотрящий центрального рынка заносил, зная слабость. Карп Наумович из-за болезни медком не баловался, но угощать любил. Так бывший курильщик смотрит на сигарный дым.

— Люди прибывают, им нужно помещение. В новом офисе хорошо, но постоянные перебои с водой и электричеством. Тепла нет…

— Что поделать. — Карп Наумович махнул руками в театральном жесте. — Поломки, ремонты. Зимой это часто бывает, городские службы делают все возможное.

Они и вправду делали все возможное, чтобы аварии случались чаще, а устранение длилось как можно дольше.

— Пожалуй, пойду, — засобирался профессор.

Он только сейчас понял, что сидит в верхней одежде, а от заснеженных ботинок на полу расплывается лужа. Ее вид окончательно сконфузил Николая Вальтеровича — нагадил в помещении, как шелудивый пес. Вскочил и, поджав хвост, метнулся к двери.

— Погодите, — удивился спешке Несусвет, — вам нужно подписать договор о выделении средств ИНЯДу. Второй транш пойдет завтра. Соберитесь, Николай Вальтерович, вы сам не свой.

— Я же не могу подписывать…

— Почему? Сегодня трудовой коллектив заключил с вами новый договор на год, с повышением зарплаты. Вы снова директор. Кстати, это не мешает вам по-прежнему состоять в знати. — Несусвет подмигнул. — Вы же гонимый властью и претерпевающий от нее.

Он подал Бронскому авторучку и с деланой задумчивостью добавил:

— А третий транш будет, как только примем захватчиков ИНЯДа и их главаря.

Подписать…

Превозмогая непослушание ног, Бронский приковылял к столу, взял ручку с золоченым пером и долго примерялся к бумаге. Орудие норовило выпасть, но профессор совладал с нервами и поставил размашистую закорючку.

Развернулся и опрометью пошел на выход.

— Нужно на всех страницах, — ударил в спину голос Карпа Наумовича.

Бронский остановился, перевел дыхание и повернулся по-строевому, на пятке.

Четким шагом приблизился к подносу, хватанул чаю, прямо из пиалы заел текучим медом и решительно двинулся обратно на передовую.

— Ein Mann sterben kann… а одной не миновать.

Бумаги подписывал чуть ли не с закрытыми глазами. Так в детском саду едят манную кашу с комочками — полезную, но невкусную…

…Всю дорогу в автобусе до ИНЯДа Бронский представлял, как деньги придут на счет, он обналичит их, бросит в лицо Несусвету и его помощнику с воровской внешностью. Сгребет — и в рожу! Потому что нечестно доводить институт до обнищания, а потом пользоваться директором, как проституткой, которая мечтает: потерплю немного, заработаю и заживу по-человечески.

Выйдя из автобуса на конечной, Николай Вальтерович преодолел полосу препятствий из снежных брустверов, талой воды и дорожной грязи. Пробрался к входу в институт, перебежкой миновал двери бухгалтерии, юркнул в кабинет. Отдышался, глядя на узорчатые замороженные стекла. Изо рта шел пар — с декабря институт отключили от отопления. Половину сотрудников пришлось уволить в первую волну реформ, еще четверть — во вторую. Часть уволилась сама, устав тратить зарплату на простуду. Осталась кучка, которой некуда бежать.

Николай Вальтерович достал из шкафа бутылку и стакан. Дунул в него, налил половину.

Выпил.

Жизнь стала чуточку проще, пейзаж за окном прояснился, несмотря на ранние сумерки. Желание бросаться деньгами в чиновников показалось забавным.

Три человека вышагивают по тротуару — широко, чтобы «случайно» толкнуть прохожего. Из-под затертых курток к земле стремятся спортивные штаны, обрываясь у лодыжек кроссовками.

Трое идут в тишине, сплевывая и дымя сигаретами.

— Эй, мужик, стой! Дай позвонить. Не ломайся, я только посмотрю. Нормальный аппарат. Мужик, слушай. — Главный из трех, Тоша Гвоздь, достает бумажку и читает: — Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катеров.

— Катетов, — поправляет дядя в дубленке.

— Ты, короче, не умничай. А телефон твой я забираю. Как чего? Нравится он мне.

Прохожий пытается вернуть телефон, получает несколько ударов и лежит на снегу.

— А ты с какого района? А тут что делаешь? А знаешь, что дельфин — это не рыба, а млекопитающееся? А мне пофиг, что «-щее». Шапка у тебя хорошая. Дай примерить.

На декабрьском ветру холодно старичку идти домой без шапки. Ничего, добредет, болезный.

— Пацаны, закурить есть? — задает риторический вопрос Тоша. — А чего так дерзко разговариваете? Стоять, мы вас не отпускали.

Из трех таких же по возрасту пацанов вперед выходит один — в ярком, при свете луны, пуховике и джинсах с низкой «мотней». На ногах — стилизованные сапоги-кеды. На голове — теплая бейсболка, сдвинутая козырьком на бок.

Двое остаются сзади — хлипкие отличники.

— Ну, чего ты хотел? — спрашивает мелкий у спортивной троицы.

— Во-первых, — Тоша морщится, вспоминая наскоро заученный текст, — это… Плутон больше не планета на солнечной системе.

Бейсболка кивает. Бежать бы ее хозяину, но он стоит, не чувствуя угрозы.

Сейчас научим уважать силу.

— Во-вторых, я смотрю у тебя плейер нормальный. Дай послушаю.

Без тени смущения пацан снимает наушники, достает коробочку и протягивает. Гвоздь принимает дар и хочет натянуть малому козырек на лоб, но бейсболка выскальзывает.

— Ну все, чешите отсюда, — приказывает Тоша.

— Ты же послушать хотел? Послушай и верни.

Спортивная тройка регочет. Чокнутый попался, на голову слабый.

— Чеши, говорю.

Один из отличников спокойно, будто ничего не произошло, произносит:

— Извержение вулкана Парикутин продолжалось девять лет.

Второй добавляет:

— «Столетняя война» длилась сто шестнадцать лет.

А тип в бейсболке молча отходит в сторону.

Такого удара Гвоздь не пропускал со времен начальной школы, когда на спортплощадке его били старшеклассники за украденную пачку сигарет.

Пока лидер на коленях восстанавливал дыхание, друзья бросились на ботанов. Наткнулись на невидимую стену и упали рядом с Тошей.

— На Северном Полюсе сто восемьдесят шесть дней в году не видно солнца, — во второй раз выкрикивает отличник.

Трое в спортивных штанах больше не пытаются встать.

Парень в ярком пуховике подходит к Гвоздю, берет из ладони плейер с наушниками.

— Домен Антарктиды — точка aq. — Тоша закрывает голову руками. — Кто тебя надоумил прикрывать грабеж вопросами о Плутоне?

Гордый Тоша и лежа не хочет проигрывать. Думает: промолчать или соврать хилому салаге, до которого очередь еще дойдет. Но язык не поворачивается врать.

— Гоша Смык позвонил, — выдавливает Тоша, — сказал: собирать пацанов, пройтись по району и позадавать вопросы. Что соберем — все наше, менты в курсе.

Гвоздь достает из кармана мятый листочек с вопросами. Изучив содержимое, хозяин бейсболки усмехается и сует лист Тоше за пазуху.

— Читай, читай. Может пригодиться.

Отличники уходят в вечернюю темень, забрасывая на плечи рюкзаки с отобранным скарбом. Их выбросят под двери ближайшего отделения варты.

Таких компаний по району ходит несколько. Эта, под руководством Ростислава Птицына, сформировалась первой, в начале недели, — для защиты населения от подставной знати. Как говорится, подобное лечат подобным.

Глава 8

В дневное время Ростик разбирался с системой откатов и переводом денег на счета знати. По видеосвязи проводил конференции со знатоками из других городов. Некоторым собеседникам операция казалась неприличной и даже преступной. Но Пользун убедил — красть украденное и использовать его во благо есть справедливо.

На Новый год харитоновская знать разослала огромную сумму безработным интеллигентам, перечислила гранты научным изыскателям и установила содержания районным ячейкам.

— Вы берете тендерную документацию на сайте госзакупок, это обязательно выкладывается, — говорил Ростислав в прикрепленный к наушникам микрофон. — Ищете не целевое использование. Например, частной фирме Горуправа заказывает фейерверк на день города. Фирма получает заметную сумму и в течение недели делает перевод на Кипр. Или на частный счет — за консалтинговые услуги. Звоните в отделение банка, обслуживающего транзакцию, и произносите знание. Чаще всего девочки плавают в налоговом законодательстве. Тут же смотрим на документы и видим, что суммы за фейерверк и на Кипр помечены одинаковым цветом, у меня это. Пока цвет не пропал, вписываете в счет нужные цифры, и деньги у вас.

— А как это получается?

— Таких, как мы, — один на сто знатоков. Мы видим и слышим ложь и умеем за нее наказывать. Финансовые махинации — обман, поэтому мы его замечаем.

К началу февраля организации знати в крупных городах перестали чувствовать нехватку денег. Черный рынок стал работать на интеллигенцию. Были случаи, когда люди увольнялись с нищенских зарплат и приходили в ячейки, где их ценили выше.

Столицей нового движения стал Харитонов, лидером — Игорь Владимирович Пользун. Здесь раньше отследили способности людей знающих; здесь собралась самая многочисленная знать в стране; здесь показали пример того, как не бояться.

Рёшика спрашивали, можно ли перечислять деньги детским домам, больницам и хосписам. Пользун не приказывал, но говорил, что они не предвыборную кампанию ведут, а помогают конкретной группе граждан. Изменить систему, в том числе и социальную, нужно переменой власти. Это решили обсудить на встрече глав знати. Сбор — в Харитонове.

Первым делом запустили детские кружки. Затем рассадили компьютерщиков — мощных машин было в обрез, ребята приносили из дому системные блоки. Последний этаж отвели под библиотеку и тренировочные залы. В пустых комнатах со свежей штукатуркой штабелями лежали утилизированные городской библиотекой книги. Вместо нее собирались строить дельфинарий, а для отвода земли необходимо опустошить фонды.

Информационный отдел заработал до Нового года. Из-за отказа местных телеканалов сотрудничать с опальными интеллигентами, пришлось уйти в интернет. На портале «Народ имеет право. Знать» размещались видеосюжеты, текстовые новости, фотографии и постоянный радиоэфир. Форум насчитывал тысячи посетителей, число росло каждый день. Сервер постоянно «валился», и пользователи сбросились с мира по нитке на новое оборудование.

Портал вела Яся, у которой способностей знати не обнаружилось. Полгода назад она представить не могла, что обычный сайт может быть прибежищем такого количества людей. Как не могла представить Игоря Пользуна во главе воинствующей интеллигенции.

Она сидела в углу зала, стреляла из игрушечного пистолета присосками в стену и следила по монитору за битвой между знатью и СМИ. В ход шли факты — одиночные и очередями, — дальнобойные домыслы и взрывы компроматов. Яся тоже была командиром, не достаточно опытным, но весьма преданным идее.

— Управская пресс-служба опубликовала статью о том, что мы критикуем власть за деньги оппозиции, — докладывает по сети журналист.

— Пиши два материала, — ставит боевую задачу Звонова, — о черном бизнесе оппозиционного депутата и о том, как власть критикует нас на бюджетные деньги.

— «Клин» дает характеристику бывшему сотруднику Пользуну — недобросовестный и глупый, утверждал, что время можно измерять барометром. Интервью Дмитрия Стукалина.

— Давай подборку проектов Стукалина с отзывами специалистов и зрителей.

— Яся, получается, мы воюем их оружием.

— Считай, что трофейным.

— Чем мы тогда отличаемся?

— Пока — ничем. Отличаться будем после боя, кто мёртвый, кто живой. Пока ты им будешь втемяшивать разумное-доброе-вечное, они тебя дерьмом обольют и в бетон закатают.

Молчание было ответом.

— Статья в «Известнике»: «Знать — тоталитарная секта».

— Выкладывай видео передачи чиновником Управы денег главреду «Известника». Когда они писали об отчуждении сельскохозяйственных общинных земель.

Яся прицелилась и отправила присоску точно в перекрестие оконной рамы. Резина впечаталась в пластмассу, хвостик присоски завибрировал.

Выстрел.

Уклонился.

Пальнул в ответ.

На передовой информационного фронта знать держала позиции.

Журналистов насчитывалось пять, специальное отделение. Еще одна редкая знатоцкая способность — разговорить и получить ответы. Работать приходилось много, враги знали в лицо и убегали от микрофонов, зато из добытых сведений получалось отличное сырье для информационных бомб и зарядов помельче.

— Ударим с упреждением. Приготовьте интервью заведующего горуправским гаражом. Там о личных автомобилях чиновников.

Яся собиралась домой, когда ее позвали из ньюс-рума. Там работал телевизор, показывали новости «Клин». Звонова присела на край стола и вперилась в экран. Не отрывая взгляда, набрала номер Рёшика.

Профессор Бронский придвинул телефон.

— Алло. Смолино? Завод? На директора переключите, пожалуйста. — Вместо обычной музыки в трубке заиграла какофония скрипов и щелчков. — Сергей Степанович? Здравствуй. Да, Бронский. Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать новый корпус? Такой же. Ну и ладно. Что? Приступай, говорю, деньги есть. Ну как аванс проведи. Вторая часть будет.

Николай Вальтерович положил трубку, налил и выпил еще полстакана. Стало хорошо. Чтобы отвлечься, включил телевизор. Шли новости «Клина» — обычная местечковая дребедень. Хотел пройтись по каналам, но палец замер на кнопке пульта.

В студии творилось невообразимое.

К зданию «Клика» подъехали на машине Истомина. Много времени потеряли, пока завелась на морозе, долго стояли на перекрестках. Пешком быстрее бы дошли.

— Вовремя, — успокоил Рёшик. — Пятница: вечерний выпуск на десять минут длиннее.

Аркадий Филиппович достал из сумки две наручные куклы и показал их Пользуну.

— Такие подойдут? Реквизитор сказала, что остальные заняты.

— Вполне. — Решик примерил куклы и спрятал за пазуху.

— Это еще что за цирк? — спросил Истомин.

— Не цирк, Володя, а театр.

Запиликал телефон, Рёшик взял трубку:

— Да, Яся. — Он показал глазами, как ему надоели эти разговоры. — Уверен. Помню, что берегли эту бомбу на крайний случай. Считай, что настал. Ничего страшного, новую сделаем.

Широким шагом, в распахнутом бушлате, Пользун направился к входной двери. Истомин и Дюжик семенили следом. Охранник спохватился, когда троица уже садилась в лифт.

Володя показал рукой Аркадию Филипповичу, что справится сам.

— Белые бороды растут быстрее темных, — сказал он.

Молодцеватый тип, жующий что-то из судочка, подпрыгнул и по колонне сполз на пол.

В курилке собрались человек десять — смотрели молча телевизор на охранном пункте. Троица прошла сквозь толпу, ловя удивленные взгляды. Уперлись в пожилого вахтера.

— Надо же, вас и здесь, и там показывают! — Он кивнул на телевизор. — Пропуск есть?

— Здравствуйте, Алексей Петрович. Мне в аппаратную. Кассету взять, ди-ви-кам, на которой двести сорок минут помещается.

Придержал обмякшего вахтера и помог сесть в кресло.

— С ним осторожно надо, — объяснил Рёшик, — человек после инфаркта.

В аппаратной остановились, рассматривая мониторы разных размеров, которые показывали Смыка, грудной план.

— Мы расследовали эти, не побоюсь, банды, — говорил на ломаном русском член Городской Управы, — и прокуратура вынесла, что преступными группировками руководит Игорь Пользун Владимирович.

Картинка переключилась на студию.

— Это было прямое включение из пресс-центра Горуправы, — прощебетала Фира Потемкина. — Час назад варта задержала группу подростков, на счету которой серия разбойных нападений в Столичном районе.

Видеорядом шло задержание. Сначала — съемки скрытой камерой, видимо, из сумки прохожего. Подходят трое, сообщают, что Плутон — не планета, дельфин — млекопитающее.

Вымогают телефон.

Бьют.

Из окна первого этажа выскакивают оперативники и скручивают преступников.

— Главарь банды, имя которого не разглашается, сознался, что действовал по указанию главы организации «Знать» Игоря Пользуна, который… — Вопреки правилам, Фира отвлеклась посмотрела в сторону и обомлела.

— …который находится сейчас в студии. Здравствуйте, уважаемые телезрители, — закончил фразу Пользун и сел за стол рядом с ведущей, поправляя микрофон-петличку.

Режиссер эфира сделал отъезд на общий план. Декорации позволяли снимать ведущую и гостя. Нужно только поменять положение камер. Несколько движений за пультом, и готово. Ничего лишнего, как и просил коренастый мужчина в вязаном свитере, стоящий за спиной. Его тяжелая рука лежала на плече, чуть сжимая ключицу. Как удивился бы режиссер, если бы увидел, что коренастый стоит в пяти шагах.

Другой человек, толстенький, постарше, сказал, что самый долгий полет курицы — тринадцать секунд, сунул флешку в эфирный сервер и стал в проеме двери. Его движения почему-то казались смешными.

— У меня есть небольшое дополнение к вашему сюжету, — сказал Рёшик, надевая тряпичных актеров — Петрушку и Квартального — на руки. При этом надетый первым Петрушка помог обустроиться своему врагу и партнеру. — Ведь принято давать мнение всех сторон?

Фира вспыхнула лицом и продолжила работать, как ни в чем не бывало.

— В течение дня нашим журналистам не удалось связаться с Игорем Владимировичем…

— Ложь, — прервал ее Петрушка голосом Решика. — Вот мой телефон, в нем нет входящих звонков от ваших журналистов. Они и не знают моего номера, потому что работают по указке президента холдинга, Несусвета. Кто именно со мной сегодня хотел связаться в течение дня?

Потемкина заерзала, но в камеру посмотрела уверенно, как солдат с гранатой смотрит на приближающийся танк. Подмога не шла, пауза затянулась, что играло не в пользу хозяйки студии.

— Хорошо, Игорь Владимирович, что вы хотите сказать зрителям?

— Скорее — показать. С небольшими комментариями. Дайте, пожалуйста, запись.

На экране пошло видео, в плохом для телевидения качестве, но с достаточно четкой картинкой. Ночной клуб, громкая музыка, за столиком — двое.

— Разрешите представить, — комментировал Квартальный, — слева — Георгий Смык, чиновник. Справа — Антон Ловченко, известный как Тоша Гвоздь. Для начала давайте задумаемся, о чем могут говорить государственный служащий и лидер хулиганской группировки?

На видео Смык передает бумажный пакет, в какие кладут еду на вынос.

— Я не буду утверждать, что в пакете — деньги, — продолжал Квартальный, — но могу предположить. Потому что на другом видео, снятом подельником Тоши на телефон, мы наблюдаем, как бравые парни кичатся подменой знати собой.

Фира смотрела то на экран, то на Рёшика с восхищением. Событий, подобных сегодняшнему, в ее жизни не было. Захват студии, разоблачения в прямом эфире, и в кадре — она, рядом с мужчиной, способным на поступок.

Фира очень взволновалась.

— А сегодня выясняется, что Тоша Гвоздь действовал под моим руководством. — Петрушка говорил спокойно, с достоинством. — Причем я об этом ничего не знаю, а Смык, судя по интервью, знает хорошо. Конечно, это не более чем догадки. Но я же имею право их высказать?

Вопрос обращался к зрителям, но Фира кивнула, отвечая за аудиторию.

— Тогда простите за беспокойство и до свидания, — это Решик проговорил своим голосом.

Фира пришла в себя и прощалась в камеру привычным черствым текстом. Дюжик и Истомин встретили командира опущенными взглядами.

— Звонил Раскин, — сказал Аркадий Филиппович, показывая телефон с еще горящим экраном. — Ростика задержали. Надо уходить.

Из студии в коридор выскочила Фира, на ходу чмокнув Рёшика в щеку.

— Мотаем отсюда, — повторил идею Володя. — Передачу полгорода смотрели, варта в том числе. Мало времени.

Они ринулись к вахтерскому столу по скрипучему паркету, мимо открытой гостевой комнаты, в которой готовились к эфиру ведущие. Володя и Аркадий Филиппович не обратили внимания, а Рёшик боковым зрением заметил в комнате курящую Фиру.

— Я выйду через запасной ход, — шепнул Пользун и завернул в гостевую.

Истомин и Дюжик переглянулись и пошли дальше — действительно, пусть они будут отвлекающими, а главный уйдет другим путем. Он здесь работал, лазейки знает.

— Спасибо за эфир, — сказала Потемкина и подалась вперед.

— Тебе спасибо, — ответил Рёшик, держа заброшенный за спину бушлат.

В комнате было душно, натоплено. Каждое движение казалось прикосновением на расстоянии. Фира подошла вплотную и схватила Рёшика ниже пояса. Второй рукой она взяла его за ягодицу. Пространство наполнилось запахом духов и неимоверными по концентрации флюидами. Низом живота Фира терлась о бедро партнера.

— Еще раз благодарю, — сухо ответил Пользун, поцеловал влажную женскую руку и вышел прочь, на ходу надевая бушлат.

Тяжело дыша, Фира оперлась на стену и закатила глаза.

Ее нежные губы прошептали:

— Клоун… кукольник… пидор!

Людей в припаркованной у «Клика» машине не интересовали врач и социолог. Им дали сесть в автомобиль и дальнейшего наблюдения не вели. Архивариуса у центрального входа задержать не удалось. Его приняли у запасной двери — наводка от доброжелателя.

Глава 9

Меня зовут Мирослав Огнен, и по приезду из Италии меня два месяца продержали в главном офисе канала «Оупенинг». Не силой, конечно, но ходил я туда, как каторжник на работу. Они называли встречи со мной «интервью», но фактически допрашивали — специалисты из разных областей: от биологов до математиков. Может, все представляли «ми-6», в таком случае у разведки очень строгий подбор кадров, потому что беседовал я действительно с профессионалами.

Форсаунд разбирали до винтиков, но учитывая провал моей теории, принцип работы с точки зрения классической науки объяснить не смогли. Меня они тоже разбирали на части вопросами, я пересказывал историю Федели Традито, честное слово, сто раз. К счастью, деньги на карточку поступали вовремя, поэтому к концу июля я перестал жаловаться сам себе. С выводами меня никто не собирался знакомить. Однако это не мешало иметь собственное мнение.

Итак, судьба свела меня с человеком, который силой убеждения настроил футбольную команду на победу над заведомо сильнейшим соперником. Казалось бы, ничего особенного — обычная работа опытного оратора. К тому же, аутсайдер вполне может обыграть лидера без всякого рода чудес, даже в итальянском чемпионате. Но Дож не владел искусством пламенной речи, зато знал то, чего не знали нынешние игроки «Кьево». И если дело не в старом фанате, то почему «Оупенинг» заинтересовался?

Что имеем с точки зрения математической модели? Есть некое информационное поле, в котором находятся положительно заряженные частицы Федели и отрицательные — игроков. Назовем их, господи, ну пусть это будут мои инфоны. Они притягивались друг к другу и, наконец, сошлись в раздевалке перед игрой. От контакта появилась некая сила, которая позволила собраться и выиграть. Пока все гладко, но. Что это за новый вид взаимодействия? Что это за элементарные частицы? Если моя теория звукового оружия потерпела крах, то какие, к дьяволу, инфоны? Или это совсем другое взаимодействие?

Однако сила откуда-то появилась. Результат — на табло.

Нет, я все-таки типичный «британский ученый». Как можно рассматривать такую чушь всерьез? С другой стороны, специалисты из «Оупенинга» (и не только) зачем-то рассматривают эту чушь. Даже пытаются узнать мое мнение. Но я им пока не озвучиваю. Знаю я телевизионщиков — завтра покажут сюжет о сбрендившем ученом, который открыл новый вид взаимодействия. Это пойдет после репортажа о слушателях Вселенной. У журналистов есть такое гаденькое чувство юмора — дескать, и не шутим, а вы все равно посмейтесь.

Ладно, буду молчать. И все же. Если это поле — ну предположим, — то какое? Гравитационное? Нет. Электромагнитное? Вряд ли. Ядерное? А где вещество? Хотя в теории столько дырок, что пролетят сотни догадок.

Некое универсальное поле, объединяющее все четыре взаимодействия? «Теория всего»?! Увенчание трудов Гильберта, Вейля и Эйнштейна! Нобелевская премия!!!

Или отдельная койка в Бедламе.

— «Тойоту» или «ягуар»? — спросил меня остроносый грек в пункте проката машин.

— Конечно «ягуар», — ответил я, поглядывая на четырехколесного красавца вишневого цвета. — Нет ничего лучше для англичанина, чем проехаться на английской машине по левой стороне дороги.

Впрочем, левостороннее движение — единственное, что осталось в Никосии после почти столетнего пребывания британцев. Пограничный город, разделенный на турецкую и греческую части, он напоминает «кровавую Мэри» — сначала глотаешь огонь, потом тушишь. Счастливый от опьянения гуляешь по Ледре.

Я поселился в скромном, даже по здешним меркам, отеле на улице Узунов. С балкона открывался вид на турецкую часть города: пики минаретов вместо шапок куполов.

Архитектурный спор длится более пятисот лет — вот это люди обожают искусство!

Где искать незнакомого, но нужного мне человека, я приблизительно знал. Кипр знаменит курортами и банками. С недавнего времени офшорная деятельность притихла, но самые низкие в Европе налоги — хороший повод ловить золотую рыбку в мутной воде. Хотелось начать поиски с курортов, но сам себе я признался, что в первую очередь искать надо в банковских залах. В природе всегда так — неприятное всегда полезно.

Мне повезло — к концу первой недели, как раз в канун Успения Богородицы, форсаунд дал о себе знать писклявым сигналом. Правда, случилось это не в отделении банка (а я их обходил с упорством жадины, ищущего выгодный курс), а в баре на улице Платона. Зашел туда освежиться.

Он сидел в дальнем углу и напивался. Заметно, когда человек напивается. Его интересует результат, а не процесс. Резкие движения, короткий глоток, скорченное лицо — всем видом показывает, что ждет наслаждения, которое вот-вот придет.

А оно не приходит.

Я заказал обычную, белую зиванию — обязательно попробуйте при случае — и сел за соседний столик. Конструкция форсаунда не предусматривала отключения звука, поэтому я погасил прибор совсем.

Выпивоха обратил на меня внимание — такой же остроносый грек, как все, «под сороковник», в легком костюме и рубашке, ворот которой залихватски налез на пиджак. Незнакомец смотрел на меня утонувшими в волне опьянения глазами.

— Только не называйте моего имени, — сказал он, не представившись, глядя на рюкзак, в который я спрятал форсаунд.

— Не буду, — честно ответил я, как подследственный, молчащий не потому, что смелый, а потому что не знает, что сказать.

— Вы из полиции или журналист, я понял. Вы уже неделю ходите по Никосии, здесь все друг друга знают в лицо. И греки, и турки. Вам кажется, что город большой, но чем дольше здесь живешь, тем меньше он становится. Какого черта делать иностранцу в столице, где нет пляжей и приличных отелей? Что-то вынюхиваете. Впрочем, мне все равно. Теперь все равно.

Я представился английским журналистом и расспросил нового знакомого (имя он так и не назвал) о достопримечательностях. Когда осталось на самом донышке, он разговорился сам.

— Меня уволил лучший друг. Вместе росли, учились, работали, и вот он вышвырнул меня, как проститутку из церкви. Просто за то, что я знал о его способностях в математике. Будто дьявол вселился. А у меня жена через месяц рожает.

Они знали друг друга с пяти лет — мой собеседник и некий Амон Гридениз. Одногодки, жили в одном дворе, учились в одном университете. Отец Амона — грек, погиб в пьяной драке с турками, когда сыну было четыре года. Мать-турчанка по полгода работала посудомойкой на британской военной базе в Акротири. Там хоть и военные, зато море с пляжами. Туда на лето приезжал какой-то профессор из Англии, отдыхал. Такая странная прихоть у него была — отдыхать на Кипре под британским флагом. А может, это не простой профессор был, а особенный. В общем, привязался он к маленькому Амону, учил его математике, книжки читал, карточные фокусы показывал. Года три из лета в лето Амон проводил время в компании английского дяди. А потом обокрал учителя — унес наличные, кредитку, драгоценности. Но это так все подумали, что Амон украл. Он говорил — англичанин свернул все на него, мальчишку, а сам проигрался военным в карты. Тем не менее, мать Амона на работу в Акротири больше не брали, и лето он проводил у бабушки в Кирении.

— Он с тех пор мне всякие интересные штуки рассказывал. Из математики, — продолжал незнакомец. — Как быстрее поджарить в тостере и намазать маслом два куска хлеба; про монаха, который поднимался на гору и спускался по тропинке, проходя одну точку в одно и то же время; ну и там: «Загадай два числа, сложи их суммы с произведением, а я угадаю с двух раз». Тогда он казался мне настоящим фокусником. Но недавно Амон выкинул трюк почище.

Незнакомец допил зиванию и попросил бармена повторить. Я тоже кивнул. Собеседник путался в словах и терял ход мысли. Нужно было торопиться.

— С июня нас повысили до старших операторов. Мы после университета в один банк пришли работать, в одно отделение. Пошли праздновать в бар — такой, как этот, только через две улицы отсюда. Начал вязаться к нам турок — учился на курс старше. Мол, давайте поспорим, что у меня в кармане денег больше, чем у вас двоих. В баре человек пятьдесят — местные; смотрят, стыдно показывать свои гроши. А тот парень вообще повернутый на деньгах, машина у него крутая, одевается дорого… Мы, ясное дело, стушевались, включили заднюю. Вдруг Амон говорит: «Спорим!». Уверенно так, будто наверняка знал. И добавил: «Число — это палец».

У нас на два доллара больше оказалось. Я получил деньги от родителей и Амону не сказал. Но он будто знал о заначке, видел меня насквозь. Деньги мы пропили на радостях. Потом выяснилось, что машину тот повернутый брал в аренду на час, чтобы девчонок кадрить. А одевался с чужого плеча — мама шила на заказ первым людям города, и пока обновки не забрали, сынок красовался в них. Деньги у него при себе были немалые, но тоже чужие, как раз для таких споров на публику. Выходит, Амон и его насквозь видел.

Гридениз еще несколько раз на глазах у друга блистал провидческим умением. Угадывал телефонные номера симпатичных клиенток банка, без труда запоминал реквизиты переводов, точно называл даты рождения незнакомых людей. Кроме моего таинственного собеседника никто не знал о чудесных способностях банковского клерка. Ему вроде как нужен был свидетель, который при надобности подтвердит, что происходящее — реальность.

— В начале июня в отделение с проверкой пожаловал президент банка, большой любитель игры в гольф. По очереди смотрел рабочие места, наблюдал за сотрудниками. Подошел к нам с Амоном, мы сидели за соседними столами.

— Здравствуйте, — сказал Амон президенту.

Тот не обратил внимания — смотрел на часы.

— И почему в часе только шестьдесят минут? — спросил президент сам у себя.

— Потому что вавилоняне и шумеры использовали шестидесятеричное исчисление, — ответил Амон, не отвлекаясь от обслуживания клиента.

Президент заинтересовался и зашел Амону за спину.

— Поздравляю, — сказал Амон, не оборачиваясь, — два до пара — хороший результат.

Спросив имя сотрудника, президент ушел. К вечеру по филиалам пронесся слух, что шеф на радостях решил никого не наказывать по итогам проверки. Поговаривали, с утра он играл в гольф и прошел поле с личным рекордом — два удара до пара.

На следующий день Амона вызвали в главный офис. В отделение он не вернулся, потому что занял пост вице-президента.

А на второй день моего собеседника уволили.

— Почему вы решили, что это именно Гридениз? — спросил я, мучая принесенный стакан.

— А кто еще? — через икоту удивился незнакомец и перешел на шепот. — Он меня боится. Я знаю, что в него вселился дьявол.

— Ну а вас-то чего боятся?

— Я знаю, как выглядит дьявол. Он состоит из цифр. Амон видит не людей, а набор чисел, и безошибочно выбирает нужные.

Продолжать разговор не имело смысла — собеседник уронил голову на стол. Бармен показал жестом: беспокоиться не стоит. Я расплатился за двоих и вышел.

«Дружба заканчивается там, где начинается работа», — думал я по пути в гостиницу, вспоминая нашу с Четом историю.

На следующий день Амон Гридениз встретил меня в своем кабинете. Новоиспеченный вице-президент не похож на грека — нос пуговицей, смугловат, стройность подпорчена животиком. Мужчина с восточным обаянием, такие нравятся европейским женщинам.

Я представился журналистом «Оупенинга» и сказал, что готовлю съемки документального фильма о Кипре. Для правдоподобия вооружился фотоаппаратом — фиксирую съемочные точки, ищу ракурсы, запоминаю лица. Понятно, что банковской сфере в будущем фильме обязательно найдется место. Ну а Гридениз меня интересует как возможный претендент на синхронное интервью — молодой целеустремленный специалист, получивший высокую должность.

— Я не слышал о вашем канале, — сказал Амон на неплохом английском. — Но рад помочь.

Я попросил разрешения сфотографировать кабинет. Во время съемки беседовали, потому я снимал все подряд.

Он перешел на профессиональный чес — кредитование, межбанковские займы и прочее, интересное только зрителям бизнес-новостей. Когда в кармане гроши, слушать о миллиардах приятно — кажется, что их судьба в твоих руках. Как минимум — до рекламной паузы.

— Говорят, новая метла метет по-новому. — К исходу получаса я вышел на нужную тему. — Что вы в первую очередь сделаете как вице-президент?

Он притворился, что не понял. Может, я переоценил его возможности в английском. А может, Амон валял дурака. Верный признак хорошего чиновника — в ответ на прямой вопрос он всегда отвечает: «Не понимаю, о чем вы».

— Моя задача — оптимизация внутренних расходов и работа с вип-клиентами. — Он улыбнулся, показывая ровные белые зубы.

— Оптимизация расходов — это, в том числе, увольнения?

Улыбка слезла с губ Амона.

— В том числе, — ответил он и вдруг засобирался.

Сказал что-то по громкой связи, подвигал на столе бумаги и небрежно бросил:

— Пять предметов можно перемешать сорока четырьмя способами.

Я воспринял это как шутку, а форсаунд отреагировал сигналом.

— Что мы сидим в этой комнате? — сам себе задал вопрос Амон. — Давайте я отвезу вас в спокойное место на свежем воздухе. Там и продолжим разговор. Кстати, по дороге покажу несколько замечательных… как вы говорите? да, съемочных точек.

На машине Амона мы выехали из греческого Кипра в северный через пропускной пункт Метехан. Гридениз оплатил страховку, мы заполнили бланки, получили штампы и отправились дальше. Венецианская архитектура сменилась памятниками и барельефами Мустафы Ататюрка.

Погода осталась жаркой.

Ехали полчаса и остановились у подножия горы, в придорожном ресторанчике. Сели в беседке, Амон заказал что-то турку-хозяину, в ожидании раскурили кальян. Вишневый аромат наполнил легкие и поднял в небо, смешавшись с прозрачными облаками.

Из ресторана слышались сухие ритмы восточной музыки, разбавляемые ручьем вокала.

— Это все мое, — сказал Амон, показывая рукой на спрятанный за горами горизонт.

— Можно и я наслажусь вашими пейзажами?

Гридениз дружески рассмеялся.

— Вам, европейцам, не понять, что такое настоящее чувство собственности. Хотя вы пришили ее на флаги, ничего не знаете о ней. Потому что слишком богаты, и всегда были слишком богаты. А я рос в нищете. Все, что у меня было — горы, солнце, море…

— Для такой собственности деньги не нужны.

— Правильно, и православный бог, и Аллах так думают. А я уверен, что одно другому не мешает. Раз человек заслужил, почему бы не совмещать?

— И вы заслужили?

— Вполне. Я жил среди европейцев, видел, как они относятся к нам. Из последних сил терпел учителя математики, престарелого ловеласа, который норовил схватить мою мать за чресла. Не мог переносить запах его ног, но слушал, запоминал, сам не зная, зачем. Разве я не заслужил богатства?

Взгляд Гридениза в мою сторону был подобен проблеску полицейского маячка.

— То, что одному кажется преступлением, для другого — высшая мораль. Крестовые походы, инквизиция, фашизм — ужасные вещи, основанные на красивых идеях. Кто знает, что Всевышний оценит — замысел или исполнение?

Хозяин принес кувшин с красной зиванией, на меде и травах (обязательно попробуйте, если назавтра не планируете дел). Поставил тарелки с душистой жареной бараниной, усыпанной пряно пахнущей зеленью.

Выпив по рюмке и закусив сочным мясом, продолжили разговор.

— Неужели изящество мысли важнее чудовищности ее воплощения?

Амон дожевал кусок, показывая глазами, что сейчас ответит.

— Я покажу. — Он достал из кармана колоду. — Спрячьте в карман любые карты, не больше двенадцати. Сколько взяли — не говорите.

Он отвернулся, и дальнейшие команды подавал со спины.

— Теперь возьмите из колоды столько же карт, сколько у вас в кармане. Запомните следующую карту за последней взятой.

Я выполнил. Получился пиковый валет, внешне чем-то похожий на Гридениза.

— Прошу вас, называйте каждую букву своего имени и фамилии.

Вместе со мной он клал на стол карты из оставшейся колоды, по одной, вслед буквам, рубашкой вверх. Собрал и положил сверху оставшихся карт.

— Спрятанные карты положите сверху. Сколько — не показывайте.

Положил.

— Теперь сами произнесите свое имя, выкладывая на стол по одной карте.

— М-И-Р-О-С-Л-А-В-О-Г-Н-Е-Н, — пробормотал я.

Гридениз взял следующую карту из колоды — валета пик. От удивления я выпил еще зивании, Амон меня поддержал. Голова чуть закружилась, но разум оставался чистым.

— Видите, процесс гораздо интересней результата. С самого начала вы знали, что я назову загаданную карту, а сейчас удивлены, как ребенок. Почти то же в свое время проделывали Петр Пустынник, Томас Торквемада и Адольф Гитлер.

— Было смертельно интересно.

— Именно. Они — злодеи. Но они — великие злодеи.

Следующую рюмку я помню плохо, остальные — вообще не помню. Потерял сознание. Амон что-то говорил, вроде: «В этой фразе двадцать восемь букв»…

…Очнулся я утром в кузове пикапа, возле пропускного пункта — без денег и документов. Карты памяти в фотоаппарате не было. Меня отказались пропускать в южную часть, пришлось звонить в посольство. Под охраной доставили в аэропорт, вручили забранные из гостиницы вещи и отправили в самолет.

По пути в «Хитроу» была уйма времени подумать над тем, как два одаренных человека — Федели Традито и Амон Гридениз — по-разному использовали внезапно появившиеся таланты. Они уравновешивали друг друга, как электрон и протон. Наверное, так и надо — без равновесия атом разлетится.

Или распад уже начался?

Глава 10

Об аресте лидера харитоновской знати говорила центральная пресса, ей поддакивали журналисты на местах. Не все симпатизировали интеллигентам, преследующим благие цели странными методами. Но все были едины во мнении, что следствие по делу Пользуна рядом не валялось с правосудием. Равно, как обвинения Ростиславу Птицыну.

Материалы собрали быстро. Птицын действительно нападал на людей в спальных районах и переводил деньги на счета знати. Пользун ворвался на территорию частного телеканала и обвинил городского чиновника в преступлении. Не хватало двух звеньев, чтобы логическая цепь затянулась на горле общественного мнения: как знатокам это удалось и что в этом плохого?

Публичной расправы оказалось достаточно для региональных лидеров знати. Захоти государство — каждый сядет. Против беззакония в масштабах страны юристы-знатоки бессильны.

Конечно, самая идея знати состоит в изменении жизни. Но уверен в этом один Рёшик, периферийные командиры не хотят бросаться на амбразуру. У всех — дети, при желании можно найти новую работу или вернуться на старую. В местные организации заходили люди с одинаковыми лицами на фото в одинаковых удостоверениях и разъясняли преимущества мирной жизни вдалеке от гражданской позиции. Особенно доходчиво разъясняли спонсорам знатоков.

В общем, съезд в Харитонове не состоялся. Более того, из двадцати региональных организаций знати к началу марта остались три.

Пользуна и Птицына промурыжили в СИЗО и отпустили — не потому, что разобрались. Ждали очередного задержания по более серьезному обвинению. «И тогда мы этого рецидивиста раскрутим на полную катушку».

Ясным морозным утром в кабинете директора ИНЯДа из колонок компьютера играла музыка. Стены отражали звук с неохотой: так хорошо было в тишине, и вдруг — шум.

Застигнутые врасплох, лежали на столе документы. Хозяин взялся подписывать их чуть ли не с порога, нарушив бумажный сон, который длился не одну неделю.

Сходил с ума компьютер, разминая провода и соединения статическими разрядами. За время безработицы его способности атрофировались, он норовил зависнуть или перезагрузиться от каждого прикосновения. С самой прописки в кабинете машина стояла мебелью, просто для статуса — у директора научного института должен быть компьютер. Счастье общения с человеком доставались коллегам в лаборатории: сначала электронному инвалиду, после его гибели — современному атлету.

Внезапно — такое внимание.

Николай Вальтерович работал механически, будто сжимал эспандер.

В девять позвонил Варгашкин — он в Горуправе, ждет подписи на вторую часть суммы. Переведут, как только знать окажется в автозаках. Машины дежурили с шести утра, спрятанные в лесопосадке. Охрану института, двух долгожителей в дырявых фуфайках, усилили переодетыми сотрудниками спецподразделения варты.

Штурмовиков ждали с минуты на минуту.

Они появились в четверть десятого. Вышли из маршрутки — человек тридцать, как и влезли туда? Поскрипывая обувью по наметенному за ночь снегу, выдыхая облака пара, гости направились к боковому входу (возле магазина детской одежды б/у). На головах — балаклавы.

Бронский наблюдал за процессией из окна. Спецназовцы — в бинокли из-за деревьев. Навстречу захватчикам вышел начальник охраны — датый, как всегда под конец дежурства. В музее досыпал его товарищ, дезинфицируя выхлопом экспонаты.

— Вам чего, ребяты?

— Учиться пришли, дед.

— Какой, на хрен, учиться?

— Ну это ж институт.

— Шли бы вы…

Куда — договорить не успел, потому что ему подсекли ноги, и он упал на устланную свежим снегом дорожку.

Вышли двое ряженых охранников.

— В Древней Греции вино смешивали с морской водой! — гаркнул вожак штурмовиков.

Первый ряженый упал и скатился по ступеням.

— Изучение почвы называется паедология! — снова пальнул вожак.

Второй лжеохранник стоял, как ни в чем не бывало. Вожак достал из кармана бумажку и по ней повторил. Противник не шелохнулся. Вожак прочитал то, что было написано ниже:

— У жирафов самое большое сердце из наземных животных. — И посмотрел вопросительно.

Противник выслушал молча, а в конце добавил:

— И самое высокое кровяное давление.

Один из штурмовиков, самый сообразительный, рванул по ступеням. Удар прошел мимо цели, в ответ нападающий получил короткий, но сильный тычок в грудь, отчего упал на колени.

Незваные гости бросились атаковать всем составом, охранник метнулся к двери, но сходу открыть ее не смог — заело. Со спины несся топот кроссовок.

Завыла сирена. Из посадки выбежали вартовые и окружили вход аккуратным полукругом. Кто-то из начальства бухтел замерзшими губами в мегафон. Налетчики остановились, развернулись и заметались по ступеням. Бежать некуда, на них направлены автоматы. Спец-охранник не спеша открыл дверь и чинно зашел внутрь. Его коллега, упавший в самом начале, как ни в чем не бывало поднялся, отряхнул с одежды снег и тоже скрылся в здании.

Приезжих уложили на плиты, над которыми вился пар из канализационного люка.

Под музыку Гайдна попытка захвата и ее провал смотрелись почти как постановка. Из окна кабинета Бронский наблюдал за действиями командира варты, это он говорил в мегафон. Когда молодчиков затолкали в автобусы, полковник спрятал рацию, достал мобильный телефон. Сказал в трубку коротко и дал отбой.

Бронский сел в рабочее кресло и выключил музыку. Будто по команде, зазвонил телефон.

— Николай Вальтерович, все нормально! — шептал в динамике голос Варгашкина. — Только что получили подтверждение, Карп Наумович подписал документы.

— Кирилл Денисович, — тоже зачем-то шепотом ответил Бронский, — срочно с бумагами ко мне. Слышите? Срочно!

— Я по… — Голос Варгашкина терялся. А когда нашелся, был очень напуган. — Здесь что-то происходит…

Связь прервалась.

Со вчерашнего дня Кирилл Варгашкин пребывал в приподнятом настроении. Он с начала января выдумывал повод, по которому директор поручил бы именно ему оформлять документы на государственную дотацию. С первым траншем не сложилось — Бронский провернул сам. Второй шанс упускать не хотелось.

Беда в том, что корпус ускорителя, под который институт получает деньги, делает единственный в радиусе пяти тысяч километров завод в Смолино. И еще — американская фирма. С ними Варгашкин списался и узнал, что цену американцы просят такую же, плюс доставка. То есть, можно заказать корпус у смолинцев, а по документам — за океаном. У американцев нужно купить любую мелочь, лишь бы заполучить бланк договора.

Но как сообщить подробности директору? Человек порядочный, и в плане финансов недалекий, он наверняка откажется от подлога.

Перекрутив в голове десятки вариантов, Варгашкин остановился на примитивном — предложить директору откат. Мозг не представлял столь абсурдную ситуацию, но шестое чувство подсказывало: зависит от суммы. Зам по науке не скупился — пятьдесят на пятьдесят с задатком. Слава богу и близорукому Бронскому, у Кирилла Денисовича скопилось кое-что от аренды.

Когда Варгашкин шел к директору на дрожащих ногах, сам Бронский предложил ему подписать бумаги у Несусвета.

— Будем делатсь! — перейдя на акцент, отрапортовал Кирилл Денисович.

Ровно в девять Кирилл Денисович сидел в приемной. Секретарь доложила о госте, из двери выплыло помятое лицо Смыка и сказало:

— А, это ты… жди.

И втянулось обратно в кабинет. Варгашкин завел разговор с секретаршей, но он шел натужно — на такую мелочь не клюет. Зам по науке достал из стопки гламурный журнал и начал листать.

Ближе к половине десятого в проеме двери снова появился Смык:

— Эй, ты, институт, заходи по-шустрому.

Варгашкин поспешил в кабинет, на ходу расстегивая портфель и доставая документы.

Сидя за огромным рабочим столом, по телефону разговаривал Карп Наумович. Перед ним стояло блюдце с баранками и стакан чаю с лимоном. Баранки Несусвет периодически ломал в ладони и выбрасывал, а чай пил, щурясь от удовольствия. Смык стоял подле, склонившись, как настольная лампа.

— То, что повязали, я понял, — гаркнул в трубку Несусвет. — Вожака забрали? Да, того, кто умничал с охранником… вот, это я и хотел слышать. Отбой.

Несусвет потер ладони и весело глянул на согнутого в полупоклоне Варгашкина. Тут же набрал другой номер, а гостю показал: давай бумажки.

Трясущимися руками Кирилл Денисович передал документы.

— Это Несусвет, господин Верховный Руководитель, — проговорил Карп Наумович в трубку, второй рукой подписывая договор о выделении средств ИНЯДу. — Только что задержали. Попытка захвата государственного учреждения, никакие адвокаты не отмажут.

Несусвет вернул документы и махнул рукой: уйди!

В кармане у Кирилла Денисовича затрещал телефон.

— Николай Вальтерович, все нормально! — прошептал Варгашкин, отойдя в угол кабинета. — Только что Карп Наумович подписал документы.

— Кирилл Денисович, — тоже шепотом ответил Бронский, — срочно с бумагами ко мне. Слышите? Срочно!

Варгашкин, кланяясь, попятился к двери, открыл ее на ощупь, но выйти не смог — уперся в нового посетителя.

Поднимая взгляд от военных ботинок через серый бушлат к лицу, Варгашкин узнал его.

— Я по… — Варгашкин отнял телефон от уха. — Здесь что-то происходит.

На пороге стоял ряженый в скоморошьи одежды Игорь Пользун — командир знати, арестованный минуту назад.

Изоляция научила Рёшика ценить свободу. За какую-то неделю без нормальной еды и сна, а главное — без книг и сети, он полюбил простые радости жизни. Это как горячая вода — пока есть, воспринимаешь как должное; когда отключают — чувствуешь себя пещерным человеком.

Накануне штурма ИНЯДа Пользун почти не спал — проверял в уме, все ли рассчитано.

Первая часть плана удалась. Единственной проблемой был СИЗО. Рёшик думал, что его Борис Менделевич вытащит раньше, но делом занимались лучшие следователи и прокуроры, поэтому взять их «на знание» не удалось. А в том, что рано или поздно выпустят, Рёшик не сомневался. Если, конечно, Бронский выполнил все, как договаривались.

Не пришлось тратить время и на поиск подходящей кандидатуры для нападения на ИНЯД. Тоше Гвоздю все равно, что делать, лишь бы за деньги. Николай Вальтерович молодец, сыграл выше похвал: встретился со шпаной, дал поручение от имени Смыка. И деньги Пользун передал немалые — к концу февраля харитоновская знать изрядно опустошила темные схемы города.

Когда глаза варты смотрели на главный вход в ИНЯД, Пользун, Истомин, Дюжик и небольшой отряд легко прошли через кордоны в Управу.

— Э, артисты, вы куда? — спросил сержант варты у трех скоморохов, разодетых-разукрашенных.

— Чучело несем, — деловито ответил один из них.

Они пошли дальше, будто этого аргумента хватило для входа в охраняемое здание. Несли действительно соломенное чучело длиной метра три.

— Какое нахрен… — опомнился сержант, догоняя гостей. — А ну, стой!

Он забежал на лестницу и расставил руки, как в пантомиме «самолет».

Трое по команде бросили чучело перед ступеньками.

— Ну и ладненько. — Старший из троих демонстративно отряхнул пыль с ладоней. — Сам неси это на склад. Только с себя мы снимаем ответственность по доставке чучела соломенного за артикулом 17-93А.

— Так склад во дворе.

— Во-во, — подхватил нарумяненный носильщик помоложе, идя на выход, — сначала скажи мэру, что лично осматривать покупки по тендеру глупо, потом открой ворота со стороны двора и занеси этот хлам на склад.

Они почти вышли из Управы, когда сержант одумался:

— Ладно вы это… несите, че… работа у меня такая — проверять.

Уговаривать их не пришлось, трое разом вернулись, подхватили чучело и понесли наверх.

Через пять минут еще с десяток арлекинов пронесли через центральный вход снопы, огромные сковородки с блинами и прочую масленичную дребедень.

Обалдевший сержант провожал процессию взволнованным взглядом.

Часть знатоков во главе с Володей отправилась в кабинет градоначальника, а Рёшик с Аркадием Филипповичем свернули к Несусвету.

В дверях столкнулись с пронырливым типом в новом костюме, купленным наверняка по случаю похода в Горуправу. «Это зам Бронского, — вспомнил Рёшик, — Значит, все по плану».

Пронырливый человечек спрятал телефон и прижался к стенке, пропуская Пользуна и Дюжика внутрь. Несусвет тоже говорил по телефону, но смолк и протараторил в трубку извинения. Смык правой рукой полез под взятую на прокат хламиду.

— Горячая вода тяжелее холодной! — выкрикнул Дюжик, пока Гоша доставал пистолет.

Прозвучал выстрел.

Тип у стены сел на пол, закрыв лицо руками. Несусвет дернул головой — испугался громкого звука. Пуля врезалась в невидимый барьер и упала в метре от Рёшика.

— Горы на Марсе достигают высоты в двадцать километров, — ровным голосом произнес он, глядя на Смыка. Тот постоял секунду, голова его запрокинулась, он плавно переместился из вертикального положения в горизонтальное.

Карп Наумович выбежал из-за стола и протянул руки, останавливая возможную угрозу.

— Скажите, что вам надо? Я все сделаю! Мы все уладим!

Пользун на ходу забрал у безвольного Варгашкина подписанные документы, свернул в трубочку и передал Аркадию Филипповичу.

— Нам надо, Карп Наумович, чтобы вы вместе с нами вышли к народу и рассказали о реальных целях ваших реформ. Как тогда, когда объясняли их выгоду. Прошло полгода, думаю, пора сравнить ваше мнение с мнением тех, кого вы уволили, и прийти к общему знаменателю.

Стараясь прятать улыбку, Несусвет закивал.

— Ошибаетесь, если думаете, что вам удастся соврать. — Продолжил Рёшик. — Не получится физически.

Карп Наумович вспомнил о Птицыне, арест которого потянул заключение самого Пользуна. Говорили, что при этом Ростике действительно нельзя соврать. Значит, привселюдный позор — себе и Верховному? Он ведь тоже не последнюю роль играет в реформации.

— Извините, — Несусвет схватился за живот, — что-то придавило. Разрешите?

Он показал на дверь в туалет.

Перед визитом в Управу Рёшик изучил планировку кабинета и знал о существовании уборной. Навел справки о самом Насусвете — у него то ли гастрит, то ли дела похуже.

— Конечно. — Рёшик сделал ладонью разрешающий жест. — Это естественная реакция чиновника на правду.

«Хрен тебе, архивариус, а не признания, — размышлял Несусвет, спускаясь в гараж по тайной винтовой лестнице. Ни одна карта не показывала этот выход, иначе в нем пропадал смысл. — Ты мне еще за Фиру ответишь, моль начитанная! Никто не смеет трогать мое. Ха! Тайный пклонник… Я тебя наклоню, но по-другому. Поставлю в более изысканную позу».

После случая в прямом эфире Потемкина рассказала патрону, как Рёшик ее изнасиловал, применив сверхъестественные способности.

Во внутреннем дворике Смык держал машину под парами. Несусвет быстрым шагом направился к открытой двери и вдруг остановился. В закутке под запасным выходом лежала собака — старая, паршивая; тряслась на морозе. Карп подошел к ней и присел на корточки.

— Ехать надо, Карп Наумович, — крикнул через пассажирское сидение Гоша. — Самолет в аэропорту заряжен!

Несусвет сначала отмахнулся, а потом крикнул в ответ:

— У тебя жратва какая-нибудь есть? Тащи сюда.

Не глуша двигатель, Смык принес пакет, в котором оказалась колбаса — полпалки «московской». Несусвет разорвал ее руками и бросил куски собаке.

— Подыхает, зараза. Пусть хоть на сытый желудок…

Они подождали, пока собака надкусит подарок, запрыгнули в машину и унеслись в аэропорт.

В тот же день власть в Харитонове перешла к знати.

Чиновники боялись высовываться, памятуя о чудесах, которые умеют повстанцы. А варте — лишь бы кто приказывал. Даже лучше стало — ребята спокойные, культурные. Опять же, порядок поддерживают своими патрулями. Конечно, власть к ним перешла незаконно, но последние выборы тоже прошли с душком. При желании Несусвета и его карманного мэра можно было сковырнуть на вполне законных основаниях.

В Столице тоже молчали — захват произошел в пятницу, когда Верховный уехал на охоту. Ответа ждали в лучшем случае к понедельнику.

А в воскресенье на центральной площади Харитонова сожгли чучело.

Шмуцтитул

— Здравствуйте, молодой человек. Дипломчик предъявите, пожалуйста. Ну как же — постановление знати. Документы, уважаемый, нужно носить с собой. Почему именно у вас? А вы перешли дорогу в неположенном месте. Ладно, пока прощаем. Нет, стойте. Что такое десятичный логарифм? Почти правильно. Удачного вечера.

Проспект патрулировали двое — сухенький мужчина в летах, школьный учитель из села, уволенный по второй волне. И молодой человек, широкоплечий, с животиком, бывший госслужащий отдела образования.

— Как вы не понимаете? Компьютерные игры развивают мозг, тренируют память и мелкую моторику, учат обращению с железом и софтом, — доказывал молодой.

— Чепуха. Нет ничего лучше активных занятий спортом. Хочется поиграть — возьми шахматы, сходи на свежий воздух…

Спор у них длился с начала дежурства.

— Вот зачем мы их, интересно, проверяем? — спросил молодой. — Указу недели нет, никто нас всерьез не принимает. Как нубы какие-то ходим.

— Для того и ходим, чтобы принимали всерьез, — ответил старший. — Задача патруля — не пресекать нарушения, а предупреждать.

Из ресторана вывалился пьяный мужик — в костюме, без верхней одежды. Сначала согнулся и наблевал под деревом. Потом помочился в ту же лужу на глазах у прохожих.

— Добрый вечер, патруль знати. Покажите, будьте добры, документ о вашем образовании, — спросил тот, что постарше.

Гуляка спрятал орудие преступления в гульфик и икнул.

— Че?

Старший вышел вперед.

— По взаимной договоренности Верховного Руководителя и командира знати, временно введена проверка аттестационных документов для лиц, совершающих правонарушения.

— А вы кто такие? — промычал пьяный.

Младший открыл рот, но старший показал рукой: молчать.

— Мы — патруль знати. Повстанческая варта. Вы совершили мелкое хулиганство.

— Одно дело, когда на улице мочится ПТУшник, — влез младший, — другое дело — академик. Академика мы простим, но парадокс в том, что он мочиться на улице не будет.

Лицо пьяного стало еще шире от прилива крови. Пальцы сжались в кулак. Нижняя челюсть отвисла и выдвинулась вперед.

— Это ты, что ли, сопляк, меня наказывать будешь?

Пока тело преодолевало расстояние в несколько метров, младший громко сказал:

— Милиция — это народное ополчение во времена смуты.

Не дойдя шага до цели, пьяный взмахнул руками и упал. Попытался встать, с первого раза не смог. И со второго. А с третьего его поставил на ноги выбежавший из ресторана товарищ. Он признал патруль по нашивкам в виде раскрытой книги, извинился и уволок булькающего проклятья пьяницу на стоянку такси.

— Нет, так мы ничего не добьемся, — сказал младший, когда патруль продолжил обход. — На каждого алкаша по два знатока нужно, а их гораздо больше, чем нас.

— Проблема глубже, — ответил старший, — как не скатиться до их уровня. Время идет, настоящие деньги дешевеют, коллекционные — дорожают. Пользуну нужно решать эту проблему, а то народ разбежится.

Младший примолк, устыженный, и пробормотал насчет того, что он-то сам, конечно, подождет, но остальные действительно разбегутся.

За углом увидели наряд дорожной варты. Один инспектор пританцовывал с радаром в руке, прячась на пустой остановке, второй грелся в машине.

— Добрый вечер, господа. Патруль знати.

Тот, что с радаром, высунулся из-за стеклянной стенки.

— Позовите, пожалуйста, вашего коллегу, — попросил старший и кивнул на автомобиль с синей полосой.

Второй инспектор вышел вальяжно, готовясь по привычке «решать вопросы».

— Как же так, господа, получилось, что ваше авто стоит в неположенном месте? Стоянка автомобилей на остановках городского транспорта запрещена.

Согретый инспектор посмотрел на замерзшего. Тот перестал прыгать и ответил:

— Мы здесь работаем. Служебная необходимость.

После короткого объяснения постовые достали из бардачка дипломы об окончании автомобильно-дорожного университета. Видимо, начальство предупредило о способностях знатоков, борзеть инспекторы не стали.

— Оба — «организация движения», — подвел итог старший и развернул вкладыши. — Оба — с тройками. Давай оформим их.

— Подожди, начальник, — сказал согретый вартовой, — может, договоримся?

— До чего? — уточнил младший, войдя в азарт, — хотя — ладно, поговорим. В каком году состоялось Ледовое побоище?

Вартовые опустили головы, делая вид, что вспоминают.

— Это программа шестого класса! — не унимался младший. — Как вы с такими знаниями не боитесь нарушать правила?! Вас увольнять нужно!

— Сначала придите к власти, а потом увольняйте, — огрызнулся согретый.

Молодой знаток надул щеки в поисках нужного слова, не нашел его и выпалил:

— Сопротивляетесь? Хорошо. А знаете ли вы, что…

Мерзлый инспектор поднял руки — «Сдаюсь!».

— Не надо нам ничего знать. Пишите протокол.

Старший достал из внутреннего кармана электронный планшет и открыл типовой бланк. Нужно внести фамилии, вид нарушения и сумму.

Процедура заняла около минуты.

— Распишитесь, — предложил старший инспекторам.

Мерзлый без слов взял стилус и черкнул закорючку на планшете. Согретый долго читал протокол, хмурился и отдувался, но в итоге тоже подписал.

— Всё? — вызывающе спросил он, когда передал деньги старшему.

— Машину от остановки уберите и перестаньте прятаться с радаром, как извращенцы.

Инспекторы сели в автомобиль, отъехали на несколько метров, но выходить не спешили — подмерзли, бедолаги, за время разговора.

— Да бог с ними. — Младший махнул рукой и поплелся за старшим.

Патруль знати закончил третий круг маршрута и готовился сдавать смену.

— Слушайте, — вдруг спросил младший, — а вы сами-то верите, что знать победит?

— Нет, не верю, — с улыбкой ответил старший. — Я знаю.

— А я тогда вам верю.

Ближе к полуночи в Столице случились сильные заморозки, хотя синоптики обещали около ноля. Вот уж кто профессионально играет со знанием и верой в кошки-мышки.

Часть третья. «Палки для колеса»

Глава 1

Перед выездом на очередные переговоры с Верховным Рёшик перечитал новости из регионов. Везде на центральных площадях стояли лагеря знати. Это усиливало позиции перед встречей, но не давало права на ошибку. Сколько люди простоят на улицах? Даже если поможет погода и в конце марта будет не очень холодно, терпение рядовых растает к апрелю. Их обманули в первый раз, осенью, и, если обманут во второй, верить останется не во что.

У литого забора их ждали командиры местных знатей. Столичный, Степан Розуменко, выделялся из кучки — могучий мужик, директор школы, учитель географии, говорящий с сильным западногорским акцентом.

— От и Рёшик прибыл, кормчий наш ненаглядный! А ну, готовимся идти, хлопцы.

Степан Романович мало чего боялся в жизни, да и чем напугаешь школьного учителя? Вдолбленное университетом и курсами повышения квалификации чувство абсолютной правоты позволяло называть поборы родителей — благотворительностью, а откаты в отдел образования — благодарностью. Уличных хулиганов Розуменко прогонял одним своим внушительным видом. Для него все они были учениками — бывшими или настоящими, а значит, находящимися в полной его учительской власти. Он и в знать пошел с чистой совестью и уверенностью в правоте. Разве может быть учитель не прав?

На пропускном пункте проверили документы и обыскали. Розуменко в шутку предложил отобрать подключенный к сети планшет. В нем, дескать, оружие против ваших хозяев. Шутки шутками, но планшет у Рёшика отобрали. Когда майор принимал ее из рук, Розуменко громко сказал: «Бух!», и охранник чуть не выронил.

Привычный с виду ноутбук оставили.

По золоченым коридорам дворца дошли до зала совещаний. Во главе т-образного стола сидел Руководитель в окружении свиты, среди которой Рёшик распознал физиономию Несусвета. Господа изволили ужинать, как это полагается в их кругу, с водочкой. Полуночный час не располагал к трезвым решениям. Умаялись на совещаниях.

Верховный Руководитель налил из пузатой бутылки виски, выпил стакан махом, запил пивом и отдышался, разметав из тарелки пасту. Закусил соленым огурцом и квашеной капустой.

— А вот и гости! — Он поманил знатоков вилкой. — Проходите, угощайтесь.

Командиры сели за стол в некотором отдалении от хозяев. Между двумя группами оказались пустые стулья, как нейтральная полоса. Никто из гостей к еде не притронулся, хотя халдеи мигом сервировали занятые места. Розуменко помог разложить вилки и ножи.

— Давайте по существу, — предложил Рёшик, открывая ноутбук с наработками юридической группы.

— Давайте, — согласился Руководитель и сделал отрыжку. Властным движением руки показал начинать. Будто дал придворному музыканту отмашку.

— Итак, мы остановились на особом статусе интеллигенции. — Рёшик прокрутил несколько страниц. — Повышение престижа умственного труда, введение градации вредности профессий, исключительное положение сотрудников бюджетной сферы. Это наши базовые требования…

Верховному разъясняли шепотом на ухо, что значат оглашенные тезисы. Наушники менялись, Руководитель все кивал, как болванчик, который попал в ритм и не желает отклоняться.

Пока начальство в прямом смысле пережевывало услышанное, к знати обратился Несусвет.

— Тут дело вот в чем, — начал он, болезненно глядя на яства, — ваши требования не очень стыкуются с сегодняшним днем. Во всем мире интеллигенция зарабатывает сама, а не просит подачек. «Если вы такие умные, почему вы такие бедные?» — говорят на западе.

— На западе десятилетиями не уничтожали интеллигенцию, а давали возможности для реализации. А вы сначала уничтожили рабочий класс, потом — крестьянство. Теперь зачищаете нас. Кто в итоге останется — чиновники и офисные крысы? Продавцы, а не производители? Что им продавать?

Несусвет замахал руками, мол, слышали-слышали. С трудом дождался конца тирады, проглотил вымоченный в чае сухарь и продолжил:

— Вы можете говорить что угодно. Но ваши требования не приемлемы. Так что разъезжайтесь по домам, не раздувайте обстановку. А хотите менять судьбу страны — идите на выборы, попадайте в парламент, голосуйте…

Верховный прожевал очередной кусок, не нашел салфетки и вытерся галстуком.

— Да гони ты их в шею, Карп! — Руководитель стукнул по столу. — Тоже мне угрожать тут нашлись! А кто не согласен, тех посадим. И это, давайте с поздними ужинами завязывать, у меня от них изжога.

В зале стало тихо. Шуршали подошвы обслуги, бурчало в животах президиума, шипели пузырьки в бокалах.

— Насчет парламента идея хорошая, — сказал Рёшик и захлопнул ноутбук. — В остальном, я так понимаю, мы не сошлись?

Никто отвечать не посмел, смотрели на Верховного. Он давился большим куском тушеной рыбы, стараясь разжевать. В конце концов, выплюнул красноватую массу обратно в тарелку, промочил горло пивом и рявкнул:

— Вы еще здесь?!

Знатоки направились к выходу. Возле двери Дюжик притормозил, развернулся к столу и показал рукой на Верховного. Тот безуспешно молол челюстями:

— Что значит государственный человек! При мысли о народе у него кусок в горло не лезет.

Кто-то улыбнулся, иные — шли молча, не понимая до конца — шутка или нет. Когда дверь закрылась, в нее прилетело обглоданное «вепрево колено».

Охрана вернула личные вещи, знать вышла в колючую от холода ночь. Рёшик собрал командиров и стал в круг.

— Предлагаю взять Верховное Собрание, — заявил он.

— А еще — пол-литра грузинского и закусить надо взять, — добавил Розуменко.

Рёшик прервал хохот повторением:

— Говорю, надо брать парламент, статью ему в бюджет, пока не очухались.

Командиры поникли.

— Я слышал, сейчас там полно людей, — ответил Дюжик. — Они закон принимают срочный, реформа образования. Одни блокируют, другие охраняют трибуну, третьи бегают по залу с карточками. Как в анекдоте: не мебель переставлять нужно.

Знатоки снова посмеялись, один Истомин стоял задумчивый, потом продолжил мысль Рёшика:

— Очухаются они быстро. Им человека посадить — повода не нужно.

Рёшик проскользнул по новостным сайтам. Закрыл планшет и обмахнулся, как веером.

— А может, ну его, Игорь Владимирович? — предложил Розуменко. — Мы и так шороху в навели, глядишь, одумаются. Если шо, мы и второй раз на Столицу выдвинемся.

— Уже одумались, — ответил Володя, кивая в сторону дворца.

— Второй раз знать не выйдет, — сказал Рёшик. — Сейчас не оправдаем доверие — считай, нужно становиться на биржу труда.

Из круга потянулся дымок — командиры закурили. Рёшик посмотрел на часы, что-то подсчитал и поднял взгляд на звезды, которые выглядывали из-за плывущих облаков. Обвел взглядом присутствующих и показал им электронную карту города:

— Выступаем через час. Отрядам — рассредоточиться вокруг парламента. Порядок обговорим. Приказывать не могу, кто против — пусть уходит, обстоятельства вам в придаточное предложение.

Возражать никто не стал. Трое попросили время на совет со своими знатоками. Дюжик впал в задумчивость, а Истомин пошел греть машину.

— Так тогда давай и дворец возьмем, — потирая руки от холода и предвкушения, сказал Розуменко. — Чтоб два раза не вставать.

— Если выйдет с парламентом, и дворец, и дом правительства они сами отдадут. Покажем силу — народ в нас поверит. А эти, — Рёшик показал на охранников в стеклянной будке, — первыми пойдут за нами.

Глава 2

Раньше Бронский доходил от остановки до ИНЯДа за пять минут. Теперь — за полчаса. Тротуар и асфальтовая дорожка, ведущая к входу, превратились в полосу препятствий.

Нужно пройти огромную стоянку — бывший институтский сквер. Машины норовят двинуться с места именно в тот момент, когда их обходишь. Далее — через лабиринт лоточников. Многочисленный скарб перекрыл подступы к воротам. Сколько раз Николай Вальтерович давал зарок не останавливаться, пробегать мимо этой русалочьей заводи. Но каждое утро непременно покупал что-то «очень нужное». Последний этап — проходная. Возле нее появился гриль, на вертелах которого в унизительной позе жарились куры, а сразу за вертушкой — буфет, где коротали время продавцы стихийного рынка.

Все это, по словам Кирилла Денисовича, необходимо для материальной поддержки института. Бронский не понимал, зачем нужна поддержка того, что институтом уже не являлось именно благодаря поддержке. Однако деятельность в ИНЯДе теплилась, после Нового года защитился один кандидат, а работа Бронского над установкой подходила к концу. Новый корпус модели ускорителя, полученный в обмен на двойное предательство, оказался даже качественней первого образца.

Карп Наумович после случая с захватом Управы сам не звонил и на звонки не отвечал. Знать тоже видела в профессоре перебежчика, правду знал только Пользун.

Николай Вальтерович скрылся в лаборатории.

— Доброе утро, — поприветствовал начальника Боря Стебня.

Судя по бодрому взгляду красных глаз, он не спал ночь.

После защиты дипломного проекта Боря попросился в ИНЯД. Во-первых, собирался в магистратуру, во-вторых, учился на бюджете и был обязан отрабатывать по специальности. Бронский предупредил, что может взять лаборанта только на полставки, а это не смешные — уморительные деньги. Борю поддерживали родители, в чьем доме находиться круглыми сутками он не мог — доставали. А так — и занят, и работа — три раза в день сними показатели.

— Гутен морген, Борис, — ответил Бронский и поспешил открыть форточку под потолком.

Сели пить чай с печеньем, под сигаретку — утренний ритуал, которого оба придерживались последний месяц. Воплощение научного братства — опыт и молодость.

— Как продвигается магистерская работа? — спросил Бронский, дергая пакетиком.

— Застрял на третьем уровне. Для четвертого экспы не хватает. Зверя надо убить, а у него, гада, защита непробиваемая.

Николай Вальтерович взял листочек с показаниями, просмотрел и обвел две цифры. Жуя, показал их Боре — надо будет проверить, что произошло в этих точках.

— Николай Вальтерович, я все хотел сказать, но как-то боялся. В общем, это я тогда сервер подвесил, когда установка сгорела.

— А то я не догадался, майн кляйне штудент! — Бронский отмахнулся, как от мухи. — Но все равно — спасибо за откровенность.

Обрадованный мягкостью, Боря положил на стол тонкую папку.

— Там кое-какие мысли по серийному производству ускорителя. Реальная установка должна быть гораздо больше, а значит, потери возрастут. Я покопался в заводской документации и исследовал разные варианты установки корпуса. Посмотрите.

Николай Вальтерович принял папку осторожно, будто полный стакан. Развернул, прочитал первую страницу, усмехнулся и закрыл.

— Обязательно посмотрю на досуге. Мне действительно очень интересно твое мнение.

Возникла пауза, за которую успели допить чай и помыть чашки в рукомойнике.

— А насчет четвертого уровня просто: сбивай зверю защиту, и когда у него мана закончится, бери тепленьким.

Боря посмотрел на шефа округленными глазами, тот кивнул в сторону компьютера — «поверь, я проходил».

Николай Вальтерович вытер руки, обошел установку и примерился к кнопкам на клавиатуре. Собирался ввести параметры тестового режима при переменном потоке частиц. Только нажал первую клавишу, как появилась надпись: «Таймер выключения сработал».

Через секунды экран погас, компьютер выключился.

— Что происходит?! — спросил Бронский и закашлялся.

Сзади подошел Боря, посмотрел на монитор и развел руками.

— Выключается, — ответил он. — Это я таймер поставил.

Первым порывом Бронский хотел наорать. Выдержав положенные психологией пять секунд, директор остыл — Боря записал результаты, а значит, сохранил их. К тому же вел себя совершенно спокойно.

— Боря, ускоритель, как доменная печь. В смысле, что выключать его просто так нельзя.

Лаборант не пытался спорить и оправдываться. Он смотрел то на шефа, то на блок питания, будто попал в ловушку.

— Так Кирилл Денисович же приказал освободить помещение. Еще вечером. Я думал, вы в курсе, у нас сегодня переезд. Специально на работе ночевал, чтобы не проспать.

Теперь Николай Вальтерович понял, что его беспокоило с самого входа в лабораторию. Он вышел в коридор и осмотрелся. Вдоль стен стояли громадные коробки. Будучи в хорошем настроении после утренней полосы препятствий, Бронский не придал значения. А они, оказывается, выжили профессора из лаборатории.

— Это что? — спросил Николай Вальтерович, закуривая. Раньше он бы себе не позволил (прямо в коридоре института!), но с недавнего времени здесь и не так гадили.

— Я открыл одну коробку, — прошептал Боря. — Там — игровые автоматы!

Он потер ладони и легонько толкнул в плечо Бронского на правах негласной геймерской дружбы. Профессор затоптал сигарету и шлепнул ладонью по стене.

— А куда мы лабораторию денем, Кирилл Денисович не сказал?

— Сказал.

Боря замялся, опустил взгляд и проговорил:

— Лаборатория будет в вашем кабинете.

Обхватив голову руками, Николай Вальтерович быстрым шагом пошел по коридору. Стебня приблизился к одной из коробок, оттопырил боковую стенку и заглянул. Улыбнулся и пошел отсоединять компьютеры в лаборатории.

Глава 3

Без четверти два ночи отряды знати заняли позиции вокруг Верховного Собрания. Для атаки договорились использовать весь боекомплект. Первую линию составили из математиков — их наука тяжело дается вартовым и военным. Во второй шли естественники, далее — гуманитарии. Защитников расположили в середине — с началом атаки они должны обеспечить неприкосновенность штурмовых групп.

Медики остались в арьергарде.

Ровно в два Рёшик повел за собой штурмовиков.

Его пытались задержать у ворот. Вход на площадку перед Собранием охранял щекастый майор — настолько безупречного вида, что хоть портрет на плацу вместо зеркала ставь. Загородил пузатой фигурой кованую калитку и спросил документы. Щуплый интеллигент наверняка забрел не по адресу. Но интеллигент что-то сказал майору, и тот упал на колени.

Из дверей вышли двое в штатском. Услышали и отлетели, как сорванные ветром кормушки. Скатились по ступеням и стали неразличимыми на фоне мрамора.

Трое или четверо хотели остановить на красной дорожке, ведущей в зал. Он устранил их, принеся неимоверную боль. Челядь изумлялась невысокому человеку с прямой спиной, который разбрасывает охранников, не прикасаясь.

Перед дверью в Зал Дискуссий он остановился, одернул бушлат со знаком в виде раскрытой книги на груди, вскинул подбородок и выдохнул.

Штурмовики перекрыли выходы.

Зал кишел мразью. Посмотрев на мясистые рожи, Рёшик не нашел ни одного лица. Журналисты на балконе казались грифами — наблюдают за падалью в надежде унести кусок.

Сначала избранники ничего не заметили. Он шел к президиуму, расшвыривая чучела в дорогих костюмах. Политики окружили его, как ходячие мертвецы. В неживом кольце Пользун дошел до трибуны. От нее перемахнул через парапет к Председателю, уложил его и заместителей. Рухнули на пол, задергались, источая запах. Так пахнут обман и ложь.

Не люди — тела, от которых польза появится лишь в одном случае: вывести в поле и раздавить. Отличное удобрение, питательное для будущих посевов.

Где найти тех, кто не боится? За широким полем дело не станет.

Депутаты испугались, но убегать не спешили. Интересно — что сделает нищий, слабый, плохо одетый гость с половиной тысячи упитанных мужчин? Лучше бы им бежать, без оглядки на кожаные портфели и телефоны с бриллиантами. Сильные мира сего — они до тех пор, пока не ткнешь палкой в их кучу.

Рёшик спрыгнул к трибуне, включил микрофон и потрогал его пальцем. Раздались глухие стуки. Сверяясь с повесткой дня, хозяева жизни смотрели на нежданного докладчика.

Он сказал им.

Всем, кто в зале и кто смотрел прямую трансляцию. Миллионам человек — короткую фразу, от которой одни потеряли сознание, другие вздохнули с облегчением. Последних оказалось много, но они были настолько робкими, что испугались собственной радости.

— Плакать от счастья невозможно.

Он шел по пустому коридору, свободному от затхлости и толчеи, в которой глупость утрамбовалась до плотности осмия. Легкой походкой спустился по лестнице, где каждый день встречаются ничтожество и хамство. Насвистывая, перебежал вестибюль, и стены отразили звуки шагов, наконец, избавившись от ушей.

На улице в лучах автомобильных фар и телефонных фонариков командира встречала ликующая толпа. Он шел сквозь них, как солнечный луч через витраж, преломляясь и отражаясь.

Хорошо, что есть на свете столько замечательных людей. Нет, не так — нормальных, порядочных — и тем замечательных людей. Вот им бы возглавить страну, взяться за экономику, возродить науку и образование! Им бы ездить за границу, чтобы иностранцы чесали затылки от зависти — какие неуступчивые патриоты! Им — награждать и карать, ведь и то, и другое будет очевидно справедливым! Им…

«А сам хочешь награждать и карать?».

Вдохнув свежий морозный воздух, Рёшик понял, что совершил большую ошибку. Но лучше жалеть, что сделал…

В пристройке, где до штурма сидели охранники, обосновался временный командный пункт.

— Взяли без потерь, — ответил за всех Истомин. — На вторую волну штурма приехали спецназовцы, помяли наших, но защитники сработали отлично, спасибо Аркадию Филипповичу.

Дюжик раскланялся, как артист на сцене.

— Среди избранников, — продолжил Володя, — тоже все целы. Одного с приступом увезла «скорая», но жить будет. У меня есть хороший кардиолог.

— И вот пока они не оклемались, — ни с того ни с сего продолжил Розуменко, — нужно, Игорь Владимирович, додавливать. Ну там — Горуправу взять, силовые министерства… почту, телеграф, телефон. Да что я вас учу!

Рёшик предполагал, что горячие головы найдутся, и что одна из них обязательно будет принадлежать Розуменко.

Борьба порождает борьбу. Подставить вторую щеку нужно для того чтобы не отбили голову. Иначе ты отличаешься от грубых невежд только уровнем интеллекта.

Рёшик почувствовал себя магом, который использовал ману во зло.

— Ничего больше штурмовать не будем. Теперь ход за ними, гласную им в окончание.

Разгоряченные боем и легкой победой, командиры наперебой заговорили о том, что это — малодушие. Голоса жужжали, сыпались пригоршни доводов, тембры заводились между собой. Рёшик нужен был для начала разговора о победоносной войне, которая покроет знамена славой. Взрослые умные люди на глазах превратились в мальчишек.

Пользун отошел к окну, закурил, смахивая в воздухе дым и долетающие слова. Но воронка все равно подобралась вплотную и засосала.

— Так что, Игорь, решай. Хлопцы готовы. Сказали «а», надо и «х» говорить.

Рёшик вернулся к столу, на котором появилась бутылочка и закуска. В помещение вошла Яся с фотоаппаратом наперевес. Потерла озябшие ладони, спрятанные в перчатки с «откидными пальчиками». Сделала несколько снимков, озарив вспышками, и подошла к Рёшику. Приобнял ее, но тут же отстранил и вернулся к беседе с командирами.

— Хорошо, давайте возьмем власть силой. — Рёшик разломал яблоко. — Но сначала — закончим с Верховным Собранием. Оно — в наших руках. Кто готов его возглавить?

Улыбки с лиц исчезли. Предвкушение праздника исчезло, знатоки смотрели друг на друга короткими взглядами и опускали глаза.

— Ну ты возглавь, — предложил Розуменко, привстав и чуть склонив голову. — Ты у нас, вроде, за главного. Давай, мы тебя Верховным сделаем, шо.

Пользун усмехнулся и откусил от половинки яблока.

— А я, по-вашему, отблагодарю высокими должностями? Хорошо. — Он крутанул на столе вторую половинку яблока. Хвостик показал на Розуменко. — Вы, Степан, будете премьер-министром, забирайте бюджет. — Он подвинул пол-яблока. — И чтобы через месяц у меня был килограмм яблок.

— Так ведь зима… — зароптал Розуменко.

— А это вы не мне объясняйте, а людям. Зима, неурожай, инфляция — что угодно. Но чтобы жить стало сразу лучше. Иначе зачем вы пришли во власть?

Степан Романович задумался и в размышлениях съел половинку яблока.

— Нет, конечно, нужны профессионалы — из старых, но прогрессивных.

— Точно, профессионалы! — воскликнул Рёшик. — Например, врач — министр здравоохранения, да, Володя?

Пользун взял початую бутылку водки, закрыл крышкой и крутанул на столе.

— Щас целоваться будем, — хмыкнул Розуменко.

Не обращая внимания, Рёшик продолжил:

— Так вот, министр Истомин, вам задача: прекратить махинации на аптечном рынке, бесплатная медицина на уровне скандинавской, увеличение численности населения в год на сто тысяч человек.

Володя молча кивал.

— А старых, но прогрессивных не бывает. Система власти — это организм, который отторгает инородные тела. И если ты думаешь, что я шутил, то ошибаешься: именно этого потребует народ-победитель. Особенно та его часть, которая для победы пальцем не пошевелила.

Он еще раз крутанул бутылку, та покатилась по столу, зацепила локоть Истомина и грохнулась на пол. В комнате запахло спиртом. Сразу трое кинулись посмотреть, как там бутылка, а Рёшик отвернулся к окну.

— Стоять и не двигаться! — скомандовал он, стоя спиной. Трое замерли в полуизгибе, остальные тоже не шевелились. — Стоять на площади и не уходить — вот, что мы должны сейчас делать. Собственно, это у нас и получается лучше всего.

Соратники молчали.

Умный человек прекрасно понимает, что политика и государственное руководство — занятия грязнее некуда. Разум знати живет в гармонии с душой, создавая внутренний уют при маленькой зарплате. Забери у интеллигента каморку в институте, замени ее министерскими хоромами, и человек либо сбежит обратно на полставки, либо превратится в циника.

Молчание нарушил Дюжик:

— А дальше — что? Ну выстоим мы, ну сбегут они, допустим. Кто руководить будет?

Достав пачку сигарет, Пользун открыл ее и провел пальцем по фильтрам. По какому-то принципу вытянул одну, размял.

— Кого народ выберет, тот и будет руководить. Президент.

Розуменко протянул руку к пачке и взглядом спросил: «Можно?». Рёшик кивнул.

— Слишком просто, — ответил Степан Романович, затягиваясь дымом. — Переложить ответственность на народ. Он тебе и выберет какого-нибудь Несусвета. А это — вредно.

Рёшик листал планшет. Показалось, что он пропустил реплику и никогда на нее не ответит.

Ему, как и его голубокровным предкам, казалось, что негодяя достаточно прижать за горло к стене, сдавить щетинистый кадык — прохвост попросит пощады, все осознает и исправится. А доблестный воин выбросит испачканные перчатки и хлопнет гардой по ножнам: знай наших, не балуй, шельма. Вскочит на коня, кивнет охающим дамам и растворится в розовой дымке.

А если негодяй не поймет? Саблей его?

Дамы наверняка не одобрят.

Когда ожидание растаяло, ответ все-таки прозвучал:

— Вредно, Степан Романович, чужие сигареты курить. Они вредят здоровью больше своих. Демократические выборы — не самая объективная форма, но лучше пока никто не придумал. — Он обошел стол, пуская серые кольца. — Выберут какого-нибудь Несусвета? Ну значит действительно все зря: мы родились не в свое время и не в том месте.

— Все мы вышли из одного места, — пробубнил Розуменко. — Туда и уйдем.

С площади бахнул фейерверк.

Глава 4

Меня зовут Мирослав Огнен, и я разрабатываю теорию информационного поля. «Оупенинг» пошел на попятную, они не могут разобраться в результатах моих исследований, привезенных из Италии и Кипра. Я выпросил приличное жалование и лабораторию в Кулхэме. Теперь у меня один путь — доказать теорию. Иначе я — дважды «британский ученый», а такой ярлык снять невозможно, он пришит стальными нитями.

Готовлю завтрак, поглядывая в телевизор. На бирже — паника: кто-то пустил слух «из достоверных источников» о банкротстве компании, занимающейся перевозками. Брокеры кинулись продавать акции, тот же «кто-то» их удачно скупил, а информация о банкротстве оказалась слухом.

Еду на работу, проезжаю мимо заправки. Девяносто восьмой бензин стоит полтора фунта. На следующей — фунт тридцать. Нужно на обратном пути заправиться подешевле.

В научном центре паркуюсь на стоянке для персонала. Мой бывший друг Чет Шеминг ставит машину в специально огороженной зоне, где паркуются научные сотрудники.

— Привет, Мирослав! Не можешь без науки? Вернулся к нам лаборантом? Не переживай, микробы на половой тряпке — те же частицы в коллайдере. Только швабру разгоняй до световой скорости!

— И тебе доброго утра, Чет!

Жду, пока он зайдет в корпус, чтобы не разочаровывать. Я-то иду в свою лабораторию, а не в подсобку. Сейчас, только ключи найду…

Меня предупреждали, что код на двери нужно запомнить. Потому что запасной ключ у охранника есть, но кода он не знает.

Возвращаюсь домой за ключом.

По пути заправился на первой станции, но там поменяли ценники — тоже на полтора фунта. Зато на следующей заправке бензин продавали по фунту и тридцать. Возможно, конкуренты подсмотрели друг у друга цены и синхронно поменяли их. Похоже на шутку, но это серьезно — информационное поле в действии.

Когда вернулся в научный центр, было десять.

— Эй, Огнен, где тебя носит? У меня куча грязных пробирок! — крикнул Чет из курилки, и трое стоящих рядом сотрудников рассмеялись.

Я молча вскочил на крыльцо и исчез за дверью. Он просто завидует. Раньше на подколки я внимания не обращал, наоборот, ввязывался в словесную игру, хотя юмор — совсем не мой конек.

В лаборатории гремела музыка. Мой лаборант любил слушать рок на всю катушку, шумоизоляция стен была ему в помощь. Увидев меня, он щелкнул «мышкой», колонки затихли.

Я сел за стол, включил компьютер, и началось самое трудное. Казалось бы, работенка ничего себе — сиди и думай. Но о чем думать? как? в каком направлении?

Я боялся произносить вслух словосочетание «теория всего». Но работа над инфополем уперлась именно в это. Если рассуждать честно, все окружающее нас — информация. Мы не видим атомы, но знаем о них, не говоря о кварках и мюонах. Разница в том, что стейк, например, будет существовать, даже если о нем не знать, а элементарные частицы — нет. Пограничный случай — знаменитый кот Шредингера. Впрочем, когда я думаю о стейке, его тоже, как правило, нет. Цены на мясо поднялись со скоростью, близкой к световой. Если так пойдет дальше, коллайдеры нужно устанавливать в супермаркетах.

Необходимо понять, как направить знания на другие поля. Сильное и слабое взаимодействие я оставил на потом. Электромагнитное и так опутывало лабораторию, пришлось акцентировать внимание на гравитации.

К похожему на маленькую виселицу динамометру я подвесил деревянное яблоко — дань знаменитому британскому ученому Ньютону. Проводя эксперименты с записанными в Вероне и Никосии файлами, я отмечал показания прибора. Отклонения — в пределах погрешности.

Возмущать среду информацией пытался по-разному: воспроизводил файлы с динамика, читал вслух, просил читать лаборанта, переводил аудиоформат в текстовые символы.

Результатов — ноль.

И вот сижу за рабочим столом, обхватив голову руками, и думаю, как бы доказать свою теорию. Решаю увеличить уровень звука и поднести колонки к динамометру. Лучше не ждать музу, а действовать. Говорят, муза клюет на мучения.

Открываю звуковые файлы с голосами Федели Традито и Амона Гридениза, выбираю приблизительно равные по хронометражу предложения, поднимаю уровень до максимума. Нажимаю воспроизведение…

…Лежу на полу с широко открытыми глазами, лаборант бьет меня по щекам. В голове шумит. Встаю, опираясь на стол, вижу: деревянное яблоко висит под углом девяносто градусов к стойке динамометра.

Возвращается слух.

— …забыл сделать тише, простите.

Продолжаю смотреть на яблоко. Лаборант отслеживает взгляд и тоже таращится на чудо. Оба соображаем, что нужно снять на камеру, лезем за телефонами, яблоко падает. И раскачивается на пружине, как маятник.

— Ты тоже это видел? — спрашиваю.

— Да.

Значит, не послешоковые галлюцинации, яблоко противилось закону тяготения около минуты. Чистая правда.

Насколько чистая, я узнал позже. Во-первых, в моей лаборатории выключилось электричество. Во-вторых, в соседней лаборатории произошел незапланированный распад полония. В-третьих, прибежал Чет и набросился с кулаками. Отданный под его ответственность коллайдер показал резкое увеличение плотности рабочего вещества. Претензия сводилась к тому, что из-за меня произошел скачок напряжения, отчего Британские Острова могли уйти под воду. С частью северной Франции, если это кого-нибудь утешит.

Меня вызвал директор центра, произошел неприятный разговор и меня уволили. Но мне было необходимо остаться в Кулхэме. Директор предложил единственную вакансию, которая освободилась на прошлой неделе.

С понедельника я приступил к обязанностям лаборанта Чета Шеминга.

Пришлось ездить на работу к восьми — строго, без опозданий. Целыми днями возиться с мыльными порошками и тряпочками, освоить управление чистящей машиной. Дьявол, работа для настоящего ученого. Даже Чет перестал шутить — видимо, стало жалко, что издевательства оказались пророческими. Думаю, если бы он знал, что помимо зарплаты лаборанта мне платил «Оупенинг», ерничанья продолжались бы.

Зато после четырех я мог спокойно сидеть в своей бывшей лаборатории под видом устранения последствий аварии.

Итак, что в итоге.

Звуковая волна, наполненная знаниями итальянца и киприота, затронула все фундаментальные взаимодействия. То есть, я могу предполагать, что дело не в самих звуковых волнах, а в их смысловой начинке. Если бы я включил музыку на максимальной громкости, вряд ли бы это повлияло на бета-распад и работу ускорителя. Можно, конечно, считать возмущения в коллайдере следствием отключения электричества, но для этого нужно быть полным идиотом и не знать, что подобное оборудование имеет резервный контур питания. А на радиоактивное излучение темнота в лаборатории вообще не влияет. Кроме того, пусть звук получился максимальным, но в пределах параметров колонок. И самое главное подтверждение теории — висящее параллельно полу яблоко.

Я открыл чистый лист на мониторе и принялся записывать данные. Один человек говорит то, что не знают другие, и заставляет их победить в футбольном матче. Второй — тоже говорит о том, чего не знает собеседник, с целью ограбить его. Допустим, мы имеем дело с неким полем информации, и в первом случае знания дали положительный заряд, а во втором — отрицательный. Отсюда вопрос: зависит ли приобретенный заряд от человека? Или выбросом знания он способен сам регулировать знак?

Второе. Традито был постоянным зрителем «Оупенинга», Гридениз вообще не знал о канале. Если предположить, что не врет, то странные сигналы ни при чем. Тогда почему координаты «неправильного» сигнала привели меня к Гриденизу? Впрочем, кто сказал, что они должны были привести именно к нему? Возможно, я пошел по ложному следу. И, тем не менее, встретил человека с феноменальным воздействием. Два из двух — завидное попадание.

Сбой сигнала мог открыть завесу общей закономерности, и тогда даром воздействовать знанием обладает каждый. В конце концов, по двум точкам можно построить прямую. А для построения плоскости нужна третья точка.

Придется ехать туда.

Дикая страна, варварские обычаи — ни политики, ни экономики. В таких условиях еще не приходилось работать.

Я выключил компьютер и вышел из лаборатории. Гася свет, снова подумал о зарядах, и вдруг мне пришла мысль, необъятная и страшная. Представив, что проверять ее придется далеко на востоке, мне стало совсем не по себе.

Господи, это все равно, что дать первобытному человеку лазерный резак…

Глава 5

Загородную резиденцию Руководителя сама природа отделила от остального мира широкой полосой смешанного леса. То ли чтобы мир не беспокоил, то ли наоборот.

Несусвет оставил машину перед воротами и показал удостоверение майору безопасности в костюме садовника. Тот сверился со списком и покачал головой:

— Я вас, конечно, пропущу, но советую приехать в другое время. Он на рыбалке.

Карп Наумович почесал затылок — да, момент не лучший. Но «в другое время» — значит не раньше, чем в понедельник. А сегодня — четверг. Будут варить уху, завтра — похмеляться, послезавтра — охотиться, в воскресенье — опять похмеляться. Не факт, что и в понедельник получится. Времени нет, брать хозяина нужно пока трезвый.

— Нет, пойду, — решительно произнес Несусвет и расписался в гостевой книге.

Майор пожал плечами, провожая Карпа Наумовича сочувствующим взглядом.

К реке вела тропинка — мимо беседки, в которой накрывали стол, мангала, источающего древесный дым, предвестника шашлыков, и бани, где суетились три девицы. Тропинка вела через лесопосадку — тихую, наполненную шелестом просыпающихся после зимы веток и щебетом первых птиц. У крутого невысокого берега тропинка упиралась в сижу — ротанговая ограда, черепичная крыша.

Наружу торчит телескопическая удочка. Внутри в мягком полукресле дремлет Руководитель, держа ее двумя руками. На столике — початая бутылка ирландского виски и ломтики лимона. В спрятанных под потолком динамиках мурлычет классическая музыка — Брамс или Чайковский, не все ли равно.

Полное единение человека с природой.

— Господин Руководитель, здравствуйте — шепотом произнес подкравшийся Несусвет, — пора выполнять вторую часть плана.

В первой части они поддались знати.

Внеочередные выборы назначили на конец апреля, до этого времени Верховный передал полномочия Пользуну. Члены правительства, госчиновники и народные избранники отправились в отпуска за свой счет. За неполные два месяца знати предстояло управлять государством.

Нищую интеллигенцию на местах поддержал пролетариат, которому лишь бы воевать. И желательно — на стороне победителя. Бизнес воспринял перестановки с привычным опасением: новые люди — новые поборы. На стороне знати мысленно были сотрудники среднего и низшего звена корпораций. Из тех, чей здравый смысл не помутился из-за цифр в зарплатной ведомости.

Верховный вздрогнул во сне и уронил в воду удочку.

— …! — разнеслось над водной гладью.

Карп Наумович кинулся спасать удочку, но поскользнулся на влажной земле и упал в воду. Вскарабкался обратно, измазал миланский костюм. Отряхнулся и забрызгал Верховного, который перестал материться и смотрел на происходящее с полусонным изумлением.

— Ты че, Карп, в воду полез?

Они помолчали, пока до обоих дошла двусмысленность фразы. А потом рассмеялись — звонко, до судорог в животе. Руководитель хохотал полулежа, запивая из бутылки, а Карп Наумович хихикал на трясущихся коленках и дрожал от холода.

Из ниоткуда появился слуга, накинул на гостя толстый плед.

— Чего тебя принесло? — предлагая стакан, спросил Руководитель. Гость не отказался.

— Хотел сказать, что срочно нужно делать предложение знати. Как мы… — Несусвет запнулся, отпивая, — как мы и предполагали, у них раскол. Теперь главное — задобрить.

Верховный извлек из-под кресла тубус, развернул его и явил свету новую удочку — ровно такую же, которая уплыла минуту назад.

— Да, я помню, — не отвлекаясь от снастей, ответил Верховный, — интересный план.

— Нужны денежные вливания. — Карп Наумович заметил тень на лице хозяина и поспешил уточнить: — Из бюджета, конечно. Ставки, оклады, места — чтобы выглядело правдоподобно. К концу полугодия мы их опять уволим.

Верховный кивнул, взмахивая рукой, будто расписывается. Несусвет кинулся за бумагами, и его прошиб пот — папка осталась в машине. Тут же отпустило — если бы папка была с собой, то непременно упала бы в воду.

— Я за папкой сбегаю, господин Руководитель?

— Сбегаю… говори уже «сплаваю»! — пошутил Верховный и рассмеялся. — Валяй. Везет тебе сегодня, улов хороший…

…Обратно Карп Наумович бежал еще быстрее, чтобы не исчерпать лимит везения. Осторожно приблизился к навесу и заглянул внутрь.

Никого.

Только в ведре киснут хлебные крошки.

Несусвет заметался по сиже, боясь уронить папку. Куда делся хозяин? Сбежал, чтобы посмеяться? Или спросонья упал в воду и утонул? Кто последний видел Руководителя, тот и ответит. А может, добрался до беседок с накрытыми столами?

В кустах раздался шорох. К сиже вышел Руководитель, затягивая ремень на камуфляжных штанах. Стоящий наизготовку Несусвет с бумагами в руке выглядел, как слуга, который ждет беспомощного господина возле туалетной комнаты.

С Верховного слетела гримаса облегчения, он нахмурил брови и надел очки.

— Ну, карась, что там подписать надо?

Месяц назад, после захвата парламента, первые лица государства собрались в дворцовом конференц-зале, который превратился в подобие уличной столовой. Войдя в зал, Верховный поприветствовал вялым движением руки и первым делом уничтожил огромный бутерброд.

— Какие соображения? — начал он сходу.

Соображения сыпались обильно: от бойкота повстанцев до физического устранения. Верховный слушал внимательно, иногда казалось — задумывался. На самом деле — просто колотил ложкой сахар.

Ему понравилась идея с жестким разгоном бунтовщиков с их последующим исчезновением. Но на носу была встреча с европейским банком насчет очередного кредита. Почему парламент не успел принять пакет законов, объясняется легко — не дала знать. Сложнее убедить в том, что она растворилась, будто и не было. Начнут проверять, копаться.

— Господин Верховный Руководитель, есть предложение.

— Привет, Карпуня. — Верховный потрепал Несусвета по плечу. — Какое?

Карп Наумович замялся под взглядами коллег.

— Дайте им власть.

Приговоренный к смерти, глядя на расстрельный взвод, чувствовал себя лучше, чем Несусвет. Возникшая тишина распространилась по залу. Кто-то ощерился, другие поджали губы.

— Ты что же такое говоришь, рыба? — Верховный осматривался. — Отдать власть оборванцам?! Да ты сам их давил в Харитонове, а мне предлагаешь на руках внести их?!!

Иной реакции Карп не ожидал, поэтому выдержал удар и остался на ногах. Когда пар ушел под потолок, Несусвет продолжил.

— Я знаю эту публику. Мечтатели понятия не имеют о реальной власти и о том, как ею пользоваться. Испугаются и разбегутся. Все равно, что не подставляться под удар, а отойти. Тогда враг грохнется на землю.

Короткую и пылкую речь, надиктованную Фире и ею отредактированную, Карп учил всю ночь. Ни одно слово не должно проскочить мимо.

— Откуда знать, что ты не врешь? — осенило Руководителя. — Может, ты — провокатор.

И к такому повороту Несусвет готовился. Правда, не ждал, что ноги задрожат. Карта обязательно сыграет, потому что в ином случае — он действительно провокатор.

— Ну, рыба, — подбодрил Верховный, — сразу скормить тебя знати? А хочешь работать начальником отдела образования в каком-нибудь селе?

Несусвет посмеялся за компанию, понимая, что в этой шутке — лишь доля шутки.

— Я не предполагаю, я знаю, — произнес Карп Наумович, обрывая смех.

После секундной паузы Верховный расхохотался еще больше. Но окружение не спешило поддерживать — слишком напоминало нервный срыв. Отлив перед девятым валом.

— Знает он! — не переставая смеяться, выдавил Руководитель. — Знаток!

Чтобы сбить напавшую икоту, Верховный запил шампанским. Целой бутылкой, из горлышка. Не удержался и прыснул, отчего часть выпитого пролилась на пол.

Карп Наумович полез во внутренний карман, пошарил и достал что-то зажатое в кулаке.

— Да, знаю, — он с победным видом посмотрел на присутствующих. — Слушайте.

Он подошел к столу президиума и включил микрофон, которым никогда не пользовались во время закрытых посиделок. У стен есть не только уши, но и записывающие устройства.

— Слушайте! — повторил Несусвет и положил на стол диктофон.

В динамиках долго шуршало, потом раздался четкий звук — голос Розуменко:

— И вот пока они не оклемались, нужно, Игорь Владимирович, додавливать…

…Спустя месяц, работа с Бронским налажена, Несусвет играет на опережение. И совсем не противно использовать предателя во благо. Не отдавать же страну на откуп голодранцам с прогнившими от книг головами? Настоящая жизнь — вот она, за окном автомобиля, а не на пыльных страницах.

Проезжая мимо баррикад на площади, Несусвет заметил вдалеке действие, не свойственное знатокам: махали руками, кричали, несли кого-то. Приказал водителю остановить.

— Вы там осторожней, Карп Наумович…

— Ты рот закрой, а дроссель — наоборот, открой. Дон Кихоты у них в головах с мельницами. Только молоть и умеют…

Минут через пять он вернулся. За ним семенили пара носильщиков, которые тащили обмякшее тело. Лицо парня в крови. Несусвет скомандовал грузить на заднее сидение.

— «Скорую» они вызвали, бл…! Кто к ним сюда приедет… а сопляк этот сейчас коней двинет. Давай, к областной больнице, живее. Против правил, под мою ответственность.

Машина рванула с места, унося молодого знатока из смерти в жизнь.

Глава 6

Из динамиков экрана, расположенного на крыше гостиницы, вещал Верховный Руководитель.

— Уважаемые представители знати! Вы — интеллектуальное будущее страны. Своей гражданской активностью вы доказали, что неравнодушны к собственному призванию. Власть была неправа по отношению к вам. Мы хотим исправить ошибку. Приглашаем знатоков перейти на государственную службу. Вам гарантируются высокая зарплата и полный социальный пакет. Страна нуждается в вас. Только вместе мы сможем преодолеть трудности. Вот вам моя рука.

И Верховный действительно протягивал руку.

В центре палаточного городка враг напротив врага стояли двое — молодой и пожилой. Зрители успокаивали спорщиков, но чем дальше, тем чаще раздавались подбадривающие возгласы.

— Что случилось, коллега? — спросил прохожий.

— Да вот, двое зацепились — идти под власть или нет. Младшой захотел устроится к этим, — зевака показал на экран, — а старший его вроде как не пускал. Ну, слово за слово, поспорили, перебрасываться знаниями начали. А ведь в одном патруле ходили. — Он вытянул шею, чтобы лучше рассмотреть происходящее на пятачке. — Будет интересно. Младший бьет сильно, но не умеет защищаться. А старый делает купол, но удар слабенький.

Тот же зевака подсказал, что оба договорились драться на хобби, чтобы без холостых ударов.

— На безбожном флорине написано «Victoria Queen», — сказал старший.

Вокруг него возник фиолетовый купол.

— Charge — это рывок к цели, — ответил младший.

Вмятина в защите.

— «Маунди» чеканили специально для Пасхи.

Младший пошатнулся, но устоял, держась за ушибленный бок.

— При атаке на босса вар держит утробу, медведь — чешую, ДД смотрят под ноги за воид-зонами.

Защитная сфера треснула, старший запрокинул голову и упал.

Штаб сопротивления сменил прописку и расположился на пятом этаже столичной Горуправы.

— Не бывает таких совпадений, Степан Романович. Чтобы за четыре недели до выборов власть пошла ва-банк. У них прочная позиция: мы сами облажаемся, зачем рисковать?

— Так может догадались, что у нас раздрай?

— Э, нет. Понятно, что раскол должен был произойти рано или поздно, но эта публика любит действовать наверняка.

— Так шо, работает предатель?

Командиры смотрели друг на друга, как будто одним взглядом определяется чужой среди своих. Рёшик молчал, Розуменко дул на чай, Яся разливала кипяток по чашкам в углу комнаты.

— Как и рядовым знатокам, нам нужно определиться: мы под властью или самостоятельно, — сказал Рёшик, сев обратно за стол. — Публикуем манифест — вернуть работу интеллигенции и повысить зарплаты бюджетникам. Взамен — отказываемся от власти, но оставляем контролирующий орган — Палату Знати.

Командиры переварили услышанное и покачали головами. Защелкали клавишами, отправляя сообщения главам первичных ячеек. Одни успели получить ответ, другие боролись со связью, третьи — и так знали, как решит отряд.

Розуменко подошел к короткому и высокому столу, за которым сидел Рёшик.

— Плевать они хотели на наши палаты. Как только откажемся, они ткнут пальцем: «Знать испугалась! Одна надежда на нас!». И тогда пути назад нет, они будут править, сколько захотят.

— Дармоеды и так будут править всегда. Как в сказке: «Мятежник пал, слава дракону!». Только драконами станете вы. — Рёшик встал, не выпуская из правой руки планшет. — Да поймите же, Степан Романович, нет во власти порядочных людей. Порядочность — признак профессиональной непригодности для политика. Мятежник обязательно становится драконом.

— Знаешь, Игорь Владимирович, можно сделать и жалеть, а можно жалеть, что не сделал. Я предпочитаю первое. Предлагаю голосовать.

Прямота Розуменко воодушевила собрание.

Пункты составили категоричные: «За манифест» и «За выборы». Думали, по демократическим принципам сделать графу «Воздержался», но решили, что случай не тот. Голосовать — тайно.

В тяжелую стеклянную конфетницу легли двадцать шесть свернутых бумажек — двадцать четыре местных командира, столичный начальник Розуменко и лидер Пользун. Голоса раскладывали в разные стороны — манифест и выборы. Считать доверили Истомину. Над конфетницей образовался круг зрителей, стояли в несколько рядов. Передние выкрикивали задним:

— Пять-пять!

— Семь-шесть в пользу манифеста!

— Десять-одиннадцать, за выборы.

— Тринадцать-двенадцать — манифест.

В руках у Володи осталась единственная бумажка, свернутая маленьким самолетиком.

— Выборы, — объявил Истомин, не поднимая глаз. — Голоса — пополам.

Круг разорвался — командиры заговорили между собой и по телефонам.

— Что будем делать, раскольники? — спросил Дюжик. Его ровный голос прозвучал громче общего гомона. Аркадий Филиппович так же сидел рядом с Володей, но теперь — вполоборота.

Рёшик и Розуменко оказались по разные стороны т-образного стола. Для полноты картины не хватало ковбойской амуниции.

— Чепуха эти ваши голосования, манифесты, палаты… вместо того, чтобы облегчить людям жизнь, усложняем.

— А облегчить хотите, выбрав за них?

— Да. Они так привыкли. Просто до нас за них делали плохой выбор.

— А вы, значит, мерило?

— Сам ты, Рёшик, мерило. Нужно что-то делать: а не языками трепать!

— Ну давайте отмутузим друг друга у всех на виду. И легче станет сразу, и правого определим!

Командиры заулыбались, пошли в ход додумки, как можно устроить дуэль и на чем. Например, сделать две виселицы и вышибать знаниями табуретку. Или веревку у ножа гильотины перебивать.

Розуменко смеялся громче всех, после каждой юморной «добивки» его охватывал спазм.

— Ты прав, Пользун, — наконец, выговорил он, разогнувшись, — и легче, и определим.

Хохот сошел на нет. Перекрывая последние смешки, Розуменко добавил:

— Только никакая не виселица. И не гильотина, — он хихикнул. — Стреляться, как поэты! У нас же творчество? Мы шедевр творим?

Веселье прекратилось. Все в ожидании уставились на Пользуна. Кто еще должен блеснуть мудростью, если не лидер?

— Выбор оружия за вами, Степан Романович.

Собрание возликовало. Все поднялись в едином порыве, кроме Истомина, который забрал свой самолетик и запустил его под потолок. Самолетик поднялся и тут же ушел в пике.

— Как это записать для сайта? — спросила Звонова, подойдя к Рёшику.

— А никак записывать не нужно.

К площади подошли в плохом предчувствии: напряжение витало в воздухе. Руководитель в сотый раз протягивал руку с экрана.

— Быстро сориентировались, — бросил Розуменко.

— Или записали заранее, — ответил Пользун.

Разорвав живое кольцо, командиры оказались внутри импровизированной арены.

— ИВК 25 требуется два танка, медведь и эвойденс-вара на трэш-амубарака, — ударил младший знаток и подошел ближе.

Старший лежал неподвижно. Толпа перестала кричать, камеры телефонов уставились на поверженного. Младший готовился к контрольному удару.

Когда публика вдохнула для приветствия победителя, старший знаток открыл глаза и прохрипел:

— Самая дорогая монета в мире — двадцать долларов США 1933-го года.

Младший стоял, не моргая. И осел, как песочная пирамида под волной. Из носа пошла кровь. Старший побрел из круга. Когда слился с толпой, его настигли радостные крики болельщиков.

Голос Рёшика, зовущий врача, утонул в возгласах. Толпа съела пустой круг, проигравший лежал на брусчатке.

Пользун и Розуменко переглянулись. Только что увиденная дуэль разрешила спор. Стреляйся командиры — зрители превратились бы в участников бойни.

Интеллигенция идет стенка на стенку — лучшего подарка для власти не придумаешь.

Степан Романович и Игорь Владимирович исчезли в толпе.

На маленькой сцене с примитивной аппаратурой, чуть в стороне от площади, пел Серега Белый с группой. Услышав голос любимца, знатоки перешли от места драки ближе к колонкам и стали подпевать. Голос успокаивал, позволяя надеяться, что обязательно все будет хорошо, даже если кажется, что плохо.

То солнце, то шмонце, то вовсе сырца

Крапива да мухи кругом

Вперед мы решили отправить гонца

Разведать куда мы идем

Мы ждали неделю и нервно курили

Гонец не вернулся назад

Тогда, докурив, мы бычки загасили

И вновь побрели наугад

Далекие страны стучат в барабаны

Поют и на звезды глядят

Прощайте, прощайте, кукуйте, икайте

Уж мы не вернемся назад.

Глава 7

— Будем делать на вашей базе новый научный комплекс! — обрадовал Смык коллектив ИНЯДа на общем собрании.

Все зааплодировали, но хлопков слышно не было — собравшиеся сидели в перчатках. Может, для кого март и весенний месяц. Может, у кого-то есть деньги на отопление. Может, кому-то минус пять — это звенящие ручьи и прочая поэзия. Для кучки уцелевших сотрудников конец марта стал прозой — циничной и неумелой, как любовь старшеклассника. От прежнего института остались две лаборатории и столовая. Она давно стала «государством в государстве», хотя висела на балансе ИНЯДа. Зато кафе ресторанного типа (вход с боковой улицы) — собственность вполне частная, Кирилла Денисовича Варгашкина. Как в заведение попадают купленные для столовой — тоже его личное дело.

— Это называется, — продолжил Смык и подсмотрел в бумажку, — технополис!

Его словарный запас, а вместе с ним и ораторский пыл, иссякли. Гоша взмахнул руками, как курица крыльями, откашлялся, беззвучно шевельнул губами и показал Варгашкину: у меня — все. Перетек от старенькой трибуны в первый ряд, а потом выветрился.

— От нас, коллеги, требуется небольшая организационная подготовка, — продолжил Кирилл Денисович и раскрыл папку.

Бронский не слышал благую весть. В последнее время он вообще не обращал внимания на происходящее. Необходимых для подписи бумаг осталась тонкая стопка, остальные подписывал Варгашкин или нанятая им бухгалтер. Мысли профессора полностью занимала госпожа Физика.

Он работал с утра до вечера, когда уходили даже оптовики, торгующие паленой водкой. А у них рабочий день начинался на закате. Николаю Вальтеровичу казалось, что упорной работой на благо человечества он искупит двойное предательство. Пусть в интересах науки, Бронский поступил недостойно. Когда установка заработает, он докажет — цель оправдывает средства.

Модель ускорителя показывала долгожданные результаты с середины марта. Пережив первые радости, Николай Вальтерович не спешил трубить победу. «Погонял» установку в разных режимах, свел цифры в таблицу. Да, получилось то, что нужно — образец генератора дешевой энергии. Правда, пока дорого стоит промышленный выпуск материала для стенок корпуса, но если ученые поддержат идею, экономическая выгода будет очевидной. А для этого нужно описать работу, опубликовать статью, оформить заявки. Николай Вальтерович поручил волокиту Боре в обмен на обещания, что это — готовый материал для кандидатской.

Стебня расположился в кабинете директора. Некогда просторная комната после переезда в нее лаборатории превратилась в гнездо науки, похожее на прокрустово ложе — все, не имеющее отношение к эксперименту, отсекалось. На Борины игры Бронский закрывал глаза, но тот не наглел. Набрал пять страничек — выполнил квест, еще пять — очистил пещеру от монстров.

Однажды Николай Вальтерович подарил книгу — роман современного автора, и на Борю снизошло геймерское откровение. А вдруг жизнь — большой квест? Персонаж ходит на работу, где умудряется, помимо служебных обязанностей, проходить задания в игре. И то, и другое нужно сделать точно и вовремя, чтобы не заметил начальник. Персонаж действует по собственной воле, без управления с клавиатуры. Увлекательней, чем стрелялка или РПГ, и Стебня проводил за новой игрой все больше времени.

К моменту провозглашения технополиса Боря закончил оцифровку рукописной документации. Профессор раздумывал, когда лучше провести повторную презентацию.

Вычитывая статью для английского журнала, посвященную управляемому термоядерному синтезу, Бронский поймал себя на мысли, что самая человеческая жизнь похожа на изобретенную им установку. В котле кипят страсти, и обязательно рванет, если не будет обратной связи с оболочкой. Пусть в человеческом понимании оболочка есть все, что находится вокруг. Поверить в единого бородатого дядьку, сидящего на облаке, Николаю Вальтеровичу не позволяло образование. Он верил в бога, но видел его не собирательно, а разрозненно — во всех последствиях Большого Взрыва. Бог в чистом виде — первоначальная энергия, которая обеспечила творение Вселенной. А сейчас Взрыв разбросал доказательства существования бога по разным областям знаний — собирайте крупицы.

Как и дьявол, бог — в мелочах.

К концу апреля Бронский совершенно потерялся в реальном мире. Ходил по коридорам института, здоровался с сотрудниками, но не замечал, как они выносят оборудование и книги. Какие-то грузовики забирали барахло, а Николай Вальтерович спокойно глядел из окна. Говорят, что-то новое здесь будет, от старого избавляются. На этой рухляди и десять лет назад ничего делать нельзя было. Может, что и получится. Наши-то, вроде, в Столице победили. Наверное, Рёшик вспомнил о старом предателе.

— Как же так, Николай Вальтерович? — спросил старый младший сотрудник, работающий в институте со дня основания. — Полсотни лет, а теперь — под снос? Вы-то куда смотрите?

— Почему под снос? — удивился Бронский.

— Ну как же — новый научный центр! А когда снесут старый, кто его знает, что построят. Только в последнее время я что-то не припоминаю, чтобы институты строили. Магазины, клубы эти ночные — да. А институт — нет, не припоминаю.

В голове у Николая Вальтеровича сомкнулось. Как провода, которые лежали сами по себе, и вдруг понадобилось пропустить ток. Искря и дымя обмоткой, электричество пошло по жилам.

Бронский ворвался к Варгашкину, сметая на ходу посетителей. В кабинете сидела зрелых лет дама с чашкой кофе и чадила тонкой сигареткой. Кирилл Денисович мило ей улыбался.

— Потрудитесь объяснить! — гаркнул профессор. — Куда вывозится оборудование и по какому праву?!

Варгашкин отвлекся с трудом, как будто покой нарушил сумасшедший попрошайка. Посмотрел с ленцой и заговорил спокойно, в сотый раз объясняя понятное:

— Уважаемый Николай Вальтерович. Вы — взрослый, можно сказать, современный человек. — На этих словах дама прыснула. — Вот у меня представитель строительной компании, которая занимается строительством под ключ.

Глядя на незнакомого человека, нельзя быть уверенным в его умственных способностях. Но Николаю Вальтеровичу показалось, что гостья категорически не способна к строительству научного института. То есть, она вряд ли подозревает о существовании таких учреждений.

Варгашкин извинился перед посетительницей и бросил профессору:

— Современная наука — это не только лаборатории. Это комплекс объектов. Гостиница, ресторан, спа-салон. — Гостья закивала. — Мир не стоит на месте, научные изыскания должны проводиться в комфорте.

— И желательно в другом месте, — закончил мысль профессор. — С этим ясно. А куда людей денете?

На лице дамы появилась скука. Варгашкин заметил это и встал, отвечая «на посошок».

— Вы сами знаете, что у нас работают лучшие физики-ядерщики, ученые мирового уровня. Они запросто найдут место, их с удовольствием возьмут в любую структуру, где мало-мальски нужны мозги. — Он взял Бронского под локоть и повел в сторону двери. — Надо только обратиться в центр занятости — с руками оторвут.

Стоя на выходе, Николай Вальтерович хотел ответить. И что после сорока пяти на работу у нас не берут. И что институтов, в которых нужны теоретики ядерной физики, в стране не осталось. И что вся жизнь сотрудников — это ИНЯД, проклятый женами. И что, Gosh, никакого технополиса здесь не будет, а будет развлекательно-продавательная коробка из стекла и бетона, в которой дети оставляют деньги, выданные на школьный завтрак. Бутерброды с морковкой сейчас не едят, им какое-нибудь schlucken — меню подавай. И магазины, автоматы, бары…

Но Бронский промолчал — не хотел расстраивать даму, и сам не хотел заводиться. Ушел, проговорив в воздух:

— Как меня угораздило здесь родиться? Ich liebe dich, Dad.

Николай Вальтерович написал три заявления в Горуправу об уходе и порвал их. Малодушничал, корил себя за это. Куда он пойдет — старик, в сущности; с высшим, но ненужным образованием; не умеющий обманывать, а значит, не приспособленный к жизни. С другой стороны, наблюдать, как рушится институт, которому отдана жизнь, за пределами возможностей. Третьего не дано.

Утром, привычно пробираясь по лабиринту торговых рядов, Николай Вальтерович остановился перед входом во двор ИНЯДа. Сотрудники забрали пожитки и собирались кучками возле ступеней. Носильщики тянули остатки оборудования, шкафы, книги — сбрасывали в грузовые машины.

Понесли экспонаты из музея. Они съежились на весеннем ветру, зажмурились от солнца и жадно глотали незнакомый воздух. Какое блаженство вдохнуть жизнь после десятилетий, проведенных в пыльном заточении! На них смотрят сотни глаз — это ли не призвание музейной вещи? Восторг, жизнь, свобода! От избытка внимания портрет Эйнштейна выскользнул из рук носильщика и упал в лужу. Вода! Оказывается, она совсем не похожа на тряпки уборщиц!

Жижа подмочила края портрета, потом проглотила его. Эйнштейн остался в грязи — никто не поднимал мокрую картонку. Экспонат погиб — забытый, но свободный.

Возле строительной техники курили рабочие.

— И что теперь? — спросил Бронский, тоже закуривая.

— Снесем на хрен, — ответил строитель. — Коробка старая, сыпется.

— Неужели прямо возьмете и гирей разломаете?

— Зачем? — Рабочий посмотрел на любопытного старичка со снисхождением. — Динамит заложим и — бах!

Бронский представил, как взрывают ИНЯД. Отчего-то захотелось дать в морду. Забытое со школы чувство, когда Коля мог представить, что дает кому-то в морду. Но со следующей волной гнева пришла идея. Когда она с комфортом уселась в голове, Бронский готов был расцеловать строителей в воняющие перегаром физиономии.

— Glück! — пожелал профессор, взбегая по ступеням и маша курильщикам.

«Мозгами двинулся», — подумали в ответ строители.

К Бронскому пришли после обеда. Представители застройщика настоятельно попросили освободить кабинет, вывезти установку и исчезнуть. В противном случае — заберет варта, а здание снесут вместе с установкой.

— Вы что, не знаете, над чем я работаю? — будто студентам на экзамене сказал Бронский. — Это фактически коллайдер, ускоритель частиц!

Представители посмотрели на помощника, который внимательно изучал что-то на мониторе. Боря почувствовал взгляд и отвлекся. Кивнул — «да, да коллайдер».

— Я его год собирал, а разбирать — два года нужно, — продолжал профессор, повышая тональность. — Малейшее несоответствие, и взорвется! Вам-то этого и нужно, но беда в том, что от всего Харитонова останется черное пятно.

Гости снова посмотрели на Борю. По выражению лица читалось, что он либо корпит над сверхсложным математическим вычислением, либо ему попался танк с огромным здоровьем. Не поднимая взгляда, Стебня утвердительно махнул рукой — «конечно, взорвется».

— Передайте застройщикам, — завершил Бронский, — что я отсюда не уйду. Пойдут штурмом — взорву все ficken.

Гости мысленно покрутили пальцем у виска и пошли прочь.

Через час приехал Гоша с полковником варты, который ел бутерброд. Уговаривали, доказывали, грозили. Бронский подвел к установке и показал, какой именно комбинацией клавиш он взорвет реактор.

— У меня и заложник есть, — Николай Вальтерович показал на Борю. Тот подавил смех и спрятался за монитором.

— И какие ваши требования? — уточнил полковник, нашарив в кармане кусок шоколадки в фольге. Судя по тону, чувство юмора его никогда не подводило ввиду отсутствия такового.

— Требования простые: никакого технополиса, верните аппаратуру, а лучше — купите новую, и отстаньте от ИНЯДа.

— Не тема, — прошелестел Смык, просачиваясь от одного плеча Бронского к другому. — Вы же реальный ученый, должны смотреть вперед… в эволюцию.

— Совершенно верно. Я смотрю туда и вижу торговый центр вместо института и безработных ученых вместо нищих ученых.

Гоша пожал плечами. Показал полковнику, что пора уходить, и на прощание погрозил профессору бледным пальцем.

— Здорово вы их. — Стебня показался из-за монитора. — Я чуть не лопнул.

Из динамиков раздалась автоматная очередь, Боря вернулся в строй — уже раненым.

Когда под вечер запертый изнутри кабинет директора штурмовали ОВОНовцы, Боря понял, что шутки не кончились — они еще не начинались.

Глава 8

Карп Наумович сидел в своем столичном кабинете, переоборудованном из большой квартиры в центре города, и пил зеленый чай с галетным печеньем. Желудок благоволил трапезе и беспокойства не проявлял. За окном осторожно пригревало апрельское солнышко, разминаясь перед будущими зноями. Лучик пробрался через жалюзи и скользнул по стакану с чаем, срикошетив на депутатский значок.

В дверь постучали.

— Разрешите? — спросил секретарь. — К вам посетитель. Я сказал, что не приемный день, но он настаивает.

Либо утро станет еще прекрасней, либо его изгадит внезапный гость. Впрочем, до вечера далеко, в душу наверняка напрудят, так что лучше готовиться заранее.

В кабинет зашел мужчина — среднестатистический, внешне невзрачный, очень этим похожий на самого Карпа Наумовича. Сразу проявилось доверие к посетителю. Так случается: видишь человека в первый раз, а как будто сто лет знакомы.

— Чем обязан? — спросил хозяин кабинета, показывая на стул.

— Пока ничем. Людей, которым вы обязаны, можно по пальцам пересчитать.

«Сказано неплохо, — подумал Несусвет, — только натянутость есть. Ничего, пообщаемся».

— У меня предложение, — сказал гость. — Деловое.

«И к бабке ходить не надо. Вопрос — в цене».

— Я вам рассказываю, как работает сила знания, вы помогаете мне с бизнесом.

Карп Наумович настолько свыкся с мыслью, что знать — это обычные бунтовщики, что и не думал пользоваться их умениями. Все равно, что ехать в атаку на вражеском танке — свои подобьют. А почему бы, собственно, и не попробовать? Все-таки высшее образование есть, не глупее других.

Передав секретарю имя, фамилию, адрес и банковские реквизиты посетителя, Карп Наумович поинтересовался:

— Так вы, получается, предатель? То есть, прошу прощения, перебежчик?

— Нет. Я не знаток, и силой не обладаю. Но знаю, как ее вызывать и применять.

«И поэтому невероятно бесишься», — подумал про себя Несусвет.

— А чего же знатоков не тренируете?

Посетитель молчал, на лбу образовались складки, глаза смотрели в сторону.

— Одна беда от этих знатоков. Бузят, а порядка нет. Курс какой был до восстания? А сейчас какой? У меня бизнес сыплется, доллары брал одни, а отдавать нужно другие. Уволил половину, все равно не выхожу даже в ноль. Мне стабильность нужна.

Теперь задумался Карп Наумович. Непростой человечек попался — беспринципный, но идейный. Это он покрутился со знатоками, узнал их секреты и мне их принес, гаранту стабильности. Мда, тот еще бизнесмен.

— Когда можем начать?

— Да хоть сейчас, — ответил гость, разводя руками.

После краткой теоретической части перешли к практике.

— Для начала нужно представить, что вы меня ненавидите, — сказал гость. — Или хотя бы испытываете неприязнь. Замените меня образом вашего врага, так проще.

Карп Наумович представил, что перед ним Рёшик Пользун. Получалось не очень — фигурой и манерой поведения прототип отличался от гостя.

— Далее произнесите какое-нибудь знание.

— В коньяке — пять звезд, — быстро ответил Несусвет.

Он мечтал о бокале коньяка лет семь, с тех пор, как диагностировали гастрит. Подсознательно мечты Карпа Наумовича связывались именно с процессом питья этого стакана. Попадись в руки золотая рыбка, первое желание готово.

— Так не пойдет, — поправил тренер. — Нужно говорить то, чего оппонент заведомо не знает. Иначе — никакого эффекта. Например, если вы назовете редкую марку коньяка и скажете, что в ней пять звезд, тогда получится.

— Ладно, назвал я, допустим, и что?

— Дальше — три варианта. Во всяком случае, распространенных. Удар, защита или лечение. После высказывания представляете, что вы бьете противника. Не получается — представляете, что защищаетесь. Опять не выходит — лечите.

— А лечить можно любой орган?

— Точно не знаю. Думаю, любой.

Карп Наумович хлебнул чаю, закусил печеньем и мечтательно поморщился.

— Полезное свойство, — произнес он и допил, будто осушил стакан с коньяком.

Начали прикидывать, в какой области Карп Наумович знаток.

— В финансах разбираюсь, — вспомнил он. Гость оживился, а Несусвет осекся: — Но то, что знаю я, и не знают другие, вслух говорить нельзя.

Оказалось, что Карп Наумович сведущ в документообороте, но ГОСТов и нормативов не знает, а лишь соображает, как документы подделывать. Об этом тоже нельзя распространяться.

В области специальных знаний ученик «плавал», общая эрудиция — низкая, только узкочиновничьи навыки, граничащие с уголовными повадками.

У Несусвета было высшее образование, но отсутствовало среднее.

— На первый раз неплохо, — соврал посетитель, — завтра продолжим. А вы за это время подумайте, пожалуйста, в чем разбираетесь лучше других.

Карп Наумович вспомнил, что за пять лет поднаторел в анатомии желудочно-кишечного тракта, но прикусил язык — незачем знать посторонним.

Размочив очередную галету в новом стакане чая, Карп Наумович облизал ее и выбросил к чертовой матери в корзину…

…В отличие от Несусвета, министерство безопасности к выгодам знаточества присмотрелось давно. И осведомители у силовиков (название пришлось кстати) появились гораздо раньше. Проблему представляла умственная ограниченность личного состава. Рядовые и сержанты, пришедшие в армию, чтобы впоследствии работать в варте, наотрез отказывались понимать алгебру, геометрию и физику. Остальная школьная программа, от которой они бежали, восторга тоже не вызывала. Лейтенанты и капитаны, в особенности технари, с точными науками кое-как дружили, но с гуманитарными рассорились вдрызг. Старший офицерский состав проявлял некоторую склонность к аналитике, но совершенно не мог ее реализовать из-за поврежденного службой разума и хронического алкоголизма. Генералитет вовсе хранил молчание, невозможно было понять — знают ли наверху гораздо больше положенного или не знают ничего.

Единственный выход виделся в наборе штабного персонала и прочих белоручек — связистов, архивариусов, переводчиков, писарей, киношников, программистов и других армейских бездельников. Тех, у кого есть время читать. Но сорвать их с теплых мест на боевые дежурства оказалось непросто: находились высокопоставленные заступники. Однако нашлись и добровольцы, которые по ряду личных причин ненавидели вшивую интеллигенцию как искаженное отражение в грязной луже. Таких активистов набралось около сотни, из них и сформировали «роту боевого слова», сокращенно — РБС. Действовала она в Столице и выполняла конкретную задачу: в боевых условиях изучить противника и овладеть приемами его борьбы…

…В самом начале второго визита тренера Карп Наумович хотел выдворить его, и не то, что покровительствовать, наоборот — отобрать бизнес. Но Гоша вовремя подсказал — не стоит так сразу. В профессиональном спорте были случаи, когда успешными тренерами становились люди, не бывшие спортсменами. Один известный ныне наставник даже был освобожден от уроков физкультуры. Для тренера важно объяснить. Он, как режиссер, лепит спектакль из актеров. Последнюю сентенцию, как и слово «сентенция», Смык подслушал в буфете оперного театра, куда патрон притащил его в очередной раз, выгуливая Фиру.

Карп Наумович прислушался. Во-первых, потому что не увидел личной заинтересованности Гоши в процессе обучения. Во-вторых, Смык славился озарениями, которые поначалу воспринимались как приступы тупости.

Занятие началось с повторения пройденного. Несусвет по памяти назвал необходимые условия возникновения силы — злость, мысленный выбор оружия, направление силы на удар. Хотел быть лекарем и самому себе вылечить гастрит.

Но лекарем — не получалось. Получалось — боевиком…

…Ежедневные занятия длились неделю.

Впервые за пять лет Несусвету захотелось курить. Нет, хотелось постоянно, но отчетливое желание сделать это, наплевав на запреты врачей и собственное здоровье, лезло наружу только на тренировках. Приходилось сбивать порыв пустырником.

— Да хрена ли… — отговаривался он, приступая к чтению, — все равно не выйдет.

И действительно не выходило. К концу занятия Несусвет кипел от бессильной ненависти к себе и тому идиоту, которому пришло в голову учить взрослого, сложившегося и успешного человека. Как правило, встреча заканчивалась оскорблениями и внеочередной порцией валидола.

— Ничего страшного, — успокаивал тренер после которой по счету неудачи, — давайте попробуем астрономию.

— Пошел ты! — ответил Карп Наумович, глядя прямо в лицо. И не отводил глаз, пока тренер соображал, что это — не фигура речи, а приказ.

Затем поспешно собрался и, прощаясь, сказал:

— Передумаете — звоните. Я вернусь.

Несусвет скомандовал по громкой связи — принести чай с галетным печеньем. Жутко хотелось пива с воблой, но разыгравшийся аппетит нужно глушить дозволенными приемами. Иначе — дисквалификация, пожизненная.

— Вернешься… — бросил Карп Наумович в закрывающуюся дверь, — бумеранг ты, что ли?

Дверь хлопнула, хозяин кабинета не увидел, как тренер скорчился от боли и на четвереньках пополз к выходу из приемной. Не заметила этого и секретарь — занималась чаем и печеньем.

В кабинете зазвонил телефон — незнакомый номер.

— Алло. Я. Встретиться?! — Несусвет потянул руку к другому телефону и отложил его обратно. — Ну можно. Да хоть завтра в двенадцать. Подумаю. Жду.

Положил трубку и проговорил в сторону:

— Интересненькое дело…

Филипповна и Георгиевна засиделись на лавочке допоздна. Восемь вечера, уже прохладно, скоро сериал, а вот зацепились языками за тему и чесали, пока пупырышки не сточились. Только расходиться — ан тут машина во двор заехала, прямо к соседнему подъезду. Ну как тут уйдешь?

— Пьянь залетная? — предположила Филипповна.

— Не, иностранцы, вроде. Наркоманы, — возразила Георгиевна.

Розуменко, Истомин и Дюжик вышли из машины, поблагодарили водителя и закурили. Володя и Аркадий Филиппович жили в одном доме, на съемных квартирах — временном столичном прибежище командиров.

Розуменко приехал за компанию, его дом — двумя кварталами выше по улице.

Подошли трое, один попросил закурить, а получив сигарету, выкрикнул:

— Джордж Вашингтон выращивал марихуану в своем саду!

Дюжик успел сделать два шага вперед и заслонить собой Володю и Степана Романовича.

— Один человек из двух миллиардов живет дольше ста шестнадцати лет! — быстро проговорил Дюжик.

— Джеймс Кук брал в заложники короля острова Кеалакекуа! — заорал Розуменко.

Нападающие оказались внутри защитной сферы. Нанести ущерб не могли, а чужую силу ощущали в двойном размере.

— Это чурки с рынка разбираются, — догадалась Георгиевна, выглядывая из-за дерева.

— Ты слепая, что ли? — поинтересовалась Филипповна. — Это ж сутенеры с клиентами за проститутку дерутся.

Стычка переместилась от мусорных баков к пустой детской площадке.

— Средний айсберг весит двадцать миллионов тонн! — ударил Розуменко.

Противник кубарем выкатился из поля сферы. Остальные согнулись в боксерских стойках.

— На пароходах камбуз размещается сзади!..

— …а на парусниках — спереди!

Первый нападающий достал из кармана картонный прямоугольник и вслух прочитал:

— Размеры обуви придумал Джеймс Смит в 1792-м году.

Защиту прорвало на уровне щиколотки. Пока знатоки справлялись с шоком, боец вне сферы вытащил подельников наружу. Они пришли в чувства и приготовились к атаке.

Но Дюжик залатал сферу постулатом из геометрии Лобачевского. Истомин шепнул медицинскую мудрость, окончательно вернув знатоков в боевое состояние. Из окна кричал Пользун, куривший на балконе. Другие соседи тоже высунулись, наблюдая за странной схваткой и грозясь вызвать варту.

По обе стороны сферы, накрывшей горку-слоника, люди были готовы высказаться в любой момент. Поняв ущербность своего положения, нападающие подняли руки и отступили к подворотне. Конфликт этим бы закончился, но Розуменко гаркнул в запале:

— Канарские острова названы в честь собак, а канарейки — в честь островов!!!

Двое, спотыкаясь отскочили. Третий упал на исходящий паром люк и не двигался.

Истомин прибежал первым: нащупал пульс, посветил в глаза, поднял раненому голову.

— Ну ты, Романыч, шмальнул. Зачем огнестрельным?

— Сорвался, — ответил Розуменко, — очень они мне не понравились.

— Обычные хулиганы. «Хомо гоп-стопус». — Дюжик приковылял последним, его зацепила фраза, которая разорвала сферу.

— Нет, Аркадий Филиппович, не обычные. — Розуменко расстегнул лежащему ворот и залез во внутренний карман. Извлек картонку с записанными знаниями. — У обычных хулиганов нет фраз дальнего действия с отметкой министерства безопасности.

Дюжик мельком глянул на картонку и присвистнул:

— На пару обойм хватит.

Когда Розуменко отошел, Истомин снова взялся осматривать РБСника.

— Да брось его, Володя, — сказал Степан Романович, — свои заберут. Уходить нужно, иначе скажут, что мы напали.

Истомин посмотрел исподлобья. Дюжик забежал в подъезд. Розуменко пошел домой.

— А где проститутка-то? — недоумевала Георгиевна.

— Какая? — удивилась Филипповна.

— Та, за которую сутенеры дрались?

В подтверждение Георгиевна кивнула на площадку.

— Тю, — сплюнула Филипповна, — дурак тебя понюхал, старую. Какие сутенеры? Ты что, не видишь — алкаши это. Пьянь залетная.

Володя дождался «скорую», шепча заклинания из учебника анестезиологии. Помнил не много, но и крохи спасли жизнь.

— Если бы я не верил своим глазам, — удивлялся хирург в неотложке, — то сказал бы, что в него стреляли из пистолета. Но раны нет. Очень странно.

В ту ночь Истомин в одиночку выпил две бутылки коньяка. К такому лекарству не прибегал лет десять. Наутро твердо решил вернуться в Харитонов и покончить с карьерой знатока.

«Хватит общественной деятельности. Какое врачу дело, кого лечить — знающих или невежд? Больны все, а кто думает иначе, тот — недообследованный.

Нечего врачу делать в штурмовом отряде».

Дюжик домой не собирался. Жена заочно подала на развод, Аркадий Филиппович заочно согласился. При этом чуть ли не каждый день созванивались и мило обсуждали раздел имущества. Интеллигентные люди, что говорить.

Лучшим другом Аркадия Филипповича стал Ростик. Они притягивались, как разноименные заряды — пожилой к молодому, мягкий к грубому, сдержанный к резкому. Дружбой их отношения назвать сложно, но в любом споре они стояли на одной стороне.

Впрочем, случались и разногласия.

— Как ты не понимаешь, — говорил Ростик, — если мы начали борьбу, нужно идти до победы на выборах. Нельзя сейчас отпускать власть, правильно говорит Розуменко. Пусть люди проголосуют, а там посмотрим.

— Я все прекрасно понимаю, Рост, но не согласен с такой категоричностью. Что нам принесет гражданская война? Злобу, кровь и разруху, чего у нас и так полно. Мы-то думали, что сможем доказать правоту силой, не верили, что сила обернется против нас. Сегодня они своих знатоков нашли, завтра наших переманят, кого больше — неизвестно.

Аркадий Филиппович не подозревал, насколько прав. В течение последующей недели патрули знати по несколько раз в день сходились в боях с «ротой боевого слова». И каждый случай был жестче предыдущего. Знать били и по другим фронтам. Со счетов исчезали деньги. По косвенным признакам Ростислав догадался, что это дело рук кого-то из знатоков, перешедших на сторону власти. Затем взломали электронную библиотеку — склад боеприпасов — и похитили три мегабайта знаний в текстовом формате.

События развивались на фоне совершенной неизвестности — пойдет ли знать на выборы. Ряды столичной армии уменьшились на треть — из-за перебежчиков и тех, кто вернулся домой. В большинстве своем дезертирами стали приверженцы Рёшика, потому его поддержка ослабла. Зато поднялся авторитет Розуменко, который лично участвовал в стычках с РБСниками, восполняя запасы знаний.

В такой ситуации Несусвету оставалось ждать, пока противник уничтожит сам себя. И Рёшик понимал это, стараясь использовать остаток влияния, чтобы уговорить знать на роль конструктивной оппозиции. Но приверженцев оставалось меньше, а тех, кто остался, Розуменко принял в свою, зарегистрированную для участия в выборах, партию. Сложность в том, что оба крыла знати по-прежнему находились в одном здании и терпели друг друга, скрипя зубами. Когда споры в курилке превратились в потасовки, Пользун не выдержал и позвонил Карпу Наумовичу.

— Нужно встретиться в присутствии журналистов, — ответил Рёшик на изумленное приветствие. — Тема — меморандум. Я складываю полномочия, вы гарантируете, что не будете преследовать моих сторонников… Хорошо, в вашем офисе в полдень. Документ я подготовлю, можете составить свой вариант — объединим.

Легкость, с которой Несусвет согласился, показалась подозрительной. Рёшик взял на ночь экземпляры из оружейной библиотеки — авось пригодятся.

Глава 9

Пользун оставил служебную машину, и пошел в офис Несусвета пешком.

Ему нравилось начало апреля. Не по поэтическим штампам — весна, ручьи, птицы, — а как состояние перемен. Вышел из-под тепла батарей, умирающих по окончании отопительного сезона, вдохнул свежий воздух и ощутил пестрый букет запахов. В нем — свежесть южного ветра, сырость обнаженной земли и вонь собачьих испражнений. О последней поэты не вспоминают, но с жизнью она рифмуется замечательно.

У входа встретила Яся с фотоаппаратом наперевес. Рядом топтались журналисты. Пользун осмотрел их и заметил сначала аристократический профиль, а затем — горделивую осанку Потемкиной. За ночь примчалась из Харитонова. Здесь же скучал «кликовский» оператор — ему, в отличие от Фиры, поездка была в тягость.

Поодаль стояли две группы знатоков, выкрикивая каждая свой лозунг. Одни называли Пользуна предателем, другие — спасителем. На фоне просыпающейся весенней природы митинг выглядел театрализованным представлением на потеху жмурящейся от первого солнца публике.

В означенное время охрана расступилась, и волна репортеров, на гребне которой держался Рёшик, хлынула в подъезд. Перед входом гостей обыскали. За это время переговорщики расположились в большой комнате с гипсокартонными стенами и лепными переходами к потолку. На нем красовались фотообои под фреску с сюжетом на библейскую тему. Показалось, что лики героев напоминают Карпа Наумовича и Верховного Руководителя. Но Рёшик отогнал наваждение — вряд ли можно настолько обезуметь от любви к себе.

Операторы расположились по периметру стола. Договорились об обмене видео — у каждого получится съемка с разных точек. Журналисты еле протиснулись, чтобы поставить микрофоны.

— Цель нашей встречи, — начал по бумажке Несусвет, — установление доверия и взаимопонимания между властью и знатью. Слава богу, у обеих сторон нашлось мужество признать недопустимость конфронтации и сделать шаги навстречу.

Написанные референтом казенные слова Карп Наумович читал без зазрений совести. Накануне, после звонка Рёшика, Несусвет примчался к Верховному, доложил обстановку и получил высочайшее позволение. Результат многоходовой комбинации по расколу знати маячил на вытянутой руке. Конечно, после меморандума останутся ортодоксы, которые продолжат борьбу. Но это вполовину меньше изначального числа, и они будут вне закона. С такими справиться — «словесной роты» хватит, тем более что ее пополнят вчерашние знатоки.

— Со своей стороны прошу, и закрепляю это в моратории, — ответил Рёшик, — о том, что участники общественного движения «Знать», бывшие, настоящие и будущие, не подлежат преследованию органами государственной власти. Спряжение вам в глагол.

«Ну конечно! — думал Несусвет, кивая, — кто будет преследовать знатоков за то, что они знатоки?! А вот по другим статьям уголовного и административного кодекса — посмотрим. Они не святые. Есть человек, значит, есть и статья».

— Также в меморандуме закреплено требование об обязательном трудоустройстве знатоков, которые перешли на сторону власти. С окладом не менее пяти минимальных зарплат.

«Ну конечно! — мысленно согласился Карп Наумович. — И даже больше дадим! Но когда выжмем из них все знания для „словесной роты“ (а к тому времени это будет, дай бог, батальон), не обессудьте: бюджет урезали, сокращения неминуемы. Возможно, они вернутся в знать, но и у нас силенок побольше будет — справимся».

Под шелест затворов и жужжание объективов стороны подписали меморандум и долго держали рукопожатие — специально для журналистов. Несусвет улыбался, мимика Рёшика выказывала усталость.

«Своей рукой подписал приговор мечте о справедливости: умному — все, глупому — закон. И закон подыскался такой, как надо — бьющий наотмашь. Острый нож интеллектуального правосудия, такой к горлу приставишь — и вот она, справедливость. Можно на врага пойти, а можно в подворотне прохожего прижать: „Не знаешь — плати знающему“. Эта система давно пробовалась в вузах как полноплатное обучение: не учись, диплом мы тебе продадим. А та десятая часть, которая тянется к знаниям, проживет за твой счет. Получилось наполовину — деньги с дураков берут, но не отдают умным. Честных преподавателей — тоже десять процентов.

Долго ждали, пока умная часть взбунтуется и пойдет на неучей. И с каким успехом пошла! Теперь придется отступать, беглую гласную в корень».

Журналисты выключили камеры, спрятали вспышки. Поджимал рабочий график, еще и в фуршете неплохо бы поучаствовать. Несусвет и Пользун прощались в неофициальной обстановке. Ловя взгляды репортеров, которые наблюдали с набитыми ртами, Карп Наумович похлопал Рёшика по плечу и сказал, чтобы слышали все:

— Мы сделали большой шаг к объединению интеллектуальной и политической элиты. А это, по сути, одно целое, магнит, притягивающий народ к мудрости. Жаль, что столько времени магнит был распилен, и у каждого было по одному полюсу.

Рёшик хотел возразить, но вместо этого кивнул, еще раз пожал руку, и в таком положении замер. Побледнел, разжал пятерню, бухнулся на колени, потом — на бок. Несколько секунд окружающие не понимали, что делать. Наконец, кто-то крикнул: «Скорую!». А другой, поумнее, выбежал на улицу, к протестующим, чтобы позвать лекаря-знатока.

Врач «скорой» диагностировал отравление пищеварительных органов. Судя по заключению, Пользун пережил чуть ли не газовую атаку. Поначалу грешили на еду, но остальные гости ели-пили то же самое. Хронических заболеваний ЖКТ у Рёшика не было. От греха подальше Несусвет распорядился, чтобы лидеру знати выделили люкс в депутатской больнице и ежедневно докладывали о состоянии. Иначе меморандум выйдет боком.

Карп Наумович осознал, что во время встречи с Рёшиком делал все, как учил захожий преподаватель. Выполнял установки подсознательно, увлекся и дал волю скрытому желанию уничтожить врага. Но что сказал такого умного, чего не знал Пользун, и от того полег? Он сотни раз прокручивал в голове подписание меморандума, просматривал видеозапись встречи. Даже укорял себя — что мне, и сказать нечего? Запись обрывалась после рукопожатия, и Несусвет напряг память — говорил ли что после? Говорил, вроде. Опять же, ничего сакрального.

У журналистов, как назло, съемка заканчивалась в том же месте — после рукопожатия. «А зачем дальше снимать? — удивлялись они. — Дальше — фуршет».

Через три дня Пользуна выписали. Сначала диагностировали язву, но после приезда Истомина больной выздоровел. Рёшика подозревали в симуляции, хотя изображать больного вплоть до биохимических показателей — нужно быть гениальным актером.

Чудесное выздоровление окончательно убедило Карпа Наумовича в подозрении. Только доказательств нет, а без них развить успех нельзя.

Однажды утром секретарь передала присланный по почте конверт без обратного адреса. Внутри обнаружилась карта памяти, то ли видеокамеры, то ли фотоаппарата. Ничего нового на ней Несусвет не увидел. Кадры церемонии, с других ракурсов. Самого видео немного, до двадцати минут. Зато в самом последнем — то, чего нет у других.

— …магнит, притягивающий народ к мудрости. Жаль, что столько времени магнит был распилен, и у каждого было по одному полюсу.

Пользун не знает, что магнит притягивает? Тогда что его скрутило, елки-двадцать?

Несусвет попросил соединить его с академией наук. На том конце послышался старческий голос — нудный, как лектор по охране труда. Фоном шел молодой баритон. Слов не разобрать, но ясно — командует.

— Что вы можете сказать о магнитах? — спросил Несусвет.

— Все, — бойко ответил профессор.

(- Семен Яковлевич, — позвал молодой, — заканчивайте болтать.)

Видимо, старик зажал трубку ладонью, потому что некоторое время в ухе невнятно бубнили. Когда снова раздался нудный голос, Карп Наумович зачитал выписанную на лист цитату из себя. Спросил, нет ли в ней чего странного. Старик кряхтел, шамкал и начал с осторожностью сапера:

— Если позволите заметить, странность присутствует. (- Где расчеты турбины для индусов? Это срочный заказ!) Все дело в свойствах ферромагнитных материалов — железа, кобальта и никеля. Часть их структуры — магнитные домены — представляют собой отдельные микроскопические магниты. Позвольте обратить внимание на то, что это свойство заметил Петр Перегрин еще в тринадцатом веке. Большая часть магнитных доменов направлена в одну сторону. Домены не уравновешивают друг друга, а объединяются, чтобы создать одно большое поле.

В отличие от желудка, на усваивание информации Карп не жаловался. Но из сказанного не понял ничего. По отдельности слова звучали весомо, но в общий смысл не укладывались.

— И что это значит? — напрямую спросил он.

На том конце возились.

— Это значит, что ты — болван. Если разломить магнит, получатся два магнита!

Дальше молодой набросился на профессора:

— Семен Яковлевич, я же просил, частными уроками занимайтесь во внерабочее время. Хотя бы не на совещании.

И дал отбой связи.

Учитель вошел в кабинет боком, сутулясь, на полусогнутых. Он сообразил, в чем дело, сразу по возвращении домой с прошлого урока. «Бумеранг» крутился в голове и долго отзывался болями в разных частях тела. В справочнике говорится, что боевой бумеранг не возвращается к метателю, это было бы глупое самоубийство.

— Косинус больше единицы! — крикнул из-за стола Несусвет.

Будто порывом ветра гостя отнесло назад, он ударился спиной о дверь и выкатился в проем.

Карп Наумович пребывал в хорошем настроении. За окном просыпалась весна: к семи утра она на ногах, поет с птицами и шагает по улицам оголенными ногами, сбросив оковы зимней одежды. По такому поводу Несусвет позволил себе на завтрак котлету. Паровую, из курицы, вкусную! Желудок отозвался серией спазмов, но разве это беспокоит человека, который изобрел мощнейшее в истории человечества оружие?

— Косинус не бывает больше единицы, — кряхтя, возразил учитель, — как и синус.

Несусвет помог посетителю встать. Проводил до дивана, приказал внести кофе. Сам ограничился минеральной водой без газа. День — знаменательный, но сколько их будет в жизни Карпа Наумовича! А кишечный тракт всего один.

Когда учитель допил кофе и успокоился, Несусвет подсел к нему и вполголоса сказал:

— Косинус больше единицы.

Гость закрыл глаза, но остался на месте. Прислушался к организму — ничего.

— Понятно, — констатировал Несусвет и записал в блокноте. — Повторно не действует.

Он отпил из чашки, выдохнул и перевернул страницу. Учитель рассматривал журналы в ожидании, пока начнется дело, по которому его вызвали.

— Страус прячет голову в песок, — выпалил Несусвет.

Гость дернулся, его откинуло на спинку дивана, тело застыло в расслабленной позе.

— Не боец, — прокомментировал Карп Наумович воображаемой публике. — И страус тоже. Прятал бы уже, как считает большинство.

Записи приобретали стройность. Сила незнания равнялась силе знания по модулю, но имела противоположный знак. Для жертвы — слабое утешение, потому что глупость рубила не хуже мудрости. Образно говоря, все равно, как ты получишь по голове — в лоб или в затылок.

Интересно, что своих глупость, как и знание, не косила. Несусвет сказал начальнику охраны Руководителя, что скорость звука выше скорости света — тот и ухом не повел, хотя для него готовился удар в пах. Это когда не пускали на прием по записи — совсем обнаглели, псы.

— Есть только одна проблема, — сказал Несусвет пришедшему в себя учителю. — Где взять столько нелепостей? Специально учить? Так деградировать недолго.

В печенье попался сырой комок, Карп Наумович выплюнул его на пол.

Гость совершенно пришел в себя, но держался за ребра.

Карп сел за стол, размочил в чае печенье и всосал мягкую субстанцию. Когда до него дошло, день показался краше прежнего. Молодая листва шелестела приятную мелодию, гул машин вплетался ритм-секцией, работающий этажом выше перфоратор (узнаю, чей кабинет — прибью!) тоже стал частью композиции. Откуда всплыли такие слова? Наобщался со знатоками.

Весь мир, как один ансамбль, играл для него бесплатно. Впрочем, так и должно быть в приличных заведениях.

— Алло. Это Несусвет. Дайте Верховного. — Карп Наумович переступил через учителя и вышел на балкон. — По какому поводу? — Несусвет раздувал щеки и семенил по лоджии. — Я овладел абсолютным оружием!

Трубку положили без ответа. Но Верховный перезвонил сам через несколько минут.

— Ты достал, Карп. — В голос вплетались звуки застолья. — Ты сейчас должен очень удивить, потому что оторвал меня… от важных государственных дел. У тебя минута. Если это опять бредни, прикажу тебя зажарить и подать между закусками и мясом.

— Тогда передайте трубку начальнику охраны.

Верховный опешил от такой деловитости и протянул телефон здоровому охраннику. Тот приложил трубку к уху и через секунду упал, дрыгая ногами. Изо рта шла пена.

— Ты что себе позволяешь?! — рокотал Верховный, подобрав трубку с земли. К охраннику подбежали двое, расстегнули воротник и мерили пульс.

— Показываю, что это не бредни.

— Так это ты его?

— Я любого так могу.

— И меня?

На телефонной линии, как рыба в сушилке, повисла тишина.

— Антибиотики убивают вирусы так же, как и бактерии! — пальнули с той стороны.

— Ворон и ворона — разные птицы! — ответили с этой.

— Лазер работает, фокусируя звуковые волны!!

— Самая сухая пустыня находится в Антарктиде!!!

Защита треснула под натиском глупости, знатоков скрутили и бросили в машину.

После подписания меморандума стихийные очаги сопротивления тлели по всей стране. Больше всего их было в Столице, где знать под предводительством Степана Розуменко не желала сдаваться. Между повстанцами и солдатами РБС то и дело возникали схватки, и исход был предрешен — правительственные войска били врага самым страшным оружием.

«Словесную роту» расширили до батальона и назвали спецподразделением БC. Возглавил его Несусвет. Старых сотрудников, естественно, уволили — знатоки и умники в новой гвардии были без надобности. Долго планировали порядок отбора — военные в отставке, тыловики, вертухаи. На деле они не дотягивали — проскакивали зачатки интеллекта. А нужны люди, для которых Чайковский — лишь дружеское название горячего напитка.

Перебрав варианты, Несусвет понял, что нужно не задирать голову, а смотреть под ноги. Там стояли лужи после первых дождей и вартовые — патрульные, гаишники, оперуполномоченные, налоговики и пожарные. Увы, часть из них после казармы не потеряла способность мыслить, но она была точкой на карте мировой глупости.

— Кто придумал арабские цифры?

— Арабы!

Первостепенная задача состояла в том, чтобы объяснить солдатам — никакой специальной подготовки не будет. Оставайтесь, какие есть, природа щедро одарила вас умением ни о чем не думать. Расслабьтесь, и разговаривайте о том же, о чем в жизни, причем теми же словами. Для общего блага в учебных комнатах некогда летного училища, закрытого лет десять назад, поставили диваны и телевизоры, провели глобальную сеть и установили фильтры на все сайты, кроме развлекательных. Из видов деятельности поощрялись только занятия спортом, в особенности боксом, борьбой и тяжелой атлетикой. Упаси господь, если сержант увидит шахматы или шашки! Даже в преферанс играть запретили.

— Электроны больше атомов!

— А если электрон налезет на атом, кто кого заборет?

— Га-га-га!

Несусвет проявил себя талантливым организатором. Ему удалось сплотить коллектив единомышленников, которые не мыслили в принципе. Получилась образцовая армия, способная уничтожить любое скопление знати. Сторонние наблюдатели и кое-то из самих БСников называли словесную роту «глупой». Причем сами «глупцы» тихо гордились статусом. В официальном обиходе слово «глупость» заменило «инакомыслие».

— Полный оборот Земля совершает вокруг Солнца за…?

— …месяц?

— Еще попытка.

Глупость стала силой с отрицательным зарядом, и ее использовали не только в боевых целях. Появились инакомыслящие-защитники, которые творили сферы — такие же большие и прочные, — но зеленого цвета. Ротные лекари ставили раненых на ноги уринотерапией, шаманскими плясками и кровопусканием. Экономисты обрывали финансовые связи знати неправильными реквизитами в переводах, и в итоге деньги не получал никто. А программисты просто работали, как раньше, перебиваясь с html на «паскаль» — для диверсий хватало. Но ударную силу по-прежнему составляли штурмовики — беспросветное инакомыслие вчерашнего салаги, помноженное на ненависть к отличникам, давало потрясающую боеспособность.

Глава 10

Меня зовут Мирослав Огнен, и я собираюсь на Дикий Восток. В Кулхэме мы с напарником работаем по сменам — у меня вторая, у него — первая. За большую бутылку виски и билет на матч «Арсенал» — «Ливерпуль» он согласился поработать дополнительно. А потом я — целую неделю. Кажется, обмен равный, зачем доплачивать за виски и билет? Все правильно: напарника расписание устраивает, а меня нет, чего ему суетиться? Раз суечусь я, потери неизбежны. Возбужденный атом излучает фотон, это трата на беспокойство.

Монотонный труд способствует порядку мыслей. Есть в нем какая-то стройность, установленная система. Она работает и для элементарных частиц, и для галактик. Набрал воду, мокнул тряпку, вперед-назад, влево-вправо. Непонятно — частица ты или волна.

Чувствуешь себя тибетским монахом, который созерцает реальность и знает, что ее не существует. Мести листья и стричь деревья нужно для успокоения, чтобы не расплескать высокий смысл, занимающий тебя на самом деле. У меня такой смысл есть, только его и лелею. Но для достижения необходима малость — заглянуть в базу данных Кулхэмского центра. Да хоть из моего бывшего компьютера, который находится в моей бывшей лаборатории и теперь принадлежит моему бывшему другу Чету Шемингу.

Для стройности моей теории не хватает фактических данных. Большую часть наверняка наберу в предстоящей поездке, но есть кое-что и здесь, в Кулхэме. Увы, файлы из местных компьютеров на волю не попадают — выходов на внешние носители нет, выкладывание в сеть блокируется администраторами, равно, как сканируется электронная почта. Результаты экспериментов я дублировал вручную, они остались. Но сейчас нужны архивные показания коллайдера, к ним я никогда не обращался. Не было надобности.

Чет задержался до четверти седьмого, пришлось по второму разу мыть лабораторию. Наконец, он закрыл дверь и посеменил вниз, шаркая подошвами по закругленным ступеням. Я отжал швабру и направился к двери. В понедельник охранники просмотрят записи и увидят, что ее открывали во внерабочее время. Наверняка будут интересоваться, что я делал у Чета. Пусть звонят — я буду в самолете, там телефоны отключены. По возвращению, конечно, допросят, но это все равно — с востока я вернусь мировым светилом науки или не вернусь совсем.

Включение, пароль, загрузка.

В сущности, я ничего такого не делаю — перепишу пару цифр, не больше.

Машина лаборатории ускорителя, корневой каталог, архив, показания за… май-июнь. Температура, давление, параметры внутри коллайдера… это не нужно. Гравитация, напряжение в сети — теплее. А что там мои показатели за то же время? Вот они…

Шаги по коридору?

Чепуха, половина седьмого, я один в корпусе — лаборант не справился с работой в отведенное время.

Швабра скользнула ручкой по краю столешницы и упала.

Чтоб тебе…

Обычный блокнот, обычная ручка. Знали бы вы, канцелярские плебеи, что я вами записываю. Мигом почувствовали бы себя золочеными «Паркерами» и «Паоло Веронезами».

Зазвонил телефон — мелодией старого звонка, которой владельцы суперсовременных аппаратов любят снабжать свои детища. Чем новее телефон, тем старее звонок. Я полез в карман, чтобы нажать отбой. Нажал не глядя, но стрекочущая трель продолжилась. Сигнал исходил со стола. Господи, кто-то забыл телефон в лаборатории.

Щелкнул электронный замок, дверь открылась. В проеме стоял Чет Шеминг.

— Хэлоу, мистер лаборант. Или мистер вор, как вам будет угодно?

Я встал со стула, спрятал записи в халат, выпрямился. Чет прошел мимо, демонстративно взял телефон и принял звонок.

— Да, дорогая. Уже еду. Прости, не предупредил.

Он спрятал телефон в футляр, но уходить не спешил. Я тоже стоял на месте, боясь, что уход означит бегство с места преступления. Так мы и смотрели друг на друга.

— Итак, Огнен, что ты хотел мне сказать?

— Ничего, Чет.

Он расстегнул пуговицы легкого плаща и сел на край стола, изображая внимание.

— Что ты здесь, черт побери, делаешь?! — внезапно крикнул он, делая нарочитую мину из серии «тебе что, нужен вопрос в лоб?».

— Убираю. — Я пожал плечами.

— Окей, — ответил он, — окей. Чего я морочу голову, вызову охрану, пусть разбираются. Мы с женой собрались на мюзикл, а я и так сегодня проторчал здесь больше положенного.

Снял трубку большого аппарата и набрал номер внутренней связи, записанный на табличке прямо перед телефоном.

— Хорошо, Чет, я расскажу тебе.

— Только быстро. — В трубке ответили. — А, да. Это Чет Шеминг из лаборатории «А2». Хотел предупредить, что забыл телефон и вернулся. Да, это мой ключ открывал последним. Извините за беспокойство. — Шеминг положил трубку. — Они, между прочим, собирались прийти сюда и посмотреть, что происходит. Впрочем, если твои объяснения мне не понравятся, придется сообщить ребятам, что я поймал крысу.

Я мог ответить ему многое по поводу крыс, которые жрут чужие куски сыра. Но смолчал — не такое было мое положение, чтобы язвить.

— Хорошо, Миро, освежу тебе память — я опаздываю, будь краток и убедителен, прошу.

Я развел руками:

— Мне нужны данные коллайдера годичной давности.

Чет покрутил рукой, как регулировщик, показывающий, что движение продолжается.

— Давление, температура, напряжение в сети…

Жест регулировщика увеличил частоту.

— Это для моих расчетов, касающихся «Оупенинга».

Кисть руки превратилась в пистолет, дуло направилось на меня, курок взвелся.

— Кажется, я доказал «Теорию всего», Чет.

Палец выстрелил, Шеминг сдул воображаемый дым и расхохотался.

— Отличная шутка, Миро, запиши и продай журналистам. «Кажется, я доказал „Теорию всего“»! Прекрасный заголовок, затянет на пару фунтов. «The Sun» и вовсе десятку отвалит, но придется еще отправить фотографию, потому что такого рода сенсации без фото они не печатают.

Я рассердился, но он прав — звучит как заявление «британского ученого».

— Это не шутка, я вполне серьезно полагаю, что информация образует компенсирующее поле для объединения всех четырех взаимодействий.

Шеминг перестал улыбаться, соскочил со стола и подсел ко мне на свободный стул.

— Дьявол, не вовремя… Ладно, рассказывай, только короче.

— Вопрос с охраной, полагаю, решен?

— По-прежнему зависит от услышанного.

Положение, в котором я оказался, не давало простора для маневра. К тому же Чет соображает в квантовой физике, глядишь, натолкнет на мысль. Или выступит непредвзятым критиком. Более объективного оценщика не найти — в личных симпатиях ко мне Чета не заподозришь.

— Четыре фундаментальные взаимодействия: сильное, слабое, гравитация, электромагнетизм. — Я написал четыре слова на чистом листе.

Устал держать в себе информационную бомбу — рванет изнутри, ошметками заляпает. Почему не рассказать о предположениях коллеге, пусть он и держит за глотку?

— О том, что электромагнитное и слабое взаимодействия объединены, ты знаешь.

Он кивнул, медленно прикрыв глаза:

— Глэшоу, Вайнберг, Салам. Взаимодействие кварков и лептонов. Но начинать нужно с Максвелла, до него электричество и магнетизм шли порознь.

Я пропустил укол, показав рукой, что и так спешу. Некогда углубляться.

— О супергравитации тоже наверняка слышал, — добавил я.

— Ну конечно — загадочные частицы гравитино.

— Итак, нам обоим и паре сотен ученых известно, что из четырех взаимодействий три представляют собой разновидности одной суперсилы. — Я соединил стрелочками три слова, кроме «сильное». — Для исследования сильного взаимодействия, точнее, для разбора его на запчасти, человечеству не хватает энергии. И, боюсь, не хватит никогда. Ускоритель размером с Млечный Путь, масштаб энергии, эквивалентный десяти в девятнадцатой степени массы протона — такие показатели не могут и сниться. Хотя однажды я уснул после литра виски, распитого с моими подопытными Крейгом и Марти…

— Постой, — Чет вынырнул из мыслей на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, — была же Теория Великого Объединения, подминающая сильное взаимодействие?

Я снова хотел сказать многое сразу — получилось скомканное бормотание и нервный жест.

— Да, была. Десять в четырнадцатой массы протона — чем лучше? Дело не в этом, понимаешь. Я изобрел новый принцип объединения сил природы.

Зазвонил телефон — надсадно, так звонят только родственники. Чет сбросил вызов и что-то начеркал в моем листочке. Тут же заштриховал и отвлекся от бумаги, недовольный.

— Все теории объединения, так или иначе, связаны с компенсирующими полями.

— Можешь не рассказывать, — перебил он. Я вспомнил, что дипломная работа Чета была связана с инвариантностью прогнозов. — Изменится ли что-либо, если волновую функцию в одной точке повернуть на одну фазу, а в другой точке — на другую? Ага, изменится.

— Ну нам проще объясняли. Один космонавт летит в пространстве равномерно и прямолинейно, второй парит в невесомости на земной орбите. Оба описывают одинаковые ощущения. То есть, гравитация компенсирует эффекты, вызванные кривизной траектории.

— Это совсем по-детски, — усмехнулся Чет.

— Не в этом суть. Есть универсальное калибровочное поле, которое компенсирует изменения любого масштаба — от сильного взаимодействия до гравитации.

Чет посмотрел на меня так, что стало не по себе — может, я действительно идиот и сейчас брежу, а собеседник слушает, сдерживая смех?

В любом случае, я должен был закончить мысль.

— Информация, — сказал я.

Тишина продлилась. Шеминг покусывал нижнюю губу, продолжая марать лист. Когда он осознал сказанное, положил ручку на стол. Я продолжил:

— Нам всегда твердили, что слова обладают силой. Но вместо того, чтобы попытаться ее измерить, мы списали полезное свойство на метафору. Какой смысл таит длина волны? Вычислил — и знаешь о ней все. Не тут-то было. Академик Вернадский был прав — мы живем в ноосфере. Почта, телефон, интернет — за какие-то полторы сотни лет человечество только и делало, что приближало к себе информацию. А затем каждый потребитель получил возможность делиться знаниями, едва успев их переварить. Замкнутая пищевая цепочка, венец эволюции или… калибровочное поле, поглощающее неровности объединения взаимодействий в одну суперсилу.

Я сделал паузу и поискал глазами чайник. Чету пришла та же мысль, он включил его и разложил пакетики с чаем по чашкам. Эрзац священной английской традиции.

— А как насчет масштаба энергии?

— Сам прикинь. Миллиарды людей ежесекундно получают, перерабатывают и выдают информацию. Учти современные возможности передачи — спутники, оптоволокно. Работает мощнейший живой процессор. Иногда мне кажется, знание и есть суперсила.

Телефон звонил несколько раз, потом Чет его отключил. Мы пили чай с найденным на полке печеньем и рассуждали о квантовой физике. Наш записной листок покрылся рисунками и формулами с обеих сторон. Разговор походил на старушечье дребезжание: раньше было лучше, чем сейчас. Во многом потому, что раньше старушки были моложе. Вот и мы с Четом были молодыми, когда штурмовали в университете квантовую физику.

И еще мы тогда дружили.

— Вопрос в том, — продолжил мысль Чет, — как калибровочное поле обладает реальными свойствами? Это чистая теория, как волшебная ручка, которая превращает протоны в нейтроны.

— Эта волшебная ручка открыла путь к вполне реальной симметрии ядерных сил. У меня давно крутится другая мысль, насчет элементарных частиц знания. Я назвал их инфонами. Есть примеры положительного и отрицательного заряда, есть база данных по боевой филологии.

— Чем же ты мерил заряды?

— Знак информации я измерять пока не умею. Но у меня есть прибор форсаунд — показывает доступ к информационному полю. Когда инфоны возбуждены, он подает сигнал. Честно говоря, это обычный звуковой анализатор. А ловит инфополе он по странному стечению обстоятельств. Во всяком случае, принцип действия непонятен.

Около девяти пришел охранник — проверить, не забыли ли закрыть лабораторию. Увидев нас с Четом, спорящих возле сенсорной доски (второй чистый лист мы не нашли), он буркнул:

— А, работаете… — и продолжил обход.

Сначала Чет поводил лазерной указкой по тому месту, где стоял охранник, как бы целясь. Потом принялся водить красной точкой по доске.

— Ладно, математический аппарат подобрать можно. Допустим, в него уложатся экспериментальные данные. Но как ты объяснишь, почему простой микрофон с чахлым процессором вдруг начал ловить сигналы Вселенной? Это что, интервью с богом?

— Невозможно. — Я забрал указку и посветил на потолок. — Интервью с богом невозможно, потому что никогда не будет фотографии героя статьи.

Немного подумав, Чет захохотал.

— Неплохая шутка, Миро. Честное слово, пойдет. Ты, оказывается, юморист!

Я фыркнул и повернулся к доске. Стер прошлые записи и нарисовал подобие вспышки.

— Хорошо, из чего, по-твоему, появилась Вселенная?

— У святой церкви на этот счет особое мнение, но я полагаю — от Большого Взрыва.

— Да ну? И как произошел взрыв?

— Из-за расширения квантового вакуума.

— Прелесть. А он откуда взялся?

Мы, наверное, походили на экзаменационную пару, с той разницей, что за ответ на последний вопрос можно ставить «А» и вручать Нобелевские премии, пока не разорится Шведский банк.

— Так что, студент Шеминг, не доставайте меня вопросами из разряда «что было раньше — курица или яйцо». Форсаунд работает, и точка. Практика — критерий истины, а не каракули на сенсорной доске.

Именно в тот момент я четко осознал, что нарисованное нами — действительно некрасиво с точки зрения изобразительного искусства.

— Яйцо, — ответил Чет. И пояснил, заметив мой взгляд: — Это доказали, цитата, «исследователи из Великобритании». Случится обычная история, — проговорил он, ставя чайник в третий раз, — это либо гениально, либо полнейший бред.

— Брось, коллега, — я машинально отжал в ведре швабру, — человечество спокойно относится к своей судьбе. Помнишь, когда в ЦЕРНе зафиксировали, что нейтрино движутся быстрее скорости света? Кто-то по этому поводу почесался? Решили — ошибка, и давай осваивать очередные миллиарды на проверку.

— Наверняка ошибка.

— Хорошо, а как насчет извлечения энергии из информации? — Я полез в коммуникатор, но вспомнил, что «воздух» отключают после шести. — Японцы выпустили на свет «демона Максвелла». Подняли потенциальную энергию молекул, используя лишь информацию об их движении. Кто-нибудь забил тревогу?

— Я что-то похожее читал в «The Sun».

— Ты вправду читаешь эту желтизну?

— Только сайт.

Не сговариваясь, мы посмотрели на часы — начало одиннадцатого.

— Так я возьму записи? — спросил я, проверяя, на месте ли блокнот.

Чет в задумчивости допил чай.

— А? Да, конечно, Шахерезада.

Я пожал свободной рукой влажную от указки ладонь Шеминга. В дверях он меня окликнул:

— Ты думал о том, что из твоей теории могут сделать оружие?

Оказывается, Чет способен на сантименты.

— Это неизбежно. Так было со всеми изобретениями от огня до атомной энергии. Вопрос в том, успеем ли мы сделать что-нибудь полезное, пока военные сообразят, что к чему. Благо, соображают они долго. Взять хотя бы охранника, который заходил.

— Это все-таки бред! — услышал я позади, спускаясь по лестнице.

Поскольку наш дежурный давно сдал пост, пришлось идти через центральный корпус. Там я долго ждал, пока гвардеец вернется из туалета, и за это время увидел, как в одном из мониторов Чет суетился возле сенсорной доски. Вставлял в панель что-то маленькое — наверное, флешку. Затем аккуратно расправил исписанный нами в самом начале лист и положил его в карман. У меня родились несколько идей, как подшутить над коллегой, но не было ни времени, ни сил.

Говоришь, это бред? И сам хочешь немного побредить? Окей, валяй.

— Поздновато вы сегодня, — заметил вернувшийся охранник.

— Дискутировали о космической инфляции, — ответил я и положил на стол карточку-ключ от лаборантской.

Служивый и ухом не повел.

Шмуцтитул

К середине мая зачистили крупные города, не оставив ни кружка самодеятельности, ни шахматной секции, ни научного факультатива. В конце мая арестовали Розуменко — он отбивался до последнего слова, осажденный в загородном доме. Когда закончились учебники и подшивка журналов «Юный техник», Степан сдался. Не хватило сил слушать мегафоны, твердящие, что Иисус Христос родился в Поволжье, а диатез лечится горчичниками.

Ни одно из условий меморандума власть не выполнила. Зачем соблюдать правила, если сам их устанавливаешь с позиции силы.

Знатоки превратились в изгоев, они стояли вне законов. Настоящее — преследование БC, будущее — тюрьма, работа дворником или голодная смерть в любом из отделений бесплатной больницы, где нужно платить даже за то, чтобы тебя не уничтожили в первый день.

По возвращению из Столицы Рёшик несколько недель жил на остатки поступлений от знати. Ростик выжимал последнее, но орудовать скальпелем против дубины не мог. Дюжик и вовсе остался без семьи, работы и денег. Жил с Ростиславом на съемной квартире и готовил его к вступительным экзаменам. Истомин продолжил карьеру дерматолога, потихоньку возвращал клиентуру и на звонки отвечал редко. Возле Пользуна постоянно находился Борис Менделевич, потому что Рёшик проживал в его квартире.

Яся вернулась домой, но каждый день навещала опального борца.

— И что меморандум? — пояснял Раскин. — Тьфу, бумажка. Не закон, не подзаконный акт, не указ и не постановление. Так, пацанское слово — не шельмовать. Но кидалы по-другому не играют. В итоге имеем недоверие народа, презрение власти и отчаяние внутри знати. Полный тохес, говоря юридическим языком.

— Да, это не наша война, — опустив голову, признался Пользун. — В этом месте и в этом времени ничего нашего нет.

Вырвавшись из цепких лап похмелья, Рёшик обзвонил всех из близкого круга и назначил встречу возле того же дворца детского творчества, где собирались в первый раз. Позвонил Фире — попросил, чтобы записала и пустила в эфир обращение знати. Потемкина ничего не ответила и положила трубку. Порталы знатоков в сети давно легли под хакерскими атаками — неумелыми по форме и сути. Других способов общения с ойкуменой не осталось.

Как и на первой встрече, собрались около сотни знатоков. В каждом Рёшик был уверен — не проболтается, в бою поможет. Через несколько минут собрание окружили внутренние войска, начертив окружность металлическими щитами. Через десяток стояли БСники в гражданском.

Кольцо сжималось.

Знатоки готовились к схватке, последней в жизни. В нормальной жизни — точно.

— Пауки — насекомые! — прогремело над строем.

В воздухе появился огромный зеленый пузырь, который покрыл поле боя — никто по ту сторону щитов не сомневался в сказанном.

Пользун поднял воротник легкой курточки, похожей на френч, и шагнул навстречу военным. Перебросил из руки в руку планшет, разминая свободную кисть.

Попытался произнести знание, но слова не рождались, хотя перед выходом он повторил пяток тезисов из неиспользованных запасов.

— «Мощная глупость».

— «А ты как думал?»

— «Думал, вы слабее».

— «Мы — сильнее. Нас больше, и мы не думаем».

Рёшик стал лицом к лицу с инокомыслящим.

Обернулся, посмотрел на свое войско — тощее, поросшее щетиной, ссутуленное.

Поднял руки вверх, проговаривая в землю всплывшее из памяти знание:

— «Если противник сильнее, твои действия должны выйти за пределы его понимания». Бернар Вербер.

Надломился Рёшик, не смог пальнуть. Но внутри появилось чувство, что заряд никуда не делся, а остался здесь. Как мина или присыпанная бомба. Первый попавшийся невежда взорвется.

Знатоков повели к автобусам. На месте несостоявшейся схватки остались трое БСников — заполняли бумаги и зачищали местность…

…Съемочная группа «Клика» задержалась на предыдущей точке и приехала с опозданием. В парке возле детского дворца было пусто. Деревья верхушками трогали наступающий вечер. Трое стояли чуть в стороне — видимо, шли с работы и остановились подышать воздухом.

Взрыв грянул, когда журналисты садились обратно в машину.

Часть четвертая. «Обрыв сети»

Глава 1

В приступах информационного голода виделись миражи. Лента социальной сети — спагетти: мотаешь на вилку, потом долго жуешь. Телевизионные новости представлялись котлетой — пережаренной или, наоборот, сыроватой. Все это запить компотом из видеороликов — жить можно. Он неделю ходил по квартире: с полным желудком и пустой головой.

Второй раз сажать Рёшика в СИЗО Карп Наумович не стал. Хотя ранение сотрудника БС посредствам информационной мины — дело серьезное, но в уголовном кодексе словесные воздействия не прописаны. Проще поместить под домашний арест, без суда, чисто по-дружески.

Книг в шкафу немного, они давно прочитаны. Планшет с библиотекой отобрали в автозаке. Предварительно обыскав квартиру, словесники отформатировали диск в компьютере и изъяли телефон. Календарь на стене добродушно оставили.

— И что самое интересное, — говорил в день посещения Раскин, — совершенно мне непонятно, когда такое закончится. Они могут держать тебя здесь до второго пришествия, как будто первого им не хватило. Юридически ты свободен, я могу апеллировать разве что к господу богу. Но наш суд не признает решения этой инстанции. Так что терпи, Игорь, вот тебе сосиски, завернутые в сегодняшний «Клич», какая ни есть, а пища. Сосиски лучше не есть.

— Я люблю тебя, Игорь, — шептала Яся. — Знаешь, что пишут из Столицы?

— Устроился дворником, — это Аркадий Филиппович, — пока тяжело, рано вставать. Говорят, зимой труднее. Зато сам себе хозяин, никаких планерок. Ростик вернулся на подработку к своим айтишникам, собирается поступать в институт радиоэлектроники.

— Я люблю тебя, Рёшик. Давай, принесу флешку с фильмом? Я спрячу так, что не найдут.

— А когда узнал, что я тот самый Истомин, знаток, чуть ли не вдвое стал мне платить. По тысяче за прием, представляешь? Друзей подтянул, сочувствующих. Дескать, им все равно, где проверятся, пусть идут к хорошему человеку. Сейчас я зарабатываю больше, чем до. Поддержу тебя, как смогу, но договориться с ними, — Володя кивнул на дверь, — денег не хватит.

— Я люблю тебя, командир. А что, если мы выпрыгнем из окна и полетим?

— Они контролируют воздушное пространство. В этой стране не осталось свободного от глупости места.

Холодная телефонная трубка, знакомый низкий голос. Рёшик слышал его раньше, очень часто, но как давно. И почему они не отключили городской номер?

— Есть план — сделать с тобой интервью. Знаю, что сложно, но я добьюсь. У меня сейчас большие возможности. Дай несколько дней, я все улажу.

— Нет, Фира. Страшно представить, что тебе придется вытерпеть ради этого.

«Короткие разговоры — как черствая горбушка: грызешь, ломаешь зубы, лишь бы не молчать. И глотаешь крохи, набивая живот. Потому что не о чем говорить с дорогими людьми — они сыты по горло, а я адски голоден».

— Я люблю тебя…

Бесполезное, зазубренное и пережеванное знание.

«Я не достоин любви. Это говорю я, Рёшик Пользун, сам себе. Тому самому архивариусу и кухонному интеллигенту, который год назад не мыслил о любви. Я не умею встречаться с женщинами, ухаживать, ублажать. Мой интимный опыт основан на двух посещениях общежития торгового техникума, одной частной вечеринке и многих книгах. О, книги… Мои заветные избранницы, вожделенные подруги — кокетки и бесстыдницы, глупые красавицы, похотливые интеллектуалки. С вами я могу все, получаю удовольствие от каждого движения мысли, от малейшего шороха страницы. Палец влажнеет, когда берусь за край и переворачиваю. Высшее наслаждение, катарсис, ради которого стоит жить. Вас было много — одних любил, с другими изменял, третьими восхищался на расстоянии. А женщины… То же самое, только проще. Проекция фантазии на реальность, круг вместо шара. Кто мог подумать, что к нелюбящему обратятся сразу две, такие разные: яркая звезда и темный „карлик“? Не знаю, что делать, в книгах этого нет. Точнее, есть, но не для меня. Потому что я недостоин любви».

Он записал это карандашом на бумагу и полюбовался. Неплохо, но пафосно. И вообще, писать только для себя неинтересно — как повару есть собственную стряпню.

Пару раз навещал школьный друг Лёнька. Преобразился, купил машину, остался приятным собеседником. Звал на работу: компания растет, нужен пресс-секретарь. Поигрался в казаков-разбойников и хватит, пора строить взрослую жизнь.

Скукота.

Рёшик вышел покурить на балкон и с высоты девятого этажа кивком поздоровался с дежурящим на лавке охранником. Тот сделал вид, что не заметил, хотя головы не опустил. Не работа — прелесть: середина июня, шесть вечера, прошелестел и унесся легкий дождь. В воздухе — теплая свежесть и предвкушение очаровательного заката. Сидишь на лавочке, тянешь сигаретку, скрестив ноги, и следишь за типом на балконе. Выбросится — его дело, быстрее кончится смена. Настроение, правда, испортится. Да и то — чудный вечер развеет тоску в баре. А не выбросится — смотри, чтобы из подъезда не вышел. Впрочем, как он выйдет, если на этаже дежурит коллега?

Рёшик подтянулся на открытой раме и сел в проеме, свесив ноги наружу. Охранник вскочил и заговорил в рацию. Из машины подбежал еще один. Хлопнула входная дверь, в балконном блоке появился тот, который из подъезда.

— Мне нужен миллион долларов немечеными купюрами и самолет до Города Солнца.

Дежурный повторил в рацию просьбу Рёшика. В динамике прошуршали, что требование будет выполнено.

— Хорошо, подождем, — ответил, закуривая, Рёшик.

Дежурный попытался приблизиться, но арестант сделал резкое движение, и тот остановился.

Приехала команда спасения, пожарные натянули батут, медики стали наизготовку, патрульные вартовые демонстративно отошли в сторону.

— Идиоты, я — на девятом этаже, какой батут?! — Рёшик покрутил пальцем у виска.

Внизу услышали только «идиот» и переглянулись.

— …и тогда они нашли свое оружие, — вещал арестант с балкона, болтая ногами. — Если для боя подсовывают фразу, значит — заведомо глупость. Но как только узнаешь, в чем именно, фраза теряет силу. Они отказались от любопытства ради боевой готовности — мели чушь и не задумывайся. Причем бьет она только по тем, кто знает, что это — чушь. Тот, кто «за чистую монету», тому — хоть бы хны. Беда в том, что для вас, обывателей, разницы нет — мудрость или глупость. Вы легко принимаете одно за другое по команде из телевизора.

Собравшиеся от таких речей заскучали.

— Прыгай уже! — скомандовал кто-то нетрезвым голосом. — А то магазин закроется.

Рёшик отжался от рамы руками. Внизу охнули.

— Хрен вам в огород, не выброшусь! — крикнул Пользун и кувыркнулся назад.

Его тут же скрутили и затолкали в комнату.

— Пижон, — резюмировал тот же нетрезвый голос, и его обладатель направился в магазин.

К утру выход на балкон заложили кирпичной кладкой, и курить пришлось на кухне. Рёшик заметил, как у подъезда засуетились. Тот, что обычно сидел на лавочке, договорив по телефону, побежал к машине. Завелся двигатель, автомобиль отъехал за угол дома и остановился, скорее всего, возле мясного магазина — за деревьями не видно. Выезда на улицу там нет, значит, спрятались. От кого?

Затушив сигарету, Пользун выпустил последнюю струю дыма в свежее утро.

Подъехала еще одна машина, из которой вышли Потемкина и оператор.

Пошла третья неделя, как террорист Бронский, взяв заложником ассистента Стебню, укрывался в кабинете директора ИНЯДа. Журналисты перестали подавать событие как сенсацию. Ну сидит себе сумасшедший на ядерной, как он утверждает, кнопке, что с того? Хотел бы — давно взорвал. Других происшествий навалом — ДТП, бытовухи, пожары. Все равно варта скрутит горе-ученого. А если пока не скрутила, значит, нужно так. Чего шум поднимать?

Когда к Бронскому присоединились двадцать человек из числа уволенных сотрудников института, интерес к теме вернулся. Люди пробивались к осажденному профессору с взрывоопасными жидкостями в колбах, самодельными бомбами в виде фонариков (включу свет — фотоны бахнут) и мобильными телефонами, с которых отправь сообщение — рванет спрятанный заряд. Варта пропускала всех, записывая паспортные данные. И не выпускала.

Когда хождения закончились, оказалось, что под контролем террористов целый этаж. Вартовое оцепление переместилось к центральному входу и напоминало обычных вахтеров, помолодевших и при оружии. Обнаружился недостаток продовольствия, потому что закончились припасы в буфете. А его временно прикрыли вместе с рынком. Родные передавали еду в институт через варту — те, в качестве мзды, брали продуктами или деньгами. Затворники делились между собой и терпели. Переговоры с представителями власти превратились в фарс, и борзописцы опять оставили ИНЯД в покое. Не наездишься каждый день на место события — самая окраина.

— Что будет дальше? — спросил Боря, закончив телефонный разговор с родителями. Связь террористам оставили, правда, в трубке слышалось постороннее дыхание и писк, обозначающий начало записи.

— Дальше — hinter Gittern, тюрьма, — ответил Бронский, ковыряясь в токамаке.

— Когда?

— Когда захотят. Думаешь, они не понимают, что я блефую? Поначалу, может, испугались. Но за две недели навели справки, почитали кое-что и разобрались.

— Чего же вы сидите?

— А мне все равно, где сидеть. Я и на зоне буду ядерщиком. Учитывая сумму, которую я получаю здесь, разницы никакой.

Поначалу Стебне нравилась роль заложника — целый день играешься, кормят бесплатно, родители не надоедают. Мама волновалась, но Боря в максимально конспиративной форме объяснил, что его жизни ничего не угрожает. Потом стало надоедать: на стульях спать неудобно, в единственной душевой постоянно очередь к трубе с холодной водой. Игрушки закончились. К тому же знакомый отца предложил хорошую работу.

— Недолго осталось, — ответил Бронский на незаданный вопрос. — Вот аппарат налажу, показания сниму и отправлю в ЦЕРН. Пусть меня казнят, даром не прожил.

— А что будет с другими? — Боря показал глазами на дверь.

Николай Вальтерович отвлекся и посмотрел на ассистента.

— У других наших физика — тоже единственное богатство. Конфискацией и судимостью его не отнять. Остальное — суета, не описываемая законами природы. К чему терять время? — Бронский вернулся к работе. — Поэтому «других» немного.

Боря с тоской посмотрел в окно, где куражился листьями теплый ветер. Затем — на гору пластикового и картонного мусора в кабинете. Открыл на экране два окна — с локацией, которую хотел пройти по второму разу, и программой цифрового телевидения. Включил харитоновские новости и увидел сюжет о заключенном под домашний арест Пользуне. Камера выхватила дверь подъезда, старуху в окне четвертого этажа. Она ругала всех подряд — от алкоголиков до шпионов, — от которых житья нет. Так громко, что речь ясно слышалась на интершуме. Затем журналистка рассказала в камеру, мол, это тот самый Пользун, который. И что нет никакого постановления об аресте или решения суда. Камера выскочила из-за угла и показала автомобиль — водитель и пассажир кричали и лезли ладонями в объектив. Журналистка продолжила: за квартирой предводителя знати ведется наблюдение. Камера «вышла» из лифта и показала человека в застегнутом костюме, мучающего телефон, сидя на перилах. Человек махал руками и требовал убрать камеру.

Сюжет закончился. Боря обнаружил у себя за спиной Николая Вальтеровича. Он внимательно смотрел в монитор. Второй раз в течение десяти минут оторвался от модели укорителя. Раньше перерывы обуславливались только естественными надобностями.

— Убью сучку! — злился Несусвет, глядя в телевизор. — Совсем нюх потеряла.

Дела требовали присутствия в Столице, но желание видеть и обладать Фирой оказалось сильнее. Он прибыл в Харитонов и теперь кушает бутерброд с сыром, запивая йогуртом. А хочется балыка и пива.

— «Убью»? Можно устроить, — предложил Гоша, исчезая возле кресла и появляясь за столом.

Несусвет посмотрел холодно, как трепач, которого поймали на слове.

— Что ты там устроишь, а? Туда же. Оборзели все. Как дела с физиком, почему не повязали?

Гоша заструился обратно в кресло, раздосадованный недовольством шефа.

— Сидит у себя в кабинете, — ответил он, — пока не трогаем. Он, оказывается, фигура мирового масштаба.

— Знаю. Сам из-за него по шапке получил от Верховного. Ему из Швейцарии звонили, беспокоились.

— Думаю, с недельку подержим, а на свободе выяснится, что у него рак или что-то такое. Остальных тупо посадим. Хотя и его можно тупо посадить, но тогда в Европе закипишуют.

— И с этим шибздиком надо решать, Ползуном. Он уже не игрок, но отпускать его «за свои» неправильно. Дар никуда не делся, кровь будет портить… Думаю, убрать по-тихому. Или, как ты говоришь, онкология.

— Можно ДТП сделать, чтобы не повторяться. Выживет — на больничке долечим.

— Вот-вот, и долечивай. Подожди с месяцок, если с ума не съедет, и долечивай. Говорят, он и так воет. Глядишь, обойдемся психушкой. Вроде живой, а по факту — овощ.

Забренчал телефон. Смык подался к выходу — не слушать же барские разговоры? Но Карп Наумович сделал губами «тпр-ру». Второй раз посмотрев на экран, — не ошибся ли в первый? — Несусвет поднял трубку.

— Мир тебе, Несусвет. Светел ли твой путь?

— Светел, как полумесяц во мгле, Назир. Спасибо, что беспокоишься.

— Беспокоюсь, метебер, беспокоюсь. В этом году будет все правильно — я получаю деньги, вы получаете топливо. Но будет ли так дальше? Я слышал, профессор-алхимик здравствует, как шахид в саду услад. Почему так?

Карп Наумович отнял трубку от уха и жалостливо посмотрел на Гошу. Тот повел плечами.

— Назир, уважаемый, ей-богу, хотя боги у нас разные, ты слишком многого ждешь от профессора. Он больной человек — шизик, а не физик. Что такого он сделает нашему договору? В конце года подпишем новый.

— Я слышу насмешку. — Голос стал тверже, появились крепкие, как дамасская сталь, ноты. — Мол, сидит в горах ишак и не знает, что такое атомная физика. Это не так, бача. Я читал статьи профессора. Если он сделает свою установку, нам будет не о чем говорить — топливо уйдет в прошлое, как в песок вода.

— Пусть сделает. Сколько времени пройдет, пока мир осознает и внедрит новшество? Десятки лет. Мы успеем купить его, прежде чем люди перейдут на атомную энергию.

— Ты снова говоришь, как с ребенком. Я звоню тебе по аппарату, о котором десять лет назад назад никто не мечтал. Наука идет быстрее политики.

— Но только не здесь.

— Правильно, Несусвет. Мы уничтожаем науку, чтобы она не уничтожила нас. Но люди устали платить за дорогой бензин, движущий мотор всего на тридцать полезных процентов. Рано или поздно откажутся от нефти. Я думаю, скорее рано. Твой профессор вредит бизнесу. Ты ошибся, не убрав его сразу. Теперь работу могут продолжить в Европе, а там нет вредителей вроде тебя. Исправь ошибку или придется исправить тебя.

— А с кем будешь тогда иметь дело?

В трубке сдержано рассмеялись.

— С тем, кто придет вместо.

Несусвет скорчил рожу.

— Я понял тебя, Назир, постараюсь исправить.

— Постарайся, Несусвет. Очень постарайся. А чтобы совсем получилось, говорю тебе, что завтра к вам прилетит англичанин, из ядерного центра в Кулхэме. Не знаю, зачем, но что-то подсказывает — без твоего профессора не обойдется. Досье и рейс — у тебя в почте. Англичане, сам понимаешь, народ хваткий.

— Спасибо, Назир, ценная информация.

— Я с дешевым дела не имею. Помоги тебе Аллах. Или во что ты там веришь.

Трубка коротко запищала, Несусвет спрятал ее в карман. Не спеша сделал круг по кабинету под раболепным взором Смыка. Потом вернулся к столу, спокойно открыл ноутбук и минуты три возился с клавишами. Вялым движением сложил его и запустил в стену.

— Почему интернет не работает, б…?!!

Гоша сорвался с места, образовав зону турбулентности, и побежал к системному администратору. Карп Наумович отпил полстакана йогурта и выплюнул на пол.

Глава 2

Меня зовут Мирослав Огнен, и я нахожусь в центральном офисе канала «Оупенинг». Поднимаюсь на третий этаж и сажусь в приемной начальника департамента Брауна Хартсона. Секретарь объявляет мое имя по селектору, на том конце просят подождать. Но тут же вызывают, будто в первый раз не расслышали. Захожу в кабинет, из-за стола привстает Хартсон и коротко кланяется. На нем серебристого цвета брюки и рубашка с закатанными рукавами. Пиджак висит на стуле, поверх него мертвой змеей обвис галстук.

Личный кутюрье, возможно — жена, заранее разработал стиль. Дескать, будет жарко — сними пиджак и закати рукава вот досюда. А пиджак повесь вот так. Сверху — галстук, вроде, небрежно… Да-да, под таким углом к спинке. Теперь ты занятой босс, а не перегретый клерк.

— Здравствуйте, сэр Огнен. Чаю?

Он говорит так быстро, что ответ подразумевался отрицательный.

— Тогда к делу. Вы наверняка пришли за средствами на поездку?

Киваю. За последние месяцы я поиздержался — зарплата лаборанта не идет в сравнение с окладом ученого. Уверен, на востоке Европы моих скромных средств хватило бы. Но я еду не по личному делу. Значит, будьте любезны оплатить.

— Так вот, — продолжает Хартсон, — поездка не состоится.

Смотрит в ожидании расспросов, но я растерян и не могу говорить. Молчание принимает за стойкость и переходит на размеренный тон, для своих.

— Честно говоря, не знаю, что произошло. Канал заинтересован в логическом завершении проекта, результатов ждут и спецслужбы, и Королевское Общество. Но сегодня меня приглашали в здание правительства и дали понять, что дополнительные инвестиции в развитие канала пойдут сразу же, как проект закроется. Не знаю, что скажет МИ-6 и ученые, но, похоже, промолчат. Они тоже на государственном финансировании.

— Бронь на билет не сняли? — спрашиваю, придя в сознание.

— Что?

Встаю, опираюсь ладонями на стол и подаюсь вперед.

— Вы наверняка бронировали билет на самолет. Бронь не сняли?

Теперь он пребывает в ступоре. Ищет глазами ответ, будто тот находится здесь, в кабинете. Наконец, снимает трубку и спрашивает у секретаря насчет билета.

— Бронь истекает через час, — отвечает, взяв со стула галстук и намотав на руку. — Билет в один конец, обратно собирались покупать после миссии. Но я настаиваю: не уезжайте. Репутация компании, предупреждение властей, вдруг что попадет в прессу.

Прошу его написать телефон туристической компании, выхватываю листок, останавливаюсь у двери и говорю:

— Я — лаборант научного центра Кулхэм. Имею право отдохнуть.

— Там — край цивилизации, — с видом обиженного ребенка проговаривает босс.

— Люблю отдыхать дикарем.

Выхожу из офиса, ловлю такси и через полчаса держу билет в Kharitonov. Господи, неужели у них есть международный аэропорт? Ну да, рейс прямой.

Посчитав стоимость билетов, приблизительную сумму на проживание (кто знает, сколько гостевать?), понимаю, что по возвращении остаюсь без денег и работы в «Оупенинге». Придется продавать дом, милый дом.

Докатился.

Поездка больше нужна мне. Hit or miss. Как говорят там, куда я еду: пан или пропал.

Форсаунд не разрешают оставить в ручной клади — слишком странным кажется прибор. Приходится возвращаться на регистрацию, доставать чемодан и переупаковывать.

На борт захожу последним.

Лететь — пять часов. Успеваю пролистать на планшете подборку новостей «Оупенинга». Основные темы — восстание знатоков (воинствующие интеллигенты), террористическая выходка профессора Бронского и беспрецедентный по сумме контракт на поставку нефти и газа с северо-востока. Две из трех тем связаны с Kharitonov. На такие шансы можно ловить.

— С англичанином просто, — сказал Карп Наумович, осмотрев каравай и передав его девушкам в национальных костюмах. — Сводим его с Ползуном, арестовываем и высылаем как шпиона, который привез деньги для государственного переворота. А Рёшик садится в нашу тюрьму, где ему жить недолго. Одним махом два вопроса.

— Можно три, — предложил Гоша. Он отщипнул кусок от каравая так, чтоб никто не заметил, и быстро работал челюстями, отчего голос казался искаженным. — Профессора — на урановые рудники, по специальности. Без строгого режима, на поселение — все равно загнется.

Несусвет окинул взором девичьи национальные прелести и отвлекся на Гошу.

— Ты чем слушал? — проскрипел в сторону Карп Наумович. — Нельзя встречаться Бронскому и англичанину. Он передаст информацию, которая пойдет по миру, как кашель.

— А он не успеет. Им и видеться не обязательно, лишь бы в одном месте сошлись. В тот же ИНЯД привозим иностранца, туда же пакуем Ползуна, накрываем преступную группировку, и дело готово.

После утренней прохлады наступило предвкушение жары. Солнце выглянуло из-за терминала и подтянулось за край крыши, как на перекладине. Несусвет ослабил галстук.

— Оно-то заманчиво — сразу троих. Но как? Получается, преступники работали у нас под наблюдением? Почему допустили?

Лучи коснулись Гоши, заставив изойти струйками пота.

— Вообще без вопросов. Мы их держали за террориста и смутьяна, а они строили планы покруче. Откуда нам знать, если у них в органах пособник был?

— Да?

— Конечно.

— И кто?

— Неважно. Такой, на которого никто не подумает. Назначим по обстановке. Главное — быстро провернуть, без шороха. Мне нужен день на подготовку.

— Хорошо, сегодня я англичанина отвлеку. Жду звонка.

Гоша просочился через встречающих и испарился на парковке. Как раз объявили посадку борта из Лондона. Несусвет махнул рукой, ему принесли табличку с надписью «Mr. Ognen». Приезжего Карп Наумович знал по фото, но традиция — крепкая штука.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я жду багаж возле ленты транспортера. Конвейер крутится вхолостую, ожидая чемодан так же, как я. Лента напоминает колесо сансары — ты пришел на землю пластиковым пакетом, развился до сумки и перерос в чемодан. А вот — пустота, магическое ничто, из которого вынырнешь в следующем круге.

Через полчаса чемодан выехал из черной пасти.

Разворачиваю полиэтиленовую упаковку, чтобы вытащить ручку. Она выскальзывает из паза свободно, а я помню, что в «Хитроу» делал полную упаковку после того, как переложил форсаунд. Но в остальном пленка целая. О местном сервисе я наслышан от эмигрантов — вернули багаж, и за это спасибо.

При выходе смотрю на сиденья в зале и замечаю разломанный пополам пирог с воткнутой табличкой «Mr. Ognen». Настораживаюсь, прохожу. На парковке вижу двух девиц в странных костюмах, видимо, этнических. Девицы хвастаются совершенно не этническими чулками, задирая юбки. Подъезжает такси, укладываю чемодан в багажник. Меня хватают сзади, разворачивают и жмут руку. Какой-то представительный джентльмен, не понимающий английского, очень энергичный и настойчивый. Мигом появляются этнические девочки с разломанным пирогом. Ничего не понимаю, говорят на своем языке. Стараюсь отвязаться — не пускают. Джентльмен повелительно разговаривает с таксистом, тот обращается ко мне на ломаном английском:

— Тебе нужно поехать с ними.

— Чего вдруг?

— Они очень рады тебя видеть.

— А я — нет.

Солнце греет до пота, хочется быстрее нырнуть в салон с кондиционером. Если он там есть. Джентльмен говорит по телефону, сыпля отрицательными эмоциями.

— У тебя нет выхода, — говорит таксист, — это очень большой босс.

Я пожимаю плечами, достаю чемодан из багажника и ставлю перед боссом.

Проклятое солнце припекало, как кредитор должника. Карп Наумович умаялся на улице и зашел в прохладный терминал аэропорта. Из ворот международных прилетов вышли все пассажиры. Огнена среди них не было.

Несусвет достал фотографию англичанина и прошелся по парковке, где суетились приезжие. Ни одного похожего лица. Карп Наумович разрешил девушкам-хостесс отойти на перекур, сам отправился к дежурному вартовому. Оказалось, действительно — один пассажир задержался в зале прилета, ожидая багаж. Дежурный наблюдал за иностранцем в монитор. Но когда Несусвет прорвался в зал, там никого не было.

Непростой англичанин, чувствует хвост и норовит сбросить, как ящерица.

Помогла хостесс — позвонила, увидев неприкаянного мужчину иностранной наружности.

— Наши так не смотрят, — аргументировала она.

Отбить клиента у таксиста получилось просто — взял на голос. А может, узнал в лицо. Просил деньги за сорванный заказ — не на того напал, с другого возмешь вдвое.

На линии Гоша:

— Карп Наумович, у англичанина в чемодане интересный прибор лежит. Никто из специалистов опознать не может. Вы, будьте добры, сообщите, когда его поселите, надо бы аппаратик в руках повертеть.

— Так это ты в его чемодане рылся?

Англичанин смотрел внимательно и вслушивался в разговор. Но, похоже, ничего не понимал. А таксист побоялся переводить.

— Обижаете, я не вор какой. Попросил грузчиков.

— Педупредить мог? Я чуть не упустил этого Огнена.

— Странно. Должны были вмиг обшманать. Жиром заплыли.

— Проехали. Смотри, я везу интуриста в депутатский отель и оттуда забираю на культурную программу. Ну помоется он там, побреется. Короче, часа через два бери спецов, изучайте прибор. Только на месте! Никуда не брать!

Несусвет пересадил приезжего в свой автомобиль, уселся возле англичанина, посмотрел на него приветливо и с улыбкой произнес:

— Ю а велкам!

Огнен с натяжкой улыбнулся в ответ и откинулся на спинку. Машина поехала по улицам, залитым жарой, как орехи шоколадом.

Кондиционер в салоне был.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я пытаюсь объяснить странному господину, что забронировал другую гостиницу. Говорю название, он кивает и трет большим пальцем указательный. Совершенно нет возможности с ним спорить. Вхожу в шикарный отель, занимаю президентский номер, протягиваю портье чаевые. Он с испугом отскакивает и машет, боясь денег, как огня. Звоню по местному телефону в заказанную ранее гостиницу, там отвечают по-английски:

— Заказ переоформлен, деньги вернулись на счет.

Проверяю: да, вернулись. И, по-моему, с избытком. Неужели здесь на туризме зарабатывают гости, а не хозяева?

Ложусь на кровать и наслаждаюсь искусственной прохладой. Может, здесь всегда журналистов и ученых встречают с почестями?

Отдыхать позволяют недолго. Настойчивый джентльмен, которого зовут Karp, буквально вытягивает с кровати и ведет вниз. На той же машине отправляемся в ресторан, достаточно дорогой как для Британии. Я отказываюсь, но Karp делает вид, что не понимает. Применяю самую простую лексику, основанную на языке жестов. Приходится сидеть и выпивать. Если невозможно избежать изнасилования…

…К шести вечера надоедают стол, сауна и этнические девушки, которые неожиданно появились в ресторане, где еще более неожиданно оказалась сауна. Хочу им объяснить: раз исковеркали мне сегодняшний день, дайте отдохнуть, завтра много дел. Смеются и целуют меня. Неужели я так уморителен в пьяном виде?

В гостиничный номер меня привозят, кажется, к полуночи. Иду в ванную, ползу к кровати. Слышу, как в чемодане пищит форсаунд. Я же достал его по приезду и спрятал в шкаф? Проклятье, не помню точно.

Такого похмелья Карп Наумович не помнил со времен юности, когда в честь поступления в институт с друзьями напился сухим вином. Англичанин оказался крепче предполагаемого. Бросить было нельзя — гость нервничал, пытался выскользнуть. Голова болела невыносимо, ныл желудок, и почему-то отдавало в спине. Крепкий чай и овсяная каша не помогли, а потому Несусвет, махнув на причитания жены, выпил бокал пива, специально принесенного обслугой из ближайшего магазина.

Стало лучше. Во всяком случае, желудок успокоился или упал в нокаут, получив дрожжевой удар. Голова заработала по-новому, как почищенный от старых файлов компьютер. За последнее время Несусвет подучил матчасть — на ней основывались многие боевые знания мятежников.

В таком прекрасном расположении духа принял Гошу с докладом.

— Короче, это обычный диктофон. На нем записаны интервью с какими-то людьми. Вроде — итальянцем и греком. Еще там матерятся по-английски, в начале, долго.

Несусвет скривился — пиво добралось до подкошенного накануне организма. С одной стороны наблюдалось приятное головокружение, с другой — боль в животе.

— И это все?! Я вчера спаивал англичанина, жизнью рисковал, а ты рассказываешь, что нашел простой диктофон с матюками? Охренел, что ли?!! Сразу не мог определить, в аэропорту? В могилу сведешь, сука!!!

В Гошу полетела пол-литровая граненая кружка — презент однокашников, с тех времен, когда Несусвет ценил внимание выше подарка. Смык увернулся и тут же ушел от подноса, который просвистел вслед.

— Подождите! — закричал Гоша. — Я не закончил.

Несусвет остановился с занесенной рукой, держащей тарелку.

— Спецы проверяют записи. Быстро не получится из-за одной штуки. Типа тот диктофон пишет какой-то странный звук. При сгоне в компьютер на дорожках появляются цифровые следы, а размер файла больше размера звука. Непонятка, в общем.

— Опять мистика? — уточнил Карп Наумович, кладя тарелку на стол. — Ты говорил, что Бронский алхимик, я поверил, теперь с ним много проблем. Второй раз не поведусь. Разбирайтесь с этим диктофоном до конца.

— Разберемся, не базар, только… — Гоша сделал паузу, как бегун перед подъемом, — мне еще бы денек.

Увернуться от тарелки он не успел, настолько точно Карп Наумович метнул оружие. Правда, особого урона не понес. Смущаясь, вернул снаряд метателю.

— Просил день — на тебе. — Несусвет схватился за живот. — Дальше — по плану!

И убежал на полусогнутых по зову природы.

В гостинице Гоше сказали, что англичанин исчез.

Глава 3

Меня зовут Мирослав Огнен, и я встал в шесть утра.

Кошмар.

Судя по вчерашнему, встречающие вряд ли допустят свободное передвижение по городу. Такой прием выходит за рамки гостеприимства и граничит с неприкрытым наблюдением. Нужно бежать. Но куда?

В институте ядерной физики наверняка ждут — моя связь с профессором Бронским очевидна, они не знают, что я переквалифицировался в лаборанты. Остается арестованный Polzun, но он тоже под наблюдением. Вообще, что связывает этих разных людей? Может, в «Оупенинге» ошиблись? Впрочем, на то мне и форсаунд.

Вторая ссылка по запросу выпадает с сюжетом местного телевидения о домашнем аресте Пользуна. На сайте канала видео убрали, ссылка осталась на портале знати. Заметно, что некогда мощный ресурс заброшен и обновляется от случая к случаю некой Zvonova. Cудя по счетчику посетителей, тема интересует. В сюжете адрес Рёшика не объявили, но ниже один комментатор написал, что знает, где это находится.

Я немедленно отправляю ему письмо по адресу из профиля. Собираю рюкзак, кладу форсаунд, фотоаппарат и планшет с закачанной картинкой дома, возле которого журналистка сняла стенд-ап.

Форсаунд пищит.

Осматриваюсь в поисках причины и вижу, что на ноутбуке закончился телесюжет, и пошло другое видео — интервью с самим Пользуном полугодичной давности.

Забрав вещи, выхожу не через ресепшн, а через задний ход. Здесь никого, кроме спящего на стуле человека в мятом костюме. Кажется, это таксист, который вчера вез меня из ресторана в гостиницу. Впрочем, я плохо помню. Решил не будить.

Рёшик ждал Ясю на кухне и в открытое окно наблюдал за охраной, глагол ей в печень. Соглядатай прохаживался по детской площадке, спрятанной в листве каштанов. Знакомая фигурка вышла из-за угла. Возле подъезда охранник что-то сказал коротко и развернул Ясю за плечо.

Она посмотрела вверх, увидела Рёшика и помахала. Охранник подтолкнул в спину и увел за угол. Пользун рванулся к двери, выбежал на площадку и попал в руки второго дежурного.

— Не положено!

— Ей запретили входить! Не имеете права! Я спущусь и выясню!!!

— Не положено!!

Он завел подопечному руку за спину, отвел к двери и втолкнул в квартиру.

Рёшик остался вне доступа для остального мира. Раньше кое-как терпел странный арест, но на последней ниточке — Ясе — это терпение и держалось. Сейчас оно упало и лопнуло.

Рёшик вернулся в комнату, решительно и бестолково посуетился, наконец, взял планшет и рывком открыл дверь на лестницу.

Там стоял прежний охранник, прислонившись к стенке.

— По древу растекаются не мыслью, а мысью! — сказал Рёшик.

Тот не отреагировал, лишь оттолкнулся плечом от стены.

— Нелицеприятный значит беспристрастный!

Охранник подошел вплотную и толкнул руками в грудь. Пленник в панике закричал:

— «Девичья кнопка» — это пауза на джойстике!

Ниже по лестнице хлопнули створки лифта. Рёшик отвлекся, получил подсечку и сел на пол.

Парой этажей ниже кто-то вышел, уронил ключи. Пользун и охранник прислушались. Лифт снова открылся и поехал — кажется, вверх. Так и есть — в открытых створках появилась женщина, которая разглядывала пол.

— Ты подумай, опять лужа!

Рёшик узнал жену Аркадия Филипповича. Она посмотрела вовне, заметила зрителей и вышла. Створки тут же захлопнулись с противным лязгом.

— Не видели, кто нассал?

Мужчины пожали плечами.

— Вы тут стоите давно, — она говорила с охранником, — может, заметили кого?

Охранник сделал вид, что его не касается, и спустился на пролет ниже, держа в поле зрения Пользуна.

— На хера нам такая варта? — философски заметила госпожа Дюжик и нажала кнопку вызова. — Может ты сам тут и нагадил, куда ж тебе еще ходить?

Охранник попытался что-то возразить вслед, но было поздно — кабина уехала.

Удручённый собственным бессилием, Рёшик вернулся в место заключения.

Ведь ничего не поделаешь. Для освобождения нет ни оружия, ни смелости. Интеллигент сколько угодно думает о проблеме, вместо того, чтобы решить ее. Иначе это будет не интеллигент, а ловкий делец. Такая диалектика. Кстати, чисто интеллигентское слово, подтекст ему в смысл.

Спустя час с четвертью в дверь позвонили. Рёшик открыл и с удивлением обнаружил на пороге Дюжика.

— Нет, вы меня не останавливайте, — огрызался он охраннику, — пусть этот тип отдаст то, что должен! Я ему подарил, как другу, а он бросил нас в самый ответственный момент. Не надо мне ваших «не положено»! Все вы заодно! Один делает вид, что его арестовали, другой — что охраняет арестованного. А сами просто ждете, пока БС-ники переловят нас по одному, чтобы самим выйти сухим из воды! Нет уж, со мной это не пройдет! — Он повернулся и посмотрел в глаза Пользуну. — Верни мой шкаф, сволочь!

Ворвался в квартиру, демонстративно вышвырнул из шкафа все книги и обратился к охраннику, докладывающему обстановку по рации:

— Выносим! — скомандовал он Рёшику и бросил из пакета на пол ремни.

Пребывающий между приказами из рации и бранью Дюжика соглядатай не успел помешать новоиспеченным грузчикам выйти к лифту.

— Бросаем по команде «пианино»! — шепнул Дюжик.

Пользун смотрел на него ошалелым взглядом и машинально кивнул.

— Не положено! — прокричал вартовой и преградил путь.

Дюжик шел вперед спиной, не заметил охранника и врезался в него.

— Умный, да?! — возмутился Аркадий Филиппович. — Тогда ты неси вместо него!

И постарался перекинуть лямки на собеседника. Тот отшатнулся, чего хватило для того чтобы ступить в открывающийся лифт. С трудом перевернув шкаф, Дюжик и Пользун прижались к стенкам.

— Первый нажми, — попросил Аркадий Филиппович охранника.

Тот нажал и пешком побежал на первый этаж. Придерживая дверь, подозвал напарника. Вдвоем они наблюдали, как интеллигенты корячатся, чтобы донести пустой шкаф средних размеров до ожидающего у подъезда фургона.

— Ай! Сейчас уроню! — взмолился Аркадий Филиппович. — Помогите!

Через две секунды вартовые догадались: в случае падения, их подопечный получит травму. Как на это отреагирует начальство — неизвестно.

Они попытались схватить шкаф.

— Хорошо, что это — не пианино! — сказал Дюжик, бросая лямки. То же сделал Пользун.

Шкаф упал на ноги охранникам. Лже-грузчики забежали в фургон, водитель дал по газам.

— На таких не нужно знание, — констатировал Дюжик, тяжело дыша. — Им хватит сосуда из-под них.

Из-за угла появилась машина и покатила следом. Когда фургон вырулил из двора к дороге, Рёшик открыл дверь и прыгнул.

— Спасибо, Аркадий Филиппович! Разделимся! Уезжайте быстрей!

И Рёшик без стеснений понесся заячьими тропами через микрорайон по диагонали. Вартовое авто затормозило перед «карманом», из дверцы выбежали двое. Машина поехала дальше.

— Мне-то за что спасибо? — спросил Дюжик Истомина, который вел фургон. — Жене спасибо, это она все придумала.

Краем сознания Рёшик поймал себя на мысли, что так легко он не двигался с тех пор, когда впервые ощутил силу знания. Но тогда было понятно, куда бежать. А сейчас любой визит превращает хозяина в соучастника, домой возврата нет, в Столицу — тем более.

Жаркий воздух застрял в легких, не давая дышать. Рёшик остановился в придомовом палисаднике. Не обращая внимания, мимо шли люди, — как хаотично двигающиеся атомы.

— Атомы, — проговорил Рёшик и выпрямился.

Выскочил на троллейбусную остановку, где паслись дикие от ожидания таксисты. Цену заломили высокую, но торговаться времени нет.

Рёшик сел в старые «жигули». Мотор завелся раза с пятого. При выезде с остановки пропускали машины. А когда выехали, подрезал давешний автомобиль.

Водитель и Рёшик вышли и стали у обочины.

— Макарон — это французская сладость, — сказал Пользун.

— Ван Гог отрезал себе ухо, — ответил вышедший из другого авто охранник, улыбаясь.

Пользун споткнулся о бордюр и упал на спину. Хотел быстро встать — не получилось: ноги не слушались.

— Не ухо, а кусочек мочки…

— Какая разница?

Охранник надел наручники и потащил в машину.

— Извините, закурить не найдется? — спросили сзади.

— Не курю, — ответил охранник.

И упал, держась за грудь и суча ногами.

Рёшика освободили и повернули лицом. Перед ним стоял Ростислав. За короткое пребывание в Столице юноша повзрослел. Одет в джинсовые капри, майку и пляжные тапочки. Несмотря на дыры в шортах и потертости на обуви, оборванцем не выглядел. Фирменная одежда смотрелась стильно и не вызывающе.

Обнялись, похлопали по плечам.

— Какими судьбами, «е» в степени «икс» тебе под интеграл?

— Почти случайно. Стоял на остановке, ждал троллейбуса. Смотрю — мужика прессуют. Присматриваюсь — знакомого мужика. Ну — вмешался.

Он смотрел так безмятежно, будто не догадывался, кого только что отключил.

Таксист сорвался и уехал, забыв отдать деньги клиенту за сорвавшийся заказ. Пользун и Ростик сели в машину охранника.

— Вам куда? — спросил Ростик с водительского места.

Пользун убрал с сидения булькающую рацию и сел в кресло переднего пассажира. Динамик проскрежетал что-то вроде «объект ушел из-под наблюдения, городская тревога».

— В институт ядерной физики, — попросил Рёшик и закурил.

Ростислав завел двигатель и тоже взял сигарету — из пачки, которая лежала на «торпеде».

— А что ж сами отбиться не смогли? — спросил Ростик.

Пользун передернул плечами.

— Пробовал — не сработало. Бил боевыми, а такое ощущение, что холостыми.

Ощущение появилось раньше, когда он побоялся стрелять знанием и заложил его в землю.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я подхожу к дому, в котором держат Polzun.

Письмо от неизвестного комментатора пришло сразу, с точным адресом. Сосед, наверное, или знакомый, который поднимает свою важность в интернете. «Вы не знаете, а я знаю».

Дом обычный, панельный, девятиэтажный. Из таких создан целый район, как войско из игрушечных солдатиков. Толкни — остальные завалятся. Но стоят пока, вросшие во фруктовые деревья, на которых висят созревшие мальчишки.

Из окна третьего этажа смотрит старая женщина. Внимательно, будто хочет убить и продать одежду. А что в рюкзаке, есть ценное?

Захожу в подъезд, вызываю лифт. На лестнице — никого, квартира открыта.

Компьютер, плазменный телевизор и wi-fi роутер смотрятся иностранцами среди старой мебели и потертых обоев. В кухне — пепельница и чудесный вид из окна: верхушки деревьев струятся между домами, как живые тропинки в каменном лесу. Чуть пахнет липой и нагретой смолой, дворовой гул почти не слышен.

В подъезд заходит человек в деловом костюме, слишком жарком для летнего дня. Топчется у двери и, резко подняв голову, смотрит на меня через солнцезащитные очки. На секунду кажется: человек — часть пейзажа, прозрачный объект, искажение воздуха над горячим асфальтом.

Хожу по квартире — форсаунд молчит. В тишине меня застает дверной звонок.

Открываю (хотя не закрывал), на пороге — человек в костюме и очках. С ним двое — военной выправки. Говорят на своем языке.

— Ну и как ты выпустил англичанина из гостиницы?

— Топтуны сидели и у главного, и у запасного выхода. Первый — свеженький, второго пришлось взять из тех, кто сидел в ресторане. Людей не хватает. Он закемарил. Конечно, уволен.

— Хрен с ним. На квартире что вышло?

— Я ему сказал: покажите документы, — отчитывался Гоша, прикладывая лед к переносице. — Он сделал вид, что не понял.

— Конечно не понял, болван, он по-нашему ни бум-бум, — злился Несусвет.

— Так «документы» и на английском понять можно.

— Допустим. Дальше что?

— Дальше — он хотел уйти, мы не разрешили. Он сначала лепетал что-то на своем, спокойно. А потом заорал! Очень похоже на крики, которые в диктофоне у него — будто собаке хер прищемили. Ребята хотели успокоить парой-тройкой приемчиков, но нас вырубило. Очнулись — его нет, а у нас рожи в синяках.

Он показал на переносицу и отмахнулся — ребенок, который плачет не от боли, а от обиды.

Как могут обидеть знатоки, Карп Наумович приблизительно представлял. Эксперты пришли к выводу, что взрыв на месте ареста знати той же природы, что и словесное оружие. То есть, потенциал Рёшика исчисляется в тротиловом эквиваленте. Англичанин, конечно, с виду жидковат, но кто его знает. Точнее — что он знает. Не зря олигархи отсылают детей на учебу в Англию. Еще до открытия силы чувствовали.

— Может, знание какое применил?

— Так мы по-английски ни бельмеса. Как и он по-русски.

Карп Наумович потер переносицу и сморщился, будто ударили его, а не Гошу.

— То-то и оно, Гоша. — Несусвет проглотил таблетку, глотнул воды и запрокинул голову. — Английский надо знать. А вот что надо знать русский, такого выражения я не слышал.

Они переглянулись. Страшная догадка проскочила между небритыми лицами.

— Быстро экспресс-курс английского! — выкрикнул Карп Наумович. — И сам — за разговорник, чтобы знал элементарные выражения, пока этого Огнена не поймают!

— И ребят предупредить надо.

— Не надо, без паники. Пусть просто уши затыкают при разговоре с ним.

— Запросить из бюджета деньги на плейеры и гарнитуры?

Несусвет опешил. Он, постоянно ищущий возможность заработать, не сумел сориентироваться. А Гоша сообразил. Неужели пора на пенсию?

— Да, конечно, выписывай счета. Через наших оптовиков, со скидками. Но в договорах сумму правильную укажи.

Гоша медленно кивнул — сами, что ли, не понимаем?

— А вообще-то, все хорошо, — сказал сам себе Несусвет, когда Смык испарился.

Побег Рёшика он спровоцировал сам, пообещав госпоже Дюжик помирить ее с мужем, что, вроде бы, получилось. Куда рванет Пользун — яснее пареной репы. Теперь он не узник совести, а изменник Родины, на это закон у нас есть. Интуриста, конечно, отпустили рановато, но посмотрим, куда он подастся. Что-то подсказывает — в нашу ловушку, но без принуждения. Вот и ладненько получилось бы. Но Гоше об этом знать не нужно. На обиженных да испуганных воду возят. Ими же и власть держат.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я ухожу от погони. Наверное, им хватило того заряда слов, который я выдал по памяти из арсенала Крейга и Марти. Первое, что пришло в голову, бесполезная ругань. Сработало. Неужели смысл ни при чем, дело в звуке?

Скорым шагом выхожу на улицу, возле остановки токуют таксисты. Эти понимают английский, даже если не знают его.

— Nuclear Physic Institute, — говорю первому. Видимо, у них очередь.

— Институт? Какой?

— Nuclear, — показываю руками гриб, — Booh!

— А, ИНЯД? Сто, поехали.

На таком уровне я русский понимаю. Ломит таксист по тарифу для приезжих, но спорить бесполезно. Тем более что по британским меркам — дешево.

— Let's go!

На этот раз попалась машина без кондиционера.

Глава 4

Бронский подул на паяльник и отложил его в сторону. Тихое и незаметное, казалось бы, движение отвлекло Борю от онлайн-битвы.

— Alles, — сказал Бронский. — Одно контрольное испытание, и запускаем.

— Вы бы сняли на видео — мало ли что.

— А что? — Николай Вальтерович махнул рукой. — Да нет, не посмеют. Второй раз не посмеют. Что они, идиоты? Ну ладно, меня уничтожат. Но открытие — зачем? Такая выгода…

— Общая выгода им не нужна, — ответил Боря, возвращая взгляд на монитор, — им нужна личная. И да, они идиоты.

Бронский перешагнул через натянутый шнур, идущий от аппарата к переходнику на силовой кабель. Чтобы провести его, пробили отверстие в стене — длины не хватало.

— Николай Вальтерович, вы, конечно, извините… — Боря говорил, глядя в монитор, потому что смотреть в глаза побоялся. — Зачем вам эта история с терроризмом? Мы же и вправду выглядим злодеями. Ученый мир может отвернуться…

Почти перепрыгнув через шнур в обратную сторону, Бронский, показалось, завис в воздухе и зацепился ногой. Провод зазвучал, как басовая струна — низко и зловеще. Профессор вернул равновесие и уставился в окно.

— Признаю, это был минутный порыв, жажда мести, желание показать значимость. Можно было все переиграть. Но я подумал и отказался. Да, рискую не только репутацией, но и вашими судьбами. Но понимаешь, Боря, в жизни рано или поздно наступает момент, когда без риска никак. Я всю жизнь бегал от бумажной работы, знаешь почему? Боюсь ответственности. Пока это касалось закорючек, малодушие сходило с рук. А сейчас дрейфить нельзя. И потом, раз идею с захватом поддержали остальные сотрудники, значит, они верят мне. Это слишком большая сила — вера. Крепче сильного взаимодействия. Надеюсь, меня поймут и коллеги за границей, они умные люди. Поэтому я продолжаю спектакль. — Он подошел к Бориному столу и заглянул в монитор. — Жизнь, Боря, не пройдешь заново. Но сохраниться порядочным человеком можно. Суть ты понял, в деталях — разберешься.

В молчании соорудили обед: крупно нарезанная капуста, черноватый борщ и макароны с подгоревшей котлетой — много ли приготовишь на электроплитке?

Только приступили к еде, как в открытое окно влетели резкие звуки:

— Стоять! Куда?!

— Пропуски!

— Ты в армии служил?

— Да… А-а-а!!!

Бронский открыл окно и увидел скорченного охранника на ступенях. Хлопнули двери центрального входа. Сквозняк дал спасительную передышку в непроглядной жаре.

Через пару минут дверь в кабинет открылась — на пороге стояли Пользун и молодой человек, которого Бронский раньше видел в офисе знати. Визит предводителя мог означать что угодно — от благодарности до шантажа.

Рёшик заключил Бронского в объятия — молча.

Сели пить чай с сухарями.

— Это лучше, чем могло быть, — сказал Николай Вальтерович, когда выслушал рассказ. — Но что все-таки случилось? Почему ужесточили режим?

— Понятия не имею, планетарную передачу им в редуктор. Не в этом дело. Главное — моя сила против них не действует.

Бронский посмотрел на Ростислава. Тот кивнул.

— Спасибо, что приютили, — Рёшик поклонился, — наверное, у вас будут проблемы.

— У нас и без этого проблемы.

— Но мне нужна еще одна ваша помощь. — Профессор обратился во внимание. Не стоило так быстро расслабляться. — Не могу блуждать в потемках — либо сила осталась, либо исчезла. Я должен проверить.

Бронский начал было отвечать, но Рёшик прервал его:

— Есть риск. Средний уровень знаний ваших людей высок, поэтому придется бить сильно. Если кандидат не найдется — пойму.

Он сел за стол и бесцельно покрутил в руке баранку. Потом раздавил на четыре кусочка. Принялся составлять из них целый бублик — не получилось.

Николай Вальтерович сделал вид, что погрузился в вычисление и даже запустил программу слежения за магнитной ловушкой, но аппарат не работал и показаний не давал.

«Бывший лидер знати потерял не только власть, но и способности к применению знаний. Допустим. Мне что с того? Он хотел использовать благо во благо, но не учел: помноженное на силу добро дает зло. Незнание превращает знание в ноль. Значит, и жалеть не стоит. Впрочем, с теоретической точки зрения интересно — откуда вообще взялась сила и куда она делась».

— Да, я понимаю степень опасности, — проговорил Бронский, глядя по-прежнему в экран, — уверен, здесь найдется человек, не жалеющий себя ради дела.

Стебня бросил игру и привстал, как управляемый с клавиатуры персонаж.

День у Варгашкина не задался с утра. Сначала пришли арендаторы с претензиями относительно платы за июнь. Из-за институтского бунта упали продажи, а значит, нужно снизить аренду. Согласился — желающих снять помещение в опальном ИНЯДе и так с фонарями не сыщешь. А ближе к вечеру примчались несусветовские журналисты с вопросами о том, как здесь оказался арестованный лидер знати Пользун. Кириллу Денисовичу самому стало интересно — что Пользун делает в ИНЯДе, если он сидит под домашним арестом? Очередной финт Несусвета и Гоши? Могли бы предупредить. И при всем этом камеры, свет, микрофоны… Варгашкин чувствовал себя, как вампир, которого посреди дня выволокли из уютного гроба. Борзописцам слово скажи, зацепятся — и арендаторов опросят, и в деньгах копаться начнут. А деньги суеты не любят.

— Мне не известно, что Игорь Пользун находится в институте, — честно проговорил Варгашкин в микрофон.

— Как же?! — удивилась крашеная во все возможные оттенки журналистка. — А он в кабинете директора сидит.

Кирилла Денисовича взяла злость.

— А вот идемте, вместе посмотрим! — рявкнул он.

По пути еле сдерживал внутреннее напряжение. Кипящий чайник, у которого поднимает паром крышку. Надоели все: стенающие бюджетники, дельцы из Горуправы, докучливые журналисты. Почему нельзя оставить человека в покое?

В кабинете директора стояла тишина — такая, что Кирилл Денисович поспешил восторжествовать: «Видите? Нет никого!». Но когда открыли дверь, все оказались на месте. Бронский суетился возле ускорительного ведра, Стебня водил мышкой и яростно жал левую клавишу, Пользун стоял в задумчивости у окна. Присутствовал еще один молодой человек, образ которого Варгашкин помнил, но назвать его по имени не решился бы.

— Что здесь происходит? — задал он риторический вопрос.

— У меня гости, — невозмутимо ответил профессор.

«Ты смотри, чувствует себя хозяином, — подумал Кирилл Денисович, — ест за мой счет, агрегат свой собирает, пакостит, а мнит себя директором. Ничего, это ненадолго».

— Ваш гость — преступник. Мне не нужны проблемы. Благодаря вам их и так достаточно. Новости о вашей террористической деятельности добрались до Европы. Заграничная пресса хочет видеть своими глазами ученого-террориста. Пока вы черт знает чем занимаетесь, я работаю и обеспечиваю институт. Гоните вашего гостя, пока я не позвонил варте. Впрочем, я и так позвоню.

Во время монолога Кирилл Денисович по шагу приближался к Бронскому, чтобы подтвердить серьезность намерений. В итоге оказался между профессором и его детищем.

— «Черт знает чем» — это вы называете научную работу? — Бронский встал. — А свою деятельность, безусловно, считаете благом? Так вот, что я вам скажу: именно ваше стяжательство погубило институт. Думаете, я не знаю, откуда вы изыскиваете средства? Не вижу, как разворовали ИНЯД? Да, я боялся вмешиваться! Но сейчас, когда колыбель науки превратилась в инвалидную коляску, я закончу свой труд. Извольте не мешать, заместитель по науке!

— Вот как?! — пропищал Варгашкин. — Ну ладно.

Он замер, подбирая слова и шевеля губами. А когда изготовился, заметил, что оператор снимает все происходящее, а журналистка строчит в планшет. Кирилл Денисович сделал шаг к двери, чтобы прервать съемку, но зацепился и полетел.

Этот полет Николай Вальтерович наблюдал, как в кино. Нога Варгашкина ударилась о деревянную ножку массивного стола, на котором стояла вакуумная камера. Ножка треснула под тяжестью, и аппарат поехал к краю. Взмах рук, натяжение провода, скрежет подставки о столешницу… Варгашкин приземлился раньше ускорителя — сноп искр напугал больше, чем неожиданность падения.

Выученный ежесекундно ждать сенсации, оператор уткнулся в видоискатель. Боря как сидел за компьютером, так и остался, вжав шею, будто в него стреляют из монитора.

Модель ускорителя беспомощно лежала на кривом паркете, как труп самоубийцы. Казалось, когда обломки унесут, на потрескавшемся лаке останется очерченная мелом фигура. В тишине было слышно, как жужжит механизм камеры.

Бронский упал перед аппаратом на колени и ощупал его, как доктор, осматривающий пострадавшего. Судя по выражению лица и дрожи в пальцах, диагноз получался неутешительным.

— Ну и бардак! — выговорил Варгашкин.

Переступив через токамак, направился к двери, зло глянул на журналистов, но промолчал.

Сами собой удалились и телевизионщики, напоследок отсняв крупный план Рёшика.

Спустя несколько минут Бронский встал с колен, как ни в чем не бывало, отряхнул брюки. Бледное лицо не выказывало эмоций, но когда он взялся за чашку, руки дрожали. Прошелся туда-сюда и остановился возле дыры, чтобы достать вилку из более ненужной розетки.

— Вы сказали, что нужен человек для опыта, — обратился он к Рёшику. — Четверть часа назад я хотел предложить себя из бравады. Сейчас делаю это с холодного ума, потому что миссия моя закончена.

Николай Вальтерович бросил взгляд на мертвый ускоритель и зажмурился. Никто в кабинете не посмел прервать его. Стало холодно — наверное, из-за сквозняков.

— Извольте начать, — предложил Бронский расстегнул верхние пуговицы рубашки.

Пользун приблизился к профессору.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я выхожу из такси. Передо мной — потертое временем серое здание, вокруг которого, как грибы возле пня, растут торговые палатки и киоски. Чахлый фасад изуродован рекламными баннерами. Если бы в Англии мне сказали, что здесь работает над управляемым термосинтезом профессор Бронский, я бы рассмеялся. Но жизнь шутит почище умников из телешоу. Причем, они пишут дубли, а жизненные репризы звучат в прямом эфире.

Проход к зданию — квест из онлайн-игры: противники живые, хотя расу определить трудно. У входа суетится парень с видеокамерой, молодящаяся дама преклонных лет дает указания. Общие планы всегда делают в конце съемки, так говорили журналисты из «Оупенинга».

Внутри — не похоже на научный институт. Скорее — декорации скетч-шоу: сюжет о том, как физики-ядерщики развлекаются в свободное время торговлей. Неплохая идея, может, предложить кому?

Спрашиваю у продавцов, как найти mister Bronsky. Никто не знает или не понимает. Помогает старичок — проводит в кабинет профессора. Говорит на сносном английском, дышит перегаром. По пути обмениваемся парой фраз. Оказывается, он — младший научный сотрудник.

— Когда же будете старшим?

— Защититься нужно, а по моей теме нет оппонентов. Все разбежались за границу, и оплачивать их приезд нет возможности.

Перед кабинетом высится куча мусора — бытовые отходы. Провожатый объясняет: раз в неделю вывозят, а защитники института живут здесь около двух недель.

— От кого защищаетесь?

— От городских чиновников и собственного заместителя по науке.

Здесь не скетчи — комедийные полнометражки снимать. Вправду, что ли, взяться за сценарное дело? Мысли постоянно наклевываются.

Стучу в дверь — никого. Еще раз — тишина. Решаюсь открыть.

Странная картина: в комнате четыре человека, двое молодых сидят — на диване и за компьютером. Мужчина средних лет с планшетом в руке стоит, напротив — пожилой, друг на друга смотрят. Эти двое — Polzun и Bronsky, я узнаю их.

Никто на меня не оборачивается.

— McGuffin pridumal Hitchcock! — негромко и четко проговаривает Polzun.

Профессор зажмуривается, стоит несколько секунд. Ничего. Открывает глаза и выдыхает.

Происходит оживление — тот, который за компьютером, обращается к Bronsky; который на диване — заговаривает с Polzun. По интонациям понимаю — неудача.

Впрочем, Bronsky вроде обрадовался. А Polzun заметно огорчился, выслушивает успокоительные слова от молодого человека на диване.

Форсаунд вибрирует в кармане.

Наконец, замечают меня, я представляюсь. Они понимают английский на бытовом уровне. Объясняю, что заходил в квартиру Polzun, никого не застал и явился по второму адресу.

Они переглядываются и показывают, мол, все понятно. Представляются и знакомят с молодыми помощниками. Они тоже сносно говорят и понимают английский.

Все четверо наперебой объясняют, в каком сложном положении мы оказались. Мне непонятно — почему? И с чего вдруг нас «завтра схватят или попросту убьют»?

Угощают чаем и старым рассыпчатым печеньем.

Наступили ясно-прозрачные сумерки, которые принесли в кабинет не прохладу, но напоминание о ней. Даже чай не жжет горло, а потихоньку согревает.

Разговариваем, пьем, шутим. Вывожу их на тему о мае прошлого года — Bronsky насторожился, как показалось. Вдруг за окном — звуки машин, скрежет тормозов, крики.

Подходим.

Три микроавтобуса, из которых высаживаются вооруженные солдаты. Рассредоточиваются, окружая здание, под руководством грузного командира. На крышах бусов — прожекторы.

В кабинете начинается суета. Bronsky выскакивает в дверь и кричит защитникам. Polzun и юноша нервно переговариваются в стороне. Молодой человек за компьютером выключает его и набирает номер на дисковом телефоне.

Напряжение.

Страх.

Polzun заканчивает совещание и выбегает вслед за Bronsky.

— Что случилось? — успеваю спросить в спину.

Он останавливается, мычит, выбирая слова, и произносит:

— Polny pizdets!

Убегает.

Это выражение мне неизвестно, нужно посмотреть в словаре.

Глава 5

На летней площадке кафе играла итальянская песня. Столики сжались в угол, тень укрывала от послеобеденного солнца. Из нее в приветственном полете взметнулись две или три руки. В холле суетились техники. По именам Яся их не знала, но в лицо помнила, хотя есть мнение, что все алкоголики выглядят одинаково.

Какой безоблачной и теплой казалась теперь служба в «Клике». А год назад Яся бегала по событиям, фотографировала, писала и проклинала судьбу, которая не давала ни денег, ни карьеры.

Поднималась по лестнице на трясущихся ногах, здоровалась и рассказывала «как она» неровным голосом. Проходя мимо своей бывшей каморки, вздохнула.

За последние месяцы Звонова стала известной фигурой — пресс-атташе знати, борец с цензурой. Бывшие коллеги диву давались: как неопытная журналистка, непривлекательная внешне, так взлетела? Впрочем, она преобразилась: вместо одежды из секонд-хэнда в гардеробе появились наряды в том же джинсово-толстовочном стиле, но из европейских коллекций. Свежесть лицу придавала косметика, которая потому и дорогая, что неброская и точная в умелых руках. Ногти покрылись блестящим лаком, брови изменили траекторию и взмыли птицами.

— Здравствуйте, — улыбнулась она охраннику.

— Какие люди! — отставной военный поднялся и тоже заулыбался.

Радость была искренней, какой бывает искренность старика при виде интересной девушки. Будто не он работает на канале, полгода уничтожающем в эфире знать, пособница которой стоит на пороге. Охранник превратился в мужчину.

— Я к Фире Потемкиной.

— А она как раз у себя!

Продолжая улыбаться, Яся пошла по коридору. Охранник вспомнил, что посторонним нужен пропуск, но запнулся. Она наверняка ненадолго, да и какая Звонова посторонняя?

Проходя мимо студии, Яся посмотрелась в зеркало и отшлифовала без того идеальный внешний вид. Ни одной мелочи не пропустила — в бою мелочей не бывает.

— Здравствуйте, Фира.

Потемкина перевела взгляд от монитора на гостью, будто резанула косой. В колонках играл «Первый Концерт» Петра Чайковского. Людям почему-то кажется, что слушая классику, они выглядят ценителями искусства.

— О, а это еще откуда? — Она закрыла ноутбук. — Ну, привет, привет.

Фира встала, чтобы подчеркнуть преимущество в росте. Равно — в длине и стройности ног и объеме бюста. Есть детали женской фигуры, которые заметны, когда обладательница поднимается из окопа. Яся выдержала атаку и расправила плечи, показав вырез на блузке. В ответ Потемкина как бы случайно поправила бриллиантовое колье и золотые сережки.

Присев на стул, Яся положила ногу на ногу. Когда утром надевала юбку, очень опасалась этого положения в присутствии мужчин. Но в женском тет-а-тет движение воспринялось как атакующий прорыв. Фира улыбнулась и ничего делать в ответ не стала. Заметила только:

— Ты ногу бритвой порезала.

Звонова не пошевелилась.

— Я насчет Игоря. Он сегодня исчез. В телефоне — длинные гудки.

— И?

— И я подумала… вы что-то знаете.

Фира надула щеки и выпустила воздух из сжатых губ.

— А с какой стати я должна что-то знать?

— Бросьте кривляться. Это не смешно.

— Вот еще надо — смешить тебя. Говорю же — не знаю, где твой Рёшик.

«Так его называют близкие люди, — подумала Яся. — Ничего не знает она, как же».

— Вы приезжали к нему домой.

— Снимала сюжет, просто работа.

— А давно перед этим вы ездили на съемку?

Да, об этом знают лишь сотрудники «Клика» — люди уровня Потемкиной и Стукалина выезжают в исключительных случаях — на платный сюжет или ради удовольствия.

Фира готовилась ответить — хлестко и грубо, но ход мыслей прервал звонок по сети. Открыла ноутбук и воткнула наушник. Лицо менялось с каждым услышанным словом.

— Срочно оператора, поеду сама, — приказала она в микрофон. — Идем, — это уже Ясе.

Они процокали по коридору и вышли к лифту.

— Ты ревнуешь? — вдруг спросила Фира в ожидании кабины.

Ясе понадобилось время, чтобы оправиться от пропущенного выпада. Все-таки в женском бою Потемкина — асс. Кстати, при переводе этого слова в транслит ничего не изменится — большая мастерица.

— Да, ревную, — пошла в контрнаступление Звонова. — Вы наверняка его соблазнили, а между тем, рядом с такими великими людьми, как он, вам не место. Перед миллионерами своими недалекими вертитесь, а к нему не лезьте. Слышите?!

Последние слова она прокричала, но открывающиеся створки заглушили крик.

— Не ори, дура, — прошипела Потемкина, когда двери закрылись. — По-твоему, с «такими великими людьми» рядом должны находиться серые мыши? Чтобы он стыдился? А он стыдится. Да, ты первая заняла место, но кто сказал, что навсегда? — Фира повысила голос. — Великие к великим тянутся, неважно — святые или грешники. А насчет соблазнила… он ко мне еще придет.

Лифт затрясся и стал намертво. Мигнув, погас свет. Обе «воительницы» замолчали.

Жать кнопки оказалось бесполезно, вызова диспетчера нет, везде сплошная автоматика. Через несколько минут с той стороны раздался нетвердый тенорок:

— Есть кто-нибудь?

Девушки ответили в один голос.

— Ну тык и посидите чуток. Провод в щитке перегорел.

Фира выругалась вслух — настолько живописно, что по ту сторону лифта посочувствовали:

— Туда, туда, куда ж еще?

Потемкина достала телефон и осветила кабину синеватым лучом.

— Алло. Да, я. В лифте сижу. В лифте застряла, глухой, что ли?! Ну вот не могу, как видишь. Пошли кого-нибудь с оператором.

Она закончила, но телефон не положила, а осматривала лицо в мониторе через фронтальную камеру. Как будто кто-то ее здесь видит. Впрочем — видит.

— Привычка, — объяснила она. — Есть такие вещи, в которых нужна постоянная тренировка. Ладно, не забивай голову, не допрешь.

Экран погас, струйки отраженного света пробирались через вентиляционные отверстия.

— А может, и допру! — огрызнулась Яся. — Я год общаюсь с людьми, которые постоянно тренируются. И делают это не ради позерства. Я не умею самоотверженно мазаться и ходить на высоких каблуках, но что такое красота, понимаю.

Даже в полумраке чувствовалось, что Фира беззвучно смеется.

— А чего ж ты, такая красивая, не стала такой умной? Я слышала, ты к знати имеешь касательное отношение. Сама в этом деле никакая.

— Это совершенно другое! — пискнула Яся. Голос ее прозвучал на всю шахту. — Не каждому дано. За таких, как я, знатоки рискуют в боях с теми, кого облизывает телевидение!

На минуту замолчали.

— В ИНЯДе твой Рёшик, — Фира подчеркнула слово «твой». — Я на съемку туда собиралась. Облизать, значит, хотела.

— Почему он не сказал? — спросила сама себя Яся.

— Потому что есть вещи, о которых мужики молчат. И это необязательно касается размера.

Вокруг лифта крутилась жизнь — шаркали подошвы, витали запахи, мешались в какофонии голоса. Посреди рабочего хаоса, как мухи в янтарь, влипли две любящие, но одинокие женщины. Когда-нибудь монтеры-археологи достанут их из толщи: так выглядели офисные дамы эпохи позднего медиа-холдинга.

Первой зашмыгала носом Яся. Фира терла глаза, стараясь, чтобы в темноте это выглядело как поправка макияжа. Но не сдержалась. Через минуту рыдали в два голоса: Звонова тонко и прерывисто, Потемкина — глухо, с обертонами…

…Они вышли спустя час. Обе — с красными глазами, молча прошли охрану и сели в маленький автомобиль, который повела Фира. Вскоре припарковались возле «стихийного ИНЯДа» — так называли рынок у института.

Съемочная группа «Клика» как раз вынырнула навстречу. Журналистка направилась к Фире, но та показала рукой — проходите.

К входу подъехали три микроавтобуса, но девушки не придали им значения и проскочили в дверь раньше. Найти Рёшика не составило труда — в последнее время жизнь недобитого ИНЯДа теплилась вокруг кабинета директора. Мужчины стояли у окна, за которым происходило громкое действие. Но женский дуэт переключил внимание на себя. Николай Вальтерович бросился кипятить воду для чая, Пользун и Ростик удивленно рассматривали дам, а Стебня, не отводя глаз от пришедших, потихоньку пробирался к компьютеру.

— Это ко мне. — Рёшик под локотки вывел дам из кабинета в приемную.

Стояла полутьма, разбавленная светом из открытых дверей — в коридор и кабинет.

— Раз вы обе здесь, я должен объясниться. — Он размахивал планшетом, будто хотел в случае чего подсмотреть текст. — Поверьте, любовные чувства сейчас не имеют значения. Я — никто. Наказан сильнее, чем вы обе хотели бы.

В случайных отблесках света он поймал взгляды — испуганный Яси и удивленный Фиры.

— У меня исчез дар. Не спрашивайте, почему. Природа знати неясна, мы только пользуемся ее плодами, а корни остаются незримыми. Была сила — и прошла, как насморк. Теперь я здоровый, обычный человек.

Ответить они не успели — дверь открылась настежь. В компании майора и двух спецназовцев материализовался Гоша.

Включили свет, разогнав таинственность и уют, будто спугнули троицу, которая в темноте занималась чем-то постыдным.

Гоша не смутился, бросил реплику Фире, как по отрепетированному сценарию:

— Тебе здесь нельзя. Собирайся, проводят.

И вошел в кабинет, не дожидаясь ответа.

— Минуточку, — встрепенулась Потемкина, — чего это мне нельзя? Кто это решил?

Показалось, что Смык не вернется. Но аморфная фигура появилась в приемной. С таким видом хулиганы подходят к младшеклассникам, готовя привычное: «Что ты сказал?».

— Ну короче, — Гоша отправил в сторону сухой плевок, — здесь три государственных преступника. А может, и больше. С этой минуты они арестованы. Кто знает, вдруг ты у них на шухере? Тебя это тоже касается. — Он посмотрел на Ясю и снова сделал движение в сторону кабинета. — А кто решил? Считайте, что я.

Он пригласил Рёшика в кабинет. Яся проскочила следом в закрывающуюся дверь. Вартовые остались в приемной.

— Короче, так, — начал Гоша, — Пользун, Бронский и Огнен, идете со мной. Если без глупостей — останетесь целы. Иначе — без мазы. Вы обвиняетесь в измене Родине, а ты, англичанин, в шпионаже. Ага, переведи ему. Вот ордер.

Подтверждением стал вой сирены внизу — видимо, кто-то пытался проехать через рынок. В ответ заголосили торговцы, они как раз увозили товар на склад, образуя тачками собственное дорожное движение. Раздался резкий хлопок.

— Если есть ордер, значит, проводилось следствие? — спросил Ростик.

— Да, — ответил Смык, — конечно проводи…

Он побледнел, схватился за бок, будто туда воткнули нож, и перетек из стоячего положения в лежачее. Ростик подскочил к двери и запер ее, оставляя майора внутри. За окном раздался еще один хлопок, не оставляющий сомнений — стреляют.

Запираться не имело смысла — часовые выбежали из центрального входа, закрывая собой Фиру. БСники стояли спинами к зданию и палили фразами в воздух, глядя через дорогу, на лесопосадку. Оттуда, окутанные синим сиянием, шли люди. В первом ряду виднелись мегафоны — кричали короткие фразы и передавали рупор соседу.

Спустя четверть часа кучка вартовых оказалась в окружении знати.

Глава 6

Вартовые пытались огрызаться. Кричали, требовали, размахивали удостоверениями. Но знатоки сжимали кольцо. Нормы поведения остались позади, в том времени, когда интеллигенции позволяли хотя бы мечтать о собственной значимости. Отобрав сначала деньги, потом престиж и, наконец, саму работу, власть поставила знать вне закона. Лишенный чувства достоинства пролетарий по инерции существует сколь угодно долго. Интеллигент заканчивается там, где заставляют сморкаться в рукав.

Один сержант в порыве гнева ударил дубинкой. И мигом упал от серии фактов из курса сопромата. Тезисы сыпались еще некоторое время, роняя служивых на разбитый асфальт. Со стороны института вышли его защитники, бросая фразы в спины осаждающим. Испуганные, они побросали спецпринадлежности. Всегда пахнущая храбростью кирза теперь источала страх.

Два фронта знатоков сошлись и побратались, как военные союзники. Вартовым дали погрузиться в автобусы и уехать с миром. Кормить их нечем, а есть они любят и умеют лучше, чем бить безоружных. Пленником остался майор, который сидел под присмотром Ростика.

Там же очнулся Смык. Его не связали, наоборот, перенесли на кушетку в приемной. Обыскивать сначала побоялись, но, в конце концов, неприятную миссию взял на себя по молодости циничный Ростислав. И нашел кое-что интересное.

В приемной, кроме него, собрались Боря и пришлый майор, который все время молчал, а сейчас извлек бог весть откуда бутерброд и жевал его. Тот самый Буркун, начальник Столичного отделения, который слыл специалистом по знати, поскольку первый столкнулся с ее преступной силой. Пристально глядя на Ростика, он вспомнил и его: приняли в зале игровых автоматов, когда доказывал охраннику — аппараты работают по мошеннической программе. На то, что в черте города игровых салонов не должно быть в принципе, вартовые забыли обратить внимание.

— Действительно, ордер на арест, — сказал Ростик, прочитав документ. Смык пристально вгляделся в чтеца. — Пользун, Бронский, Огнен и еще один. — Он выдержал паузу. — Ну да, конечно, как такая организованная группировка могла действовать без прикрытия? Майор Буркун, вы покрывали изменников. В ордере — ваша фамилия.

Майор перестал жевать, что значило наивысшую степень внимания. Обычно приказы он отдавал набитым ртом, а рапортами вытирал жирные руки. Подчиненные говорили, что Буркун чувствует нарушителя желудком.

— В каком это смысле — моя?

Не дожидаясь ответа, выхватил ордер. Перечитал и убедился. В волнении доел бутерброд.

В следующую секунду Гоша вскочил с кушетки, занимая поочередно все положения тела в пространстве, как на покадровой отмотке видео. Ударил сзади под коленку зазевавшегося Борю и юркнул в дверь. Буркун бросился следом, но на третьем шаге сообразил, что не догонит.

— Бросьте его, майор. Если бы остался, нас наверняка взорвали сегодня же. К своим они относятся, как к врагам. Да вы в курсе.

— Не смешно, — ответил майор и будто из воздуха выхватил куриную ножку.

Позже вспоминали, что Буркун явился в ИНЯД с «дипломатом», в котором обнаружились стратегические запасы яблок, сала и хлеба. Кроме этого, там находились свертки из фольги и бумаги, хранящие другую снедь. Как будто он постоянно готовился к тому, что его на долгое время оставят без еды.

Вечерело. Духота переродилась в свежесть и заполнила собой человеческие сущности. Предчувствие беды смилостивилось перед защитниками, давая место воспоминаниям. Перед входом в институт зажглись костры, полилась беседа, настоянная на благородных и не очень напитках. Вспоминали прежние походы, бунт в Столице и множество мелочей, которыми сильна людская память. Судачили о последнем своем дне, который наверняка наступит завтра и не жалели — погибнем стоя.

На побег Смыка Бронский, Рёшик и Огнен отреагировали спокойно, потому что окунулись в научный диспут. У каждого был кусок мозаики, из которых складывалась занимательная картина. Общение шло складно — профессор и командир знати свободно владели английским. Николай Вальтерович по привычке вставлял немецкие слова, а Рёшик порой задумывался над правильностью сказанного, но в целом собеседники прекрасно понимали друг друга.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я беседую с профессором Bronsky и командором Polzun, которого все зовут Ryoshik.

— И вот этот форсаунд реагирует на определенные звуки? — Bronsky вертит в руках аппарат. — По какому принципу?

— Говоря языком традиционной физики, форсаунд показывает уровень шума. Точнее — его силу. — В знак ответной почтительности я рассматриваю треснувший корпус ускорителя. — Даже тихое слово по силе может перекрыть гул турбины. Из того, что я замечал, самой сильной была обсценная лексика. И что интересно — форсаунд постоянно срабатывает при появлении и даже упоминании людей, которых я искал по заданию «Оупенинга».

— А люди — в тех точках, куда попал сбитый с толку сигнал? — уточняет профессор.

— Именно.

Жара — невыносимая.

— Получается, полтора года назад, на католическое Рождество, произошел какой-то глобальный сбой? — Ryoshik листает планшет. — Николай Вальтерович случайно обнаружил, что теплый сверхпроводник из композитного материала дает обратную связь с плазмой. Я начал драться с помощью знаний, итальянский болельщик получил дар убеждения, а грек-киприот научился воровать при помощи цифр. Солидная компания!

— Добавьте в нее и меня. Форсаунд появился на свет чуть ли не в тот самый день, когда произошел сбой на спутнике. — Я делаю почтительный кивок. — В «Оупенинге» мне сказали, что сигнал получился странным — будто к двоичной системе добавили третье значение. Мне кажется, это и есть некая смысловая составляющая информации, без которой любой сигнал — набор ноликов и единичек. Поначалу я думал, дело в частоте полос шума, но факты говорят о качественной оценке информации. Комиссия, смотревшая на мой эксперимент, в первый раз почувствовала третью компоненту, а во второй — слушала обычный тюремный сленг. Тот же эффект наблюдаем и в речи Традито: молодые игроки с высокими зарплатами выступают за честь клуба. Амон Гридениз — блестящий математик-самоучка, орудующий хитроумными фокусами. В этом есть нечто… новое.

— Знания. — Продолжает мысль Ryoshik, который во время моих рассуждений перечитывает статьи в браузере. — Новые знания, вот что объединяет эти случаи. До знакомства с уголовниками вы, Огнен, наверняка не знали тех выражений, которыми они вас потрясли. Звезды футбола переходят из команды в команды, глядя исключительно на цифры в контракте, а не на историю клуба. Для них — когда заканчиваются деньги, заканчивается история. До Федели Традито они просто не представляли, что за ними — былая слава и люди, ее помнящие. Киприот — обычный картежник, возможно, шулер. Ну пусть фокусник. Пока вы не окажетесь по ту сторону занавески, его пассы будут неожиданными. Со мной — еще хуже. Я научился превращать знания в банальное рукомашество.

Получается стройно и внешне красиво. Снизошла благодать, каждый использует ее по усмотрению — молекулы рассматривает или гвозди забивает. Но благодать можно изучить — кто такая, откуда появилась, почему снизошла? Представляется сюжет — облепленный датчиками Иисус крутит педали велотренажера, а ученый в белом халате фиксирует результаты.

— Если так, — вмешивается Bronsky, — значит, третья составляющая — фундаментальная? Была, есть и будет? Как заряды элементарных частиц и магнитное поле?

— Если наша теория верна, то — да. — Polzun открывает аркадную игру. — Но много ли мы знали об электричестве и магнетизме, пока их чудесные свойства не открыл Майкл Фарадей?

— Тогда что подбросило в наш мир знание об информационном поле? — спрашиваю я.

Ryoshik отвлекается от планшета и смотрит на меня:

— То же, что подсказало Фарадею мысль о соединении электрического поля с магнитным. То же, что крутило Дмитрию Менделееву сны о периодической таблице. Оно же, думаю, шептало на уху Альберту Эйнштейну и Максу Планку.

— Метафизика какая-то, — буркнул профессор.

— Объясните ее с точки зрения здравого смысла, и она превратится в обычную физику. Исчезнет душевность замысла и таинственность десницы божьей, зато каждый ученик средней школы узнает формулу провидения.

Тонкий серп растущей луны и бесчисленные глаза звезд заглядывают в окно, желая поучаствовать в разговоре. Они-то прекрасно знают, откуда берутся идеи и замыслы. Могли бы рассказать многое, начиная с появления мира, заканчивая тем самым сигналом, о котором спорят трое в открытом окне второго этажа. Но месяц молчит, и звезды молчат, хотя крупицы их знания хватило бы человечеству на тысячелетия.

— С другой стороны, — не унимается Bronsky, — почему тогда Игорь потерял этот сигнал?

Ryoshik задумывается и печально смотрит в открытое окно. Я знаю, что он лишился силы во время заточения. Представляю, каково богу, который перестал творить чудеса, без которых иноки превращаются в атеистов. Остались преданные апостолы, они жгут костры под окнами.

Говорят, в каждом юмористическом шоу есть место лирическим отступлениям — для разрыва шаблона. Тревожный сигнал: кажется, я в теме.

— Сила никуда не делась, — отвечает после молчания Ryoshik. — Она перешла в иное качество. Будто раньше я топил деньгами печь, а сейчас готов купить на них нечто стоящее.

— Это даже не метафизика, — говорит профессор.

— Это жизнь, — завершаю я.

Если бы мы сидели не в одних трусах, разговор мог бы сойти за диспут серьезных людей.

На опушке леса, с тыльной стороны института происходило шевеление. Тьма двигалась в темноте — незаметная, скрытая подобием самой себя. Закрывала лицо балаклавой, натягивала капюшон, застегивала спортивную куртку и ступала кедами по избитым дорожкам.

— Ты проверь, млять, как все готовы, а то время, — прогнусавил кто-то с качели и выплюнул окурок.

— А ты хлебало завали, без сопливых гололед, — ответил Тоша Гвоздь, но телефон все-таки достал. — Але, пацаны, ну что вы там? Тогда выдвигаемся ровно в два. Не, делать ниче не надо. Не надо, сказал, просто окружаем и все. Ждем сигнала. Ты тупой, что ли. По бумажкам повторите слова. Та знаю я, как вы выучили, лохи. Будете там, как девочки мямлить. Ну давай, не мерзни.

По углам площадки раздалось гыгыкание. Это же надо, в такую жару и — «не мерзни». Во мочит Тоша!

— Слышь, Гвоздь, а зачем оно нам надо — ментам помогать? Ты ниче толком не объяснил, — спросили от детской горки, журча мочой.

— Не менты это. Другие чуваки. Они нам взамен разрешат отжатые телефоны толкать на рынке. Заявы у терпил берут, а потом говорят, мол, ищем. А чего искать, они у хачиков с лотков расходятся. Приходи, бери — и телефоны, и хачиков. Так что считай, работаем на себя.

Без четверти два уличная армия подступила к институту. Смык вооружил их отбросами знаний, которые оставались на складе БС. Словесники прибудут из Столицы к утру, задача Тошиных пацанов — до назначенного времени не выпускать защитников.

На случай, если знания окажутся холостыми или просроченными, отряд Гвоздя располагал привычными кастетами и велосипедными цепями.

Месяц наблюдал с равнодушием. Ничего странного — сначала одни люди окружили других и прорвались к ветхому зданию, теперь они сами в окружении. Но с высоты он видел больше, чем защитники института. Например, то, что из Столицы к Харитонову тянется освещенная им трасса, по ней движутся пять автобусов — современных, комфортабельных. Впереди — патрульная машина с проблесковыми маяками.

На рассвете автобусы подъехали к ИНЯДу.

Глава 7

Такого ажиотажа со стороны журналистов Городская Управа еще не видела. Очередь занимали с рассвета, а после девяти пресс-служба оказалась в осаде. От идеи выдавать аккредитации с фотографией отказались — кто их будет клеить и ламинировать?

Все хотели увидеть штурм ИНЯДа, пользуясь тем, что власти Харитонова пошли на попятную перед всемирно известным каналом «Оупенинг». Говорили, что от него приехала какая-то шишка, чуть ли не программный директор, но в толпе его не нашли — видимо, получил аккредитацию отдельно.

Назначенный штурм перенесли с вечера на утро следующего дня, иначе было не успеть.

— Шеф, без вариантов. Их там прорва. Либо гнать, либо отменять ксивы. — Гошино лицо озарила внезапная мысль. — Может, проведем все по-тихому?

Карп Наумович поковырялся ложкой в твороге, стараясь подставить спину точно под поток воздуха из кондиционера.

— По-тихому, Гоша, уже не получится.

Злость Несусвета по поводу того, что Смык раскрылся в институте, давно схлынула, омыв повинного с головы до ног. Майор Буркун должен был сыграть после штурма, но если так получилось — ладно. Еще недавно ни за что не поверил бы отговоркам вроде «пацан сказал, и я потерял сознание». Сейчас это — весомый аргумент.

— По-тихому, Гоша, нужно было брать их раньше и порознь. По-тихому — не нужно было светиться в ИНЯДе и оставлять там Буркуна. Если борзописцы сообразят, что к чему, такой хай поднимут, что хрен нам, а не валютные кредиты. Мы демократию душим, за что нам миллиарды?

— Так на эту же прессу и миллиарды.

— Это ты понимаешь. И я. А за границей — не понимают, что можно показать по телевизору халву и во рту станет слаще. — Несусвет мечтательно прикрыл глаза. — Говоришь им с экрана, что дороги хорошие — верят. Подвеску на машинах меняют, но верят. Говоришь, что вокруг — зеленый город, верят. Задыхаясь в пыли. Наши люди верят в лучшее, в Европе — не так. — Карп Наумович облизал ложку. — Пусть приходят все. По служебным удостоверениям.

Будто сошедший с небес, Гоша даровал свободу прессе, тушеной в управской духовке.

— Поршни — это обувь из сырой кожи! — крикнул кто-то из защитников ИНЯДа мальцам по ту сторону рынка.

— В падающем лифте нужно ложиться на спину! — ответили оттуда.

Оба выстрела ушли, никого не задев. Зато знатокам стало понятно, кто взял их в кольцо. Здесь школьным курсом не отделаешься.

Из окна директорского кабинета позиции просматривались лучше — сквер перед центральным входом, где расположились интеллигенты, пустая толкучка как буферная зона, рассредоточенные вартовые на обочине дороги. Здоровые в синей пятнистой форме — спецназовцы. Мелкие очкарики в камуфляже — солдаты БС.

Держа планшет подмышкой, Рёшик расхаживал по скверу и объяснял знатокам, почему не нужно ввязываться в перепалку. Те слушали его речи, как приказ в прежние времена. А узнай они, что лидер потерял силу, слушали бы тоже. Разве потерявший руку перестает быть командиром?

— Скоро пойдут на штурм. Применят не только знание, но и оружие. Если расстреляем запас сейчас, потом нечем будет ответить. Подождут, когда мы бросимся в атаку, чтобы прорвать оцепление. Приведут журналистов и покажут, как знатоки используют силу против стражей порядка. Прошу вас держаться до последнего. Станет невмоготу, сдавайтесь.

Со стороны оцепления послышались автомобильные гудки и окрики. К институту мчалась «скорая» с эмблемой частной медицинской компании. Вартовые долго проверяли документы, заглянули в карету и все-таки пропустили.

— Пока не поздно, сдаемся в психушку, — пошутил кто-то из знатоков.

— Странно, — выговорил Рёшик и перехватил планшет поудобней.

За ту минуту, пока машина с красным крестом двигалась к защитникам, в голове сложились два варианта: кому-то в здании плохо; или внутри — солдаты. Из кабины вылезли пассажиры.

— Чего уставились? Разгружайте, — скомандовал улыбающийся Истомин.

— Там много скоропортящегося, — подтвердил Дюжик.

— Если вы имеете ввиду меня, — откликнулся, вылезая из фургона Борис Менделевич, — то вы таки ошибаетесь. Я — фрукт без ограничения срока годности.

— Как изюм, — спростодушничал Аркадий Филиппович.

— Или урюк, — поддержали из строя.

— Если вы так хотите кушать, — сказал Раскин, — давайте, к примеру, разгружать.

Рёшик следил за разговором молча, подошел и обнял гостей по очереди.

По пути в кабинет Истомин рассказал, как увидел сюжет по телевизору и смекнул о насущной потребности. Нанял частную «скорую», позвонил Аркадию и Борису Менделевичу. Проблемой было попасть через оцепление. Дюжику пришлось сыграть смертельно больного, чей личный врач сейчас защищает ИНЯД. Когда вартовые заглянули в фургон, там их встретил адвокат Раскин и объяснил, что больному впору составлять завещание, и вообще — мы не вырываемся из оцепления, а наоборот, стремимся в него.

Пока знакомились с Огненом, Яся приготовила на электроплите яичницу с вареной колбасой и помидорами. Бронский появился, когда перешли к чаю из пакетиков. Обстановка сложилась уютная, и думать о ближайшей судьбе не хотелось.

Прошлую ночь Рёшик и Яся скоротали откровенным разговором.

— Это я передала власти информацию о расколе, а позже — видеозапись, с которой началась боевая глупость.

— Зачем?

— Я хотела, чтобы ты остановился, бросил все и был со мной. Чувствовала, что запись имеет какую-то силу.

В кабинете спорили Ростик и Боря, Бронский водил экскурсию по институту для Мирослава. Вопреки эзотерическим верованиям, ночь не была прообразом смерти. Наоборот, в ней зарождалась новая жизнь, которая продлится после штурма, уничтожения знати и торжества глупости. Страшная жизнь, казалось бы. Но тех, кто может ее боятся, уже не останется.

— А Фира написала твой адрес, когда Огнен просматривал сюжет на нашем сайте.

— Фира вообще оказалась молодец…

— Я знаю, ты любишь ее.

Рёшик закрыл лицо ладонью, подошел к окну и поднял взгляд на потолок.

— Да не было у нас ничего. Не знаю, зачем она все это придумала, лантаноид ей в таблицу.

Истомин спустился в сквер и врачевал желающих знатоков. Произносил медицинские знания, и, казалось, слова блестели при луне, как живительные капли. Увидев в окне Рёшика, Володя помахал рукой.

— Понимаешь, Яся, во время домашнего ареста я понял: все, что мы делаем — бесполезная суета по сравнению с любовью, которая вложена в этот мир и безнадежно утеряна людьми. Я вообще думаю, что этот новый сигнал — и есть изначальная любовь. С нее, быть может, и началась Вселенная. А мы, близорукие и слабоумные, рассуждаем о каком-то Большом Взрыве, теории струн, прочей чепухе. И вот представь: мне, ничтожному белковому созданию дарована часть этой любви — в примитивном, физиологическом понимании. Две части — твоя и Фирина. Как мне быть? Что делать?

Из-за леса показалась зорька, и нежная прохлада опустилась на плечи Рёшика вместе с тонкими женскими руками.

— Я люблю тебя, Игорь.

Он обнял ее в ответ и отвернулся, глядя на рождающийся день.

— Это слова. Звуковые волны. Ты бросаешь камушек, и смотришь, как расходятся круги.

Она уснула на кушетке. От глаз к губам тянулись высохшие соленые дорожки.

В кабинет хозяина «Клика» на цыпочках вошел Стукалин.

— Значит так, — начал Несусвет, не поднимая взгляда от газеты. — Завтра обеспечь прямую трансляцию от ИНЯДа. Как положено: ПТС, пять камер, все дела.

Дима кинулся записывать, но ручка подвела — закончились чернила. Водил немым пером по бумаге: прекратить писанину значило выказать неуважение.

— Но смотри, — продолжал шеф, — ничего ненужного в эфир. Варта предупреждает террористов, входит в здание и без боя выводит преступников.

Стукалин бросил делать вид, что пишет.

— Простите, — он запнулся, — но если террористы не сдадутся? Прямой эфир…

Несусвет покачал головой, отпил глоточек кефиру и прищурился. Стукалина передернуло.

— Скажи, Дима, ты — счастливый человек?

— Н-наверное.

— А знаешь, почему? — Стукалин вжал голову. — Потому что я — не любознательный. Не знаю, что ты берешь у меня миллионы на покупку аппаратуры и сидишь на откатах. Понятия не имею, сколько стоит производство и прокат рекламного ролика, и сколько составляет маржа, заложенная в смету. Абсолютно не ведаю о продакт-плейсменте. Да я и слова такого не знаю. Как хоть пишется?

Дима беззвучно показал пальцем дефис.

— А представляешь, если мне вдруг станет все это интересно? Может ведь получиться, что я тебя не просто уволю, но и на бабки поставлю? — Несусвет сделал паузу и гаркнул: — Может?!

Дима мелко закивал. Он знал о махинациях на телевидении, но природная осторожность мешала пользоваться ими. Максимум, на что отваживался Стукалин — ничего не делать за ту же зарплату. Впрочем, безделье быстро надоедало, и он бросался в омут работы — не успевали спасать. Сейчас Дима понял, что стесняться воровства бессмысленно — все равно при надобности обвинят. А так хоть будет за что страдать.

— Я понял, Карп Наумович, — ответил Стукалин и посмотрел в глаза. — Но наших технических возможностей для такого фокуса не хватит.

Несусвет подавился хлебцом. Постучать начальника по спине Дима боялся, пришлось ждать. Теперь Карп Наумович вперился красными от слез глазами.

— И что нужно, чтобы наших технических возможностей хватило?

— Система «голкипер» — аппарат и софт, — не мигнув, ответил Дима. — Если сейчас закажем, вечером будет, к утру разберемся.

Тоскливо глядя на остатки кефира, Несусвет сделал круговое движение чашкой.

— И зачем нам голкипер? Мы же не спорт снимаем.

— Очень просто…

Стукалин давно хотел освоить эту программу, договорился с дистрибьюторами, попросил придержать. Не было повода, чтобы попросить деньги. Но теперь и повод нашелся, и откат можно брать смело.

Карп Наумович прочистил нос, повернул его к зашторенному окну, чтобы попали тусклые лучи, чихнул. Крошки на столе взметнулись, слетев на ковер, кефир качнулся в чашке.

— Ладно, давай счет-фактуру, — подвел итог Несусвет.

Если бы нужная бумага оказалась у Димы под рукой, шеф наверняка заподозрил бы неладное. Счет лежал в столе приблизительно месяц — без даты. Стукалин попросил полчаса.

Допив ненавистный кефир, Карп Наумович набрал по телефону Гошу. Тот звонил во время беседы, а шеф не брал трубку.

— Я насчет журналистов, — поинтересовался Смык, — где их завтра поставить и вообще — что с ними делать?

— А вот что…

Сочащийся через жалюзи свет ложился ровно нарезанными кусками на ковер.

Глава 8

На окраине города сидит ребенок-ИНЯД. Одна нога тянется вдоль дороги, вторая — по щиколотку тонет в мягком лесу. Корпусами-руками ребенок упирается в землю, боясь упасть на спину. Утро его радует и печалит одновременно. Радует, потому что солнышко светит, но не печет; люди спешат на работу, а он никуда не спешит — сидит себе, наблюдает. И печалится, потому что его любимая игра заканчивается — придут дяди, выроют яму, забором огородят. Иди, играй в другом месте.

Зато начинается не менее интересная игра — в солдатики.

— Последний раз предлагаю — идемте со мной. — Варгашкин с коробкой наперевес вещал в коридоре защитникам. «Идемте» прозвучало, как «идемтсе». — Вы — ученые, а не бандиты!

— Зато и не барыги, — ответили из коридора.

Варгашкин махнул рукой, чуть не выронил коробку и посеменил в сторону выхода.

Судьба упрямцев интересовала его в высшей степени — поди потом, доказывай, что новый торгово-развлекательный центр построен не на костях. Сочтут проклятым местом, да еще и на отшибе, нос воротить станут. В рекламу придется вложить — мама дорогая! Нет, все-таки мысль с оптовым рынком не такая и сумасшедшая. Надо будет повторить ее Гоше. Оптовики — люди без суеверий, им все равно, где брать товар, лишь бы дешевле.

Тем временем Бронский наладил установку термоядерного синтеза в режиме бомбы. Оставалось в нужный момент нажать «ввод».

В приемной директорского кабинета поставили Огнена. Незнание русского спасет от атакующих фраз, знание английского нанесет урон штурмовикам.

Бронский занял позицию в той части коридора, куда выходила лестница. Оборудовали баррикаду из мебели — за ней укрылись ИНЯДовцы, вооруженные экспонатами из музея и лабораторными принадлежностями.

На первом рубеже разместились Дюжик и Истомин. Здесь будет самая каша, в которой понадобятся защита и медицинская помощь. Борис Менделевич занял место в радиоузле, Яся крутилась с веб-камерами — настраивала онлайн-трансляцию. Куда-то подевался Ростислав, последний раз его видели в пролете запасной лестницы.

Майор Буркун выглядел потерянной пружинкой в механизме: сидел на подоконнике, глядя пустыми глазами на огороды, и жевал огурец.

Позже в кабинете директора обосновался Пользун. Оценил ровный строй вартовых, застывших перед атакой. Сам себе Рёшик казался винтовкой с холостым патроном — находит мишень, целится. Никто не упадет после этого выстрела, опасней крикнуть в форточку: «Паф!».

От штурмовиков отделилась группа и шагом направилась к институту. Дошли до крыльца, постояли, развернулись и пошли обратно, заломив руки штатскому из своей компании. Похоже на тренировку: медленно, чинно, чтобы салаги рассмотрели, как следует.

В кармане завибрировал телефон. Из Столицы звонил Розуменко. Не дослушав, Пользун выскочил из кабинета и побежал в радиорубку.

— Внимание! — прокричал он в допотопный микрофон. Искаженный помехами, голос понесся по институту и над сквером. — Говорит Игорь Пользун! Не начинайте штурм! Дайте встретиться с Несусветом, посадку вам с натягом!

Голос слышен, но невнятен.

В первых рядах стоят обычные спецназовцы, БСники пойдут вторым темпом.

От института послышалось бормотание громкоговорителя. Слов не разобрать, голос требовательный и взволнованный. Прислушались — все равно не разобрать.

— Что говорят? — спросил Несусвет у Смыка.

— А хрен его… — Гоша высморкался. — Мы не ведем переговоров с террористами.

Карп Наумович съел галетку и посмотрел на часы.

— А этот, второй англичанин, набухался, скорее всего, и спит в гостинице. В любом случае, бегать за ним некогда. Без десяти десять. Пора начинать.

Автобусы свезли журналистов к тыльной части ИНЯДа часом ранее.

— Знатоки показали свою гнилую сущность еще в Столице, — вещал Несусвет перед телекамерами. — Они обманули людей и в дележке перессорились. Они мешают власти работать. Сегодня мы, наконец, покончим с их главарями. Харитонов был колыбелью знатоцкого движения, он же станет могилой.

— Правда ли, что преступников покрывали вартовые чины? — спросил журналист с английским акцентом.

— Вынужден признать: да. Майор Буркун был с ними в связке с самого первого задержания. И то, что сейчас он находится по ту сторону баррикад — доказательство.

— Вы не боитесь поднять вторую волну знаточества?

— Ее некому поднимать. У столичных знатоков после раскола нет поддержки. Скоро интеллигенция увидит, что власть способна улучшить жизнь без повстанческих штучек.

«Конечно, увидит, — подумал Карп Наумович, — когда микрофоны исчезли от подбородка. — Только это будут уже не врачи, учителя и инженеры, а слесари и разнорабочие. Кто сказал, что не бывает интеллигентного слесаря?».

Взяв интервью и наснимав «отраженки», журналисты уселись за накрытыми столами. Иностранцы обступили Стукалина с вопросами о прямой трансляции. «Кликовские» операторы стояли на точках, в интернете показывали статические планы. Остальным запретили входить за огороженный периметр.

— Смотрите, как это работает, — объяснял Стукалин, когда вслед за журналистами подошел Несусвет. Дима отвел его в палатку, где расположился режиссер трансляции, то есть, он сам. — Вот сейчас камера снимает идущего вдоль ограничительной ленты вартового. Он ходит туда-сюда. Сохраняем и выводим на пульт. Теперь он вечно будет так ходить.

— Ты на это у меня столько денег взял?

— Ладно, чтобы понятней. Вот фасад ИНЯДа. В него спокойно заходят вартовые. Мы снимаем. А потом — что бы ни началось, у нас в трансляции фасад ИНЯДа. В здании камер нет, кто полезет к террористам? А если они и поставили свои пукалки, куда они отправят сигнал?

Карп Наумович хотел сказать: «в интернет», но вспомнил свой план и для виду закашлялся.

— Только надо попросить, чтобы спецназовцы до штурма прошлись от здания обратно, ведя кого-нибудь под руки, — продолжал Дима. — Мало ли, чем кончится, а у нас будет видео — блюстители порядка сработали четко и арестовали вожака на очень общем плане.

— А операторы? Они снимают реальную картинку. Или они — из умственно отсталых?

— Нет, Карп Наумович, операторы у нас самые лучшие. И они снимут реальную картинку. Но с пульта будет крутиться то, что нам нужно. Это видео мы раздадим журналистам.

Несусвет пожевал язык и еще раз прокрутил в голове услышанное. Получалось гладко.

За полчаса до штурма в журналистский лагерь привезли виски, горячее и закуски. Все — бесплатно. Сначала шутили и смеялись: напьемся, объедимся, и никуда не пойдем. Потом напились, объелись, продолжили шутить. И никуда не пошли — в тени хорошо, утренние планы для новостей передали по ftp, захват снимет местное ТВ. Сиди, расслабляйся: не работа — мечта!

— Все журналисты здесь? — уточнил Несусвет.

— Одного не хватает, — ответил Гоша, — англичанина, с того самого канала, который заварил борзую кашу. Я его с утра не видел.

— Журналиста или канал? — Карп Наумович прищурил глаз.

— Канала я вообще такого не видел.

— Зря, глянь как-нибудь.

— Мне некогда. Я лучше в кино.

От института послышалось бормотание громкоговорителя. Слов не разобрать, но голос требовательный и взволнованный. Прислушались — все равно не разобрать.

— Что они говорят? — спросил Несусвет у Смыка.

— А хрен его. — Гоша высморкался. — Мы не ведем переговоров с террористами.

Карп Наумович съел галетку и посмотрел на часы.

— А второй англичанин набухался, скорее всего, и спит в гостинице. В любом случае, бегать за ним некогда. Без десяти десять. Пора начинать.

Никто из журналистов не слышал, как вартовые в мегафон предложили террористам сдаться. И никто не видел, как штурмовики медленно пошли к зданию ровной колонной. Всполошились, когда один немец вышел в посадку по нужде и вернулся с криком:

— Там что-то не так!

— Предлагают сдаться! — передразнил пожилой младший научный сотрудник. — А мы здесь полмесяца просто так сидели.

— Порядок такой, — со знанием дела откликнулся Николай Вальтерович, — не могут они просто так стрелять.

Над баррикадой повисло молчание.

— Why not? — удивился младший сотрудник.

Передовой отряд подошел к дверям. Вартовые замялись, казалось — постучат и, не получив разрешения войти, повернут к автобусам. Главный рявкнул, овоновцы дали пару выстрелов по фасаду и ворвались.

Их встретила пустота холла. Тихо — как в камере с глухонемыми. Квадратные колонны, облицованные деревом грязно-коричневого цвета, отгороженный вензельной решеткой буфет и потолок с подтеками. В них можно разглядеть фигуры животных и человеческие профили. Для этого нужна фантазия, потому что на самом деле ничего, кроме дерьма, подтеки не напоминают.

Водя дулами, штурмовики рассредоточились. Командир взял секунды на раздумья. Вспыхнул экран, на который устремились взгляды из прорезей масок.

— Когда горилла злится, она высовывает язык! — сообщило бородатое лицо, окаймленное потрепанным клетчатым воротником. Лицо говорило на фоне полок институтского музея.

Камера дергалась, фокус плыл, но звук — четкий. Трое упали, держась за голову, двое забились в припадке, а командир стал на колени и заплакал. Остальные расстреляли экран, но звук скосил и их:

— Одеколон — средство для профилактики чумы!

Оставшийся в одиночестве боец выпалил боекомплект и забился в угол. БСники рассказывали о силе знаний, рекомендовали надеть наушники и взять повязки на глаза. Но разве к лицу воину, вооруженному и обмундированному, прятаться?

Боец вслушивался в осторожные шаги. Они приблизились. Вартовой достал нож и крепко взялся за рукоять.

— К чаю человек привыкает быстрее, чем к героину, — сказали за колонной, эхо разнесло слова, заглушая треск телевизора.

Боец с криком выскочил на оперативное пространство и бросился на двух людей, которые склонились над телом командира. Они повернули головы. За два метра до парочки боец столкнулся с невидимой стеной: ударился сначала рукой, потом лбом.

— Шамань, Володя, — произнес тот же голос. — Сейчас второй отряд пойдет. Надо успеть.

Веселый такой голос, хоть говорил он тревожно.

Володя камлал над корчащимися овоновцами.

— Реакцию Манту можно мочить, но нельзя чесать. — Вдох-выдох. — Переохлаждение тела становится фатальным при температуре ниже двадцати восьми градусов. — Хрустнул вставленный на место сустав. — В Древней Греции «юмором» называли кровь, лимфу и желчь.

Когда контуженные пришли в сознание, Истомин и Дюжик скрылись в торце расширителя. Раньше там располагалась бытовка, в последнее время — секс-шоп.

Вторым заходом пошли бойцы БС. Ворвались, выкрикивая припасенные для штурма фразы:

— Льва Толстого отлучили от церкви!

— Змий соблазнил Еву яблоком!

— Наполеон проиграл войну из-за морозов!

Но слова прозвучали вхолостую. Глядя на разбитый телевизор, словесники смекнули, как знатоки отбили атаку. Второй раз этот способ не сработает.

— У морских коньков потомство вынашивает самец! — заговорил старый динамик, по которому раньше транслировали радиопередачи и обращения правительства. А дальше — очередью: — Копье перестало быть официальным оружием в британской армии в 1927 году! На пляжах Нью-Джерси мужской топлес был запрещен до 1937 года! В русском языке до шестнадцатого века не использовалось будущее время! Богомол — единственное насекомое, которое поворачивает голову!

Сначала БСники выкрикивали в ответ, но когда половина голосов сорвалась на вопль, оставшиеся надели «уши». Группа двинулась на второй этаж. Уперлась в баррикаду и отступила. Обстреливая защитников отборными глупостями, просили поддержки извне. Когда огонь сверху затих, словесники решились на атаку. Прикрылись защитой и обдали баррикаду цитатами из учебника альтернативной истории. И только замерцала сфера, готовясь погаснуть, а специалист достал цитатник по материалам Съезда Коммунистической Партии, как защищать стало некого.

Из щели между потолком и мебельными завалами просунулся край листа. Ватман толкнули, он скатился по баррикаде. Бойцы поняли, что им не надо было смотреть на изображение. Они увидели репродукцию картины «Мишки в бору». А внизу — надпись: «Иван Шишкин. Утро в сосновом лесу». Фамилия автора свалила пару бойцов, название картины — остальных. Сползая по перилам, они катились в руки Истомину и Дюжику.

В третьем заходе нападающие смешали группы — овоновцы и словесники пошли в лоб, а отряд специального назначения — с тыла: через крышу, куда вела ржавая пожарная лестница.

Из динамиков снова зазвучал голос. Но и нападающие были в наушниках, и голос тут же стих. Вместе с ним погас свет, холл остался украшенным солнечными лучами, проникшими сквозь немытые окна.

Штурмовики проскочили холл, оставив в тылу Володю и Аркадия Филипповича, подожгли репродукцию. Огонь охотно перекинулся на трухлявую мебель, через дымовую ширму продолжался словесный бой. Тем временем спецназовцы выбили чердачную дверь, за которой их встретили знатоки. Проникать внутрь пришлось по одному. Первые прорвавшиеся не прошли десятка шагов:

— У пчелы два желудка.

— Площадь альвеол человека равна теннисному корту!

— Ни в одном языке нет слова для обозначения обратной стороны коленки!!!

Следующие смели защитников простой физической силой, уложили на пол и связали руки.

Дверь на крышу оставили открытой — за спиной все равно никого.

Петли еще скрипели под перекошенной тяжестью, когда из-за надстройки выглянул человек, осмотрелся и закрыл дверь на засов снаружи.

По другую сторону здания огонь уничтожил баррикаду и отогнал защитников к приемной. Перекрикивались с трудом — гарь лезла в глотку. Двое остались лежать на горячей плитке. Штурмовики ждали, пока спецназовцы перекроют дальний конец коридора, и тогда слюнтяи окажутся в кольце.

— Вальтерович, взрывай! — крикнул младший научный сотрудник.

В коридоре стало тихо. Если профессор решится, будет смерть — быстрая и вечная боль.

В коридор вышел Бронский. Сажа села на лице гротескным гримом, состарив на десяток лет. Шел прямо по линии огня, без боязни попасть под ремарку из матанализа от своих и нелепость с другой стороны. Вроде того, что грецкие орехи впервые появились в Греции.

— Бомба, — выговорил Николай Вальтерович бесцветной интонацией, — села. Блок бесперебойного питания отключился.

Выключить подстанцию — в этом и состоял план Карпа Наумовича. Впрочем, эрзац-бомба и так была для захватчиков слабой угрозой. Как фигурка языческого бога: аборигены знают, что он покарает грабителей; конкистадоры знают, что она из золота.

Следующей атакой штурмовики смяли оборону. В другом конце коридора появились спецназовцы. У сопротивления остался последний оплот — приемная и кабинет директора.

Открылась дверь радиорубки. Оттуда осторожно появился раструб мегафона.

— В уголовном праве России начала двадцатого века, — вкрадчиво проговорили из него, — обида считалась оскорблением чести. Чтоб вы мне это знали.

Передовые штурмовики полегли.

— Обида каралась тюремным наказанием.

Теперь остановились и передние ряды спецназа.

— Что интересно, — продолжал въедливый голос, — потерпевший мог обидеть виновного и тем самым «погасить» его преступление.

После этих слов упал кто-то из защитников института.

Атакующие воспользовались замешательством и двумя вихрями с концов коридора положили конец обороне.

В начале двенадцатого на завоеванную территорию ступил Несусвет — полководец победителей. Стараясь идти прямо, превозмогая спазмы капризного желудка, он вышагивал по лестнице, как император на коронации. Лично пожелал участвовать в захвате и уничтожении лидера террористов.

Увидев лежащего на полу пожилого защитника, Карп Наумович остановился ровно на секунду. Глянул и распорядился на ходу:

— Оформить семье компенсацию.

— По какой статье?

— Не по статье, Гоша. По понятиям.

Из палатки, в которой стоял режиссерский пульт, вышла Фира — перекурить. Стукалин сидел внутри на раскладном стуле, восстанавливал дыхание. Минут десять он объяснял Потемкиной принцип работы «голкипера». Причем Фира склонилась над пультом так, что мини-юбка поднялась на бедра. Честно говоря, Дима и сам изнывал от жары. Но отсутствие у женщины по такой погоде нижнего белья открыло ему новый пласт природного явления.

Глава 9

Можно ли считать интуицию знанием? Ответ зависит от результата эксперимента. Если матч закончился с нужным счетом, прогнозист знал его заранее. Нет — значит, никакой он не эксперт, а болтун. Людей, у которых интуиция не дает сбоя, сначала называют шарлатанами, потом — провидцами, дальше — пророками. Последних совсем немного: пара-тройка за тысячи лет. Остальные — болтуны.

После размолвки с Пользуном Розуменко вернулся к обязанностям директора школы, работал относительно спокойно, без гонений со стороны властей. Близилась пора выпускных экзаменов, рутина поумерила бунтарский пыл. В школе, само собой, прослыл героем, хотя и до того пользовался уважением. Однако участие в революции знати добавило очков и со стороны молодых учительниц, и от престарелых борцов за права интеллигенции. При этом все были уверены, что с нового учебного года назначат нового директора.

Старый увлекался литературой и знал, что все сюжеты берутся из жизни. Стало быть, малодушным поступком Рёшика история со знаточеством завершиться не может. «Напрашивается какое-то продолжение, с логичной концовкой», — подсказывала интуиция.

По одному из вариантов, Рёшик возвращается в Харитонов, побуждая своим присутствием знать к новому сопротивлению. Его, понятно, задавят, но не сразу и не малыми силами. Наверняка понадобятся БСники. Поскольку их всего рота, в Столице оставят только патрули. Не размениваться же по мелочам — целого Пользуна можно схарчить.

Вот тут Степан Романович и выпрыгнет из оркестровой ямы на сцену.

Главное — продержаться две-три недели, дальше сброшенная власть проглотит сама себя. Полетят к черту договоренности с бизнесменами, нарушится денежный поток, кредиторы ударят бывшим чиновникам в спину. Чтобы получить обратно часть, олигархи обратятся к знати и ее чудесным способностям. Знатоки окажут услугу в обмен на лояльность сильных мира сего.

Интуиция Розуменко оказалась знанием, причем своевременным и полезным. Лишь только первые пункты «провиденного» плана сбылись, Степан собрал на съемной квартире актив знати. Поделился предположениями и получил согласие — вокруг сидели верные сторонники силового захвата власти, саботированного в свое время Пользуном. Кроме столичных командиров, приехали представители регионов, в основном западных. Набралось около сотни знатоков.

В определенной ситуации молодой Ростик стоил всей этой сотни. Но Розуменко отправил его в Харитонов — там он нужнее. Ну и целее будет.

Как только передовые отряды БСников отправились в Харитонов, заговорщики стянули силы в Столицу и приступили к реализации плана.

В лесу всегда свое время года.

Это нельзя назвать летом в полном смысле, потому что под деревьями прохладно. Здесь и зима держится дольше, иногда налезая на апрель, осень — суше и мягче, а весна пахнет совсем по-другому, чем за опушкой. Потому люди при возможности стремятся в лес. Сознательно — на шашлыки, подсознательно — в неуловимое время года, не описанное дневниками природы.

Ранним утром к воротам загородной резиденции Верховного Руководителя подъехала машина эконом-класса. Охранники сочли это за наглость и рванули из будки — отогнать случайного гостя. Из водительской двери вышел крепкий мужчина, в очках, костюме без галстука и начищенных ботинках, чуть присыпанных лесной пылью.

— А ну, давай отсюда. — Первый охранник постучал по капоту.

— Частная территория, — объяснил второй.

У первого заговорила рация. Он выслушал и пробормотал в ответ:

— Первый — третьему. Разбираемся.

Подошли вплотную — двое на одного.

— Здравствуйте, — Степан Романович показал удостоверение, — я — журналист. Мы договаривались об интервью с Верховным через пресс-службу.

— И что, тебе сказали сюда приезжать? — удивился второй.

— Никаких интервью, — отрезал первый. — Не предупреждали.

И толкнул Розуменко ладонями в грудь, не сдвинув того с места.

— Вы нарушаете закон, — предупредил «журналист». - 171-я статья Уголовного кодекса.

Первый выпучил глаза, будто от грандиозного удивления, и упал на капот. Так и застыл — силящийся поднять крышку механик, которому заступило спину. Второй пятился к воротам и шарил рукой по застежке кобуры.

— От трех до шести лет! — добавил Розуменко специально для него.

Охранник, как шел спиной, так и завалился — медленно, будто на телевизионном повторе. Осиротелая рация хрипела во внутреннем кармане. Розуменко достал ее и нажал кнопку:

— Первый — всем. Повторяю: первый — всем. 34-й статьей Конституции гражданину гарантируется право на свободу мысли и слова!

Никто не ответил, в динамике слышалось шуршание. Гость полез в машину, достал рюкзак и перебросил через плечо. К костюму и туфлям аксессуар совершенно не подходил, получился представитель канадской оптово-розничной компании.

Розуменко подошел к воротам, осмотрел их и направился к калитке. Дернул ручку, осторожно ступая, зашел. Возле сторожевой будки лежал еще один охранник — упал набегу. В гостевом дворике — тихо. Вдали подвывали собаки.

План резиденции Розуменко знал назубок — долго изучал фотографии и общался с папарацци, которых охранники гоняли каждый день. Многим хотелось показать, как живет Руководитель. Но не все хотели это знать. Ну, воруют. Все воруют, что поделать?

Степан Романович прекрасно знал, что поделать.

Пятница. Вчера была охота, значит, сегодня рыбалка. На выходные у Верховного запланирован вылет в Швейцарию, на барбекю с президентами Германии и Франции. Однако фрау и месье придется обедать вдвоем, потому что сегодня будущий лидер страны уничтожит предыдущего. Да, это жестоко и низко, как трюк с журналистским удостоверением. Но кто осудит? Олигархи и народные избранники? Им все равно, кто наверху, лишь бы не мешал и брал недорого. Простые люди? Бог с вами! Им тем более все равно. Новый Руководитель (его назовут президентом, потому что выберут) станет мостом между власть имущими и денег неимущими. Не об этом ли мечтали граждане? А методы стоят цели. Как говорят в футболе: результат на табло.

До рыбацкой пристани у тихой речной заводи Розуменко прошел без препятствий. На берегу возле костра сидели трое, в рыбацких одеждах, рядом — ворох снастей. Личная охрана, у них спецсвязь. Варят уху, смеются, поглядывают на катер. Там — начальник охраны, наживляет червяков на крючки.

Телохранители перестали смеяться — к ним прилетел предмет. Отскочил от брезента палатки и лег возле нарезанных овощей. Трое бросились врассыпную. Потом выяснили — ничего опасного: дешевый телефон.

— Кто там шутит? Голову оторву!

Двое мелкими перебежками направились к месту, откуда прилетело.

Один из телохранителей взял аппарат, и на него тут же пришло сообщение: «Слушайте внимательно». Выскочило окошко плейера, сам собой включился треугольный знак воспроизведения. Зазвучал мужской голос с театральной интонацией:

— Если человека пустить на мыло, получится семь кусков.

Розуменко наблюдал из-за сосны. Трое разлетелись в разные стороны, как и минуту назад, но уже не по своей воле.

И тихо так…

Достав из рюкзака штаны, куртку и фуражку, он переоделся и толкнул стоявшую носом в берег лодку.

Убивать Верховного решили этимологией. С филологической точки зрения Руководитель был трупом с начальной школы. Грамматику ему могли подтянуть — при чтении речей с суфлера работает зрительная память. То же с пунктуацией, хотя вероятность поражения выше. Но требовалось стопроцентное пробитие, без права на ошибку. Если внешнюю сторону языка можно запомнить, то внутреннюю — нужно знать.

Лодка проплыла половину расстояния до катера и остановилась. Легкое течение сносило в сторону, приходилось табанить. Солнце вылезло из-за деревьев — порядочные рыбаки в это время сматывают удочки.

С ноутбуком Розуменко справился быстро: включил интернет, открыл программу, нажал вызов на телефоне. Ответили. Сигнал принят, обработан и усилен. Сейчас ноутбук работает как маленькая трансляционная антенна, до объекта — полсотни метров, хватит. Гораздо сложнее было выведать личный номер Верховного. К вычислениям привлекли мощных знатоков-программистов, общими усилиями определили и зафиксировали комбинацию из семи цифр. Номер оператора знали заранее — у Руководителя есть акции телекоммуникационной компании.

С трудом нашли нужного спикера. Это не охранников цитатами глушить, на такое любой актер с огнестрельными навыками способен. Мало того, что боевой знаток — нужен с талантом. Отыскали: оказался слесарь на киностудии.

Сейчас Розуменко наберет номер Руководителя, программа усилит сигнал (на случай глушилки), объект передаст трубку начальнику охраны, тот нажмет прием. Никто ничего не распознает, два сердечных приступа единовременно. Чего не случается с человеческим организмом, структурой тонкой и малоизученной?

Из знатоков тоже мало кто поймет истинную причину, отравление газом — редкий дар.

Если Руководитель возьмет трубку сам, что маловероятно, с начальником охраны разберемся более грубым способом.

На мониторе отобразился сигнал вызова. Три гудка, пять, семь… Наконец, трубку подняли. Незнакомый голос, все-таки начальник охраны:

— Вавилонский символ «свобода» означал «возвращение к матери».

Короткие гудки.

Розуменко посмотрел на катер в бинокль. На передней палубе виднелось едкое зеленое облачко.

Подождал минуты две — чисто.

Гребет к борту и лезет по вертикальной лестнице. Обходит кабину. У противоположного борта в шезлонге сидит Руководитель — торчат ноги и удочка. Готов, болезный.

— В 1500 году в Англии убили последнего волка, — прозвучало сзади.

Удар по голове. Темно. Больно…

…Больно, темно, свежо.

— Оклемался, что ли? Вставай потихоньку.

Вода на лице, тяжесть в теле, сухой ветер. Розуменко открыл глаза, его снова окатили из ведра. Солнце стояло почти в зените, потому процедура не вызвала отторжения.

Здоровенный мужик удовлетворенно посмотрел на результат работы и поставил ведро на палубу. Начальник охраны — Степан Романович запомнил его по фотографиям. Подал руку, помог встать и усадил на раскладной стульчик. Верховный по-прежнему сидел в шезлонге, не обращая внимания на суету.

— Знаток, что ли? — спросил охранник. — Сильно я тебя?

Розуменко кивнул, отвечая на два вопроса сразу, и ощупал шишку на затылке.

— Коля, — представился охранник. — Ловко придумано — с газом. Только я филолог по образованию, мы это на первом курсе проходили. Надо же, помню. После университета — в армию, а там завертело. Вот, дослужился.

Глядя на бликующие волны, Розуменко не мог уловить, зачем Коля все это рассказывает. Зато прекрасно осознал, что гениальный и продуманный план пошел прахом. Придется начинать заново — лет через пятнадцать, если прямо здесь не порешат. Обидно, за шаг до цели…

— Ему ваша атака тем более ни по чем. — Коля показал на шезлонг.

Изумление на лице Розуменко проступило через гримасу боли. Неужели и Руководитель — филолог? В досье написано: специальное техническое образование, инструментальщик. За отсидками и высокими должностями учиться ему, вроде как, некогда было.

— Идем, — пригласил Коля, заметив смущение, — покажу.

Они подошли к сиже, из которой торчала удочка — дорогая, с наворотами. Коля обошел с другой стороны и резко задрал навес. Будто хотел испугать начальника, и тем самым пошутить на публику.

Не получилось.

Верховный Руководитель полулежал, придерживая удило правой рукой. Стеклянные глаза безразлично смотрели в небо. Рот искривлен, на лице и пятнистой футболке — засохшая блевотина. На столике сбоку — фляга и тарелка с мясной нарезкой. Под сидением — вонючая лужа, тоже почти сухая.

— Подавился, — прокомментировал Коля. — Если б вы не позвонили, я и не заметил бы. Кто его знает, когда откинулся. Мой косяк.

Либо сегодня объявят, что Верховный переутомился и умер от инфаркта, либо Розуменко возьмут с поличным и назовут цареубийцей. При любом варианте Розуменко проиграл. Вопрос в одном: будут знать об этом двое или весь мир?

Оба взялись за телефоны. На всякий случай Степан навернул на язык огнестрельное знание.

— Звони ты, — сказал Коля, — мне одинаково гаплык. Одно дело — не уберег шефа по халатности, другое — по идейным соображениям. Так что я с вами, мне деваться некуда. — Закурил, выпустил дым через ноздри и сплюнул. — Угораздило борова нажраться!

Трубка прижалась к уху, как женщина — горячо и нежно. Розуменко прошептал ей в ответ так же трепетно:

— Все по плану. Начинайте.

Коля докурил, сунул Верховному за пазуху флягу и перевалил труп через борт. Вдогонку бросил удочку. Вода возмутилась, но приняла жертву, как языческий бог — ягненка.

Первыми о смерти тирана сообщили оппозиционные СМИ, взбудоражив тех, кому доказательства не понадобились. С задержкой в несколько часов выдала некролог центральная пресса, сожалея о преждевременной кончине лидера нации. Причин никто не назвал, сторонники Руководителя довольствовались голым фактом.

За это время знатоки успели осадить здание правительства и парламент. Сняли охрану, которая побоялась применить оружие без приказа. Министры обороны и внутренних дел паковали чемоданы для отбытия на неопределенный срок в неопределенное место. На территорию знатоки не заходили — ждали подкрепления. И снова интуиция Розуменко оказалась знанием. Ближе к вечеру, когда закончился рабочий день, обе осады обросли толпою. Нужен был сигнал, отправная точка. Слишком очевидной была любовь правителя к народу, и тот спешил ответить взаимностью.

Заборы смяли и растоптали. Толпа проникла в кабинеты и залы, распугивая оставшихся охранников, которые сидели на постах исключительно в силу привычки. Они хорошо знали, кого охраняют, но выразить мнение вслух мешали зарплата и пайки.

К восьми вечера страна осталась без политической верхушки. Обязанности главы государства взял на себя лидер оппозиции Розуменко. В первом интервью он назвал дату выборов.

Никто из региональных чиновников не осудил и не призвал. Вертикаль развалилась, как трухлявое дерево с гнилыми корнями. Вечер пятницы, завтра — выходной, по телевизору — кино.

Степан Романович вошел в кабинет Верховного, сел за рабочий стол и осмотрел телефоны спецсвязи. Компьютера на столе не было, только бумаги и карандаши. Под массивным ежедневником обнаружилась шелуха от креветок. Звонок сдул мысли вместе с шелухой:

— Степан Романович, звонят из Харитонова. У них тоже все закончилось.

Глава 10

Начальник отдела спецпроектов телеканала «Оупенинг» Браун Хартсон сидел на крыше ИНЯДа, рядом с передающей антенной и контролировал эфир. Солнце пекло, светло-голубая рубашка прилипла к спине. Сегодня оделся по-рабочему, без лоска. Изможденный лучами, снял рубашку, явив бледное тело с вкраплениями черноватых волос. Все равно никто не видит. Они там, внизу, думать о нем забыли; решили, наверное, что пал жертвой гостеприимства и отсыпается в гостинице. А он только закрыл чердачную дверь за отрядом штурмовиков.

Картинка шла не ахти, но для интернет-трансляции сойдет. Будь возможность — расставили бы камеры лучше. А так довольствуемся тем, что предложила Yasya. Она же договаривалась с местным транслятором, хотя до последнего не верилось, что канал, которым владеет олигарх от власти, согласится показывать компрометирующий материал. Камеры — на аккумуляторах, передатчик — тоже. Вот она, трансляция — в цвете, с телевизионным разрешением картинки и даже со звуком. Двести пятьдесят шесть килобит, но все же!

Только режиссер почему-то отказался работать, поэтому менять картинки с камер приходится Хартсону. Ничего, вспомним молодость. Зато какое видео!

Он не знал, что режиссер как раз работает — в поте лица, с напряжением мышц. На мониторе у него — замкнутая по кругу картинка: вартовые подходят к ИНЯДу, вартовые отходят от ИНЯДа. Чуть ниже монитора вид куда приятнее — стоящая в наклоне Фира. Это она устроила так, что в эфир шел настоящий live. Две кнопки, нечего разбираться.

Хартсон посмотрел на экран ноутбука — защитников института прижали с двух сторон коридора и уложили: кого словом, кого силой. Сквозь дым прошла шатающаяся фигура в жилете и снова исчезла за одной из дверей. Туда зашли два штурмовика.

Дым рассеялся. Солдаты выстроились под стеночками. В середине прошествовал тучный человек в белой рубашке с закатанными рукавами. Вошел в дверь, перед той, куда спрятался самоубийца в жилете.

Хартсон переключился на камеру в кабинете директора.

О чем говорят — непонятно. Ничего, работают синхронные переводчики, разберутся. Наша задача — держать связь. Господи, ну и солнце. Снять, что ли, брюки? Нет, это слишком для джентльмена. Даже если никто не видит — от собственного чувства достоинства не скроешься.

— Лемминги кончают жизнь массовым самоубийством! — заявил с порога Карп Наумович, но удар прошел мимо.

Рёшик сидел на подоконнике и широко открытыми глазами смотрел в окно — без защиты и желания атаковать. Миф про леммингов он знал, но теперь дело не в знании. В Столице произошел переворот, власть перешла к знати. Все, что творилось в ИНЯДе — напрасно. Он пытался предупредить по громкой связи, но слишком поздно. Обе стороны сцепились задолго до схватки и разнимать их бессмысленно.

Пользун вылетел из задумчивости, сделал неловкое движение и чуть не приземлился с подоконника спиной. Несусвет воспринял телодвижения как результат меткого выпада. Чтобы противник не опомнился, Карп Наумович набросился, будто хулиган с ножом на тощего очкарика:

— Дарвин утверждал, что человек произошел от обезьяны!

Безответность Рёшика раззадорила. В былые времена, получил бы урон, потому что Чарльз Роберт никогда такого не утверждал. У людей и человекообразных обезьян есть общий прародитель — не более.

Нет лучшего способа почувствовать силу, чем испытать ее на чужой слабости. Швырнуть камнем в кота, дернуть одноклассницу за косы, обмануть старушку. Но даже при таком безусловном рефлексе мало кто позволит себе пнуть собачку олигарха, усмирить пьяного десантника, крутить аферы с престарелым офицером службы безопасности. В этой двойственности не виноват никто, кроме человеческой природы. Кому что нравится: замучить животное или молча пройти мимо того, кто мучит.

Несусвет любил мучить сам. Отыгрывался за ошибки природы, которая несправедливо наказала его гастритом, оставив чувство голода и возможности его утолить.

— Тирания — самая эффективная форма власти! — Карп Наумович подошел на вытянутую руку и пырнул.

Рёшик чувствовал удар и ощущал ветерок от порхающего под ребра ножа. Он проходил через плоть, как сквозь воздух, не нанося урона. Пользун пятился инстинктивно, памятуя, что от настоящей боевой глупости защиты практически нет. Сделал три шага назад, уперся в директорский стол.

Карп Наумович наступал с увлечением, молотя руками пространство, грозя ударить в обеих реальностях. Поменял выкидной нож на черный «макаров». Говорят, мастера стреляют из более изысканных пистолетов, но инструктор из БC ничего, кроме табельного оружия, не рекомендовал.

Контрольный выстрел должен содержать заряд абсолютной глупости.

— Власти не нужны знания! — дуло дернулось возле лба.

Рёшик выслушал с закрытыми глазами. Когда открыл, увидел вытянутое лицо. Посмотрел на руку с воображаемым пистолетом. Сидел и думал, унимая внутреннюю лихорадку, что знания — отнюдь не сила, а болезнь. То, что с ним случилось ранее — прививка. Переболел — и никакая глупость не страшна. Когда побывал за гранью добра, не страшно быть и за чертою зла: разница в один межстрочный интервал. Рай и ад существуют для души, а уму все равно.

Заработал привод портативной камеры. Несусвет метнул в нее взгляд — аппарат смотрел дерзко, с вызовом. Карп Наумович вспомнил о «голкипере» и успокоился. Выглянул в приемную, скомандовал, показывая на Рёшика:

— Арестовать.

Двое в штатском застыли в дверях, остановленные зычным командирским голосом:

— Отставить!

Майор Буркун наблюдал за происходящим, жуя редиску.

— На каком основании? Почему он вами командует? Кто старший офицер?

Вартовые поочередно смотрели то на Несусвета, то на майора. И быстро разобрались бы с изменником, если бы не произошло еще одно событие.

В приемную ворвались Бронский и Огнен, лепеча на смеси немецкого и английского. Оставленные на часах спецназовцы испугались иностранного языка — инструкция предписывала сторониться. Мирослав держал в руке надрывающийся писком форсаунд, Николай Вальтерович сотрясал руками воздух.

— Невероятные показания, — кричал Огнен, — такого не может быть!

— Аппарат заработал в штатном режиме, даже с нарушенным слоем! Вот распечатка!

Карп Наумович крутил головой. Поток информации превратился в водопад, разум отказывался понимать, что происходит.

— Грандиозный выплеск энергии! — сообщил Огнен.

— В бесперебойнике появился ток, а полимер на стенках корпуса как будто сросся! — продолжил Бронский.

Рёшик обхватил голову и ударился лбом об стол.

У Несусвета зазвонил телефон. Совершенно растерянный, Карп Наумович долго возился с аппаратом. Высматривал имя звонящего и прицеливался к зеленой кнопке.

— Алло. Я. — Длинная пауза и выпученные глаза. — Что значит «при невыясненных обстоятельствах»? А кто вместо? — Снова пауза и тяжелое дыхание. Присутствующие замолчали, вслушиваясь в голос на том конце, лезущий из динамика. — Так разгоните их! Не в первый раз. Как сбежали? Прикажи ты вместо них. Откуда звонишь? Уже из аэропорта? Ну вы там все… Подожди, у меня вторая линия. Не можешь? Ну и лети к черту! — Снова повозился с телефоном, разбираясь в кнопках. — Алло. Я. Где показывают? Не может быть. Где ты меня видишь, Назир? В каком экране? Ничего я не нес. Соглашения в силе, конечно. Да погоди угрожать, я без Верховного справлюсь, не на нем завязано. Какой ускоритель? Какая альтернативная энергия? Откуда ты это берешь?! Ты кто такой, чтобы со мной так разговаривать?!!

Карп Наумович бросил трубку — в прямом смысле. Телефон разлетелся на части. Из-за спин вартовых появился Смык и кинулся собирать осколки. А Несусвет протиснулся через своих и чужих, скомандовав на ходу:

— Арестовать всех!

Буркун опять возразил, но ему первому заломили руки и повели вниз. Следом — Рёшика, Огнена и Бронского. За остальными обещали вернуться — автозаки пригнали под институт.

Его укладывали на носилки, когда процессия с арестованными проходила мимо. Младший научный сотрудник, с хорошим английским языком, репутацией порядочного человека и ученого. Там ему наверняка лучше. Там воздают по справедливости, а не по ученой степени.

От главного входа к автомобилю Карп Наумович бежал. Наискосок через сквер, чтобы короче, по высокой траве с вкраплениями собачьего дерьма и рыночного мусора. Несусвет знал как никто: один приказ нового Руководителя, и вся вартовая серость повернется против него. Охрана не спасет, потому что спасать придется не государственного деятеля, а преступника.

В машине ждали учитель и Гоша, который прибежал (прилетел?) быстрее шефа. Учителя взяли на всякий случай — прикрываться на штурме, если что-то пойдет не так. Кто знал, что все пойдет настолько не так? Возле машины суетился Варгашкин, потея до разводов на рубахе.

— Много выгорело? — спросил он.

Карп Наумович отмахнулся и показал Смыку заводить.

Из-за спины вынырнула Яся — ее не оказалось в списке арестованных, забыли. Несусвет упустил ее из виду и вспомнил, когда она вспыхнула фотоаппаратом. Вписать ее, что ли? От руки, санкция прокуратуры все равно стоит. Жаль, некогда — секунды дороги.

— Ой, а ты что здесь делаешь? — удивилась Яся, рассмотрев в индикаторе очередной снимок из салона авто и сравнив его с оригинальной картинкой.

На «ты» Леонида Станиславовича не называли с полгода точно. С тех пор, как его полиграфическая фирма получила первый заказ от госструктур. Сумма была такая, что на «вы» перешли даже родственники. Потом завертелось — агитационные листовки, избирательные бюллетени, портреты на билборды — миллионы денег. Особенно большой доход приносили бесплатные газеты. Помимо прочего, Леонида Станиславовича освободили от налогов и поставили на твердый откат, не заплатить который равносильно финансовой смерти, влекущей физическую.

«Тыкал» Лёнчику только школьный друг Рёшик. Леонид Станиславович не возражал — в память о былых годах, силе, которую явил Рёшик.

— Я здесь… жду, — подобрал он слова.

На заднее место завалился Карп Наумович и закрыл дверь.

— Получилось? — услышала Яся из салона Лёнин голос.

— Херня, — буркнул Несусвет. — Ему как с гуся вода, а тут вдруг электричество появилось.

Мотор взревел на высоких оборотах, машина рванула, строй вартовых расступился.

Среди униформ встречались вкрапления спортивной одежды — парни Тоши Гвоздя. Будь они в сером или темно-синем, никто не отличил бы.

Дюжик и Истомин выскочили из засады, когда арестованных провели мимо потайной двери у лестницы. Володя проговорил одними губами: «Подождем еще минуту», но Аркадий Филиппович провернул дверную ручку. На ходу сотворил защитную сферу, слабенькую, на пару атак. Прикрыть Рёшика хватит, вывести из оцепления — не факт. Истомин про себя перебирал медицинские знания, могущие пригодиться.

У дверей главного входа остановились — по ту сторону стекла происходило странное.

Идущий последним Ростик заметил Аркадия Филипповича и улыбнулся. Как только захлопнулась дверь, спросил у своего конвоира:

— Знаешь такой анекдот? Встречаются как-то омоновец, пэпээсник и гаишник. Спорят — у кого мозгов больше…

— Заткнись и шагай. — Вартовой сильнее заломил руку.

Ростислав продолжил сдавленным от боли голосом:

— Гаишник говорит: я самый умный. Я могу запомнить десять номерных знаков. Пэпээсник говорит: нет, я. Я могу наркомана по взгляду вычислить…

— Рот закрой, пацан.

— Так что, слышали этот анекдот?

— Слышали-слышали, — ответил конвоир, чтобы быстрее закончить разговор.

В следующие секунды он замедлил ход, потом остановился и упал. Процессия стала. Не отпуская арестованных, вартовые сошлись к лежащему.

— Что делать? — завопил Ростик. Правая его рука была в наручнике, а второе кольцо — у конвоира. — Устав караульной службы помните?

— Да, — нестройно ответили бойцы и так же, по очереди, осели на щебень, которым устлана дорожка в сквере.

Остался один сопровождающий Буркуна. Он полез в кобуру.

— Конвоирование регламентируется не уставом, а статьей четырнадцатой Закона о варте, — заметил майор с сожалением.

Салаги, не знают.

К общему изумлению, конвоир обмяк на скованной руке. Буркун достал из чужого кармана ключ и открыл наручники. То же проделали остальные.

— А ведь это правонарушение, — заметил Ростик.

— Можно квалифицировать как самооборону, — процедил майор.

Входная дверь распахнулась, в синеватом сиянии выскочили Дюжик и Истомин. Вместе рванули за угол, но услышали голос Яси, она звала к вартовым машинам. Первым поменял курс Рёшик, за ним двинулись остальные. В самом деле — куда бежать? До каких пор прятаться? Что до шуточек Ростислава — грехом больше, грехом меньше. Умрем стоя и без наручников.

За углом остался Огнен — его тронули за плечо.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я стою возле института ядерной физики на окраине Харитонова. Да, название звучит именно так, я начал разбираться в местной фонетике. Не очень хорошая идея — бежать в руки полиции, едва от нее освободившись. Но здесь все не по-человечески. Чтобы отстоять правду, нужно бить знаниями. Чтобы работать на науку, нужно стать террористом. Чтобы заметили, нужно умереть.

Мне кажется, они познают физику не с той стороны.

Я собираюсь бежать, но меня окликают по-английски и кладут руку на плечо. Господи, да это Браун, расфуфыренный щеголь. Сейчас на нем только брюки и грязная рубашка, но он выглядит счастливым. Лицо спалено солнцем и краснеет, как нос у завсегдатая пабов. На плече — сумка с ноутбуком, которая наверняка до боли трет ремнем обгоревшее плечо.

— Это должно быть великое открытие, — он кивнул на стену института.

— Вы видели?

— Все видели. Рейтинг… — он провел ребром ладони над головой. — Что это было?

— Не знаю. Приеду — изучу.

Начальник отдела выхватывает из сумки ноутбук и ловко разворачивает его. Экран загорается, будто ждал, когда к нему обратятся. В браузере — статья из «The Sun».

— Поздно. Ваш коллега застолбил тему. Кому поверят — профессору из Оксфорда или кулхэмскому лаборанту?

Заголовок: «Британский ученый убивает звуком». И далее: «Профессор Чет Шеминг выдвинул теорию о силе слова. Некоторые звуки, воспроизведенные с определенным уровнем давления и частотой вибрации, способны нанести вред противнику. Теория подкреплена результатами экспериментов, проведенных в лаборатории Кулхэма».

Я смотрю на экран и не верю глазам — Чет опять обманул меня, украл идею, превратил ее в комедию. Звук и вибрации? Глупец, он не понял главного. Впрочем, я сам понял только здесь. Частота и звуковое давление не значат ничего. Главное — смысл сказанного и контакт с новым силовым полем, ноосферой. Мои прежние изыскания — школьная арифметика по сравнению с тройными интегралами. Подлец Шеминг снял сливки не с молока, а с шерсти коровы.

— Это бред, — ответил я Хартсону. — Место ему именно в «The Sun».

— Я тоже так считаю. — Он поправил воротник на рубашке, как будто это спасало ее от грязевых пятен. — Ваш друг несколько поторопился. Думаю, мы исправим ситуацию. Сколько вам и профессору Бронскому необходимо для оформления теории нового силового поля?

— Если с экспериментами…

— Да, конечно.

— Думаю, около двух лет.

Хартсон посмотрел, как на ребенка:

— Я имел в виду другое. Сколько необходимо денег?

Яся махала рукой; на ее зов, будто ведомые завихрениями воздуха, плелись арестованные знатоки. Двигались за Рёшиком, как и тогда, когда он вел в Столицу. Теперь шли за бессильным лидером по привычке, как большинство следует за негодяем ради эфемерной стабильности. Следующий негодяй обязательно будет хуже.

— Не бойтесь! — закричала Яся, когда Рёшик сотоварищи подошли ближе. — Верховного Руководителя больше нет!

Люди в форме наблюдали за происходящим без интереса. Несколько минут назад из Столицы получили приказ отпустить задержанных знатоков. Никаких бумаг и решений суда — под честное слово исполняющего обязанности министра. Не дело подчиненных разбираться в подробностях. Так варта работала всегда, и никакая смена правительства не разорвет круговую поруку. Тише сидишь — выше сидишь.

Новость о суперсиле просочилась через агентства. Дежурящие возле института репортеры перестали ждать милости от местных телевизионщиков.

Рёшик приблизился к оцеплению. Операторы рванули к оградительной ленте, никто их не держал. Пользун оказался в тесном кругу, ощетинившемся микрофонами. Сыпались вопросы на разных языках. Операторы дрались за место, с которого лицо видно три четверти лица. Один в матерной форме выразил сожаление, что сел аккумулятор. Журналисты поставили ньюзмейкера на крышу вартовой машины. Водитель возражал, но находился слишком далеко, чтобы помешать. Кто-то сунул в руку планшет — негоже лидеру говорить без неизменного атрибута. А может, спонтанный продакт-плейсмент. Рёшик взял планшет и разблокировал движением пальца.

Собрание зааплодировало.

Объективами камер на Пользуна смотрел весь мир.

— Что будет — со знатью, силой слова и глупости? Вообще — со страной? — спросил истекающий потом журналист столичного канала.

Рёшик молчал.

Сказать можно многое: что с новым правительством страна заживет по-новому; рабочий народ полюбит интеллигенцию и поймет — настоящая человеческая сила в творчестве; в свою очередь интеллигенция сбросит снобизм и кинется обучать невежд. И не уедет за границу в поисках нормальной жизни.

Но Рёшик молчал.

Он слез с крыши и прошел по коридору из людских стен. На него смотрели сотни разочарованных глаз — не предводитель прогрессивного человечества, но усталый интеллигент, которому легче сказать «не знаю», чем ворошить умственные тяжести.

Никто из вартовых не дернулся, когда к Пользуну выбежал молодой человек в спортивных штанах и майке-безрукавке — Тоша Гвоздь. Его голову огибали наушники.

— Не стремись знать все, чтобы не стать невеждой! — Тоша и сделал колющее движение.

Атака не возымела эффекта, и Гвоздь перечитал по бумажке:

— Ну да… чтобы не стать не-веж-дой. — Всмотрелся в текст. — А, вот: «Не стремись знать все, чтобы не стать во всем невеждой. Демократ». — И снова ударил незримым ножом.

Пользун стоял смирно. Когда Тоша повторил в третий раз, на губах Рёшика появилась улыбка. Спустя минуту смеялись все. Тоша снял наушники и сделал кислую мину.

— Повтори без бумажки, — спокойно попросил Рёшик.

Гвоздь повторил. В глазах застыл микст из ужаса и радости. Раньше сказанное и подуманное он взбалтывал, теперь — перемешал. Эффект получился круче.

Он залился смехом, который теперь звучал одиноко — остальные отхохотали.

Пользун подал руку и поднял Тошу с земли…

— …А чем заканчивается анекдот про овоновца, пэпээсника и гаишника? — спросил Буркун у Ростика.

— Не знаю. Еще не придумал.

Сердобольное облачко сжалилось и закрыло своим телом палящий кругляш. Идеальный свет для камеры — ровный, без теней и перебора по яркости. На такой картинке в видоискателях Рёшик проследовал до навесов, под которыми томились накрытые столы. Не смущаясь, взял пива и сдул пену. На запотевшей кружке остались следы пальцев. Сел прямо на землю, отложил планшет, обращаясь к верхушкам деревьев:

— Любая сила действует до тех пор, пока приносит пользу.

Цокот дятла был ему ответом.

Журналисты не переставали писать видео в надежде на откровения. Или пусть покажет на камеру какой-нибудь фокус с силой.

Но Рёшик сделал второй глоток и только.

Возле журналистского стойбища пел Сергей Белый под акустическую гитару. Мимо сновали люди, думая, что не обращают на Белого внимания. На самом деле, это Белый не замечал их.

Однажды в дороге закончился год

И тут же промчался другой

А мухи летают и ветер гудёт

Своей заунывной трубой

А где же красоты неведомых стран?

И дальних созвездий огни?

И нет ананасов и нет обезъян

Крапива да мухи одни

Далекие страны стучат в барабаны

Поют и на звезды глядят

Прощайте, прощайте, кукуйте, икайте

Уж мы не вернемся назад

Раздался тот самый голос, который жаловался на разряженный аккумулятор:

— Зарядился! Надо же — четыре полосы. А был — в ноль!

Никто не обратил внимания. Чего там — жалко человека: все снимали, а он с пустой камерой ходил. Влетит наверняка.

Пользун сделал третий глоток и сразу четвертый.

Хорошо.

Это было единственное, что Пользун знал совершенно точно.

Шмуцтитул

Меня зовут Мирослав Огнен, и я стою на сцене. Одет во фрачный костюм с бабочкой и черные лакированные туфли — длинный носок. Рядом — мой друг и коллега Николай Бронский. Мы получаем Нобелевскую премию по физике.

После харитоновских событий пришлось посидеть неделю в тюрьме. KPZ — так это называется. Новая власть во главе с Rozumenko не спешила отпускать «террористов». Обошлось, потому что Polzun отказался от претензий на лидерство. Да он вообще пропал, этот Ryoshik.

На свободе я предложил Бронскому сотрудничество в исследовании мыслеполя, и он согласился, с условием, что всю бумажную работу возьмет на себя. Сейчас он с удовольствием ставит подписи на бумагах. И вообще, на всем, что подсовывают для автографов фанаты.

Неделя ушла на оформление визы — здесь поспособствовал Rostislav, который стал советником Президента. Позже с ним произошла неприятность — он публично соврал. Говорят, и до того баловался — сам и вместе с новым приятелем Tosha. Но публичная ложь нанесла психике непоправимый вред. Кажется, он до сих пор находится в неврологической клинике.

Нас встретили в аэропорту «Хитроу» с почестями и телекамерами — постарался «Оупенинг». Кстати, правообладание съемкой «харитоновской резни» улучшило финансовое состояние канала. Первое время я пытался объяснить, что никакой резни не было, что погиб один человек, случайно. Мне не верили — хотели видеть резню и видели ее.

Из аэропорта в офис канала уехали вместе с Хартсоном. В машине с кондиционером…

…Первая наша с Николаем статья взорвала научный мир спустя полгода. Новое поле, новые частицы, объединение фундаментальных взаимодействий. Волшебство, в которое не верится. Впрочем, так в свое время человечество встретило закон тяготения, электромагнетизм и ядерную физику. Мы представили экспериментальную часть, и сомневающихся стало меньше. Результаты звуковых исследований плюс демонстрация ускорителя Бронского, работающего на мыслительной энергии, легли в основу заявки на Нобелевскую премию. Форсаунд работал в поле Бронского-Огнена до того, как оно было открыто. Мой прибор уловил его после зарядки странным сигналом в Рождественскую ночь. Оказалось, что создать мыслеприемник можно в производственных масштабах. Достаточно воздействовать атомами водорода на композитный материал (из него Бронский сделал стенку токамака), а затем инкрустировать им мембрану.

Впрочем, до изучения всех тайн мыслеполя и сейчас, спустя три года, далеко. Иногда кажется — есть более совершенное поле, которое регулирует человеческие возможности. Но об этом страшно думать, потому что так можно добраться до самого бога. А это для ученого опасно.

Наш фундаментальный труд выставил на посмешище Шеминга. «Убийство звуком» стало в один ряд с другими комическими изысками «британских ученых». Мой бывший друг с позором ретировался из Кулхэма и сейчас, вроде, пописывает для «The Sun». Меня приглашали вернуться в исследовательский центр — не лаборантом, понятно. Я отказался — в Оксфорде предоставили лабораторию с доступом к экспериментам ЦЕРНа. К тому же, дали место консультанта по вопросам науки на «Оупенинге».

Свободного времени у меня практически нет. Но я все-таки улучил момент и на выходных как-то съездил в Верону, на могилу Федели Традито по прозвищу Дож. Там до сих пор стоят живые цветы с сине-желтыми ленточками. На одной корзине написано: «От игроков „Кьево“». В нынешнем сезоне «ослики» играют в еврокубках.

Меня зовут Мирослав Огнен, и я счастлив.

Часть пятая. «Один в поле»

В отличие от молодого коллеги, профессор Бронский сразу понял масштаб открытия. Еще тогда, в коридоре института, когда шел под выстрелами БСников. Сколько лет он провел в подвальной лаборатории с надеждой — нет, не прославиться и разбогатеть — сделать что-то полезное. Были открытия и доказательства, но впервые легкость озарения и тяжесть ответственности Николай Вальтерович ощутил, глядя на оживший ускоритель. Значит, не зря он работал, прогибался, предавал. Или это не оправдание?

Совесть щипала в свободные от работы минуты, а таких выпадало немного. Жаль было тратить их на угрызения. Как в отпуске отвечать на звонки.

Диссертация требовала тесного контакта с учеными-медиками. На первом этапе стало очевидно: приемник мыслеполя — головной мозг. Завкафедрой фундаментальной медицины в Оксфорде оказался, как и сам Николай Вальтерович, с немецкими корнями. Объяснив идею и высказав собственное видение взаимосвязи нейронов мозга с инфонами, Бронский испросил мнения — может ли так быть на самом деле.

Оказалось — вполне.

Как гравитоны и электроны помогают телам обмениваться информацией, каждый в своем поле, так и инфоны взаимодействуют с нейронами коры головного мозга, попадая туда через органы зрения и слуха. Наверняка то же происходит и при тактильном восприятии, но такие эксперименты не проводились. Подстегнутые информацией нейроны передают импульсы центральной нервной системе, которая дает человеку ощущение собственного или чужого ущерба от слова — отсюда наглядность боев и исцеления для тех, кто находится в зоне действия. Остальным кажется, что люди просто говорят и слушают. Позже удалось доказать, что и вне зоны мозг подвержен действию инфонов, но интенсивность на порядки меньше. Аналогичная ситуация — с отрицательными знаниями.

Появилась первая вычислительная модель возбуждения зеркальных нейронов.

Все это случилось после приезда Огнена и Бронского в Англию. А до того, в далеком Харитонове, они сидели в камере предварительного заключения, потому что новую власть интересовали чисто практические выводы из неподтвержденной теории. Слово (точнее — мысль) заставило работать отключенный ускоритель, более того — восстановило слой, который делает возможным управляемый термоядерный процесс. Значит, оно умеет поставлять энергию. А энергия очень нужна стране, не богатой углеводородами. Огнен и Бронский подтвердили такую вероятность с оговоркой, что энергетическим потенциалом обладает как знание, так и глупость.

Президентские и парламентские выборы провели одновременно — спустя четыре месяца после «харитоновской резни». Партия «Верная Мысль» получила подавляющее большинство, ее лидер Степан Розуменко стал главой государства.

Сначала новый парламент принял закон о знаниях. Он обозначал интеллектуальный багаж гражданина как объект права. В уголовный кодекс внесли статью об ответственности за применение знаний в преступных целях. После доказательства теории Бронского-Огнена добавили меру наказания — высылка на производство энергии.

Первое поселение основали возле закрытой атомной станции. Энергоблок переоборудовали, вместо урановых стержней поставили уловители мысли, сделанные по образцу огненовского форсаунда. Заключенных на весь рабочий день собирали в помещении и закрывали. Начинались разговоры, от которых питался реактор. Если молчали, охранники стимулировали общение физической силой и системой наказаний и поощрений.

Открывал станцию сам президент Розуменко.

— Изначально слово «идиот» обозначало человека, который не интересуется политикой, — сказал он, и реактор заработал.

Именно в этом поселении оказалось большинство осужденных политиков и чиновников. Пока болтали впустую на свободе, им нравилось. Когда болтовня превратилась в работу, жизнь стала каторгой. По прогнозам, введение в строй подобных генераторов обеспечит энергетическую независимость в течение пяти лет. В том, что с обеспечением количества заключенных справятся, не сомневались.

По дороге из ИНЯДа Несусвет приказал остановить машину и пригласил Гошу присесть на заднее сидение.

— Мне нужно в Столицу, — проговорил он доверительным тоном. — Смерть Верховного — это плохо. С другой стороны, открываются виды на его место. Надо подсуетиться. Остаешься вместо меня. Держи телефон — ключи от кабинета и резиденции у тебя есть.

Смык машинально кивнул.

— Сиди в Харитонове, жди сигнала. Если что-то заварится, дави ментами.

В животе у Карпа Наумовича кольнуло.

Гоша слушал и удивлялся, как преобразили местного царька столичные события. Аппетит разыгрался не на шутку — раньше кусочка пирога хватало, сейчас весь подавай. Карп свалит в Столицу, Смык его заменит, а там два варианта, и оба Гоше на руку: либо шефа прибьют свои, либо чужие.

При Гоше Несусвет сделал пару звонков с распоряжениями и вручил телефон Смыку, который спрятал символ власти в карман брюк. Костюм, между прочим, сменить не мешает — обтерся.

Миновал приемную, зашел в тяжело открывающиеся двери и осмотрел владения. Пока закипал чайник, улегся на диван и закрыл глаза, планируя завтрашний день. Чайник выключился сам, боясь тревожить хозяина.

Утром разбудил телефонный звонок с несусветовского аппарата. Гоша потянулся и взял трубку, не вставая.

— Салам, Несусвет.

— Салам, — повторил Гоша.

— Эй, это кто?

— Смык.

— Какой еще смык-брык? Карпа давай!

— Он уехал в Столицу. Телефон оставил.

На той стороне замолчали.

— Раз он тебе телефон оставил, значит, ты и отвечать будешь.

— Я и отвечаю.

— Нет, брат, еще не отвечаешь. Контрактов — йок, нефть упала в два раза. Так дела не делаются, Чмык, вот за что отвечать надо.

— Но я не знаю ни о каких…

— А кто знает? Карпа нет, денег нет, ты — единственный.

Не дослушав, Смык нажал отбой и вскочил с дивана. Выглянул в окно — с прохладного утра начинался чудесный летний день. Для всех, кроме Гоши.

Перед входом дежурный спорил с тремя громилами в штатском. Не пускал, оправдывался, вспоминал каких-то скоморохов. В конце концов, гость что-то сказал, и вартовой скрутился на асфальте. Штатские вошли в дверь.

Гоша опрометью бросился к тайному выходу. Завел служебную машину и выехал в переулок с тыльной стороны Управы. В рассветной тишине даже шепот исправного мотора звучал предательски громко.

Домой нельзя, наверняка ждут. Тогда…

— Ты охренел? — Фира стояла в халате, лицо прорезали борозды от складок подушки.

— Я на минуту. Где барсетка?

Потемкина ткнула пальцем в комнату. Гоша сквозняком дунул туда и через минуту выветрился с барсеткой в руках. На прощание сунул хозяйке футлярчик. Чмокнул в щеку и прихватил пятерней ниже спины.

Фира не издала ни звука. Медленно проплыла по квартире и вышла на балкон. Возле подъезда остановилась черная машина без номеров. Фира не разбиралась в марках, но знала, что это дорогая машина. Навстречу вышедшему из подъезда Смыку открылись задние двери, и двое кавказцев затолкали Гошу внутрь.

Затиликал телефон. Фира взяла.

— Забрали.

— Понял тебя, Фира-аба. Увидимся, красота моя.

«Мудак», — сказала Потемкина, нажав отбой.

К какому из любовников — увиденному или услышанному — это относилось, она не хотела думать. Вспомнила о подарке, забрала в прихожей футляр и открыла.

Золотое кольцо с тремя бриллиантами.

— Стырил где-то.

Фира и бросила колечко в огромную шкатулку, к другим подаркам.

Подождав в своем подъезде, пока уедет машина с Гошей, Несусвет вышел на проспект, остановил попутку и направился в аэропорт. До Лорнаки были свободные места, и Карп Наумович купил одно, в бизнес-классе. Без экивоков в сторону диеты Карп Наумович взял в дьюти-фри маленькую бутылку виски и осушил ее залпом в туалете. На первых глотках организм сопротивлялся, после — благосклонно принял подношение.

В самолете Несусвета тошнило, это он помнил с трудом.

Наутро посетил головной офис банка. Там долго отвечал на вопросы ломаным английским и подписывал кипы бумаг, чтобы закрыть счет и перевести деньги в другой банк. Когда оставалось вписать название счета, Несусвет прервал процедуру и взял паузу на раздумья. Свой экземпляр подмахнул, в подтверждение намерений, но оставил у себя.

Он еще не знал, куда приткнуть свое состояние, на примете были два варианта: кипрский и швейцарский, чье отделение находилось в Никосии. Сделав пару звонков, отдал должное швейцарцам, связался с представительством и направился в столицу южной части острова.

На полпути захотелось есть. Давешнее похмелье отступило, оставив на оккупированной территории организма выжженное пространство. Несусвет остановился в придорожном ресторанчике, единственном встреченном за полчаса езды.

— С вас двадцать евро, — сказал радушный хозяин, узнав, что посетитель желает сразу оплатить счет.

— Пять, десять и два — получается семнадцать, — не согласился Карп Наумович.

— Пусть будет семнадцать. — Хозяин кивнул, улыбаясь, и выложил на стол сдачу.

За суп, вареную рыбу и фреш — слишком дорого.

Насладиться одиночеством на открытой площадке не получилось. Из ветхого здания ресторанчика вышел молодой человек в деловом костюме, ни ко времени и ни к месту надетому в жаркий день на пустынной трассе.

— Разрешите отнять несколько минут вашего времени? — сказал он, не присаживаясь. — Я стал случайным свидетелем вашего спора с хозяином этого достопочтимого заведения и хотел бы возразить.

— Мы не спорили. Он хотел меня надуть и сам признался.

— О, что вы! Уверяю, хозяин ресторана — честнейший из христиан на этом острове.

— Ну да, как же. Три евро — цена его честности.

— Позвольте не согласиться.

Для начала незнакомец предложил какой-то местный напиток, зиванию, что ли. Затем рассказывал о баранах — двух белых и двух черных. Можно ли их считать за четверых, если в процессе подсчета у них родился пятый.

— Причем здесь бараны?! — выкрикнул захмелевший Несусвет, стараясь прервать навязчивое общество.

Тогда незнакомец рассказал еще что-то, об Ахиллесе и черепахе. С точки зрения теории пределов, быстрый человек не обгонит медленное животное. Это Карп Наумович запомнил гаснущим сознанием.

— На хрен черепахи? — бормотал он, уткнувшись в стол. — Я обычный суп заказывал.

Через несколько минут незнакомец убедился, что гость заснул, вытащил у него из подмышки сумку и отпустил водителя, дав плату с избытком.

— Глупый гяур, — проговорил он в сторону ресторана из окна автомобиля, — ты не посчитал кипрское гостеприимство. А оно стоит дороже трех монет.

Отъезжая, Амон Гридениз испытал почти такое же наслаждение, как той Рождественской ночью, когда ему в голову пришел план реализации своего дара. Амон снял шлюху, в момент кульминации погас свет и тут же включился. Внешнее и внутренне затмение скрестились, даровав неистовый оргазм. Мешал, разве что, телевизор, который включился на первом попашемся канале. Показывали какую-то научную чушь на английском языке…

…Наутро Несусвет проснулся нищим, в богом забытом уголке чужой страны, без документов, с хмельной головой и болью в желудке. Что делать, понятия не имел. Неделю ночевал под открытым небом, благо, хозяин ресторана не гнал, еще и дал заработать мытьем посуды. Впрочем, заработанное ушло в счет оплаты стола. На восьмой день, отощавший и скорченный от поноса, Несусвет прибился к цирку-шапито, который двигался в Никосию. Им нужен был уборщик за зверьми.

В посольстве Карпа Наумовича узнали, но помочь не смогли. Только советом — прятаться подальше. На родине его объявили в международный розыск, несколько раз звонили и предлагали щедрое вознаграждение на случай, если появится Несусвет-шайтан.

Цирк остановился в Никосии на две недели. Новый уборщик Карпус получил первые деньги, которые ушли на звонки жене. Сначала она бросала трубку, потом делала вид, что не узнает; наконец, прошептала, что у нее и дочки все хорошо и что звонить больше не нужно.

Спустя год Карпус узнал — его благоверная заочно развелась с ним и вышла замуж за британского ученого, Чета Шеминга, некогда прогремевшего «звуковой теорией». Сейчас он завотделом науки в издании «The Sun». Приемную дочь любит, как родную. Еще бы — у нее мать миллионерша.

К тому времени и Карпус был далеко не уборщиком. В цирке «Благословенный остров» он стал звездой оригинального жанра. Выходил на арену в шутовском костюме и молол глупости, укладывая на опилки желающих из публики. Как правило, выходили здоровые мужики, некоторые специально готовились. Дети были в восторге.

Номер назывался «Человек-Дурак».

Кочевая жизнь укрепила здоровье, о желудке Карпус забыл. Может быть, потому что пил чаще, чем ел. И совсем не кефир с минеральной водой.

Стоя вечером на балконе дешевого отельного номера со стаканом ракы в одной руке и сигаретой в другой, Карпус часто раздумывал над тем, как немного человеку нужно для счастья: свобода и немного ума. Слава богу, и того, и другого у Несусвета в достатке.

— Мама, смотри, это же Дурак! — кричит мальчик, выглядывая с соседнего балкона.

Несусвет слегка кланяется.

К весне ИНЯД снесли.

Но Варгашкину радости это не принесло. К тому времени закрыли уголовное дело, по которому он проходил соучастником, суд обязал бывшего заместителя по науке выплатить штраф, назначив два года условно. Как ни валил Кирилл Денисович вину на городскую власть, а подаренную родителями квартиру пришлось продать. Нынешняя деятельность Варгашкина напрямую связана с торговлей — он работает охранником в супермаркете. По шестнадцать часов, трое суток в зале, трое — выходных. Иногда, стоя возле касс и глядя на покупателей, Кирилл Денисович представляет, что он — хозяин супермаркета, вышел из душного кабинета в просторный зал, чтобы развеяться и лично проверить работу сотрудников.

— Контролеры на третью кассу!

Вечно какая-нибудь сволочь рушит мечты глупыми выкриками…

К весне ИНЯД снесли, а через два года на его месте поставили научный центр, выстроенный в рамках европейской программы развития ядерных технологий. В нем работает отдел, который занимается исследованиями поля Бронского-Огнена. Сам Николай Вальтерович бывает здесь редко, основная работа на плечах молодого заведующего Бориса Стебни. Он стоял у истоков открытия, год спустя защитил диссертацию по мыслеполю и слывет среди подопечных большим авторитетом. Правда, иногда они клянут шефа за лютую ненависть к компьютерным играм — говорит, время транжирить нельзя.

ИНЯД повзрослел. Вытянулся, возмужал. Обзавелся собственными детьми на радость дедушкам.

Дедушкам и бабушкам нужно помогать. Государство тратит на это громадные средства, отягощая жизнь молодым налогоплательщикам. Ничего странного: государство не дает, оно вкладывает. И не государство — конкретные представители относятся к старикам потребительски, заменяя внимание проднаборами. Самое страшное — старики приемлют их с радостью.

Они многое помнят, но мало знают.

Сам без пяти лет пенсионер, Аркадий Дюжик после событий в ИНЯДе вернулся к жене, а через месяц стал дедушкой. Других пенсионеров он защищал в рабочее время. Случай подарил ему должность распорядителя частного фонда, основатель которого пожелал, чтобы его деньгами оперировал знаток.

Аркадий Филиппович тратил деньги странно. Звезды кино и эстрады играли в домино во дворах спальных районов и вышивали крестиком в домах престарелых. Знаменитые футболисты возили на прогулки инвалидов-колясочников. Писатели читали книги пациентам хосписов.

Дюжик не боялся будущего и ни о чем не жалел. Кроме одного.

После его слов больше никто не смеялся.

Володе Истомину с приходом новой власти было не до смеха. Кабинет дерматологии он оставил бывшему однокурснику и получал деньги за аренду помещения и оборудования. Сам занялся теорией мыслительной медицины.

Постоянно поддерживал контакт с Мирославом и Николаем Вальтеровичем, будучи в курсе их разработок до публикации. Консультировался с преподавателями харитоновского медуниверситета и столичными светилами. Угрохал кучу времени на изучение квантовой механики и нейрохирургии. Когда теория начала выстраиваться в нечто связное, закончились деньги — арендатор открыл собственный кабинет.

Володя продал помещение, аппаратуру и квартиру, снял жилье на выселках и продолжил работу. Бесплатно принимал пациентов на дому, вел приемы в районной поликлинике и городской больнице.

Зная, как лечить мыслеполем на практике, он не мог обосновать теорию процесса. Понятно, что инфоны попадают в головной мозг, но как они преобразуют субъективную реальность индивида и отчего зависит радиус действия знания? Оставалось проблемой и тактильное восприятие инфонов: как они проникают через мышечные ткани?

На последние деньги Истомин съездил в Англию, предварительно списавшись с профессором медицины, которого посоветовал Огнен. Профессор занимался той же темой, и ему показались интересными Володины выкладки. Предложил остаться в университете, но Истомин отказал — теория принадлежит Родине. В ней все началось, в ней и закончится.

По возвращению Володя заболел гриппом. Для практикующего знатока-целителя — мелочи. Но в случае самолечения, чтобы получить новую информацию, нужны источники и время на обработку. А у Истомина едва хватало сил на основную деятельность. Деньги давно закончились, он перебивался больничными подаяниями, хотя отбою от элитных клиентов не было. Но с ними — морока, а нового, с точки зрения науки, — ноль.

Истомин запустил грипп и получил осложнение.

Лежа ночью в пустой холодной квартире, Володя казался себе тающим куском льда.

— Господи, зачем я бросил работу? — спрашивал больной в бреду.

— Потому что ты — больше чем врач, Володя, — отвечал господь почему-то из планшета с вбитыми данными.

— Это никому не нужно! Зачем знать состав хинной коры больному малярией?

— Чтобы вылечить всех больных малярией, даже там, где не растет хинное дерево.

— Я не успею, все зря.

— Ничего не бывает зря. Радиоактивный металл раздает себя по частицам, служа науке, а сам погибает.

— Неужели и я — металл?

— Нет, но ты состоишь из таких же частиц.

— Значит, я тоже погибну?

— Это решать тебе, — заключил господь, изошел помехами и потух.

Инфон состоит из более мелких частиц, скажем, инфо-кварков, которые удерживаются слабым взаимодействием, и отрываются от атома в процессе «мыслительной радиации»! Умный человек «фонит» больше глупого, потому что полезная информация слабее держит инфоны, ее необходимо знать многим!! Инфо-кварк, как элемент излучения, попадает в организм через кожу и доставляется в мозг кровообращением!!!

Наутро, практически не приходя в сознание, Истомин вчерне оформил теорию. К концу дня отправил заявку по электронной почте в Столицу. Копию — британскому профессору.

Из академии наук пришел разгромный отказ. Но соискатель об этом не узнал — его забрали в реанимацию. Упал на лестничной площадке, соседи вызвали «скорую».

Очнулся через неделю — слабым, но знаменитым. Телефон разрывался, говорили на разных языках, просили и требовали. Стараясь сложить одно к другому внутри ослабленного организма, Истомин слег еще на неделю. Когда пришел в сознание, на столе нашел планшет, а в нем — новостную статью с заголовком «Огнен и Бронский расщепили инфон».

В академии наук поздравили, но снова отказали — нет финансирования.

Володя уехал в Британию, где вылечился окончательно. На деньги от патента купил дом, проценты перечисляет на деятельность личной лаборатории, зарплаты хватает на жену и двоих детей.

Иногда ночью, в спальне на втором этаже особняка, он перед сном тихо произносит:

— Спасибо тебе, господи, за твою веру в меня.

— Да ради бога, — отвечает такой же тихий голос.

Игорь Пользун пропал.

Разыскивали следственные органы: сначала старой власти, потом новой. Искали друзья — чтобы вспомнить прошлое. Искали журналисты — собеседник гарантировал тиражи и рейтинги.

Кинулись в съемную квартиру, приезжали к родителям, ходили по знакомым — без толку.

Навестили компетентные органы и школьного друга, Леонида. Он долго отговаривался из-за двери, просил показать ордер, потом — документы, сличал через глазок, сквозь проем с цепочкой. Наконец, его уговорили ответить на вопросы, пообещав не арестовывать.

— Я не виноват, вот мои декларации и счета…

— Мы не об этом. Когда вы в последний раз видели Игоря Владимировича?

— Заказы по тендерам… Рёшика? Возле ИНЯДа видел, в день штурма, по телевизору.

— А живьем?

— Живьем… Господи… Мы общались, он заходил, советовался, я заходил, подсказывал… Но у меня вся бухгалтерия белая…

— Да погодите вы. Число, место, время встречи?

Лёню трясло, как яблоню на ветру. Того и глядишь — посыплется. Тональность вопросов и их содержание срубили его под корень.

— Только с адвокатом! Ничего не скажу! Вы не имеете права!

Из комнаты вышла тучная жена Леонида и вежливо, но твердо попросила удалиться.

Эти же гости нанесли визит частному адвокату Раскину. В последнее время он принимал на дому, и был рад посетителям. Предложил чай, кофе и что покрепче, усадил на застекленной веранде, пока солнце стоит на той стороне дома. Начали разговор с погоды, коснулись поэзии, перекинулись парой слов о науке.

— А не знаете ли вы, — начал старший по званию гость, — где сейчас находится Пользун?

— Дайте вспомнить, — Борис Менделевич нахмурил лоб, — это который?

— Который лидер знати.

— Ах, Рёшик! Нет, увы, не знаю.

— Вы были в тесных отношениях, неужели он не давал о себе знать после ИНЯДа?

— Он давал знать до ИНЯДа.

Гостю потребовалось время, чтобы оценить юмор.

— Будьте добры, если он появится, позвоните по этому номеру.

— Это не мой оператор. На другого звонить дорого. Ну хорошо, если будут деньги на телефоне. Не за что.

Провожая гостей, Раскин искренне удивился, тому, что они хотят уйти, не заплатив. Гости тоже удивились и по привычке вынули удостоверения, дающие, в том числе, право бесплатного проезда. Однако Борис Менделевич не катал льготников.

— За что платить? — удивился старший.

— За консультацию, уважаемый, за консультацию. Я ведь юрист, только этим и живу.

— Мы же по работе.

— А это частный кабинет, представьте себе, а не государственная контора. Я в долг не даю. К тому же, насколько я понял, вы консультировались, — старший закатил глаза, — не в рамках какого-либо открытого дела, а так, любопытства ради?

Визитеры переглянулись.

— Так что будьте любезны. У меня тут везде камеры висят, и перед вашим приходом я их, как назло, включил.

— Старый хер, — прошипел старший, расставаясь с деньгами.

— Всегда рад видеть! — ответил Борис Менделевич.

Он зашел на веранду, включил ноутбук и стал смотреть фотографии времен знаточества. Глаза увлажнились. Нет, Борис Менделевич не плакал. Просто солнце вышло на эту сторону дома.

Яся искала вместе со всеми.

Исчезновение Несусвета повлекло развал «Клика». Как информационная единица он не стоил ничего, потому что был заточен под одного спонсора. Потемкина уехала работать на Кавказ и, говорят, вышла замуж за нефтяного магната; Стукалин руководил холдингом ровно месяц, в конце которого оказалось, что офису нечем платить за коммунальные услуги; Ясю пригласили в Столицу — рикошет от сотрудничества с главным героем нового общества.

Который пять лет как пропал без вести.

Информационное агентство, в котором работает Яся, носит национальный статус, что для сотрудников чревато копанием материалов в районных центрах, а то и глубже к народным корням. Вот и сейчас Звонова плетется в редакционной машине навстречу очередному летнему дню, выпадающему из жизни по прихоти фортуны и главреда. В недрах кинувшейся к просветлению страны пряталась географическая точка под названием Приблуды.

Пять победителей областных олимпиад — по математике, физике, биологии, родному и английскому языку. Лауреат премии «Юный пианист года» и номинант на звание заслуженного художника. Для населенного пункта в пять тысяч человек — неплохой показатель. Стоит сюжета в итоговом выпуске.

— Видал, какая фифа приехала? Столичная!

— Ага. И чудак с вот такенной камерой.

— В школе снимают, все нарядные там.

— Директриса с утра в парикмахерской сидела.

Директор единственной в Приблудах школы встретила столичных гостей при полном параде.

— Здравствуйте, проходите, вот наша школа.

— Дайте воды, — ответила Яся.

Поводили по коридорам и кабинетам, показали спортзал, столовую и естественно — компьютерный класс; сфотографировались с педагогическим коллективом и лучшими учениками. Оператор попутно отмечал съемочные точки, Звонова сдувала первый слой информации.

В школе скромно, но чисто. На подоконниках — цветы, в классах — готовятся к экзаменам, во дворе возятся «отработчики».

— За последние два года ваша школа стала знаменитой, — втиснулась Яся в скороговорный монолог директрисы.

— Да, да, конечно. Министерство нас не забывает, спасибо Президенту. С тех пор, как власть повернулась лицом к образованию…

— Я не об этом. Раньше местные дети не выигрывали олимпиад и конкурсов.

— Да, да, конечно. У нас сейчас и взрослые с удовольствием ходят в школу. «Вечерку» оканчивают и просто в кружки. Благодаря финансированию из министерства…

— Одними деньгами гениев не воспитаешь, — как бы сама себе сказала Яся. — Вы помните, с какого момента в школе начали появляться одаренные дети?

Директриса задумалась, морща лоб и сдувая челку.

— Да, да, конечно. Пять лет назад к нам пришел новый учитель младших классов. Редкая профессия для мужчины. Честно говоря, специального образования у него нет, но мы действовали согласно распоряжению за номером…

— Я могу видеть этого учителя?

Дом находился на дальнем конце поселка. Директриса отрядила провожатого, завхоза и по совместительству учителя труда. Молодой парень, без намека на алкоголизм.

— Он, когда рассказывает, слушаешь, как привязанный. Ну и дети, понятно, тянутся. А они ведь, если сначала заинтересовать, потом сами докапываются. Меня вот плотничать никто не учил, я за дедом наблюдал и увлекся.

Проехали мост через речку, дорога ушла в лесок и вынырнула к садам.

— А потом взрослые потянулись, родители. Что за учитель такой, от которого дети в восторге? Ну и появились кружки, секции. Потом закон приняли о зарплатах для сельских учителей. Если призвание с деньгами совпадает, это здорово. Правда, курсы пришлось окончить, меня же педагогике никто не учил.

Улица сплошь из новых домов. Видно, что хозяева обживаются. Провожатый остановил машину у забора, вышел и крикнул по деревенской привычке, не стуча в дверь:

— Рёшик, выходи. Гости к тебе.

Пили чай с липой. Молча. Оператор намечал точки, провожатый рассказывал о том, чему его не учили, а Яся рассматривала Игоря.

Похудел, стал жилистым и загорелым, мужественность проявилась в полной красоте. Движения плавные и властные, подносящая чашку ко рту рука готова в любой миг сжать кулак и раздавить в черепки. Взгляд спокойный, но пронзительный — опасный для здоровья и необходимый для него же.

— Думал, не найду? — спросила Яся в иной тональности, нежели вещал завхоз.

— Нет, — ответил Рёшик, — рано или поздно плоды выдали бы садовника.

— Я опубликую интервью, тебя захотят видеть в Столице.

— Жаль бросать благодатное место.

— Там больше возможностей.

— И врагов.

Речь завхоза достигла крещендо и все-таки захлестнула партию Звоновой:

— А самое интересное — насосная станция заработала. Ее отключили лет десять назад, мы с ведрами мучились. И вдруг — завертелась! Думали, выкупил кто. А потом англичане доказали, что мы всей школой эту станцию и запустили. Я на полставки смотрителем пошел. Возни немного, деньги не лишние. У меня отец там работал, я маленьким бегал к нему смотреть. Но чтоб специально — никто не учил…

Взгляды Яси и Рёшика снова встретились.

— К тебе вернулась сила?

— Раньше я ею рубил дрова, а теперь грею души.

Яся подняла от груди фотоаппарат и сделала снимок. Свет хорошо лег…

После интервью Пользуна одолели гости. С тяжелым сердцем он покинул Приблуды и вернулся в Харитонов. Электронный ящик не вмещал предложений о сотрудничестве. Но Рёшика заинтересовало только одно письмо на английском.

«Здравствуйте, Игорь. Так получилось, что я с вами знаком, а вы со мной — нет. Я следил за вашей деятельностью и участвовал в бою за институт. Слежу за событиями в вашей стране после прихода новой власти. Приветствую многие решения, но мне кажется, не все они направлены в нужное русло. Власть не может все делать правильно, поскольку состоит из не совсем правильных людей. Значит, слово за гражданами. Уверен в вашем просветительском таланте, поэтому предлагаю возглавить местный филиал „Оупенинга“. Думаю, начнем с технического вещания на частоте канала „Клик“. Если согласны, вопросов с его покупкой не будет. Жду ответа. Начальник отдела спецпроектов Браун Хартсон».

Только Рёшик прочитал письмо, как раздался телефонный звонок.

— Привет, слышала, ты в Харитонове? Я к родителям в отпуск приехала, — отчеканила Яся, будто озвучила врезку к статье. — Сходим в оперу? А потом в ресторан? Там хороший ресторан.

Рёшик оторвал от уха трубку и посмотрел в окно, из которого открывался вид на зеленый дворик в спальном районе. По радио крутили песню Сергея Белого — старую, в новой обработке. Пользун услышал только концовку:

Однажды за нами поплелся старик

Чего тебе надо, отец?

Старик подошел, головою поник:

— Я посланный вами гонец

Мы вышли из дома, светила луна

На кладбище пел соловей

Из нашего дома дорога видна

И вот мы уходим по ней

2010–2015

Content

Григоров Александр Николаевич
Знать

Часть первая. «Бюджет отупения»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая. «Знание — сила»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. «Палки для колеса»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть четвертая. «Обрыв сети»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть пятая. «Один в поле»